Тахера Мафи

Сломи меня

Глава 1

— Адди? Адди, просыпайся. Адди…

Я со стоном переворачиваюсь и потягиваюсь, потирая глаза нижней частью ладони. Еще слишком рано для подобных вещей.

— Адди…

Не успев еще полностью проснуться, я хватаю Джеймса за шиворот и тяну вниз, запихивая его голову под одеяло. Он кричит, а я смеюсь, заворачивая его в простыни до тех пор, пока не лишаю его возможности выбраться.

— Прекратиииии, — хныкает он и колотит маленькими кулачками по простыням. — Адди, отпусти меня…

— Эй… сколько раз я просил тебя перестать так меня называть?

Джеймс пытается ударить меня через одеяло. Я подхватываю его на руки и переворачиваю, он кричит и брыкается.

— Ты такой грубый, — кричит он, извиваясь в моей хватке. — Если бы Кенджи был здесь, то он ни за что не позволил бы те…

Я застываю, услышав его слова, и Джеймс чувствует это. Он затихает в моих руках, и я отпускаю его. Он выпутывается из моих простыней, и мы смотрим друг на друга.

Джеймс моргает. Его нижняя губа дрожит, он прикусывает ее.

— Ты не знаешь, все ли с ним в порядке?

Я качаю головой.

Кенджи все еще находится в медицинском крыле. Никто пока что не может с уверенностью сказать о том, что именно случилось, но среди людей уже ходят разговоры. Перешептывания.

Я смотрю на стену. Джеймс по — прежнему что — то говорит, но я уже слишком отвлекся, чтобы обращать внимание на его слова.

Мне трудно поверить в то, что Джульетта могла подобным образом ранить кого бы то ни было.

— Все говорят, что он ушел, — говорит Джеймс.

Это привлекает мое внимание.

— Что? — я разворачиваюсь к нему, насторожившись. — Как?

Джеймс пожимает плечами.

— Я не знаю. Они сказали, что ему удалось сбежать из своей комнаты.

— О чем ты говоришь? Как он мог сбежать из своей собственной комнаты?..

Джеймс снова пожимает плечами.

— Думаю, он больше не хотел здесь оставаться.

— Но… что? — я хмурюсь, пребывая в замешательстве. — Это значит, что он уже лучше себя чувствует? Кто-нибудь говорил тебе о том, что ему стало лучше?

Джеймс сбит с толку.

— А ты хотел, чтобы ему стало лучше? Я думал, что он тебе не нравился.

Я вздыхаю. Провожу рукой по волосам на затылке.

— Конечно же, он мне нравится. Я знаю, что мы не всегда ладим, но просто все мы здесь так тесно соседствуем, и у него всегда есть в запасе целая куча чертовых мнений…

Джеймс бросает на меня странный взгляд.

— Значит… ты не хочешь его убивать? Ты всегда говоришь о том, что хочешь его убить.

— Я не говорю о подобных вещах всерьез, — я пытаюсь не закатить глаза. — Мы с ним уже давно дружим. Я действительно беспокоюсь о нем.

— Ладно, — говорит Джеймс рассудительно. — Ты странный, Адди.

Мне не удается сдержать небольшой смешок.

— Почему это я странный? И, эй, хватит называть меня "Адди"… ты знаешь, как сильно я это ненавижу…

— Да, и я все еще не знаю, почему именно, — он перебивает меня. — Мама всегда называла тебя так…

— Но мама умерла, не так ли? — мой тон стал жестким. Руки резко сжимаются. И, когда я вижу выражение лица Джеймса, моментально жалею о том, что был так резок. Я разжимаю кулаки. Делаю глубокий вдох.

Джеймс сглатывает.

— Прости, — говорит он тихо.

Я киваю, отводя взгляд.

— Да. И ты меня, — я натягиваю рубашку. — Так Кенджи ушел? Поверить не могу, что он мог просто вот так взять и уйти.

— Зачем Кенджи понадобилось бы куда-нибудь уходить? — спрашивает Джеймс. — Мне показалось, что ты сказал о том, что даже не знаешь, в поряд…

— Но ты же сказал…

Мы замолкаем. Смотрим друг на друга.

Джеймс начинает говорить первым.

— Я сказал, что Уорнер ушел. Все говорят, что он сбежал прошлым вечером.

Один только звук его имени выводит меня из себя.

— Оставайся здесь, — говорю я, указывая на Джеймса, и хватая свою обувь.

— Но…

— Никуда не уходи, пока я не вернусь! — кричу я перед тем, как выбежать в дверь.

Вот ублюдок. Поверить в это не могу.

Я колочу кулаками по двери Касла, когда меня замечает Йен, направляющийся куда — то по коридору.

— Его нет, — говорит Йен, продолжая свой путь.

Я хватаю его за руку.

— Это правда? Уорнер на самом деле сбежал?

Йен вздыхает. Засовывает руки в свои карманы. Наконец, он кивает. Мне хочется пробить кулаком стену.

— Мне нужно пойти и одеться, — говорит Йен, отходя от меня. — И тебе бы тоже следовало этим заняться. Мы выдвигаемся после завтрака.

— В самом деле?! — говорю я. — Мы по — прежнему собираемся сражаться… даже с учетом всего происходящего?

— Разумеется, — резко отвечает Йен. — Ты же знаешь, что мы больше не можем ждать. Верховный главнокомандующий не станет менять свои планы и отсрочивать нападение на местных жителей. Уже слишком поздно поворачивать назад. — Но что насчет Уорнера? — требовательно спрашиваю я. — Мы даже не попытаемся его найти?

— Может быть, — Йен пожимает плечами. — Возможно, тебе удастся отыскать его на поле боя.

— Господи, — гнев настолько сильно переполняет меня, что практически застилает мне глаза. — Я мог бы убить Касла за то, то он допустил это… за то, что он был так чертовски терпим к нему…

— Держи себя в руках, парень, — перебивает меня Йен. — У нас есть и другие проблемы. И, — он хватает меня за плечо, смотря мне в глаза, — ты не единственный, кто зол на Касла. Но сейчас не время для этого.

Я скидываю его руку, бросая на него сердитый взгляд, и возвращаюсь обратно по коридору.

К моему возвращению у Джеймса накопилось множество самых различных вопросов, но я все еще слишком зол для того, чтобы разговаривать с ним. Но его это, кажется, не волнует; Джеймс чертовски упрям. Я пристегиваю сначала одну кобуру, затем другую, закрепляю свое оружие, а он все еще не собирается отступать.

— А что он сказал потом? — спрашивает Джеймс. — После того, как ты сказал ему о том, что мы должны найти Уорнера?

Я привожу в порядок свои брюки, затягиваю шнурки на ботинках.

Джеймс слегка стукает меня по руке.

— Адам, — еще один удар. — Он знал, где находится Касл? — еще один. — Он сказал, во сколько вы сегодня выдвигаетесь? — еще немного постукивания. — Адам, когда ты…

Я подхватываю его на руки, и он визжит. Я отношу его в дальний угол комнаты.

— Адди…

Я накидываю ему на голову одеяло.

Джеймс кричит и борется с одеялом до тех пор, пока ему не удается стянуть его с себя и сбросить на пол. Его лицо покраснело, он сжал кулаки и, наконец — то, разозлился.

Я начинаю смеяться. Ничего не могу с собой поделать.

Джеймс настолько сильно расстроен, что ему приходится практически выплевывать слова, когда он говорит.

— Кенджи сказал, что я имею точно такое же право знать о том, что здесь происходит, как и все остальные. Кенджи никогда не злится, когда я задаю ему вопросы. Он никогда не игнорирует меня. Никогда не бывает со мной груб, а ты г — груб со мной, и мне не нравится, когда ты с — смеешься надо мной…

Голос Джеймса срывается, и только сейчас я поднимаю на него глаза. Я замечаю, что по его щекам заструились слезы.

— Эй, — говорю я, пересекая комнату. — Эй, эй, — я сжимаю его плечи, опускаясь на одно колено. — В чем дело? Что за слезы? Что случилось?

— Ты уходишь, — Джеймс икает.

— Оу, перестань, — я вздыхаю. — Ты ведь знал, что я уйду, правда? Помнишь, как мы с тобой обсуждали это?

— Ты погибнешь, — Джеймс снова икает.

Я поднимаю бровь, смотря на него.

— Не знал, что ты умеешь предсказывать будущее.

— Адди…

— Эй…

— Я же не зову тебя так перед остальными! — говорит Джеймс, протестуя и лишая меня шанса сделать то же самое. — Не знаю, почему это так сильно злит тебя. Ты говорил, что тебе очень нравилось, когда мама звала тебя Адди. Почему же мне нельзя так тебя называть?

Я снова вздыхаю, поднимаясь на ноги, и параллельно теребя его волосы. Джеймс издает приглушенный звук и отодвигается от меня.

— В чем дело? — спрашиваю я.

Я приподнимаю свою штанину для того, чтобы закрепить под ней в кобуре полуавтоматический пистолет.

— Я уже давно являюсь солдатом. И ты всегда знал обо всех рисках. Что изменилось сейчас?

Джеймс молчит достаточно долго для того, чтобы я заметил это. Я поднимаю голову.

— Я хочу пойти с тобой, — говорит он, вытирая нос дрожащей рукой. — Я тоже хочу сражаться.

Мое тело напрягается.

— Не начинай снова.

— Но Кенджи сказал…

— Меня совершенно не волнует то, что сказал Кенджи! Ты — десятилетний ребенок, — говорю я. — Ты не будешь сражаться ни на какой войне. И не пойдешь на поле боя. Ты понял меня?

Джеймс смотрит на меня.

— Я сказал: ты понял меня? — я иду прямо к нему, беру его за руки.

Джеймс слегка вздрагивает.

— Да, — шепчет он.

— Что "да"?

— Да, сэр, — говорит он, смотря в пол.

Я дышу настолько тяжело, что моя грудь вздымается.

— Никогда больше, — говорю я уже тише, — мы не будем заводить эту беседу. Никогда.

— Хорошо, Адди.

Я сильно сглатываю.

— Прости, Адди.

— Обувайся, — я смотрю на стену. — Пора завтракать.

Глава 2

— Привет.

Джульетта стоит возле моего стола, смотря на меня так, словно что — то, возможно, заставляет ее нервничать. Словно мы никогда не делали этого прежде.

— Привет, — говорю я.

Моя грудь все еще начинает болеть даже тогда, когда я просто вижу ее лицо, но, по правде говоря, я больше понятия не имею о том, что между нами происходит. Я пообещал ей, что найду способ преодолеть это — и я чертовски усердно тренировался, действительно тренировался, — но я не собираюсь лгать: мне слегка не по себе после того, что случилось вчера. Дотрагиваться до нее гораздо опаснее, чем я полагал.

Она могла бы убить Кенджи. Я все еще не уверен в том, что она этого не сделала.

Но даже после всего этого я по — прежнему хочу того, чтобы у нас с ней было совместное будущее. Мне хочется знать, что когда-нибудь мы сможем остановиться в каком-нибудь безопасном месте и быть там вместе, в покое. Я еще не готов отказаться от этой мечты. Я еще не готов сдаться и распрощаться с нашими отношениями.

