Дональд Томас

Забытые дела Шерлока Холмса

Забытые дела Шерлока Холмса

Бену и Пэт

с благодарностью за миссис Кэрью

Обращение доктора медицины Джона Г. Ватсона к будущим читателям

I

Те из вас, кто читал мои записки об убийце с Брикстон-роуд, опубликованные под броским заголовком «Этюд в багровых тонах», наверняка помнят, как я впервые встретился с Шерлоком Холмсом. Для неосведомленных читателей позволю себе с предельной краткостью изложить предысторию этого знакомства. В 1878 году, окончив Лондонский университет и получив диплом доктора медицины, я поступил на курсы военных хирургов в Нетли. Затем меня назначили ассистентом хирурга в Пятый Нортумберлендский стрелковый полк, стоявший в Индии. Не стану подробно описывать армейскую службу. Пока я добирался до Бомбея, разразилась вторая война с Афганистаном. Оказалось, что моя часть принимает участие в боевых действиях, и мне удалось догнать ее в Кандагаре. А в сражении при Майванде шальная пуля какого-то гази [1]угодила мне в плечо и поставила крест на моей военной карьере.

Не только это ранение определило мою дальнейшую судьбу. В пешаварском госпитале я заболел брюшным тифом и ослабел настолько, что врачи без малейших колебаний отправили меня обратно в Англию. Пару месяцев спустя я поселился в небольшом пансионе на Стрэнде, где безуспешно пытался свести концы с концами, получая пособие по инвалидности в размере одиннадцати шиллингов и шести пенсов в день.

К началу лета 1880 года я с тревогой осознал, что мои скромные сбережения совсем иссякли. У меня не осталось в Англии ни родственников, ни друзей, к которым можно было обратиться за помощью. Нетрудно догадаться, что я чувствовал, день за днем теряя остатки здоровья и денег, необходимых для сносного существования.

Как-то раз июльским утром я прогуливался по Пикадилли в привычно мрачном расположении духа. Здесь царило большое оживление. То и дело мимо меня проносились превосходные гнедые жеребцы, которые везли роскошные кареты, украшенные фамильными гербами и напоминающие очертаниями изогнутые лебединые шеи; тут и там мелькало множество наемных кебов весьма респектабельного вида. Часы пробили полдень, и на площади Гайд-парк-корнер я повернул прочь от прелестных всадниц и их кавалеров, чинно разъезжающих под кленами аллеи Роттен-роу.

По дороге мое решение сменить пансион на более дешевое жилье окончательно укрепилось. От этой мысли я почувствовал себя богачом и направился в бар «Критерион» на Ковентри-стрит. И как только вошел туда, повстречал молодого Стэмфорда, работавшего у меня фельдшером в больнице Святого Барта. Случаются же такие совпадения! За разговором я признался ему в своих финансовых затруднениях и намерении переехать. Он тут же вспомнил о своем знакомом Шерлоке Холмсе, который тоже подыскивал себе недорогую квартиру. Не далее как нынешним утром тот обмолвился, что нашлось удобное местечко, но арендная плата слишком велика для него одного и ему нужен компаньон, готовый войти в долю.

Помню все так, будто это случилось вчера. Я очень обрадовался возможности быстро устроить свою жизнь.

«Бога ради! — воскликнул я. — Если ваш приятель ищет того, кто будет делить с ним квартиру и расходы пополам, то этот человек перед вами. Я тоже предпочитаю доброе соседство полному одиночеству».

Правда, я пока еще ничего не знал о своем неожиданном компаньоне.

Сейчас не самый подходящий момент для того, чтобы рисовать подробный портрет человека, на долгие годы ставшего моим другом. Однако я должен отметить, что за все время нашего знакомства ни внешность, ни характер Шерлока Холмса не претерпели значительных изменений. Ростом он был около шести футов, но при этом настолько худощав, что казался намного выше. Острый, пронзительный взгляд и тонкий орлиный нос придавали его лицу выражение сосредоточенности. Плотно сжатые губы и четкая выразительная линия рта свидетельствовали о твердом, решительном характере. Если сравнивать Холмса с кем-либо из знаменитостей, то фигурой и манерами он больше всего напоминал адвоката сэра Эдварда Карсона, одного из лучших английских юристов, а в характере его было что-то общее с агрессивным и уверенным в себе лордом Биркинхэдом, прежде известным как мистер Ф. Э. Смит. Однако оба эти примера весьма далеки от истины. Во всем мире едва ли отыщется человек, которого по праву можно было бы назвать двойником Шерлока Холмса.

Стэмфорд представил нас друг другу в тот же день в химической лаборатории больницы Святого Барта. Пальцы Холмса были покрыты пятнами от едких кислот и слегка испачканы чернилами. На фоне полок и столов с разнообразными бутылками и пузырьками, ретортами и пробирками, а также мерцающей голубоватым пламенем бунзеновской горелки он сам казался частью лабораторного оборудования. Не обращая на меня особого внимания, Холмс увлеченно рассказывал Стэмфорду о только что проведенном успешном опыте. Ему удалось отыскать реактив, дающий осадок только при взаимодействии с гемоглобином. Проще говоря, с помощью этого вещества можно, например, определить, что одежда испачкана именно кровью, даже после того как пятно высохнет.

Вскоре я заметил удивительную противоречивость характера моего нового знакомого. Периоды сильного возбуждения быстро сменялись у него глубокой задумчивостью. Порой он впадал в полную апатию, ничем не интересуясь и не желая никого видеть. Я выяснил, что это состояние вызвано приемом наркотиков. Невозможно всю жизнь провести в экзальтации. Случается, что томительное однообразие и скука длятся целыми днями, неделями и месяцами. Некоторые люди находят утешение в выпивке или любовных похождениях. Шерлок Холмс предпочитал другое успокоительное средство — кокаин. Я был потрясен, когда узнал об этом, и пытался убедить его отказаться от пагубной привычки — но тщетно. Однако вскоре мне стало понятно, что Шерлок Холмс вовсе не попал в зависимость от дурманящих средств, а всего лишь спасался с их помощью от еще более страшной напасти. «Кокаин, — втолковывал он мне, — это мой протест против невыносимой скуки бытия». Но как только находилась новая работа для его изощренного ума, потребности в наркотиках он уже не испытывал. Его охватывали нетерпение и жажда деятельности. Я глубоко убежден, что кокаин попросту компенсировал моему другу временный недостаток другого стимулятора активности — адреналина. Шприц требовался лишь в том случае, когда организм Холмса сам не вырабатывал необходимого количества гормона.

Слава о великом сыщике разлетелась по всему миру, и я мало что могу к ней добавить. Он старался поддерживать реноме строгого и беспристрастного исследователя, но временами в нем проступали черты настоящего романтика. Еще в первую нашу встречу я отметил, что Холмс превосходно знает химию и неплохо разбирается в анатомии, хотя и не обладает систематическими знаниями в этой науке. Он также был знатоком английского законодательства и, казалось, прочитал все на свете книги по криминалистике. Из ботаники и геологии мой друг почерпнул лишь те сведения, которые могли быть ему полезны. При необходимости он в поразительно короткие сроки становился экспертом в любом ранее незнакомом ему вопросе. Когда после 1880 года начала бурно развиваться психиатрия, он так глубоко ее изучил, что мог бы рассказать о трудах Крафт-Эбинга или Шарко больше, чем они сами.

На первых порах мне казалось, что детектив совсем не интересуется литературой и философией. Но вскоре я убедился: по части творчества Эдгара Аллана По, Шарля Бодлера или Роберта Браунинга, этих певцов темной стороны человеческой натуры, он мог дать фору любому специалисту. Холмс целыми днями упражнял свой мозг, как другие тренируют тело с помощью эспандера или гантелей. Если он и не доказал последнюю теорему Ферма или проблему Гольдбаха, то, по крайней мере, лучше всех в мире осознавал принципиальную невозможность решения этих задач.

В характере Шерлока Холмса отсутствовали некоторые черты, присущие каждому истинному англичанину. Сам я в молодости увлеченно играл в регби за «Блэкхит», и меня очень удивило, что мой друг не видит смысла в командных состязаниях. Его трудно было представить среди гоняющихся за мячом простаков в заляпанных грязью фланелевых фуфайках. Традиционным англосаксонским забавам он предпочитал континентальные. Подобно французским или немецким спортсменам, Холмс отлично фехтовал, дрался на палках и боксировал. Не обладая мощным телосложением, он не раз демонстрировал потрясающую физическую силу, какой не мог похвастаться ни один из моих знакомых.

Его мало волновала светская жизнь, не говоря уже о политике и общественной деятельности. В начале нашего знакомства Холмс уверял меня, что стране жилось бы лучше под управлением негодяев, нежели реформаторов. Позднее он ни в грош не ставил премьер-министра Асквита, зато открыто восхищался манерами и образом действий Ллойд Джорджа. Однажды в знак признательности за услуги, оказанные короне накануне войны, нас пригласили в «Реформ-клуб», где мистер Асквит произносил послеобеденный спич. Холмс отправился на заседание с явной неохотой и бо́льшую часть времени просидел с прикрытыми глазами и выражением невыразимой скуки на лице. Желая польстить аудитории или, может быть, дать ей ценный совет, экс-премьер-министр отметил, что всегда предпочитал иметь дело с людьми, которых считал умнее себя, и именно этому обязан своим успехом в жизни. К моему смущению, Холмс внезапно очнулся и довольно громко, так, что услышали все присутствующие, сказал: «Видит Бог, это было не слишком трудно!»

В другой раз Шерлок Холмс оказался на вечере покойного ныне Оскара Уайльда, хотя обычно избегал подобных раутов. Злосчастный драматург, как всегда, с напыщенным видом сыпал остротами и парадоксами, расхваливая собственные произведения, гениальные в каждом нюансе. Публика подобострастно внимала ему и восхищалась. Когда прием подошел к концу, мой друг поднялся с места и все собравшиеся обернулись в его сторону. Блеснув глазами, он пристально посмотрел на самовлюбленного сочинителя и чуть заметно поклонился.

«Маэстро, — шумно выдохнув сквозь зубы, процедил Холмс с непередаваемой иронией, — прежде чем мы уйдем, не могли бы вы немного рассказать о себе?»

Это был жестокий удар. Мистер Уайльд побледнел как смерть и через силу улыбнулся. До этого он больше часа говорил исключительно о своей персоне. Сардоническая реплика Холмса была вызвана именно этим самолюбованием. Однако за ней крылось и нечто другое, о чем знал лишь сам писатель, а Холмс, изучивший, как я уже говорил, множество трудов по психиатрии, мог только догадываться. Детектив разглядел шокирующую тайну, скрытую за маской позера, и дал собеседнику почувствовать это. Остальные вскоре узнали правду, прозвучавшую на трех заседаниях Центрального уголовного суда…

Полагаю, Шерлок Холмс еще и по этой причине вел замкнутый, малообщительный образ жизни. Острый язык наверняка погубил бы его, но прежде были бы сокрушены репутации многих других людей. Уже после смерти Холмса его брат Майкрофт рассказал мне о случае, произошедшем в Оксфорде, где Шерлок пытался получить систематическое образование.

Директор знаменитого колледжа, чье имя было известно любому мало-мальски просвещенному человеку, имел обыкновение прогуливаться с каждым из новичков за пределами Оксфорда. Маститый ученый хранил полное молчание, пока они шли в направлении Хедингтона или Годстоу, а несчастный студент начинал нервничать и, не выдержав напряжения, отпускал какое-нибудь банальное замечание о погоде или красоте окружающего пейзажа. Далее директор либо осаживал беднягу остроумной тирадой, либо вовсе не удостаивал его ответом. Так или иначе школяру сразу указывали его место на ближайшие три-четыре года. Эта уловка ни разу не дала сбоя.

Когда Холмса подобным образом пригласили на променад, он не проронил ни слова за всю дорогу. Вместе с директором они прошли по мосту Магдалины, миновали Хедингтон и поднялись на холм Шотовер. Наконец господин ученый, не привыкший к такому поведению новичков, но уверенный в своем превосходстве над любым из них, сам нарушил тишину и покровительственным тоном спросил:

— Мне говорили, Холмс, будто вы необычайно умны. Это правда?

— Да, — без ложной скромности ответил Шерлок.

До возвращения в Оксфорд воцарилось молчание. Когда они остановились у ворот колледжа, Холмс повернулся к обескураженному директору и невозмутимо раскланялся с ним.

— До свидания, сэр, — вежливо произнес он. — Беседа с вами доставила мне огромное удовольствие.

Майкрофт Холмс добавил, что после этого происшествия его младший брат отряхнул со своих ног прах прославленного колледжа и подыскал себе учебное заведение попроще, где ему дозволялось жить так, как он считал нужным. Сам Шерлок признался мне, что за два года обучения сдружился лишь с одним студентом — Виктором Тревором, сыном норфолкского судьи. Холмс никогда не был особенно общительным человеком. В колледже он, по его собственным словам, бо´льшую часть свободного времени проводил в комнате, совершенствуя свои мыслительные способности. Его манера поведения настолько отличалась от привычек однокашников, что те не находили с ним никаких точек соприкосновения.

На каникулы он обычно приезжал в Лондон, где занимался химическими экспериментами прямо в снятой на лето квартире. Сначала он жил на Монтегю-стрит, возле Британского музея. Но затем начал регулярно посещать химическую лабораторию крупнейшей городской больницы, что вынудило его перебраться через реку и обосноваться на Ламбет-Палас-роуд.

II

Книги о великом сыщике издавались в течение тридцати лет, и тем из вас, кто следил за приключениями Шерлока Холмса, наверняка известно многое из того, что я рассказал. Позвольте теперь объяснить, каким образом появился на свет сборник повестей, который я сейчас предлагаю вашему вниманию.

Когда мы с Холмсом снимали одну квартиру на двоих, он время от времени притаскивал из своей спальни заветную жестяную коробку, где хранились перевязанные красными ленточками кипы бумаг. Каждая пачка относилась к какому-либо расследованию. Часть этих дел Холмс раскрыл еще до нашего знакомства. Так, например, рассказы «Глория Скотт» и «Обряд дома Месгрейвов» я написал на основе документов и воспоминаний моего друга. Однако о некоторых событиях невозможно было поведать миру с той же легкостью.

В первую очередь стоит отметить случаи особой конфиденциальности — Холмс занимался ими по просьбе правительства еще до нашего знакомства, состоявшегося в химической лаборатории больницы Святого Барта в 1880 году. Должно пройти определенное время, прежде чем эти сведения возможно будет опубликовать. Готов поклясться, что к моменту, когда вы прочитаете эту книгу, Шерлок Холмс, я сам и любой другой упомянутый в ней человек давно обратятся в прах.

Я неоднократно упоминал о том, что мой друг оказывал помощь частным клиентам в качестве детектива-консультанта. Несколько историй, таких как «Морской договор» и «Чертежи Брюса-Партингтона», содержат намеки и на нечто большее. Репутация Шерлока Холмса была столь высока, что государственные чиновники обращались к нему все чаще и чаще. Так случилось в восьмидесятых годах, когда бесчинства фениев [2], устроивших серию взрывов в почтовых отделениях и на станциях лондонского метро, переполошили весь Скотленд-Ярд и стало ясно, что неповоротливая полиция и верноподданнические чувства населения уже не могут обеспечить безопасность членов королевской семьи. Гениальный ум моего друга понадобился еще раз в 1914 году — приближалась война с Германской империей, и правительство приняло решение об организации секретной разведывательной службы. Ее штаб-квартира располагалась на Куин-Эннс-гейт, в двух шагах от парламента. Два подразделения этой службы играли особо важную роль. Пятое управление обеспечивало внутреннюю безопасность Британии и обезвреживало вражеских шпионов, а шестое — руководило нашей разведкой в других странах.

Было бы удивительно, если бы Скотленд-Ярд и правительство, обязанные Холмсу решением многих проблем, и здесь не воспользовались его талантами, хотя знаменитый сыщик был уже далеко не молод. Вопрос лишь в том, должны ли эти секретные дела навсегда остаться тайной за семью печатями. Немедленно раскрыть всю подоплеку этих событий было, разумеется, невозможно. Спокойствие и благополучие многих ныне здравствующих людей оказались бы под угрозой. К тому же огласка могла подорвать безопасность государства. Нельзя с уверенностью утверждать, что эта война с Германией станет последним крупным вооруженным конфликтом. Враги британского образа жизни без труда отыщутся во всех сторонах света. Должны смениться поколения, прежде чем подобные истории можно будет напечатать без опаски.

Признаться, я почувствовал немалое облегчение, когда понял, что мне не придется в одиночку решать судьбу рукописи. Сразу после смерти Шерлока Холмса его неопубликованными бумагами занялся сэр Эрни Бэквелл, секретарь министерства внутренних дел. Подозреваю, что он был бы счастлив попросту сжечь их. Но такую возможность даже не рассматривали. Кроме того, далеко не все документы попали в руки сэра Эрни, так что ему пришлось вступить в переговоры с Майкрофтом Холмсом и другими законными наследниками. Лишь после долгого обсуждения удалось достичь компромисса.

В итоге личные бумаги Шерлока Холмса вместе с секретными досье Скотленд-Ярда поместили в государственный архив на Ченсери-лейн. Документы этой категории сохраняют гриф секретности на протяжении пятидесяти, а то и ста лет или остаются таковыми навсегда, в зависимости от решения правительства. Вам даже могут заявить, что таких письменных источников никогда не существовало. Но перед тем как они канули в Лету, я на правах мемуариста и исполнителя последней воли покойного получил доступ в специальный архив министерства внутренних дел, несмотря на протесты Уайтхолла. Я не имел права прямо указывать на почерпнутые в этих бумагах сведения, а мог лишь использовать их в рассказах о более ранних приключениях Шерлока Холмса. Помимо этого, мне вменялось в обязанность предоставить рукопись на одобрение сэру Эрни Бэквеллу и его адвокатам.

Разумеется, даже после их вердикта мой труд все равно нельзя было сразу опубликовать. Я передал завершенную рукопись на хранение в государственный архив с просьбой отправить ее в печать по прошествии пятидесяти лет. Сэр Эрни заверил меня, что кабинет министров его величества не согласится на срок меньше ста лет. Но против такого продления решительно возражали и Майкрофт Холмс, и генеральный прокурор, оба входившие в совет учредителей клуба «Диоген». В конце концов сошлись на компромиссном варианте в семьдесят лет. Этого вполне достаточно, чтобы перекрыть продолжительность жизни любого человека, упомянутого в моих рассказах. Риск того, что враги Британии смогут воспользоваться изложенной там секретной информацией, тоже сводился к нулю. Разве можно навредить нынешнему противнику раскрытием тайн прошлого столетия?

Таким образом, в книге сохранены подлинные истории рокового визита короля Эдуарда VII в Дублин в 1907 году, похищения драгоценностей ирландской короны из Дублинского замка, а также таинственной смерти господина Дизеля в 1913-м, когда секрет его знаменитого двигателя должен был перейти в руки англичан.

Другие сведения, не угрожавшие безопасности государства, по договоренности с заинтересованными лицами тоже не стоило разглашать до срока. Мне пришлось пойти на уступки и внести коррективы даже в издававшиеся ранее произведения. Если вы читали, например, рассказ «Конец Чарльза Огастеса Милвертона», то должны помнить мое предупреждение о том, что в этой истории изменены некоторые имена и факты. В результате она превратилась скорее в художественный вымысел, чем в описание реальных событий.

Теперь я уже никому не причиню вреда, открыв настоящее имя Милвертона. В действительности этого гнусного шантажиста звали Чарльз Огастес Хауэлл. Он родился в 1839 году в Лисабоне в англо-португальской семье. Служил секретарем у мистера Джона Рёскина, а также был импресарио у художника Данте Габриэля Россетти. Об обстоятельствах смерти Хауэлла вы могли прочесть в «Библиографии Суинбёрна» Томаса Уайза либо услышать от Оскара Уайльда. В 1890 году Хауэллу перерезали горло на заднем дворе трактира, а в зубы засунули полсоверена в уплату за клевету.

Обычно он расставлял свои силки следующим образом: приобретал компрометирующие письма, наклеивал их в альбом, который затем закладывал в ломбард. После чего сообщал жертвам, что не может по причине бедности выкупить залог и он пойдет с молотка, если только сами несчастные не захотят заплатить необходимую сумму в несколько сот фунтов. Они или их родственники раскошеливались, а хозяин ломбарда делил с Хауэллом прибыль.

Все проделывалось настолько ловко, что факт шантажа невозможно было доказать, даже если жертвы решались ради этого пойти на огласку. Среди тех, кто попался в сети Хауэлла, были семья Россетти, известный поэт Суинбёрн и художник Уистлер. К этому списку можно добавить мистера Рёскина и преподобного Чарльза Доджсона из Крайст-Черч, известного всему миру как Льюис Кэрролл. Добытые Шерлоком Холмсом сведения нельзя было напрямую использовать против Хауэлла, поскольку они бросили бы тень на многих людей.

Однако в архиве моего покойного друга содержались не только государственные и частные тайны. Если вы читали мою первую повесть о нем, то должны помнить, что время от времени Холмс, по его собственному выражению, «консультировал» Скотленд-Ярд. Например, он помог инспектору Лестрейду выйти из тупика в расследовании дела о фальшивых векселях, когда в 1873 году братья Бидуэлл едва не разорили «Английский банк».

В бумагах Шерлока Холмса нашлось несколько отчетов о таких историях, происходивших еще до нашего знакомства. Но поскольку рассказ очевидца всегда занимательнее сухого изложения фактов, я позволил себе немного отступить от них. И вовсе не испытываю угрызений совести, в своих произведениях представляя Холмса студентом, изучающим химию и право, хотя к моменту нашей встречи он, конечно же, давно миновал тот возраст, когда обычно поступают на медицинский или юридический факультет. В конце концов, мой друг всю жизнь занимался этими науками.

Начну свои заметки с дела Сметхёрста. В ту пору у Холмса на Ламбет-Палас-роуд, возле Вестминстерского моста, был свой кабинет, который сыщик торжественно называл комнатой для переговоров. Оттуда было рукой подать до химической лаборатории больницы Святого Томаса. Мой друг посещал ее бесплатно, пользуясь этой привилегией в память о щедром пожертвовании больнице от его родственника. Как я рассказывал ранее, Холмс происходил из семьи крупных землевладельцев.

Читатели, хорошо знающие Лондон, не нуждаются в описании Ламбет-Палас-роуд с ее чудесными газонами и тенистыми аллеями. Именно здесь предпочитали снимать квартиры молодые врачи и студенты-медики. Каждый вечер Холмс возвращался по этой улице домой из лаборатории. Весь день он ставил опыты, а по ночам проводил вычисления. Запоздалые прохожие и дежурные полицейские частенько видели в зашторенном окне второго этажа знакомый силуэт человека, шагающего из угла в угол с заложенными за спину руками и склоненной головой. Он явно был погружен в напряженные размышления.

В другие вечера Холмс выбирался из дома поужинать и побродить по улицам вечернего города, пока наконец не изучил Лондон в мельчайших подробностях, будто собственное отражение в зеркале. Прогуливаясь в одиночестве, он наблюдал, как затихает деловая суета, гаснут огни в магазинах, а из пивных выкатываются толпы грязных и оборванных простолюдинов. Попрошайки и бродяги, собиравшиеся под мостами и на свалках возле рынка, постепенно привыкли к его появлению. Примелькался он и тем несчастным женщинам, что поджидали, дрожа от холода, какого-нибудь закутившего пьянчугу.

Иногда этот студент останавливался, чтобы поговорить с босоногим мальчишкой, устроившимся на крыльце чужого дома. Порой неодолимая тяга ко всему новому заставляла его присесть рядом с нищими, курящими или дремлющими возле костра прямо посреди улицы, и вместе с ними наблюдать, как дым от языков пламени поднимается в темное небо. Летняя ночь подходила к концу, когда он возвращался домой. Уже начинало светлеть, шпили соборов и колпаки печных труб резко выделялись на фоне неба, пока миллионы огней еще не окутали город туманной пеленой. На углу возле лавки собирался народ и прихлебывал горячий кофе из консервных банок с закопченными днищами. Проходя по Лондонскому мосту, студент встречал девушку в лохмотьях, которая несла на плече корзину с зеленью. Через несколько минут громкие крики торговки будили спящие улицы.

Так Шерлок Холмс изучал городскую жизнь. Неудивительно, что много лет спустя он легко подражал манерам и речи простолюдинов, чем вводил в заблуждение даже близких друзей. Но снова наступала ночь, и он возвращался к книгам, совершенствуя свой непревзойденный метод расследования, который впоследствии прославил его.

Библиотека Шерлока Холмса тоже была необычной. В ней отсутствовали книги, стоявшие на полках в большинстве домов Англии. Но если вас интересовали особенности кустарных промыслов в маленьких городках Богемии или различия в химическом составе табака, выращенного на Суматре и в Виргинии, медицинское объяснение индивидуальных отклонений психики или способ, с помощью которого можно отличить подлинную вазу эпохи Мин от искусной подделки, вам достаточно было протянуть руку, чтобы узнать ответ. Впрочем, специфические знания по большей части Холмс хранил в памяти.

В книжном шкафу, что находился у самой двери, между руководством по изготовлению бумаги и подборкой справочников Ньюгейтской тюрьмы я однажды заметил несколько положенных на бок томов в изящных переплетах. По скопившейся на них пыли было ясно, что эти книги давно не брали в руки. Всю содержащуюся в них полезную информацию Холмс знал наизусть. Самое тонкое издание оказалось сочинением доктора Дэвида Хатчинсона «О причинах болезненных ощущений при беременности, выражающихся в раздражении горла и ротовой полости и сопровождающихся потерей аппетита и истощением». Эта работа в 1857 году была удостоена премии Род-Айлендского медицинского общества. Рядом лежали труды Аберкромби и профессора Штольца из Вены, посвященные схожим проблемам, а также отчеты о наблюдавшихся в испанском городе Картайя пятидесяти восьми смертельных случаях, связанных с vomissements incoercibles pendant la grossesse [3].

В этих книгах Холмс отыскал решение проблемы, от которой зависела жизнь человека. Позднее он называл этот случай своим первым расследованием. Вскоре о его способностях к научному анализу стало известно Скотленд-Ярду. Вы можете ознакомиться с подробным отчетом о деле доктора Сметхёрста в сборнике «Самые громкие судебные процессы Британии» или в газетах того времени. Однако сам детектив избежал пристального внимания прессы. Он предпочел остаться в тени, опасаясь причинить неудобства своему покровителю. К тому же Холмс не хотел рассказывать о себе лишнего.

Сей отчет был составлен для мистера Хардинджа Джиффарда, позднее вошедшего в историю как великий лорд-канцлер Хэлсбери. И пусть Шерлок Холмс не приобрел тогда громкой славы, но, несомненно, власть предержащие по достоинству оценили его способности. К этому первому расследованию я теперь и возвращаюсь.

Дух в машине [4]

I

По словам Холмса, эта история началась в прекрасный воскресный полдень. Май подходил к концу, и солнце успело изрядно нагреть мостовую тихой и пустынной Ламбет-Палас-роуд. Но настроение у моего друга в тот день было скверным. В субботу после обеда он заперся у себя в комнате, намереваясь работать там до понедельника, когда опять откроется лаборатория. Вошедший в моду обычай воскресного безделья крайне раздражал Холмса. И среди воцарившегося в Вестминстерском квартале благочестия он продолжал изучать подробности дела о ядовитых духах, вызвавшего некогда большой переполох при дворе Людовика XIV.

Шерлока особенно занимала судьба маркизы де Бренвилье, не сознававшейся в содеянном до тех пор, пока ее не подвергли пытке питьем. Такие отклонения человеческой психики чрезвычайно интересовали моего друга. Но все же не настолько, чтобы позабыть обо всем на свете. Стоя у дубовой конторки и переворачивая очередную страницу старинного фолианта, он услышал, как по залитой солнцем улице едет кеб, и обратил внимание, что стук колес стих прямо под его окном.

Затем зазвенел колокольчик и раздался удивленный голос хозяйки, миссис Харрис. Она узнала посетительницу. Дверь открылась и тут же захлопнулась снова. Десять минут спустя послышались шаги по лестнице, миссис Харрис постучалась в гостиную Холмса и, получив разрешение, вошла.

Любезная хозяйка рассыпалась в извинениях. Она ни за что не осмелилась бы тревожить квартиранта в воскресный день, но возникло неотложное дело, буквально вопрос жизни и смерти, касающийся ее лучшей подруги Луизы Бэнкс. Та заявила, что может рассказать о своей проблеме только Шерлоку Холмсу, и никому больше.

Детектив выслушал миссис Харрис и закрыл фолиант, заложив страницу шелковой закладкой.

— Боже праведный, разве можно отказать такой достойной леди? — мягко ответил он. — Раз уж она пожелала меня видеть, я полностью к ее услугам.

— Она читала ваши заметки в газете и, узнав, что вы мой квартирант, бросилась к вам за помощью, — пояснила хозяйка.

— Несомненно, она кое-что слышала обо мне и от вас, миссис Харрис, — добавил Холмс. — Не будем заставлять ее ждать. Не могли бы вы пригласить вашу подругу?

Он решил, что лучше побеседовать с мисс Бэнкс здесь, в гостиной, где им не будет мешать любознательная миссис Харрис.

Через мгновение хозяйка вернулась в сопровождении невысокой рыжеволосой дамы, приблизительно тридцати пяти лет от роду. На ее скуластом лице светились выразительные серые глаза, хотя в тот момент женщина выглядела скорее встревоженной, нежели оживленной.

— Благодарю вас, миссис Харрис, — произнес Холмс с такой интонацией, что у хозяйки не осталось иного выбора, кроме как развернуться и выйти из комнаты.

Он снова взглянул на мисс Бэнкс и подумал, что уже многие месяцы не встречал под женскими шляпками столь миловидного лица.

— Мистер Холмс? — начала гостья, прежде чем он успел предложить ей сесть. — Прошу извинить меня за столь бесцеремонное вторжение. Я неоднократно читала ваши заметки в «Таймс» и решила обратиться к вам еще несколько недель назад. Но боюсь, что слишком долго откладывала этот визит. Конечно, было бы проще написать вам. Но письмо пришло бы не раньше вторника, а дело не терпит отлагательств. И мне пришло в голову, что я могу к половине первого доехать до вокзала Ватерлоо или таверны «Белая лошадь», а оттуда добраться до вас. В конце концов я так и поступила.

— Ради всего святого! — терпеливо произнес Холмс. — Присядьте, пожалуйста, мисс Бэнкс, — вот на этот диван. Расскажите о том деле, которое не может ждать до вторника. И не волнуйтесь так, прошу вас.

Луиза Бэнкс метнулась через всю комнату к дивану. Только на нем она могла удобно расположиться в своем платье с кремовыми широкими юбками, еще не окончательно вышедшими из моды. Затем мисс сняла розовую накидку с темно-красной окантовкой. День выдался довольно теплым, но женщина дрожала, словно от холода. Холмс встал рядом с ней, спиной к окну. Мисс Бэнкс растерянно посмотрела на него, словно не знала, как начать разговор.

— Мистер Холмс, — сказала она наконец. — Уверена, вы сочтете меня излишне впечатлительной. Возможно, даже истеричной. Но я умоляю вас помочь моей сестре. Мне кажется, что ее убивают.

Холмс пристально и вместе с тем доброжелательно глядел на нее. Затем обернулся к окну. Кеб все еще стоял внизу. Помолчав немного, мой друг снова обратился к гостье.

— Полагаю, — спокойно заметил он, — что ваша сестра вместе с мужем живет в Ричмонде или в его окрестностях. И вам кажется, что супруг на протяжении долгого времени травит ее каким-то ядом. Он ведь врач, если не ошибаюсь?

Луиза Бэнкс бросила на него испуганный взор.

— Так вы уже все знаете? — воскликнула она.

— Отнюдь, мисс Бэнкс. Я всего лишь высказал предположение, основываясь на ваших словах.

— Но я не успела ничего сообщить, — возразила она.

Холмс присел на стул возле камина.

— Ошибаетесь, — ответил он. — Вы говорили, что могли приехать к половине первого на вокзал Ватерлоо или к «Белой лошади» на Пикадилли. Омнибус из Ричмонда останавливается на Пикадилли как раз в половине первого, и точно в это же время приходит на вокзал ричмондский поезд. Их маршруты не пересекаются нигде, кроме самого Ричмонда. Ваше волнение подсказывает: причиной приезда ко мне послужило крайне неприятное событие. Но вы не сказали, что вашу сестру убили или собираются убить. Вы произнесли: «Ее убивают». Таким замедленным покушением на жизнь может быть только отравление. Подсыпать яд женщине так, чтобы даже ее родная сестра не могла этому помешать, способен лишь очень близкий человек, по всей вероятности — супруг. Разумеется, не могу утверждать, что муж вашей сестры непременно должен оказаться врачом, но при такой профессии выполнить задуманное было бы проще всего.

Несчастная женщина прикусила губу, а затем подняла на сыщика глаза:

— Вы правы, мистер Холмс. Он действительно врач.

— Был бы вам признателен, если бы вы подробнее ввели меня в курс дела, — сдержанно попросил Холмс.

Луиза Бэнкс начала рассказывать, не сводя с него взгляда, словно стараясь убедить собеседника в том, что говорит искренне и находится в здравом уме:

— Моя сестра Изабелла немного старше меня, мистер Холмс, но замуж она вышла совсем недавно, в декабре прошлого года. До этого мы жили вместе в моем доме в Ноттинг-Хилле. Однако в сентябре она вдруг заявила, что нам лучше поселиться порознь. Между нами не произошло никакой ссоры. И я не стала возражать, поскольку решила, что у нее есть тайное увлечение. Изабелла стыдится его и не хочет, чтобы родственники о нем знали. С сентября по ноябрь сестра жила в пансионе на бульваре Райфл в Бейсуотере. Одним из тамошних постояльцев был доктор Сметхёрст, приблизительно пятидесяти лет. Не могу утверждать, что Изабелла переехала туда именно из-за него, но через несколько недель их отношения стали настолько явными, что хозяйка, миссис Смит, попросила сестру найти другой пансион. Белла перебралась на соседний бульвар Килдар. Двенадцатого декабря они с доктором Сметхёрстом обвенчались в церкви Баттерси, а затем сняли меблированные комнаты в Альма-Виллас в Ричмонде. Вскоре Белла заболела — у нее разлилась желчь, а потом началась дизентерия. Это его рук дело, мистер Холмс.

— Позвольте узнать, мисс Бэнкс, ваша сестра богата? — спросил детектив, когда она умолкла.

— Не особенно, мистер Холмс. Но у нее есть стабильный доход в тысячу восемьсот фунтов. Это проценты по закладным.

— Понятно, — проговорил он. — Прошу вас, продолжайте. Прежде ваша сестра не жаловалась на здоровье?

Луиза Бэнкс вздрогнула, но взяла себя в руки.

— До замужества у моей сестры было прекрасное здоровье, за исключением приступов разлития желчи, нечастых и совсем не опасных. До прошлого месяца я ни в чем не подозревала доктора Сметхёрста. Но восемнадцатого апреля получила от него письмо с сообщением, что сестра очень больна и просит меня приехать. Вот оно.

Она раскрыла сумочку, вынула оттуда аккуратно сложенный лист бумаги и передала его Холмсу. Тот погрузился в чтение, повторяя вслух заинтересовавшие его фразы.

— «Буду вам крайне признателен, если вы приедете одна…» Любопытная просьба, не правда ли, мисс Бэнкс? И вы, конечно же, навестили сестру?

При воспоминании об этом визите женщина всхлипнула:

— Да, мистер Холмс. В тот же самый день. Белла лежала в постели, такая бледная и слабая, что я очень за нее испугалась. Она сказала мне: «Никому не рассказывай об этом. Все будет хорошо, я скоро поправлюсь».

Холмс нахмурился.

— Еще одно странное предупреждение, мисс Бэнкс. И с тех пор вы сестру не видели?

Луиза Бэнкс покачала головой и вытащила из сумочки еще несколько листков.

— Потом я только получала послания от Томаса Сметхёрста, — продолжила она. — На следующий день он написал, что Белле ночью было очень плохо. Она разволновалась после встречи со мной, и у нее начались рвота и понос. Пришлось вызвать врача, и тот запретил всяческие посещения больной. Пару дней спустя пришло новое письмо. Мистер Сметхёрст сообщал, что я могу навестить сестру через неделю. Но когда срок миновал, он прислал вот это.

Она передала письма Холмсу, и тот опять прочитал вслух зловещие отрывки из них:

— «Белла просит вас немного повременить с приездом… Весьма сожалею, но она сейчас в таком состоянии, что я не могу позволить вам увидеться с ней…»

Луиза Бэнкс прервала его:

— Как это он не позволит нам увидеться, мистер Холмс? До прошлой осени, пока этот негодяй не украл у меня сестру, мы жили вместе. И когда были здоровы, и когда нас одолевали хвори. А в письме, написанном сегодня, он предлагает мне снять комнату где-нибудь поблизости, но не приходить к ним. Что это может означать, кроме скорой кончины сестры, которой я уже не застану в живых?

Холмс с озабоченным видом прочитал последнее послание и вернул его женщине.

— У вас есть причины для подозрений, мисс Бэнкс. Однако…

— «Однако», мистер Холмс? Прежде чем вы объясните, что имели в виду, позвольте добавить. Я пыталась увидеться с сестрой, но безрезультатно. Тогда я попросила Сметхёрста хотя бы впустить нашего домашнего врача, доктора Лейна, чтобы тот осмотрел больную. Но он отказался. Тогда я выследила Сюзанну Уитли, дочку хозяйки дома в Альма-Виллас, и расспросила ее. Она призналась, что очень обеспокоена состоянием моей сестры. Оказывается, Белла подписала завещание, составленное доктором Сметхёрстом. Мисс Уитни присутствовала при этом. Разумеется, он держит свою жену взаперти, чтобы лишить жизни и завладеть ее деньгами.

Холмс помолчал, а потом внимательно посмотрел на гостью:

— Вашу захворавшую сестру осматривали другие врачи?

Весь облик Луизы Бэнкс выражал отчаяние.

— Да, к ней приходили доктор Джулиус и доктор Бёрд. Но ведь Томас Сметхёрст тоже медик. Разве вы не допускаете, что он мог дать ей яд, действие которого напоминает симптомы болезни? А потом убедить Бёрда и Джулиуса, что это дизентерия.

Холмс опять ничего не ответил, продолжая глядеть женщине прямо в глаза.

— Ответьте, пожалуйста, на один вопрос, мисс Бэнкс. Если все произошло в точности по вашим словам, то зачем вы обратились ко мне?

— А к кому же еще? — удивленно воскликнула она.

На лице Холмса мелькнуло недоверие. Но голос его звучал по-прежнему тихо и доброжелательно.

— В самом деле? Вы могли бы рассказать эту историю в Скотленд-Ярде. Столичная полиция наверняка поможет вам, у нее несравнимо больше полномочий, чем у меня. Вы дойдете туда пешком за четверть часа. Я подскажу, к кому лучше всего обратиться. Или есть нечто такое, о чем вы не хотите поведать полисменам?

Молодая женщина опустила глаза и долго смотрела на свои руки. Потом глубоко вздохнула и заговорила снова. Должно быть, мисс Бэнкс с самого начала разговора мучилась этой тайной, но не смела выдать ее.

— Мистер Холмс, когда моя сестра познакомилась с доктором Сметхёрстом, он уже был женат.

— Вы хотите сказать, что он обманул вашу сестру?

Луиза Бэнкс покачала головой:

— Нет, мистер Холмс, он не лгал ей. Сметхёрст жил в пансионе на бульваре Райфл вместе с супругой. Поженились они очень давно, и она намного старше него. Лет семидесяти, если не больше. И для Беллы его брак не был секретом. Она знала, что он несвободен.

Холмс прищурил глаза и посмотрел на гостью с возросшим интересом.

— Почему же ваша сестра не возражала против двоеженства? Рано или поздно об этом стало бы известно.

Луиза Бэнкс низко склонила голову, и поля шляпки полностью скрыли ее лицо.

— Он сказал Белле, что это будет тайное бракосочетание, которое никому не причинит вреда… — едва сдерживая рыдания, объяснила женщина. — Когда старая миссис Сметхёрст умрет, они станут законными супругами. А до той поры фамилия мужа будет защищать репутацию Беллы. Она поверила ему, мистер Холмс, и теперь расплачивается за это. Вы спрашиваете, почему я не обратилась в полицию? Потому что правосудие покарало бы негодяя, погубившего мою сестру, но и она понесла бы заслуженное наказание. Как спасти ее жизнь другим способом, я не знаю. Последняя надежда на вас, мистер Холмс.

Мой друг не привык долго колебаться в подобных случаях. Он встал, давая понять, что вник в суть проблемы и консультация закончена.

— Хорошо, мисс Бэнкс. Вы можете рассчитывать на меня. Я сделаю все, что в моих силах. Но должен предупредить: вряд ли удастся полностью защитить репутацию вашей сестры. Если все обстоит именно так, как вы рассказали, я при первой же возможности отправлюсь в Ричмонд и переговорю с доктором Сметхёрстом. По крайней мере, у меня нет причин щадить чувства его жены, и он быстро поймет это. Я предоставлю ему выбор: либо он поклянется немедленно уехать и никогда больше не встречаться с вашей сестрой, либо его объявят двоеженцем. Возможно, ее освободят от ответственности. Не исключено, что против нее даже не станут возбуждать уголовное дело. В конце концов, это доктор Сметхёрст дважды связал себя брачными узами, а не она. Суд может приговорить его к четырнадцати годам каторжных поселений. Если вы ни в чем не погрешили против истины, ему не избежать наказания.

II

Несмотря на настойчивые просьбы мисс Бэнкс, Холмс не поехал в Ричмонд до тех пор, пока не проверил некоторые факты. В понедельник он зашел в церковь Баттерси, заплатил клерку шиллинг за разрешение взглянуть на метрическую книгу за прошлый год. Из нее Холмс скопировал запись, датированную 12 декабря, о венчании Томаса Сметхёрста и Изабеллы Бэнкс. На следующий день после визита в Бейсуотер он взял кеб и направился в церковь Святого Марка в Кеннингтоне. Еще один шиллинг открыл Холмсу доступ к метрикам двадцатилетней давности, откуда он опять сделал выписку о венчании Томаса Сметхёрста. На этот раз с Мэри Дарем, той самой пожилой леди, с которой Холмс беседовал двумя часами ранее на бульваре Райфл.

С копиями обеих записей в бумажнике он сел в ричмондский омнибус, отходящий в половине первого от таверны «Белая лошадь» на Пикадилли.

Доктор Сметхёрст и Изабелла Бэнкс жили в доме миссис Уитли по адресу: Альма-Виллас, десять. Холмс уже знал от своей посетительницы, что их скромная квартира состояла из спальни и гостиной, одновременно служившей столовой. Готовила жильцам дочь хозяйки.

Дверь открыла служанка в фартуке, которой Холмс и вручил свою визитку.

— Мне нужен доктор Томас Сметхёрст, — заявил он. — По неотложному делу.

Детектива слегка озадачило выражение испуга, чуть ли не ужаса, исказившее лицо девушки при одном упоминании этого имени.

— Вы не сможете с ним увидеться, — тут же выпалила она. — Он в отъезде.

— Вот как? — удивился Холмс. — А миссис Сметхёртс?

— Ее тоже нельзя беспокоить, — поспешно сказала девушка. — После того как доктор Сметхёрст уехал, ей стало лучше, но бедняжка все еще очень слаба.

— За ней кто-нибудь присматривает?

— Я, — гордо ответила служанка. — А еще миссис и мисс Уитли и, конечно же, мисс Бэнкс, сестра больной. Доктор Джулиус и доктор Бёрд тоже часто заходят.

— Мистер Холмс! — вдруг прозвучал мужской голос из темной комнаты за спиной у девушки.

В дверях появился человек крепкого телосложения, широкоскулый, рыжеволосый, с коротко стриженными усами, — Роберт Макинтайр, инспектор ричмондской полиции. Он был в штатском: в сюртуке, полосатых брюках, галстуке голубовато-серого цвета. Холмс познакомился с ним, когда частным образом расследовал случившееся неподалеку ограбление.

— Макинтайр?

Инспектор жестом отослал служанку прочь.

— Какими судьбами вы оказались в Ричмонде, мистер Холмс?

— Мисс Луиза Бэнкс — мой клиент. Где доктор Сметхёрст?

Макинтайр негромко откашлялся и вышел на яркий свет майского солнца.

— Если не возражаете, мистер Холмс, нам лучше поговорить здесь. В квартире будет неудобно — там всего две комнаты и тяжелобольная леди. Отойдем в сторонку, прошу вас.

Двое мужчин не спеша зашагали по тротуару.

— Где Сметхёрст? — повторил свой вопрос сыщик.

— Он за решеткой, мистер Холмс, и должен был попасть туда еще несколько недель назад. Ему предъявлено обвинение в покушении на убийство жены. Полагаю, доктор Бёрд давно заподозрил неладное. Вчера они с коллегой взяли у несчастной образцы рвоты и отправили для анализа профессору Тейлору. Он обнаружил там мышьяк, мистер Холмс. Ошибка исключена. Доза достаточная, чтобы убить человека, если яд попадет в жизненно важные органы. Доктора Сметхёрста арестовали вчера вечером, а сегодня он предстанет перед городским полицейским судом. Я слышал, что с тех пор, как он покинул этот дом, состояние больной немного улучшилось.

Высокая и худощавая фигура сыщика на мгновение замерла, освещенная солнечными лучами.

— Действительно? — задумчиво произнес он.

Макинтайр повернул обратно к дому.

— Вам, конечно, виднее, мистер Холмс, но, если вас в этом деле интересует именно то, о чем я думаю, вы напрасно теряете время. Мы уже задержали преступника, а леди находится под присмотром врачей, которые делают все возможное, чтобы спасти ее. И больше тут говорить не о чем.

III

Если Шерлок Холмс когда-либо сожалел о несостоявшемся расследовании, то именно в тот день, когда вернулся домой на Ламбет-Палас-роуд. Что ж, на то имелись все основания. Томас Сметхёрст оказался за решеткой. Миссис Сметхёрст, а точнее говоря, Изабелла Бэнкс должна была либо выздороветь, либо нет, в зависимости от силы ее организма и искусства врачей. Станет ли известно о двоеженстве Сметхёрста, предъявят ли Изабелле Бэнкс позорное обвинение — как знать. Холмс уже не мог повлиять на поворот событий.

Лучшее лекарство от любых жизненных разочарований — это работа. Холмс снова увлекся изучением ядовитых духов, применение которых имело жуткие последствия при дворе «короля-солнце», и решил написать об этом монографию. Исторические хроники подтверждали, что этим вопросом всерьез никто не занимался. Два дня спустя, шагая по Ламбет-Палас-роуд из лаборатории больницы Святого Томаса, он все еще обдумывал свой будущий труд. Закрыв за собой парадную дверь, Холмс вдруг осознал, что дом погружен в леденящую душу тишину. Он поднялся по лестнице и едва успел снять пальто и перчатки, как в дверь постучала миссис Харрис. Ее лицо было необычайно бледным, глаза покраснели, а по щекам тянулись дорожки высохших слез.