Я киваю головой в сторону пустующего места.

— Не хочешь присесть?

Она садится.

Какое — то время мы сидим в тишине, она ковыряет вилкой в своей еде, а я — в своей. Обычно наш утренний рацион один и тот же: ложка риса, миска овощного бульона, кусок черствого хлеба, в хорошие дни — небольшая тарелочка с пудингом. Не самый потрясающий рацион, но его, как правило, хватает, и обычно мы благодарны за это. Но сегодня ни у одного из нас, кажется, нет аппетита.

И голоса.

Я вздыхаю и смотрю в сторону. Не знаю, почему мне сегодняшним утром настолько сложно разговаривать с ней — может быть, из-за отсутствия Кенджи, — но в последнее время все между нами как-то изменилось.

Я очень сильно хочу быть с ней, но никогда еще это не казалось мне таким опасным, как сейчас. Кажется, что с каждым днем мы все больше отдаляемся друг от друга. И иногда я думаю, что, чем сильнее я пытаюсь удержать ее, тем больше она пытается вырваться.

Мне хочется, чтобы Джеймс поспешил и взял уже свой завтрак. Все было бы проще, если бы он был здесь. Я выпрямляюсь и осматриваюсь по сторонам, замечая, как он разговаривает с группой своих друзей. Я пытаюсь помахать ему, но он над чем — то смеется и даже не замечает меня. Он потрясающий.

Он очень коммуникабельный — и он пользуется здесь настолько большой популярностью, что я иногда даже задумываюсь о том, откуда в нем это. Во многом он является полной противоположностью мне. Ему нравится подпускать к себе людей, а мне нравится держаться от них подальше.

Джульетта — единственное настоящее исключение из этого правила.

Я снова смотрю на нее и замечаю красноту, окаймляющую ее глаза, которые осматривают столовую. Она выглядит одновременно и бодрой, и безумно уставшей, и ей, кажется, никак не удается сидеть на своем месте спокойно; она быстро постукивает ногой под столом, а ее руки немного дрожат.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Да, в полном, — отвечает она слишком поспешно. Но качает своей головой.

— Ты, эм, выспалась минувшей ночью?

— Да, — говорит он, повторяя свой ответ несколько раз. Она делает это время от времени — повторяет одно и то же слово снова и снова. Не знаю, осознает ли она вообще, что делает это.

— А тебе хорошо спалось? — спрашивает она. Она барабанит пальцами по столу, а затем по своим рукам. Она продолжает оглядываться по сторонам. Она снова начинает говорить, не дожидаясь моего ответа. — Ты уже слышал что — нибудь о Кенджи?

И только теперь я понимаю.

Конечно же, она не в порядке. Разумеется, она не спала прошлой ночью. Вчера вечером она практически убила одного из своих самых близких друзей. Она только — только начала доверять себе и перестала бояться саму себя; теперь же она вернулась к той точке, с которой начала. Дерьмо. Я уже жалею о том, что вообще завел этот разговор.

— Нет, пока что нет, — я поежился. — Но, — говорю я, надеясь сменить тему, — я слышал, что люди очень злы на Касла из-за того, что случилось с Уорнером, — я прочищаю горло. — Ты слышала, что он сбежал отсюда?

Джульетта роняет свою ложку, которая приземляется на пол. Кажется, она даже и не заметила этого.

— Да, — говорит она тихо. Она моргает, смотря на чашку с водой, держа в руке салфетку. Она складывает, а затем разглаживает ее. — Люди говорили об этом в коридорах. Они знают, как именно он сбежал?

— Думаю, что нет, — я хмурюсь, смотря на нее.

— Ох, — говорит она, повторяя и это несколько раз.

Ее голос кажется странным. Даже напуганным. Джульетта всегда немного отличалась ото всех остальных — она походила на безумного, пугливого котенка, когда я впервые увидел ее в камере, — но в течение последних нескольких месяцев она все лучше и лучше приспосабливалась к окружающей обстановке.

Все изменилось после того, как она, наконец — то, начала мне доверять. Она раскрылась. Она начала больше говорить (и есть), и даже обзавелась некоторой самоуверенностью. Мне очень нравилось видеть, как она возвращается к жизни. Мне нравилось быть с ней, наблюдать за тем, как она обретает себя.

Думаю, что этот случай с Кенджи действительно вернул ее в исходное положение. Я могу сказать, что она находится здесь только лишь наполовину, потому что ее глаза лишены сосредоточенности, а ее руки двигаются чисто машинально. Она часто это делает. Порой она словно исчезает, забивается в уголок своего разума и на некоторое время остается в нем, думая о чем — то таком, о чем она никогда не станет говорить.

Теперь она ведет себя точно так же, как делала это прежде, и сейчас она ест холодный рис со своей тарелки, беря по одному зернышку, и едва слышно пересчитывая их.

Я намереваюсь снова попытаться заговорить с ней, но в этот момент к нашему столику, наконец — то, возвращается Джеймс. Я немедленно поднимаюсь на ноги, благодарный за возможность избавиться от этой неловкости.

— Эй, приятель… не стоит ли нам пойти и попрощаться должным образом?

— О, — говорит Джеймс, опуская свой поднос на стол. — Хорошо, конечно, — он бросает взгляд на меня, а затем на Джульетту, которая сейчас очень тщательно пережевывает рисовое зернышко.

— Привет, — говорит он ей.

Джульетта несколько раз моргает. В тот момент, когда она замечает его, на ее лице появляется широкая улыбка. Они меняют, подобные улыбки. И это те самые моменты, которые немного убивают меня.

— Привет, — отвечает она внезапно настолько счастливым голосом, что можно было бы подумать, что Джеймс разместил для нее на небе луну. — Как твои дела? Тебе хорошо спалось? Не хочешь присесть? Я ела рис, хочешь немного риса?

Джеймс уже начал краснеть. Он, вероятно, съел бы свои собственные волосы, если бы она попросила его это сделать. Я закатываю глаза и тяну его за собой, говоря Джульетте о том, что мы скоро вернемся.

Она кивает. Я смотрю через плечо, пока мы удаляемся от столика, и замечаю, что она, кажется, не против того, чтобы немного посидеть в одиночестве. Она тыкает вилкой во что-то, лежащее на ее тарелке, промахивается, и это последнее, что я вижу перед тем, как мы заворачиваем за угол.

Глава 3

— В чем дело? Почему нам нужно поговорить? — новые вопросы от Джеймса. Он, черт возьми, словно автомат по производству вопросов. — Все в порядке? Ты не мог бы сказать Джульетте, чтобы она не ела мой завтрак?

Он вытягивает шею для того, чтобы взглянуть на нее, по — прежнему сидящую за столом.

— Иногда она ест мой пудинг.

— Эй, — говорю я, хватая его за плечи. — Посмотри на меня.

Джеймс разворачивается ко мне лицом.

— Что случилось, Адди? — он всматривается в мои глаза. — Ты ведь на самом деле не погибнешь, правда?

— Я не знаю, — говорю я ему. — Может быть, да. Может быть, нет.

— Не говори так, — тихо говорит он, опуская глаза. — Не говори так. Нехорошо так говорить.

— Джеймс.

Он снова поднимает на меня свой взгляд, на сей раз медленнее. Я опускаюсь на колени и притягиваю его к себе, прижимаясь своим лбом к его лбу. Я смотрю в пол, и знаю, что он делает то же самое. Я слышу, как колотятся в тишине наши сердца.

— Я люблю тебя, — наконец, говорю я ему. — Ты ведь знаешь это, да? Ты всегда для меня на первом месте. Все мои действия направлены на то, чтобы я мог позаботиться о тебе. Защитить тебя. Обеспечить тебя всем необходимым.

Джеймс кивает.

— Ты на первом месте, — говорю я ему. — Ты всегда был на первом месте, а все остальные — на втором. И это никогда не изменится. Хорошо?

Джеймс снова кивает. Слезинка падает на пол между нами.

— Хорошо, Адди.

— Иди сюда, — шепчу я, притягивая его в свои объятия. — С нами все будет хорошо.

Джеймс цепляется за меня, сейчас он ведет себя как настоящий ребенок, он уже давно не вел себя так, и я рад это видеть. Иногда я беспокоюсь из-за того, что он слишком рано повзрослел в этом дерьмовом мире, и, хотя я и знаю, что не могу защитить его от всего, я все равно пытаюсь.

Сколько я себя помню, он всегда был единственной константой в моей жизни; если бы с ним что — либо случилось, то это, я думаю, убило бы меня.

Я никогда никого не полюблю так, как я люблю этого ребенка.

Глава 4

Столовая практически опустела после завтрака. Джеймс был обязан отправиться в убежище вместе с другими детьми и пожилыми людьми, которые не будут принимать участия в битве, а все остальные в это время готовились к выступлению.

Некоторые семьи все еще обмениваются заключительными прощаниями. Мы с Джульеттой уже несколько минут избегаем зрительного контакта. Она смотрит на свои руки, изучая свои пальцы так, словно желает убедиться в том, что они по-прежнему на месте.

— Ну и ну. Кто умер?

Черт возьми. Этот голос. Это лицо.

Невозможно.

— Святое дерьмо. Черт побери, — я поднимаюсь на ноги.

— Я тоже рад тебя видеть, Кент, — Кенджи широко улыбается и кивает мне. Он чертовски плохо выглядит. Усталые глаза, бледное лицо, его руки немного дрожат, пока он держится за стол. Но хуже всего то, что он уже полностью экипирован — словно он на самом деле полагает, что отправится на поле боя. — Готовы сегодня надрать кому-нибудь задницу?

Я все еще смотрю на него в изумлении, пытаясь подыскать какой-нибудь ответ, когда Джульетта вскакивает на ноги и практически набрасывается на него. В действительности, это всего лишь объятие, но Бог ты мой…

Немного рановато для подобного, думаю я.

— Ого… эй… спасибо, да… это… эм… — Кенджи прочищает горло. Он старается принять это, но очевидно, что он пытается отодвинуться от Джульетты, и — да, она это замечает. Ее лицо омрачается, она бледнеет, широко распахивая глаза. Она прячет руки за спину, несмотря на то, что сейчас она в перчатках.

Сейчас Кенджи на самом деле ничего не грозит, но я понимаю его нерешительность. Парень чуть не умер. Он попытался разнять драку в тот же момент, что и Джульетта, и — бум, он моментально рухнул на пол. Это было чертовски страшно — и, хотя я и знаю, что Джульетта не намеревалась этого делать, другого объяснения этому на самом деле нет. Должно быть, это сделала именно она.

— Да, эм, может быть, тебе некоторое время следует воздерживаться от того, чтобы дотрагиваться до меня, хорошо? — Кенджи улыбается — он снова превратился в милого парня — но ему не удается никого убедить. — Я еще не очень хорошо стою на ногах.

Джульетта выглядит настолько подавленной, что это разбивает мне сердце. Она так сильно старается быть в порядке — сделать так, чтобы со всем этим дерьмом все было нормально, — но порой все выглядит так, словно мир попросту не позволяет ей этого делать. Он наносит все новые и новые удары, и она продолжает испытывать боль. Я ненавижу это.

Я должен что-нибудь сказать.

— Это была не она, — говорю я Кенджи. Я бросаю на него сердитый взгляд. Оставь ее в покое, говорю я одними губами. — Ты же знаешь, что она даже не дотрагивалась до тебя.

— На самом деле, я не знаю этого, — говорит Кенджи, игнорируя мои более тонкие намеки сменить тему. — И я не пытаюсь винить ее… я просто говорю о том, что она, возможно, проецирует свою способность, не подозревая об этом, хорошо?

— Потому что, насколько мне известно, другого объяснения тому, что случилось вчера, у нас нет. Это, безусловно, был не ты, — говорит он мне, — и, черт, насколько мы знаем, то, что Уорнер может дотрагиваться до Джульетты, может быть всего лишь случайностью.

— Пока что мы ничего о нем не знаем, — пауза. — Верно? Разве что Уорнер прошлым вечером достал какого — нибудь волшебного кролика из своей задницы в то время, пока я был занят смертью?

Я хмурюсь. Смотрю в сторону.

— Верно, — говорит Кенджи. — Так я и подумал. Что ж. Думаю, будет лучше, если я буду сохранять дистанцию, за исключением случаев крайней необходимости, — он разворачивается к Джульетте. — Да ведь? Без обид, да? В смысле, я чуть не умер. Думаю, что ты могла бы дать мне небольшое послабление.

— Да, конечно, — тихо говорит Джульетта. Она пытается рассмеяться, но ей не удается этого сделать. Жаль, что я не могу дотянуться до нее; жаль, что я не могу притянуть ее в свои объятия. Мне хочется защитить ее… мне хочется, чтобы у меня была возможность заботиться о ней, но теперь это кажется невозможным.

— Как бы там ни было, — говорит Кенджи, — когда мы выступаем?

Это привлекает мое внимание.

— Ты с ума сошел, — говорю я ему. — Никуда ты не пойдешь.

— Что за чушь.

— Ты едва можешь самостоятельно стоять на ногах!

— Я лучше умру там, чем буду сидеть здесь как какой-то идиот.

— Кенджи… — пытается сказать Джульетта.

— Кстати, я слышал, что, по слухам, Уорнер прошлой ночью убрал отсюда к чертям свою задницу, — Кенджи смотрит на нас. — О чем это толкуют?

— Да, — говорю я, мое настроение ухудшается. — Кто знает. Я никогда не считал хорошей идеей держать его здесь в заложниках. Еще глупее было доверять ему.

Кенджи поднимает бровь.

— Сначала ты оскорбляешь мою идею, а затем и идею Касла?

— Это были плохие решения, — говорю я ему, отказываясь отступать. — Плохие идеи. Теперь нам приходится за это расплачиваться.

Кенджи решил взять Уорнера в заложники, а Касл решил выпустить его из комнаты. И теперь мы все страдаем из-за этого. Порой я думаю, что все это движение возглавляет кучка идиотов.

— Откуда мне было знать, что Андерсон с такой охотой сможет позволить своему собственному сыну сгнить в аду?

Я невольно вздрагиваю.

Сегодняшним утром я не могу вынести напоминания о своем отце и о том, что он был готов сделать со своим собственным сыном. Я сглатываю желчь, поднимающуюся вверх по моему горлу.

Кенджи замечает это.

— Ох, эм… прости, чувак… я не хотел говорить об этом таким образом…

— Забудь, — говорю я ему. Я рад, что Кенджи жив, но иногда мне хочется лишь одного: надрать ему задницу. — Может быть, тебе следует вернуться в медицинское крыло. Мы скоро уходим.

— Я никуда не пойду, кроме как на поверхность.

— Кенджи, пожалуйста… — снова пытается Джульетта.

— Нет.

— Ты ведешь себя безрассудно. Это не шутки, — говорит она ему. — Некоторые люди сегодня умрут.

Кенджи смеется, смотря на нее.

— Я извиняюсь, но ты действительно пытаешься учить меня реалиям войны? — он качает головой.

— Ты забываешь о том, что я был солдатом в армии Уорнера? Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о том, как много всякого сумасшедшего дерьма мы видели? — он указывает жестом на меня. — Я прекрасно знаю, чего ожидать от сегодняшнего дня. Уорнер был сумасшедшим. Если Андерсон хотя бы вдвое хуже своего сына, то тогда мы ныряем прямо в кровавую бойню. Я не могу бросить вас, ребята, в такой ситуации.

Джульетта замирает, ее губы приоткрыты, глаза широко распахнуты, заполнены ужасом. Ее реакция кажется слегка чрезмерной. С ней сегодня определенно что-то не так.

Я знаю, что частично ее чувства связаны с тем, что произошло с Кенджи, но внезапно я перестаю испытывать уверенность в том, что все дело только в этом. Что нет чего-то такого, о чем она мне не рассказывает. Я не могу в полной мере прочесть ее.

Но, опять же, мне кажется, что я уже какое-то время не могу прочесть ее в полной мере.

— Он действительно был настолько плохим?.. — спрашивает Джульетта.

— Кто? — спрашиваем мы с Кенджи одновременно.

— Уорнер, — говорит она. — Он действительно был таким безжалостным?

Боже, она так сильно одержима им. Она питает какой-то странный, непонятный мне, интерес к его запутанной жизни, и это сводит меня с ума. Я уже чувствую, как во мне поднимается гнев, раздражение — даже ревность, — и это нелепо.

Уорнер даже не человек; мне не следует сравнивать себя с ним. Кроме того, она совершенно не в его вкусе. Он, вероятно, съел бы ее заживо.

Кенджи, кажется, не испытывает той же проблемы, что и я. Он смеется настолько сильно, что уже практически хрипит.

— Безжалостным? Джульетта, этот парень — больной. Он — животное. Не думаю, что он вообще знает, что значит быть человеком. Если ад существует, то, я полагаю, он был спроектирован специально для него.

Я мельком замечаю выражение лица Джульетты как раз перед тем, как слышу торопливые шаги, раздающиеся в коридоре. Мы все смотрим друг на друга, но я чуть дольше задерживаю свой взгляд на Джульетте, желая иметь возможность прочесть ее мысли.

Я понятия не имею о том, что она думает или почему она все еще выглядит так, словно пребывает в ужасе. Мне хочется поговорить с ней наедине — понять, что происходит — но Кенджи уже кивает мне, и я знаю, что должен прояснить свой разум.

Пора идти.

Мы все поднимаемся на ноги.

— Эй… так Касл знает, что ты делаешь? — спрашиваю я у Кенджи. — Не думаю, что ему понравилось бы то, что сегодня ты собираешься подняться на поверхность.

— Касл хочет, чтобы я был счастлив, — говорит Кенджи. — А я не буду счастлив, если останусь здесь. У меня есть работа, которую нужно сделать. Люди, которых нужно спасти. Дамы, которых нужно впечатлить. Он с уважением отнесется к этому.

— А что насчет всех остальных? — спрашивает у него Джульетта. — Все так беспокоились о тебе… ты с ними уже виделся? Чтобы, по крайней мере, сказать им о том, что с тобой все в порядке?

— Нет, — говорит Кенджи. — Они, наверное, были бы в ужасе, если бы узнали, что я собираюсь на поверхность. Я подумал, что будет безопаснее сделать это как можно тише. Я не хочу, чтобы кто-нибудь сходил с ума. И Соня с Сарой — бедные девочки — они моментально заснули от переутомления. Это я виноват в том, что у них не осталось ни капли сил, и они по-прежнему говорят о том, что пойдут сегодня с нами.

— Они хотят сражаться, хотя у них и без этого будет куча работы сразу же после того, как мы закончим с армией Андерсона. Я пытался убедить их остаться здесь, но они умеют быть такими чертовски упрямыми. Им необходимо приберечь свою силу, — говорит он, — они уже и так слишком много истратили ее впустую на меня.

— Не впустую… — говорит Джульетта.

— Во всяком слуууууучае, — говорит Кенджи, — не могли бы мы уже, пожалуйста, пойти? Я знаю, что ты хочешь выследить Андерсона, — говорит он мне, — ну а я? Мне бы очень хотелось поймать Уорнера. Пустить пулю в этот никчемный кусок дерьма и покончить с этим.

Я собираюсь рассмеяться — наконец-то, кто— то согласен со мной — когда замечаю, что Джульетта практически сгибается пополам. Она достаточно быстро берет себя в руки, но она слишком моргает и тяжело дышит, поднимая глаза к потолку.

— Хей… ты в порядке? — я тяну ее в сторону, изучая ее лицо. Порой она просто — таки чертовски сильно пугает меня. Я беспокоюсь о ней практически так же сильно, как и о Джеймсе.

— Я в порядке, — повторяет она слишком много раз. Кивая и качая головой снова и снова. — Я просто мало спала прошлой ночью, но со мной все будет хорошо.

Я колеблюсь.

— Ты уверена?

— Да, — говорит она. И затем хватается за мою рубашку, ее глаза широко раскрыты. — Просто будь там осторожен, хорошо?

Я киваю, с каждой секундой испытывая все большее замешательство.

— Да. Ты тоже.

— Идем, идем, идем! — прерывает нас Кенджи. — Сегодня тот самый день для того, чтобы умереть, дамы.

Я расслабляюсь и слегка толкаю его. Здорово, что он здесь — ему удается разбавлять монотонность здешней жизни.

Кенджи стукает меня по руке.

— Теперь ты еще и жестоко обращаешься с травмированным парнем, а?

Я смеюсь, показывая ему средний палец.

— Прибереги свои переживания для поля боя, бро, — ухмыляется он. — Тебе это пригодится.

Глава 5

На поверхности льет как из ведра.

Здесь холодно и влажно, грязно и вообще дерьмово, и я ненавижу это. Я хмурюсь, смотря на Кенджи и Джульетту, завидуя их причудливым костюмам. Они спроектированы так, чтобы защищать их от этой безумной зимней погоды. Мне тоже следовало попросить для себя такой костюм.

Я уже отмораживаю себе задницу.

Мы стоим на чистом, пустынном участке земли возле входа в Омега Поинт, и практически все уже успели рассредоточиться. Партизанская война — единственный доступный нам вариант, поэтому нас поделили на группы. Я, Кенджи, который болен и который едва может нормально ходить, и Джульетта, которая сегодня заперлась в своей собственной голове, — это и есть наша команда.

Да, я определенно волнуюсь.

Как бы там ни было, Кенджи, по крайней мере, выполняет свою задачу: мы уже невидимы. Но сейчас самое время обнаружить место действий и присоединиться к ним. В воздухе отчетливо слышны звуки выстрелов, поэтому мы уже знаем, в каком направлении нам необходимо двигаться. Никто ничего не говорит, но мы и без этого знакомы с правилами: мы сражаемся для того, чтобы защитить ни в чем неповинных людей, и для того, чтобы выжить. И ни для чего больше.

Дождь действительно очень мешает. Он становится все быстрее и сильнее, капли дождя стучат по моему лицу, застилая мне обзор. Я едва могу нормально видеть. Я пытаюсь стереть воду со своих глаз, но от моих действий нет никакого толка. Воды слишком много.