— Она умерла, мистер Холмс, — вымолвила хозяйка. — Миссис Сметхёрст, то есть мисс Бэнкс. Скончалась сегодня утром. Я только что получила письмо от ее бедной сестры.

— Значит, мистера Сметхёрста должны судить за убийство, — спокойно ответил Холмс.

— Его отпустили еще до того, как она умерла.

— Неужели? — Холмс резко шагнул к миссис Харрис, словно собирался схватить ее как виновницу этой глупой судейской ошибки. — Что значит «отпустили»?

— Так решил суд, мистер Холмс. Доктор Сметхёрст заявил, что его жена тяжело больна и может умереть в любое мгновение. Мол, бесчеловечно разлучать его с супругой в последние часы ее жизни. И его выпустили под залог. Ведь когда его посадили, ей сразу полегчало. Все это признали — и доктора, и мисс Луиза… А на второй день после его возвращения бедняжка отдала богу душу. Мужа арестовали снова, но ей это уже не поможет.

Это был тот редкий, вероятно, единственный случай, когда Шерлок Холмс не знал, что ответить. Человека, обвиняемого в попытке убить жену, отпустили из зала суда, чтобы он смог с ней попрощаться, — в это невозможно поверить. Но именно так и произошло.

— Значит, теперь ему не избежать виселицы, — прошептал Холмс.

— И поделом ему, извергу, — с горечью произнесла миссис Харрис.

Мой друг не раз подчеркивал, что письмо, которое он написал в тот день мисс Луизе Бэнкс, было одним из самых трудных испытаний в его жизни. Он подвел клиента и, разумеется, отказался от вознаграждения. Да, она обратилась к нему слишком поздно, предотвратить трагедию могло лишь чудо. Но такова была его работа — спорить с неизбежностью. И таков был его характер. Мысль о поражении занозой застряла в мозгу Холмса и не давала ему покоя все лето. Он не захотел спасаться от нее кокаином, как поступал обычно, когда его одолевала скука. Больше недели сыщик провел в затворничестве, не выходя из дома и лишь иногда прерывая мрачные размышления пассажами Гайдна или Мендельсона на своей любимой скрипке.

IV

Лондонское лето с его легкомысленными развлечениями успело пройти, когда доктор Сметхёрст наконец-то предстал перед судом в Олд-Бейли [5]по обвинению в убийстве Изабеллы Бэнкс. Шерлок Холмс не смог просто и убедительно объяснить, почему решил присутствовать на слушаниях. Разумеется, он никогда не встречался с Томасом Сметхёрстом, и ему было любопытно взглянуть, что это за человек. Однако его интерес подогревался иными соображениями, имевшими мало общего с добродетелью. Холмс был в некотором смысле «гурманом», хотя это не совсем точное слово, — его привлекал вид людей, попавших в отчаянное положение. Ему нравилось наблюдать, как жертва бьется в тисках закона, как Фемида все сильнее сдавливает петлю на шее подсудимого. Это зрелище стимулировало мозг ничуть не хуже музыки или наркотиков.

Возможно, ему не следовало приходить. В зале суда Холмс увидел совсем не то, что ожидал.

Сметхёрст оказался угловатым пятидесятилетним человеком малопривлекательной наружности, со спутанными каштановыми волосами и давно не стриженными усами. Трудно было представить, что женщина могла испытывать к нему какие-то чувства, кроме жалости.

Вряд ли кто-либо из читателей помнит старое здание Центрального уголовного суда. Теперь он находится там, где раньше возвышалась Ньюгейтская тюрьма. Ее снесли и на этом месте построили нечто, напоминающее театр. Присяжные размещались в ложе по одну сторону «зрительного зала», подсудимый — по другую. На «сцене» восседали судья, священник и секретарь суда, а там, где должна быть оркестровая яма, стояли скамьи для адвокатов. Обычно Холмс с живым интересом следил за подобными спектаклями, наблюдая, как постепенно меняется поведение обвиняемых. В те времена им еще не разрешалось свидетельствовать в свою защиту.

Сметхёрст сидел на скамье подсудимых, безумными глазами взирая на тех, кто вдумчиво и методично готовил ему смертный приговор.

Холмс не скрывал, что пришел на суд в предвкушении зрелища. С каждой минутой положение обвиняемого становилось все более безнадежным. Сметхёрст в нарушение закона обвенчался с убитой, хотя уже был женат. Едва он с новой супругой поселился в Альма-Виллас, как она тяжело заболела. Он до последней возможности отказывался от помощи других врачей. Сметхёрст собственной рукой составил за нее завещание, вызвал нотариуса и находился рядом, когда несчастная подписывала документ. Согласно «ее волеизъявлению», он оказался единственным наследником. Затем он придумывал различные предлоги, чтобы не допустить встречи покойной с ее сестрой. Свидетели заявили, что замечали выражение ужаса на лице миссис Сметхёрст, когда она смотрела на мужа.

Под ропот возмущения, поднявшийся в зале, доктор Бёрд рассказал, как Сметхёрст полил синильной кислотой хлебные крошки и скормил воробьям, желая проверить, хватит ли такой дозы, чтобы убить их. Помимо прочего, Бёрд, которого доктор Джулиус пригласил для повторного осмотра больной, не нашел у нее ни разлития желчи, ни дизентерии. Все симптомы указывали не на естественную болезнь, а на медленное отравление. За три дня до кончины миссис Сметхёрст доктора взяли образцы ее рвотной массы для исследования. Анализ по методу Райнша выявил наличие в ней мышьяка в количестве более чем достаточном, чтобы вызвать смерть человека.

Хуже того, при вскрытии доктор Тодд обнаружил в почках покойной едкие соединения сурьмы. Правда, в незначительном количестве, но ее присутствие невозможно было объяснить приемом каких-либо лекарств. Вдобавок доктор Тодд уверял, что черты лица мертвой Изабеллы Бэнкс застыли в такой ужасной муке, какую он никогда прежде не наблюдал при агонии. Ее внутренности были воспалены и покрыты язвами. Смерти способствовало также истощение, вызванное неспособностью удержать в желудке пищу.

По собственному признанию обвиняемого, он сам кормил больную и давал ей лекарство. Когда его арестовали в первый раз, ей стало легче и она даже смогла немного поесть. Но как только он вернулся, миссис Сметхёрст умерла. А еще при вскрытии выяснилось, что она была беременна. Срок беременности установили в промежутке между пятью и семью неделями. Таким образом, доктор убил не только жену, но и будущего ребенка.

Холмс внимательно выслушал результаты экспертизы и показания свидетелей. Сметхёрста защищал адвокат Пэрри, потомственный юрист из Уэльса. Этот толстяк в парике, косо нахлобученном на манер солдатской фуражки, отличался красноречием, но так и не смог найти изъян в доказательствах вины своего подзащитного. Когда доктор Тодд объявил, что при вскрытии не нашел никаких следов мышьяка, мистер Пэрри ухватился за этот шанс. Но доктор тут же добавил: больная явно принимала в большом количестве бертолетову соль, а она выводит мышьяк из организма. По всей вероятности, Сметхёрст умышленно дал жене этот препарат, когда яд уже сделал свое черное дело. Незадачливый адвокат добился лишь того, что теперь подсудимого обвиняли уже в изощренном, тщательно продуманном убийстве. Как отметил про себя Холмс, мистер Пэрри еще туже затянул петлю на шее Томаса Сметхёрста.

Положение еще более осложнили свидетели защиты. Доктор Ричардсон и доктор Роджер утверждали, что, если бы Изабелла Бэнкс умерла от яда, мышьяк обязательно обнаружили бы при вскрытии. Но, к несчастью, обвинение быстро доказало, что оба они являются профессиональными платными свидетелями и некогда приводили аналогичные доводы в защиту Уильяма Палмера, печально известного отравителя из Рагли. К тому же сам доктор Ричардсон однажды по неосторожности отравил собственного пациента.

Зрелище краха Томаса Сметхёрста впечатляло куда сильнее, чем любая мелодрама на сцене Театра Британии в Хокстоне. Председатель суда объявил, что все доказательства вины доктора Сметхёрста остаются косвенными. Присяжные не должны выносить вердикт на основании какого-то одного довода, а, напротив, обязаны последовательно выкладывать факты на весы правосудия, чтобы проследить, в какую сторону они качнулись. Однако после выступления свидетелей уже не оставалось сомнений: присяжные поддержат обвинение и для Сметхёрста все закончится петлей на шее и открывающимся под ногами люком. Полчаса спустя прозвучал именно такой приговор.

Сметхёрст долго и бессвязно умолял о помиловании, но председатель суда прервал его излияния, объявив, что через одну-две недели осужденного выведут на крышу тюрьмы на Хорсмейнджер-лейн [6]и повесят на виду у всего города. Обезумевший, сломленный человек на скамье подсудимых выкрикнул: «Клянусь Богом, я невиновен! Это доктор Джулиус погубил меня!»

Такие душераздирающие сцены будоражили Шерлока Холмса не хуже глотка доброго бренди. Однако на сей раз его больше занимал другой человек, второй адвокат Сметхёрста, мистер Хардиндж Джиффард. Пока тянулось заседание, он, уступая пальму первенства мистеру Пэрри, не произнес ни слова. Его обрамленное темными бакенбардами лицо казалось бледным и изнеженным. Будущий лорд-канцлер уже начал прокладывать себе дорогу в Английскую судебную коллегию. Шерлок Холмс был наслышан о нем и угадывал в мистере Джиффарде того выдающегося общественного деятеля, который вскоре обогатит библиотечные полки многотомными изданиями «Законов Англии» Хэлсбери. Когда все в зале поднялись с мест, Холмс достал визитку и написал на ней: «Ваш подзащитный определенно не виновен. С Вашего позволения, я берусь это доказать».

V

Не умаляя достоинств мистера Хардинджа Джиффарда, следует сказать, что он, при всех своих аналитических способностях, крайне удивился, получив эту записку. Позже он признался мне, что во время процесса счел выдвинутые обвинения весьма убедительными. Доктор Сметхёрст обольстил Изабеллу Бэнкс и обвенчался с ней, не имея на то законного права. По его собственным словам, он один кормил больную и давал ей лекарства. Никто другой не мог подсыпать ей мышьяк и сурьму, обнаруженные в анализах миссис Сметхёрст незадолго до смерти. Ничего похожего не содержалось в тех лекарствах, которые она принимала. Один из коллег видел, как обвиняемый экспериментирует с ядом на воробьях. Он не подпускал к жене ее родную сестру и домашнего врача. Он заставил ее подписать завещание, составленное им же самим в свою пользу. Пригласив мисс Уитли в свидетели, доктор пытался подсунуть ей бумагу безо всяких разъяснений. Нотариусу, мистеру Сениору, пришлось вмешаться и заявить, что подпись свидетеля, не знающего, какой документ он подписывает, не имеет законной силы. От Томаса Сметхёрста буквально разило мошенничеством… и убийством.

«Ваш подзащитный определенно не виновен. С Вашего позволения, я берусь это доказать». Мистер Хардиндж Джиффард вполне мог отклонить это предложение, посчитав его нелепым. Но он этого не сделал. Значит, уже тогда в душе бедного молодого адвоката пылал огонь справедливости будущего великого лорд-канцлера. Следующим вечером он навестил Шерлока Холмса. Встреча не была оговорена заранее. Когда Холмсу сообщили о внезапном визите, он, как обычно, стоял возле конторки, а над его головой горела газовая лампа.

— Мистер Джиффард, — тихо сказал он, пожимая гостю руку. — Я ждал вас.

Сыщик принял у посетителя шляпу и пальто и положил их на стол в дальнем углу гостиной. Затем жестом указал на кресло возле маленького столика, на котором стояли коробка сигар, бутылка бренди и сифон с содовой.

— Мистер Холмс, у нас очень мало времени, — опустившись на сиденье, произнес адвокат. — Доктора Сметхёрста уже признали виновным и приговорили к смертной казни.

— Позволю себе не согласиться с решением суда, — спокойно возразил Холмс.

— Тем не менее через неделю или две он будет повешен. Так вы полагаете, что сможете доказать его невиновность?

— Вне всякого сомнения.

Джиффард решил резко изменить предмет разговора. Вероятно, он привык так делать на допросах свидетелей.

— Позвольте узнать, почему вас так волнует судьба обвиняемого?

Лицо Холмса на мгновение скривилось в нетерпеливой гримасе, которую люди, плохо его знающие, нередко принимали за саркастическую усмешку.

— Я согласился разобраться в отношениях доктора Сметхёрста с Изабеллой Бэнкс по просьбе ее сестры. Но, к сожалению, опоздал. Soi-disante [7]миссис Сметхёрст умерла прежде, чем я успел начать расследование.

— Об этом мне говорили.

Холмс поднялся, предложил гостю сигару, налил в стакан бренди и предоставил мистеру Джиффарду право разбавить его содовой на свой вкус.

— Первым делом я проверил некоторые факты. В конце концов, никто не застрахован от ложных обвинений. Я отыскал записи об обоих венчаниях доктора Сметхёрста — законном и тайном. Затем сверился с копией завещания, зарегистрированного в Лондонской коллегии юристов.

Хардиндж Джиффард поставил стакан на стол.

— Как вы могли это сделать, мистер Холмс? Подлинность завещания Изабеллы Бэнкс еще не установлена, не говоря уже о его регистрации.

Нетерпение вновь скривило губы Холмса.

— Я имел в виду завещание ее отца, мистер Джиффард. Согласно этому документу, мисс Бэнкс владела капиталом в тысячу восемьсот фунтов, проценты с которого обеспечивали ей безбедную жизнь. Этой суммой она могла распоряжаться по своему усмотрению. А кроме того, у нее было пожизненное право на проценты с капитала в пять тысяч фунтов, после ее кончины переходящее к другим родственникам — брату и сестрам. Любопытно, не правда ли, мистер Джиффард? Пусть у этого человека душа черна от грехов, но зачем ему убивать жену, если ее жизнь в четыре раза выгоднее смерти?

— Может, он не знал об этом завещании? — холодно возразил Джиффард.

— Не исключаю, — согласился Холмс. — Но если он отравил ее не из-за денег, то по какой причине? Двоеженство? При необходимости он мог вернуться к своей первой жене, уклониться от брака с мисс Бэнкс, ограничившись сладкими обещаниями. Или все случилось потому, что она ждала ребенка? В таком случае можно было попросту бросить ее, как поступают ежедневно тысячи других мужчин. Нет, мистер Джиффард. Я не вижу ни одного мотива, который побудил бы Томаса Сметхёрста совершить убийство, ни одной причины, чтобы добровольно отправиться на виселицу.

Холмс замолчал, а по лицу гостя пробежала тень беспокойства.

— И это все ваши доводы, мистер Холмс? Их недостаточно для его спасения. Нужны не предположения, а неопровержимые доказательства невиновности.

Мой друг откинулся на спинку кресла, вытянул длинные ноги и сложил ладони вместе.

— И все-таки, мистер Джиффард, предположим, что никакого мышьяка в организме покойной не было.

Холмс сидел в расслабленной позе, а Хардиндж Джиффард, наоборот, выпрямил спину.

— Мышьяк был, мистер Холмс. Его обнаружил профессор Тейлор. Доктор Тодд провел анализы и подтвердил, что это мышьяк. Мистер Бурвелл согласился с его выводами. Глупо делать вид, будто всем им просто показалось.

— Хорошо. — Холмс пожал плечами, признавая свою неправоту. — Давайте исходить из вашей версии. На самом деле я ни на мгновение в этом не сомневался.

Возникла долгая пауза. Мистер Джиффард начал подбирать слова, чтобы вежливо попрощаться с хозяином и уйти.

— У вас есть еще какие-нибудь соображения, мистер Холмс?

— Нет. Кроме того очевидного факта, что ваш подзащитный не виновен, — почти никаких, — ответил сыщик. — Я готов это доказать, но мне понадобится ваша помощь.

— В чем она будет заключаться?

— Сохранилась ли проба, взятая для анализа у мисс Бэнкс незадолго до ее смерти? Та, в которой был найден мышьяк. Можно ли получить оставшуюся часть для повторного анализа?

— Разумеется, можно.

— Я хотел бы, чтобы ее доставили в химическую лабораторию больницы Святого Томаса. Нам потребуются свидетели и специальное разрешение. Я докажу невиновность вашего подзащитного в присутствии любого заинтересованного лица — профессора Тейлора, если угодно, или доктора Тодда, или самого председателя суда.

— Когда это нужно устроить?

— Боже милостивый, — вздохнул Холмс. — Полагаю, в любой день, до тех пор, конечно, пока осужденного не повесили.

VI

Через три дня, в самом конце августа, в больнице Святого Томаса собралась примечательная компания. Распоряжался здесь Холмс, лучше других знакомый с обстановкой. Немало дней он провел в этом величественном здании на набережной, в лаборатории, уставленной разнообразным химическим оборудованием. Мой друг был исследователем по натуре, и значительная часть его экспериментов осуществлялась тут, за широкими низкими столами с ретортами, пробирками и голубыми огоньками бунзеновских горелок.

Словно радушный хозяин, он пригласил спутников к столу, подготовленному для анализа по методу Райнша. Небольшое количество жидкости блеклого синеватого оттенка — рвотной массы, взятой у Изабеллы Бэнкс, — перелили в стеклянную колбу.

— Джентльмены, — произнес Холмс, показывая зрителям на оборудование жестом фокусника из Египетского зала на Пикадилли, — метод Райнша чрезвычайно прост. Исследуемый образец нагревают в сосуде с медной сеткой. Содержащийся в растворе мышьяк должен оседать на сетке в виде серого порошка. Наличие этого элемента докажет элементарная реакция с азотной кислотой. Такому результату я безоговорочно поверю, мистер Тейлор.

— Совершенно верно, мистер Холмс, — ответил профессор. — Однако в нашем образце присутствует значительное количество бертолетовой соли. Это может привести к загрязнению сетки. Но после троекратного повторения опыта вся соль выпадет в осадок. Только тогда можно будет со стопроцентной вероятностью определить, был ли в организме мышьяк.

Синеватую жидкость дважды нагрели, поменяв во второй раз сетку. В результате оба ее куска оказались основательно изъеденными бертолетовой солью, и ни одной частички серого порошка на них обнаружить не удалось. Холмс взял новую сетку, разжег горелку и приступил к третьему опыту. Трудно было привыкнуть к мысли, что в этой тихой комнате на берегу Темзы с помощью простого химического опыта решается судьба человека — отправится ли он через несколько дней на виселицу или будет отпущен на свободу.

Несколько минут спустя раствор закипел. Холмс погасил пламя. Пузырьки постепенно исчезли, и стало очевидно, что медную сетку ровным слоем покрывает серый осадок. В воздухе повисло тяжелое молчание. Казалось, теперь Томас Сметхёрст обречен. Наконец профессор Тейлор нарушил тишину, вежливо, но решительно заявив:

— Если вы проверите осадок на реакцию с азотной кислотой, мистер Холмс, то убедитесь, что это мышьяк. Такого количества достаточно, чтобы убить нескольких человек. Тут не может быть сомнений.

— Да, безусловно, — согласился мой друг.

— Значит, все кончено, — вздохнул мистер Джиффард, удивленный легкостью, с которой Холмс признал поражение. — Больше мы ничего не можем сделать.

Все присутствующие одновременно ощутили неловкость. Одни сочувствовали разочарованному в своих ожиданиях Шерлоку Холмсу, другие сожалели о напрасно потерянном времени и готовы были без лишних слов уйти отсюда.

— Одну минуту, джентльмены, — сказал детектив и, как только все обернулись к нему, обратился к профессору Тейлору: — Скажите, вы не проверяли образец по методу Марша?

Тот нахмурился:

— Мистер Холмс, на медной сетке осадок мышьяка. Вы сами прекрасно это видите. Его здесь более чем достаточно для того, чтобы уморить кого угодно. С какой целью еще раз проводить анализ — по методу Марша или как-то иначе?

— С самой важной целью, профессор Тейлор. Чтобы оправдать человека, приговоренного к повешению за отравление, в котором он не повинен. Убийства вообще не было.

Химик шагнул к дверям лаборатории, но при этих словах остановился.

— Сейчас вы, чего доброго, скажете, что она умерла своей смертью, — бросил он раздраженно.

— Весьма вероятно, что именно так я и сделаю, — невозмутимо ответил Холмс. — Теперь я могу утверждать это с уверенностью.

— И никакого мышьяка ей не подсыпали?

Холмс нетерпеливо усмехнулся:

— Держу пари, что Изабелла Бэнкс никогда не принимала мышьяк ни в каком виде.

Я многое бы отдал за возможность присутствовать в тот момент в лаборатории. Не обращая внимания на недоверчивые смешки, Холмс подготовил оборудование для проведения пробы Марша. Метод был столь же простым, как и тест Райнша. Из всех ядов мышьяк обнаружить легче всего, поскольку он быстро испаряется. Подозрительный образец может проверить любой полицейский. Нужно поместить исследуемое вещество в закупоренную с обоих концов трубку и нагреть ее. Мышьяк испарится, а затем, при охлаждении, осядет на внутренней поверхности сосуда. В девяти случаях из десяти такой способ прекрасно работает.

Холмс приступил к опыту. Он растворил синеватую жидкость в реторте с соляной кислотой и нагревал до тех пор, пока не испарился весь водород. Затем пропустил образовавшийся газ сквозь предварительно нагретую стеклянную трубку. Содержащийся в образце мышьяк должен был осесть на ее внутренней поверхности в виде так называемого зеркала. Когда Холмс выключил горелку, поверхность стекла оставалась чистой, никакого налета на ней не было. Тот же самый образец, в котором только что обнаружили смертельную для Изабеллы Бэнкс концентрацию мышьяка, вообще не содержал яда.

Попробуйте представить себе всеобщее изумление. Были поражены и те, кто наблюдал за действиями Холмса с надеждой и тревогой за судьбу Томаса Сметхёрста, и те, кто своими выводами помогал набросить петлю на шею несчастного.

Как могло случиться, что один тест, безошибочный, испытанный временем, не показал присутствия мышьяка, а другой, столь же надежный и тщательно проведенный, обнаружил его в количестве, достаточном для вынесения смертного приговора? Разумеется, профессор Тейлор и его коллеги тут же повторили опыт Холмса, но получили аналогичный результат. Однако первое исследование по методу Райнша все-таки выявило в образце опасную дозу яда, и этот факт невозможно было отрицать.

Неожиданные итоги испытаний, как известно, привели к отсрочке казни. Министр внутренних дел сэр Джордж Корнуолл Льюис оказался меж двух огней — между требованиями закона и общественным мнением. Врачи, адвокаты и политики дружно протестовали против повешения Томаса Сметхёрста на основании сомнительных доказательств, подавали петиции о помиловании в министерство иностранных дел и ее величеству королеве Виктории. Попавший в затруднительное положение сэр Джордж призвал на помощь единственного человека, способного найти выход из этого тупика, — мистера Шерлока Холмса.

VII

В тот день мой друг впервые посетил министерство внутренних дел, и этот визит был далеко не последним. До нового срока исполнения приговора оставалось всего несколько суток. Было уже слишком поздно предпринимать что-либо для вызволения Томаса Сметхёрста. Осужденных на смерть обычно вешали утром в понедельник, но как раз в это время ввели закон об обязательном воскресном отдыхе. Рабочие, устанавливающие виселицу на крыше тюрьмы на Хорсмейнджер-лейн, отказались трудиться в воскресенье. Теперь вопрос состоял в том, перенесут ли казнь на пятницу или на вторник. В конце концов остановились на вторнике и тем самым спасли Сметхёрсту жизнь.

Сэр Джордж Льюис расположился за столом, спиной к венецианскому окну, откуда были видны паровые катера и баржи, проплывающие по Темзе. Он слыл широко образованным человеком, в свое время издавал популярный журнал «Эдинбург ревю», а также написал обширный труд «Наблюдения и рассуждения о политике». Ни один прежний министр внутренних дел не мог сравниться с ним в умении прислушаться к разумным доводам собеседника. Он предложил Холмсу сесть напротив, и тот наконец решился открыть свой секрет.

— Я всегда предпочитал пользоваться «бритвой Оккама», — не спеша произнес детектив. — Согласно этому философскому принципу, мы должны отказаться от всех невозможных объяснений, оставшееся и будет правильным, каким бы неожиданным оно ни казалось. Признаюсь, в деле Томаса Сметхёрста меня насторожило отсутствие мотивов преступления. Пусть он негодяй, мошенник и двоеженец. Нередко случалось, что супругу убивали ради денег, но я ни разу не слышал, чтобы кто-то избавился от жены, если она живой приносила в несколько раз больше дохода, чем можно было получить после ее смерти.

— Все это очевидно, мистер Холмс. Остается разгадать историю с мышьяком.

— Хорошо, — сказал сыщик. — Я слышал свидетельские показания в суде. Когда профессор Тейлор делал анализ, он искал только мышьяк и не обращал никакого внимания на содержание бертолетовой соли. Он полагал, что преступник дал ее несчастной женщине для того, чтобы скрыть следы яда в организме. Если у него и были какие-то сомнения, то они исчезли после получения положительного результата. Два первых опыта испарили из раствора всю соль, а на третий раз профессор обнаружил на медной сетке осадок мышьяка.

— Разве так не должно было произойти, если мышьяк присутствовал в образце? — заинтересованно спросил сэр Джордж Льюис.

— Совершенно верно, — согласился Холмс. — Но это случилось бы даже при его отсутствии.

Министр внутренних дел застыл в неудобной позе в своем кожаном кресле.

— Полагаю, вам следует объяснить подробнее.

— Метод Райнша работает почти безошибочно, сэр. В девяноста девяти случаях из ста. Профессор Тейлор просто не сталкивался с такими исключениями. Но на этот раз в образце содержалась бертолетова соль. Профессор был прав, когда решил, что сначала нужно удалить ее из раствора. Он ошибся чуть раньше.

— Репутация профессора Тейлора безупречна, мистер Холмс. Он один из лучших английских химиков.

Шерлок Холмс согласно кивнул:

— Вы совершенно правы в оценке этого блестящего специалиста. Однако мы с ним подходим к исследованиям с разных позиций. Он видный ученый, а я всего лишь дилетант, увлекающийся химическими опытами. Несколько месяцев я потратил на эксперименты по усовершенствованию метода обнаружения яда. Я изучал не только препараты, необходимые для проверки, но и материалы, используемые в самой установке.

— Вы хотите сказать, мистер Холмс, что метод Райнша недостаточно надежен?

— Исключительно надежен, если образец не содержит других химически активных веществ, — ответил детектив. — Однако стоит присмотреться к самой сетке. Безусловно, она состоит из меди. Но получить абсолютно чистый металл невозможно. И в большинстве случаев в этом нет нужды. Обычно медь содержит множество примесей и среди них незначительное количество мышьяка.

Румянец словно испарился с лица сэра Джорджа. Несомненно, он подумал в этот момент о людях, которых могли казнить без вины. Но Холмс развеял его опасения.

— Как правило, результаты анализа от этого не меняются, — поспешно добавил он. — Обычно в опытах не происходит бурной коррозии и мышьяк из медной сетки не попадает в раствор. Но в нашем случае бертолетова соль так разъела металл, что это повлияло на ход исследования. Профессор Тейлор — прекрасный химик, но, к сожалению, неважный минералог. Метод Райнша нельзя использовать, если в растворе содержится бертолетова соль. А проба Марша не выявила мышьяка в образце, взятом у мисс Бэнкс.

Сэр Джордж Льюис откашлялся, словно желая выиграть время для обдумывания ответа. Но долго тянуть с ним он тоже не мог.

— Значит, мистер Холмс, вы утверждаете, что мышьяк был не в образце, а в самой сетке? И вы не сомневаетесь в своих выводах?

— Ничуть, — заявил Холмс. — Я уже проверил образец, содержащий только бертолетову соль, без малейшей примеси мышьяка. Но после третьего нагрева медная сетка точно так же покрылась серым осадком, как и при анализе, проведенном профессором Тейлором. Вещества получилось не слишком много, но, как вы помните, и образец, взятый у мисс Бэнкс, сам по себе был невелик. Если же высчитать общее количество мышьяка в рвотной массе, получится доза, способная дважды умертвить бедную женщину.

Нельзя сказать, что слова Холмса возымели эффект разорвавшейся бомбы. Смутить министра внутренних дел было нелегко. Сэр Джордж Льюис поднялся с кресла и посмотрел в окно на причалы для разгрузки угля, неповоротливые баржи под красно-бурыми парусами и дымящие трубы паровых катеров.

— Он облил крошки хлеба синильной кислотой, мистер Холмс, и кормил ими воробьев, чтобы проверить действие яда.

— Синильная кислота, сэр, является сильным обезболивающим средством, а также ослабляет рвотные позывы, от которых страдала мисс Бэнкс. И это в любом случае ничего не доказывает.

Министр повернулся к посетителю:

— Кроме того, он давал ей бертолетову соль. Какую цель он мог преследовать, кроме уничтожения следов яда в организме больной?

— Это действительно наталкивает на мысль о применении мышьяка, сэр. Однако я взял на себя смелость исследовать другие образцы, к которым профессор Тейлор не имел доступа. По предварительным результатам можно сделать вывод, что в организме мисс Бэнкс присутствовали элатерий и вератрин. Это отравляющие вещества не минерального, а растительного происхождения. Они вызывают рвоту и дизентерию, как и наблюдалось в нашем случае.

— Значит, он все равно отравил ее, неважно, мышьяком или чем-то иным?

Холмс покачал головой:

— Отравители никогда не используют вератрин или элатерий. Они не настолько надежны, как другие яды. Такие средства мог прописать акушер. В момент смерти Изабелла Бэнкс была на втором месяце беременности. Если бы она родила ребенка, о двоеженстве Томаса Сметхёрста неизбежно узнали бы. Это означало крушение всех его планов. Мисс Бэнкс страдала от обычной для ее положения болезни. В сочетании со средствами, провоцирующими выкидыш, она вызывала сильнейшую рвоту, так что бедная женщина совсем не могла принимать пищу и умерла от истощения. При ее слабом здоровье летальный исход в данном случае неудивителен. Я опять хочу подчеркнуть, что Томас Сметхёрст прекрасно понимал: живая жена для него намного выгоднее, чем мертвая. Первым делом я внимательно изучил завещание ее отца и выяснил: в итоге она могла унаследовать тридцать пять тысяч фунтов.

К тому моменту, когда Холмс вышел на яркий свет сентябрьского солнца, личный секретарь сэра Джорджа Льюиса уже составил копии письма с просьбой об отсрочке казни шерифу графства Суррей и начальнику тюрьмы на Хорсмейнджер-лейн. Ну а министр тем временем сочинял куда более важный секретный меморандум «Ее величеству от скромного слуги короны сэра Джорджа Льюиса». В связи с этим документом имя Шерлока Холмса впервые удостоилось высочайшего внимания.

VIII

Чем все закончилось, известно каждому. На следующий день казнь Сметхёрста снова перенесли. Для расследования обстоятельств дела был приглашен сэр Бенджамин Броди, выдающийся токсиколог. Он подтвердил выводы Холмса по всем пунктам.

Томаса Сметхёрста выпустили на свободу, но лишь для того, чтобы снова арестовать и посадить на год в тюрьму за двоеженство. Отсидев срок, он подал иск на возмещение ущерба, вызванного ложным обвинением в убийстве. Однако его дерзость не принесла результата. Тогда наглец обратился в суд по делам о наследстве и предъявил права на все состояние Изабеллы Бэнкс, отписанного ему по завещанию. Это было уже просто возмутительно, тем не менее сей документ признали законным, и у служителей Фемиды не было иного выхода, кроме как удовлетворить требование истца.

Позже, расследуя дело Гримсби Ройлотта из Сток-Морона, Холмс говорил мне, что врач, ступивший на кривую дорожку, — худший из преступников. Намереваясь избавиться от будущего ребенка с риском для жизни жены, Сметхёрст подтвердил справедливость этих слов, пусть даже суд решил иначе. История умалчивает о дальнейшей судьбе этого двоеженца. Без сомнения, он опять поселился в одном из пансионов Бейсуотера, чтобы и в дальнейшем покорять пылкие сердца старых дев. Холмс рассказал мне об этом происшествии лишь много лет спустя.

— Ирония заключается в том, Ватсон, — закончил он свое повествование, — что этот негодяй обязан жизнью закону о воскресном отдыхе.

— В каком смысле?

— Если бы рабочие построили эшафот в воскресенье, то в понедельник, ровно в восемь утра, пройдоха уже болтался бы в петле. Но, «соблюдая субботу», они дали Сметхёрсту передышку до вторника. Иначе он, скорее всего, не дождался бы известия об отсрочке казни.

Затем Холмс замолчал и откинулся на спинку кресла, предаваясь приятным воспоминаниям о своих первых успехах. Его лицо при этом светилось удовлетворением, граничившим с самодовольством.

Регалии ордена Святого Патрика

I

Теперь, когда скончался последний человек, замешанный в этом скандале, я могу с чистой совестью рассказать все подробности странного дела о драгоценностях ирландской короны. Пока сэр Артур Викарс был жив, Шерлок Холмс не позволял мне ничего записывать, чтобы не бросать тень подозрения на этого незадачливого джентльмена. К тому же и смерть его связана с нашей историей. Поскольку большинство читателей вряд ли знают, как это произошло, я позволю себе восстановить общий ход событий.

Утром 14 апреля 1921 года туман затянул синее небо Атлантики над холмами, что высились позади усадьбы под названием Килморна-хаус. Кирпичный загородный особняк, построенный в викторианском стиле, был расположен в живописной местности на юго-западе Ирландии. Над парком с ухоженными лужайками виднелись остроконечная башня и трубы каминов. С недавних пор здесь поселились сэр Артур Викарс с супругой, леди Гертрудой, которая была значительно моложе мужа. Хотя мой друг Шерлок Холмс редко и неохотно говорил о своих родственниках, у меня есть основания полагать, что он состоял в отдаленном родстве с сэром Артуром.

Тем весенним утром ничто не предвещало трагедии. Надо сказать, что здоровье хозяина усадьбы в ту пору оставляло желать лучшего, вставал он поздно, и завтрак ему подавали в постель. После того как служанка унесла поднос с пустой посудой, сэр Артур, как обычно, вызвал управляющего имением и, откинувшись на подушки, принялся обсуждать с ним повседневные дела. Он и не подозревал о нависшей над ним опасности.

Со стороны обсаженной деревьями дороги к особняку через парк пробиралась группа мужчин, числом около тридцати. Одежда на них была неброской, они явно старались не привлекать к себе внимания. Издали могло показаться, что это движется цепочка загонщиков, возглавляемых егерем. Многие сжимали в руках револьверы, а один, с повязкой на голове, держал охотничью двустволку. Мужчина с ружьем разбил дверное стекло и ворвался в прихожую.

Заслышав звон осколков, больной вскочил с постели и набросил халат. Тут же в комнату вбежала леди Викарс, чтобы сообщить мужу о том, что дом окружили вооруженные люди. Когда супруги вместе с управляющим спускались по лестнице, сэр Артур почувствовал резкий запах бензина или керосина. До этого дня неприятные происшествия, обычные для других областей Ирландии, обходили Килморну стороной. Удивительно, что они начались именно теперь. В Вестминстере уже подписали Акт о правительстве Ирландии, оставались считаные дни до образования независимого ирландского государства [8]. Тем не менее какие-то злоумышленники все-таки подожгли усадьбу. Нижний этаж пылал, и сэр Артур приказал управляющему вынести наружу через окна библиотеки наиболее ценные картины и старинную мебель.

Однако было уже слишком поздно. Через несколько минут огонь бушевал по всему дому. Единственное, что еще мог сделать хозяин Килморны, — это спасти собственную жизнь. Он выбежал на веранду и столкнулся нос к носу с главарем шайки — верзилой в гетрах и кепи. Налетчики называли его капитаном Мунлайтом. Сэр Артур бросился наутек сквозь густые клубы дыма, заполнившие все помещение. Бандиты ринулись за ним в погоню. Управляющий потерял его из виду, но слышал их выкрики и ругательства.

— Можете меня застрелить, но ключей вы не получите, — заявил сэр Артур.

Человек в кепи и гетрах посоветовал ему готовиться к встрече с Всевышним. Один из головорезов начал считать:

— Раз… два… три…

— Что ж, стреляйте, — твердо произнес хозяин усадьбы.

Последовала короткая пауза, затем над укрытым дымной завесой парком прогрохотал оружейный залп.

После этого все звуки смолкли. Казалось, налетчики растаяли за пеленой дыма, так ничего и не добившись. Испуганные слуги столпились на краю веранды, один лишь управляющий осмелился сдвинуться с места. В шаге от крыльца он нашел бездыханное тело сэра Артура с окровавленными ранами на груди. К шее мертвеца бечевкой был привязан клочок бумаги с безграмотными каракулями: «Шпион. Берегитесь, предатели. ИРА ничего не забывает».

Это представлялось полным абсурдом! Полагаю, записку оставили обыкновенные грабители, а вовсе не бойцы ИРА. Зачем республиканцам понадобилось убивать кого-то, если они и так получили все, за что боролись? Сэр Артур изучал историю и генеалогию, некогда он занимал должность ольстерского герольдмейстера и руководил всеми церемониями при дворе вице-короля Ирландии в Дублинском замке. Но с той поры прошло четырнадцать лет. Оставив службу по состоянию здоровья, Викарс мало интересовался политикой. Это бессмысленное убийство, совершенное в тот момент, когда все политические разногласия уже были преодолены, премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж назвал «трусливым и жестоким преступлением, оборвавшим жизнь абсолютно невинного человека».

Однако существовало и другое объяснение. Лишь несколько друзей сэра Артура, включая Шерлока Холмса, знали, что в Килморне находится некий тайник, возможно секретный сейф. Капитан Мунлайт и его шайка однажды уже навещали особняк, попытавшись проломить крышу и проникнуть внутрь. Однако бетон и стальные балки не поддались грубой силе. Будьте уверены, в доме сэра Артура их интересовали вовсе не скромная коллекция столового серебра и не библиотека с книгами по геральдике. Налетчики рассчитывали, что найдут золото и драгоценные камни, а также регалии ордена Святого Патрика, пропавшие четырнадцать лет назад.

Именно эти вожделенные сокровища стоили жизни сэру Артуру. Его убили не ирландские патриоты, а обычные воры.

Рассказывая об этом преступлении, я не могу не упомянуть о смерти близкого родственника Викарса. Семью годами ранее неподалеку от собственного дома в Грейндж-Коне, что южнее Дублина, погиб Пирс Махони, племянник сэра Артура. Подобно своему дяде, молодой человек служил при дворе вице-короля Ирландии, лорда Абердина. Ни о каком капитане Мунлайте тогда не было и речи.

Трагедия произошла при следующих обстоятельствах. Воскресенье 27 июня 1914 года Пирс Махони проводил в кругу семьи. Разговор шел об ультиматуме, предъявленном Сербии Австро-Венгрией, о концентрации австрийских войск возле русской границы и о том, как должны поступить в создавшейся ситуации Англия и Франция. После обеда Махони взял двустволку и отправился поохотиться на уток. К закату он не вернулся. После долгих поисков его труп обнаружили плавающим в озере вблизи от берега. Пирс был убит двумя выстрелами в сердце, произведенными с очень близкого расстояния из его же ружья. При этом оба ствола почти касались его груди либо были плотно прижаты к ней.

Версию самоубийства исключили сразу же, поскольку при таком положении оружия Махони не смог бы дотянуться до спускового механизма. Оставалось предположить, что это был несчастный случай. Вероятно, перелезая через натянутую вокруг озера проволочную сетку, он прислонил ружье к изгороди, а затем по неосторожности потянул его к себе стволами вперед. Выбившийся из плетения конец проволоки зацепился за спусковые крючки, и оба ствола разрядились одновременно. Силой выстрелов тело несчастного отбросило в воду.

Шерлок Холмс находился далеко от этих мест, но впоследствии тщательно осмотрел двустволку и не нашел на спусковых крючках ни единой царапины, а таковая непременно осталась бы от проволоки. Но кто и за что мог убить столь безобидного молодого человека, как Махони? По предположению детектива, он узнал некую важную информацию о судьбе похищенных у короля Эдуарда регалий ордена Святого Патрика, но был слишком честен, чтобы держать эти сведения при себе. Мой друг пришел к выводу, что Пирс пригрозил похитителю разоблачением и тот избавился от опасного свидетеля. Если данная версия справедлива, то убийцей, по мнению Холмса, мог оказаться человек, который больше года назад застрелил полицейского в Хэмпстеде и скрылся от правосудия.

Из трех влиятельных персон, вовлеченных в скандал с похищением орденских регалий в 1907 году, двое умерли насильственной смертью. В живых остался только третий, Фрэнк Шеклтон. Светскому обществу района Мейфэр он был известен как младший брат бесстрашного исследователя Антарктики сэра Эрнеста Шеклтона. Шерлок Холмс называл его «человеком с дрянной репутацией и позором почтенной семьи». Смерть Пирса Махони и убийство сэра Артура Викарса стали последними актами драмы, начавшейся в 1907 году, когда мы с Холмсом расследовали одно из самых громких дел в нашей карьере. К этим событиям я теперь и возвращаюсь.

II

Читатель этих очерков из жизни великого сыщика может решить, что его удивительные таланты не нашли применения в новом веке, более стремительном и опасном, нежели прошлый. Длительное правление ее величества закончилось, на престол взошел принц Уэльский под именем Эдуарда VII. Королевский двор отличался большей роскошью и был менее скован рамками этикета. В то же время политические убийства и бесчинства террористов приняли в этом мире угрожающие масштабы.

За несколько десятилетий Холмс заработал себе безупречную репутацию. Имя детектива знали сильные мира сего, со многими влиятельными персонами его связывали приятельские отношения. В друзьях Холмса числились сперва просто подающие надежды молодые люди, а затем лорд-канцлеры Хэлсбери и Биркенхед, а также выдающийся юрист, королевский адвокат сэр Эдвард Маршалл Холл. В начале нашей дружбы сыщик, порой надолго исчезавший из дому, объяснял свое отсутствие тем, что был приглашен на ланч в «Виндзорский квартал». После успешного завершения дела о чертежах Брюса-Партингтона в 1895 году он вернулся с такого приема с изумрудной булавкой для галстука — знаком монаршей благосклонности.

Сравнительно недавно появились такие секретные организации, как специальный отдел Скотленд-Ярда и служба военной разведки, располагавшаяся на Куин-Эннс-гейт. И те и другие нередко консультировались у Шерлока Холмса. Специальный отдел полиции был создан в 1884 году в ответ на дерзкие акции фениев. Ирландские террористы настолько осмелели, что нападали на палату лордов, редакцию «Таймс», станции лондонского метро и даже на сам Скотленд-Ярд. Главный инспектор Литлчайлд, заместитель комиссара Монро, и другие полицейские чины по многим важным делам в первую очередь обращались за помощью именно к моему другу.

Как следует из моих записей, эта история началась в феврале 1907 года, когда мы с Холмсом возвращались домой из Скотленд-Ярда. Наш старый знакомый Лестрейд за тридцать лет дослужился до звания суперинтенданта полиции, и лучшей кандидатуры на должность начальника специального отдела трудно было себе представить. Он принял нас с грубоватым радушием, весьма характерным для него. Мы сидели в кожаных креслах возле камина, за задернутыми шторами барабанил по стеклам холодный зимний дождь. Лестрейду явно не терпелось поделиться последними новостями, и мы не стали томить его ожиданием.

— В ближайшие дни ожидается важное сообщение, джентльмены. Его величество намерен отправиться в Ирландию с официальным визитом. В этом году в Дублине будет проводиться Ирландская национальная выставка, и король не должен оставаться в стороне от такого события. Иначе весь мир подумает, что он не может без опасений за свою жизнь ступить на землю одного из британских доминионов. А это крайне нежелательно. Король твердо решил ехать, а правительство не желает ему препятствовать. Между тем это путешествие действительно грозит опасностью.

Губы Холмса дернулись в нетерпеливой гримасе, столь часто принимаемой за усмешку.

— Что ж, ни я, ни вы, Лестрейд, не в силах противостоять воле короля. В любом случае его величество абсолютно прав. Если монарх не осмеливается появиться в какой-либо части своих владений, это означает крах его власти. Так что позвольте событиям идти своим чередом, мой дорогой друг.

Лестрейд пригладил усы, пытаясь скрыть волнение.

— Король, а точнее говоря, его окружение рассчитывает на вашу помощь в этой поездке, мистер Холмс.

Просьба, высказанная не самым решительным тоном, разрядила возникшую было напряженность. Детектив запрокинул голову и сардонически рассмеялся:

— Дорогой Лестрейд! Я успел нажить себе столько врагов, готовых при случае пристрелить меня, что рядом со мной его величество будет в еще большей опасности.

— Не рядом с вами, — тут же поправил его полицейский. — Не могли бы вы отправиться туда заранее, чтобы обеспечить необходимые меры предосторожности? Или хотя бы понаблюдать со стороны за обстановкой во время визита.

Холмс вздохнул и вытянул длинные худые ноги ближе к огню.

— По правде сказать, поездка в Дублин не входила в мои планы на лето.

Суперинтендант полиции помолчал немного, а затем пустил в ход свой главный козырь:

— Наш прежний лорд-канцлер посоветовал его величеству обратиться за помощью к вам.

Мой друг ответил не сразу. Его лицо с орлиным профилем сделалось задумчивым и печальным. При своем независимом характере он питал глубокое отвращение к условностям светского общества, называя их вздором. Но как только зашла речь о лорде Хэлсбери, я понял: суперинтендант выиграл эту схватку. Мне даже показалось, что Холмс немного подавлен.

— Это удар ниже пояса, Лестрейд, — хмуро произнес он. — Лорду Хэлсбери прекрасно известно, что я ни в чем не могу ему отказать.

Так все и решилось. Мы обсудили еще кое-какие вопросы и уже собирались уходить. Но тут мой друг внезапно обернулся к полицейскому:

— Одну минуту, Лестрейд. Где его величество намерен остановиться в Дублине?

— Полагаю, в резиденции вице-короля в Феникс-парке.

— Ни в коем случае. — Холмс резко ударил ладонью по столу. — Это самое удобное место для нападения. Предложите ему отправиться в путь на яхте и бросить якорь в бухте Кингстауна [9]. И пусть судно с обоих бортов прикрывают наши крейсера. Я не могу ручаться за безопасность короля, если он будет жить на берегу.

Должен признать, что в подобных вопросах мой друг временами вел себя, словно капризная примадонна. Однако, как известно, Эдуард VII действительно прибыл в Ирландию на борту «Виктории и Альберта». Яхта встала на рейде в Кингстаунской бухте, охраняемая двумя крейсерами: слева — «Черным принцем», справа — «Антримом».

III

Визит короля Эдуарда был намечен на 10 июля, но Национальная выставка в дублинском Герберт-парке начинала работать гораздо раньше — 4 мая. Нам представился удобный случай для того, чтобы разведать обстановку. К одиннадцати часам утра на церемонию открытия возле Дублинского замка собралась огромная толпа.