Я знаю, что мы становимся все ближе и ближе к соединениям. По крайней мере, в этом я могу быть уверен. В поле моего зрения появляются очертания строений, и я чувствую, как во мне поднимается волнение. Я до зубов вооружен и готов драться — готов сделать все необходимое для того, чтобы свергнуть Восстановление, — но я не стану лгать: я по — прежнему немного переживаю из-за того, что мы сами выбрали не самый оптимальный вариант.

Джульетта никогда прежде не делала ничего подобного.

Если бы я мог что-нибудь решать в этой ситуации, то я отправил бы ее обратно на базу, к Джеймсу, где она была бы в безопасности, но она не стала бы меня слушать, даже если бы я попросил ее об этом. Кенджи и Касл постоянно сыплют комплиментами в ее адрес, желая воспользоваться ее помощью, тогда как на самом деле им не следовало бы этого делать, и, честно говоря…

Это опасно. Нельзя заставлять ее думать, что она может делать подобные вещи, потому что, в действительности, это может погубить ее. Она — не солдат; она не умеет сражаться, она на самом деле понятия не имеет о том, как пользоваться своими способностями, а это только еще больше все усугубляет. Это все равно, что дать малышу динамит и посоветовать ему шагать в сторону огня.

Так что — да, я волнуюсь. Я действительно переживаю из-за того, что с ней что — нибудь случится. И, может быть, и с нами. По инерции.

Но никто меня никогда не слушает, поэтому мы здесь.

Я вздыхаю и медленно продвигаюсь вперед, испытывая раздражение. Я слышу пронзительный крик, раздающийся вдалеке. Повышенная готовность. Кенджи сжимает мою руку, и я отвечаю ему тем же, чтобы дать ему знать, что я понял.

Соединения возвышаются прямо перед нами, и Кенджи тянет нас вперед до тех пор, пока мы не оказываемся возле задней стены блока. Здесь есть небольшая навесная крыша, которая прикрывает нас от дождя. То, что мы занимаемся всем этим в такой дождливый день, можно списать на мою дерьмовую удачу.

Моя одежда промокла настолько сильно, что мне кажется, будто я наделал в свои штаны. Кенджи слегка пихает меня своим локтем, и я снова сосредотачиваюсь. Я слышу звук распахивающейся двери, и напрягаюсь; моя рука машинально опускается на мое оружие. Мне кажется, что мне уже миллион раз доводилось сталкиваться с подобным, но я никогда к этому не привыкну.

— Она — последняя, — кричит кто-то. — Она пряталась здесь.

Солдат вытаскивает женщину из ее дома, и она продолжает кричать. Биение моего сердца учащается, и я сильнее сжимаю в руке свое оружие. Это отвратительно — то, как некоторые солдаты обращаются с местными жителями.

Я понимаю, что он выполняет приказы — действительно понимаю, — но бедная женщина молит о пощаде, а он тащит ее за волосы и кричит на нее, приказывая заткнуться.

Стоящий рядом со мной Кенджи едва дышит. Я бросаю взгляд в сторону Джульетты, и только потом осознаю, что мы все еще невидимы. Поворачивая голову, я замечаю еще одного солдата. Он бежит трусцой через поле и подает сигнал первому парню. Не тот сигнал, на который я надеялся.

Дерьмо.

— Брось ее ко всем остальным, — говорит второй солдат. — Затем сообщим, что эта область чиста.

Внезапно он исчезает, поворачивая за угол, и здесь остаемся только мы, первый солдат и женщина, которую он удерживает в заложниках.

Остальные солдаты, должно быть, вывели остававшихся здесь местных жителей еще до того, как мы пришли.

Женщина теряет самообладание. Она впадает в настоящую истерику, и, кажется, больше не может контролировать свое тело. Она превращается в настоящего зверя — она верезжит, и царапается, и колотит солдата руками, путаясь в своих собственных ногах.

Она спрашивает, где ее муж и дочь, и я практически закрываю глаза. Тяжело смотреть на подобные вещи, когда ты уже знаешь, что произойдет дальше. Война не становится легче от того, что ты не согласен с происходящим.

Порой я позволяю себе испытывать приятное волнение из-за того, что собираюсь воевать — Мне приходится убеждать себя в том, что я делаю нечто стоящее — но сражаться с солдатами гораздо легче, чем иметь дело с женщиной, которая вот-вот станет свидетелем того, как ее дочери пустят в голову пулю.

Джульетту, вероятно, стошнит.

Сейчас мы находимся настолько близко к непосредственному месту действий, что я инстинктивно прижимаюсь спиной к стене, забывая о том, что мы невидимы.

Солдат хватает женщину и швыряет ее на землю возле блока, и я чувствую, как на мгновение мы втроем начинаем паниковать, успокаиваясь как раз вовремя для того, чтобы заметить, как солдат прижимает дуло своего пистолета к шее женщины и говорит: — Если ты не заткнешься, я пристрелю тебя сию же минуту.

Что за мудак.

Женщина теряет сознание.

Солдата это, кажется, не волнует. Он тащит ее из зоны нашей видимости — в том же самом направлении, куда ушел его напарник. Нам пора следовать за ними. Я слышу, как Кенджи тихо сыплет ругательствами.

Он плохо переносит такое. Ему всегда не по себе, когда дело касается подобных вещей. Я впервые встретил его во время одного из наших заданий; когда мы вернулись на базу, Кенджи лишился самообладания. Совершенно.

На некоторое время его посадили в карцер, и после этого он свел свои эмоциональные срывы к минимуму. Большинство солдат знают, что жаловаться во всеуслышание — себе дороже. Мне следовало бы знать, что на самом деле Кенджи не был одним из нас.

Я поежился от холода.

Мы все еще следуем за солдатом, но при такой погоде сложно держаться слишком близко к нему. Видимость стала нулевой, а ветер настолько сильно гоняет по улице дождь, что кажется, будто мы попали в ураган. И очень быстро все станет еще хуже.

Я слышу тихий голос:

— Как вы думаете, что происходит?

Джульетта.

Конечно же, она понятия не имеет о происходящем… откуда ей знать?

Разумнее всего было бы спрятать ее где — нибудь. Держать ее в безопасности. Подальше от опасности. Слабое звено может потянуть за собой остальные, и я не думаю, что сейчас время рисковать. Но Кенджи, как и обычно, не согласен с этим. Судя по всему, он не возражает против того, чтобы осведомить Джульетту о том, что значит оказаться посреди войны в секторе 45.

— Они собирают их вместе, — объясняет Кенджи. — Они собирают людей в группы для того, чтобы убить их всех сразу.

— Женщина… — говорит Джульетта.

— Да, — перебивает ее Кенджи. — Да, — повторяет он снова. — Она и все остальные, кто, по их мнению, может иметь отношение к протестам, — говорит он. — И убивают они не только подстрекателей. Они убивают и друзей, и членов их семей. Это лучший способ для того, чтобы манипулировать людьми. Это всегда действенно при запугивании тех, кто остается в живых.

Я должен вмешаться до того, как Джульетта начнет задавать новые вопросы. Эти солдаты не станут терпеливо дожидаться нашего прибытия — мы должны продвигаться вперед, и нам необходим план.

— Должен быть способ вытащить их оттуда, — говорю я. — Может быть, мы можем убрать солдат, ответственных за это…

— Да, но, слушайте, ребята, вы ведь знаете, что мне придется вас отпустить, верно? — спрашивает Кенджи. — Я уже вроде как теряю свою силу; моя энергия исчезает быстрее, чем обычно. Поэтому вы окажетесь у всех на виду. Вы будете гораздо более открытой мишенью.

— Но какой еще у нас есть выбор? — спрашивает Джульетта.

Она словно второй Джеймс. Я чувствую в руке своё оружие, сгибая и разгибая пальцы. Нам нужно идти.

Нам нужно идти сейчас же.

— Мы могли бы попытаться вывести их из строя с помощью снайперского метода, — говорит Кенджи. — Нам необязательно вступать в непосредственный бой. У нас есть и такой вариант, — он делает паузу. — Джульетта, ты никогда прежде не оказывалась в подобной ситуации.

— Я хочу, чтобы ты знала о том, что я с уважением отнесусь к твоему решению остаться в стороне от линии огня. Не всем под силу вынести то, что мы можем увидеть, если последуем за этими солдатами. В этом нет ничего постыдно, и винить здесь тоже не за что.

Да. Хорошо. Пусть она останется там, где ей не смогут причинить боли.

— Со мной все будет в порядке, — говорит она.

Я произношу ругательства себе под нос.

— Просто… ладно… но не бойся использовать свои способности для того, чтобы защитить саму себя, — говорит Кенджи. Он, кажется, тоже слегка переживает за нее. — Я знаю о твоих заморочках насчет того, что ты не хочешь причинять боль другим людям или типа того, но эти ребят не шутят. Они попытаются убить тебя.

— Верно, — говорит Джульетта. — Да. Пойдемте.

Глава 6

Джульетте не следовало бы видеть всего этого.

Шестеро солдат собрали в одном месте практически тридцать мирных жителей — мужчин, женщин и детей — и они намерены убить их. Это в буквальном смысле расстрельная команда. Они попросту расстреляют одного человека за другим — бам, бам, бам — а затем соберут и увезут тела. Поместят их в печь для кремации. Избавятся от них, аккуратно и просто.

Это отвратительно.

Я не знаю точно, чего именно ждут солдаты. Может быть, им требуется финальное одобрение, которое должно откуда — нибудь поступить, но пока что они слегка медлят, разговаривая друг с другом.

Дождь льет действительно сильно, поэтому задержка, может быть, имеет какое-то отношение к дождю. По правде говоря, они, возможно, даже не могут разглядеть свою цель, в которую намереваются стрелять. Нам следовало бы воспользоваться этой возможностью. Сегодняшняя погода, в конечном счете, может даже помочь нам.

Я щурюсь, пытаясь разобрать что-нибудь сквозь дождь, и пристально разглядываю людей, изо всех сил пытаясь не терять голову. Они не в самом лучшем состоянии, и я, честно говоря, тоже. Некоторые из них впали в истерику, и это заставляет меня задуматься о том, как бы я повел себя в подобной ситуации.

Может быть, я бы повел себя как тот парень в середине, лицо которого не выражает абсолютно ничего. Он выглядит практически так, словно он принял то, что вот-вот произойдет, и по какой-то причине его уверенность трогает меня даже сильнее, чем слезы.

Раздается выстрел.

Черт побери.

Парень с дальней, левой стороны шеренги падает на землю, и меня охватывает гневная дрожь. Эти люди нуждаются в нашей помощи. Мы не можем просто стоять здесь, ничего не предпринимая, и наблюдать за тем, как убивают тридцать безоружных, ни в чем не повинных людей, когда мы могли бы найти способ спасти их.

Мы должны что-то делать, но мы просто стоим на месте по какой — то дурацкой причине, которой я не понимаю — вероятно, Джульетта напугана или Кенджи слаб. И, я полагаю, все дело в том, что мы — попросту группка паршивых подростков, двое из которых сейчас едва могут держаться на ногах или стрелять, и это неприемлемо. Я уже собираюсь что-нибудь сказать — в действительности, я собираюсь что-нибудь прокричать, — когда Кенджи отпускает мою руку.

Давно, черт возьми, пора.

Мы бросаемся прямо вперед, мое оружие уже наготове, и я прицеливаюсь. Я замечаю солдата, сделавшего первый выстрел, и знаю, что мне необходимо стрелять; для нерешительности нет времени. Мне везет: он моментально оседает на землю.

Нам требуется убрать еще пятерых солдат, — которых я, надеюсь, не узнаю, — и я делаю все, что в моих силах, но это не так уж и просто. Ликвидация первой цели стала для меня чистой удачей; точно стрелять при такой погоде практически невозможно.

Я едва могу видеть, что я делаю, со стрельбой дела обстоят еще хуже, но я приземляюсь на землю как раз вовремя для того, чтобы увернуться от шальной пули. По меньшей мере, благодаря дождю, им тоже трудно разделаться с нами.

Кенджи сегодня творит чудеса.

Сейчас он невидим, его действия быстры. Он остается собранным, несмотря на повреждения. Он стал частью ветра, за раз разделываясь с тремя солдатами. Осталось еще два солдата, которых движение Кенджи отвлекало достаточно долго для того, чтобы я смог убить одного из них. Теперь в живых остался лишь один, и я уже собираюсь выстрелить и в него, когда замечаю, как Джульетта стреляет в него сзади.

Неплохо.

Кенджи перестает быть невидимым, и начинает кричать, говоря местным жителям следовать за нами в безопасное место. Мы с Джульеттой присоединяемся, делая все, что можем для того, чтобы они как можно быстрее оказались в безопасности. Несколько соединений остались нетронутыми, их должно хватить.

Местные жители могут разместиться в них, подальше от битвы — и от бури, усиливающейся на небе. Несмотря на то, что их благодарность трогательна, мы не можем задерживаться здесь надолго для того, чтобы побеседовать с ним. Мы должны доставить их обратно в их дома, а затем нам следует продолжить двигаться дальше.

Я всегда это делал.

Всегда продолжал двигаться дальше.

Я бросаю взгляд на Джульетту, пока мы бежим, беспокоясь о том, как она, и на мгновение я пребываю в замешательстве; я не могу сказать, плачет ли она или же по ее щекам попросту струится вниз дождевая вода. В любом случае, я надеюсь, что с ней все будет в порядке. Зрелище того, как ей приходится иметь дело с подобными вещами, убивает меня. Мне бы хотелось, чтобы она не была вынуждена сталкиваться с ними.

Мы снова бежим. Теперь, вернув местных жителей в их дома, мы пробираемся через соединения. Это была всего лишь остановка на пути к пункту нашего финального назначения; мы еще даже не добрались до поля боя, на котором мужчины и женщины из Омега Поинта уже пытаются встать на пути у солдат Восстановления, намеренных устроить массовое убийство невинных жителей. Все вот-вот станет гораздо, гораздо хуже.

Кенджи тянет нас вперед через полуразрушенные места. Я знаю, что мы становимся все ближе к месту событий, потому что разрушений вокруг нас все больше и больше: блоки разваливаются на части, наполовину объятые огнем. То, что находилось внутри них, теперь разбросано по земле. Искореженные диваны и разбитые лампы, одежда и обувь, и человеческие тела, через которые приходится перешагивать. Кажется, что соединения могут простираться вперед до бесконечности, и, чем дальше мы пробираемся, тем ужаснее они выглядят.

— Мы уже близко! — кричу я Кенджи.

Он кивает, и я удивлен тем, что он вообще услышал меня. Я слышу знакомый звук.

— Танки! — снова кричу я ему. — Слышишь?

Кенджи бросает на меня мрачный взгляд, и кивает.

— Продолжаем двигаться! — говорит он, делая жест рукой. — Мы уже близко!

Приходится изрядно потрудиться для того, чтобы добраться до поля боя. Ветер ожесточенно свистит в наших ушах, и резко бьет нас по лицу, разгневанные капли дождя стучат по нашей коже, делая мокрыми наши волосы. Я промерз до костей, но времени на то, чтобы беспокоиться об этом, попросту нет. Во мне курсирует адреналин, и пока что придется ограничиться только им.

Земля вздрагивает под нашими ногами, когда в небе раздается оглушительный, грохочущий звук. В мгновение ока горизонт вспыхивает огнем, где — то вдалеке свистит пламя. Кто — то сбрасывает бомбы, и это означает, что мы уже влипли. Мое сердце бьется быстро и сильно, и я ни за что не стал бы признаваться в этом вслух, но я начинаю нервничать.

Я снова смотрю на Джульетту. Я знаю, что она, вероятно, напугана, и мне хочется успокоить ее — сказать ей, что все будет хорошо, — но она не смотрит в мою сторону. Она пребывает в другом мире, ее глаза холодны и суровы, сосредоточены на огне вдалеке. Она кажется какой — то другой, даже немного устрашающей. По какой — то причине это беспокоит меня еще больше.

Я настолько внимательно наблюдаю за ней, что практически падаю; земля под моими ногами скользкая, я по самые лодыжки ухожу в грязь. Я вытаскиваю свои ноги, и мы продвигаемся вперед. Я сжимаю оружие в своих руках, сосредоточившись. Вот оно. Именно здесь все вот — вот станет крайне серьезным, и я в достаточной степени осведомлен о войне, поэтому могу быть честен с самим собой: ступать на поле боя я могу с бьющимся сердцем, а вынести меня с него могут уже трупом.

Я делаю глубокий вдох, пока мы подходим ближе. Трое невидимых ребят, пробирающихся через соединения. Мы прокладываем себе путь через рухнувшие блоки, битое оконное стекло; мы обходим разбросанный по земле мусор, и пытаемся не слышать людские крики.

И я не знаю, о чем думают Джульетта и Кенджи, но я делаю все возможное для того, чтобы отогнать от себя желание развернуться и вернуться туда, откуда мы начали.

Внезапно Джеймс становится единственным человеком, о котором я могу думать.

Глава 7

Дерьмо.

Все еще хуже, чем я ожидал. Земля усыпана человеческими телами, сложенными вместе, истекающими кровью прямо рядом друг с другом. Практически невозможно отличить руки от ног, врагов от своих.

Кровь и дождь смешиваются воедино, затопляя землю, и моя обувь начинает скользить из-за грязи и чьей — то крови — либо мертвого, либо живого человека, я не знаю.

Вражеской стороне требуется всего лишь доля секунды для того, чтобы понять, что на поле боя мы являемся дилетантами; и после того, как они понимают это, они отбрасывают всяческую нерешительность. Нас уже осаждают, и я оглядываюсь назад как раз вовремя для того, чтобы заметить, как Джульетта и Кенджи все еще пробираются вперед. Внезапно я чувствую резкий удар в спину.

Я оборачиваюсь и одним быстрым ударом ломаю солдату челюсть. Он сгибается пополам и тянется к своему пистолету, но я опережаю его. Он падает на землю, и я продвигаюсь вперед к следующему солдату.

Все мы находимся настолько близко друг к другу, что рукопашный бой кажется неизбежным; я пригибаюсь для того, чтобы избежать хука с правой, и бью солдата в живот, пока выпрямляюсь, выхватывая нож из-за своего пояса для того, чтобы разделаться с ним. Вонзаю нож в его тело, направляю вверх, поворачиваю. Еще один мертв.

Я вытаскиваю нож из его груди, пока он падает. Кто — то атакует меня сзади, и я разворачиваюсь в его сторону, когда он внезапно отхаркивает кровь и падает на колени.

Кенджи спас мою задницу.

Он двигается и делает это хорошо, по-прежнему не позволяя своей травме мешать ему. Мы сражаемся бокобок, я и он, и я чувствую его движения позади себя. Мы кричим, предупреждая друг друга, помогая друг другу, когда нам предоставляется такая возможность. Мы достаточно хорошо справляемся, прокладывая себе путь сквозь это безумие, когда я слышу, как Кенджи выкрикивает мое имя испуганным и настойчивым голосом.

Внезапно я становлюсь невидимым, и Кенджи кричит, сообщая мне о Джульетте. И я не знаю, что происходит, но начинаю паниковать, зная, что сейчас не время для вопросов.

Мы пробираемся назад и мчимся к дороге. Паникующий голос Кенджи сообщает мне о том, что он видел, как Джульетту бросили на землю и утащили, и это — все, что мне требуется услышать. Я наполовину в ярости, и наполовину — в ужасе, и две эти половины устроили свою собственную битву в моем разуме.

Я знал, что это случится.

Я знал, что ей ни за что не стоило идти с нами. Я знал, что ей следовало остаться в укрытии. Она не создана для этого, она не настолько сильна, чтобы находиться на поле боя. Она была бы в гораздо большей безопасности, если бы не пошла с нами. Почему никто никогда меня не слушает?

Черт побери.

Мне хочется кричать.

Когда мы добираемся до дороги, Кенджи тянет меня назад, и, несмотря на то, что мы запыхались и едва можем говорить, мы замечаем Джульетту, которую сажают в заднюю часть танка. Они затаскивают внутрь ее обмякшее и потяжелевшее тело.

На это уходят всего лишь считанные секунды. Они уже уезжают. Вместе с Джульеттой. Мою грудь разрывает на части.

Твердая рука Кенджи сжимает мое плечо, и я осознаю, что снова и снова повторяю "О Боже. О Боже", когда Кенджи хватает благоразумия привести меня в чувство.

— Соберись, — говорит он. — Мы должны отправиться за ней!

Мои ноги едва меня держат, но я знаю, что он прав.

— Как ты думаешь, куда они направились?

— Вероятно, они возвращают ее на базу…

— Черт возьми. Конечно же! Уорнер…

— Хочет вернуть ее, — кивает Кенджи. — Вероятно, это был его отряд, который он послал за ней, — он сквернословит себе под нос. — Единственный плюс заключается в том, что мы знаем, что он не хочет ее смерти.

Я стискиваю зубы для того, чтобы удержаться от потери рассудка.

— Хорошо, вперед.

Боже, я с нетерпением жду возможности добраться до этого психопата. Я собираюсь насладиться его убийством. Медленным. Размеренным. Стоит порезать его на куски — один за другим.

Но Кенджи колеблется, и я смотрю на него.

— Что? — спрашиваю я.

— Я не могу проецировать свою способность, бро. Моя энергия на минимуме, — вздыхает он. — Прости. Мое тело сейчас действительно в очень плохой форме.

Дерьмо.

— Запасной план?

— Мы можем держаться подальше от главных дорог, — говорит он. — Можем воспользоваться обходным путем и отправиться на базу самостоятельно. Легче всего было бы проследовать за танком, но, если мы сделаем это, ты окажешься у всех на виду. Тебе решать.

Я хмурюсь.

— Да, я за тот план, который не предусматривает моей моментальной смерти.

Кенджи усмехается.

— Ладно. Пойдем, вызволим нашу девочку.

— Мою девочку, — поправляю я его. — Она — моя девочка.

Кенджи фыркает, пока мы устремляемся в сторону соединений.

— Точно. Если не считать того факт, что она — не твоя девушка. Больше не твоя.

— Заткнись.

— Ну-ну.

— Без разницы.