Под ласковыми лучами весеннего солнца карета лорда Абердина, вице-короля Ирландии, проследовала через Триумфальную арку к воротам замка, часовые с обеих сторон отдали салют наместнику короля. Лоснящиеся от пота лошади спустились по пологому склону холма Корк-Хилл и повернули на Дам-стрит. Карету сопровождали два эскадрона гусар. Мерно цокали по булыжной мостовой конские копыта, слегка покачивались высокие султаны на киверах, сверкали на солнце расшитые золотом красные ментики, сабли колотили по бедрам в темно-синих рейтузах. Позади экипажа вице-короля и его супруги леди Абердин ехали высокопоставленные гости, включая ольстерского герольдмейстера сэра Артура Викарса. Мы с Шерлоком Холмсом, прибывшие по личному приглашению лорда Абердина, расположились в последней повозке.

Детективу меньше всего хотелось находиться в центре всеобщего внимания. Его болезненно скривившееся лицо приобрело знакомое скучающее выражение.

— Когда-нибудь эти церемонии сведут меня в могилу, Ватсон, — прошептал он, едва заметно шевеля губами, когда наш экипаж грохотал колесами по Дам-стрит мимо застекленной галереи мюзик-холла «Эмпайр» и украшенного изящными колоннами Центрального банка. Мой друг с искренним непониманием смотрел на людей, рукоплещущих вице-королю, который в знак приветствия приподнял свою парадную треуголку. Женщины махали вслед платочками, а мужчины обнажили головы, словно присутствовали на похоронах.

Процессия свернула на Колледж-Грин и там остановилась, гости вышли из карет и пешком проследовали мимо строгого классического фасада Тринити-колледжа. За ним показались зеленые лужайки, обсаженные каштанами. Вдруг из-за ограды послышались насмешливые выкрики. Одетые в штатское сотрудники дублинской полиции, словно сжатые в кулак пальцы, быстро сомкнули ряды вокруг вице-короля и его супруги. Холмс заметно оживился в предвкушении скандала.

Перед началом выставки в Герберт-парке, расположенном рядом с жилыми кварталами южного Дублина, соорудили африканские деревни и поселки канадских индейцев, индийский театр и городок детских аттракционов. Холодный майский ветер трепал флаги стран-участниц, развешенные по углам паркового ограждения. С каждым порывом в воздух взлетали облака пыли, а из-за решетки доносились язвительные восклицания.

Когда торжественное шествие приблизилось к куполообразному шатру, оттуда раздались звуки органа, в сопровождении симфонического оркестра исполняющего увертюру к опере «Тангейзер». Почетные гости вошли внутрь, предводительствуемые рыцарями ордена Святого Патрика. На их шеях висели украшенные драгоценными камнями золотые цепи. Впереди шагал сэр Артур Викарс, облаченный в плащ герольда с изображением золотых львов английского королевского герба.

Холмс, одетый в обычный сюртук и брюки, стоял все с тем же выражением смертельной скуки на лице. Я не мог отделаться от мысли, что сейчас мой друг с куда большим удовольствием разработал бы план убийства вице-короля, нежели план обеспечения его безопасности. Но при взгляде на Пирса Махони и Фрэнка Шеклтона — чиновников более низкого ранга, идущих позади рыцарей, — Холмс вновь оживился, и настроение его резко улучшилось. Шеклтон, дублинский герольдмейстер при дворе вице-короля, отличался приятной наружностью, однако от него так и веяло чем-то темным и преступным. Он не обладал сколь-нибудь значительным состоянием, к тому же успел наделать массу долгов, тем не менее умудрялся содержать виллу в Сан-Ремо и весьма респектабельный особняк в Лондоне на Парк-лейн. Причем у каждого из этих домов была своя хозяйка.

Пока Холмс разглядывал темные локоны Шеклтона, оркестр заиграл торжественный марш Элгара. Мимо нас чинно проплыли главные сокровища ордена, сверкающие в лучах весеннего солнца. Готов поклясться, что ноздри моего друга чуть дернулись, словно он уловил исходящий от этого золотого руна прекрасный тонкий аромат.

Орденские регалии искрились языками живого пламени на фоне разноцветных мантий и плащей. На груди вице-короля красовалась Звезда Святого Патрика — огромный, величиной с суповую тарелку, золотой трилистник, усыпанный изумрудами и рубинами, окаймленный ослепительно сияющими бразильскими бриллиантами, каждый из которых не уступал размером грецкому ореху. Лучи восьмиконечной звезды были инкрустированы бриллиантами помельче.

Фрэнк Шеклтон нес на черной подушечке большой нагрудный знак ордена. По его окружности шла надпись «Quis separabit?» [10], выложенная розовыми алмазами, которые добыли британские солдаты в гробницах далекой Голконды. Острый профиль и темные кудри Шеклтона казались неотъемлемой частью этого сокровища. За ним шли рыцари ордена, и на благородной шее каждого из них висела золотая цепь, блистающая драгоценными камнями.

Процессия остановилась. Изумруды, рубины и россыпи бриллиантов на золотом фоне засверкали в тени даже ярче, чем на солнце. Я заметил, что Холмс насмешливо скривил губы, как только раздались слова оды сэра Эдуарда Элгара, звучавшие сейчас поистине оглушительно:

Правда, свобода, святые законы —

Вот украшенье британской короны.

Страдальческое выражение исчезло с лица сыщика, когда он снова взглянул на орденские регалии. Но мой друг видел в них сейчас не божественную красоту, а дьявольский соблазн, толкающий людей на преступление.

— Я полагаю, Ватсон, — негромко произнес он, после того как умолкла музыка, — что нам следует посмотреть, хорошо ли их стерегут.

Обеспечение сохранности регалий не входило в наши обязанности. Однако мы без труда получили разрешение сопровождать их обратно в Дублинский замок. Наш неприметный черный экипаж следовал сразу за полицейским фургоном, в котором везли футляры с драгоценностями. Мы благополучно добрались до внутреннего двора замка и остановились возле Бедфордской башни.

Строго говоря, это был классический павильон с великолепным итальянским портиком перед главным входом. И лишь на большой высоте сооружение превращалось в восьмигранную башню с часами и купольным сводом. Помимо хранилища орденских регалий, здесь размещалась Ирландская геральдическая коллегия с обширной тематической библиотекой. Напротив находились изящные покои вице-короля и караульное помещение дублинского гарнизона, а чуть в стороне — штаб-квартира городской полиции. С другой стороны двора у ворот днем и ночью дежурили два часовых и полицейский. Если уж они не способны уберечь регалии ордена от похитителей, то мы и подавно.

— Мне кажется, Холмс, за сокровища можно не беспокоиться. Я читаю сейчас ваши мысли, как открытую книгу, но это место, безусловно, самое надежное во всей стране. Вероятно, его охраняют лучше, чем лондонский Тауэр.

Холмс рассмеялся, но взгляд его оставался встревоженным.

— В любом случае не стоит разочаровывать сэра Артура, — заметил мой друг. — Он умрет от огорчения, если мы не дадим ему возможность показать, как хорошо защищены сокровища.

Мы вышли на залитый солнцем внутренний двор и направились к герольдмейстеру, успевшему сменить плащ на камзол Елизаветинской эпохи.

Будет уместно рассказать, какое впечатление произвел на меня сэр Артур при нашей первой встрече. Он уже пятнадцать лет занимал должность ольстерского герольдмейстера и жил преимущественно в Дублине на бульваре Сент-Джеймс. Сэр Артур получил ученую степень бакалавра, был верноподданным короны и ревностным прихожанином. Длинные локоны и бакенбарды придавали его бледному задумчивому лицу еще большее сходство с придворным времен королевы Елизаветы. К тому же держался он излишне чопорно и церемонно.

В тот день сэр Артур, казалось, решил немного отступить от старомодных манер и любезно показал нам Бедфордскую башню. Справа от вестибюля первого этажа располагалась библиотека, а за ней — крохотный кабинет, откуда, отперев массивную стальную дверь, можно было попасть в хранилище. Однако сэр Артур сначала провел нас в библиотеку. На полках ровной линией выстроились книги по геральдике и генеалогии, а у дальней стены, между двумя окнами, стоял сейф модели А фирмы «Ратнер» высотой в пять и шириной в четыре фута. Подойдя к нему, герольдмейстер обернулся в нашу сторону:

— Как видите, джентльмены, здесь предусмотрены все необходимые меры предосторожности. В этом сейфе, установленном четыре года назад, хранятся меньшие по размеру регалии. Его стенки толщиной в два дюйма, он запирается на два замка, по семь штифтов в каждом. Взломать его невозможно, разве только взорвать динамитом, но и в этом случае скорее рухнет вся башня, чем поддастся дверь сейфа. За этой стеной круглосуточно дежурят два часовых и один полицейский.

— Что ж, могу вас поздравить, — сказал Холмс с едва заметной иронией. — А сколько у него ключей и где они находятся?

Сэр Артур удовлетворенно улыбнулся:

— Два, мистер Холмс. Один я постоянно ношу с собой, а другой надежно спрятан в месте, о существовании которого знаю лишь я.

— Но не лучше ли было установить сейф в хранилище?

Мимолетное раздражение мелькнуло во взгляде герольдмейстера.

— Когда хранилище уже было построено, выяснилось, что сейф слишком широк и не пролезает в дверной проем. Я обращался в строительный департамент, но до сих пор ничего не изменилось.

Холмс кивнул, и наш провожатый в старинном облачении провел нас в кабинет, где едва хватало места для стола и двух стульев.

— Здесь работает секретарь коллегии Уильям Стиви, бывший матрос Королевского флота, — объяснил сэр Артур. — Он служит у нас уже шесть лет. Добросовестный человек с прекрасным характером.

— В самом деле? — вежливо переспросил Холмс, разглядывая между тем стальную дверь хранилища. — А это, вероятно, работа фирмы «Милнер» с Финсбери-Пейвмент? Знакомая конструкция. Двойной замок. Крупповская листовая сталь толщиной в несколько дюймов — чуть тоньше, чем обшивка броненосца. Такую не пробьет даже артиллерийский снаряд, выпущенный из шестидюймового орудия с расстояния в пятьдесят ярдов.

— Должен признать, вы отлично осведомлены, мистер Холмс, — проворчал сэр Артур с раздражением профессионала, побежденного любителем.

— Пустяки, — беззаботно отмахнулся Холмс. — Просто мне слишком часто приходилось осматривать такие двери, после того как их вскрывали грабители.

Очевидно, сэр Артур больше всего на свете боялся ситуации, описанной сыщиком, поскольку тут же перестал распускать павлиний хвост. Он отпер замок и распахнул тяжелую дверь. Мы вошли в хранилище — помещение квадратной формы, приблизительно двенадцать на двенадцать футов. Вдоль стен комнаты стояли стеллажи с наиболее редкими книгами по геральдике. Большинство драгоценностей были надежно спрятаны в сейфе библиотеки, здесь в запертых шкафах хранились несколько рыцарских цепей, королевский меч, золотая корона, скипетр и два серебряных жезла.

Прямо за дверью путь нам преградила стальная решетка. Увидев, что ключ вставлен в замок, я не удержался от удивленного возгласа.

— Это единственный ключ, — начал оправдываться сэр Артур. — Мы оставляем его в скважине, чтобы не потерять. Здесь самое безопасное место.

Мы с Холмсом обменялись многозначительными взглядами.

— Помимо всего прочего, — быстро добавил герольдмейстер, — прямо за стеной расположена штаб-квартира полиции, а чуть дальше — караульное помещение.

Холмс немного подтрунивал над сэром Артуром, но, вне всякого сомнения, тот отлично справлялся со своей работой. Что бы ни случилось в Дублине с королем Эдуардом, орденские регалии тут находились в полной безопасности, не меньшей, чем в «Английском банке» или Тауэре. Герольдмейстер закрыл дверь, и мы отправились вслед за ним по винтовой лестнице на второй этаж, где было два кабинета — сэра Артура и его помощника.

— А у кого есть ключи от хранилища? — вдруг спросил Холмс, и наш провожатый снова забеспокоился.

— Один всегда хранится у меня, — сказал он. — Другой получает Стиви, когда приходит на службу, а в конце рабочего дня отдает его мне обратно. Днем хранилище не запирают, чтобы я или мой помощник могли беспрепятственно взять нужную книгу. Если Уильяму нужно отлучиться, он закрывает хранилище и кладет ключ в один из ящиков стола. Мы знаем, куда именно, но посторонний не сможет его отыскать. Есть еще третий ключ, но им никто не пользуется. Он лежит в самом хранилище, цел и невредим.

Холмс сцепил пальцы:

— Сколько всего человек имеют право заходить в это помещение?

Сэр Артур нахмурился, вспоминая:

— Первый — Стиви, второй — мой помощник Джордж Бёртчейл, третий — Пирс Махони. У Стиви есть ключ от хранилища, у остальных — только от входной двери. Когда коллегия закрыта, здание периодически обходит детектив Керр. В штаб-квартире полиции хранится еще один ключ. Им обычно пользуется уборщица, миссис Фаррелл. Она прибирает у нас рано утром, когда никого еще нет на месте, и поэтому берет ключ у полицейских.

— Получается, — бесстрастно подытожил Холмс, — что ключи от входа могут быть у вас, Бёртчейла, Махони, Стиви, детектива Керра и миссис Фаррелл. Ключ от хранилища — у вас и Стиви, но и другие служащие могут войти в него в рабочее время. А ключ от сейфа в библиотеке — только у вас.

— Именно так, мистер Холмс, — подтвердил сэр Артур.

— А мистер Шеклтон?

— У него нет ключей. Он давно уже здесь не служит, несмотря на то что занимает должность дублинского герольдмейстера. К нам лишь время от времени приходят письма на его имя. А сам Шеклтон редко появляется в городе. Ключи ему попросту ни к чему.

— Но когда он приезжает в Дублин, то, вероятно, часто наведывается к вам?

— Иногда заходит, но не стоит из-за этого беспокоиться, мистер Холмс. Повторяю еще раз: у мистера Шеклтона нет ни одного ключа и ни малейшей необходимости ими пользоваться.

— А ваши ключи от хранилища и сейфа…

— Ни мистер Шеклтон, ни кто-либо еще не знают, где они лежат, мистер Холмс.

Мой друг, казалось, остался доволен разъяснением, но едва отошел к окну, ведущему во внутренний двор, снова набросился на сэра Артура с вопросами:

— Предположим, я грабитель. И сейчас подхожу к Бедфордской башне. Что может меня остановить?

— Полицейский или начальник караула спросят, по какому делу вы пришли.

— А если я отвечу так, что они ничего не заподозрят?

— Тогда вы будете стоять перед запертой дверью и стучать, пока Стиви вам не откроет. Допустим, у вас действительно важное дело. В таком случае мой помощник будет следовать за вами по пятам. Ручаюсь, что он не спустит с вас глаз, пока вы не уйдете. А если коллегия закрыта, вас перехватят еще по дороге к двери.

Я уже неоднократно отмечал, что Шерлок Холмс работал не ради денег, а из любви к своей профессии. Так вышло и на этот раз. Регалии ордена Святого Патрика не должны были интересовать его. Он отвечал лишь за безопасность короля в Дублине. Содержимое хранилища и сейфа в Дублинском замке стоило сотни тысяч фунтов, правда, вряд ли кто-нибудь мог назвать точную цену. Но Холмс не отдал бы за все это и пенса. Тем не менее система охраны драгоценностей вызвала у него живой интерес, и весь вечер он обдумывал, как можно обойти меры предосторожности.

Я довольно скоро устал от рассуждений и прямо заявил об этом за вечерней порцией бренди с содовой.

— Я всегда подозревал, что у вас не хватает воображения, Ватсон, — усмехнулся в ответ Холмс. — Неужели вы не понимаете, как подействовал вид этих драгоценностей на нечестивые умы?

— Но я видел достаточно, чтобы убедиться: никто, кроме сэра Артура Викарса, не сумеет открыть эти замки.

Холмс покачал головой:

— Прежде чем мы с вами покинули Бедфордскую башню, мне в голову пришло три разных способа похитить драгоценности из сейфа и хранилища. Причем никому не удалось бы мне помешать.

— Не может такого быть, — не поверил я.

Холмс опять усмехнулся:

— Значит, вы не заметили одну досадную ошибку в рассуждениях нашего самоуверенного сэра Артура?

— Действительно не заметил.

— Помните, мой дорогой друг, он сказал, что Шеклтон не знает, где спрятаны ключи от сейфа и хранилища?

— И что же?

— Человек может быть уверен лишь в собственной осведомленности. Вряд ли ему точно известно, что знают или могут узнать другие. Думать иначе, дорогой Ватсон, — фатальная ошибка. Особенно в том случае, когда имеешь дело с первостатейным мошенником. Разве угадаешь, что успел разнюхать этот негодяй?

IV

До визита короля в Дублин оставалось больше двух месяцев. Мы с Холмсом возвратились в Лондон, так же как и Шеклтон. Дублинский герольдмейстер теперь крайне редко приезжал в Ирландию, важные дела удерживали его в столице. Миновало семь недель. Утром 29 июня я проснулся около восьми утра и с удивлением увидел Холмса, который не имел обыкновения подниматься в такую рань. Он в длинном лиловом халате стоял возле моей кровати с голубым бланком телеграммы в руке.

— Просыпайтесь, Ватсон! Нам пора в путь. События в Дублине начали развиваться, как я и предполагал. Сэр Артур потерял свой ключ от входа в Бедфордскую башню.

Признаться, я огорчился этому известию, поскольку мы планировали отправиться в Ирландию лишь через два дня.

— От входа в башню? И только? Холмс, ключи от этих дверей есть у полудюжины человек.

— Я не стал бы беспокоить вас без серьезных оснований, — ответил Холмс довольно резко. — Наш поезд отходит с Юстонского вокзала ровно в полдень. Мы должны успеть к ночному пароходу из Холихеда в Дублин. Завтра утром будем на месте.

Боюсь, я еще немного поворчал по поводу внезапного отъезда. Тем не менее отменил все запланированные на ближайшие дни дела и согласился сопровождать моего друга в этой поездке. Когда Северо-западный экспресс проносился мимо Бирмингема, я просматривал раздел светской жизни в «Таймс». В списке гостей, приглашенных на обед к леди Ормонд на Аппер-Брук-стрит, мне бросилось в глаза имя Фрэнсиса Ричарда Шеклтона, офицера Королевского ирландского фузилерного полка и дублинского герольдмейстера. Я передал газету Холмсу:

— Что бы ни случилось с ключом сэра Артура, Фрэнк Шеклтон не мог украсть его. Он сейчас в Лондоне.

— Не сомневаюсь, Ватсон. Шеклтон не покидал столицу с того дня, как возвратился с церемонии открытия дублинской выставки. То есть с начала мая.

— Вы полностью в этом уверены?

Готов поклясться, что Холмс выглядел немного смущенным.

— Сотрудники нашего друга Лестрейда наблюдали за ним. Можете не сомневаться, Шеклтон за все это время не выезжал даже за пределы Мейфэра, не говоря уже обо всем Лондоне.

Он прикрыл глаза и не шелохнулся до тех пор, пока мы не прибыли в Холихед. Я думал лишь о том, что теперь придется целую неделю дожидаться королевского визита. И мое недовольство ничуть не уменьшилось к следующему утру, когда мы причалили к пристани Норт-Уолл в Дублине.

Детектив Керр ждал возле причала с кебом.

— Боюсь, джентльмены, — сочувственно произнес он, — что мы напрасно вас потревожили. Сэр Артур потерял ключ от входа в коллегию два дня назад — не нашел его на обычном месте на туалетном столике и сразу же сообщил об этом мне. Я открыл дверь своим ключом и впустил его. А вчера вечером получил сообщение, что пропажа обнаружилась на том же столике. Ключ случайно накрыли основанием медного подсвечника.

— Мм, — задумчиво протянул Холмс, когда кеб свернул на роскошный бульвар Сэквилл-стрит. — А что с хранилищем и сейфом?

— Все ключи на месте, с драгоценностями ничего не произошло, все в порядке, — ответил Керр.

В душе я был согласен с ним. Утрата нашлась, значит причин для волнения больше нет. В любом случае, даже проникнув в Бедфордскую башню, похититель не смог бы открыть сейф или хранилище. Стоило ли так беспокоиться из-за обыкновенной рассеянности сэра Артура?

Первые четыре дня нашего пребывания в Дублине прошли без происшествий. В среду 3 июля, за неделю до приезда короля, мы с Холмсом после завтрака развернули утренние газеты. За окнами стоял веселый гам — возле нашего уютного домика на лужайках парка Сент-Стефанс-Грин играла детвора. В «Морнинг пост» я вычитал, что Фрэнк Шеклтон присутствовал на приеме у герцога Аргайла, мужа принцессы Луизы — соответственно, зятя покойной королевы Виктории и шурина Эдуарда VII. Похоже, Шеклтона, каким бы негодяем мы его ни считали, охотно приглашали на светские вечеринки. Безусловно, он не мог одновременно быть на рауте у члена королевской семьи в Лондоне и готовить ограбление в Дублине.

Едва я успел об этом подумать, как в дверь постучала наша хозяйка и спросила, не угодно ли будет мистеру Холмсу принять миссис Мэри Фаррелл. Мы с недоумением посмотрели друг на друга.

— Миссис Фаррелл из замка, — любезно подсказала нам женщина.

Мы снова обменялись взглядами, и Холмс сказал:

— Непременно пригласите ее сюда.

Когда хозяйка вышла, он шепнул мне:

— Вероятно, эта леди служит при дворе вице-короля. Нам следует познакомиться с ней.

Представьте себе наше удивление, когда в дверях появилась худощавая пожилая дама в простом черном платье. Вероятно, это был ее воскресный наряд: боа из перьев, зауженные книзу рукава, высокая шляпка на крепко стянутых в узел волосах. Некогда красивое лицо погрубело от тяжелой работы и перенесенных невзгод. Тут мы догадались, что нам нанесла визит уборщица из Бедфордской башни. По ее наружности сразу было видно, что это порядочная, почтенная женщина, как и рассказывал сэр Артур. На лице ее явственно читалось смущение, которое лишь усилилось, когда она поняла, что Холмс в комнате не один. Однако мой друг поднялся и поприветствовал ее с такой любезностью, словно перед ним стояла герцогиня или femme fatale [11]:

— Доброе утро, миссис Фаррелл. Какая приятная неожиданность! Меня зовут Шерлок Холмс, а это — мой друг и коллега доктор Ватсон. При нем вы можете говорить так же свободно, как и наедине со мной.

Она нерешительно переводила взгляд с меня на сыщика и обратно.

— Прошу вас, миссис Фаррелл, садитесь, — мягко произнес он.

Наша гостья послушалась.

— Я должна рассказать о том, что случилось в башне, — тихим, сдавленным голосом начала она, не прекращая теребить сумочку у себя на коленях. — Мне хочется открыть вам правду, чтобы люди не подумали обо мне плохого.

— Разумеется, никто ничего подобного не думает, — подбодрил ее Холмс.

Она снова посмотрела на нас:

— Так вот, сэр, сегодня утром я, как обычно, пришла прибираться ровно в семь утра. Взяла ключ и вставила его в скважину. Он не поворачивался. Тогда я дернула за ручку, и дверь открылась. Уверена, мистер Холмс, она была не заперта всю ночь. Я зашла в библиотеку, но ничего подозрительного не заметила. Однако после уборки дождалась мистера Стиви и рассказала ему про дверь. Как только пришел сэр Артур, тот доложил ему обо всем. Они проверили хранилище и убедились, что все в порядке. Вот так, сэр.

— Тогда вам не о чем волноваться, миссис Фаррелл.

Она пристально взглянула на моего друга:

— Если окажется, что там что-нибудь пропало, сэр, могут подумать на меня. Я не хочу потерять эту работу, мистер Холмс. Поэтому решила прийти к вам. А вы потом подтвердите, что я ни в чем не виновата.

Холмс успокаивающе улыбнулся ей:

— Не волнуйтесь, миссис Фаррелл. Вы поступили как честная женщина. Только, прошу вас, ответьте на один вопрос: могло ли случиться, что дверь забыли запереть на ночь?

— Наверное, да, — нерешительно сказала она.

— А кто вчера уходил последним?

— Сэр Артур. Он всегда появляется на службе позже других джентльменов, мистер Холмс, и задерживается дольше всех. Но потом туда заглядывает детектив Керр, обычно между семью и восемью вечера. Ключи есть у каждого — у сэра Артура, мистера Махони, мистера Бёртчейла и мистера Стиви. Кто-то из них мог вернуться и оставить дверь открытой.

Холмс еще раз заверил пожилую даму в том, что она поступила правильно. Внешность бывает обманчива, но, глядя на миссис Фаррелл, невозможно было усомниться в ее искренности и порядочности.

— Мы не станем рассказывать об этом разговоре сэру Артуру и его помощникам, — объявил сыщик, как только уборщица ушла. — И детективу Керру тоже. Строго говоря, охрана Бедфордской башни не входит в круг наших обязанностей.

— А как же драгоценности? — спросил я, несколько встревоженный беспечностью моего друга.

— У нас есть основания считать, что регалии ордена сейчас находятся в безопасности, так же как вчера. Не больше и не меньше.

Этой загадочной репликой он и закончил разговор, очевидно не собираясь больше к нему возвращаться.

V

Прошло три дня, наступила суббота 6 июля. До прибытия в Кингстаун «Виктории и Альберта» с королем Эдуардом на борту оставалось четверо суток. Мы так и не узнали причин, по которым дверь в Бедфордскую башню оказалась незапертой, если не считать предположений миссис Фаррелл о рассеянности сэра Артура либо детектива Керра. Никто, кроме уборщицы, не говорил с нами об этом неприятном инциденте.

Холмс однажды заметил, покачав головой: «Человек по своей природе не может быть уверен в том, что забыл что-то сделать. На мой взгляд, благоразумнее предположить, что дверь случайно оставили открытой. Давайте просто наблюдать за последствиями».

Каковы эти последствия, стало ясно субботним утром. Приблизительно в одиннадцать часов в наш дом возле Сент-Стефанс-Грин примчался мальчишка-курьер в ливрее с медными пуговицами и передал нам конверт с гербовой печатью. Письмо было адресовано мистеру Шерлоку Холмсу в собственные руки. В нем вице-король Ирландии лорд Абердин просил сыщика немедленно прибыть в Дублинский замок. В Бедфордской башне произошли события, встревожившие его светлость. Они могли существенно затруднить визит короля Эдуарда.

Двадцать минут спустя мы вошли во внутренний двор Дублинского замка через высокую арку ворот Корк-Хилл. Холмс позвонил в дверь Бедфордской башни. Нам открыл Уильям Стиви, худощавый мужчина лет пятидесяти. Обветренное лицо и походка вразвалочку выдавали его прежний род занятий.

— Если вы не возражаете, сэр, — сказал он Холмсу, — мы пройдем в мой кабинет. У сэра Артура сейчас посетитель, и он примет вас, как только освободится.

— В самом деле? — произнес в ответ мой друг не то чтобы с откровенным недоверием, но с изрядной долей иронии.

Мы вошли вслед за Стиви в крохотную комнату и увидели сидящую на стуле миссис Фаррелл. Перед ней стоял детектив Керр. Статный рыжеволосый гигант смотрел на женщину с крайне серьезным, официальным выражением лица. Увидев Холмса, он вытянулся в струнку и приказал уборщице повторить все, что она только что ему рассказала.

— Все вышло, как в прошлый раз, сэр, — начала та, с надеждой глядя на Холмса. — Только теперь была не заперта стальная дверь в хранилище.

— Вы полагаете, ее кто-то открыл? — тотчас переспросил Холмс.

— Когда я пришла на работу около семи утра, сэр, дверь в хранилище была чуть приоткрыта. Я увидела за ней решетку и торчащий в замке ключ, взяла его и положила в стол мистера Стиви, поскольку знала, что он появится первым. Там же в ящике я оставила записку, в которой все объяснила. Потом закрыла дверь в хранилище, но не могла запереть ее, потому что у меня не было нужного ключа.

— Вы поступили правильно, — похвалил ее Холмс. — И что предпринял мистер Стиви?

Он повернулся к бывшему моряку. Тот ответил быстро и четко, без малейших колебаний:

— Как только появился сэр Артур, я сразу отправился к нему и доложил, что дверь в хранилище утром была открытой.

— И как отреагировал сэр Артур?

— Он сказал: «Не может быть».

Холмс пристально взглянул на секретаря коллегии:

— Вам не показалось это странным?

Однако мистер Стиви встал на защиту своего начальника:

— Сэр Артур пришел с джентльменом из «Вест джевелерс». Он был очень занят, сэр. Ювелиры выгравировали на рыцарской цепи имя лорда Каслтауна, которого должны вскоре принять в орден, и сегодня вернули ее обратно. У сэра Артура хватало других забот. Я уверил его, что драгоценности в хранилище находятся на своих местах, и он сразу успокоился.

— Замечательно, — проговорил Холмс, хотя по его голосу было ясно, что ничего хорошего в происшествии он не видит. — Но почему дверь оказалась незапертой?

— Вчера вечером, в половине восьмого, она была закрыта, — вмешался Керр. — Я как раз делаю обход в это время и всегда дергаю за ручку. Однако все было в порядке, иначе я забил бы тревогу. Скорее всего, кто-то открывал дверь ночью. Кроме ключа, лежащего в хранилище, есть еще два дубликата. Один у сэра Артура, другой у мистера Стиви. Тот отдает свой ключ господину герольдмейстеру, когда уходит со службы домой.

— Значит, это сэр Артур отпер хранилище?

Керр покачал головой:

— Я сам видел, как он выходил отсюда в семь часов вечера. В половине восьмого он забрал корреспонденцию из клуба «Килдер-стрит» и поспел домой на бульвар Сент-Джеймс как раз к ужину, поданному ровно в восемь. Чтобы снова доехать до замка и вернуться назад, ему потребовалось бы не меньше часа. Слуги же утверждают, что постоянно видели хозяина вплоть до одиннадцати часов вечера. Незадолго до полуночи он лег спать и не выходил из дома до девяти утра. Кроме того, если бы герольдмейстер ночью появился в замке, его непременно опознали бы караульные у ворот.

— Боже милостивый, — вздохнул Холмс, — как все запутано. Вы совершенно уверены, что хорошо осмотрели здание вчера вечером?

От незаслуженных подозрений детектив Керр густо покраснел, как обычно случается при волнении с бледнокожими рыжеволосыми людьми.

— Абсолютно уверен, мистер Холмс. Я заглядывал в каждую комнату на обоих этажах и даже в угольный подвал. Единственное помещение, где я не был, — это хранилище, у меня нет от него ключа. Он есть только у сэра Артура.

— А в подвале, — мгновенно заинтересовался сыщик, — есть угольный желоб, по которому можно проникнуть в здание?

Керр опять замотал головой:

— Подвал расположен у ворот замка. Военный караул и констебль дежурят в нескольких шагах от него, да что там — прямо над ним. К тому же заслонка в любом случае помешала бы злоумышленнику пробраться внутрь.

Холмс понимающе кивнул. В этот момент сверху донесся звонок, и Стиви с проворством моряка помчался по винтовой лестнице в кабинет сэра Артура. Через несколько минут он вернулся с ключом в одной руке и замшевым футляром в другой.

— Сэр Артур просил передать вам свои извинения, мистер Холмс. Он сейчас спустится. А я, с вашего позволения, оставлю вас. Мне нужно положить рыцарскую цепь лорда Каслтауна в библиотечный сейф.

Разумеется, мы с Холмсом отправились следом за ним в соседнюю комнату, где у стены между окнами стоял сейф фирмы «Ратнер». Стиви вставил ключ в замок и попытался открыть его. Выражение досады, а затем и беспокойства, появившееся на его лице, подсказало нам, что его усилия тщетны.

— Попробуйте повернуть ключ в другую сторону, мистер Стиви, — ледяным тоном подсказал Холмс.

Уильям Стиви так и сделал. Мы услышали стук задвинувшегося язычка замка. Секретарь коллегии подергал за ручку, но дверь не поддалась.

— Так, — произнес мой друг, — теперь вы его заперли. Другими словами, очевидно, что сейф, так же как и хранилище, кто-то открывал сегодня ночью.

Стиви отпрянул от высокого стального шкафа, словно опасаясь, что он сейчас взорвется. Затем повернулся и хотел уже бежать обратно к сэру Артуру Викарсу, чтобы сообщить о случившемся. Но в этот момент герольдмейстер сам спустился по лестнице. Он сдержанно кивнул нам, всем своим видом показывая, что его напрасно отрывают от подготовки к предстоящему через четыре дня визиту короля.

— Позвольте ваш ключ, — обратился он к секретарю.

Холмс, Стиви и я внимательно следили за его действиями. В строгом сюртуке сэр Артур уже не походил на придворного Елизаветинской эпохи, превратившись в самого обычного чиновника. Он вставил ключ в первый замок, повернул и прислушался к щелчку. Затем повторил ту же операцию со вторым замком и с некоторой театральностью открыл дверь сейфа.

Мы стояли за его спиной и вглядывались в утробу стального шкафа. На полках были аккуратно разложены замшевые футляры. Торопясь покончить с неприятным вопросом, сэр Артур взял ближайший из них и раскрыл. Я не мог разглядеть, что лежало внутри, но прекрасно слышал сдавленный возглас потрясенного ольстерского герольдмейстера:

— Боже мой! Их здесь нет! Они пропали!

VI

Мы молча стояли посреди ярко освещенной солнцем библиотеки, а сэр Артур один за другим хватал футляры, и каждый раз в воздух взлетало, словно облачко пыли, одно и то же слово «пропали». Кроме трех рыцарских цепей, считая ту, что предназначалась для лорда Каслтауна, исчезли все регалии ордена Святого Патрика и королевские драгоценности. Золото, бриллианты, изумруды, рубины и сапфиры — все это будто испарилось из сейфа, ключи от которого имелись только у сэра Артура Викарса.

Холмс не произнес ни слова. Он внимательно наблюдал за ольстерским герольдмейстером, отмечая каждую подробность в его поведении. Сэр Артур повернулся к детективу Керру, словно собираясь обвинить в краже полицейского.

— Керр! — в панике воскликнул он. — Все драгоценности украдены! Какие-то ловкие парни, знавшие, что мы готовимся к визиту короля, очистили сейф!

Холмс по-прежнему не раскрывал рта. Сэр Артур со страдальческим видом обратился к нему:

— Это строительный департамент во всем виноват, — жалобно произнес он. — Я ведь просил их перенести сейф в хранилище. Я могу доказать, у меня сохранилась переписка. Но они ничего не сделали. А я всегда сомневался в надежности этого сейфа.

Он оправдывался так, словно речь шла о незначительной канцелярской ошибке. Впрочем, неизвестные злоумышленники похитили не все регалии. Королевский меч, корона и скипетр по-прежнему лежали в хранилище. Но мелкие драгоценности, которые можно было без труда продать приблизительно за пятьдесят тысяч фунтов, исчезли. Сэр Артур подошел ко мне:

— Не удивлюсь, если завтра утром их доставят посылкой мне домой.

В первое мгновение я подумал, что он сошел с ума. Дорогие вещи не крадут для того, чтобы на следующее утро прислать по почте обратно! Однако Шерлок Холмс упорно хранил молчание.

— Нужно вызвать суперинтенданта Лоу, — заявил Керр. — Я обязан доложить ему об этом.

— Правильно, — наконец подал голос Холмс. — И кто-то должен сообщить обо всем королю. Не хотел бы я оказаться на месте этого человека. Вряд ли его величество обрадуют такие новости.

Тут сэр Артур снова начал говорить странности:

— Драгоценности моей покойной матушки тоже исчезли. Понимаете, я хранил их в этом же сейфе.

Он вел себя по меньшей мере нелепо. Однако, на мой взгляд, герольдмейстер скорее испытывал сильное потрясение, нежели чувство вины. Мы поднялись вместе с ним в его кабинет и стали дожидаться прихода суперинтенданта Джона Лоу из дублинской полиции, штаб-квартира которой находилась в двух шагах от нас. Сэр Артур сидел, уперев локти в стол и закрыв лицо ладонями, оплакивая пропажу и собственную незавидную участь. Наконец в библиотеку вошел суперинтендант Лоу. До нас долетели его громкие команды. Детективу Керру выделили трех помощников, чтобы обшарить каждый уголок в угольном подвале.

Я отвел Холмса в сторонку:

— Мы не станем помогать им? Я хочу сказать, что охрана драгоценностей не входила в наши обязанности, но…

Мой друг покачал головой и приложил палец к губам. Затем приблизился к лестнице и перегнулся через перила:

— Мистер Лоу! Прежде чем вы займетесь расследованием этого дела, пошлите кого-нибудь за Корнелиусом Галлахером!

— Черт побери, кто такой этот Корнелиус Галлахер? — удивился я.

— Слесарь, Ватсон. Самый лучший в Дублине. И самый толковый специалист по сейфам фирмы «Ратнер».

За все годы знакомства с Шерлоком Холмсом мне ни разу не приходилось видеть, как разбирают на части замок сейфа. Это напомнило мне необычайно сложные хирургические операции в больнице Святого Барта, свидетелем которых я был в далекую пору студенческой юности. Мы стояли за мощной спиной Корнелиуса Галлахера, а тот, затаив дыхание, ковырял в замке сейфа крохотной отверткой, напоминающей инструмент часовщика. Цилиндр замка содержал семь металлических пластин, так называемых сувальд. Каждая из них должна быть утоплена в паз отдельным выступом на бородке ключа, чтобы замок открылся. Слесарь открутил их по очереди, затем взял маленькую, но очень сильную лупу и принялся их рассматривать, поворачивая то в одну, то в другую сторону.

— Нашли какие-нибудь следы, мистер Галлахер? — спросил Холмс.

— Все чисто, сэр. Ни единой царапины. Совсем как новые.

Сыщик отступил назад:

— Значит, можно с уверенностью сказать, джентльмены, что сейф открывали теми двумя ключами, которые находятся у вас. Дубликат, как бы умело его ни изготовили, все равно имеет крохотные дефекты и потому оставляет отметины, различимые в сильную лупу. Отмычки еще больше поцарапали бы пластины. Я правильно говорю, мистер Галлахер?

Слесарь обернулся:

— Все верно, сэр. Этот сейф ни разу не пытались взломать, открывали обычным способом.

Глаза сэра Артура Викарса наполнились ужасом, хотя выглядел герольдмейстер скорее комично, чем трагически.

— О нет, мистер Холмс! — Казалось, он готов был упасть на колени и обнимать ноги моего друга. — Вы не можете сказать, что это сделал я! Это неправильно, несправедливо! Не говорите так, мистер Холмс!

VII

После ухода суперинтенданта Лоу мы с моим другом коротали вечер за бренди с содовой.

— Шеклтон здесь ни при чем, — сказал я. — Он все еще в Лондоне или на пути в Дублин, но его не было в городе в тот день, когда дверь в Бедфордскую башню оказалась незапертой. Лестрейд подтверждает это.

Холмс неопределенно хмыкнул.

— Сейф открыли одним из тех ключей, которые находятся у сэра Артура, и только он знает, где они хранятся, — продолжил я.

— Предположим, драгоценности взял герольдмейстер. Но скажите, Ватсон, разве он похож на человека, знающего толк в их продаже?

— Нет, — признался я. — И все равно непонятно, какое отношение к этому мог иметь Шеклтон, ведь он не приезжал в Дублин.

— Вы не понимаете?

— Если его здесь не было в момент ограбления, о чем свидетельствует сам Скотленд-Ярд, значит у него надежное алиби.

— Алиби?

Продолжать беседу стало невозможно. Холмс явно что-то знал, но у меня не хватило сил вытянуть из него и пары слов.

Следующий день принес еще более неприятные для сэра Артура Викарса новости. Корнелиус Галлахер осмотрел замок в хранилище, который миссис Фаррелл нашла отпертым в роковое субботнее утро. На стальных пластинах, отполированных до зеркального блеска, не оказалось ни единой царапинки. Дверь открыли хорошо притертым ключом. Один из таких ключей лежал в самом хранилище, двумя другими распоряжался сэр Артур, и лишь он знал, где именно они находятся.

Конечно же, не стоило надеяться, что происшествие долго будет храниться в тайне. Посвящение лорда Каслтауна было отложено до приезда короля. Но могут ли рыцари ордена прийти на церемонию без своих регалий? Это выглядело бы нелепо. Его величество тем временем уже отправился на поезде в Северный Уэльс, в Холихеде его ждала яхта «Виктория и Альберт», готовая немедленно выйти в Ирландское море. Гнев Эдуарда, узнавшего, что дублинские растяпы проморгали сокровища ордена Святого Патрика, проще представить, чем описать. Газеты уже пестрели броскими заголовками высотой с целый дюйм. Стоимость пропавших драгоценностей оценивалась более чем в пятьдесят тысяч фунтов. Часть камней была подарена двору вице-короля Вильгельмом IV еще в 1833 году.

Холмс казался на удивление невозмутимым. Зная его неприязнь к церемониям разного рода, можно предположить, что он испытывал тайное удовольствие от всеобщего переполоха. Спустя два дня после ограбления сыщик присутствовал на допросе сэра Артура Викарса суперинтендантом Лоу.

— Я уверен, что драгоценности украл человек, которого вы знаете, — начал герольдмейстер. — Он гостил в моем доме и, вероятно, шпионил за мной, чтобы найти запасной ключ. Полагаю, он снял отпечаток с моего ключа, пока я принимал ванну. Иногда он пользовался им, когда приезжал в коллегию по воскресеньям.

Суперинтендант Лоу, сильный, усатый мужчина, с жалостью смотрел на ольстерского герольдмейстера.

— Вы забываете, сэр, что хранилище и сейф были открыты подлинными ключами, а не изготовленными по оттиску.

Бедного сэра Артура загнали в угол, и он понимал, что теперь все кончено.

— Но это он, это его рук дело! — закричал герольдмейстер.

Холмс вздохнул:

— Полагаю, сэр Артур, что драгоценности последний раз проверяли три недели назад. А Фрэнк Шеклтон последний месяц не покидал пределов Англии. Мне сообщили, что в день похищения он гостил у лорда Рональда Сазерленда-Гауэра в Пенсхерсте, графстве Кент. Он отправился туда в обществе герцога Аргайла, королевского шурина.

— Тогда не знаю, — с несчастным видом произнес сэр Артур. — Значит, он не мог этого сделать. Я допустил страшную ошибку, обвиняя его. Но сей молодой человек действительно вызывал у меня подозрения. Я дал поручительства по двум его счетам: ссуде на тысячу пятьсот фунтов, взятую у ростовщиков Уилтонов с Пикадилли, и кредиту на покупку мебели у Вольфа и Холландера. Уилтоны дают ссуды под очень высокий процент. Надеюсь, они не потребуют с меня эти деньги, хотя до конца в этом не уверен.

Чем дальше он рассказывал о делах Фрэнка Шеклтона, тем сомнительнее они выглядели. Лоу откашлялся и покрутил усы. Затем раскрыл бумажный сверток и достал два одинаковых ключа от сейфа «Ратнер».

— Взгляните, сэр. Этот ключ вы постоянно носили на шее. И не снимали его ни днем ни ночью?

— Да, так и было.

— А этот? Насколько мне известно, вы прятали его под переплетом одной из книг, стоящих на полке в вашем кабинете.

— Да.

Тут в разговор вступил Холмс:

— Вы часто проверяли, на месте ли он?

— Каждый вечер, мистер Холмс, перед уходом со службы.

— Следовательно, никто, кроме вас, не мог открыть сейф, — спокойно заключил мой друг.

Сэр Артур протестовал энергично, даже истерически, так что я начал беспокоиться, не понадобится ли ему помощь врача. Очевидно, герольдмейстеру недоставало твердости характера. Он был поистине жалок. Логика подсказывала, что драгоценности украл наивный сэр Артур, а мошенник Шеклтон не причастен к ограблению. Но Холмс, казалось, склонялся к невероятному выводу: похититель — Шеклтон, а Викарс — его безвинная жертва.

— Этого не может быть, Холмс! — повторил я, наверное, уже двадцатый раз за вечер. — Только герольдмейстер мог открыть сейф и хранилище. Шеклтону не удался бы подобный трюк, даже если бы он летал между Лондоном и Дублином со скоростью пули.

Мой друг усмехнулся, взял щипцами уголек из камина и раскурил свою трубку, не произнеся ни слова.

— Раз вам известно имя преступника, вы просто обязаны назвать его. Это единственный способ вернуть похищенные драгоценности!

Холмс с легким удивлением посмотрел на меня и вынул трубку изо рта.

— Мой дорогой Ватсон, — мягко проговорил он. — Неужели вы не понимаете, что это единственный способ потерять их безвозвратно?

VIII

Далее, если можно так выразиться, наступил короткий антракт. Два дня спустя в Ирландию прибыл король Эдуард. В среду 10 июля с первыми лучами солнца изящная, словно клипер, двухтрубная яхта «Виктория и Альберт» встала на якорь в Кингстаунской гавани. Легкий бриз развевал королевский вымпел на грот-мачте. По бортам яхты покачивались крейсера Королевского флота: «Черный принц» — слева, со стороны берега, «Антрим» — справа, со стороны моря.

Украшенные флагами улицы заполнились уже к десяти утра, но встречающим пришлось ждать еще два часа, прежде чем крейсера произвели орудийный салют и паровой катер, пуская клубы дыма, приблизился к пристани Королевы Виктории. Стояло теплое летнее утро, королевский морской оркестр играл марш, встречающие монарха чиновники заранее собрались в небольшом крытом павильоне, над которым реяли флажки. Эдуард VII и королева Александра ступили на берег под восторженные крики толпы. Лорд Абердин в парадном облачении, лишенном по известным причинам некоторых украшений, вышел вперед. Пресса потом сообщала, что Эдуард «светился доброжелательной улыбкой и находился в прекрасном расположении духа… то и дело приподнимая шляпу в ответ на приветствие подданных». Если же верить словам вице-короля, его величество уперся взглядом в его грудь, и лорд поневоле подумал, не допустил ли он какую-либо небрежность в одежде. А Эдуард холодно сказал: «Я знаю про драгоценности».

В это же время с трапа «Черного принца» сошел еще один гость — мускулистый человек в неприметном темном костюме и шляпе-котелке. Джон Кейн, старший инспектор специального отдела Скотленд-Ярда, был откомандирован Лестрейдом для расследования дела о пропавших сокровищах. Кейн в красках описал нам, как разгневала Эдуарда VII безалаберность чиновников вице-короля.

— И что хуже всего, — добавил старший инспектор, — в момент похищения мистер Шеклтон находился рядом с шурином его величества. А тремя днями раньше молодой человек побывал на приеме на Аппер-Брук-стрит. Речь там как раз зашла о визите короля в Дублин и о регалиях ордена. И знаете, что выдал этот негодяй Шеклтон? Он улыбнулся и сказал, что не удивится, если именно в этот день драгоценности украдут.

— Вот как? — демонстративно зевая, ответил Холмс. — Скажите на милость.

Кейн мгновенно посерьезнел:

— Должно быть, похищение произошло ночью с пятницы на субботу, мистер Холмс. Иначе почему сейф утром оказался незапертым?

— В самом деле, почему?

— Похоже, сам сэр Артур и открыл сейф и хранилище. Как раз это более всего и рассердило короля, мистер Холмс. Его величеству теперь известны все подробности происшествия, и он вне себя от мысли, что человек, занимающий столь ответственный пост, предал его.

Холмс расслабленно развалился в кресле, опустив веки, словно из последних сил боролся со сном.

— Скорее уж похитителем был сам король Эдуард. Сэр Артур Викарс — один из немногих людей, который никак не мог этого сделать.

Кейн удивленно уставился на него, и мой друг слегка приоткрыл глаза.

— Если вы что-то знаете, мистер Холмс…

— Дорогой мой Кейн, — усмехнулся он в ответ, — что-то знать — это моя профессия. Примерно неделю назад в Бедфордской башне случилось странное происшествие: входная дверь осталась открытой. Суперинтендант попросил меня осторожно понаблюдать за сэром Артуром в его собственном доме на бульваре Сент-Джеймс. Кроме того, я взял за правило тайно сопровождать его по дороге со службы домой. В пятницу вечером я тоже следил за ним. И сэр Артур не лжет, утверждая, что вышел из башни вместе с помощником, а затем отправился в клуб «Килдер-стрит». Он пробыл там не более десяти минут, возможно разбирая свою корреспонденцию. После чего поспешил домой и явился туда к ужину, ровно в восемь часов. Больше он не отлучался из дома до самого утра. А когда пришел на работу, увидел, что дверь сейфа открыта, а сам он пуст.

— И это все? — немного смущенно спросил Кейн.

— Почти. Чуть позже десяти вечера в дом впустили женщину, судя по одежде — служанку. Ее имя Молли Мэлони. Хотя иногда она представляется как Молли Робинсон. У нее довольно своеобразная репутация. Однако к этому моменту свет в кабинете уже погас, как всегда и случалось в одно и то же время. Другими словами, сэр Артур проверил, на месте ли запасные ключи от сейфа и хранилища. Со своими собственными ключами он не расставался никогда. Впрочем, даже если эта женщина забрала второй комплект, ни она, ни кто-либо другой не покидали дом до следующего утра.

Кейн задумчиво взглянул на Холмса.

— Стало быть, мистер Холмс, ограбление не могло произойти в пятницу ночью. Ведь все ключи были на месте. Вероятно, про пятницу можно вообще забыть.

— Напротив, мистер Кейн. Именно в это время были украдены орденские регалии. Я удивлен, что вы до сих пор этого не поняли.

Шерлок Холмс обладал уникальной способностью выводить коллег из себя подобными парадоксами. Драгоценности, утверждал он, похитили именно в пятницу ночью, и по его же словам выходило, что ключи, необходимые для вскрытия хранилища, тогда были недоступны для вора. Я не удивился, когда старший инспектор попрощался с нами недовольным тоном.

Холмс, казалось, потерял всякий интерес к делу. А на следующий день признался:

— Думаю, пора возвращаться в Лондон, мой дорогой друг. Откровенно говоря, Дублин начал меня утомлять, и, похоже, я здесь ничего уже не добьюсь.

Это было настолько не в его характере — бросить расследование, да еще столь важное, — что я не мог не спросить, хорошо ли он себя чувствует.

— Лучше, чем когда-либо, Ватсон. Тем не менее я собираюсь вернуться. А вы, разумеется, должны остаться и действовать в полном соответствии с моими указаниями.

— Но драгоценности? Они пропали навсегда или нет?

— Как знать, — ответил он, неопределенно пожав плечами.

IX

Я не уехал из Дублина. Однако расследование продвигалось медленно и, на мой взгляд, никаких результатов не принесло. Кем бы ни была эта Молли Мэлони, полиция не проявила ни малейшего внимания к ее персоне. Похитители так искусно замели следы, что я уже не надеялся снова увидеть драгоценности.

Но все, что происходило прежде, оказалось сущими пустяками в сравнении с разразившимся вскоре безумием. Сначала сэру Артуру Викарсу на бульвар Сент-Джеймс пришло сообщение. Молодая женщина, назвавшаяся медиумом, увидела пропавшие драгоценности во сне. По ее словам, их зарыли на старом кладбище где-то поблизости. Дублинские полисмены объявили, что эта информация подтверждает их предположение, и обыскали несколько заброшенных захоронений в Малуддарте и Клонсилле. У меня в голове не укладывалось, что разумный человек, не говоря уже о сотруднике специального отдела, мог поверить в подобный розыгрыш. Конечно же, ищейки ничего не нашли. Да и откуда среди могил взяться сокровищам? Затем подоспело новое пророчество: теперь уверяли, что регалии спрятаны в доме девять по Хэдли-стрит. В общем, целую неделю мы занимались глупостями, а затем Холмс вызвал меня обратно в Лондон.

Как только мы оказались вдвоем в нашей квартире, я первым делом спросил, что за чертовщина творится вокруг этого похищения.

— Бог мой! — воскликнул Холмс. — Я слишком долго держал вас в неведении, Ватсон.

— Едва ли меня удивит признание в том, что вы понятия не имеете, кто и как совершил ограбление.

Он с беспокойством взглянул на меня:

— Мой дорогой друг, я знал это с самого начала. Похитители использовали дубликаты ключей.

— Тогда почему они не оставили царапин в замках?

— Потому что ключи к ним не прикасались. Это морковка, за которой погнались ослы Кейн и Лоу.

— Будет лучше, если вы мне все объясните, — заметил я.

— Хорошо, — сказал Холмс. — Помните, был еще один запасной ключ от двери в хранилище, который там же и держали? За последние несколько лет никто ни разу не брал его в руки. Как и ключ от сейфа, спрятанный на книжной полке сэра Артура. Бедняга каждый вечер проверял его сохранность, однако никогда не пробовал открыть им сейф. Да и зачем, если у него на шее всегда висел другой? Можно сказать, Ватсон, что ключевой момент в этом преступлении — это замена прежних ключей дубликатами. Ими никогда не отпирали замки сейфа или хранилища. Копии просто лежали на месте своих оригиналов. Таким образом, все подозрения пали на сэра Артура Викарса. Он, разумеется, был ни в чем не виноват, кроме, пожалуй, незаконной любовной связи с Молли Мэлони.

— Но что произошло на самом деле?

— Фрэнк Шеклтон часто гостил у сэра Артура и, по всей вероятности, кое-что нашел на книжной полке. Может быть, случайно, но скорее всего — после долгих поисков. Так или иначе, он видел, как сэр Артур вечером проверял, на месте ли ключ. После ухода герольдмейстера на службу у Шеклтона оставался в запасе целый день, чтобы отнести ключ в мастерскую на Сэквилл-стрит, сделать оттиск, изготовить дубликат и положить его в тайник, оставив настоящий себе. Думаю, он осуществил свой план несколько месяцев назад. Причем Шеклтону не стоило опасаться, что подмену когда-либо обнаружат. Конечно, сэр Артур мог внимательно осмотреть подделку и заподозрить неладное. Тогда он попробовал бы открыть замок и обман выплыл бы наружу. Но разве Викарсу пришло бы это в голову? Каждый вечер он убеждался, что ключ по-прежнему лежит в тайнике, и на этом успокаивался.

— Так мошенник получил ключ от сейфа. А от хранилища?

Холмс улыбнулся:

— Шеклтон был дублинским герольдмейстером. Достаточно веская причина, чтобы, приезжая к сэру Артуру, посещать и Геральдическую коллегию. Он запомнил, в какой ящик стола кладет ключ Стиви, когда выходит из кабинета. Даже если бы тот неожиданно вернулся, репутации дублинского герольдмейстера ничто не угрожало, — дескать, он просто пошел в хранилище, чтобы свериться с редкой книгой по генеалогии. Запасным ключом от хранилища также не пользовались годами. Возможно, никогда к нему и не присматривались. Шеклтон мог спокойно взять ключ и отправиться на Сэквилл-стрит, сделать дубликат, положить его на место, а оригинал оставить у себя. Таким образом, у него оказались оба ключа — от сейфа и от хранилища. Требовался еще и третий, от входа в башню. Но там был обычный замок фирмы «Джейл». Помните, как Шеклтон попросил ключ у сэра Артура, чтобы забрать свою корреспонденцию? Получить такой дубликат не составило большого труда. Скорее всего, обманщик сделал оттиск за несколько минут прямо на месте, в Бедфордской башне.

— А тот ключ, который сэр Артур потерял незадолго до нашего приезда? И незапертая дверь, обнаруженная миссис Фаррелл?

Холмс пожал плечами:

— Кто знает? Возможно, сэр Артур действительно обронил ключ. Или как раз тогда его украли и сделали дубликат. Самое сложное в профессии детектива — уметь отличать случайные факты от значимых. Потерянный ключ и незапертая дверь вполне могут оказаться случайными совпадениями. Я склонен думать именно так, но это уже не играет большой роли. Намного важнее другое: у похитителя были ключи от хранилища и сейфа, не оставляющие царапин в замках «Милнер» и «Ратнер», не говоря уже о том, что он мог беспрепятственно пробраться в башню. Самая трудная часть замысла состояла не в самом ограблении, а в возвращении подлинных ключей.

— И все-таки это удалось сделать.

Холмс взглянул на меня сквозь дым, поднимавшийся из его трубки:

— Похищение произошло в пятницу, но не ночью, а чуть раньше. Я абсолютно уверен, что в половине восьмого, когда детектив Керр совершал обход, злоумышленник уже проник в хранилище и запер за собой дверь. Керр подергал за ручку, ничего не заподозрил и ушел. А мошенник тут как тут — выкрал из сейфа драгоценности и закрыл его, а может, ему удалось проделать это и до прихода детектива. Затем наступил самый ответственный момент.

— Ключ?

— Оригинал необходимо было вернуть на книжную полку сэра Артура. Осмелюсь предположить, что здесь похитителю помогла сообщница, Молли Мэлони. Возможно, они вместе вошли в Бедфордскую башню, но скорее всего, она ждала снаружи. В данном случае вор мог просто выбросить ключ в окно. Со стороны это выглядело так, будто проходящая мимо девушка остановилась и присела на колено, чтобы поправить развязавшийся шнурок. А чуть позже ключ уже лежал на своем обычном месте в кабинете на бульваре Сент-Джеймс.

— А хранилище?

— Опустошив сейф, преступник подождал, пока за окном не стемнело. Вероятно, до девяти вечера. Потом незаметно выскользнул из Бедфордской башни, прячась в тени портика. Имелся лишь один пробел в тщательно разработанном плане. Настоящий ключ от хранилища вор должен был оставить внутри, поэтому не мог запереть им дверь. А дубликат поцарапал бы штифты замка и разрушил замысел, согласно которому подозрение падало на сэра Артура. И дверь осталась открытой, что и обнаружила утром миссис Фаррелл. Уничтожив дубликаты ключей, похититель окончательно замел следы. Оригиналы находились на своих местах, и единственным подозреваемым в ограблении оказался сэр Артур Викарс.

— Еще один вопрос, — напомнил я. — Шеклтон не мог быть вором. Кто же тогда?

К моему замешательству, Холмс рассмеялся, словно обрадовавшись возможности рассказать веселую историю.

— Я вдруг вспомнил, Ватсон, — сказал он наконец, — что ко всему прочему никогда прежде не проверял на вас свои способности к ясновидению.

X

— Так это вы? — спросил я, хотя предположение казалось мне нелепым. — Женщина, что видела во сне драгоценности, спрятанные на кладбище, написала нам по вашей просьбе?

Холмс опять набил трубку крепким темным табаком.

— Да, это сделал я, Ватсон, — со вздохом признался он. — Я ни на мгновение не сомневался, что Шеклтон — преступник, но у меня не было доказательств. Раз он не приезжал в Дублин, то, разумеется, не мог сам похитить драгоценности. Ему требовался сообщник. Но как найти надежного человека среди тысяч жителей города? — Он отложил трубку. — Представьте себя на месте Шеклтона. Вы отлично разыграли свою партию и убеждены, что драгоценности находятся у напарника. И вдруг читаете в газете, что их ищут на кладбище. Дальше еще хуже: через несколько дней полиция приезжает на Хэдли-стрит, где, как вам известно, проживает женщина, помогавшая вам в похищении и обольстившая ольстерского герольдмейстера. Что вы предпримете?

Прищурившись, Холмс смотрел на меня, словно кошка, разглядывающая мышь.

— Я бы стал разбираться во всей этой чертовщине, — решительно заявил я. — Но ни к чему для этого ехать в Дублин. Думаю, лучше всего написать письмо или отправить телеграмму. И если дела окажутся плохи, сообщнику следует уносить ноги.

Мой друг приоткрыл глаза и буквально засиял от удовольствия:

— Превосходно, Ватсон! Какой же вы все-таки молодец!

— Я бы велел ему бежать, не медля ни секунды, и для верности прихватить с собой ту молодую женщину.

— Именно так, Ватсон. Должен признаться, когда наши друзья из Скотленд-Ярда окончательно решили, что Шеклтон не причастен к похищению, я сам взял его под наблюдение. И пришел к выводу, что пора вспугнуть дичь. Таким образом, я превратился в ясновидящего. Точнее говоря, медиумом стала чья-то вымышленная дочь, которая якобы увидела во сне зарытые на кладбище драгоценности. Затем я написал письмо в полицию, чтобы привлечь внимание Кейна к Хэдли-стрит. Разумеется, никаких сокровищ он там найти не мог. Но Шеклтон был бы сверхчеловеком, если бы сохранил спокойствие в такой сложной ситуации. Моим piece de resistance [12]стал небезызвестный сэр Патрик Колл, бывший королевский прокурор. Они с Шеклтоном посещают один и тот же клуб и даже немного знакомы друг с другом. Сэр Патрик оказал мне большую услугу, упомянув в его присутствии газетную статью, в которой сообщалось о найденных в Дублине драгоценностях, — с улыбкой пояснил Холмс и продолжил: — Это известие, в придачу к новостям о раскопках на кладбище в Клонсилле и облаве на Хэдли-стрит, попросту добило Шеклтона. Он вышел из дома на Парк-лейн и поспешил в почтовое отделение на Гросвенор-стрит. Я видел, как Шеклтон написал сообщение на верхнем листе блока телеграфных бланков и направился к окну приема. Я сделал вид, что тоже хочу дать телеграмму, занял его место и оторвал следующий листок. Как и предполагалось, Шеклтон находился в крайне возбужденном состоянии и сильно надавливал пером на бумагу. Я разобрал текст без особого труда. Послание было адресовано Ричарду Горджесу, капитану Королевского ирландского фузилерного полка из Дублинского замка. Шеклтон просил капитана немедленно с ним связаться.

— Что за птица этот Горджес?

— Большой негодяй, Ватсон. Грабитель, выполнявший приказания Шеклтона. Я навел справки и выяснил, что они вместе воевали в Южной Африке. Там Горджес зарекомендовал себя пьяницей, развратником и мелким воришкой. Еще до окончания войны его изгнали из полка. Причем проделали это оригинальным способом. Каждый из сослуживцев дал Горджесу пинка, когда того проводили перед строем.

— Как же его взяли в королевские стрелки?

— По рекомендации дублинского герольдмейстера Фрэнка Шеклтона. По правде говоря, Горджес официально не зачислен в полк, он инструктор по стрелковому оружию. При всех своих пороках капитан стреляет отменно. Разве охрана Дублинского замка заподозрит в чем-либо человека, регулярно проходящего мимо по долгу службы?

— А где он теперь?

— Сбежал, мой дорогой Ватсон. Несомненно, вместе с драгоценностями. И еще до того, как Шеклтон отправил ему телеграмму. Кто знает, куда он скрылся?

— А Молли Мэлони?

— Наши друзья из Сюрте [13]выследили ее в Париже. Спустя восемь часов после ограбления она остановилась под именем Молли Робинсон в гостинице «Распай» на бульваре Монпарнас, дом сорок. Думаю, сообщники с ней расплатились.

— И как мы теперь найдем капитана Горджеса?

— Его разыщет Фрэнк Шеклтон, — спокойно ответил Холмс. — Он оказался в отчаянном положении. Скоро его признают банкротом и лишат всех титулов и званий. Говорят, его долг лондонскому банку «Кокс и К°» превышает сорок тысяч фунтов. Все коммерческие начинания Шеклтона оказались чистым мошенничеством. Если он не поправит дела за счет украденных регалий, его посадят в тюрьму. Вот и все мотивы преступления. Нам остается только ждать, когда он объявится. И не беспокойтесь, Ватсон, это произойдет очень скоро.

То обстоятельство, что Горджесу удалось сбежать с драгоценностями за границу, несколько омрачило триумф Холмса. Он во всех подробностях установил, как произошло ограбление и кто его совершил. Но у него не хватило бы доказательств, убедительных для суда присяжных. А сокровища ордена так и не были найдены. Впрочем, сам Холмс относился к этому философски.

— Эти вещицы, Ватсон, уже были когда-то похищены британскими солдатами из древних гробниц в заморских колониях. Теперь, по крайней мере, есть надежда, что они вернутся на свою далекую родину.

XI

Чтобы закончить эту историю, мне придется заглянуть на несколько лет вперед. В архиве Шерлока Холмса хранится вырезка из «Лондон мейл» от 11 ноября 1912 года. В ней приводятся показания свидетеля, видевшего, как Молли Мэлони вышла из Дублинского замка в ночь ограбления. Кроме того, утверждается в заметке, когда разразился скандал, сэр Артур Викарс снабдил любовницу деньгами на дорогу до Парижа. Герольдмейстер подал на газету в суд за клевету и добился денежной компенсации за причиненный ему моральный ущерб.

Что было дальше с Фрэнком Шеклтоном? За какой-нибудь год или два его состояние удивительным образом выросло. Он отстроил роскошное ménage [14]на Парк-лейн между особняками королевского прокурора сэра Руфуса Айзекса и леди Гросвенор, а спустя несколько месяцев приобрел дорогой лимузин за восемьсот пятьдесят фунтов. Хотя он едва не опозорил старшего брата, сэра Эрнеста, и доставил немало огорчений отцу, почтенному доктору Шеклтону, к судебной ответственности его так и не привлекли. Ничуть не сомневаюсь, что Фрэнк жил на средства, вырученные таинственным капитаном Горджесом с продажи украденных драгоценностей на черных рынках Африки или Азии.

Но когда денежные переводы перестали поступать, Шеклтон вернулся к своим мошенническим привычкам. От безысходности он организовал несколько фиктивных компаний, рассчитывая обчистить карманы простаков, в том числе и своих состоятельных друзей. Одно за другим эти существующие лишь на бумаге предприятия выходили на фондовый рынок. Они активно привлекали средства инвесторов, а затем неожиданно разорялись. Обанкротившаяся «Монтевидео паблик воркс корпорейшн» сменялась «Норт-Мехикан лэнд энд тимбер компани». За неизбежным крахом тут же следовала очередная коммерческая авантюра Шеклтона.

Когда грянул гром, Шеклтон сбежал в португальскую Западную Африку, где его не могло настигнуть английское правосудие. Время от времени до Холмса доходили рассказы о проделках Шеклтона в Африке и Азии — как правило, в безопасных для него португальских колониях и анклавах. При всей склонности к аферам ни Шеклтон, ни капитан Горджес не были талантливыми коммерсантами и не разбирались в драгоценных камнях. Их самих обманули местные торговцы, да так, что у Шеклтона не нашлось оснований, чтобы подать жалобу.

В конце концов Фрэнк Шеклтон нарушил португальские законы и без всякого судебного разбирательства угодил за решетку в Бенгеле. Условия в этой грязной и запущенной тюрьме оказались невыносимыми, и он согласился добровольно сдаться Скотленд-Ярду, с тем условием, что его перевезут в Англию. Инспектору Куперу, приехавшему арестовать его, Шеклтон заявил: «Я готов на все, лишь бы выбраться отсюда. Если я останусь здесь хоть ненадолго, можете считать меня покойником».

Когда негодяй предстал перед Центральным уголовным судом, у него уже не было ни денег, ни драгоценностей. Его приговорили к длительному тюремному заключению за мошенничество, общий ущерб от которого составил восемьдесят четыре тысячи фунтов. Ему не предъявили обвинения в краже орденских регалий за неимением улик, но Шеклтон, прошу прощения за банальность, и без того угодил под колеса машины правосудия. Он вышел на свободу много лет спустя сломленным, тяжелобольным, практически умирающим.

Капитан Горджес, в свою очередь, тоже приобрел громкую дурную славу. Когда в Европе назревала война, он тайно перебрался в Ирландию, а оттуда — в Англию. Холмс ничуть не сомневался, что перед этим он встретился с молодым Пирсом Махони, племянником сэра Артура. Осмелюсь предположить, что Махони каким-то образом узнал правду о похищении и грозился разоблачить преступника. Но прежде чем успел что-либо предпринять, был застрелен из собственного ружья и найден мертвым в Грейндж-Коне на берегу озера. Впрочем, Пирс мог пасть жертвой несчастного случая, поскольку версию убийства доказать не удалось.

Назвавшись другим именем, капитан Горджес переехал в Лондон. Вместе с профессиональным боксером Чарльзом Сороугудом он снимал комнату в подвале дома на Маунт-Вернон в Хэмпстеде. Как раз в это время специальный отдел Скотленд-Ярда получил информацию, что боевики из «Шинн Фейн» [15]устроили там нечто вроде своего арсенала. В отсутствие жильцов двое полицейских проникли в комнату и обыскали ее. Но нашли только один револьвер и две сотни патронов к нему.

Тем же вечером, когда Горджес вернулся в свой подвал, полиция окружила дом и предложила преступнику сдаться. Он поднялся по лестнице, держа руки за спиной. Один из полицейских подошел к нему, чтобы надеть наручники, но оказалось, что Горджес прятал за спиной пистолет. Сержант Эскью попытался вырвать у него оружие. Завязалась борьба, и вдруг раздался выстрел. Пуля угодила в другого полицейского, констебля Янга, спускавшегося по ступеням, чтобы помочь коллеге.

Ричарда Горджеса арестовали и доставили в полицейский участок на Кэннон-Роу. За непредумышленное убийство он был осужден на двенадцать лет каторги. Когда в суде подписывали приговор, Горджес неожиданно попросил: «Не называйте меня капитаном, не позорьте честь полка».

Однако он, как и Шеклтон, не признался в похищении регалий ордена Святого Патрика. Многие по-прежнему считали виновным сэра Артура Викарса, единственного человека, у которого были ключи от сейфа и хранилища. Впоследствии его отстранили от должности, хотя и под другим предлогом. А позднее бывшего герольдмейстера застрелил предводитель налетчиков, также полагавший, что сэр Артур прячет украденные сокровища в своей усадьбе Килморна-хаус.

Какова судьба драгоценностей? Это самая темная и запутанная часть истории. Без сомнения, кое-что похитители продали на черном рынке по сильно заниженной цене. Затем, когда в 1910 году старый король умер и шла подготовка к коронации нынешнего монарха Георга V, начали распространяться странные слухи. Якобы регалии или часть их приобрел лорд Уильям Джеймс Пирри, владелец верфи «Харленд и Вулф» в Белфасте. Сообщение об этом лишь однажды промелькнуло в прессе, и его сразу же опровергли все упомянутые в нем лица. Более того, газетчикам настоятельно рекомендовали не распространять эту новость.

В конце концов именно Шерлок Холмс открыл мне тайну. Я зашел к нему на Бейкер-стрит после коронации Георга V и королевы Марии. На столе у него лежал иллюстрированный журнал, а рядом с ним — несколько снимков. Обычно сыщик не интересовался подобными изданиями и уж тем более не стал бы читать откровения мистера Боттомли из «Джон Булл».

Мой друг, держа в руке лупу, то и дело подносил ее к фотографиям королевской четы, принцев и принцесс. В статье говорилось о том, что дублинские драгоценности были найдены и выкуплены у прежних владельцев, а теперь возвращены королю. Мало кто в Англии настолько хорошо знал минералогию, чтобы составить конкуренцию Холмсу и определить подлинность сокровищ.

— Даже если камни огранили заново, Ватсон, их форма не должна сильно измениться. Огранка всегда производится в определенном направлении, так же как у треугольника может быть только три стороны.

Он снова тщательно рассмотрел через увеличительное стекло фото королевы в журнале, а затем — другой снимок, лежащий на столе.

— Обратите внимание, Ватсон. Если сравнить Звезду Святого Патрика и диадему нашей доброй королевы, не останется никаких сомнений. Ювелиры сработали весьма искусно. Они вставили камни в украшения наших новых монархов. Вряд ли его величество в нынешней политической ситуации решит хранить бесценные регалии в Ирландии.

Никто не ценил аналитические способности Холмса выше, чем я. Но в тот момент мне было трудно поверить ему. Если бы достояние ордена действительно нашлось, его возвращение обставили бы с куда большей торжественностью. Разумеется, думал я, на сей раз Холмс ошибается. Королю и правительству нечего скрывать в подобных случаях. Боже, как же я заблуждался!

Сейчас передо мной лежат бумаги Холмса, в том числе копия документа за номером 156, 610/16 из архива министерства внутренних дел. Когда эти записки будут изданы, все необходимые сведения наверняка окажутся в открытом доступе и желающие легко проверят мои слова. На листе, помеченном грифом «совершенно секретно», можно прочесть, что Большой нагрудный знак ордена Святого Патрика уцелел, попал в руки сэра Артура Викарса и был передан королю. Я не могу утверждать с уверенностью, что именно лорд Пирри заплатил выкуп и при посредничестве сэра Артура вернул похищенные драгоценности. Но ничуть не сомневаюсь в том, что некий анонимный меценат так и поступил.

Ознакомившись с этим документом уже после смерти Шерлока Холмса, я удивился, почему он оказался у моего друга, а не в министерстве. Какое отношение имеет к данному делу сыщик, если его имя нигде не упомянуто? Но потом, обдумав все хорошенько, я понял, что был несправедлив к нему.

В тот день, много лет назад, разглядывая с помощью лупы фотографии на столе, Холмс выразил уверенность, что диадему королевы Марии, изготовленную специально для коронации в 1911 году, украшают драгоценные камни с пропавших регалий ордена Святого Патрика. Какими бы познаниями в минералогии он ни обладал, их одних недостаточно, чтобы сделать подобный вывод. Затрудняюсь сказать, был ли на самом деле лорд Пирри настолько богат, чтобы заплатить такой баснословный выкуп. Но кто, как не Шерлок Холмс, мог стать лучшим посредником в тайных переговорах между правительством и владельцем драгоценностей? И у кого еще, помимо короля, была достаточная сумма для приобретения этой коллекции?

Разумеется, Холмс не упоминал об этом. Когда дело затрагивало интересы венценосных особ, он хранил полное молчание, не делая исключений даже для меня. Но готов поклясться: о том, что король Георг и королева Мария получили украденные драгоценности, сыщик узнал намного раньше, чем прочитал в журнале статью мистера Боттомли. Увы, когда секретный документ министерства внутренних дел попал в мои руки, мой друг уже умер и некому было ответить на мои расспросы.

Но я помню его слова, сказанные тем вечером, когда мы сидели у камина.

— Значит, Шеклтон и Горджес избежали наказания? — спросил я.

Он наклонился и набил трубку табаком.

— Не думаю, что они согласятся с такой формулировкой, Ватсон. В тюрьме человек страдает. Чего же более? Возможно, он совершил двойное преступление, но нельзя удвоить его мучения. Жизни обоих злоумышленников разрушены без всякой надежды начать все заново, и этого достаточно.

Холмс посмотрел на огонь.

— И все-таки, — возразил я, — мне кажется, вы считаете ограбление менее опасным, чем другие преступления. Не забывайте, что оно влечет за собой важные последствия для общества.

Холмс продолжал любоваться танцующими языками пламени.

— Возможно, все дело в том, что мне известен другой случай, произошедший гораздо раньше.

— Тоже похищение драгоценностей?

Он повернул голову ко мне:

— Разумеется, Ватсон. Когда-то эти камни были священными сокровищами в царских гробницах Голконды и других городов. Наши бравые солдаты разрыли могилы, чтобы подарить эти украшения королю и королеве Англии. Вот кто совершил кощунство — куда более страшное преступление, чем проделки Шеклтона и Горджеса. Если наш монарх или его подданные решили выкупить драгоценности у тех стран, которым камни когда-то принадлежали, пусть будет так. Должен признать, что они уже не вернутся на родную землю. Но теперь Англия, не отдав за них в первый раз ни пенса, заплатит настоящую цену, и я не стану возражать. Считаю это справедливым решением, мой дорогой друг. А вы?

Невидимая рука

I

В той цепи событий, о которых я сейчас расскажу, все с самого начала складывалось против нас. Тем не менее Шерлок Холмс добился такого успеха, какой редко выпадал на его долю в других расследованиях.

Те из вас, кто читал рассказ «Пенсне в золотой оправе», опубликованный в сборнике «Возвращение Шерлока Холмса», могут вспомнить о другом триумфе великого сыщика. В 1894 году в Париже он выследил и арестовал Юрэ, «убийцу на Бульварах». Холмс тогда получил в награду орден Почетного легиона и благодарственное письмо лично от президента Феликса Фора. Оно было написано в январе 1895 года, когда тот возглавил страну в самый трудный для нее момент, после убийства президента Карно и нескольких месяцев неудачного правления Казимира-Перье.

Холмс по вполне понятным причинам испытывал симпатию к Феликсу Фору, выходцу из низов общества, сумевшему подняться на самую вершину власти. К несчастью, за месяц до того, как мсье Фор приступил к исполнению обязанностей президента, был арестован и осужден молодой офицер — стажер Генерального штаба капитан Альфред Дрейфус. Его приговорили к пожизненному заключению за передачу секретных военных сведений Германии. Сразу после суда разъяренная толпа на улицах Парижа требовала немедленной казни Дрейфуса. Президента упрекали и даже презирали за недостаточную твердость, проявленную в этом деле. Смерть угрожала любому человеку, публично усомнившемуся в виновности «предателя». Дрейфус был сначала разжалован на плацу Эколь Милитер [16], а затем с позором отправлен в исправительную тюрьму на французском побережье Гвианы в Южной Америке. Он дни и ночи проводил в тесной камере в ядовитых испарениях и невыносимой жаре кайеннского Ile du Diable [17]. Хотя сбежать с острова было невозможно, его ноги заковали в двойные кандалы, прикрепленные цепью к ножкам койки. Фактически Дрейфуса обрекли на медленную, мучительную смерть. Расстрел был бы куда более гуманным приговором.

Альфреда Дрейфуса обличили в том, что он продал секретные документы военному атташе посольства Германии полковнику Максу фон Шварцкоппену. Суд проходил in camera [18], однако подробности процесса стали известны публике. Уликой служила препроводительная бумага, написанная, как утверждало обвинение, рукой Дрейфуса и адресованная Шварцкоппену. Автор сообщал германскому атташе, что высылает ему документацию по новому секретному стодвадцатимиллиметровому орудию, а также план реорганизации французских артиллерийских войск и руководство по стрельбе для полевой артиллерии. Такими сведениями, разумеется, мог располагать только офицер Генерального штаба.

Шерлок Холмс, так же как Эмиль Золя и множество других людей, не настроенных предубежденно, не верил в виновность капитана Дрейфуса. Прекрасно разбираясь в графологии, Холмс пришел к выводу, что послание полковнику Шварцкоппену написано не рукой Дрейфуса. Кто-то более или менее удачно имитировал его почерк. Как и мсье Золя, мой друг возмущался пристрастностью французского суда. Несколько лет спустя «дрейфусары» докажут свою правоту. Полковник Юбер Анри из Deuxieme Bureau [19]и Лемерсье-Пикар, подделавшие «доказательства», чтобы усугубить вину Дрейфуса, покончат жизнь самоубийством.

Уже после нашего путешествия в Париж невиновность Дрейфуса, а также имя настоящего предателя, майора Фердинанда Вальсен-Эстергази, будут окончательно установлены. Вернувшегося на службу капитана Дрейфуса вслед за Шерлоком Холмсом наградят орденом Почетного легиона за мужество, проявленное в боях мировой войны. Подробности борьбы за восстановление справедливости легли в основу этого рассказа.

II

Когда мы отправились в Париж в январе 1899 года, Феликс Фор уже четыре года был президентом Франции, и столько же времени провел в заключении капитан Дрейфус. Поездка состоялась по просьбе британского правительства, горячо поддержанной Скотленд-Ярдом в лице нашего друга Лестрейда. В Париже мы должны были встретиться с Альфонсом Бертильоном, бывшим профессором антропологии, ныне возглавлявшим Бюро судебной идентификации в парижской префектуре полиции. Метод Бертильона позволял определить личность человека по некоторым антропометрическим данным, в частности по форме и размерам головы. Французские коллеги уверяли, что эта разработка сделает бесполезными любые попытки преступника изменить внешность и выдать себя за другого. Скотленд-Ярд считал данную систему слишком сложной для постоянного использования. В Англии Шерлок Холмс и сэр Фрэнсис Гальтон еще в 1893 году по настоянию министра внутренних дел мистера Асквита начали работу над более простым методом идентификации по отпечаткам пальцев, также подсказанным Бертильоном. Поначалу их противники утверждали, что ни один суд присяжных не вынесет вердикт, основанный на такой сомнительной идее. Однако двенадцать лет спустя братьев Страттон приговорят к виселице за убийство в Дептфорде благодаря единственному доказательству — отпечатку большого пальца.

Мы надеялись убедить Бертильона в необходимости объединить усилия для усовершенствования метода. Одно из главных возражений юриста состояло в том, что далеко не на всякой поверхности остаются четкие, ясно видимые отпечатки. Холмс после долгих опытов в нашей квартире на Бейкер-стрит научился выявлять «скрытые» следы с помощью нитрата серебра или паров йода. Бертильон поинтересовался, каким образом можно предъявить суду подобные улики. Холмс приспособил для этой цели фотоаппарат «кодак», присоединив к объективу открытый кожух. Причем отпечаток всегда оказывался в фокусе объектива, на одном и том же расстоянии от него. С помощью такого приема можно было изготовить любое количество фотоснимков для изучения их в суде. Холмс отослал великому французскому криминалисту образец своей фотокамеры. Но, судя по всему, профессор Бертильон не изменил свою позицию.

В холодный, но безветренный январский день мы отплыли из Фолкстона в Булонь на пароходе «Лорд Уорден». Холмс стоял возле борта в прикрывающей уши дорожной шляпе. Как только судно вышло из гавани, мой друг, казалось, потерял всякий интерес к французскому эксперту. Про отпечатки пальцев и измерения черепа мы больше не говорили. Холмс вынул из кармана сложенный листок бумаги, развернул его и протянул мне:

— Почитайте, Ватсон. Это письмо моего друга полковника Пикара, недавно с позором уволенного из информационного отдела Второго бюро. Он пишет о новых обстоятельствах дела капитана Дрейфуса. Похоже, даже здесь над нами нависла тень Бертильона. Пикар пишет, что профессор продолжает настаивать на том, что злополучная бумага написана Дрейфусом. Как может человек такого выдающегося ума верить в подобную нелепость, не укладывается у меня в голове. Однако его репутация знаменитого криминалиста, к сожалению, перевесит в суде любые призывы мсье Золя к справедливости.

Он покачал головой, тихо вздохнул и уставился вдаль. Море, напоминающее плоеный атлас, тихо накатывало на бледный промерзший песок французского берега.

— И что вы намерены делать? — спросил я, возвращая письмо.

— Надеяться, Ватсон. Нет, не на чудо, а на возможность указать Бертильону на ошибку в его графологической теории, а заодно — и в методе идентификации. Мы будем сражаться за капитана Дрейфуса до победного конца, но необходимо выбрать правильное время и правильное место.

На ближайшие несколько недель мы променяли Бейкер-стрит на номер с двумя спальнями и общей гостиной в отеле «Лютеция» на бульваре Распай. Монпарнас был деловым и оживленным районом, имеющим больше сходства с одноименным вокзалом, чем с обителью поэтов и художников, — столь возвышенное сравнение первым делом приходило на ум всякому, кто слышал это название. Гостиница, словно океанский лайнер над пристанью, поднималась над рядами домов из бледно-серого камня с изящными окнами, балконами и темными крышами мансард. Фасады многих зданий сохранили элегантные porte-cochére [20], но славные времена Второй империи остались в далеком прошлом. По-зимнему тусклое солнце освещало бесконечный поток спешащих по бульвару экипажей.

Я не присутствовал на переговорах Холмса с профессором Бертильоном, продлившихся неполных два дня. По правде говоря, они мало что успели обсудить, поскольку оба отличались непреклонностью в своих убеждениях. Нитрат серебра, пары йода и усовершенствованная фотографическая камера казались Бертильону детскими игрушками.

Взаимная неприязнь только усилилась, когда разговор зашел о письме Дрейфуса и профессор снова подтвердил, что оно написано именно рукой капитана. К концу первой встречи и у Холмса, и у его оппонента изрядно испортилось настроение. На следующее утро Бертильон вернулся к обсуждению методов идентификации и заявил, что отпечатки пальцев могут быть повреждены, стерты, к тому же преступник может вовсе их не оставить, если наденет перчатки. Этот метод, по мнению криминалиста, никогда не заменит антропометрию, поскольку подделать размер черепа нельзя. Высказав свою точку зрения, французский коллега объявил переговоры завершенными. Холмс вернулся из префектуры в дурном расположении духа, но уязвленное самолюбие лишь подогрело его пыл. Мой друг явно не собирался сдаваться без борьбы. Я сразу подумал, что чем быстрее мы вернемся на Бейкер-стрит, тем будет лучше для всех. Но вслух ничего не сказал, понимая, что сейчас не самый удачный момент для подобных рассуждений.

Я с нетерпением ждал нашего отъезда, представляя, как славно будет оказаться дома, и вдруг услышал разговор Холмса с управляющим гостиницей. Мой друг сообщил, что мы пробудем там по меньшей мере еще две недели.

— Но почему? — спросил я, как только мы остались одни.

— Потому, Ватсон, что честный человек приговорен сносить ужасы Чертова острова до тех пор, пока не упадет замертво от истощения и чудовищных условий. Единственный авторитет, чье слово может спасти осужденного, — профессор Бертильон — не желает за него заступаться. А также отказывается признать новый надежный метод установления личности преступника, над которым люди трудились долгие годы. Я крайне разочарован в Бертильоне и клянусь вам, Ватсон, что эти два вопроса могут перерасти в нечто большее, чем научный спор.

— Ради всего святого, Холмс! Вы же не станете драться на дуэли с начальником полицейского бюро?

— Именно это я и собираюсь сделать, Ватсон. Только необычным способом.

После вспышки ярости и угроз в адрес Бертильона Холмс вдруг превратился в невероятного бездельника. Он вел себя, будто человек, осознавший, что большая часть жизни уже позади, и расценивающий визит в Париж как «шанс, которого больше может и не быть». Однако я склонен думать, что его метаморфоза объяснялась вовсе не предчувствием близкой смерти. Это была обычная для него смена ритма жизни. После периодов лихорадочной деятельности, когда он почти не спал и не ел, неизбежно наступала апатия, и сыщик неделями сидел в кресле, бездумно глядя в небо за окном.

Однако на этот раз Холмс предавался праздности иным образом. Он вдруг сделался завсегдатаем богемного кафе «Клозери де Лила» с его знаменитыми деревьями и статуей маршала Нея. Или целыми днями бродил по кладбищу Монпарнас, читая надписи на могильных плитах, чтобы на следующее утро проделать то же самое на кладбище Пер-Лашез. Большую же часть времени мы просто прогуливались по улицам и паркам Парижа, чего никогда не делали ни в одном другом городе.

Морозное утро лучше всего подходило для променада по авеню де ла Гранд-Арме к затянутым туманной дымкой аллеям и прудам Булонского леса. По заиндевелой булыжной мостовой грохотали колеса закрытых карет. За высокими коваными оградами, укрытыми снежными шапками, в окружении зарослей кустарника стояли тихие особняки.

— Мой дорогой Холмс, — сказал я однажды вечером. — Думаю, будет лучше, если наши пути на время разойдутся. Не нахожу смысла в нашем дальнейшем пребывании в Париже. Во всяком случае, в моем. Позвольте мне вернуться в Лондон к своим обычным занятиям. Вы можете задержаться здесь, сколько сочтете необходимым. Но я не вижу причины оставаться.

— О нет, Ватсон, — спокойно возразил он. — Причина есть, и самая важная на свете. Поверьте, для ее достижения потребуются все наши силы.

— Могу я узнать, что это за причина?

— Не стоит торопить события, — уклончиво ответил Холмс. — Плод должен созреть.

Созревал он, как мне показалось, с черепашьей скоростью, в течение целой недели. Наши утренние прогулки переместились в северо-восточные районы с их славным революционным прошлым. По маленьким пешеходным мостикам мы переправлялись через канал Сен-Мартен. Холмс изучал подъездные пути станции Обервилье с тем вниманием, какое другие гости Парижа уделили бы Моне Лизе в Лувре. Позднее зимнее солнце багряным шаром поднималось сквозь туман над площадью Республики, где, словно гигантская амазонка, высилась статуя Марианны. Ближе к вечеру мы добирались до ярко освещенной фонарями площади Согласия. На противоположном берегу из дымки выглядывали шиферные крыши домов на набережной д’Орсе.

Так прошло пять дней. Холмс словно составлял в уме карту города, отмечая на ней все переулки, тупики и лазейки, позволяющие выйти через черный ход или сократить дорогу. Вечером на лестнице, ведущей к нашему номеру, раздались шаги, за дверью на мгновение показался человек и быстро протянул Холмсу красивый конверт с золотым вензелем RF. Мой друг прочитал письмо, но ни слова не сказал мне о его содержании.

На следующее утро он вышел из своей комнаты в костюме еще более причудливом, чем любой из его прежних нарядов, превращавших его то в бродягу, то в матроса-индийца. На нем был парадный черный фрак с белым галстуком. Прежде чем я успел спросить, какого дьявола он так расфрантился, послышался осторожный стук и в номере появился вчерашний посетитель, также в вечернем туалете. Они с Холмсом о чем-то переговорили вполголоса, я сумел разобрать дважды повторенные слова «мсье президент» и просьбу поторопиться. Мой друг молча последовал за гостем. Я подошел к окну и увидел, как они сели в закрытую карету с черным полированным корпусом без единого опознавательного знака или герба, по которому можно было бы определить имя владельца. Мне оставалось лишь предположить, что именно этого вызова Холмс и дожидался, прогуливаясь по улицам Парижа.

III

Дожидаясь его возвращения, я уже не сомневался, что «причина» нашей задержки наконец-то всплыла на поверхность. Холмс использовал все свое влияние, звание кавалера ордена Почетного легиона, а также репутацию человека, избавившего Париж от «убийцы на Бульварах», чтобы добиться аудиенции у президента Фора. Он решил убедить главу Франции в невиновности капитана Дрейфуса, доказать с помощью экспертизы, что письмо германскому военному атташе полковнику фон Шварцкоппену написано не его рукой.

Мой друг явился в отель поздно вечером. В парадном костюме он выглядел немного непривычно. Холмс прекрасно понимал, что мне не нужно объяснять, куда и зачем его вызывали.

— Теперь ваше терпение будет вознаграждено, Ватсон, — остановившись посреди гостиной, сказал он, и его губы на мгновение сложились в знакомую гримаску, которая иногда казалась усмешкой, а иногда — выражением досады. — Я посвятил в суть нашего дела президента Фора.

— Нашего дела?

Он облегченно улыбнулся:

— Хорошо, пусть это будет дело Альфреда Дрейфуса. Теперь все решит экспертиза его почерка. Уверен, у нас есть шанс победить профессора Бертильона на обоих фронтах. Возможно, успех облегчит нам победу и в другом споре. Мы с Фором пришли к соглашению. Доказательства вины Дрейфуса будут тщательно проверены. Сам президент, по всей видимости, все еще считает его виновным, однако не возражает против пересмотра дела.

— И тогда вы будете удовлетворены? — спросил я, поскольку слишком хорошо знал Холмса и чувствовал, что он скрывает что-то важное и не очень приятное.

— Не совсем, — ответил он, и уголки его рта вновь дернулись. — Боюсь, Ватсон, вам не понравятся условия соглашения. Я обещал президенту, что мы останемся в Париже еще на несколько месяцев.

— Черт возьми! Но зачем?

— Дорогой друг, об этом вам через час расскажет личный секретарь президента Фора. Судьба Франции и сохранение мира в Европе зависят от безопасности того сокровища, которое мы взялись охранять, и поверьте, я нисколько не преувеличиваю.

— Сокровище? — воскликнул я. — Что же это?

Холмс поднял руку, призывая меня к терпению. Потом развернулся и направился в свою комнату, чтобы сменить парадную одежду на привычный твидовый костюм и жилет. Что мне оставалось делать? Не идти же вслед за ним и надоедать ему своими расспросами? Пусть спокойно переоденется. Я прошелся по гостиной, разложил по местам бумаги, привел в порядок стол перед визитом личного секретаря президента. Затем остановился у окна и взглянул на экипажи, непрерывно движущиеся по бульвару Распай со стороны рынка и пригородов. Неужели секретарь Феликса Фора действительно имеет обыкновение навещать доверенных лиц в таких людных местах? Я представил себе Генри Понсонби или Артура Бигга, секретарей ее величества, проводящих конфиденциальные переговоры в гостиницах Бейсуотера или Пимлико. Нет, это было немыслимо. Я начал подозревать, что Холмс ввязался в игру по чужим правилам, чего прежде почти никогда не делал.

Мой друг в твидовом костюме вышел из своей комнаты, и тут же в номер постучали. Служащий гостиницы сообщил, что привел к нам посетителя из вестибюля. Когда дверь закрылась, Холмс взял руку секретаря президента и галантно ее поцеловал. Наш гость не имел ничего общего с сэром Понсонби и сэром Биггом, это была одна из самых очаровательных молодых женщин, каких я когда-либо встречал в своей жизни.

IV

Она казалась восемнадцатилетней девушкой, хотя на самом деле ей было уже тридцать лет, а ее дочери исполнилось десять. Но мягкий овал лица, глубокие глаза и блестящие темные волосы, уложенные в элегантную прическу, придавали ей удивительное сходство с лондонской débutante [21]. Трудно, не впадая в банальность, описать ее изящную фигуру с тонкой талией и инстинктивную грацию в каждом движении. А Маргерит Стенель, обладая всеми вышеназванными качествами, банальной ни в коем случае не была.

Личный секретарь Феликса Фора произвела на меня большое впечатление. Я был восхищен ее красотой и скромностью и подумал, что любой лондонский политик с самой безупречной репутацией будет смотреться крайне бледно в сравнении с этой молодой, невероятно красивой женщиной.

— Ватсон! — повернулся ко мне Холмс с торжественным видом. — Позвольте представить вам мадам Маргерит Стенель, доверенное лицо президента Фора. Мадам, это мой друг и коллега доктор Джон Ватсон. С ним вы можете говорить так же свободно, как и со мной.

Сказать по правде, смутно помню, что я бормотал в первые несколько минут после знакомства. Мои подозрения в том, что детектив взялся не за свое дело, теперь полностью оправдались. Мадам Стенель села на диван, мы с Холмсом устроились напротив нее на золоченых стульях с прямой спинкой. Она прекрасно говорила на английском, а небольшой акцент лишь прибавлял очарования ее голосу.

— Надеюсь, джентльмены, — начала она, — что в скором времени смогу порадовать вас добрыми вестями о капитане Дрейфусе, в невиновности которого я никогда не испытывала ни малейшего сомнения. Но помочь ему и вам я сумею лишь в том случае, если вы, в свою очередь, поможете мне.

— Прошу вас, мадам, объяснить, что мы должны сделать, — ответил Холмс. — Полагаю, речь идет о какой-либо услуге президенту?