Глава 8

Нам требуется некоторое время для того, чтобы добраться до базы, потому что нам приходится соблюдать большую осторожность из-за того, что меня могут заметить. Мы двигаемся медленнее, осторожнее. Мы предусмотрительно прячемся внутри или возле заброшенных блоков приблизительно каждые сто ярдов, дабы убедиться в том, что наш путь чист. Но, когда мы, наконец-то, приблизились к базе, все начало становиться еще серьезнее.

Мы были не единственными, кто воспользовался обходным путем. Касл, Йен, Алиа и Лили перепугались, когда увидели нас; они прятались в блоке, который, как мы были полностью уверены, пустовал. Они выскочили из-за кровати, практически заставив меня наделать в штаны.

У нас было всего лишь одно мгновение на то, чтобы объяснить случившееся, после чего Касл поделился с нами собственной историей. Они вытащили Брендана и Уинстона — вызволили их из сектора 45, как изначально и планировалось, — но они были в плохой форме, когда Касл обнаружил их.

— Мы думаем, что с ними все будет в порядке, — говорит Касл, — но мы должны доставить их к девушкам как можно скорее. Надеюсь, что они смогут помочь.

— Девушки на поле боя, — говорит Кенджи, широко распахнув глаза. — Я понятия не имею, где именно. Они настояли на том, что хотят принять участие в сегодняшнем сражении.

Лицо Касла мрачнеет, и, хотя он и не говорит об этом вслух, совершенно понятно, что внезапно его охватывает колоссальное волнение.

— Где они сейчас? — спрашиваю я. — Брендан и Уинстон?

— В укрытии, — отвечает Касл.

— Что? — Кенджи озирается по сторонам. — Почему? Почему вы не взяли их с собой, чтобы доставить в Омега Поинт?

Касл бледнеет.

В разговор включается Лили.

— Мы слышали перешептывания, когда находились на базе и вызволяли их, — говорит она. — Перешептывания о том, что солдаты собираются делать дальше.

— Они мобилизуют войска для атаки с воздуха, — вклинивается Йен. — Мы только что слышали о том, что они собираются бомбить Омега Поинт. Мы пытались разобраться в том, что нам следует делать, когда услышали, как-то приближается, и заходит сюда, — он окидывает взглядом блок, — для того, чтобы спрятаться.

— Что? — Кенджи паникует. — Но… как вы…

— Это точная информация, — говорит Касл. Его взгляд — глубокий и измученный. До смерти испуганный. — Я слышал приказы своими ушами. Они рассчитывают на то, что все под землей рухнет и раздавит само себя, если они нанесут достаточно мощный удар.

— Но, сэр, никто не знает точного местоположения Омега Поинта, это невозможно…

— Возможно, — говорит Алиа. Никогда прежде я не слышал ее голоса, и я удивлен его мягкостью. — Они выпытали эту информацию у некоторых из наших людей.

— На поле боя, — говорит Йен. — Перед тем, как убить их.

Кенджи выглядит так, словно его может вырвать.

— Мы должны выступать сейчас же, — говорит он резким и высоким голосом. — Мы должны вытащить всех оттуда… всех, кого мы там оставили…

Только после его слов происходящее обрушивается на меня.

— Джеймс.

Я не узнаю свой собственный голос. Никогда еще я не чувствовал подобного ужаса, паники, страха — никогда не знал такого. Не до такой степени.

— Мы должны вытащить Джеймса! — кричу я, и Кенджи пытается успокоить меня, но на сей раз я не могу его слушать. Мне наплевать, если мне придется пойти одному; я вытащу оттуда своего брата. — Идем! — кричу я Кенджи. — Мы должны раздобыть танк и вернуться туда как можно скорее…

— Но как же Джульетта? — спрашивает Кенджи. — Может быть, мы можем разделиться… я могу отправиться в Омега Поинт вместе с Каслом и Алией; а ты можешь остаться здесь с Йеном и Лили…

— Нет. Я должен вытащить Джеймса. Я должен быть там. Именно я должен вытащить его…

— Но Джульетта…

— Ты же сам сказал, что Уорнер не собирается убивать ее… с ней все будет в порядке, она сможет там немного побыть. Но прямо сейчас они намерены разнести Омега Поинт, и Джеймс… и все остальные… погибнут. Мы должны пойти прямо сейчас…

— Может быть, мне стоит остаться здесь и поискать Джульетту, а вы, ребята, можете пойти…

— С Джульеттой все будет хорошо. Ничто здесь не представляет для нее непосредственной угрозы… Уорнер не собирается причинять ей боль…

— Но…

— Кенджи, пожалуйста! — теперь я в отчаянии, мне плевать на него. — Нам потребуется как можно больше людей из Омега Поинта. Мы оставили там уйму людей, и у них не останется никаких шансов выжить, если мы не успеем добраться до них.

Кенджи смотрит на меня в течение продолжительного мгновения, после чего кивает.

— Вы, ребята, отправляйтесь за Бренданом и Уинстоном, — говорит он Каслу и трем другим людям. — А мы с Кентом угоним танк, и встретимся с вами здесь. Мы сделаем все для того, чтобы как можно быстрее вернуться в Омега Поинт.

В ту же секунду, когда все убегают, я хватаю Кенджи за руку.

— Если с Джеймсом что-нибудь случится…

— Мы сделаем все, что сможем, я обещаю…

— Этого не достаточно для меня… мне нужно добраться до него… мне нужно пойти прямо сейчас…

— Ты не можешь пойти прямо сейчас, — Кенджи выходит из себя. — Прибереги свою глупость на потом, Кент. Сейчас — больше, чем когда — либо — тебе необходимо держать себя в руках. Если ты лишишься рассудка и направишься к Омега Поинту пешком, не заботясь о своей собственной безопасности, то тебя убьют еще до того, как ты дотуда доберешься, и все шансы на спасение Джеймса будут потеряны. Ты хочешь спасти жизнь своему младшему брату? Тогда сделай так, чтобы тебя самого не убили, пока ты пытаешься его спасти.

Я чувствую, как сжимается мое горло.

— Он не может умереть, — говорю я срывающимся голосом. — Я не могу быть причиной, по которой он погибнет, Кенджи… Я не могу…

Кенджи быстро моргает, сдерживая свои собственные эмоции.

— Я знаю, чувак. Но я не могу сейчас думать об этом. Мы должны продолжать двигаться…

Кенджи все еще говорит, но я уже практически не слышу его.

Джеймс.

О, Боже.

Что я наделал.

Глава 9

Понятия не имею, как нам всем удается поместиться в этом танке. Восемь человек зажаты в тесных стенках танка, мы сидим на коленях друг у друга, и никого это даже и не волнует. Напряженность, охватившая нас, настолько ощутима, что она практически превратилась в еще одного человека, занимающего место, которого у нас нет. Я едва могу нормально думать.

Я пытаюсь дышать, пытаюсь оставаться спокойным и не могу этого сделать. Шум самолетов уже слышен над нашими головами, и меня настолько сильно тошнит, что я даже не знаю, как это объяснить. Это ощущение засело глубже, оно не только в моем желудке. Оно больше, чем мое сердце. Гораздо более подавляющее, чем мой разум. Словно мой страх стал мною; он надел на себя мое тело, словно старый костюм.

Страх — это все, что у меня сейчас осталось.

Думаю, мы все испытываем его. Кенджи управляет танком; ему каким — то образом все еще удается функционировать в этой ситуации, но никто больше не шевелится. И ничего не говорит. Никто даже не дышит слишком громко.

Меня тошнит.

О, Боже. О, Боже.

Прибавь скорости, — хочется сказать мне, но затем я понимаю, что на самом деле мне этого не хочется. Я не знаю, чего я вообще хочу: ускориться или замедлиться. Я не знаю, что ранит меня больше. Я видел, как умирает моя собственная мать, и почему — то это не ранило меня так же сильно, как это.

Меня рвет.

Прямо на циновки, которыми устлано дно танка.

Мертвое тело моего десятилетнего брата.

Меня продолжает тошнить, но ничего не выходит из моего желудка. Я вытираю рот своей рубашкой.

Будет ли ему больно, когда он будет умирать? Почувствует ли он это? Убьют ли его быстро или же ранят — как-нибудь травмируют — и его смерть будет медленной? Будет ли он в одиночестве истекать до смерти кровью? Мой десятилетний брат?

Я крепко держусь за приборный щиток, пытаясь успокоить свое сердце, свое дыхание. Это невозможно. Слезы быстро струятся по моему лицу, мои плечи дрожат, мое тело разваливается на части. Шум самолетов становится громче по мере их приближения. Теперь я могу слышать их. Все могут.

А мы еще даже не приехали.

Мы слышим, как бомбы взрываются где-то вдалеке, и именно в этот момент я чувствую это: кости внутри меня ломаются, землетрясение раскалывает меня на части.

Танк останавливается.

Нам больше некуда продвигаться. Больше нет никого и ничего, и все мы знаем об этом. Бомбы продолжают падать, и я слышу взрывы, сливающиеся эхом со звуками моих собственных рыданий, громких и удушливых, раздающихся в тишине. Теперь у меня не осталось ничего.

Ничего.

Ничего столь же любимого, как моя собственная кровь и плоть.

Я опустил голову на руки, когда тишину, окружающую нас, пронзил крик.

— Кенджи! Смотри!

Это Алиа, громко кричащая с заднего сиденья. Она выпрыгивает из танка, распахнув дверь. Я прослеживаю за ней взглядом, и только тогда вижу то, что увидела она. Мне требуется всего лишь несколько секунд для того, чтобы оказаться возле дверцы и броситься мимо нее, падая на колени перед одним человеком, которого, как я думал, я уже больше никогда не увижу.

Глава 10

Я практически полностью лишен самообладания для того, чтобы говорить.

Джеймс стоит передо мной, рыдая, и я не знаю, не снится ли мне это.

— Джеймс? — слышу я голос Кенджи. Я оборачиваюсь назад и вижу, что практически все уже выбрались из танка. — Ты ли это, приятель?

— Адди, п-прости… — он икает. — Я знаю, ты с-сказал… ты с-сказал, что мне нельзя сражаться, но я не мог здесь оставаться, я должен был п-пойти…

Я притягиваю его к себе, крепко обнимая его. Я едва могу дышать.

— Я хотел с-сражаться вместе с тобой, — заикается он. — Я не хотел б-быть ребенком. Я хотел п-помочь…

— Тише-тише, — говорю я ему. — Все в порядке, Джеймс. В порядке. Мы в порядке. Все будет хорошо.

— Но, Адди, — говорит он, — ты не знаешь, что с-случилось… я только-только выбрался, а затем увидел с-самолеты…

Я снова успокаиваю его и говорю, что все в порядке. Что мы знаем о случившемся. Что теперь он в безопасности.

— Прости, что я не п-помог тебе, — говорит он, отклоняясь назад для того, чтобы посмотреть мне в глаза. Его щеки покрыты красными пятнами, на них остались дорожки слез. — Я знаю, что ты запретил мне это делать, но я действительно х-хотел п-помочь…

Я подхватываю его на руки, баюкая его в своих руках и неся к танку. Только теперь я осознаю, что причиной мокрого пятна в передней части его штанов стал не дождь.