Мадам Стенель сдержанно улыбнулась.

— Да, мистер Холмс, именно об этом, — сказала она. — Мы познакомились с президентом более четырех лет назад благодаря общему интересу к искусству. Мой муж Адольф Стенель — художник-портретист. У нас в гостиной долгое время собирались люди, имеющие отношение к литературе, живописи и музыке. Наш дом и студия моего мужа находятся в переулке Ронсен возле рю де Вожирар, неподалеку от вокзала Монпарнас. Феликс Фор часто посещал мой салон и стал моим другом задолго до того, как занял пост президента. После вступления в должность он купил одну из картин Адольфа, чтобы украсить свою комнату в Елисейском дворце. Он президент Франции, но должна вам признаться, что для меня он в первую очередь самый близкий друг на свете. Феликс Фор отчасти заменил мне умершего отца и, судя по всему, относится ко мне совсем как к родной дочери.

Чем дольше я слушал, тем меньше мне нравились ее слова. Я заметил, что лицо Холмса тоже сделалось напряженным.

— Прошу прощения, мадам Стенель, вы тем не менее не его дочь, так ведь? Вы личный секретарь президента, и ваши претензии на нечто большее — это злоупотребление его доверием.

Она сложила ладони вместе и опустила глаза. Затем подняла голову и взглянула на нас тем открытым и внимательным взглядом, который способен смягчить любые упреки.

— Мистер Холмс, — спокойно произнесла она. — Нет необходимости напоминать вам, что Третья республика родилась в результате войны и кровавой революции более тридцати лет назад. С тех пор случилось немало скандалов, беспорядков и убийств. Думаю, вы в Англии не знали об этом. Но если бы вы ознакомились с секретными документами нашей страны за последние три десятилетия, то испытали бы куда большие потрясение и беспокойство, чем теперь в связи с делом капитана Дрейфуса. Об этих бумагах известно крайне узкому кругу лиц. И разумеется, еще меньше людей их читали.

— И вы, несомненно, одна из них.

Холодная жесткость его голоса резко контрастировала с мягким тоном Маргерит Стенель. Однако она ничуть не хуже Холмса владела собой.

— Да, я одна из этих людей, — призналась она, наклонив голову. — Когда президент пришел к власти, он столкнулся с враждебным отношением в палате депутатов, угрозами физической расправы, оскорблениями. Менее сильный человек подал бы в отставку, как поступил его предшественник, и Франция погрязла бы в гражданской войне. Но он не собирается уходить, мистер Холмс. Он будет бороться. Для этого ему необходимо оружие. А перо, как вы знаете, порой может оказаться сильнее меча.

— Если им пользоваться осмотрительно, — уточнил Холмс.

Она улыбнулась, а затем заговорила очень тихо, словно опасалась, что даже здесь ее могут подслушивать:

— Последние три года Феликс Фор работает над тайной историей Франции начиная с Франко-прусской войны тысяча восемьсот семидесятого года. Это будет своеобразное завещание, оправдание тех шагов, которые он должен предпринять перед окончанием его septennat — семилетнего срока пребывания в должности.

— А вы, мадам? — невозмутимо поинтересовался Холмс. — Кем вы будете для него в этот сложный момент?

На сей раз Маргерит Стенель посмотрела на него без улыбки.

— Кем я буду? Феликс Фор видит во мне бесконечно преданного друга, каких не встретишь среди окружающих его политиков и чиновников. Вы не жили во Франции эти тридцать лет, мистер Холмс. Сидя в вашем благополучном Лондоне, трудно представить те непрерывные, почти революционные волнения, что будоражат нашу столицу.

— Кое о чем можно догадаться, даже сидя в Лондоне.

— Нет, — шепотом возразила она, покачав головой. — Феликс Фор пришел к власти, когда Франция была готова нанести себе смертельный удар. Буланжисты требовали отменить республику и восстановить монархию. Анархисты грозили утопить всех в крови. Посмотрите, что творится на bourse — фондовой бирже, и увидите, как министерство иностранных дел едва не погубило страну панамским коррупционным скандалом с исчезновением двухсот пятидесяти миллионов франков. Взгляните на правительство, назначаемое лишь затем, чтобы через несколько месяцев с позором уйти в отставку. За полгода до того, как мой друг вступил в должность, в Лионе террорист заколол ножом президента Карно. Францию возглавил Казимир-Перье, но его в считаные недели вынудили покинуть пост под градом насмешек и клеветы. И тут возникло дело Дрейфуса.

Холмс собрался было что-то сказать, но передумал.

— Я видела, как срывали эполеты с его мундира на плацу Эколь Милитер, — тихо продолжила молодая женщина, — и сломали об колено его шпагу. Разгоряченная толпа требовала смерти предателя. Франция погрузилась в такой хаос, что управлять ею казалось невозможным. Во внешней политике мы отошли от союза с Россией и стояли на грани войны с Англией из-за Фашоды и Судана. Феликс Фор пытался убедить министров, что единственное наше спасение — это rapprochement [22]с Англией и Россией, но безуспешно. Да и разве могло быть иначе, когда любовница его ближайшего советника по внешнеполитическим вопросам, как стало ясно из секретных документов, много лет получала деньги от германской разведки? Четыре месяца назад, в октябре, обстановка так накалилась, что мсье Фор готовился совершить coup d’état [23], добиться для себя неограниченных президентских полномочий и объявить в стране военное положение.

— А вы, мадам? — Холмс надеялся добиться ответа на самый важный вопрос. — Кем вы были для Феликса Фора?

— Я была его глазами и ушами, а также его личным секретарем. Я частным образом посещала некоторые заседания палаты депутатов и сената. В правительстве президент окружен врагами и теперь благодаря моей помощи знает об этом. Мне было проще выявить истинную сущность людей, которые, получив достаточно власти, тут же расправились бы с Феликсом Фором. Под их личинами достойных граждан нет ни принципов, ни совести, мистер Холмс. Это arrivistes [24], готовые на любое предательство ради достижения своих целей.

Холмс не сводил с нее пристального взгляда.

— Однако женщина, конечно, подвергается куда большему риску быть скомпрометированной, чем мужчина, занимающий такую же должность.

Маргерит Стенель могла покраснеть от этих слов, однако я ничего похожего не заметил.

— Мой пол — это мое преимущество. Женщине, в особенности по-настоящему преданной и стремящейся помочь своему другу, намного легче войти в доверие к мужчинам. Ведь они и не подозревают, что ее может интересовать что-то еще, кроме нарядов, цветов и музыки.

— Но сейчас, если я правильно понял, вы уже не играете прежнюю роль?

— Нет, — тихим голосом произнесла она. — Угроз и опасностей стало так много, что на них возможен только один ответ: «Тайная история Франции времен Третьей республики». Это настолько мощное оружие, что наши противники опасаются неосторожными действиями спровоцировать Фора на ее публикацию. Президент каждый день прибавляет к ней по несколько страниц, написанных на бумаге, которую я для него покупаю. Сначала рукопись хранилась в металлическом сейфе в Елисейском дворце. Однако после октябрьского кризиса мсье Фор попросил, чтобы я забрала бумаги к себе домой. До нынешнего дня лишь три человека на свете знали об этой мере предосторожности: президент, я сама и мсье Амар, начальник Сюрте — человек, которому Феликс Фор без колебаний доверил бы свою жизнь. Теперь пришло время посвятить в тайну вас и доктора Ватсона.

— Надеюсь, мадам, вы будете использовать это оружие в качестве щита, а не меча.

Молодая женщина улыбнулась:

— Щит — это все, что нам необходимо, мистер Холмс. Враги президента не могут знать в точности, какие именно сведения из секретных документов попали в эту рукопись. Феликс Фор позаботился о том, чтобы предупредить самых опасных для него людей о возможных последствиях. Публикация «Тайной истории» может погубить репутации многих политиков. Им не только придется покинуть занимаемые посты, но и постараться не попасть на скамью подсудимых. Вероятно, вы подумали, что это шантаж, недостойный благородного человека? Несомненно, так и есть. Но уверяю вас, что на этих страницах вы найдете только доказанные факты.

Она замолчала, а Холмс не торопился с ответом. Он вынул трубку из кармана твидового костюма, затем положил ее обратно.

— Именно по этой причине вы попросили, чтобы мы с доктором Ватсоном остались в Париже?

— Лишь на время, — примирительно сказала она. — Месяца или в крайнем случае двух будет достаточно. За этот срок мы сделаем копию рукописи и положим ее на хранение в безопасное место. А до той поры в переулок Ронсен каждый день будут приносить новые страницы. На прошлой неделе мсье Амар сообщил президенту, что за посетителями Елисейского дворца ведется тайное наблюдение. Порой слежка не прекращается даже после выхода из резиденции. Возможно, эти люди работают на иностранные разведки, но более вероятно, что здесь замешаны внутренние враги президента. Ни один документ, ни одна страница не должны попасть в руки тех, кто желает нашей гибели.

Холмс ответил вежливо, но со скептическим выражением лица, очевидным каждому, кто достаточно хорошо его знал:

— Вы правильно поступили, мадам, когда вынесли рукопись из Елисейского дворца, где у вас, похоже, больше недругов, чем во всем остальном мире. Там ее и будут искать в первую очередь. Что касается мсье Амара, то мы с ним знакомы еще по делу «убийцы на Бульварах». И я очень высокого мнения о нем. Если он предупреждает об опасности, следует принять его слова во внимание.

— Между прочим, — заметила она, — именно по совету мсье Амара я и обратилась к вам. Узнав о вашем приезде в Париж для переговоров с профессором Бертильоном, он выразил надежду, что вы сумеете помочь и нам. По его рекомендации я теперь буду доставлять домой случайные бумаги, не имеющие особой важности, — лишь для того, чтобы отвлечь внимание наблюдателей. А перевозить новые страницы рукописи мы поручим вам. На некоторое время вы с доктором Ватсоном станете нашими курьерами. Вы убедитесь, что никто за вами не следит, и будете опускать конверты в почтовый ящик моего дома в переулке Ронсен.

Холмс выслушал ее с необъяснимо мрачным видом.

— Хорошо, — задумчиво проговорил он. — Придется принять условия мсье президента, мадам Стенель. Простому налогоплательщику с Бейкер-стрит нелегко противиться желаниям главы государства. Однако я задам вам вопрос, который не посмел выяснить у мсье Фора: какой смысл задерживать нас с доктором Ватсоном в Париже, если эти функции под силу любому смышленому полицейскому? Вы ведь могли каждый вечер назначать нового курьера, чтобы тот, кто за вами следит, не сумел опознать его. И от него не потребовалось бы ничего особенного — просто передать конверт консьержу.

Я полагал, что мадам Стенель смутится, но она лишь обворожительно улыбнулась:

— Разве президент не вправе выбирать лучших исполнителей?

— Нет, нет, мадам, — раздраженно сказал Холмс. — Это не ответ на мой вопрос!

Она чуть заметно повела плечами:

— Что ж, хорошо. Среди документов, использованных в рукописи, — то есть непосредственно на ее страницах — будут неопровержимые доказательства невиновности Дрейфуса.

— Тогда нужно немедленно опубликовать их, — решительно заявил Холмс.

Молодая женщина снова покачала головой:

— Человек, чье свидетельство сделает бессмысленными все дальнейшие возражения против освобождения Дрейфуса, находится сейчас в Берлине. Ему запрещено разглашать тайну начальником германского Генерального штаба и самим кайзером. Но если наш план удастся, то через месяц-другой они больше не смогут отдавать ему приказы.

Внезапно наступила тишина. Сидя в уютной гостиной на бульваре Распай, мы думали о Дрейфусе — невинно осужденном честном человеке, закованном в кандалы и обреченном гнить заживо во влажных испарениях джунглей Чертова острова, пока смерть не освободит его.

— Fiat justitia, ruat caelum, — по-прежнему недовольно произнес Холмс. — Пусть обрушатся небеса, но восторжествует правосудие. Ваша взяла, мадам. Видит Бог, это не такая уж высокая плата за свободу несчастного Дрейфуса.

После того как мадам Стенель ушла, он долго молчал в своем кресле. Затем мой друг сделал то, что делал обычно, когда его переставали терзать тяжелые раздумья: он подошел к окну и устремил вдаль пристальный взор. Уже стемнело, пейзаж за окном был вполне достоин кисти Писарро или Мане. Свет газовых фонарей отражался в оставшихся после дождя лужах. Прогулочные экипажи и дилижансы спешили от ярко освещенных витрин магазинов на рю де Ренн к тишине и спокойствию бульвара Сен-Жермен. Пешеходы торопились домой из погрузившегося в полумрак Люксембургского сада.

— Итак, — сказал Холмс, обернувшись ко мне, — мы должны остаться здесь и каждый вечер доставлять мадам листы рукописи, охраняя их от похитителей. Ответьте, Ватсон, вы верите во все это? Не напоминает ли вам ситуация о другом, столь же бессмысленном занятии, так прекрасно описанном вами в рассказе «Союз рыжих»? В котором одному мужчине платили неплохие деньги за то, что он каждый день переписывал от руки статьи из «Британской энциклопедии». Какое изящное преступление за этим скрывалось!

Меня несколько удивил тон его высказывания.

— Уж не считаете ли вы мадам Стенель нарушительницей закона?

— Разумеется, не считаю! — раздраженно ответил он. — Разве что безнравственной женщиной. Полагаю, она из тех, кого аристократы с Роттен-Роу деликатно именуют прелестными наездницами.

Услышать такую вульгарную фразу от обычно сдержанного Холмса было странно и неприятно.

— Значит, по-вашему, она сказала нам неправду?

— Не всю правду, вне всякого сомнения! — Его взгляд выражал недовольство моей непонятливостью. — Мы нужны вовсе не для того, чтобы уберечь от кражи бумаги президента или помешать слежке за мадам Стенель. И она понимает это не хуже, чем мы.

— Тогда чему же еще мы должны помешать?

— Неужели даже теперь, после того как она сообщила нам об измене и готовящемся перевороте, вы не догадываетесь, почему нас предпочли сотрудникам Сюрте или Второго бюро?

— Я не понимаю, что она надеется предотвратить с нашей помощью, — сказал я с легким чувством досады.

Шерлок Холмс сокрушенно вздохнул:

— По всей вероятности, убийство президента Франции.

V

Прошло несколько дней, и мрачное предсказание Холмса теперь казалось мне настолько нелепым, что я не решался напоминать о нем моему другу даже в шутку. Каждый вечер мы брали одного и того же извозчика и ехали вдоль однообразных грязно-желтых зданий по рю де Вожирар к высокому, окруженному садом дому в переулке Ронсен. Как по команде, на дорогу впереди нас выезжал еще один экипаж, и мы следовали за ним по бульвару Инвалидов, через Сену по изящному мосту Александра III и мимо застекленных павильонов Всемирной выставки.

Иногда, если день выдавался солнечным, мадам Стенель отпускала извозчика возле моста и шла по просторному парку с небольшими скамейками и посаженными четко в линию вечнозелеными деревьями, направляясь к дальнему концу Елисейских Полей. Так нам проще было определить, не шпионит ли за ней кто-нибудь. Время от времени прохожие оглядывались на красавицу с тонкой талией, в пальто с меховым воротником, ласково касающимся ее румяных щек, и в кокетливой, украшенной черной вуалью шляпке, венчающей ее элегантную прическу. Многие мужчины провожали молодую женщину задумчивыми взглядами, но никто не преследовал ее.

Она быстро проскальзывала в ворота чугунной, с позолоченными наконечниками ограды президентского дворца на углу Елисейских Полей и авеню де Мариньи, так что ни одна живая душа не успевала это заметить. Возвращаясь домой, мадам Стенель несколько раз выходила из экипажа на какой-нибудь из узких улочек Левобережья, идущих вдоль grands quais [25]Сены напротив Лувра. В сумерках раннего вечера она останавливалась возле темно-зеленых, терракотовых или черных с золотом витрин на рю де Сен-Пер. Всевозможные диковинки и украшения сверкали в лучах электрического света. На полках bibliotheques [26]сияли кожаными переплетами редкие книжные издания. Мы с Холмсом по опыту знали, что в таких случаях охотник нередко становится добычей. Человек, наблюдающий за мадам Стенель, был бы вынужден бесцельно прохаживаться неподалеку, или сделать вид, что его тоже заинтересовали товары на витринах, или же просто отсиживаться в экипаже, пока объект слежки переходит от одного магазина к другому. Однако наметанный глаз Шерлока Холмса ни разу не отыскал вокруг ничего подозрительного.

Иногда нас с сыщиком тоже пропускали через те же самые ворота в Елисейский дворец по распоряжению chef de cabinet [27]президента, мсье Ле Галля. Президентские апартаменты были расположены в левом крыле здания, окна выходили во внутренний дворик. Помимо приемной, рабочего кабинета и личных покоев, они включали роскошную спальню, предусмотренную для тех достаточно частых случаев, когда Феликс Фор засиживался за работой и не хотел беспокоить жену поздним приходом домой.

Во время этих случайных визитов Ле Галль ни разу не пустил нас дальше приемной. В последний раз мы оказались там 16 февраля. Мадам Стенель приехала за рукописью президента чуть позже обычного, около половины шестого вечера. Через полчаса и мы вошли в резиденцию, убедившись в отсутствии каких-либо подозрительных личностей — как мужского, так и женского пола, — которые могли бы следить за нашей подопечной, личным секретарем президента.

К моменту нашего появления мадам Стенель, вероятно, уже находилась в кабинете либо в покоях президента, где копировала новые страницы рукописи своего патрона. Сам он только что закончил беседу с человеком, вышедшим в сопровождении гофмейстера в приемную, едва мы успели обменяться парой слов с Ле Галлем. Даже если бы мне несколько раз за минувшие дни не попались на глаза фотографии визитера в газетах, все равно нетрудно было догадаться по пурпурной сутане и шапке, что это кардинал Ришар, архиепископ Парижский.

О цели его аудиенции мы так и не узнали. Как только его высокопреосвященство отбыл, глава кабинета проводил нас с Холмсом в комнату для посетителей. Дверь за собой он притворил неплотно, оставив узкую щелку, сквозь которую была видна часть приемной. Мимо нас медленно прошел высокий, мрачного вида человек в парадном костюме с пурпурным поясом и Звездой ордена Британской империи. В дальнем конце приемной распахнулась и закрылась другая дверь, послышался шум голосов. Холмс свободно расположился в кресле, достал из кармана карандаш и что-то записал в своем блокноте.

— Принц Монако, — невозмутимо произнес он. — Это хорошие новости, Ватсон. Мне сообщили, что в последние месяцы его светлость был посредником на переговорах между президентом и кайзером по делу капитана Дрейфуса. Берлин в меньшей степени, чем Париж, опасается скандала, но обе стороны одинаково заинтересованы в том, чтобы уладить вопрос миром.

В эту минуту Ле Галль или кто-то из его помощников заметил, что дверь в комнату для посетителей приоткрыта. Но чья именно рука захлопнула ее, мы не разглядели. Уехал ли принц Монако или продолжил беседу с президентом, для нас осталось тайной.

Если память мне не изменяет, мы просидели около четверти часа, ожидая появления мадам Стенель, чтобы проводить ее обратно до переулка Ронсен. Я открыл карманный справочник Таушница, Холмс просматривал вечерние новости. Мы больше не обмолвились ни словом. Вдруг Холмс резко отбросил газету в сторону и вскочил на ноги:

— Что это было, Ватсон, ради всего святого?

На его лице отразилась смесь недоумения и тревоги. Не могу припомнить другого случая, когда бы мой друг выглядел настолько испуганным. Холмс чуть наклонил голову, и я догадался, что его невероятно чуткий слух уловил некий звук, который не может различить ухо обычного человека.

— Неужели вы ничего не слышите? Прислушайтесь хорошенько!

В два прыжка он очутился у двери и без всяких церемоний толкнул ее. Пронзительный, полный ужаса вопль донесся из личных покоев президента. Кричала женщина.

Ле Галля нигде не было видно, а белая с золотом дверь в кабинет президента оказалась открытой настежь. Можете представить, о чем я подумал, после всех разговоров о предательстве и убийстве. Крик на мгновение замер, но лишь затем, чтобы возобновиться с еще большей силой, и его источником была не боль, а невыносимый страх. Мы просто обязаны были прийти на помощь, независимо от того, что там происходило.

Холмс бросился в кабинет президента, где стояли обитые красной кожей стулья и стол из орехового дерева. Дверь в покои раскачивалась на петлях. За незашторенными окнами легкие снежинки опускались в свете фонарей на лужайки и дорожки сада. Комната пустовала. В противоположной стене виднелся вход в небольшой холл с книжными шкафами вдоль стен. Оттуда в спальню вела двухстворчатая дверь — тоже белая с золотом. Она была заперта, а перед ней стоял Ле Галль. Он отвел назад руку для удара, явно собираясь силой прорваться внутрь. Из спальни донеслись новые крики. Мне показалось, что я разобрал слово «убийца», произнесенное с французским акцентом.

Холмс оттолкнул главу кабинета в сторону, сообразив, что тому не под силу справиться с запором, и ударил каблуком прямо в замок. Дверь дрогнула, но устояла. Сыщик сделал шаг назад и еще раз попытался высадить ее ногой. Одна из створок с треском сорвалась с петель и отлетела к дальней стене спальни. Холмс первым ворвался внутрь, Ле Галль следом за ним. Вбегая в комнату, я услышал голос Холмса:

— Сюда, Ватсон! Как можно скорее!

И в этот момент я застыл на пороге, пораженный зрелищем, которое, надеюсь, в моей жизни больше не повторится.

VI

Сплетенные в объятиях обнаженные тела казались частью живописного полотна, изображающего сцену жестокого убийства. Феликс Фор был хорошо сложенным, солидным, приближающимся к шестидесятилетнему возрасту мужчиной с высоким лбом, светло-голубыми глазами и длинными усами. Но сейчас он лежал лицом вниз в первозданной наготе. Его большое мощное тело вытянулось в позе, которую можно было истолковать лишь одним образом. Под ним, придавленная весом мужчины так, что не могла шевельнуться, простерлась Маргерит Стенель. На ее лице и плечах виднелись капли крови, вероятно пролившиеся изо рта или носа Фора.

Это была ужасная, но в какой-то мере обыденная для врача ситуация. Несчастный случай с пожилым любовником. Апоплексический удар, кровоизлияние в мозг в момент любовного экстаза, фигурирует в любом медицинском учебнике и не нуждается в каких-либо морализаторских комментариях. Я дотронулся до руки Феликса Фора и нащупал биение пульса, тут же прекратившееся. Умирающий сжал в кулаке волосы любовницы, чем многократно усилил ее ужас. С большой осторожностью я разогнул пальцы один за другим, а затем вместе с Холмсом перевернул труп президента на спину. Ле Галль взял из шкафа халат и укутал им мадам Стенель. Она никак не могла успокоиться и кричала до тех пор, пока Холмс не дал ей звонкую пощечину.

Ле Галль потянулся к колокольчику.

— Нет! Подождите! — выкрикнул мой друг, принимая на себя ответственность в этой сложной ситуации, в то время как глава кабинета послушно выполнял его указания. — Сначала помогите женщине одеться.

Это было легче сказать, чем сделать. Не вдаваясь в пикантные подробности, могу сообщить, что мадам Стенель носила корсет, который способна затянуть только опытная горничная. Поэтому ей помогли накинуть верхнюю одежду, а остальные детали гардероба спрятали в саквояж.

— Не трогайте здесь ничего, Ватсон, пока я не вернусь! Ничего!

С этими словами Холмс вывел дрожащую куртизанку через заднюю дверь на заснеженный двор. Я видел, как они в сопровождении Ле Галля подошли к небольшим воротам, выходящим на авеню де Мариньи. По распоряжению главы кабинета их тут же открыли, и мадам Стенель села в поджидавший ее экипаж. Ле Галль велел извозчику доставить ее прямо в переулок Ронсен.

Пока мой друг отсутствовал, я отыскал в шкафу ночную рубашку. Нам удалось натянуть ее через голову на тело Феликса Фора, придав некоторое подобие благопристойности его бренным останкам.

— Мсье! — обернулся Холмс к Ле Галлю. — Будьте любезны привести священника. Любого! Ближе всего отсюда церковь Мадлен.

Чиновник наконец вышел из оцепенения.

— В этом нет никакой нужды, — произнес он. — Президент умер, и должны быть соблюдены все необходимые формальности.

— Формальности! — зарычал на него Холмс таким голосом, от которого, казалось, и мертвый мог бы проснуться. — Неужели вы не понимаете, что тут же разразится скандал и уже к завтрашнему утру в Париже начнутся беспорядки? Вы только подольете масла в огонь своими церемониями. Найдите первого попавшегося священника, скажите ему, что президент Фор умирает, и приведите сюда!

Потрясенный глава кабинета вышел из спальни. Через пять минут мы перенесли Феликса Фора в постель, уложили на спину, головой на подушку, и закрыли ему глаза. Холмс ходил взад-вперед по комнате, осматривая углы, как будто надеялся обнаружить там подсказку, которая помогла бы истолковать случившуюся трагедию. Хотя это объяснение можно было найти лишь в учебнике медицины.

— Вот она, причина! — воскликнул он, взяв с туалетного столика маленький стеклянный флакон цвета охры. — Что вы думаете насчет этого, мой друг?

Он поднес бутылочку к моему лицу, но я видел в ней только очередное доказательство безумия, так часто охватывающего стареющих кавалеров. Без всякого сомнения, Фор принимал некий препарат, надеясь укрепить с его помощью гаснущую мужскую силу, необходимую в отношениях с молодой женщиной. Совершенно очевидно, что это зелье ускорило его кончину. Я не стал высказывать вслух предположения, что Фор сначала проглотил одну капсулу, но неожиданный визит принца Монако изменил его планы и пришлось принимать вторую. Для его возраста это была смертельно опасная доза. Холмс вынул из кармана маленький пакетик и аккуратно уложил в него флакон.

— Не стоит оставлять такую вещь на видном месте, Ватсон. Достаточно того, что бедняга умер из-за нее.

Спустя пять минут вернулся Ле Галль с молодым человеком в сутане. Это был тюремный священник, появившийся на крыльце особняка на рю де Фобур-Сент-Оноре как раз в тот момент, когда глава кабинета торопливо шагал мимо в сторону церкви Мадлен. Немного смущенный пышностью обстановки, молодой священник пробормотал положенные слова прощания над телом президента.

— А теперь, — велел Холмс Ле Галлю, — будьте любезны послать за доктором и сообщить мадам Фор о смерти мужа. Мы с коллегой выйдем через ворота на рю де Мариньи.

Растерянный и сраженный горем чиновник заверил нас, что какое бы вознаграждение мы ни потребовали, оно не покажется чрезмерно большим за предотвращение скандала, который, безусловно, привел бы к беспорядкам и кровопролитию. В этой ситуации парижские газеты не упустили бы случая раструбить на весь мир, что президента погубило коварство новоявленной Юдифи или Далилы, нанятой фанатичными сторонниками капитана Дрейфуса.

— Я не возьму никакой платы, — ответил Холмс. — За исключением сувенира на память о великом человеке.

— Все, что пожелаете, — продолжал настаивать Ле Галль.

С большой осторожностью мой друг взял со стола маленькую розовую шкатулку из севрского porcelaine tendre [28], изящную безделушку размером не более чем два на два дюйма.

— И это все? — спросил начальник кабинета, немного смущенный незначительностью подарка.

— Да, — бесстрастно подтвердил Холмс. — А теперь мы должны как можно скорее покинуть Париж и больше не вмешиваться в это дело.

VII

Так все и вышло. В Париже были незначительные волнения, спровоцированные правой прессой, которая обвинила в убийстве президента дрейфусаров, но до революций и кровопролития дело не дошло. Смерть Феликса Фора опечалила лучшую часть его соотечественников, и похоронен он был с надлежащими его рангу почестями. Капитан Дрейфус по-прежнему оставался в тропическом аду Чертова острова. О Маргерит Стенель и «Тайной истории Франции времен Третьей республики» Холмс поклялся впредь никогда не вспоминать.

На следующий день мы покинули гостиницу «Лютеция». Как однажды признался Холмс, мы позволили мадам Стенель одурачить себя и впустую потратили время на споры с профессором Бертильоном. Хуже всего было то, что смерть президента Фора в объятиях молодой любовницы разрушила все надежды добиться оправдания для Дрейфуса. Холмс заявил, что у него остался единственный выход: отправиться в Берлин и встретиться с полковником Шварцкоппеном. Мой друг настолько отчаялся, что готов был вести переговоры хоть с самим кайзером, если бы удалось получить у него аудиенцию.

Два дня спустя унылым февральским утром наш поезд отправился с Восточного вокзала в направлении Вены, Праги, Мюнхена и Берлина и медленно катил вдоль потрепанной рю Лафайет с ее бесчисленными мастерскими и складами. Холмс смотрел на чугунный мост над широким железнодорожным полотном, соединяющий скучные серые улицы Ла-Шапель и Виллет. В тусклом зимнем свете состав въехал в тоннель под высокими каменными домами с шелушащимися ставнями и крышами мансард. Нас накрыла темнота.

— А вот и наше вознаграждение за труды, — произнес наконец Холмс. — Пусть эта вещица займет свое скромное место среди наших сувениров, Ватсон.

Он взял большим и указательным пальцем шкатулку из севрского фарфора и высыпал на ладонь ее содержимое — несколько капсул.

— Ужасное снадобье, — мгновенно догадался я.

— Не самое ужасное, однако, — заметил Холмс. — Не настолько, чтобы убить человека. Но какой удобный случай для любого, кто знал о слабости Феликса Фора и имел возможность зайти в его покои. Пустые капсулы, без лекарства, можно приобрести в каждой аптеке. И наполнить их чем угодно, от стимулятора страсти до мгновенно действующего яда. Доктор Нил Крим, ламбетский отравитель, действовал именно так.

— Вы полагаете, мадам его отравила?

Он покачал головой:

— Нет, Ватсон. Не она. Но что стоило злоумышленнику наполнить оболочку быстродействующим ядом и положить ее в склянку? Рано или поздно жертва доберется до нужной капсулы. И когда человека найдут мертвым в объятиях любовницы, разве не поступят преданные слуги в точности так, как действовали мы? Кто бы рискнул потребовать вскрытия трупа при подобных обстоятельствах? Мы решили, что президент умер по собственной глупости, о которой не должна узнать толпа. А теперь предположим, что все гораздо хуже и он скончался от яда. Убийце даже не пришлось заметать следы, мы все сделали за него.

— Значит, действительно произошло покушение, которого она и опасалась!

Холмс пожал плечами:

— Лучше бы она опасалась за свою жизнь. Если Феликс Фор принял смерть от вражеской руки, недоброжелатели могут добраться и до Маргерит Стенель. Ведь опасные для них документы теперь находятся у нее. Я не хотел бы оказаться на месте этой женщины, Ватсон.

VIII

Мне казалось, что это было одно из наших редких, но тяжких поражений. Мы проиграли в споре с Альфонсом Бертильоном. Мы не смогли уберечь Феликса Фора от самоубийства либо насильственной смерти, что бы там ни случилось на самом деле. И нам не удалось добиться освобождения Альфреда Дрейфуса. Даже полковник Шварцкоппен вернул Холмсу визитку с написанными от руки извинениями. Якобы неотложные служебные дела в Померании не позволяют ему встретиться с нами. В течение последующих месяцев я не раз задумывался над тем, что произошло с «Тайной историей Франции времен Третьей республики». Существовала ли она в действительности? Какую роль рукопись играет теперь, когда тот человек, что собирался прикрываться ею, словно щитом, от недругов, лежит в могиле? Если сей труд по-прежнему беспокоит врагов президента, то ради его уничтожения они не остановятся перед новым убийством. Впрочем, регулярно просматривая новости из Парижа, я не нашел сообщений о смерти Маргерит Стенель.

Так или иначе, по возвращении в Лондон я старался выполнять пожелание Холмса и не упоминать имен Альфонса Бертильона или Маргерит Стенель, если только он сам не заводил о них разговор, что случалось крайне редко. Между тем за последние двенадцать месяцев наметились существенные изменения в судьбе Альфреда Дрейфуса. Его противники перехитрили сами себя, арестовав и заключив в тюрьму друга Холмса, полковника Пикара, начальника контрразведки Второго бюро. Все его преступление заключалось в том, что он сомневался в авторстве изменнического письма Шварцкоппену.

Подделавший доказательства вины капитана Дрейфуса полковник Юбер Анри перерезал себе горло бритвой на следующий день после ареста. Его подручный Лемерсье-Пикар не стал дожидаться прихода полиции и повесился у себя дома. В свете таких событий французский гражданский суд потребовал пересмотра дела Дрейфуса, и новый президент Эмиль Лубе не посмел этому воспротивиться. Узника, измученного и поседевшего за пять кошмарных лет, что он провел на Чертовом острове, привезли в Ренн, где военный трибунал подтвердил его вину, но тут же помиловал и освободил из-под стражи. Ослабевший физически, но твердый духом Дрейфус пообещал не сдаваться, пока с него не снимут обвинение.

Прошло время, и Альфред Дрейфус выиграл свое последнее сражение. Его союзник полковник Пикар был оправдан, а затем назначен министром обороны в новом правительстве, возглавляемом премьер-министром Жоржем Клемансо, который также требовал пересмотра дела Дрейфуса.

— Боюсь, что наш друг Пикар не найдет в архивах ничего компрометирующего гонителей Альфреда Дрейфуса, — заметил Холмс, откладывая в сторону только что прочитанную утреннюю «Таймс». — Побежденная сторона прочешет секретные документы частым гребнем, чтобы уничтожить любое свидетельство, способное им навредить. Какая жалость.

Неужели действительно не отыщется никаких доказательств?

— Вы забыли про «Тайную историю», — осторожно напомнил я. — Если она существует, то хранится не в Елисейском дворце, а в переулке Ронсен.

Холмс вздохнул, снова развернул газету и уткнулся в нее. В конце концов, я не назвал имени этой женщины.

— Да, — невозмутимо произнес он. — Рискну признать вашу правоту. Возможно, этой причудливой смеси фактов и вымысла лучше и впредь оставаться в переулке Ронсен.

Буквально через несколько дней мы получили телеграмму от Маргерит Стенель. Она просила помощи у «великого детектива». Мадам находилась в тюрьме Сен-Лазар и ожидала суда. Ее обвиняли в убийстве матери и мужа, которое было совершено ночью 30 мая [29]. Если бы я прочитал нечто подобное в романе, то, вероятно, не поверил бы. Но уже на следующее утро короткий репортаж парижского корреспондента «Таймс» убедил нас в правдивости этого послания. Я предполагал, что Холмс и шагу не сделает из дому. Однако он направился в свою комнату, и через мгновение я уже наслаждался серенадой хлопающих дверец шкафов и выдвигаемых ящиков. Без сомнения, мой друг упаковывал все необходимое для путешествия в Париж. Я подошел к двери.

— Вы поедете? — спросил я.

— Мы с вами уплываем, Ватсон. Ночным паромом.

— После того как она нас одурачила?

— Она?

Он выпрямился и посмотрел на меня.

— Маргерит Стенель.

— Маргерит Стенель! — воскликнул детектив так громко, что его услышала даже миссис Хадсон, поднимавшаяся по лестнице. — Меня ничуть не беспокоит судьба мадам Стенель! Пусть ее отправят на гильотину хоть завтра на рассвете!

— Зачем же в таком случае мы едем?

Он резким движением открыл ящик и вынул оттуда свежую рубашку.

— Зачем? — Его взгляд сделался мрачным и решительным. — Чтобы не упустить возможности, которая, вероятно, больше не представится. Я хочу поставить точку в нашем споре с профессором Альфонсом Бертильоном. И это единственная причина.

Он с силой защелкнул саквояж и направился с ним к двери.

IX

Несмотря на трудности, все сложилось как нельзя лучше. Холмс выиграл состязание с Бертильоном. Как говорится, гейм, сет и матч.

В переулке Ронсен на задворках потрепанной рю де Вожирар не изменился ни единый кирпич с тех пор, как мы побывали здесь последний раз. В ночь с 30 на 31 мая в доме супругов Стенель произошло двойное убийство. Утром их слуга Реми Куйяр поднялся на второй этаж, где находились три отдельные спальни: Маргерит Стенель, ее мужа и ее матери мадам Жапи. Комнаты были в страшном беспорядке, и повсюду стояла подозрительная тишина. Труп Адольфа Стенеля слуга нашел на пороге ванной — художник лежал ничком, подогнув колени, с удавкой на шее. Видимо, он сдался без борьбы. Мадам Жапи умерла в своей постели. Ей так грубо затыкали рот, что выбили зубную коронку, и несчастной пришлось проглотить ее. Скорее всего, пожилая женщина умерла еще до того, как петля стянула ей горло.

Маргерит Стенель осталась в живых. Когда ее развязали и вытащили кляп, она рассказала путаную историю о том, как проснулась среди ночи и увидела в своей спальне трех мужчин и женщину в черном монашеском одеянии. У налетчицы и одного из ее спутников были рыжие волосы.

«Где ваши деньги? — якобы спросили они. — Где драгоценности? Отвечайте, иначе мы всех вас убьем!»

Умоляя грабителей пощадить ее семью, мадам Стенель призналась им во всем. Слуга обнаружил ее лежащей на кровати с поднятыми над головой руками. Ее запястья кто-то обмотал веревкой таким образом, что при малейшей попытке пошевелиться петля туже затягивалась вокруг шеи. Лодыжки были привязаны к ножкам кровати, а рот забит ватой, поэтому женщина не могла позвать на помощь. Она слышала крики мадам Жапи, но только утром узнала, что ее мать и муж мертвы.

Полиция не поверила рассказу потерпевшей. Обвинение настаивало на другой версии: мадам Стенель сначала совершила убийство, затем устроила в доме беспорядок и сама связала себя, чтобы инсценировать ограбление. Мотивом преступления посчитали желание избавиться от безвольного и неспособного обеспечить ей роскошную жизнь супруга, а потом выйти замуж за одного из многочисленных поклонников.

Мы нанесли визит Гюставу Амару, начальнику тайной полиции Парижа. Его кабинет находился как раз напротив монументального здания Palais de Justice [30]. Холмс мельком взглянул на список доказательств.

— От такой формулировки обвинения лучше сразу отказаться, — заявил он французскому детективу. — Я готов допустить, что мадам Стенель задушила своего мужа, хотя разница в телосложении и физической силе делает эту задачу почти невозможной. Но зачем она вставила кляп в рот матери, если собиралась убить ее?

— Это способна объяснить только сама обвиняемая, — скептически ответил Амар.

Холмс покачал головой:

— Обратите внимание на то, что слуга, освободивший утром мадам Стенель, не распутал веревки, а разрезал их. Там было несколько галерных узлов. Разумеется, она могла сама себя прикрутить к кровати, но не в этом положении и не такими узлами. Их умеют вязать разве что моряки и торговцы лошадьми.

— Значит, у нее был сообщник, который за плату связал женщину и убил ее родственников, — предположил Амар. — Или он должен был просто обездвижить мадам Жапи и заткнуть ей кляпом рот, чтобы она потом подтвердила факт нападения незнакомца. Не исключено, что ее задушили по неосторожности.

— Это невозможно, мсье, — возразил Холмс. — Если мадам Жапи не хотели убивать, то зачем набрасывать петлю ей на шею? Вероятно, несчастную пожилую женщину не собирались оставлять в живых. Отсюда следует, что она могла опознать по крайней мере одного из злоумышленников.

На протяжении недели или двух казалось, что двойное убийство в переулке Ронсен вызовет в Париже не меньше волнений, чем дело Дрейфуса. Половина города верила: Маргерит Стенель была невинной жертвой, пережившей ужасную смерть матери и мужа в одну ночь. Выяснилось, что за несколько часов до преступления из костюмерной театра «Эдем» похитили четыре монашеских балахона. Нечто подобное было и на грабителях, однако сам по себе факт пропажи ничего не доказывал.

Другая часть парижан считала, что эта порочная женщина с помощью нанятых за деньги негодяев имитировала ночное ограбление, чтобы избавиться от опостылевшего супруга, а затем снова выйти замуж. Что же касается жемчуга и прочих драгоценностей, якобы украденных у мадам Стенель, то их на самом деле никогда не существовало.

Холмса гораздо больше украшений интересовал предмет, который слуги и другие свидетели видели накануне роковой ночи, но на следующее утро не обнаружили на обычном месте — в стенном шкафу студии Адольфа Стенеля. Это был достаточно объемный пакет из плотной бумаги с надписью: «Личные документы. После моей смерти сжечь не читая. Маргерит Стенель». По описанию, обертка кое-где прорвалась, из-под нее выглядывали уголки конвертов. Должно быть, в доме художника хранилась «Тайная история Франции времен Третьей республики».

Впрочем, сама мадам Стенель уверяла: в шкафу лежала вовсе не рукопись, так страшившая недругов Феликса Фора, а «пустышка», сделанная специально для того, чтобы обмануть грабителей. А настоящие документы из Елисейского дворца будто бы скрыты в потайном ящике ее письменного стола.

Расследование дела полицией окончилось безрезультатно. Доктор Бальтазар, судебный эксперт Сюрте, не нашел ничего, что могло бы подтвердить либо опровергнуть показания мадам Стенель. О пресловутой «Тайной истории Франции» не было сказано ни слова. Судебная экспертиза подвергла сомнению сам факт существования этой рукописи.

Альфонс Бертильон перепробовал все методы для определения личностей преступников, побывавших в переулке Ронсен в ночь убийства. Несмотря на скептическое отношение профессора к дактилоскопии, его помощники занялись поиском отпечатков пальцев и нашли по несколько десятков в каждой комнате. Все они были сфотографированы и обследованы, но успеха это не принесло. К сожалению, в Сюрте не использовали данный метод постоянно, поэтому идентифицировать отпечатки не удалось.

Холмс договорился с Гюставом Амаром, чтобы ему позволили осмотреть дом в переулке Ронсен после того, как великий Бертильон закончит работу. Мой друг не выразил желания встретиться с мадам Стенель. Он решил строить защиту на точных и беспристрастных доказательствах, не поддаваясь эмоциям толпы и обвиняемой. Амар не видел особого смысла в повторной экспертизе, но, пожав широкими плечами, дал согласие.

К тому времени, когда детектив закончил обследование, суд над Маргерит Стенель во Дворце правосудия уже начался. В прошлый раз мы видели его весной сквозь зеленые кроны деревьев, растущих на бульваре дю Пале. А теперь на острове Сите с берез облетели последние желтые листья.

Несколько дней спустя Холмс вступил в обещанный поединок с Альфонсом Бертильоном. Они встретились за столом у Гюстава Амара, а мы с начальником сыскной полиции присутствовали на этой дуэли в роли секундантов. Мой друг вытащил из кармана фотографию отпечатка пальца с отчетливыми гребешками и завитками папиллярного узора. Он передал снимок Бертильону, тот пожал плечами и недовольно скривил губы.

— Здесь сотни оттисков, мистер Холмс, — сказал великий антрополог, снимая очки.

Он протер глаза, водрузил очки на прежнее место и принялся листать лежащий на столе каталог дактилограмм, время от времени сравнивая их с карточкой, которую дал ему Холмс.

— Посмотрите номер восемьдесят четыре, — нетерпеливо подсказал сыщик.

Бертильон мельком взглянул на следующий лист каталога.

— Вы совершенно правы, мсье, — любезно ответил он. — Мы нашли в квартире Адольфа Стенеля множество отпечатков этого пальца. Правда, насколько помню, ни один из них не был обнаружен в комнатах на втором этаже, где и произошло преступление. В доме побывало столько людей, что, боюсь, ваш снимок не будет иметь большого значения.

— Прошу прощения, мсье, — спокойно произнес Холмс, — но этот отпечаток оставлен не в квартире Адольфа Стенеля в переулке Ронсен.

— Где же тогда? — резко спросил Бертильон.

Мой друг едва не замурлыкал от удовольствия.

— В президентских апартаментах Елисейского дворца шестнадцатого февраля тысяча восемьсот девяносто девятого года. В тот день, когда покойный Феликс Фор принял последнее причастие. Если помните, мы с вами тогда обменялись мнениями о целесообразности использования таких отпечатков. Я получил в подарок от семьи мсье Фора маленькую шкатулку из севрского фарфора, в которой хранились пилюли, и позволил себе бестактность: обработал ее нитратом серебра и сделал снимок с помощью усовершенствованной фотокамеры «кодак».

Бертильон побледнел.

— И чей же это отпечаток? — вмешался в разговор Амар.

— Его оставил граф де Балинкур, он же виконт Монморанси, он же маркграф Гессе, — без запинки перечислил Холмс. — В то время этот человек исполнял обязанности помощника гофмейстера Елисейского дворца под неизвестным мне именем, а затем, после кончины президента Фора, был уволен за мелкое мошенничество. Дюжина свидетелей может подтвердить, что задолго до своей гибели Адольф Стенель начал рисовать портрет графа де Балинкура в охотничьем костюме.

Амар прищурил глаза:

— Так вы утверждаете, мистер Холмс, что этот Балинкур был знаком со Стенелем?

— Более того, он наверняка слышал в студии разговоры о Феликсе Форе и «Тайной истории Франции». Точно такой же отпечаток, какой я показал вам, был обнаружен на дверце шкафа, где был заперт сверток из плотной бумаги с распоряжением Маргерит Стенель после ее смерти сжечь документы не читая. Утром после убийства полка опустела. Царапины внутри замка указывают на то, что его открыли не с помощью грубой физической силы, а поддельным ключом.

— Боже мой! — воскликнул Амар. — Тогда суд нужно отложить. Что было бы, если бы эти подробности всплыли после вынесения приговора?

— А где сейчас, — прервал его Бертильон, — этот граф де Балинкур?

Холмс пожал плечами:

— На дне Сены, вероятно, или Шпрее, в зависимости от того, где находятся его заказчики. Не думаю, что он когда-либо снова побеспокоит нас.

— Но бумаги! — взволнованно проговорил Амар. — Рукопись! Где она? Подумайте, как она может повлиять на политику Франции, на мир в Европе!

— «Тайная история Франции» находится в безопасности, — равнодушно произнес Холмс.

Амар, прищурившись, взглянул на него…

— Разве грабители не забрали рукопись?

Холмс покачал головой:

— Мадам Стенель не доверяла никому, и меньше всего — своему болтливому, слабовольному мужу. Она внушила домашним, что подлинник хранится в стенном шкафу, а в секретном ящике ее письменного стола лежит фальшивка. Альфред Стенель не знал правды, когда разговаривал с бывшим помощником гофмейстера, и невольно направил его по ложному следу. После жестокого убийства граф Балинкур передал своим хозяевам всего лишь пачку старых газет и чистой бумаги. Можете вообразить, какая награда ожидала его.

У Амара и Бертильона был такой потрясенный вид, словно на усаженном деревьями бульваре дю Пале взорвалась анархистская бомба и в кабинете вылетели все стекла.

— Вы считаете, что убийца — Балинкур? — спросил профессор. — Но ведь в верхних комнатах нет его отпечатков?

— Я ни в коем случае не утверждаю, что преступление совершил именно Балинкур. Полагаю, он поднялся зачем-то на второй этаж, и его случайно увидела мадам Жапи. Несчастная женщина узнала человека, который позировал ее зятю, и поплатилась за это жизнью. Балинкур или его хозяева наняли людей, готовых на любую жестокость, чтобы обезопасить себя и заказчиков.

— Немного хлопотно, вам не кажется? — скептически заметил Амар.

Холмс вынул из кармана еще три фотографии:

— Вряд ли вы узнаете эти отпечатки. Полагаю, они есть только в моей небольшой коллекции. Однако я очень удивился бы, если бы в картотеку Бюро идентификации не были занесены эти трое. Первый — Баптистин, молодой, но крайне жестокий преступник. Второй — Морис Лонгон по кличке Цыган. Опытный вор и безжалостный убийца. Третий — Монсте де Фонтпирин. Кубинец, артист-фокусник и специалист по ограблению гостиниц. Месяц назад его видели слоняющимся без дела по рю де Вожирар, неподалеку от переулка Ронсен. Оттуда он направился к станции метро «Курон», где встретился с двумя мужчинами и женщиной с рыжими волосами. Чуть позже к ним подошел еще один человек, в котором мы опознали графа Балинкура.

— Вы знаете, где сейчас эти люди?

— Там же, где и Балинкур, насколько я понимаю, — небрежно ответил Холмс. — Не думаю, что вы и о них когда-нибудь услышите.

— А «Тайная история Франции времен Третьей республики»? — не сдавался Амар.

— Ах, — с притворным сожалением вздохнул мой друг. — Она никому не причинит вреда. Увы, я не уполномочен предъявлять ее суду.

— Вас заставят ее предъявить! — воскликнул Амар.

Холмс неизменно шел навстречу бедным, несчастным, отчаявшимся людям, но никогда не поддавался угрозам.

— Эти бумаги, мсье, крайне важны для безопасности моего клиента. Даю вам слово: никто, кроме меня, их не читал. После того как мадам Стенель оправдают, в чем не может быть сомнений после представленных мной доказательств, готов поклясться, что эти документы никогда не нарушат спокойствие в мире. Если же после всего сказанного в этом кабинете ее все-таки осудят или, хуже того, отправят на гильотину, я сделаю все от меня зависящее, чтобы каждое слово из рукописи попало на страницы ведущих газет каждой европейской столицы.

Гюстав Амар вышел в коридор, и было слышно, как он громким голосом отдавал распоряжения подчиненным. Наутро на другой стороне бульвара дю Пале заседание по делу мадам Стенель отложили на более поздний срок. А уже через два дня стали известны результаты процесса. Вердикт был вынесен после полуночи 14 ноября 1909 года. Когда председатель мсье де Валль обращался к вершителям закона с обычным в таких случаях напутствием, в его голосе звучало странное беспокойство. Прежде он так не волновался. Суд удалился, а затем вернулся в ярко освещенный зал, чтобы снять с Маргерит Стенель все обвинения.

Эта история изменила мнение профессора Альфонса Бертильона о дактилоскопии. За два дня, оставшиеся до нашего отъезда из Парижа, он невероятно сблизился с Холмсом. Теперь они вспоминали свои прежние разногласия как веселое недоразумение и наперебой уверяли, что на самом деле никогда жестко не высказывались друг о друге, может быть, обмолвились случайно и были превратно поняты.

Мы вернулись в Лондон ночным паромом и прибыли с вокзала Чаринг-Кросс на Бейкер-стрит к обеду. Вечером, наблюдая, как Холмс проводит очередной опыт на покрытом пятнами столе, я решил обсудить события последних дней.

— Если вы правы в отношении Балинкура, Холмс…

— Я редко ошибаюсь в подобных вопросах, Ватсон, — ответил он, не поднимая головы.

— Этот человек подложил капсулу в склянку, которую мы нашли в Елисейском дворце…

— Несомненно.

Он нахмурился и взял небольшую щетку, чтобы очистить поверхность стола от белого порошка.

— В таком случае вовсе не страсть погубила мсье Фора, хотя, конечно же, она способствовала преступлению.

— Вполне вероятно.

— Балинкур, а может, кто-то другой узнал, что Фор намерен пересмотреть дело Дрейфуса. Это она его убедила.

— Полагаю, да, — пробормотал он, продолжая заниматься своим делом.

— И это действительно была капсула с быстродействующим ядом, спрятанная среди других.

Он обернулся ко мне с раздраженным выражением на лице.

— Надеюсь, вы не станете оспаривать мои выводы. После первого анализа, проведенного в Париже, я еще раз проверил результаты дома. В остальных капсулах находилось гомеопатическое средство кантарис. Его также называют «дьяволини». На самом деле этот препарат вовсе не увеличивает сексуальные возможности, не говоря уже о вреде, какой он приносит здоровью. Если эта капсула на что-то и влияет, то лишь на сознание человека.

Холмс вернулся к прерванному опыту.

— Значит, мы в конце концов доказали! — воскликнул я.

— Что именно, мой дорогой друг?

— Что президента Франции убили люди, опасавшиеся оправдания Дрейфуса!

— О да, — сказал детектив, как будто это была самая очевидная вещь на свете. — Ничего иного я и не предполагал. Однако вам не стоит упоминать об этом в своих замечательных рассказах, Ватсон. Давайте отложим этот разговор до завтра. Ваше творчество — тема, которая требует особого внимания.

Он достал из саквояжа тяжелый сверток и раскрыл его. Пачка подписанных конвертов рассыпалась по столу.

— Я должен сдержать свое обещание Гюставу Амару, — объяснил Холмс. — Мадам Стенель согласилась передать мне эти бумаги. Теперь все долги уплачены.

Он поднял со стола несколько конвертов, и я успел прочитать заголовки и адреса, написанные аккуратным почерком: «Генералу Жоржу Буланже», «Полковнику Максу фон Шварцкоппену, Кениггрецштрассе, Берлин», «Размышления о причинах самоубийства полковника Юбера Анри», «Панамская финансовая афера», «Фашодский инцидент», «Суд над полковником Пикаром». Один адрес был выведен черными чернилами: «Майору Фердинанду Вальсену-Эстергази, рю де ла Бьенфезанс, 27, Париж, VIII округ».

Первое письмо загорелось, и пламя в камине вспыхнуло ярче. Холмс обернулся, чтобы взять следующее, но уронил его. Плавно кружась, на пол полетел бланк итальянского посольства на рю де Варенн — приглашение на обед от полковника Паницарди на имя Шварцкоппена. Холмс подобрал листок и бросил в огонь. Через полчаса «Тайная история Франции времен Третьей республики» обратилась в пепел, а дым развеялся в морозном звездном небе над трубами Бейкер-стрит.

Королевская кровь

I

Рассказом «Последнее дело Холмса» заканчивается моя книга «Записки о Шерлоке Холмсе». Теперь читатели смогут узнать как предысторию смертельной схватки у Рейхенбахского водопада, так и эпилог, действие в котором происходит двадцать лет спустя. С него я и начну.

Шерлоку Холмсу не удалось своими глазами увидеть, как свершилось правосудие 1 февраля 1911 года. Его участие в этом деле оборвал поединок у Рейхенбахского водопада, и мой друг решил больше не привлекать к себе внимания. Заседание состоялось в лондонском Королевском суде, в большом зале, обшитом дубовыми резными панелями в готическом стиле, украшенном темно-зелеными портьерами и барельефом с королевским гербом на стене. Даже если бы Холмс захотел присутствовать на процессе над Эдвардом Майлиусом, то все равно не смог бы этого сделать, поскольку был занят другим расследованием. Детектив пользовался полным доверием лорда Стэмфордхема и всего английского двора, обеспокоенного в тот момент необходимостью вернуть любовные письма покойного Эдуарда VII. Король, еще будучи принцем Уэльским, писал их леди Дейзи, графине Уорвик. Это были весьма деликатные и долгие переговоры, но мой друг преуспел в них и предотвратил еще один скандал с участием титулованных особ.

Заседание по делу Майлиуса вел сам верховный судья лорд Альверстоун в парике и алой мантии. Ниже сидел королевский прокурор сэр Руфус Айзекс. Позади него — министр внутренних дел мистер Уинстон Черчилль вместе с сэром Джоном Саймоном, заместителем министра юстиции, а в недалеком будущем — лорд-канцлером. В галерее суда расположились миссис Черчилль и несколько других леди. Я занял скромное место среди немногочисленных зрителей. Правительство сделало все возможное, чтобы о происходящем узнало как можно меньше народа. Никакого обвинительного заключения зачитано не было. Обвинение представлял королевский прокурор, чей высокий пост позволял обходиться без предварительных процедур.

Слушание проходило практически за закрытыми дверями. Судьям предстояло решить вопрос, чреватый весьма серьезными последствиями: заключал ли Георг V, Божьей милостью король Великобритании, Ирландии и заморских владений, защитник веры, император Индии и прочая, по собственной воле брак в 1890 году на острове Мальта?

Едва ли найдется человек, до которого не донеслось бы эхо этой скандальной истории, продолжавшейся с 1890 по 1911 год. Принц Георг не считался прямым наследником британской короны до 1892 года, когда его старший брат внезапно скончался в возрасте двадцати восьми лет. Трон по-прежнему занимала королева Виктория, приходившаяся принцам бабкой. После нее власть переходила к Эдуарду. Предполагалось, что ему унаследует старший сын, герцог Кларенс, а затем его дети. Эти надежды жестоко оборвала его ранняя смерть. И она же выдвинула вперед по линии престолонаследия Георга — «принца-моряка», не представлявшего себе другой судьбы, кроме службы в Королевском военно-морском флоте.

В следующем, 1893 году принц Георг обручился с невестой покойного брата, принцессой Мэй Текской, а несколько недель спустя они обвенчались. Но 3 мая, незадолго до помолвки, газета «Стар» сообщила, что будущий король в 1890 году или около того заключил морганатический брак с дочерью британского морского офицера. «Стар» была бульварной газетой, снискавшей скандальную известность в 1888 году благодаря отвратительным репортажам об уайтчепелском убийце, который получил вульгарное прозвище Джек-потрошитель. Однако обвинения так или иначе прозвучали и породили волну слухов.

Принцу Георгу в 1890 году исполнилось двадцать пять лет. Он командовал канонерской лодкой первого класса «Траш», направлявшейся через Гибралтар в Вест-Индию. Судно две недели простояло в гавани Гибралтара в ожидании торпедного катера, чтобы отбуксировать его через Атлантику. Теперь истина уже никому не причинит вреда, поэтому я могу назвать имя офицера, о дочери которого шла речь. Это был Майкл Калм-Сеймур, адмирал Средиземноморской эскадры. Помимо всего прочего, он служил военно-морским адъютантом королевы Виктории в течение пяти лет — в те годы, когда принц Георг едва вышел из младенческого возраста. У Калм-Сеймура было две дочери: Лаура, скончавшаяся в 1895-м, и Мэри, в 1899-м вышедшая замуж за капитана Тревельяна Напьера.

Альковную историю тут же подхватила пресса. Время от времени ее пересказывали то «Рейнолдс ньюс», то «Брисбен телеграф», то «Ревью оф ревьюс». Хуже всего было то, что Георг, по сообщениям газет, еще до помолвки с принцессой Мэй имел двух детей от первого брака.

После смерти короля Эдуарда на престол вступил Георг V, и при дворе надеялись, что дрязги позабудутся. Но вопреки этим ожиданиям тлеющие угольки скандала мгновенно раздули за несколько недель до первого выступления нового короля в парламенте и церемонии коронации. Холмс позднее рассказывал мне, как его величество прокомментировал слухи о его морганатической супруге. «Все это — омерзительная ложь, — заявил король с присущей ему флотской прямотой, — и остается ложью даже спустя двадцать лет».

Обвиняемый, чье дело слушалось в суде тем зимним утром, был одним из многих журналистов, вытащивших на свет старую сплетню. На вид я дал бы ему лет тридцать. Худой, одетый во все черное, он мрачно поглядывал вокруг. Эдвард Майлиус жил в Бейсуотере на Кортнелл-стрит. Он работал редактором республиканского журнала «Либерейтор», издаваемого в Париже на рю Сент-Доминик мистером Эдвардом Холденом Джеймсом, кузеном известного американского писателя. В статье «Освященное двоеженство», появившейся накануне коронации, Майлиус осудил англиканскую церковь за готовность обвенчать уже женатого принца Георга с принцессой Мэй, а затем и короновать двоеженца. Он выслал копию публикации каждому члену парламента, и этот деликатный вопрос даже поднимался в палате общин мистером Кейром Харди и другими ораторами. Майлиус уверял читателей, что после нескольких лет тайного союза и рождения двух детей принц Георг «преступно бросил свою законную жену и обманным путем вступил в брак с дочерью герцога Текского».

Зимой 1910 года члены кабинета министров во главе с мистером Асквитом неоднократно обсуждали необходимость привлечь Майлиуса к суду за клевету на монарха, преподнесенную в грубой и недопустимой форме. Министр внутренних дел мистер Черчилль проявлял наибольшую решимость возбудить уголовное дело против «этого паяца», по его выражению. Однако подобных судебных процессов не проводилось с 1823 года — это было еще при печально памятном правлении Георга IV. В письме от 23 ноября королевские юристы объяснили кабинету министров все опасности, связанные с публичным процессом над Майлиусом и преданием гласности его статьи. Если это необходимо, то все нужно проделать быстро и тихо, заявили они. Майлиуса арестовали 26 декабря, объявив о возможности освобождения под залог в двадцать тысяч фунтов, который он, конечно же, внести не мог, и держали в одиночном заключении, не позволяя общаться с прессой до самого суда.

Впервые публика узнала об этом деле из газет от 2 февраля, когда разбирательство уже завершилось. Суд установил, что ни Георга, ни дочерей Калм-Сеймура в 1890 году на Мальте не было. Об этом свидетельствовали и сэр Майкл, теперь уже пожилой человек со слабым здоровьем, и его младшая дочь.

Признаюсь, в ходе заседания случился неприятный момент, и я даже почувствовал, как по спине пробежал озноб. Облаченный в мантию сэр Руфус Айзекс черными орлиными глазами впился в лицо Мэри Калм-Сеймур. (Я по привычке называю миссис Напьер прежним именем.) Она заявила, что ни разу не встречалась с принцем Георгом с 1879 года, когда ей было восемь лет, по 1898-й — а тогда со дня его бракосочетания с принцессой Мэй минуло уже больше пяти лет. Не составляло большого труда доказать, что это неправда. И Холмс, и я прекрасно знали: Мэри не только видела принца, но и вместе с ним открывала большой бал в портсмутской ратуше 21 августа 1891 года. К тому же о праздничном событии писали и «Гемпшир телеграф», и «Сассекс кроникл». К счастью для сэра Руфуса Айзекса, обвиняемый не читал этих газет. Конечно же, маленькая ложь или большая забывчивость еще не означали, что Мэри Калм-Сеймур и в самом деле была женой принца Георга. Но Майлиус мог бы отклонить доводы обвинения, будь он осведомленнее.

Журналист отказался от адвоката. Вместо этого он отпечатал повестку в суд самому королю Георгу для дачи свидетельских показаний. Подобная выходка могла бы показаться возмутительной, если бы не была такой глупой. В отличие от Майлиуса, королевский прокурор хорошо знал законы. Монарх не может быть вызван свидетелем в суд, поскольку сам является опорой законности в государстве. Правда, Эдуард VII давал свидетельские показания дважды: на бракоразводном процессе Мордаунта и по делу о клевете на своего друга, игравшего в баккара в Тренби-Крофт и якобы передергивавшего карты. Однако в то время Эдуард еще носил титул принца Уэльского.

Холодный февральский день уже угасал, когда Майлиусу дали слово. Он попытался доказать, что его статья не является клеветой. К полному удовлетворению судей, с самого начала настроенных против обвиняемого, ему это не удалось. На протяжении всего слушания мистер Черчилль, сидящий позади сэра Руфуса Айзекса, подсказывал ему, какие вопросы необходимо задать свидетелям и от каких лучше воздержаться — последнее еще важнее, по нашему с Шерлоком Холмсом мнению. Майлиус, разумеется, стоял на своем. Слава богу, в нескольких утверждениях этот негодяй допустил ошибки!

Чуть позже, в мраморном фойе Центрального уголовного суда, напоминающем античный храм, я подслушал разговор Черчилля с Руфусом Айзексом. Эдварда Майлиуса только что увели из зала суда. Верховный судья приговорил его к году тюремного заключения и значительному штрафу.

На лице министра внутренних дел цвела ангельская улыбка.

— Люди подобного сорта всегда сопротивляются до последнего, — сказал он. — И вышло даже к лучшему, мой дорогой Руфус, что этот прохвост, пытаясь оправдаться, не упирал на то, что он просто повторил написанное в дюжине других газет. В таком случае вам пришлось бы предъявить обвинение всем этим изданиям и дело закончилось бы самым серьезным правительственным кризисом за последние пятьдесят лет.

Сэр Айзекс хмуро взглянул на своего друга.

— Негодяй отправился в тюрьму, — сухо ответил он. — Теперь с ним покончено. Для граждан этой страны человек, осужденный за клевету, является лжецом. Пусть он теперь обнародует хоть подлинное свидетельство о браке, ему уже никто не поверит.

— Прекрасно, — жизнерадостно рявкнул министр внутренних дел. — Нам остается только благодарить Бога!

Как известно, впоследствии было вылито еще много грязи, но худшего удалось избежать. Никаких компрометирующих документов Майлиус и его помощники больше не публиковали. Клеветник отсидел свой срок и вышел на свободу. Он перебрался в Нью-Йорк и там, недосягаемый для английского правосудия, издал памфлет «Морганатический брак Георга V». В этом сочинении он утверждал, опровергая свои же показания на суде, что принц Георг пробыл в Гибралтаре с 9 по 25 июня 1890 года и вполне мог за это время доплыть до Мальты и вернуться обратно. Точно так же, как и мисс Калм-Сеймур, находившаяся в Марселе.

Но было уже поздно суетиться. К бедняге навсегда прилипло клеймо клеветника и преступника. Сэр Руфус Айзекс был абсолютно прав, предсказывая, что никто не станет его слушать, даже будь у него на руках подлинное свидетельство о браке. Полагаю, только мы с Холмсом знали, почему такой документ не может быть опубликован, даже если он существовал бы на самом деле. Теперь воспоминание о неприятном процессе должно поблекнуть в блеске торжественной коронации Георга V и Марии в Вестминстерском аббатстве. К тому же королевская чета демонстрировала искреннюю любовь и привязанность друг к другу. Это был достойный ответ на клевету.

Тем февральским вечером, покинув здание суда, я отпустил кебмена и пешком отправился на Бейкер-стрит по мокрым мостовым Холборна и Мэрилебона. Шерлок Холмс еще в 1903 году уединился в Фулворте, неподалеку от гавани на побережье графства Суссекс. За полгода он так устал от занятий пчеловодством, что почти каждую неделю на два-три дня возвращался в наше убежище на Бейкер-стрит, 221-б. Я уже десять лет как был женат, но частые отлучки миссис Ватсон из Лондона по семейным обстоятельствам, а также толковый locum [31]позволяли мне проводить все больше времени в нашей старой берлоге. На самом же деле я начал регулярно заходить сюда еще со времен исчезновения регалий ордена Святого Патрика.

В вечерних газетах появились короткие сообщения о суде над Майлиусом — их едва успели напечатать. Холмс провел весь день в утомительных переговорах с доверенным лицом леди Уорвик. Теперь он стоял у окна с неизменной трубкой в руке и кивал при каждой моей фразе. Он обернулся ко мне только раз, когда я рассказывал, как Мэри Калм-Сеймур давала свидетельские показания. А после описания финала, после которого Майлиуса увели в тюрьму Вормвуд-Скрабс, Холмс глубоко вздохнул.

— Не стоило открывать правду теперь, спустя столько лет.

— Какую именно правду? О том, что бракосочетание было, или о том, что его не было?

Холмс вынул трубку изо рта и покачал головой:

— Нет, Ватсон. Я имею в виду роль, которую мы с вами сыграли в этой драме. Мне бы не хотелось, чтобы она стала известна до моей или вашей смерти.

И его замечание, надо отдать должное, было весьма справедливым.

II

Так закончилась эта история, и ее завершение было менее громким, нежели начало. Когда угроза скандала с многоженством нависла над британской короной, нам пришлось столкнуться с серьезными противниками. По сравнению с ними Миллиус казался просто мелким интриганом. Об одном из них я уже писал ранее, присвоив ему вымышленное имя: Чарльз Огастес Милвертон.

Итак, вернемся на двадцать лет назад. Я и Холмс в то время жили на Бейкер-стрит. Стояло солнечное утро, мы только что позавтракали. Все мое существо требовало забросить дела и отправиться на прогулку под каштанами и вязами Риджентс-парка. Холмс, разумеется, так бы не поступил. Полагаю, в жизни моего друга не было ни единого случая, когда он оставил работу незаконченной.

Накануне мы слушали Йозефа Иоахима в Сент-Джеймс-холле. С легкой улыбкой и полузакрытыми глазами Холмс наслаждался прелестной мелодией бетховенского Концерта для скрипки в исполнении великого маэстро. Когда мы вошли в свою гостиную, был уже поздний вечер. Я зажег свет и сразу увидел на столе визитку сэра Артура Бигга с карандашной припиской о том, что он намерен вновь посетить нас завтра в одиннадцать часов. Если же мы по каким-то причинам не сможем принять его, сэр Артур просил нас зайти вечером в Клуб офицеров армии и флота на Сент-Джеймс-сквер. Дело настолько безотлагательное, что он не уедет из Лондона, не переговорив с Шерлоком Холмсом. Подробностей Бигг не сообщал, но любому англичанину было известно, что сэр Артур — помощник личного секретаря ее королевского величества.

Ни Холмс, ни я не догадывались, что привело к нам придворного из Виндзора. Молодой человек из хорошей семьи успел к тридцати годам прекрасно зарекомендовать себя в армии во время Зулусской войны 1879–1880 годов. Он обладал хрупким телосложением и безукоризненными манерами, лишь светлые усы, постриженные на военный манер, выдавали его прежнюю профессию. Бигг продолжал преданно служить короне, исполняя обязанности помощника личного секретаря королевы вплоть до 1901 года, а затем стал секретарем ее внука, принца Уэльского, позднее взошедшего на престол под именем Георга V. Казалось, беспокойный характер был дан Биггу от рождения. Эта черта особенно ярко проявилась, когда он беседовал с нами следующим утром на Бейкер-стрит. Сэр Артур сидел у камина, то и дело переводя взгляд с Холмса на меня и обратно.

— Джентльмены, — тихим голосом начал он. — Мне крайне неприятно говорить о подобных вещах, но я обязан посвятить вас в некоторые подробности. Мне кое-что известно о тех, кто будет нам противостоять, и я уверен, что справиться с ними под силу далеко не каждому. Прежде чем вы спросите, почему я не обратился к вашему другу Лестрейду из Скотленд-Ярда, позвольте объяснить: речь идет о попытке шантажа особы королевской крови. И попытке небезосновательной, если данное слово здесь применимо. Добавлю еще, что ни премьер-министр, ни королевский прокурор, ни кто-либо другой из членов правительства не посвящены в эту тайну.

Холмс стоял у окна и разглядывал поджидающий нашего гостя безукоризненно чистый экипаж с двумя блестящими от пота жеребцами. В отличие от сэра Артура, детектив не выразил ни малейшего удивления тем фактом, что преступление такого рода может угрожать спокойствию британской короны.

— Полагаю, вы не откажетесь сообщить нам имя вымогателя, сэр Артур? Вы также должны назвать имя особы, которую он пытается шантажировать. Разумеется, даю вам слово, что все полученные от вас сведения не выйдут за пределы этой комнаты.

Сэр Артур пожал плечами:

— Я назову даже два имени, мистер Холмс. Поскольку к вам обратился именно я, вы вряд ли удивитесь, узнав, что главной целью шантажа является внук ее величества, принц Георг. Хотя частично в этом замешан и его старший брат, герцог Кларенс.

— А кто же преступник?

— Я не знаю зачинщика этого заговора, мистер Холмс. Мне известен только человек, называющий себя его агентом.

— Агентом?

— Да. Он представляет интересы человека, утверждающего, что является верноподданным ее величества и желает ей лишь добра. Ему — или ей — удалось завладеть документами, которые могут опозорить королевскую семью. Это письма обоих братьев к женщинам определенного сорта, а также страницы личного дневника принца Георга. Вероятно, письма украдены у адресатов, а дневник, скорее всего, прямо из каюты. Шантажист уверяет, что его единственная цель — избежать разглашения сведений, содержащихся в этих бумагах. Для чего необходима определенная сумма.

— Вот так верноподданный! — саркастически воскликнул Холмс. — А кто поверенный этого анонимного патриота?

— Возможно, вам знакомо имя Чарльза Огастеса Хауэлла?

— О да, — кивнул Холмс. — Очень хорошо знакомо, сэр Артур. Мне не приходилось встречаться с ним лично, но он часто упоминается в моих архивах.

— Что вам известно о нем, мистер Холмс?

Во взгляде нашего гостя впервые блеснул луч надежды.

Мой друг поморщился:

— В своем роде довольно любопытный персонаж. То ловец жемчуга, то вождь североафриканского племени. По происхождению наполовину англичанин, наполовину португалец. В возрасте шестнадцати лет он бежал из Португалии от мести уголовников, уличивших его в шулерстве. С тех пор он не сходил со стези порока. Еще в молодости участвовал в заговоре Орсини, собиравшегося убить императора Франции. Затем был секретарем мистера Рёскина, устраивал ему свидания с девицами легкого поведения.

Лицо сэра Артура на мгновение утратило напряженное выражение.

— Уверен, вам известно о нем и кое-что похуже, мистер Холмс, — с удовлетворением заметил он.

— Вы совершенно правы, сэр Артур. Хауэлл имеет знакомства не только в артистических кругах, но и среди владельцев ломбардов и публичных домов — как в трущобах Севен-Диалс, так и в респектабельных кварталах Ридженс-парк и Сент-Джонс-Вуд. Он наживается на чужих страстях, но при случае не пощадит и невинного. Одно время он был агентом мистера Россетти и продавал подделки, выдавая их за картины этого художника. Кроме того, он потакал извращенным удовольствиям поэта мистера Суинбёрна в доме на Сиркус-роуд, в квартале Сент-Джонс-Вуд, а потом требовал деньги за молчание с адмирала Суинбёрна и его супруги. Он обманным путем арендовал у мистера Уистлера его японский кабинет, а затем, выдав себя за хозяина, продал одновременно двум покупателям и предоставил живописцу право возместить убытки обоих. Я могу продолжать дальше, сэр Артур, но полагаю, что этого достаточно. Уверяю вас, мои архивы содержат еще множество фактов, известных, кроме меня, лишь самому Хауэллу и его жертвам.

Наш гость задышал свободнее, но беспокойный взгляд выдал все его возмущение.

— И каким образом он обставляет свои аферы, мистер Холмс?

Мой друг отошел от окна, сел в кресло напротив и усмехнулся:

— Его методы не назовешь изящными, однако они действуют безотказно. Мистера Россетти постигло несчастье. Его супруга — красавица Элизабет Сиддал — скончалась от передозировки лауданума. Художник так обезумел от горя, что положил рядом с ней в гроб блокнот со стихами, сохранившимися в единственном экземпляре. Через несколько лет Хауэлл убедил Россетти, что это был нелепый, эгоистичный поступок, нанесший литературе невосполнимую утрату. Тот ночью вскрыл могилу жены на Хайгейтском кладбище и извлек рукопись из гроба. Он действовал на законных основаниях, министр внутренних дел лично подписал разрешение на эксгумацию. Но несчастный мистер Россетти содрогался при одном воспоминании об этом. Спустя некоторое время он узнал от Хауэлла…

— О чем он узнал? — Сэр Артур наклонился вперед, с трудом сдерживая ярость. — Может быть, о том, что Хауэлл наклеил самые трогательные его письма в свой альбом? А потом оказался в затруднительном положении и заложил в ломбарде все свое имущество, включая этот альбом. И что теперь Хауэлл не в состоянии выкупить его. Наверное, он посоветовал художнику самому сходить в ломбард, пока письма не продали с аукциона. И когда тот послушался, владелец ломбарда запросил за это огромные деньги.

— Все так и было, до мельчайших подробностей, — спокойно подтвердил Холмс. — Хауэлл вступил в сговор с хозяином ломбарда. В письмах мистера Россетти не было ничего предосудительного, но он скорее согласился бы умереть, чем увидеть, как свидетельства его любви будут проданы с аукциона совершенно посторонним людям. Если не ошибаюсь, он заплатил шестьсот фунтов.

Сэр Артур побледнел, хотя думал он вовсе не о мистере Россетти, а о принце Георге.

— Неужели нельзя ничего сделать, чтобы этот преступник попал на скамью подсудимых?

Холмс сложил вместе руки и посмотрел на свои тонкие пальцы:

— Не стоит его недооценивать, сэр Артур. Он дьявольски хитер и не нарушает законов. Если вы отправили кому-то послание, то адресат становится его собственником. Разумеется, письмо нельзя опубликовать без согласия автора. Но Хауэллу это и не требуется. Опасность заключается в том, что письма может приобрести кто-то посторонний. Если бы Хауэлл попытался вымогать деньги, он тут же сел бы в тюрьму на четырнадцать лет. Однако у него всегда есть отговорка: мол, посоветовал человеку пойти в ломбард и выкупить альбом исключительно из дружеских побуждений, дабы тот избежал неприятностей.

— И ничего нельзя сделать? — в отчаянии спросил сэр Артур.

— Нет, — жестко ответил Холмс. — Как и в том случае, когда адмирал Суинбёрн и его супруга поддались на подобную уловку. Их сын попал в богемную среду и частенько посещал одно заведение на Сиркус-роуд, где предавался страстям, которые уместно рассматривать скорее с точки зрения психиатрии, нежели с позиции морали. Возможно, сэр Артур, вам попадались на глаза последние труды барона фон Крафт-Эбинга? Или трактаты по психопатологии Чезаре Ломброзо и Деметриуса Замбако?

Сэр Артур Бигг покачал головой. На его лице было ясно написано, что он весьма смутно представляет себе эту тему. Тайные ритуалы племени зулусов, с которыми недавно сражался молодой офицер, наверняка значили для него больше, чем работы великих психиатров, ставшие настольными книгами моего друга.

— Впрочем, не важно, — снисходительно заметил Холмс. — Достаточно сказать, что Суинбёрны заплатили внушительную сумму за альбом с письмами, в которых их легкомысленный сын рассказывал Хауэллу о своих похождениях на Сиркус-роуд. А негодяй снова уверял, что только отчаянное положение вынудило его заложить этот альбом и у него нет средств, чтобы выкупить письма, пока их не продали с аукциона.

Холмс замолчал, а сэру Артуру стоило большого труда совладать со своим беспокойством. Наконец он поднял голову и произнес:

— История повторяется, только на сей раз все еще хуже.

— Потому что в ней замешан принц Георг?

Наш гость опять покачал головой и опустил глаза.

— Нет, потому что принц Георг когда-нибудь станет королем.

— Разве трон займет не герцог Кларенс? — не выдержав, вмешался я.

— Да, конечно, — тихо согласился Бигг, — если он доживет до этого дня. Я должен открыть вам еще одну тайну, джентльмены. Герцог Кларенс тяжело болен. Я многое отдал бы за то, чтобы ошибиться в прогнозах, но сомневаюсь, что он переживет своего отца. Таким образом, шантаж принца Георга — это преступление против нашего будущего короля.

Дальнейшие события подтвердили правоту сэра Артура: в скором времени герцог Кларенс скончался, и в тот момент его бабушка еще оставалась королевой Британии. Я не стал уточнять, какой именно болезнью страдал наследник престола, поскольку зачастую даже такие выдающиеся умы, как лорд Рэндольф Черчилль, умирали от сифилиса, заразившись им по юношескому легкомыслию.

— Боюсь, что вам придется рассказать нам все подробнее, сэр Артур, — учтиво заметил Холмс.

Помощник королевского секретаря кивнул:

— Непременно, мистер Холмс. Прежде всего, Хауэлл заявляет, что у него на руках письма и документы, подтверждающие факт бракосочетания принца Георга и дочери сэра Майкла Калм-Сеймура, адмирала Средиземноморской эскадры.

К моему удивлению, Холмс откинул голову назад и рассмеялся так беззаботно, как уже давно себе не позволял.

— Неужели? Я всегда считал, что неплохо знаком с конституцией Британской империи, сэр Артур. Согласно закону о королевских браках, принятому в тысяча семьсот семьдесят втором году, такой союз должны признать недействительным. Принц Георг не имеет права жениться без согласия монарха, пока ему не исполнилось двадцати пяти лет. Но и позже он должен будет за год до свадьбы уведомить о своем намерении Тайный совет, а затем получить одобрение парламента. Принц Георг едва вышел из возраста, требующего королевского согласия на его женитьбу.

Сэр Артур недовольно поморщился.

— Если бы дело было только в этом, мистер Холмс, я бы не стал приезжать на Бейкер-стрит и беспокоить вас. Разумеется, принц Георг отрицает тайное венчание с Лаурой или Мэри Калм-Сеймур на острове Мальта. Но если люди узнают об этой истории и поверят ей пусть даже наполовину, как он сможет потом жениться снова? Если он действительно сочетался браком с мисс Калм-Сеймур и она родила ему детей, признает ли его остальной мир настоящим королем? Никто и не вспомнит старый закон, общественное мнение он уже не изменит. Если это событие будут считать фактом, Георга нельзя будет короновать. Тут не может быть сомнений. И тогда содрогнутся сами устои монархии. Неужели вы не понимаете этого?

Холмс едва заметно моргнул, и вся его веселость мгновенно пропала.

— Прошу прощения, сэр Артур, но я не разделяю ваших опасений насчет монархических устоев. Хауэлл говорит, что хранит у себя документы, подтверждающие заключение тайного брака между принцем Георгом и дочерью сэра Майкла Калм-Сеймура. Я не стану спрашивать, есть ли у него достаточные основания для подобных заявлений. Независимо от того, правда это или нет, разве не разумнее было бы лишить Хауэлла самой возможности шантажировать принца? Страна простит молодому человеку романтическое увлечение и брак по любви. В крайнем случае позвольте ему отречься от престола. Пусть ни герцог Кларенс, ни принц Георг не взойдут на престол. У них есть три сестры, и любая из них может стать королевой.

— Если бы все было настолько просто, мистер Холмс, я бы не беседовал сейчас с вами. — Сэр Артур принялся внимательно изучать ковер под ногами. — Помимо навета о заключении тайного брака, Хауэлл и его клиент угрожают нам другими разоблачениями. И они клеветой уже не являются. Простите, мне тяжело говорить об этом. Не найдется ли у вас воды?

Я принес нашему гостю стакан с водой.

— Принц Георг надолго уходил в море, — продолжил Бигг. — А когда возвращался в Портсмут, посещал одну молодую женщину. Жил с ней и познал ее — в библейском смысле этого слова. Клиент Хауэлла знает имя и адрес дамы, у него есть письма принца и точные даты их встреч.

— Вот как? — задумчиво протянул Холмс. — Но ведь Хауэлл просто коллекционер чужих писем, а вовсе не шпион.

Сэр Артур не ответил на его замечание.

— Мисс Калм-Сеймур — достойная молодая леди из хорошей семьи, и это совершенно не связано с тем, выходила она замуж за принца или нет. Про женщину из Портсмута такого не скажешь, и клиент Хауэлла знает некоторые нескромные подробности ее жизни.

— Я все сильнее хочу поговорить с этим человеком, — пробормотал Холмс.

— Но самое худшее впереди: принц Георг и герцог Кларенс замешаны в еще одном скандале. Они вместе посещали некую девицу в Сент-Джонс-Вуд и сменяли друг друга в ее постели. Прошу прощения, однако выразиться изящнее я не в состоянии.

— Один момент, сэр Артур! — Холмс поднял руку, но намного менее резко, чем повысил голос. — Это заявление кажется мне настолько откровенной canard [32], что я вынужден отступить от своего правила и спросить напрямик: правда ли это? Вы уверены?

— Сам принц Георг рассказывал мне об этом, — печально ответил молодой придворный. — Он называл эту девицу тралом или каким-то похожим морским термином.

— И Хауэллу все это известно? Про то, что братья спали с одной женщиной.

— Да, мистер Холмс, он все знает. И если история о тайном браке действительно утка, как вы изволили выразиться, то две другие — чистая правда. Если разразится скандал и эти обвинения будут подтверждены, что́ помешает людям поверить и в женитьбу принца, причем безо всяких доказательств?

Я сидел в своем кресле в уютной гостиной на Бейкер-стрит и слушал, как двое мужчин спокойно обсуждают ужасные вещи. Мне все время казалось: сейчас кто-нибудь войдет в комнату и скажет, что это ошибка или розыгрыш. Наследник престола (который действительно станет королем двадцать лет спустя) признался, что покупал за деньги любовь женщины — в том самом Портсмуте, где жила мисс Калм-Сеймур, — и делил с собственным братом девицу из Сент-Джонс-Вуд, а это чуть ли не кровосмешение. За годы знакомства с Шерлоком Холмсом я был свидетелем множества жутких и отвратительных преступлений, но ни одно из них не могло сравниться с тем, что я только что услышал.

А еще хуже было то, что эти низменные страсти открыли дорогу другому злодеянию — шантажу.

— Есть и другой эпизод, — печальным голосом добавил сэр Артур, — касающийся только герцога Кларенса.

— Расскажите, сэр Артур, — учтиво попросил мой друг.

— Хорошо, мистер Холмс. — Бигг глотнул воды и с трудом заставил себя продолжить: — Вы помните недавний процесс о порочных и противоестественных утехах в доме на Кливленд-стрит? [33]Дело затронуло лорда Артура Сомерсета, смотрителя королевских конюшен, а также лорда Юстона, хотя последний оказался лишь невольным и невинным свидетелем.

— В газетах что-то сообщали об этом, — неопределенно ответил Холмс.

— Но в них не писали о том, что герцог Кларенс тоже там находился. Правда, при первом же намеке на непристойности он покинул этот дом, как и лорд Юстон. Тот потом заявил, что готов драться с любым, кто заговорит с ним об этом происшествии.

— Выходит, Хауэлл знает и об этом?

— Как и многие, мистер Холмс, но только он один пытается нажиться на этих сведениях. Махинация с тайным браком может не принести ему выгоды. Однако все, что шантажист говорит о женщине из Портсмута и о девке из Сент-Джонс-Вуд, а также о герцоге Кларенсе, который, пусть с невинными целями, посещал дом на Кливленд-стрит, — чистая правда.

Холмс пожал плечами:

— Тогда вам придется выкупить у негодяя все его бумаги, какую бы цену он ни запросил.

Сэр Артур Бигг покачал головой:

— Это не так-то легко сделать, мистер Холмс. Он не собирается продавать документы. По его словам, бумаги находятся в банковском хранилище. И останутся там, пока его клиенту будут платить деньги. Но если с Хауэллом произойдет какая-то неприятность, все письма и документы немедленно опубликуют. Мошенник говорит, что это своеобразная страховка от несчастного случая. Даже если не брать во внимание историю с дочерью Калм-Сеймура, представьте, какой скандал может разразиться из-за остальных бумаг.

— Значит, вам придется согласиться на его условия и раскошеливаться всякий раз, как только он пожелает, по одной причине — чтобы бумаги оставались на своем месте?

— Да, если вы не найдете способ перехитрить его, мистер Холмс.

— Не сомневаюсь, что так и будет. Но послушайтесь моего совета, сэр Артур, выбросьте этого Хауэлла из головы хотя бы на время.

— Игнорировать его?

— Верно, игнорировать, если вам больше нравится такая формулировка. Я хочу, чтобы вы осознали: наш противник вовсе не Чарльз Огастес Хауэлл. Разумеется, он причастен к этому делу, но его роль невелика. За его спиной стоит человек с куда более острым и изворотливым умом. Если я не ошибся в своих выводах, клиент Хауэлла способен раздавить его — да и нас с вами — одним мизинцем. И он до сих пор не потребовал денег просто потому, что его интересует нечто другое: безграничная власть над людьми. Он угрожает вам, но не спешит пускать оружие в ход, желая не просто встать наравне с вами, а быть выше простых смертных, выше закона, возможно, выше самой королевы. Хауэлл на такое не способен. А от его заказчика веет могильным холодом. И мне кажется, я знаю его имя.

— Так, значит, это не Хауэлл?

Холмс пожал плечами:

— Возможно, я недостаточно точно выразился. Шантажировать наших поэтов и художников — эта работа как раз для такого ловкого манипулятора, как Хауэлл. В его преступлениях больше слабости, чем силы. Но проделать то же самое с людьми, обладающими властью, может лишь тот, у кого железная воля и бесстрашное сердце. Чего о Хауэлле никак не скажешь.

— Значит, вы не собираетесь вести с ним переговоры?

Мой друг вздохнул:

— Если вам так угодно, сэр Артур, я свяжусь с ним. Надо же с чего-то начинать. Однако это будет совсем не та встреча, на какую рассчитывает Хауэлл.

III

Да уж, неприятное поручение выпало на нашу долю. У нас не оставалось другого выбора, кроме как отправиться на поиски того, кого сэр Артур Бигг считал главным нашим противником. Это оказалось не так просто. Мистер Хауэлл не без оснований опасался ловушки и наотрез отказался прийти в какой-либо частный лондонский дом. В конце концов встреча была назначена в многолюдном месте.

На одной из скамеек, что вытянулись в ряд вдоль аллеи Гайд-парка, спускающейся к озеру Серпентайн, сидели двое. Если бы не различия во внешности, их можно было бы принять за старых друзей. Но мелкие черты округлого лица Хауэлла настолько резко контрастировали с острым профилем Холмса, что сразу становилось ясно: между этими людьми нет ничего общего. За блестящей на солнце водной гладью по Роттен-Роу, поднимая облачка пыли, проезжали всадники. Легкий ветерок шуршал в кронах деревьев, на открытой эстраде оркестр Колдстримского гвардейского полка приветствовал наступление погожего, яркого дня увертюрой из «Женитьбы Фигаро».

Как мы заранее условились с Холмсом, я присел на скамью в отдалении и делал вид, будто читаю «Морнинг пост», надеясь, что Хауэлл меня не узнает. Большую часть разговора мне не удалось расслышать. Лишь изредка, когда утихал ветер и замолкала музыка, до меня долетали отдельные фразы.

— Дорогой сэр, — вкрадчиво начал Хауэлл. — Вам не кажется, что все это довольно забавно?

Холмс смотрел на залитые солнечным светом верхушки деревьев, и его тон был холоднее, чем снега Гималаев.

— Прошу прощения, сэр, но я не уполномочен обсуждать с вами курьезность ситуации.

— Тем не менее так оно и есть, — лениво заметил Хауэлл. — Столько беспокойства из-за бракосочетания двух достойных людей — пусть даже тайного и не вполне законного, но все-таки освященного церковью. И почти ни слова о блуде братьев с одной девкой.

— Вы крайне меня обяжете, — раздраженно перебил его Холмс, — если перейдете к делу.

— Нет, мистер Холмс, — хриплым, почти шипящим голосом возразил Хауэлл, — необходимо, чтобы те, кто вас прислал, поняли одну простую вещь. Я вовсе не противник монархии и желаю ее величеству только добра — но не собираюсь раболепствовать перед ней. Покупать женщину за деньги — это разврат, и не важно, где творится такое безобразие — на Рэтклиффской дороге или в Сент-Джонс-Вуд — и кто в нем замешан — уличный мусорщик или принц крови.

Ответа Холмса я не расслышал. Они побеседовали еще немного, и я решил, что мой друг пытается договориться о немедленном выкупе всех украденных документов, чтобы покончить с этим делом раз и навсегда. Во всяком случае, через несколько мгновений Хауэлл громко сказал:

— Они лежат в банковском хранилище, сэр, и пока этого достаточно. Бумаги послужат своеобразной страховкой на тот случай, если вы или ваши наниматели захотят что-то предпринять против меня. Там все подробно описано, с указанием места и времени. Даже при уничтожении документов сведения сохранятся. Я дал необходимые распоряжения, и если со мной случится несчастье, содержание писем и дневника через неделю станет известно широкой публике.

Детектив что-то невнятно пробурчал. Зато я уловил ответ Хауэлла:

— Предлагаю разбить платеж на четыре части, мистер Холмс, — каждый четвертый день вы будете переводить четвертую часть суммы на банковский счет, который я вам укажу. Затем они поступят в распоряжение моего клиента.

Холмс опять что-то неразборчиво произнес.

— Заказчик предоставляет мне полную свободу действий, — любезно отозвался Хауэлл. — Если желаете, я могу показать вам опись бумаг, хранящихся в банке. Думаю, это облегчит нам путь к взаимопониманию. Более того, если вы подождете сорок пять минут, я мог бы продемонстрировать вам одно из писем, написанных рукой принца Георга. Вы ознакомитесь с этим документом — или с обоими сразу, — и все ваши сомнения рассеются.

Сорок пять минут. Это означало, что место хранения украденных бумаг располагается в пределах двух миль от озера Серпентайн. Конечно, этой подсказки недостаточно, чтобы найти пропажу, но границы поиска существенно сужаются.

— Хорошо, я подожду сорок пять минут, но ни мгновением больше, — ледяным тоном согласился Холмс.

— Не нужно быть таким нетерпеливым, мистер Холмс, — тихо рассмеялся Хауэлл. — Может быть, я выразился недостаточно ясно, но учтите: если наши переговоры окончатся ничем, у меня достаточно других предложений. Лично мне такой исход не по душе, только вот правительства двух стран и множество других солидных организаций проявляют живой интерес к виндзорским бумагам, как я их называю. И тогда неких известных нам особ уличат в супружеской измене, разврате, содомии и тому подобных грехах — причем на основании их собственных слов.

Вместо слов сыщика до меня донеслось только глухое рычание, а его собеседник снова усмехнулся:

— Наши интересы совпадают, мистер Холмс. Я ваш союзник, как бы странно это ни звучало. И у вас есть веские причины, чтобы желать мне здоровья и процветания. Если вдруг со мной случится беда, вам не представится второй шанс получить виндзорские бумаги. Вы не услышите о них до тех пор, пока некие развращенные особы, написавшие эти письма, не будут публично опозорены.

Тем, кто случайно проходил мимо, Холмс и Хауэлл наверняка казались достойными джентльменами, обсуждающими условия совершенно невинной коммерческой сделки. А я в это время думал о таинственном и могущественном человеке, стоящем за всеми сомнительными предприятиями мистера Хауэлла. Сэр Артур Бигг, судя по всему, не верил в его существование. Я же полагал, что мелкий шантажист, вымогавший деньги у господ Россетти и Суинбёрна, не справился бы с таким делом без поддержки более сильного и решительного компаньона.

Чуть позже мой друг повторил мне слова Хауэлла:

— Сорока пяти минут будет достаточно, мистер Холмс. Прошу вас не делать попыток проследить за мной или передать сообщение кому-то из своих друзей. За вами будут наблюдать и тут же сообщат мне, если во время моего отсутствия вы хоть ненадолго отлучитесь. В таком случае мы с вами больше никогда не увидимся, и вашим нанимателям прекрасно известно, каковы будут последствия.