Джеймс, должно быть, был в ужасе. Он, вероятно, был чертовски напуган, и, несмотря на это, он выбрался из Омега Поинта, потому что он хотел помочь. Потому что он хотел сражаться вместе с нами.

Я мог бы убить его за это.

Но черт меня побери, если он — не один из самых храбрых людей, который я когда-либо знал.

Глава 11

Как только мы снова оказываемся в танке, понимаем, что понятия не имеем о том, что нам делать. Нам некуда идти.

Масштаб произошедшего только — только начал доходить до нас. И только то, что мне удалось извлечь для себя из-под обломков что-то хорошее, не означает, что все поводы для скорби вдруг разом исчезли.

Касл пребывает практически в состоянии коматоза.

Кенджи — единственный, кто все еще пытается не дать нам умереть. Хоть какое-то чувство самосохранения осталось только лишь у него, и, я полагаю, он делает это из — за Касла. Потому что никто нас больше не возглавляет, и кто — то в любом случае должен взять функции лидера на себя.

Но, даже несмотря на то, что Кенджи делает все возможное для того, чтобы все мы оставались сосредоточенными, обращают на него внимание всего лишь несколько человек. День подходит к концу гораздо, гораздо быстрее, чем мы могли ожидать, и солнце быстро садится, отдавая всех нас во власть темноты.

Мы устали, мы сломлены, и больше не можем функционировать.

Кажется, сон — единственное, что придет к нам.

Глава 12

Джеймс шевелится в моих руках.

Я моментально просыпаюсь, быстро моргая и оглядываясь по сторонам, замечая, что все вокруг еще спят. Солнце появляется на горизонте, желая выпустить свой свет. Утро настолько тихое и спокойное, что кажется невозможным то, что здесь вообще могло происходить что — то неправильное.

Однако возвращение правды не заставляет себя ждать. Она пробивает мою грудь, давит на мои легкие, пронзает болью мои составы, и отдается металлическим привкусом у меня во рту — напоминаниями о долгом дне, еще более долгой ночи, и мальчике, свернувшемся клубочком в моих руках.

Смерть и разрушения. Осколки надежды.

Кенджи привез нас в отдаленное место, и использовал остатки своей силы для того, чтобы большую часть ночи танк оставался невидимым; это был единственный способ, благодаря которому мы могли переждать битву и поспать несколько часов. Я все еще не знаю, как именно функционирует организм Кенджи. Он определенно более силен, чем я когда — либо предполагал.

Окружающий нас мир пугающе тих. Я слегка шевелюсь, и Джеймс тут же оживляется, поднимаясь и начиная задавать вопросы в тот же момент, как открывается его рот. Его голос нарушает покой всех остальных, заставляя их проснуться. Я протираю глаза тыльной стороной руки, и удобнее усаживаю Джеймса на своих коленях, крепко держа его. Я целую его в макушку и прошу его не шуметь.

— Почему? — спрашивает он.

Я закрываю ему рот своей рукой. Он отпихивает ее.

— Доброе утро, солнышко, — Кенджи моргает, смотря в нашу сторону.

— Доброе, — отвечаю я.

— Я не к тебе обращался, — говорит он, пытаясь улыбнуться. — Я обращался к солнышку.

Я усмехаюсь ему в ответ, в действительности не уверенный в том, куда может привести наша беседа. Существует столько всего, о чем нам надо поговорить, и столько всего, о чем нам говорить не хочется, я и не знаю, будем ли мы вообще когда-нибудь об этом разговаривать. Я бросаю взгляд на Касла, и я замечаю, что он проснулся и теперь смотрит в окно. Я машу ему в знак приветствия.

— Вам хорошо спалось? — спрашиваю я у него.

Касл смотрит на меня.

Я поворачиваюсь к Кенджи.

Он тоже смотрит в окно.

Я вздыхаю.

Все возвращаются к реальности, медленно, но верно. Как только все мы возвращаемся в полурабочее состояние — Брендан и Уинстон в том числе, — Кенджи переходит к делу, не желая тратить понапрасну ни минуты.

— Мы должны решить, куда мы направимся, — говорит он. — Мы не можем рисковать, и слишком долго оставаться на дороге. Я не уверен в том, как долго и насколько удачно я смогу проецировать свою способность. Моя энергия возвращается, но это происходит медленно. Она возвращается и снова иссякает. Сейчас я не могу на нее полагаться.

— Кроме того, нам нужно подумать о пропитании, — негромко говорит Йен.

— Да, я довольно голоден, — добавляет Джеймс.

Я сжимаю его плечи. Все мы до смерти голодны.

— Верно, — говорит Кенджи. — Ну, так есть у кого-нибудь идеи?

Все мы отвечаем ему молчанием.

— Ну же, ребята, — говорит он, — думайте. Любые укрытия, безопасные места… да что угодно, где вы когда-либо оказывались… место, которое некогда было безопасным…

— А что насчет нашего старого дома? — спрашивает Джеймс, оглядываясь по сторонам.

Я выпрямляюсь, удивленный тем, что я сам об этом не подумал.

— Точно… конечно же, — говорю я. — Хорошая идея, Джеймс, — я треплю его по волосам. — Это сработало бы.

Кенджи колотит кулаком по рулевому колесу.

— Да! — говорит он громко. — Хорошо. Превосходно. Идеально. Слава Богу.

— Но что, если они обнаружат нас? — спрашивает Лили. — Разве Уорнер не знал о том, где ты раньше жил?

— Да, — говорю я ей, — но, если они думают, что все из Омега Поинта мертвы, то они не станут думать о том, чтобы найти меня. Или любого из нас.

После моих слов в воздухе повисает мертвая тишина. Очевидную проблему, которую все пытались не замечать, стало невозможно игнорировать, и теперь никто из нас не знает, что сказать. Все мы смотрим в сторону Касла, надеясь на то, что он скажет, как нам следует поступить, но он ничего не говорит. Он смотрит прямо перед собой, в пустоту, словно его парализовало изнутри.

— Поехали, — тихо говорит Алиа. Она — единственная, кто отвечает мне, посылая добрую улыбку. Она нравится мне этим. — Мы должны как можно быстрее подыскать укрытие. И, может быть, найти для Джеймса какую-нибудь еду.

Я улыбаюсь ей в ответ. Меня очень тронуло то, что она упомянула Джеймса.

— Может, мы могли бы найти еду и для всех остальных, — вклинивается Йен, ворча. Я хмурюсь, но не могу винить его за это. Мой желудок уже тоже устроил несколько собственных протестов.

— У нас дома должно быть достаточно еды, — говорю я. — Все было оплачено до конца года, поэтому у нас будет все необходимое — вода, электричество, крыша над головой — но там будет тесно, и убежище это будет временным. В скором времени нам придется придумать долгосрочное решение для нашей проблемы.

— Звучит неплохо, — говорит мне Кенджи. Он разворачивается для того, чтобы посмотреть на всех остальных. — Все согласны?

В ответ слышится приглушенный шум голосов, свидетельствующих о согласии, и это — все, что нам в действительности нужно для того, чтобы тронуться с места и направиться в мой старый дом. Вернуться к началу.

Меня заполняет облегчение.

Я так благодарен за то, что могу отвезти Джеймса домой. Дать ему поспать в своей собственной постели. И, хотя я знаю, что мне никогда не стоит говорить это вслух, небольшая часть меня рада тому, что наше время в Омега Поинте подошло к концу.

Во всей этой ситуации имеется небольшой просвет, и суть его заключается в том, что Уорнер думает, что все мы мертвы. И, несмотря на то, что Джульетта есть у него сейчас, она не останется у него навсегда. Она будет в безопасности до тех пор, пока мы не найдем способ вызволить ее, и до того момента он не станет нас искать. Мы можем найти способ жить — подальше от всей этой жестокости и разрушений.

Кроме того, я устал сражаться. Я устал постоянно находиться в бегах, все время рисковать своей жизнью и постоянно переживать из-за Джеймса. Я просто хочу отправиться домой. Хочу заботиться о своем брате. И никогда, никогда, никогда больше я не хочу почувствовать то, что я чувствовал прошлым вечером.

Я не могу рисковать Джеймсом. Никогда больше.

Глава 13

Дороги практически полностью заброшены. Солнце высоко в небе, ветер резкий и холодный, и, несмотря на то что дождя больше нет, в воздухе ощущается запах снега. Мне кажется, что погода будет суровой.

Я еще крепче обнимаю Джеймса своими руками, вздрагивая из-за холодка, поднимающегося из глубины моего тела. Он снова заснул, спрятав свое маленькое личико в изгибе моей шеи. Я еще сильнее прижимаю его к своей груди.

Учитывая то, что оппозиционеры были уничтожены, у них нет особой — или вообще никакой — необходимости в наземных войсках.

Вероятно, сейчас они собирают тела, убирают беспорядок и приводят все в норму как можно скорее. Именно это мы всегда и делали.

Битва была необходима, но и устранить ее последствия не менее важно.

Уорнер обычно пользовался этим методом: мы никогда не должны были давать местным жителям времени на скорбь. Мы никогда не могли дать им возможность превратить своих любимых людей в мучеников. Нет. Было лучше, если смерти казалась как можно менее значимыми.

Все были обязаны мгновенно возвращаться к работе. Я так часто принимал участие в этих миссиях. Я всегда ненавидел Уорнера, ненавидел Восстановление и все, что они провозглашали, но сейчас я испытываю ко всему этому еще большую ненависть. Мысль о том, что я потерял Джеймса, что — то сделала со мной прошлым вечером, и этот ущерб непоправим.

Я думал, что уже знаю, каково это — терять кого-то из близких, но на самом деле я этого не знал. Боль от потери родителя — мучительна, но по какой — то причине она очень отличается от боли, вызванной потерей ребенка. Во многих смыслах Джеймс для меня — мой собственный ребенок. Я вырастил его. Заботился о нем.

Защищал его. Кормил и одевал. Научил его практически всему, что он знает. Он — моя единственная надежда во всем этом опустошении — единственное, ради чего я всегда жил, ради чего я всегда боролся. Я бы потерял себя, если бы не он. Джеймс обеспечивает мою жизнь целью.

И я не осознавал этого до вчерашнего вечера.

Восстановление разлучает родителей с их детьми, разлучает супругов, в буквальном смысле разрывает семьи на части, и делает оно все это специально. И я никогда в полной мере не осознавал жестокости их действий. До текущего момента.

Не думаю, что когда — либо снова я смогу быть частью чего — то подобного.

Глава 14

Мы добираемся до подземной парковки безо всяких проблем, и, как только мы оказываемся на месте, мне удается выдохнуть. Я знаю, что здесь мы будем в безопасности.

Все мы, девять человек, выбираемся из танка и на мгновение замираем возле него. Брендан и Уинстон крепко держатся друг за друга, все еще восстанавливаясь от полученных травм.

Я не знаю, что именно с ними произошло, потому что все предпочитают об этом молчать, но мне кажется, что я и не хочу этого знать. Алиа и Лили помогают Каслу спуститься вниз, и Йен следует за ним. Кенджи стоит рядом со мной. Я все еще держу Джеймса на руках, и ставлю его на ноги только тогда, когда он просит меня об этом.

— Готовы подняться наверх, ребята? — спрашиваю я. — Принять душ? Позавтракать?