Даже без этого предупреждения Холмсу было бы довольно трудно пуститься вдогонку за Хауэллом, когда тот пошел прочь. По длинным прямым аллеям, пусть даже обсаженным по сторонам деревьями, невозможно передвигаться незаметно. Эту задачу сразу решили поручить мне. Я не отправился прямо за Хауэллом, а свернул на Роттен-Роу, а затем в сторону Гайд-парк-корнер, где наши пути снова должны были пересечься. В плане противника нашлось одно уязвимое место: наблюдатель не мог одновременно следить за Холмсом и за мной. По крайней мере, я на это рассчитывал.

Я далеко отошел от места встречи, чтобы уж наверняка выпасть из вражеского поля зрения. Затем изрядно прибавил шагу. Если за мной кто-то охотится, то ему придется поторопиться, иначе он потеряет меня из виду. Оглянувшись несколько раз, я не заметил никаких признаков слежки. Вскоре я вышел из парка возле Эпсли-хауса и Пикадилли. Хауэлл шагал впереди меня по другой стороне оживленной улицы в сторону Грин-парка. Это меня вполне устраивало. На перекрестке он внезапно свернул, и я стал быстро лавировать между кебами и двухпенсовыми омнибусами, чтобы не упустить его. Дорога вывела меня на еще более многолюдную Сент-Джеймс-стрит. Вдали сверкали в золотистых солнечных лучах часы на фасаде дворца.

К этому моменту я уже укрепился во мнении, что Хауэлл направляется в один из тех старинных банков, конторы которых расположены вдоль Пэлл-Мэлл. Так и оказалось. Повертев головой по сторонам и, по всей вероятности, не увидев ничего подозрительного, он почти побежал к «Драммондс-банку».

Можно ли было рассчитывать на подобную удачу! Мысленно я уже представлял: вокруг банка стоит полицейское оцепление, облаченный в мундир Лестрейд предъявляет Генри Драммонду ордер на обыск, находит документы и относит их в Виндзор сэру Артуру Биггу. А потом принц Георг, а может, сам принц Уэльский в знак признательности приглашает нас с Холмсом на чай.

Я прошел немного дальше по широкой улице и остановился под старинным арочным проходом Сент-Джеймсского дворца. Не прошло и пяти минут, как Хауэлл вышел из банка с саквояжем в руке. На сей раз я позволил ему уйти далеко вперед, поскольку знал его маршрут.

Чтобы не привлекать к себе внимание врага, я встал поодаль, будто бы любуясь всадниками на Роттен-Роу. Сам же украдкой косился в сторону скамейки, на которой расположился Холмс. Хауэлл сел рядом, открыл саквояж и протянул моему другу бумагу, чтобы тот удостоверился в ее подлинности. Случайно или намеренно Холмс выронил листок. Легкий ветер подхватил его и медленно опустил на лужайку в нескольких ярдах от скамейки. Хауэлл рванулся к нему, словно борзая за дичью. Поднял с травы, вернулся на место и положил обратно в саквояж. Вскоре после этого собеседники распрощались. Я смотрел на аллею с наездниками, повернувшись спиной к месту событий. Холмс прошел мимо меня, не замедляя шага и словно бы вообще не замечая. Но через мгновение раздался его бодрый голос:

— Следуйте за ним, Ватсон! Узнайте, куда он пойдет.

Можете не сомневаться, я и виду не подал, что слышу его. У того, кто наблюдал за нами, не было никакой причины заподозрить, что мы с Холмсом знакомы друг с другом.

Ничего непредвиденного не произошло. Чарльз Огастес Хауэлл шел той же дорогой, что и в первый раз, его грузная фигура с вьющимися волосами на круглой голове маячила далеко впереди. Он поднялся на крыльцо «Драммондс-банка», а я стал ждать, когда мошенник снова появится. Спустя несколько минут он вышел, все еще держа в руке саквояж. Положил он письмо обратно в хранилище или оно осталось у него?

Что особенно примечательно, в тот момент, когда Хауэлл спускался по ступенькам, в дверях банка показался другой человек с точно такой же сумкой. Представьте себе высокого сутулого мужчину, худого и бледного как привидение, чисто выбритого, с высоким выпуклым лбом, отчего его глубоко посаженные глаза казались утопленными в глазницах. Я никогда прежде не встречал его. Но саквояжи были настолько похожи, что я не смог бы с уверенностью сказать, какой из них Хауэлл принес в банк несколько минут назад.

У меня ни на секунду не возникло сомнений, что это не случайное совпадение. Незнакомец повернул направо, в сторону Чаринг-Кросса, а Хауэлл направился налево, к Сент-Джеймсскому дворцу. Проследить за ними обоими было невозможно. Если бы Хауэлл вышел без саквояжа, я непременно выбрал бы долговязого. Но в этот момент у меня в голове вновь прозвучали слова Холмса: «Следуйте за ним, Ватсон! Узнайте, куда он пойдет».

Хауэлл бодро зашагал по кирпичному арочному проходу дворца в сторону Мэлл. Я понимал, что ни в коем случае не должен упускать его из виду, и поэтому не сильно заботился о том, заметил ли он меня. Шантажист двинулся через Мэлл к нежившемуся в солнечных лучах Букингемскому дворцу в дальнем конце улицы. Затем свернул в Сент-Джеймс-парк, к пруду, где плавали утки, — вероятно, собирался выйти к Бёрдкейдж-Уолк. Он заметно спешил, но шел не настолько быстро, чтобы оторваться от меня. Внезапно Хауэлл остановился. Я успел спрятаться за толстым стволом каштана. Мошенник оглянулся, проверяя, не следит ли за ним кто-нибудь. Затем положил сумку в стоявший у аллеи зеленый деревянный ящик, куда садовники обычно собирают опавшие листья.

Интересно, зачем он это сделал. Когда Хауэлл зашагал дальше, я подскочил к ящику и вытащил кожаный саквояж. Его даже не закрыли на замок. Я ожидал увидеть внутри что угодно — бомбу, или пачку денег, или еще какой-нибудь предмет. Но там было пусто. Я мог отправиться за любым из двоих мужчин, одновременно вышедших из «Драммондс-банка» на Пэлл-Мэлл. И теперь убедился, что сделал неправильный выбор.

IV

— Мой дорогой друг, возможно, вам послужит утешением то обстоятельство, что они одурачили нас обоих.

Солнце уже поднялось над трубами Бейкер-стрит, и Холмс поднес пустой саквояж к окну, чтобы лучше его рассмотреть.

— Но кто он такой, этот длинный? — спросил я.

— Полагаю, это и есть клиент. — Холмс нахмурился и опустил на пол сумку, не обнаружив в ней ничего интересного. — Надеюсь, вы простите мне маленькую хитрость, дорогой Ватсон, но когда вы пошли за Хауэллом, я отправился за вами. Я видел, как вы размышляли у «Драммондс-банка», кому из этих двоих с саквояжами сесть на хвост. Вы решили продолжить наблюдение за нашим общим знакомцем, а я проследил за другим. И ту же самую сценку разыграли передо мной на Стрэнде. Высокий человек зашел в «Гриндлейс-банк», а через несколько минут появился в сопровождении другого мужчины с таким же багажом. Я наугад бросился за новым участником игры. Он привел меня на восток, в Чипсайд, к Лондонскому городскому и пригородному банку. Сюжет оставался неизменным, и наши противники не заботились о том, шпионят за ними до сих пор или нет. Из банка снова вышли двое, причем вторым оказался тот самый длинный сутулый господин, которого мне пришлось оставить без внимания на Стрэнде. Я не выпускал его из поля зрения, пока он не скрылся в дверях «Индо-Суэцкого банка» на Кинг-Уильям-стрит. Они могли продолжать игру хоть до самого Судного дня. Один человек заходит в банк — двое выходят обратно. Лестрейду не хватило бы и пятидесяти помощников, чтобы проследить за ними. Они ведут себя так, потому что считают, будто все козыри у них на руках. Опасное заблуждение.

После встречи Холмса с Хауэллом минуло несколько дней. Если дело и продвигалось, то я этого не замечал.

— Получается, что мы топчемся на месте, — резюмировал я.

— На первый взгляд так и есть, — с беззаботным видом ответил Холмс. — Однако мы пока не можем выйти из игры. Я должен еще раз встретиться с Хауэллом и попросить, чтобы его клиент назвал свои условия сделки. Хауэлл сообщит мне ответ завтра вечером. Я передам его слова сэру Артуру Биггу, и пусть он дальше сам выкручивается как хочет.

— Значит, нам не справиться с этими негодяями? — Я не верил своим ушам.

Холмс кивнул на пустой саквояж:

— В настоящий момент, вероятно, нет.

Подобное безразличие было настолько не свойственно Холмсу, что я начал опасаться за его здоровье. Но на всякий случай решил испытать своего друга:

— Тогда моя помощь вам больше не нужна? Меня ждут пациенты, к тому же скоро возвращается миссис Ватсон, и я должен привести дом в порядок.

Он согласно кивнул, затем посмотрел на меня.

— Будьте добры, Ватсон, сделайте мне еще одно одолжение, — попросил он. — Я бы предпочел, чтобы кто-то наблюдал за этой комнатой завтра вечером, когда я буду встречаться с Хауэллом. Если это не навредит вашей практике и отношениям с миссис Ватсон, не составите ли компанию Лестрейду?

— Инспектору? Но где именно?

Холмс показал на окно:

— Я арендовал комнату напротив, на первом этаже в доме Кэмдена. Наша квартира оттуда прекрасно просматривается. Если произойдет что-то непредвиденное и мне понадобится помощь, я погашу свет.

Он определенно чувствовал себя не в своей тарелке, теперь я не сомневался в этом. Чтобы великий Шерлок Холмс побоялся остаться один на один с таким трусливым негодяем, как Хауэлл, и попросил меня и людей из Скотленд-Ярда находиться поблизости — нет, это было решительно не в его характере.

— Лестрейд согласен?

— Да, — тихо ответил Холмс. — Он согласен. Но ему известно лишь то, что я веду частное расследование.

— Хорошо, я составлю ему компанию.

— Спасибо, мой дорогой друг, — все тем же негромким голосом произнес он. — Я никогда не сомневался в том, что могу на вас положиться.

V

Около семи вечера, когда на улице уже стемнело, мы с Лестрейдом явились в условленное место и устроились у окна, выходившего на Бейкер-стрит напротив нашей квартиры. Комнаты в доме Кэмдена сдавались внаем, и в каждой стояли лишь два стула и небольшой стол.

Холмс задернул кремовые шторы и зажег огонь. Он сидел в своем кресле, в ярком свете лампы сквозь ткань был отчетливо виден его силуэт. Если бы Хауэлл или его компаньоны решились на крайние меры, Холмс оказался бы прекрасной мишенью для стрельбы из дома напротив или даже с улицы. Затем мой друг встал и исчез из виду. За окном начал моросить мелкий дождь, прохожие кутались в шарфы, поднимали воротники пальто и раскрывали зонтики.

— Скажите, вам не кажется странным поведение Холмса в последнее время? — обратился я к Лестрейду.

С сигарой во рту, в тужурке и шейном платке, наш друг из Скотленд-Ярда в полутьме немного напоминал старого моряка.

— Не стану отрицать, доктор Ватсон. Просить у меня помощи из-за встречи с мелким мошенником — это на него совсем не похоже.

— Действительно!

— А эта его навязчивая идея поймать хулигана, портящего краску на фасадах лондонских банков.

— Что вы сказали?

— Да у него не выходит из головы тот парень, что шатается по Лондону и портит стены и трубы городских банков. Такого я за Холмсом раньше не замечал. А вы?

Я заверил, что наши мнения совпадают. И прежде чем успел добавить что-либо еще, по мостовой застучали копыта и возле дома 221-б по Бейкер-стрит остановился кеб. К Холмсу приехал посетитель. Мы не смогли его рассмотреть, поскольку дверь мгновенно отворилась и тут же закрылась снова. Мой друг оставался наверху, лишь обернулся в своем кресле, когда услышал шаги. Экипаж тронулся. Вероятно, в назначенное время он должен был вернуться. Кто-то — вероятно, сам Холмс — чуть приподнял шторы на окнах.

Разглядеть, что происходит в комнате, было очень сложно. Время от времени в оконном проеме мелькали темные силуэты сыщика и его гостя. Приблизительно через час появился кеб и увез посетителя. Как будто провожая его, зазвучала негромкая, но хорошо различимая мелодия — Холмс играл на скрипке Мендельсона.

Мы подождали еще минут двадцать, а затем случилось то, чего я опасался: свет в гостиной погас. Лестрейд схватил свою черную парусиновую сумку.

— Пусть меня и не посвятили в подробности дела, доктор Ватсон, но я обязан помочь.

Мы бегом пересекли улицу. Холмс встретил нас у двери. Он выглядел обессиленным и был бледен, словно привидение. Лестрейд отказался от приглашения выпить бренди с содовой, а я решил ненадолго задержаться.

— Вопрос решен, — сообщил сыщик. — К полному удовлетворению Хауэлла.

— Решен?

— Да.

Холмс устало прикрыл глаза, и я подумал, что лучше его сейчас не беспокоить.

VI

Следующим вечером, когда я уже закончил прием больных, мне сообщили, что меня дожидается еще один пациент. Через мгновение дверь кабинета открылась и вошел Лестрейд.

— Инспектор? Что вас привело в Паддингтон? Надеюсь, вам не требуется медицинская консультация, как всем остальным?

Он уселся за стол напротив меня. Было непривычно видеть его в окружении пузырьков с лекарствами и посуды для стерилизации. Взглянув на него внимательнее, я понял, что он чем-то обеспокоен или даже разгневан.

— Что мне требуется, доктор Ватсон? Да я просто-напросто желаю узнать, что, черт побери, происходит?

— Насколько мне известно, ничего особенного. А в чем дело?

— Это касается мистера Чарльза Огастеса Хауэлла.

У меня внутри все похолодело при мысли, что Лестрейд откуда-то узнал про этого человека.

— А при чем здесь Хауэлл?

— Ведь это он приезжал вчера вечером к мистеру Холмсу?

— Не имею ни малейшего понятия. Вам лучше спросить у самого Холмса.

— О да! — Лестрейд почти с издевкой поднял брови. — Я непременно спрошу у него при первой же возможности. Но больше всего меня интересует, не для того ли он позвал нас с вами, чтобы обеспечить себе алиби.

— Какое алиби?

— Стало быть, вы еще не слышали? Через час после того, как таинственный посетитель отъехал от дома мистера Холмса, Чарльза Огастеса Хауэлла нашли мертвым в грязной луже возле пивной «Гринмэн» в Челси. Ему перерезали горло и сунули в зубы монету в полсоверена.

— Это символ возмездия за клевету.

— Какой бы то ни был символ, а он имеет непосредственное отношение к мистеру Холмсу, — упрямо возразил Лестрейд. — Под подозрение попал полковник Себастьян Моран. Хауэлл предложил ему выкупить письма к одной молодой леди, имеющие для полковника большую ценность. Двое свидетелей показали, что именно мистер Холмс отправил Морана по следу Хауэлла и даже сопровождал его. Это, между прочим, все равно что убить человека собственными руками. И я еще не рассказал вам о самом худшем, доктор! Хауэлла повезли в больницу Святого Томаса. Он умер по дороге, а может, еще раньше. Сегодня утром мы должны были допросить подозреваемого. И вдруг мне сообщают, что все отменяется. Оказывается, не нужно задавать вопросов полковнику Морану. Кто-то очень влиятельный — осмелюсь предположить, некто из друзей мистера Холмса — прекратил расследование Скотленд-Ярда. Я не мог смириться с этим, отправился в больницу и поинтересовался, что написано в свидетельстве о смерти. Знаете, что мне ответили врачи? Они сказали: Хауэлл умер от пневмонии. От пневмонии! Вы когда-нибудь слышали о подобном?

— Нет, — ответил я, обращаясь скорее к самому себе, чем к инспектору. — Нет, Лестрейд, не припоминаю.

— От пневмонии! — обескураженно повторил он. — Теперь для расследования нет никаких оснований. Но причиной его смерти была не болезнь, доктор Ватсон. Я видел своими глазами, как он лежал с перерезанной трахеей. Его одежда от крови стала красной, словно куртка почтальона. И я просто хочу понять, что происходит. Вот и все.

Однако бедному Лестрейду не суждено было узнать и половину правды об этом происшествии.

VII

— Но Хауэлл мертв, значит мы потеряли след! — раздраженно воскликнул я в очередной раз.

Что случилось с моим другом? Неужели он ничего не понимает?

Холмс раскурил трубку, затянулся и выдохнул дым, заполнивший всю гостиную на Бейкер-стрит.

— В последнее время, Ватсон, вы склонны излишне драматизировать обычные житейские проблемы. Можно сделать скидку на то, что вы теперь женатый человек, однако мои наблюдения меня совсем не радуют.

— Это не обычные проблемы, — перебил его я. — Наследник престола стал жертвой шантажа. И Хауэлл — единственный, кто мог привести нас к организатору преступления. Теперь шантажист мертв и след оборвался. Как отыскать его? Вероятнее всего, мы никогда не узнаем, где хранятся документы, компрометирующие принца Георга и его брата.

Холмс с искренним удивлением посмотрел на меня, очевидно, он не предполагал, что я способен быть таким пессимистом.

— Мой дорогой друг, я знал это с того самого дня, как встретился с Хауэллом возле озера Серпентайн. По моим сведениям, бумаги до сих пор лежат там, где и были.

— Вы не можете быть уверены в этом.

— Они находятся в хранилище «Уолкерс-банка» на Корнхилл, дом шестьдесят три. Я был занят другими неотложными делами, но теперь я с ними разобрался. Семейная жизнь несколько притупила в вас инстинкт сыщика. Неужели вы подумали, что я отправлюсь на встречу с Хауэллом, не подготовившись? Вы действительно решили, что я не могу справиться с этим мелким мошенником?

— Ваши слова ничего не объясняют, — угрюмо возразил я.

— Хорошо, — примирительным тоном ответил Холмс. — Я ожидал, что произойдет нечто подобное. Предположим, некий человек предлагает товар на продажу и должен каким-то образом подтвердить его наличие. В данном случае речь идет о краденых письмах. Правда, я не знал, принес ли Хауэлл письмо с собой изначально или действительно забрал его из хранилища. Полагаю, он отправился в банк лишь для того, чтобы убедиться, что за ним следят. Боюсь, его сообщник опознал вас с самого начала.

— Но я не видел никого подозрительного!

Холмс снисходительно махнул рукой:

— Это совершенно не важно, Ватсон. Они попались на собственную уловку. Когда Хауэлл вернулся с бумагами в саквояже, вы стояли неподалеку и наверняка наблюдали мою неловкость — ветер вырвал у меня листок с описью документов и отнес на несколько ярдов. Как я и рассчитывал, Хауэлл упорхнул за ним, как голубь за хлебной крошкой. И на несколько секунд повернулся ко мне спиной.

— И как вы этим воспользовались?

Холмс поднялся с кресла, подошел к столу и взял плотно закрытый маленький пузырек.

— Вот препарат моего собственного изобретения — он абсолютно бесцветный, но после высыхания, как и многие белковые растворы, оставляет на поверхности отчетливое белое пятно. Причем сохнет очень медленно. Если рассмотреть его через лупу, можно разглядеть частички алюминия и серебра, а также серые вкрапления других элементов. Это пятно не спутаешь с другим. Мне не составило большого труда обмазать края саквояжа, когда Хауэлл отвернулся. Наблюдатель не мог проследить за моими действиями — спинка скамейки и пальто закрывали ему обзор. Белые пятна проявились лишь несколько часов спустя, когда раствор подсох. Даже если бы хозяин их потом заметил, то решил бы, что случайно где-то испачкал сумку.

— Так и вышло.

— Я поверил словам Хауэлла о том, что украденные документы будут постоянно находиться в хранилище и только ему и его клиенту известно содержание этих бумаг. В каждом банке рядом с конторкой есть специальная изолированная кабина, где можно в стороне от любопытных глаз проверить сохранность своих вложений. Было бы вполне естественно, если бы Хауэлл или его клиент при этом поставили саквояж на стол. Разумеется, сначала мошенники затеяли игру «один вошел, двое вышли», так что следов моего препарата в ряде банков не обнаружилось. Господа не заходили в кабинку, поскольку им там нечего было делать. Однако рано или поздно им пришлось бы посетить хранилище, в котором лежат документы. И я надеялся, что саквояж оставит на столе хорошо различимую для тренированного глаза отметку.

— Но вы не могли стопроцентно рассчитывать на это.

Холмс вздохнул с философским видом:

— Разумеется, Ватсон. Иначе мне пришлось бы искать себе другое занятие. Скажем так: я считал маловероятным, что случится иначе. На следующий день я обошел все известные мне банковские хранилища в лондонском Сити и ознакомился с условиями, которые они предлагают. В «Уолкерс-банке» на улице Корнхилл на полированном деревянном столе осталось белое пятно, как будто от легкого касания малярной кисти. Сделав вид, что внимательно изучаю документы, я рассмотрел след при помощи лупы. И определенно различил мельчайшие частицы алюминия и серебра, ошибки здесь быть не может.

Я покачал головой.

— Это нам не поможет, Холмс. Даже если до сих пор ваши выводы были верны, вы все равно не знаете, в какой именно ячейке хранятся бумаги.

Он уклонился от прямого ответа.

— Помните второго человека, вышедшего из «Драммондс-банка», когда вы следили за Хауэллом?

— Отчетливо помню.

— Высокий худой мужчина, ссутулившийся, словно много часов провел за книгами. Очень бледный, с запавшими глазами. Голова, кажется, едва удерживается на шее — так она перегружена знаниями.

— Да, при встрече я сразу узнал бы его.

— Надеюсь, вам представится такая возможность, Ватсон. Это профессор Джеймс Мориарти, знаменитый математик. Я назвал бы его Наполеоном преступного мира. Именно его я имел в виду, когда говорил сэру Артуру Биггу о человеке, стоящем за спиной у Хауэлла. В этом деле сразу чувствуется участие сумасшедшего гения — а Мориарти, безусловно, гений в своем роде. Он никогда не пользуется псевдонимами, не меняет внешность, полагая, что его блестящий ум служит надежной защитой от любых обвинений. Скотленд-Ярд может арестовать его в любую минуту, но от этого не будет никакого толка. То, что профессор Мориарти оказался в нужный момент возле «Драммондс-банка», подтверждает мою догадку: он и есть тот самый клиент, о котором говорил покойный Чарльз Огастес Хауэлл. Мориарти и вправду способен раздавить такого, как Хауэлл, одним пальцем. Кажется, так я выразился в беседе с сэром Артуром.

— Но кто он? Неужели преступник может быть профессором?

— Увы, Ватсон. Точнее говоря, он был ученым, пока обвинения в разврате не положили конец его карьере. О гибели молодой женщины на Хеймаркете вспоминают и по сей день. Мориарти в возрасте двадцати одного года получил международную известность после опубликования трактата о биноме Ньютона. Он сумел доказать последнюю теорему Ферма спустя два века и первым за сто лет подтвердил правильность догадки Гольдбаха. Он не знает сомнений, не ограничен никакими нравственными запретами, не испытывает чувства жалости. Это гений, Ватсон, преступный гений и, безусловно, самый опасный человек в Европе. Ничто не доставило бы ему большего удовольствия, чем публичное унижение королевской семьи и всей нашей страны. Представьте себе, какой ужас будут внушать его угрозы после этого!

— Но как вы установили, что он бывал в хранилище на Корнхилл?

Холмс едва заметно улыбнулся:

— Мои выводы основаны не только на белом пятне, дорогой друг. Когда я обсуждал в банке условия аренды ячейки, у меня попросили рекомендательные письма. Я сослался на вас, Ватсон, но клерк отрицательно покачал головой. Боюсь, он никогда не слышал о таком враче из Паддингтона. Тогда я назвал имя профессора Джеймса Мориарти, и лицо служащего тут же засияло. По его словам, это один из самых ценных клиентов банка.

— Значит, вы собираетесь пойти на компромисс? Теперь, когда вы знаете, где хранятся документы, он фактически загнан в угол.

— Скорее я решусь пристрелить его как бешеную собаку, чем поступлюсь своими принципами, — с жаром ответил Холмс.

— В таком случае что мы должны предпринять?

— Сегодня пятница, — задумчиво произнес сыщик. — К понедельнику Мориарти, скорее всего, выяснит, что его агент умер вовсе не от пневмонии. Поэтому, Ватсон, вы проведете субботу с лотком, подвешенным на шее, — будете продавать спички для благотворительных целей. Нужно только решить, кому именно мы собираемся помогать. Придумал! Вы поддержите всеми забытых ветеранов. Мистер Киплинг на недавней встрече с поклонниками своего творчества как раз читал стихотворение «Последние из Летучей бригады» [34].

— А вы, Холмс? Что будете делать вы?

Он вынул трубку изо рта.

— Боже милостивый, — вздохнул он. — Кажется, у меня нет выбора. Придется переквалифицироваться во взломщика и посетить корнхиллское хранилище.

VIII

Это была самая сумасбродная из идей Холмса. По крайней мере, мне так казалось. Однако, как должны помнить читатели других моих рассказов, Шерлок Холмс в совершенстве владел искусством взломщика и никогда не отказывался использовать его в интересах правосудия.

Корнхиллское хранилище находилось на одной из самых оживленных улиц Лондона, но к полудню субботы она опустела — горожане разъехались на выходные.

Хранилище было оборудовано сейфами с двойным корпусом системы Милнера, разрекламированными как «надежная гарантия от любого ограбления или мошенничества». Кроме них, вдоль бронированных стен зала стояли стеллажи из жаропрочной стали толщиной в полдюйма, в ячейках которых были заперты документы.

Главная сложность для потенциального грабителя состояла в том, что помещение все время оставалось на виду. После закрытия на окна опускали железные жалюзи, но случайный прохожий или полицейский на дежурстве мог заглянуть внутрь через отверстия. Хранилище днем и ночью освещалось яркими газовыми фонарями. А еще владельцы банка нашли простое, но действенное решение, дополняющее меры безопасности: объявили о вознаграждении в пятьсот фунтов тому, кто заметит злоумышленника и сообщит о нем в полицию. Кроме того, зеркала в зале располагались так, чтобы с улицы можно было видеть подходы к каждому сейфу.

В субботу, в два часа дня, я занял позицию возле опущенных ставней, повесив на шею лоток со спичками и деревянным бочонком для денег. К этому времени банки и конторы Сити уже закончили работу. До понедельника Корнхилл сделался таким же безлюдным, как проселочная дорога. Завидев случайного прохожего, я должен был выкрикивать слова: «Последние из Летучей бригады» — и громко трясти монетами, чтобы Холмс, который находился внутри хранилища, услышал меня. Когда пешеход отправлялся дальше по своим делам, я снова гремел мелочью, но на этот раз уже молча.

Поначалу я беспокоился, что у нас ничего не выйдет. Рядом с хранилищем был магазин швейных принадлежностей. В этом же здании на верхних этажах размещались лавка часовщика, страховая контора и мастерская по ремонту зонтиков. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через арку во двор и подняться по лестнице. Все заведения, включая магазин, в субботу закрывались в час дня или даже раньше. Холмс выяснил это накануне, когда отнес в починку свой зонтик.

Приблизительно в полдень пожилую консьержку крайне удивил субботний визит газовщика, да еще такого потрепанного вида. Сутулый седой мужчина с длинными усами и совиными глазами в очках без оправы объяснил, что кто-то сообщил об утечке газа. Добрая женщина ничего такого не замечала, но когда мастер вывел ее на лестницу, сразу почувствовала специфический запах. Переодетый Холмс незаметно открыл заранее подготовленную банку с битумом, в которую были добавлены кое-какие ингредиенты для усиления эффекта.

Около часа дня консьержка в последний раз оглядела площадки верхних этажей, проверяя, все ли в порядке. Тем временем газовщик обнаружил утечку, вытащил из кожаной сумки с инструментами разводной ключ и с громким шумом закрутил гайку на трубе. Затем он крикнул женщине, что закончил работу, и начал спускаться. Она слышала, как он хлопнул дверью. Но Холмс, конечно же, остался в здании. В прошлый раз он обратил внимание на кладовку под лестницей. Уборщики хранили там метлы и ведра. На дверце висел приколоченный гвоздями небольшой засов. Конечно, у консьержки не было причин заглядывать в эту каморку, но на всякий случай я заскочил в дом и закрыл задвижку. Теперь доброй женщине и в голову не пришло бы, что кто-то может прятаться в запертой кладовке, даже если бы она вдруг об этом подумала. Чтобы еще немного отвлечь консьержку, я вышел на лестницу, потряс лотком и громко спросил, не желает ли кто-нибудь поддержать благое дело. Пожилая дама раздраженно ответила, что сегодня выходной и в доме, кроме нее, никого нет.

Через десять минут она ушла, повернув в двери ключ и оставив внутри Холмса с набором отмычек в сумке для инструментов. Чтобы отодвинуть засов на дверце кладовки, ему хватило нескольких секунд. Выбравшись наружу, Холмс вернул его в прежнее положение. Затем он проник в подсобное помещение магазина, в полной уверенности, что никто не придет сюда до самого понедельника. Снял ковер с задней стены и отодрал от нее две короткие доски. Пробравшись в узкую щель, сыщик оказался в темном подвале, пол которого был покрыт слоем щебня. Теперь Холмса отделяла от хранилища лишь стенка из тесаного камня.

Это была скорее перегородка, чем несущая стена. В ней имелось вентиляционное отверстие, забранное металлической решеткой. Следующий час Холмс потратил на то, чтобы выдернуть ее вместе с двумя соседними камнями. Получилось достаточно широкое отверстие, и он проскользнул в него. К двум часам дня, когда я со своим лотком занял позицию возле входа, детектив как раз пробрался в подвал корнхиллского хранилища.

Посетив это место впервые, Холмс говорил мне, что у него возник отличный план ограбления. Он даже не пытался пролезть из подвала прямо в камеру хранения, полы в которой, так же как и стены, были обшиты стальными листами. Однако позади нее располагалась комната с лакированными половицами шириной в несколько дюймов, почти полностью покрытыми ковром. Здесь пригодился испытанный инструмент взломщика, лежавший в сумке газовщика, — винтовой домкрат. Он создает давление в четверть тонны, так что его стальная пятка без труда выдрала доски вместе с гвоздями из балок. К половине третьего Холмс проник в заднее помещение хранилища.

Я четко представил себе, как он открывает замок. Холмс обладал большим опытом, а его инструментам позавидовал бы любой слесарь. На Бейкер-стрит мне приходилось наблюдать, как мой друг практикуется в этом искусстве, разложив замки новейших конструкций на столе гостиной. Однажды я был свидетелем того, как он справился с точно таким же сейфом, какие были установлены в конхиллском хранилище. И сейчас я словно своими глазами видел, как Холмс выкладывает свои отмычки и крючки со спокойной сосредоточенностью хирурга, выполняющего сложнейшую операцию. Вот он выбрал нужное приспособление и вставил его в замок неторопливыми точными движениями опытного мастера. Взорвись в этот момент на улице бомба, Холмс ничего не услышал бы. Но при этом он улавливал, как трутся друг о друга стальные детали механизма. Он постепенно и аккуратно ввел в замок пять металлических щупов, покрытых сажей, слегка пошевелил ими, чтобы определить положение каждого из пяти штифтов, затем вытащил инструменты обратно. Там, где щуп соприкасался с деталями, сажа была соскоблена.

Аккуратность и точность движений имели в этом деле ничуть не меньшую важность, чем опыт. Холмс внимательно изучил щупы и выставил зубья на отмычке в полном соответствии с расположением штифтов замка.

Спустя несколько минут стальной цилиндр плавно повернулся и замок открылся.

Но здесь перед сыщиком встала другая трудность. Он сделал несколько шагов к сейфам и ячейкам для документов и теперь отражался в зеркалах. Холмса могли увидеть снаружи даже сквозь опущенные жалюзи. Впрочем, на улице в тот момент никого не было, за исключением пожилого прохожего и семейной пары средних лет, гулявшей по тротуару. Я не справился с искушением, обернулся и увидел в зеркале «газовщика», замершего у высокого стеллажа. Каждая из его ячеек открывалась отдельным ключом и, разумеется, была помечена не именем арендатора, а только порядковым номером. Однако рядом в специальных рамках висели ведомости с указанием инициалов клиента, а также даты и времени последнего открытия. Холмс для начала отсеял те ящики, которыми в прошлый вторник пользовались как минимум два раза — чтобы взять «опись документов», а затем положить ее обратно. Подходящих ячеек оказалось всего две, Холмс мог бы их открыть, но ни на одной из ведомостей не стояло инициалов Джеймса Мориарти.

— Последние из Летучей бригады! — предостерегающе выкрикнул я и загремел бочонком, в котором пока находились лишь те монеты, которые были положены мной перед выходом на улицу.

Патрульный полицейский неторопливо шагал по тротуару, внимательно осматривая окна и двери и даже время от времени дергая для проверки дверные ручки. Я благоразумно отошел чуть в сторону от входа в корнхиллское хранилище. А то полисмен заподозрит, что волонтер специально прикрывает дверь от посторонних глаз. Прошла целая вечность, прежде чем патрульный поравнялся со мной. Он чуть наклонился и внимательно глянул сквозь жалюзи внутрь хранилища. Затем выпрямился, отдал мне честь и вразвалочку двинулся дальше. Я подождал, когда он отойдет ярдов на двадцать-тридцать, и снова тряхнул мелочью. Холмс покинул убежище и продолжил работу.

Чтобы открыть ячейку хранилища, обычно используют те же два инструмента, что и для взлома сейфов. Первый — чрезвычайно прочный металлический клин, так называемый «олдермен». Ударяя по нему тяжелым молотом, человек способен расширить щель между дверцей и корпусом шкафа, лишь бы хватило времени и сил. Может потребоваться шесть или семь часов, если попадется образчик высокой надежности, но в конце концов поддастся и он. Во избежание лишней работы и сильного повреждения сейфа применяют клинья меньших размеров — «ситизены». Они нужны для того, что освободить язычок замка.

«Олдермен» понадобился Холмсу, но он нанес только один удар, и то с большой осторожностью. Затем сыщик вставил три «ситизена» в щель между корпусом и дверцей ячейки. Два раза мне пришлось дать предупредительный сигнал. Наконец, стараясь не оставлять значительных вмятин, мой друг открыл ячейку. Документы, представлявшие угрозу для нашего клиента, лежали перед детективом в глубине металлического ящика. Довольно тонкий альбом, две обвязанные бечевкой пачки писем в конвертах и небольшая папка с бумагами.

Самым сложным, как потом признался мне Холмс, было повернуть запор, чтобы возникло впечатление, будто ячейка по-прежнему закрыта. Банковский служащий или слесарь сразу определил бы, что замок взломан. Но наш противник вряд ли осмелится поднимать шум. Он просто увидит пустой ящик и поймет, что проиграл битву и сражен своим же собственным оружием.

Несколько часов спустя, когда день уже клонился к закату, Холмс двинулся в обратный путь по тому же маршруту, каким проник в хранилище. Он сказал мне, что не смог, да и не собирался восстанавливать там полный порядок. Великий сыщик создал его видимость, чтобы не вызвать подозрения и не привлечь внимания охраны банка. Больше всего его беспокоила сама ячейка. Но если арендатор не станет жаловаться, что ее обчистили, зачем это делать охранникам?

Холмс закрыл дверь в хранилище так же тщательно и неторопливо, как и открыл. Он обернул щупы ниткой, пропитанной медицинским спиртом, и смыл сажу со штифтов замка, насколько это было возможно. Очутившись в задней комнате, он спустился в щель, прикрыл ее ковром и приладил к полам сорванные доски. Он не мог, конечно, заново вбить гвозди, предоставив эту возможность первому же человеку, который наступит на половицы. В крайнем случае тот просто решит, что одна из них шатается.

Затем сыщик поставил на место решетку и камни, извлеченные из стены между подвалами хранилища и магазина. Когда он закончил работу, стена выглядела так, будто начала понемногу выкрашиваться, но особых подозрений не вызывала. Дальше не составляло труда подняться в подсобное помещение магазина, положить обратно доски и придавить их ногой. Фонари еще только начали разгораться над тротуарами Корнхилла, а Холмс уже подошел к двери соседнего дома, отпер отмычкой ее простенький замок, а затем снова закрыл за собой.

На следующий день Шерлок Холмс условился о встрече с сэром Артуром Биггом в Виндзоре. Он рассказал ему о том, что Хауэлл действовал в сговоре со своим клиентом, профессором Мориарти. Им помогали и другие люди — те, кто носил саквояжи из банка в банк, — однако они не были посвящены в подробности дела. Холмс не сомневался в том, что содержание бумаг известно только двоим зачинщикам. Но Хауэлл скоропостижно скончался, а профессор Мориарти через несколько дней обнаружил, что документы, которым он придавал такое значение, бесследно пропали. Он не посмел обратиться с жалобой в полицию. Если наши сведения верны, профессор тут же расплатился за аренду ячейки в корнхиллском хранилище и скрылся.

IX

Мориарти бежал? Как бы не так! Прошло несколько месяцев, и нас постигло ужасное испытание, о котором можно узнать из рассказа «Последнее дело Холмса». Я упомянул там о встрече моего друга с нашим противником, опустив некоторые подробности, хотя и был ее невольным свидетелем. Поверьте, мне очень не хотелось описывать этот эпизод.

Приблизительно неделю спустя после посещения корнхиллского хранилища, когда мы с Холмсом сидели в гостиной на Бейкер-стрит, у крыльца нашего дома остановился кеб. Мой друг вскочил с кресла.

— Знакомый голос! — воскликнул Холмс, как только пассажир отпустил экипаж. — Это он, Ватсон. Вам лучше уйти. Впрочем, нет, останьтесь. Идите к себе в спальню и не показывайтесь. Не думаю, что он попытается напасть на меня, но лучше подготовиться заранее.

Я выполнил его просьбу. Холмс был в домашнем халате и уже не успевал переодеться. Из своей комнаты я услышал, как он попросил миссис Хадсон встретить гостя. Потом послышался звук открывающегося ящика стола, а вслед за ним — несильный удар по дереву каким-то металлическим предметом. Посетитель оказался тем самым профессором со змеиным лицом, как выразился Холмс. Тем, кто прославился на весь мир еще в юные годы, написав трактат о биноме Ньютона.

— Опасная это привычка — держать заряженное оружие в кармане халата, мистер Холмс, — произнес он.

Револьвер с глухим стуком лег на стол.

— Прошу вас, садитесь, — холодно сказал мой друг. — Я могу уделить вам пять минут, если у вас есть что сказать мне.

— Все, что я могу сказать, вы и так уже знаете, — заявил гость.

— В таком случае и вы, должно быть, угадали ответ, — спокойно отозвался Холмс.

— Вы не измените своего решения?

— Ни в коем случае.

Сквозь неплотно закрытую дверь мне удалось разглядеть, как человек, на которого я обратил внимание на крыльце «Драммондс-банка», опустил руку в карман. Холмс тут же взял со стола револьвер. Но посетитель достал всего-навсего блокнот с какими-то цифрами.

— Вы впервые встали на моем пути четвертого января, мистер Холмс. Двадцать третьего января доставили мне некоторое неудобство. К середине февраля начали серьезно меня беспокоить. В конце марта вы полностью разрушили мои планы. Теперь благодаря вашим стараниям я рискую утратить свободу. Прекратите это, мистер Холмс! Слышите, немедленно прекратите!

Что ответил Холмс, мне разобрать не удалось.

— Вы должны уйти с моей дороги, — настаивал гость. — Мне доставило истинное удовольствие наблюдать за тем, как вы ловко вызволили из затруднительного положения принца Георга — не сомневайтесь, он действительно женат, — и я не хотел применять крайние меры. Неудивительно, что сэр Артур Бигг обратился за помощью именно к вам. Я надеялся, что моя персона заинтересует вас и мы наконец познакомимся лично — встретимся как равные и, возможно, станем партнерами в другом крупном деле. Готов признать, что совершил ошибку, назначив мистера Хауэлла своим агентом.

— Со своей стороны, он тоже оплошал, — сухо заметил Холмс. — Хотя, конечно, вы допустили грубейший просчет. В мире математики вы могли бы пользоваться заслуженной славой и таким уважением, какого никогда не добьетесь в преступном сообществе.

— Я надеялся, — продолжал профессор, — что это небольшое испытание наших способностей поможет нам прийти к согласию. Перестаньте изображать из себя верноподданного ее величества! Скажите же, что весь этот вздор заботит вас не больше, чем меня!

— Меня совершенно не заботит вздор, — процедил Холмс, положив руку на стол в нескольких дюймах от оружия. — Меня волнуют исключительно вопросы чести и поиски правды.

— Вероятно, не той правды, которую отыскал я.

— Нет, сэр.

— Я сделал это не ради денег, — заявил профессор Мориарти, чуть наклонив голову и пристально глядя на Холмса. — У меня их более чем достаточно. Я мечтал, что мы с вами совершим революцию, которая изменит мир. И она произойдет, можете мне поверить. Почему бы нам вместе не заняться делом, достойным великих людей, стоящих неизмеримо выше толпы, героев, чье появление предсказал Ницше?

— Если вы хоть что-то знаете обо мне, — резко оборвал его Холмс, — то должны понимать, что подобные предложения меня ничуть не привлекают.

Профессор вздохнул, казалось бы, с искренним сожалением:

— В таком случае должен вам сообщить, мистер Холмс, что вы встали на пути не одного человека, а могущественной организации. Вы могли бы пользоваться в ней невероятным авторитетом. Но поскольку вас это не прельщает, вам придется убраться с моей дороги, или же я растопчу вас.

Холмс встал и со всей холодной непреклонностью, на которую только был способен, произнес:

— Весьма сожалею, профессор, но неотложные дела не позволяют мне продолжить нашу занимательную беседу.

Мориарти тоже поднялся.

— Эта история с королевскими документами превратилась в дуэль между нами, мистер Холмс. Пока мы лишь обменялись первыми выстрелами. Вы пытались посадить меня за решетку, но, уверяю вас, это никому не по силам. Если у вас достанет ума, чтобы погубить меня, то, можете не сомневаться, я отвечу вам тем же.

Его слова эхом отозвались в тот ужасный день, когда Холмс и Мориарти снова встретились у Рейхенбахского водопада. Все закончилось благополучно, хотя годы, украденные у Шерлока Холмса, прошли для меня как пустой сон. Спустя три недели после трагедии я получил от сэра Артура Бигга приглашение в Сандрингем, но находился в таком подавленном состоянии, что вынужден был отказаться от этой чести, отослав его королевскому высочеству открытку в траурной рамке. Минуло целых три года, прежде чем мой друг «воскрес» и смог снова примерить галстук, украшенный драгоценной булавкой. Его возвращение в Лондон стало окончательным подтверждением смерти профессора Мориарти, пытавшегося подорвать репутацию английского королевского дома. Какими бы ни были его секреты, они теперь потеряли прежнее значение.

Все это время я полагал, что Холмс пожертвовал собой ради того, чтобы уничтожить Мориарти и заставить его наконец замолчать. Украденные бумаги представляли опасность до тех пор, пока хоть один из двух преступников оставался в живых. Часть документов могла сохраниться, но воспользоваться ими было уже некому. Холмс поклялся стереть с лица земли Хауэлла и Мориарти — пусть даже ценой собственной жизни, — чтобы память о скандальных письмах умерла вместе с ними.

Я считал, что именно поэтому он так спокойно принял свою судьбу у Рейхенбахского водопада. Но что же произошло с Чарльзом Огастесом Хауэллом? Был ли, в конце концов, прав Лестрейд, подозревавший, что мы с ним невольно обеспечивали алиби Холмса? Трудно вообразить себе более надежного свидетеля, чем сотрудник Скотленд-Ярда!

Ночи напролет я лежал с открытыми глазами и думал: а находился ли на самом деле Холмс в квартире на Бейкер-стрит, пока мы с Лестрейдом наблюдали за окном гостиной? Что, если он незаметно вышел из дома, разыскал Хауэлла, хладнокровно перерезал ему глотку, вставил между зубами полсоверена и благополучно вернулся назад? Я вставал с постели, зажигал лампу и в сотый раз прикидывал, как это можно было осуществить. Мы видели всего лишь силуэт Холмса за шторами. Но когда-то он показывал мне собственный восковой бюст, изготовленный замечательным мастером Оскаром Менье из Гренобля. И я, и инспектор слышали, как Холмс играл Мендельсона на скрипке. Не исключено, что в тот самый момент он за несколько миль от дома наносил смертельную рану шантажисту. Надо сказать, мой друг еще в 1889 году заинтересовался фонографом и купил это американское изобретение. Я сам был свидетелем того, как он записывал на восковой цилиндр увертюру Иоахима к «Гамлету», исполняя ее прямо перед громадным раструбом аппарата. Так что же звучало тем вечером — подлинный инструмент или всего лишь фонограмма?

Сидя в кресле бессонными ночами, я представлял, что тем сутулым человеком, приехавшим в кебе на Бейкер-стрит, на самом деле был Майкрофт Холмс. Допустим, он согласился помочь брату в трудной ситуации. Время от времени он перемещал бюст Холмса перед окном, затем поставил на шпиндель фонографа цилиндр с записью скрипки. А сыщик покинул дом через черный ход, сел в заранее заказанный кеб, съездил на роковую встречу и вернулся. Что это было — плод моего разыгравшегося воображения или жестокая действительность? Ведь Холмс потратил столько часов и усилий на искусный взлом хранилища. Разве не разумно предположить, что он приложил феноменальные старания и к тому, чтобы оба человека, знавшие правду о скандале, замолчали навсегда? Полковника Морана — человека с довольно дурной репутацией — он привлек лишь для того, чтобы запутать Лестрейда. Должно быть, Холмс счел поединок у Рейхенбахского водопада единственно возможным способом покончить с этим делом и встретил свою судьбу, как настоящий солдат, спасающий жизнь товарищам.

Позднее мы с Холмсом ни разу не обсуждали эту тему. Точнее, он отшучивался, когда я заводил подобные разговоры. Со смертью профессора Мориарти неприятности закончились и последовали гораздо более радостные события, чем после убийства Хауэлла. Еще до торжественного возвращения Шерлока Холмса состоялась помолвка принца Георга и принцессы Мэй Текской. Два месяца спустя они обвенчались в придворной церкви Сент-Джеймсского дворца.

Чарльза Огастеса Хауэлла, умершего от «пневмонии», похоронили на Бромптонском кладбище. Насколько мне известно, тело профессора Мориарти так и не было найдено.

Убийство в Кэмден-тауне

I

К Шерлоку Холмсу нечасто обращались за помощью крупные политические деятели. Те редкие случаи происходили благодаря рекомендациям одного адвоката, которому Холмс однажды помог, когда тот был всего лишь подающим надежды юношей. Но с тех пор они больше не виделись.

Их знакомство состоялось поздним вечером в самом конце девятнадцатого столетия. Я уже собирался пожелать Холмсу спокойной ночи и уйти к себе, как вдруг у входной двери раздался звонок. Он тут же повторился: очевидно, посетителя привело к нам срочное дело. Несколько мгновений спустя наша хозяйка, которой пришлось подняться с постели, сообщила нам, что молодой джентльмен весьма респектабельного вида настойчиво просит мистера Холмса принять его и даже слышать не желает об отказе. Я ожидал, что мой друг посетует на ночное время, но он просто сказал:

— Боже милостивый! Раз уж мистер так настаивает, я полагаю, миссис Хадсон, что мы должны позволить ему войти.