— Звучит отлично, чувак, — говорит Йен.

Все остальные соглашаются с ним.

Я веду их вперед, Джеймс хватается за мою руку.

Это безумие… в последний раз, когда мы были здесь, мы были в бегах, прятались от Уорнера. Я и Джульетта. Тогда она впервые повстречалась с Джеймсом, это был первый раз, когда мне показалось, что у нас действительно могла сложиться совместная жизнь. А затем появился Кенджи, и переменил направление всего происходящего.

Я качаю головой, вспоминая это. Почему — то кажется, что это происходило миллион лет назад. Столько всего изменилось. Тогда я был практически другим парнем. Мне кажется, что сейчас я стал старше и жестче, во мне появилось больше гнева. Трудно поверить, что прошло всего лишь несколько месяцев.

Входная дверь пребывает в том же самом искореженном состоянии, в котором она осталась после визита Уорнера и его парней, но нам удается с ней справиться. Я тянусь к ручке, сильно толкаю дверь, и она, раскачиваясь, распахивается вовнутрь.

Все мы перешагиваем через порог.

Я оглядываюсь по сторонам, ошеломленный тем, что все вокруг осталось практически таким же, как и в день нашего бегства. Несколько вещей опрокинуты, и это место нуждается в основательной уборке, но его будет достаточно.

Оно станет для нас замечательным, безопасным местом, в котором мы сможем пожить некоторое время. Я начинаю щелкать выключателями и маленькие комнаты оживают, флуоресцентные лампы настойчиво гудят в тишине. Джеймс бросается в сторону своей спальни, а я осматриваю ящики, желая убедиться в том, что у нас есть баночные консервы и продукты с продолжительным сроком годности; у нас по — прежнему имеется масса контейнеров для Автомата.

Я вздыхаю с облегчением.

— Кто хочет позавтракать? — спрашиваю я, держа несколько контейнеров.

Кенджи падает на колени, крича "Аллилуйя!"; Йен практически сбивает меня с ног. Джеймс выбегает из своей комнаты, крича: "Я — Я—Я, Я ХОЧУ, Я ХОЧУ", и Лили смеется. Алиа улыбается и облокачивается на стену, пока Брендан и Уинстон опускаются на диван, охая с облегчением. Касл — единственный, кто хранит молчание.

— Итак, внимание, — говорит Кенджи. — Мы с Адамом будем заниматься пропитанием, а все остальные могут по очереди мыть посуду. Кроме того, терпеть не могу указывать вам на очевидное, но здесь имеется только одна ванная, поэтому нам всем придется делить ее друг с другом, так что, пожалуйста, учитывайте это. У Адама имеются здесь некоторые запасы, но их не так много, поэтому давайте будем экономными, хорошо? Давайте не будем забывать о том, что теперь у нас ограниченный запас продовольствия. Учет этого крайне важен.

За его словами следует всеобщее согласие и множество кивков, и все находят себе какое-нибудь дело. Все, кроме Касла, который опускается в единственное имеющееся здесь кресло, и не шевелится. Ему, кажется, еще хуже, чем Брендану и Уинстону, которые страдают от настоящей физической боли.

Я все еще смотрю на них, когда Йен отходит от общей группы для того, чтобы спросить у меня о том, есть ли здесь что — нибудь, что помогло бы вылечить Брендана и Уинстона. Я заверяю его в том, что сделаю все возможное и использую все имеющиеся запасы для того, чтобы им помочь.

У меня всегда имелась дома небольшая аптечка, она не очень богата на ассортимент, да и я не медик. Но моих знаний достаточно. Думаю, я смогу им помочь. Это значительно приободряет Йена.

Только тогда, когда мы с Кенджи оказываемся на кухне, занимаясь приготовлением пищи, он затрагивает самую неотложную проблему. Я по — прежнему не уверен в том, как ее разрешить.

— Так что мы будем делать с ситуацией Джульетты? — спрашивает Кенджи, бросая в миску контейнер для Автомата. — Я уже переживаю из-за того, что мы слишком долго медлили и не отправлялись за ней.

Я чувство, как бледнеет мое лицо. Я не знаю, как сказать ему о том, что не планировал немедленно возвращаться туда. Не хотел больше сражаться — не после того, что случилось с Джеймсом.

— Я не знаю, — говорю я. — Я не уверен в том, что именно мы можем сделать.

Кенджи смотрит на меня, пребывая в замешательстве.

— В смысле? Мы должны вытащить ее оттуда. А это значит, что мы должны вызволить ее оттуда, а это, в свою очередь, означает, что нам необходимо продумать еще одну спасательную миссию, — он бросает на меня взгляд. — Мне казалось, что это очевидно.

Я прочищаю горло.

— Но как же Джеймс? И Брендан, и Уинстон? И Касл? Не у всех здесь все в порядке. Можем ли мы просто оставить их здесь и…

— Чувак, о чем ты вообще, черт возьми, говоришь? Не ты ли влюблен в эту девушку? Где пожар, поджаривающий твою задницу? Я думал, что ты до смерти будешь хотеть добраться до нее сию же минуту…

— Так и есть, — говорю я поспешно. — Разумеется, так и есть. Я просто беспокоюсь… прошло так мало времени после того, как они разбомбили Омега Поинт, что я просто…

— Чем дольше мы ждем, тем больше ситуация усугубляется, — Кенджи качает головой. — Мы должны отправиться за ней как можно скорее. Если мы этого не сделаем, то она застрянет там навсегда, и Уорнер будет использовать ее в качестве орудия для пыток. Он, вероятно, убьет ее в процессе этого, даже и не намереваясь этого делать.

Я хватаюсь за край стола, и смотрю в раковину.

Дерьмо.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Я оборачиваюсь на голос Джеймса, слушая в течение краткого мгновения, как он смеется над чем-то, что сказала Алиа. Мое сердце сжимается от одной только мысли о том, что мне снова придется покинуть его. Но я знаю, что у меня есть обязательство перед Джульеттой. Что бы она стала делать, если бы меня не оказалось рядом для того, чтобы помочь ей? Она нуждается во мне.

— Хорошо, — вздыхаю я. — Конечно. Что мы должны делать?

Глава 15

После завтрака, который в действительности пришелся скорее ко времени ланча, я забочусь о Брендане и Уинстоне, устраивая их на полу для того, чтобы они могли нормально отдохнуть. За несколько минувших лет нам с Джеймсом удалось накопить приличную стопку потрепанных одеял и подушек, поэтому их должно всем хватить, и слава Богу за это, потому что здесь чертовски холодно.

Мы даже накинули одеяло на плечи Касла. Он все еще едва шевелится, но мы заставили его поесть, поэтому теперь, по крайней мере, его щеки перестали быть совсем бесцветными.

После того, как Брендан с Уинстоном были устроены на полу, Йен, Алиа и Лили поели и комфортно расположились, Джеймс пребывал в целости и сохранности, а Касл отдыхал, мы с Кенджи, наконец-то, были готовы разработать какой-нибудь новый план.

— Я собираюсь пробраться туда, — говорит Кенджи. — Проникнуть на базу, и разнюхать ситуацию. Послушать слухи и шепот людей, говорящих о том, что происходит… может быть, даже найду Джульетту, дам ей знать, что мы скоро придем за ней.

Я киваю.

— Отличное начало.

— Как только я узнаю побольше о том, что происходит, мы сможем придумать нормальный план, вытащить ее оттуда и вернуть домой.

— Как только она вернется, — говорю я, — нам снова придется подыскивать себе новое место.

— Вероятно, да.

Я киваю несколько раз.

— Хорошо. Ладно, — я сильно сглатываю. — Я буду ждать здесь до тех пор, пока ты не вернешься.

— Хорошо, — усмехается Кенджи, а затем растворяется. Исчезает. Входная дверь рывком открывается и закрывается, и я смотрю на стену, пытаясь не паниковать слишком сильно из-за того, что произойдет дальше.

Очередная миссия. Она означает то, что у нас будет еще один шанс все испортить и погибнуть. А затем, если наша миссия пройдет успешно, мы будем вознаграждены новым бегством, еще большей нестабильностью, еще большим хаосом.

Я закрываю глаза.

Я люблю Джульетту. Действительно люблю. Я хочу помочь ей и поддержать ее, и быть рядом с ней. Я хочу, чтобы у нас было совместное будущее. Но иногда меня терзает вопрос о том, произойдет ли это вообще когда-нибудь.

В этом нелегко признаться, но некоторая часть меня больше не хочет подвергать Джеймса риску — не хочет снова пускаться в бега — из-за девушки, которая меня бросила. Из — за девушки, которая ушла от нас.

Я больше не знаю, что такое правильно, а что неправильно.

Я не знаю, кому я предан: Джеймсу и Джульетте.

Глава 16

Кенджи возвращается спустя всего лишь пару часов. На нем нет лица, его руки дрожат. Он тяжело дышит, взгляд лишен фокусировки; он опускается на диван, не говоря ни слова, и я уже паникую.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— В чем дело? — говорит Лили.

— Ты в порядке, бро? — спрашивает Йен.

Мы засыпаем его вопросами, и он не отвечает на них. Он смотрит прямо перед собой, не моргая. Он — отражение Касла, сидящего напротив него в кресле.

Наконец, после продолжительной тишины, он начинает говорить.

Два слова.

— Джульетта мертва.

Хаос.

Вопросы летят со всех сторон, раздаются приглушенные крики, все шокированы, все пребывают в ужасе, паникуют.

Я ошеломлен.

Мне кажется, что мой мозг парализовало, он не в состоянии обработать или усвоить эту информацию. Почему? Мне хочется спросить: как? Как? Как такое возможно?

Но я не могу говорить. Я застыл от ужаса. Горя.

— Ее выследил не Уорнер, — говорит Кенджи, слезы быстро струятся вниз по его лицу. — Это был Андерсон. Там были его люди. Они объявили об этом всего лишь пару часов назад, — говорит он, давясь словами.

— Они сказали о том, что разбомбили Омега Поинт, поймали Джульетту и убили ее сегодняшним утром. Верховный главнокомандующий уже отправился обратно в столицу.

— Нет, — мне нечем дышать.

— Мы должны были отправиться за ней, — говорит Кенджи. — Я должен был остаться там… должен был попытаться найти ее… это моя вина, — говорит он, запуская руки в волосы и сдерживая слезы. — Я виноват в том, что она умерла. Я должен был пойти за ней…

— Это не твоя вина, — говорит ему Йен, бросаясь к нему и хватая его за руки. — Не смей перекладывать ее на свои плечи.

— Мы потеряли многих людей, — говорит Лили. — Дорогих нам людей, которых мы не смогли спасти. Это не твоя вина. В самом деле. Мы сделали все, что могли.

Теперь все утешают Кенджи, пытаясь убедить его в том, что здесь не нужно искать виноватых. Никого нельзя в этом винить.

Но я не согласен с ними.

Я пячусь назад до тех пор, пока не соприкасаюсь со стеной, облокачиваясь на нее для поддержки. Я знаю, кто виноват. Я знаю, на ком лежит вся вина.

Джульетта мертва из — за меня.

Content

Тахера Мафи
Сломи меня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16