Наша почтенная хозяйка помогла посетителю снять плащ, и в гостиную вошел черноволосый молодой человек в тужурке и бриджах, с мрачным и даже в некотором роде демоническим выражением на красивом худощавом лице. Его черные глаза возбужденно блестели. Он был аккуратно пострижен и безукоризненно выбрит, словно только что вышел от парикмахера. Дождавшись, когда миссис Хадсон закроет за собой дверь, гость сообщил, что его зовут Фредерик Эдвин Смит, он работает младшим адвокатом в Северной коллегии и минувшей ночью в Ливерпуле убил человека.

Холмс ничуть не удивился его признанию. Он попросил Смита сесть, выпить бренди с содовой и рассказать свою историю более подробно.

В течение следующих пятнадцати минут мы с моим другом внимательно слушали человека, которого позже узнал весь мир, сначала как члена парламента и королевского прокурора Ф. Э. Смита, а затем как графа Биркенхеда, лорд-канцлера в правительстве мистера Ллойд Джорджа. Его история была полна драматизма и при этом на удивление обыденна. Молодой человек, только что принятый в коллегию адвокатов «Грейс-инн» [35], поздним вечером ехал в трамвае по Ливерпулю. На остановке в центре города какой-то невоспитанный тип полез в вагон в тот момент, когда из него выходила молодая леди, оттолкнул девушку, и она упала. Возмущенный мистер Смит вскочил с места и ударил невежу в челюсть. Стоявший на подножке трамвая хулиган опрокинулся на спину и со страшной силой приложился затылком о каменный бордюр тротуара.

Наш гость, то ли от испуга, то ли, наоборот, трезво оценив ситуацию, выпрыгнул из трамвая и побежал со всех ног с места происшествия. А прочитав утреннюю газету, убедился, что тот человек и в самом деле умер. Мистер Смит никогда не страдал нерешительностью, он тут же отправился в Лондон, чтобы проконсультироваться с Шерлоком Холмсом, единственным человеком в Англии, острому уму и богатому опыту которого он безоговорочно доверял. Молодой адвокат был согласен уплатить любую сумму и предоставить нам полную свободу действий.

Холмс также не стал долго раздумывать:

— У меня нет сомнений насчет того, что вам надлежит сделать, мистер Смит. Прежде всего, не рассказывайте больше никому об этом инциденте. Я время от времени просматриваю «Ежеквартальное юридическое обозрение» и читал ваши статьи о международном морском праве. Судя по всему, вы прекрасный специалист в этой области, и у вас наверняка найдутся в Лондоне деловые партнеры, владельцы торговых судов. Обратитесь к тому, в чьем расположении вы уверены. Постарайтесь договориться с ним о тайном выезде из Англии и не появляйтесь здесь как можно дольше. Впрочем, думаю, шести месяцев будет достаточно. Готов признать, что в морском праве вы разбираетесь лучше меня, зато я ближе знаком с методами работы органов правопорядка. Если за полгода расследование этого несчастного случая — вряд ли его можно назвать преступлением — не даст результатов, полиция Ливерпуля потеряет к нему всякий интерес. Полагаю, по истечении этого времени риск попасть под подозрение сведется к нулю. Тогда и возвращайтесь.

Фредерик Смит поступил в точности так, как советовал ему Холмс, и убедился, что не зря доверял опыту моего друга. Я убежден, что впоследствии многие обращались к нам за помощью в крайне запутанных делах именно по рекомендации известного юриста, которому Холмс тем далеким вечером оказал дружескую услугу.

Как правило, он направлял к Шерлоку Холмсу адвокатов, чьи клиенты были приговорены к виселице или длительному сроку тюремного заключения. Среди защитников невинных людей, а равно и виновных нарушителей закона мой друг знал очень немногих. Лишь в 1907 году он познакомился с великим Эдвардом Маршаллом Холлом, хотя на протяжении предыдущих двадцати лет оба они считались крупнейшими в Англии специалистами — каждый в своей области.

В их характерах удивительным образом сочетались страстная увлеченность и способность к холодному анализу. Тот и другой прекрасно разбирались в огнестрельном оружии и новейших медицинских исследованиях. И все же глубокая симпатия возникла между ними вовсе не из-за этого. Холмс принадлежал к узкому кругу тех, кто был посвящен в подробности трагедии Эдварда Маршалла Холла, заставившей его отказаться от семейного счастья и направить все свои усилия на общественное благо. Будучи молодым адвокатом, сэр Эдвард женился на прекрасной девушке. Этот брак стал предметом зависти всего лондонского общества. Но сразу же после венчания невеста объявила, что никогда не любила и не полюбит его, они лишь формально будут считаться супругами, а рассказать о причинах, заставивших ее выйти замуж, она может только личному врачу.

Во время медового месяца в Париже несчастная женщина, очевидно страдающая психическим расстройством, сбежала от мужа и пыталась удовлетворить свои темные страсти, предлагая себя мужчинам на улице. Это повторялось не раз. После нескольких лет такой жизни, приносящей невыносимые страдания им обоим, она, решив избавиться от нежеланного ребенка, умерла на руках у подпольного акушера. При ее кончине присутствовал молодой любовник, от которого она и забеременела.

Людям, знающим Холмса лишь с деловой стороны, он мог показаться бесстрастным и чуть ли не безжалостным. Но мне довелось наблюдать, как глубоко огорчали его тайные душевные муки сэра Эдварда Маршалла Холла.

Их первая встреча произошла благодаря нескольким строчкам в утренних газетах от 13 сентября 1907 года. Как и смерть хулигана, разбившего голову при падении с подножки ливерпульского трамвая, эта история отличалась драматизмом, увы, довольно обычным для мрачного мира, в котором жили ее участники. Молодую лондонскую проститутку Эмили Диммок, известную также под именем Филлис Шоу, нашли с перерезанным горлом в убогой съемной квартире на маленькой, ничем не примечательной улице Кэмден-тауна. Рана была настолько глубокой, что голова едва не отделилась от шеи. Медицинская экспертиза установила, что женщину убили ранним утром 12 сентября. Труп обнаружил сожитель Диммок, работавший поваром в вагоне-ресторане экспресса Кингс-Кросс — Шеффилд и вернувшийся около полудня домой после очередного рейса. Во всяком случае, он не мог быть виновен в ее смерти. Обнаженное тело лежало на кровати лицом вниз. На столе в соседней комнате стояли несколько пустых бутылок из-под пива и две тарелки с остатками еды — единственная деталь, подтверждающая, что в ту ночь жертва кого-то у себя принимала.

Прошло несколько дней, но новых подробностей о преступлении не поступило. Несмотря на обещание полиции заплатить пятьсот фунтов за информацию об убийце, не нашлось ни одного подозреваемого по этому делу.

Три недели спустя Холмс, как обычно, читал после завтрака утреннюю прессу, чтобы узнать свежие новости. Вдруг он откинулся в кресле и протянул газету мне:

— С точки зрения исследователя преступного мира, Ватсон, трагедия в Кэмден-тауне обещает нам нечто весьма любопытное. Полиция арестовала за убийство той несчастной молодой женщины одного художника, протеже покойного мистера Уильяма Морриса.

— Художника?

Он наклонился вперед и указал мундштуком трубки на нужную статью.

— Мистер Роберт Вуд, двадцати восьми лет. Работает художником по стеклу в компании по производству пескоструйных аппаратов на Грейс-Инн-роуд. У него не меньше поклонников, чем у великих прерафаэлитов. Понимаете? Художник, вставший на путь преступления, — прекрасный образец для изучения психических отклонений. Вам обязательно нужно перечитать эссе де Куинси «Об убийстве как разновидности изящных искусств», если вы еще этого не сделали.

Я посчитал такой взгляд на омерзительное преступление в Кэмден-тауне несколько претенциозным и абсурдным. Холмс любил отпускать спорные замечания по поводу самых ужасных злодеяний, чтобы понаблюдать за моей реакцией. Зная за ним эту привычку, я решил промолчать.

Увы, вскоре стало ясно, что мой друг не собирается оставлять эту тему. Мы возвратились после дневной прогулки по осенним лужайкам Риджентс-парка, и мне стоило немалых усилий отговорить его от идеи пройтись по закоулкам Кэмден-тауна, где произошло это убийство. Выпив чай, Холмс вытащил щипцами из камина горячий уголек и раскурил от него свою длинную трубку из вишневого дерева. Сыщик всегда предпочитал ее керамической, когда пребывал в дурном настроении. Но, к моему большому облегчению, прежде чем он продолжил разговор, у входной двери прозвенел звонок, а затем миссис Хадсон поднялась по лестнице и вошла в гостиную с визитной карточкой на подносе. Холмс протянул к нему руку.

— Мистер Артур Ньютон, — прочитал он вслух. — Адвокат из «Линкольнс-инн». Будьте так добры, миссис Хадсон, проводите мистера Ньютона к нам.

В первый раз за эту неделю я видел своего друга таким оживленным. Наш посетитель оказался щеголевато, несколько старомодно одетым мужчиной сорока лет, с круглым болезненным лицом и темными вьющимися волосами. У него была внешность итальянского оперного баритона. Он извинился за неожиданный визит, получил от Холмса ободряющий ответ и, заняв предложенное место в кресле у камина, перешел к делу:

— Осмелюсь предположить, джентльмены, что вы уже знаете о смерти молодой женщины на Сент-Пол-роуд…

Холмс резко подался вперед:

— Убийство в Кэмден-тауне!

— Пока не доказано, что это именно убийство, мистер Холмс. И сам я также не уверен в этом. Как и в том, что его совершил мистер Вуд.

— Тем не менее, мистер Ньютон, — вмешался в разговор я, — коронерское дознание установило, что это убийство, и в нем подозревают именно мистера Вуда.

Я надеялся этим замечанием, как говорится, сбить спесь с мистера Ньютона. Он с готовностью пошел на мировую.

— Хорошо, пусть будет так, джентльмены. Но я уверен в невиновности мистера Вуда, хотя его перспективы сейчас выглядят весьма мрачно. В подобных случаях крайне необходимо еще до консультации с барристером выработать правильную линию защиты. И здесь мы испытываем большие затруднения. Опасаясь, что невинный человек может угодить на виселицу, я решил попросить у вас помощи в сборе доказательств.

— И правильно сделали. — Холмс откинулся на спинку кресла и принялся рассматривать мундштук своей трубки. — А в чем заключаются ваши большие затруднения, мистер Ньютон?

— В самом мистере Роберте Вуде. Этот молодой человек из почтенной семьи втайне от своего отца часто посещал таверны в Кэмден-тауне и на Юстон-роуд и водил знакомство с местными проститутками. Он провел с мисс Эмили Диммок три ночи, предшествующие убийству. В полицейском участке свидетели опознали в нем человека, с которым убитую видели вместе в последний раз, за несколько часов до того, как ее нашли с перерезанным горлом. Что еще хуже, джентльмены, один из свидетелей утверждает: в тот день, когда произошло преступление, Вуд вышел из дома жертвы около пяти утра. В это время и умерла несчастная, судя по rigor mortis [36]и содержимому ее желудка. Свидетель отметил, что при ходьбе обвиняемый неловко размахивал левой рукой, а правое плечо выставлял вперед. Коронерское дознание выявило, что именно такой странной походкой отличался еще недавно мистер Роберт Вуд, даже если сейчас она изменилась.

Холмс встал, подошел к окну и посмотрел на тускло освещенную улицу, погруженную в октябрьские сумерки.

— Обвинение основано на косвенных доказательствах, мистер Ньютон. За исключением того факта, что ваш клиент рано утром выходил из дома, все остальное можно без труда оспорить. Да и с этим опознанием не все просто — не уверен, что суд примет решение, опираясь на показания свидетеля, никогда прежде не видевшего мистера Вуда. Таким доказательствам можно противопоставить очевидное отсутствие у обвиняемого мотива для убийства и его хорошую репутацию. Он ведь протеже мистера Уильяма Морриса, если я не ошибаюсь? Это может нам пригодиться.

Мистер Ньютон развернулся в кресле, чтобы видеть детектива.

— Есть еще кое-какие доказательства, мистер Холмс. В квартире убитой найдена открытка, адресованная некой Элис и написанная рукой моего клиента. А в камине обнаружили обгоревшие клочки писем. На бумаге его же почерк.

— Мм, — протянул Холмс. — Это уже хуже.

— Самое скверное — поведение моего клиента после убийства.

— И что же он сделал?

— Друг мистера Вуда Джозеф Ламберт, продавец из книжного магазина на Чаринг-Кросс-роуд, видел его вместе с мисс Диммок в таверне «Игл», напротив станции метро «Кэмден-таун», в половине одиннадцатого вечера накануне ее смерти. И мой клиент попросил его никому не говорить об этом. Кроме того, Вуд попытался уговорить свою модель и любовницу по имени Руби Янг, чтобы та, в подтверждение его алиби, заявила, будто бы они вместе провели тот злополучный день. Однако и Ламберт, и мисс Янг сообщили об этом в полицию, испугавшись обвинения в соучастии.

— Это все? — спросил сыщик.

— Нет, мистер Холмс. Главным затруднением, как я и говорил, является сам мистер Вуд. Он самодоволен, как павлин, и считает себя умнее всех. Своими показаниями он может все испортить.

— Значит, вы не должны вызывать его, — снова вмешался я.

Мистер Ньютон печально взглянул на меня:

— Пока в тысяча восемьсот девяносто восьмом году не приняли закон «Об уголовных доказательствах», доктор Ватсон, обвиняемым запрещалось свидетельствовать в свою пользу при разбирательствах дел об убийстве. Теперь это не просто разрешается, от подсудимого ждут подробностей. Его отказ от показаний обычно производит дурное впечатление на присяжных. Правда, обвинитель в таком случае обязан воздержаться от комментариев, однако судья может высказать свое мнение присяжным — и, как правило, делает это.

Холмс повернулся ко мне:

— Мистер Ньютон прав, Ватсон. Если Вуд откажется давать показания, то его повесят так же высоко, как Амана [37].

Наш гость развел руками:

— Вот видите, джентльмены. Мы можем выиграть дело, только основываясь на строгих доказательствах, независимо от того, что во вред себе самому способен наговорить мистер Вуд.

— Именно так, — произнес Холмс, пыхтя своей трубкой и задумчиво глядя на огонь. — Имея дело с таким трудным клиентом, как этот молодой человек, следует опираться только на факты. Это единственное, что может его спасти… или еще вернее привести на виселицу.

Через полчаса мистер Ньютон уехал. Той же ночью я проснулся оттого, что Холмс тряс мое плечо. В руках он держал лампу, и я увидел, что мой друг успел одеться для прогулки.

— Нам нужно поторопиться, Ватсон. Сейчас около четырех утра, а без четверти пять мы должны быть на Сент-Пол-роуд.

Обычно Холмс просыпался намного позднее, и я понятия не имел, зачем ему понадобилось попасть на место преступления в то же время суток, когда оно было совершено. Поворчав немного, я быстро оделся и минут через двадцать собрался в путь. До рассвета оставалось несколько часов. Погода выдалась на удивление скверной даже для октября — ветер завывал с такой силой, что в окне гостиной звенели стекла. Мы выпили кофе, заранее сваренный моим другом, и направились к круглосуточной стоянке кебов на Юстон-роуд. Возницы скучали без дела, столпившись вокруг киоска, где кипели чайники.

Через десять минут наш кеб повернул с озаренной огнями Хэмпстед-роуд и поехал по мрачным улицам Кэмден-тауна, сплетенным в причудливый клубок. Через этот район от Юстонского вокзала и Кингс-Кросс уходили на север поезда, разрывая ночную тишину стуком колес и шипением выпускаемого пара. Сент-Пол-роуд представляла собой два ряда домов из желтого кирпича, покрытых слоем копоти. За ними виднелась глухая стена, ограждающая железнодорожные пути. Там фыркали локомотивы Северо-Восточной железной дороги, грохотали товарные вагоны и мигали красными огнями семафоры, когда ночной экспресс проносился с пронзительным свистом через переезд, направляясь на север в сторону Эдинбурга.

Невзрачный дом, в котором нашли мертвую женщину, стоял в самом конце улицы. Выходящий из парадной двери человек должен был спуститься с высокого крыльца с каменными ступеньками и неминуемо оказался бы на виду у случайных прохожих. К тому же, в отличие от соседних зданий, дом номер двадцать девять с обеих сторон ярко освещали уличные фонари. Стало понятно, что свидетель Маккован действительно мог узнать Роберта Вуда в длинной шеренге мужчин, выстроившихся для опознания в полицейском участке.

Мы с Холмсом молча стояли под дождем, подняв воротники наших пальто. Ветер был слишком силен для того, чтобы открывать зонт. Пять часов утра, половина шестого. Ожидание казалось бессмысленным. Никакого намека на сутулого человека, неловко размахивающего при ходьбе левой рукой и выдвигающего вперед правое плечо.

Постояв еще немного, мы направились к станции метро «Кэмден-таун», взяли там другой кеб и вернулись на Бейкер-стрит. Холмс опустился в кресло и сидел неподвижно, даже не взглянув на утренние газеты. Нехитрая истина заключалась в том, что Роберт Вуд каждым своим поступком изобличал себя. Он подстрекал друзей к лжесвидетельству. Его при ярком освещении опознали по походке возле дома, где произошло убийство. Его же видели вечером накануне преступления вместе с Эмили Диммок. Мне казалось более чем вероятным, что мистер Вуд станет первым клиентом Холмса, отправленным на виселицу.

II

Я предполагал, что великого сыщика огорчит подтверждение опасений мистера Ньютона. Однако мой друг пребывал в необъяснимо легкомысленном настроении. Всю следующую неделю он редко оставался дома по вечерам, частенько возвращаясь далеко за полночь. Он и близко не подходил к Кэмден-тауну, проводя большую часть времени в «Кафе-Ройял» или в «Романо» с его знаменитым верхним баром, устрицами, шампанским и аквариумом в витрине первого этажа, выходящей на Стрэнд.

Я не понимал, а Холмс не объяснял, с какой целью он завел знакомство с мускулистыми атлетами, такими как Фред Вспышка Валер или «Крошка Джек» Шеперд, с шумными офицерами гвардии и девушками из варьете «Гейети гёрлз». Разумеется, Роберт Вуд не имел к этому миру никакого отношения. Если Холмсу наскучивали «Кафе-Ройял» и «Романо», он направлялся в бар «Критерион», где попадал в такую же компанию. Беспокоясь за него, я не мог уснуть и лежал с открытыми глазами, прислушиваясь, не вернулся ли он. Потом я различал его шаги на лестнице, и Холмс появлялся в гостиной, напевая себе под нос очередную песенку, услышанную от новых приятелей:

О, Джемима, твоя бедная старая мама

Все узнала про нас — я ответил ей прямо…

Он больше не читал после завтрака «Таймс», предпочитая раздел скачек в спортивном еженедельнике «Пинк-ан», редактор которого Джон Корлетт также оказался в числе нынешних его друзей. Я прикусил язык и хранил молчание.

Как-то раз, когда Холмс не появлялся дома в течение двух суток, на Бейкер-стрит зашел мистер Ньютон. Он расспрашивал, как продвигается расследование, однако я не смог сказать ему ничего определенного. Боюсь, он остался недоволен неторопливостью моего друга.

Но это были сущие пустяки в сравнении с посетителями, звонившими в нашу дверь последние два дня. Их было не меньше дюжины, а то и больше. Эти крепкие парни с короткострижеными волосами, деформированными, опухшими ушами, похожими на цветную капусту, и живописно сломанными носами напоминали злобных уличных хулиганов. Те из них, кто был пониже ростом, внушали еще большее опасение.

К исходу вторых суток мне пришлось переговорить со множеством людей, чьи фотографии, без сомнения, украсили бы картотеку Скотленд-Ярда. Все они хотели видеть капитана О’Мэлли. Бывало и раньше, что в отсутствие Холмса кто-то спрашивал «капитана О’Мэлли» либо «капитана Бэзила». Поэтому я отвечал гостям, что бравого офицера сейчас нет дома, но они могут оставить адрес, по которому он позднее их разыщет. Я принимал их записки, но ничто не заставило бы меня пустить этих варваров за порог. Один из них не собирался ничего сообщать. Он меньше других походил на бандита, но вел себя особенно агрессивно.

— Здесь, что ли, живет капитан О’Мэлли?

— Сожалею, но его сейчас нет дома.

— Ага, стало быть, ему крупно повезло. Передайте ему привет и скажите, что никакой я не грязный лжец, а если он еще раз так про меня скажет, я вернусь и набью ему морду. Понятно?

После подобной выходки я решил, что с меня довольно, однако это был еще не конец. Последний визитер отличался от прочих, но я не рискнул бы утверждать, что в лучшую сторону. За дверью стоял безвкусно одетый молодой рабочий с козлиной бородкой и самоуверенным выражением лица.

— Капитан О’Мэлли? — спросил он таким тоном, словно действительно принял меня за другого.

Прежде чем я успел ответить, он чиркнул спичкой о подошву своего ботинка и раскурил керамическую трубку прямо на пороге дома. Затем с невероятным нахальством выпустил струю вонючего табачного дыма прямо мне в лицо и попытался протиснуться мимо меня в квартиру.

— Послушайте, какого дьявола?..

Я не успел закончить фразу, поскольку он вдруг запрокинул голову и расхохотался:

— Превосходно, дорогой Ватсон! Мои артистические таланты наконец-то вознаграждены по достоинству!

Мы с Холмсом зашли в гостиную, и боюсь, что я начал разговор с ним излишне резко.

— У меня набралось с десяток записок для вас от самых отъявленных хулиганов города. Слава богу, что я успевал открывать дверь раньше миссис Хадсон.

— Великолепно! — с довольным видом ответил Холмс. — Просто замечательно!

— Одни из посетителей утверждал, будто бы вы назвали его грязным лжецом.

— Так оно и было, Ватсон. Слово в слово.

— Тогда вам следует знать, что он обещал вернуться и набить вам физиономию.

Холмс стоял вполоборота ко мне, и даже под гримом я различил выражение триумфа на его лице. Слушая мой отчет, он быстро пробегал глазами сообщения.

— Чудесно, Ватсон! — снова воскликнул он. — Вероятно, это был Маккован. Весьма достойный человек. Набить мне физиономию? Это сказано с чувством. А эти записки! Откровенно говоря, я не ожидал получить так много ответов, и таких обнадеживающих.

Он сжимал в руке клочки бумаги, и я не имел ни малейшего понятия, что означают его радостные возгласы.

— Вы хотите сказать, Холмс, что мистеру Вуду больше не грозит виселица?

Он удивленно взглянул на меня:

— Нет, Ватсон, опасность еще не миновала. Если он, вместо того чтобы давать правдивые показания, и дальше будет изображать тщеславного осла и настраивать присяжных против себя, ему несдобровать. Но, пожалуй, теперь против него нет серьезных улик. Все зависит только от того, как он себя поведет.

С этими словами мой друг направился к себе в спальню, чтобы избавиться от козлиной бородки и других деталей маскарадного костюма. Но прежде Холмс вытащил из кармана свернутый лист бумаги и положил его на стол:

— Что вы скажете об этом, Ватсон?

На листе были столбики цифр, а также имя Элси, небрежно выведенное карандашом в верхнем углу. Однако в тот момент мне не хотелось ломать голову над загадками, и я предоставил Холмсу объяснить все самому.

Вернувшись в гостиную, он предупредил миссис Хадсон о том, что в ближайшие несколько дней нам предстоит принять множество посетителей. И пусть наша добрая хозяйка не тревожится, если среди них окажутся странного и даже подозрительного вида личности. На самом деле они безобиднее старого домашнего пса. Может заглянуть и тот человек, что обещал расквасить физиономию одному из нас. Но и он при более близком знакомстве покажется милым и приветливым. Еще должна зайти одна молодая леди, весьма привлекательная и благовоспитанная, но с нелегкой судьбой. Всех этих людей нужно незамедлительно пропустить, когда бы они ни явились.

III

В первый день нас никто не побеспокоил. Во второй, в ответ на записку Холмса или, точнее говоря, «капитана О’Мэлли», к нам около полудня пришел один из хулиганов, которых я встречал на пороге. Теперь он чувствовал себя намного увереннее, и Холмс обращался к нему с таким почтением, словно это был наследник престола.

— Мистер Уильям Уэсткотт? Мое имя — Шерлок Холмс. Позвольте представить вам моего коллегу, медицинского эксперта доктора Ватсона. Мы говорим с вами по поручению капитана О’Мэлли. Он в настоящий момент находится за границей, как я уже сообщил вам в письме. Скажите, каков род ваших занятий, мистер Уэсткотт?

Посетитель сел на стул, жалобно скрипнувший под его тяжестью.

— Я билетный контролер на Центральной железной дороге, мистер Холмс. Вокзал Кингс-Кросс.

— Вы получили мое послание, значит, по-прежнему проживаете на Сент-Пол-роуд, двадцать пять? Это ведь неподалеку от того места, где произошло убийство?

— Так и есть, мистер Холмс. Через дом от моего, — с готовностью подтвердил гость. — Я шел на службу как раз в то время, когда видели убийцу, выходящего из дверей. Я на той неделе работал в утреннюю смену.

— Во сколько она начинается, мистер Уэсткотт?

— В половине шестого. Полчаса я обычно трачу на дорогу и пять минут — на подготовку к работе. Получается, мне нужно выходить без пяти пять, не раньше и не позже.

— Так что вы едва не столкнулись с преступником, — довольно рассмеялся Холмс. — Говорят, напротив дома стоял полицейский.

Морщинистое лицо мистера Уэсткотта скривилось в безразличной гримасе.

— Да не видел я никакого полицейского. Из дома двадцать девять тоже никто не выходил. Шел, правда, по улице один прохожий, в ту же сторону, что и я. Только он был не очень похож на того парня, которого арестовали за убийство.

Холмс снова рассмеялся:

— Значит, вас не мучают по ночам кошмары, в которых убийца крадется следом за вами?

Уэсткотт усмехнулся, приоткрыв щербатый рот:

— Я умею постоять за себя, мистер Холмс. Не родился еще тот парень, который смог бы напугать Билли Уэсткотта.

— Вот как? Значит, мистеру Уэсткотту сломали нос и повредили ухо вовсе не на службе?

Наш посетитель не выдержал и добродушно захохотал вслед за Холмсом.

— Хорошо, мистер Уэсткотт, — сказал Холмс уже серьезным тоном. — А теперь, прежде чем мы продолжим беседу, будьте так любезны, пройдитесь по комнате туда и обратно, чтобы доктор Ватсон смог потом узнать вас по походке.

Стул под нашим гостем снова заскрипел, мистер Уэсткотт тяжело поднялся на ноги и принялся расхаживать по комнате между дверью и камином. Этот крупный мужчина двигался так, словно совершал тяжелую работу: сильно сутулился, энергично отмахивался на ходу левой рукой и выставил вперед правое плечо, словно защищая челюсть от удара.

Понаблюдав за его походкой, никто бы не усомнился, что именно этого человека, идущего по своим мирным делам, видел свидетель в ночь убийства на Сент-Пол-роуд.

Затем мы продолжили крайне занимательный разговор о работе мистера Уэсткотта контролером железнодорожных билетов и о его увлечении боксом. Холмс был в ударе в тот вечер. «Капитан О’Мэлли» достаточно долго общался со своими новыми друзьями из кафе «Романо», поэтому знал имена претендентов на победу в любительском турнире по боксу, который скоро состоится в Национальном спортивном клубе на Риджент-стрит. Знатоки этого благородного искусства считали, что именно Билли Уэсткотт станет чемпионом Кэмдена, причем до конца года.

— Черт побери, Холмс, зачем он вам понадобился? — спросил я сыщика, как только гость ушел.

— Мой дорогой друг, — серьезно ответил Холмс, — странно, что вы об этом спрашиваете. Как только мистер Ньютон описал нам походку человека, которого видел свидетель, я сразу понял, что это мог быть только боксер. Вспомните его выставленное вперед плечо.

— Значит, Маккован видел мистера Уэсткотта, спускавшегося с крыльца дома номер двадцать пять, а не двадцать девять?

Холмс покачал головой:

— Мы не можем быть абсолютно уверены даже в том, что Маккован видел Уэсткотта или кого-то другого именно в ночь убийства. Он ведь утверждал, что на другой стороне улицы стоял полицейский, а мистер Уэсткотт уверяет, что никого там не было. Возможно, мистер Маккован перепутал время. Но доказать это мы в любом случае не сможем. И все-таки я был уверен, что свидетель описал походку боксера. Тогда я решил выяснить, откуда вышел этот спортсмен и кто он такой.

— С помощью кафе «Романо» и газеты «Пинк-ан»!

— Правильно, Ватсон. Я провел несколько приятных вечеров в компании промоутеров, зарабатывающих деньги на таких парнях, как наш мистер Уэсткотт. А затем представился капитаном О’Мэлли и сказал, что я рекламный агент. Я объявил устно и через газету, что ищу боксеров для участия в турнире Национального спортивного клуба. Мои осведомители рассказали мне об этом соревновании, так что фактически я никого не обманывал. А тот, кого мы искали, мог быть только боксером. Я до сих пор поражен, Ватсон, как вы сразу об этом не догадались. Мистер Роберт Вуд, безусловно, обладает многими талантами, но на ринге он не продержался бы против Уэсткотта и двух минут.

Оставшуюся часть дня Холмс провел, бесцельно расхаживая перед окном или сидя в своем кресле с бумагами в руках, но я готов поклясться, что он даже не пытался их читать.

— Проклятье, да где же он, Ватсон? — нетерпеливо восклицал мой друг.

— Вы спрашиваете о Макковане?

— Разумеется, о нем. Он важный свидетель, а я так и не сумел познакомиться с ним. Это просто неуважение к суду. Я должен заставить его прийти ко мне. Если он этого не сделает, мистеру Вуду по-прежнему будет грозить опасность.

Холмс беспокоился напрасно, на следующее утро дверной звонок сообщил нам о новом визите. По правде говоря, мистер Роберт Маккован не был похож на человека, способного кого-то побить. Когда величественная миссис Хадсон открыла дверь, он сразу стушевался и смущенно пробормотал, что хотел бы поговорить с мистером Шерлоком Холмсом. Имя О’Мэлли мой друг оставил за собой исключительно для бесед со знатоками благородного искусства бокса.

Мистер Маккован был высоким и довольно худым молодым человеком с копной светлых волос и лицом, слишком изможденным для его лет. Судя по произношению, он был родом из Норфолка, хотя Холмс впоследствии уверял меня, что из Суффолка.

— Мистер Холмс? — мрачно произнес он. — Нам нужно объясниться.

— В самом деле? — ответил Холмс. — Полагаю, вы собираетесь поколотить меня?

— Стоило бы, — буркнул Маккован, — после того, что вы сделали. Это ведь вы заходили в «Игл» у метро «Кэмден-таун» и в «Райзинг сан» на Юстон-роуд. И наверное, были где-то еще, хотя точно не знаю. И везде рассказывали, будто бы я солгал полиции и на коронерском дознании. Восемь месяцев мне не найти постоянной работы, а после таких разговоров меня вообще никуда не возьмут.

Холмс указал насупленному гостю на стул:

— Прошу вас, мистер Маккован, садитесь. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам с работой, а возможностей у меня много. И я вовсе не называл вас лжецом. Просто заключил парочку пари о том, что все произошло немного не так, как вы говорите.

Маккован разволновался и снова встал:

— Это почти то же самое, что назвать меня лжецом.

Холмс также поднялся с кресла:

— Мы все можем ошибиться, что-то напутать в своих воспоминаниях, мистер Маккован. Но, надеюсь, не становимся от этого лжецами.

— Да какое вам до меня дело, мистер Холмс. Вы не должны были так говорить при людях.

Холмс посмотрел на него уже не столь дружелюбно, шумно засопел и потянулся к трубке, но рука повисла в воздухе.

— Вы ошибаетесь, мистер Маккован. Мне есть до вас дело, потому что невинного молодого человека могут из-за ваших слов отправить на виселицу. И не остановлюсь, пока не доведу начатое до конца. — Он раскурил трубку и продолжил: — Кроме того, я оказываю вам добрую услугу, уберегая от конфуза в зале суда.

— Я не нуждаюсь в услугах, мистер Холмс. Я видел то, что видел. А видел я этого человека!

— Если вы предпочитаете говорить стоя, мистер Маккован, то я, с вашего позволения, все-таки присяду. Кого вы видели?

— Кого? Того самого, на которого показал в полицейском участке. Роберта Вуда. Он спускался по ступенькам, и его освещали два фонаря.

— А как насчет другого человека, который стоял напротив дома утром двенадцатого сентября, без пяти минут пять?

Плечи Маккована затряслись от смеха.

— Это вы про полицейского? Уж не хотите ли вы сказать, что это он перерезал горло той женщине?

Холмс отложил трубку:

— Нет, конечно. Как был одет этот полицейский?

Маккован угрюмо посмотрел на него:

— Да как обычно. А на голову надел шлем, потому что выдалось сырое утро.

Только тот, кто хорошо знал Шерлока Холмса, мог бы заметить, что в этот момент он немного расслабился: ведь рыбка клюнула на крючок.

— Однако газеты, мистер Маккован, сообщают, что в это сырое, как вы утверждаете, утро на Лондон не упало ни единой капли дождя.

Наш посетитель сначала смутился, а затем презрительно фыркнул:

— Я и не говорил, что шел дождь, мистер Холмс. Просто утро было сырое, пасмурное.

— Именно так, — согласился Холмс, снова взяв трубку. — Пасмурное и туманное. Плохая видимость. Вряд ли вы могли хорошо рассмотреть человека на другой стороне улицы.

Он встал и протянул гостю листок бумаги со столбиками цифр и надписью «Элси» наверху.

— Что это значит? — спросил Маккован. — И кто такая эта Элси?

— Богиня света, — с серьезным видом объяснил Холмс. — Эл-си. Электрические сети Лондона. А цифры, дорогой сэр, означают время, когда по всему Лондону автоматически выключают свет. Посмотрите сюда: двенадцатого сентября, когда погибла Эмили Диммок, фонари на Сент-Пол-роуд были выключены в четыре часа тридцать девять минут, за шестнадцать минут до того, как вы, по вашим собственным словам, видели мистера Роберта Вуда. В свете двух фонарей, горящих настолько ярко, что вы смогли его опознать, несмотря на расстояние, темноту и туман.

Маккован часто заморгал, как человек, получивший сильный удар, но все же устоявший на ногах.

— Значит, это было раньше, чем я думал. Я ходил к пяти часам в пекарню на Брюэри-роуд искать работу. Спешил, шагал по Сент-Пол-роуд быстро. Я шел из дома на Хоули-роуд в Чок-Фарм.

— Все правильно, — холодным тоном согласился Холмс. — Вахтер подтвердил, что вы пришли в пекарню как раз к началу утренней смены, ровно в пять утра. Я специально проверял. Но вы должны знать, что между Хоули— и Брюэри-роуд приблизительно полмили, а дом двадцать девять по Сент-Пол-роуд находится как раз на середине пути. Я понимаю, что одно и то же расстояние можно пройти чуть быстрее и чуть медленнее. Однако мне кажется странным, что здоровый человек, к тому же торопившийся по важному делу, мог потратить почти двадцать минут на то, чтобы одолеть четверть мили.

Маккован сидел молча, не поднимая головы.

— Таким образом, — продолжал Холмс более дружелюбно, — если вы проходили мимо этого дома без пяти минут пять, то не могли разглядеть человека на крыльце, потому что было слишком темно. А если бы вы там шли без двадцати пять, когда огни еще горели, то все равно не увидели бы его, поскольку, согласно вашим же показаниям, он вышел только через пятнадцать минут.

Тонущий Маккован продолжал хвататься за соломинку.

— В этом районе есть и другие фонари, мистер Холмс. Такой умник, как вы, должен о них знать. Они стоят вдоль железной дороги, которая проходит рядом с улицей. Я просто не обратил внимания, откуда падает свет. А железнодорожные фонари не выключаются круглые сутки, и хватит уже на меня наговаривать!

— Это правда, мистер Маккован, — кивнул Холмс. — Эти фонари могли гореть без пяти минут пять. Однако вы не учитываете, что расстояние между путями и улицей — не менее сорока футов. К тому же сплошные постройки на противоположной стороне загораживают дом двадцать девять от железной дороги. Так что света было явно недостаточно для того, чтобы вы рассмотрели человека, выходящего на Сент-Пол-роуд.

Роберт Маккован ушел, по-прежнему чувствуя себя оскорбленным, но в глубине его глаз затаился страх. Он повторил свои показания на суде присяжных, и уже ничто не могло спасти его от публичного унижения в Центральном уголовном суде, на процессе, где председательствовал сам сэр Эдвард Маршалл Холл. Однако Холмс все-таки сдержал свое слово. Капитан О’Мэлли все еще пользовался достаточным влиянием в спортивных кругах, чтобы добиться для Маккована места официанта в кафе «Романо». И в последующие годы, проходя мимо, мы не раз видели его сквозь знаменитую витрину с аквариумом.

Затем нас посетила еще одна гостья, очень печальная темноволосая молодая женщина необычайной красоты и нравственной чистоты — Руби Янг, подруга Роберта Вуда. Она считала, что предала возлюбленного и отправила его на виселицу. Как только газеты сообщили об убийстве, мистер Вуд попросил ее засвидетельствовать, что накануне смерти Эмили Диммок они были вместе и расстались в половине одиннадцатого вечера у Бромптонской часовни.

Мучаясь сомнениями, опасаясь, что ложь сделает ее соучастницей преступления, Руби во всем призналась полиции. А теперь со слезами на глазах умоляла Холмса подтвердить, что она не совершила непоправимой ошибки.

— Ни в коей мере, — с легким сердцем ответил сыщик. — Наоборот, вы оказали мистеру Вуду неоценимую услугу.

Женщина удивленно посмотрела на него.

— Посудите сами, мадам, — пояснил мой друг. — Эмили Диммок в компании мистера Вуда в половине одиннадцатого вечера видели продавец книг Джозеф Ламберт и другие посетители таверны «Игл». Там несчастная поужинала и, если судить по состоянию найденной в ее желудке пищи, скончалась спустя три часа. Таким образом, она никак не могла умереть раньше двух часов ночи. А по степени трупного окоченения можно сделать вывод, что ее не стало около пяти часов утра.

— Я не знала об этом, — простодушно призналась Руби Янг.

— И Роберт Вуд, вероятно, тоже ничего не слышал о медицинском заключении, когда просил вас подтвердить его алиби, — жестко сказал Холмс. — Эти факты не были известны публике до коронерского дознания. Теперь давайте посмотрим на проблему с другой стороны. Мистер Вуд предполагал, что полиция будет задавать вопросы всем, кого видели с Эмили Диммок в тот вечер. Молодой человек боялся, что его семья узнает о его знакомстве с проститутками из трактиров Кэмден-тауна и Юстон-роуд. Алиби было нужно ему именно по этой причине, а вовсе не из-за убийства. Неужели вы не понимаете, мисс Янг? Ваше свидетельство не могло бы защитить Вуда от обвинения в злодеянии, случившемся после полуночи. Тогда как истинный убийца, пытаясь замести следы, назвал бы точное время преступления. Следовательно, им был не Роберт Вуд.

Всем известно, чем закончилась эта история. Несмотря на старания мистера Артура Ньютона, обвинение с Роберта Вуда снять так и не удалось. Процесс проходил в здании Центрального уголовного суда в декабре 1907 года. Великий адвокат Эдвард Маршалл Холл, как говорится, порвал на мелкие кусочки доказательства вины молодого художника. Роберта Вуда оправдали, и он покинул зал под приветственные крики собравшейся у дверей толпы. Несчастную Руби Янг в лондонском обществе заклеймили как предательницу и травили ее нещадно.

Имя Шерлока Холмса на процессе не упоминалось. Однако в материалах следствия можно отыскать намек на его роль в этом деле, что наверняка связано с визитами воинственно настроенного мистера Маккована и опечаленной мисс Янг на Бейкер-стрит. Желающие могут открыть сборник «Знаменитые судебные процессы Великобритании» на сто сорок девятой странице тома, в котором опубликованы документы по делу Роберта Вуда, и прочесть комментарий судьи Грантэма к жалобе мистера Маккована: «Я изучил показания Маккована и могу сказать только одно: если бы мне пришлось встретиться с особами, препятствовавшими расследованию, они надолго запомнили бы этот день. Недопустимо оказывать давление на свидетелей, и если виновный в этом деянии человек предстанет перед судом, он не скоро выйдет на свободу».

Однако Холмс доказал, что не вмешивался в работу служителей Фемиды. Оба свидетеля пришли к нему по своей воле, даже Маккован. Никто не заставлял их разыскивать сыщика. Возможно, мой друг несколько покривил душой и на самом деле они угодили в расставленную им ловушку. Но поскольку правосудие согласилось с доводами Холмса, комментарий судьи Грантэма можно посчитать столь же рискованным и находящимся на грани законности, как и действия моего друга при расследовании убийства Эмили Диммок.

IV

Роберт Вуд был оправдан, и больше никого за убийство в Кэмден-тауне не судили. Полицейский инспектор Артур Нил и его помощник сержант Пейдж собрали все улики, какие только смогли. Они снимали вину с Вуда, но не показывали на другого подозреваемого. И все же у этого дела получился занятный эпилог, если можно применить это слово к такой неожиданной развязке.

На чердаке нашей берлоги на Бейкер-стрит для использования была пригодна только одна небольшая комната. Холмс всегда опасался потерять какие-либо документы, в особенности из своего архива. Но лишь несколько раз в году находил силы, чтобы разобрать свои папки. Время от времени кто-то из нас двоих относил наверх скопившиеся бумаги. На стене мансарды висела картина, прикрытая куском красного бархата, вероятно, для защиты красок от яркого света. Однажды я отдернул ткань и с тех пор не испытывал ни малейшего желания взглянуть на полотно еще раз.

А вот Холмс иногда отодвигал этот занавес. Под ним скрывалось произведение одного из друзей Роберта Вуда — единственная память о кровавом происшествии. Автором был художник-импрессионист Уолтер Сикерт, впоследствии ставший известным живописцем, а в то время на собственном опыте изучавший жизнь низов общества. Картина вызывала неподдельный ужас. На ней была изображена Эмили Диммок, какой ее нашли утром 12 сентября 1907 года. Другие работы Сикерта из серии «Убийство в Кэмден-тауне» долгое время вызывали пристальный интерес публики. По этой причине Холмс и решил скрыть полотно от посторонних глаз. Однажды он признался мне, что, заглядывая в эту комнату, всегда подолгу стоял перед ним, куря трубку и пытаясь понять, кто на самом деле был убийцей из Кэмден-тауна.

Спустя несколько лет после процесса над Вудом Холмс обедал в «Кафе-Ройял» в богемной компании, и его познакомили с Уолтером Сикертом. Завязался спор, и тот заявил: художник способен убедительно изобразить только то, что видел собственными глазами.

Мой друг заинтересовался этим замечанием. Через несколько недель живописец пригласил его в свою студию в Кэмден-тауне. Там Холмс обнаружил папку с эскизами на тот же самый сюжет, купил один рисунок, названный автором «Убеждение», и повесил на чердаке дома на Бейкер-стрит. Сикерт изобразил сидящего на кровати человека. Он протягивал руки к женщине, положившей голову ему на колени, и трудно было в точности сказать, то ли он желает нежно коснуться ее шеи, то ли, наоборот, пытается задушить. Художника к тому времени уже начали раздражать вопросы о названии «Убийство в Кэмден-тауне», и он решил переименовать цикл так: «Что нам делать с арендной платой?»

Вскоре Холмс по совершенно другому делу пригласил к нам на Бейкер-стрит инспектора Нила. Мой друг показал гостю шкатулку из севрского фарфора, принадлежавшую некогда президенту Фору, а также великолепную булавку для галстука, которую привез из Виндзора в 1890 году. Затем они поднялись на чердак, а я остался в гостиной.

Когда Холмс с Нилом вернулись, я обратил внимание на побледневшее лицо инспектора. Догадываясь о причинах его потрясения, я налил ему бренди с содовой и поставил стакан на небольшой столик возле его кресла.

— Ужасная картина, — сочувственно сказал я. — И хуже всего то, что она написана в импрессионистской манере, неясными цветовыми пятнами. Будь моя воля, я бы попросту сжег ее.

— Мне кажется, этого мужчину рисовали с самого Роберта Вуда.

Нил поднял голову и посмотрел на Холмса.

— Нет, это другой человек. Некоторое сходство есть, но не он.

— Кто же тогда? — полюбопытствовал я.

— На картине та самая комната, в которой она умерла! — не отвечая на вопрос, воскликнул инспектор. — Все точно так, как было в день убийства, вплоть до самой мелкой детали! Я не художник, доктор Ватсон, и плохо разбираюсь в живописи. Но это та комната и та женщина — словно на фотографии!

— Как вы считаете, — поинтересовался Холмс с невинным видом, — способен ли художник убедительно нарисовать то, чего не видел собственными глазами?

Нил уставился в свой стакан:

— Не могу сказать наверняка, мистер Холмс. Вам виднее, вы ведь знаток искусства. Я мало что в этом понимаю… Да и какие могут быть доказательства? Вуд не отрицал, что был у Диммок тем вечером, — возможно, он описал обстановку кому-то из своих друзей. Я согласен с доктором Ватсоном. Если бы эта картина принадлежала мне, я снял бы ее со стены и бросил в огонь, чтобы никогда больше не видеть.

Холмс печально вздохнул, но по его глазам я понял, что теперь работа Уолтера Сикерта превратилась для него в настоящий шедевр.

Пропавший стрелок

I

Чтобы читателю удобнее было следить за ходом следующего расследования, я позволю себе вкратце пересказать его предысторию. Впервые пути Шерлока Холмса и сэра Эдварда Маршалла Холла пересеклись тринадцатью годами ранее, во время процесса над Робертом Вудом, предполагаемым убийцей из Кэмден-тауна. В следующий раз их свело вместе нечто вроде уязвленного самолюбия.

Этот таинственный случай произошел летом 1919 года, после мировой войны, когда множество молодых солдат и офицеров возвращались из окопов Западного фронта домой, к мирной жизни.

К востоку от города Лестера расположено несколько деревень, связанных друг с другом сетью проселочных дорог и тропинок. Прежде здесь в основном занимались сельским хозяйством, но теперь большинство жителей работали на заводах и фабриках Лестера. Мисс Энни Белла Райт трудилась на фабрике по производству резины. Ей исполнился двадцать один год, и она была помолвлена с котельным машинистом Королевского военно-морского флота. После ночной смены 5 июля 1919 года Белла Райт вернулась домой, проехав на велосипеде пару миль от города до деревушки Стоутон, где она жила вместе с родителями. Немного поспав, девушка села дописывать некое важное письмо, а затем, приблизительно в четыре часа пополудни, отнесла его на почту.

В половине седьмого она снова оседлала велосипед и направилась в деревню Голби, за три мили от дома, навестить своего дядю мистера Мешерса и его зятя мистера Эванса. К центральной площади Белла Райт подкатила в сопровождении молодого человека на зеленом велосипеде марки BSA. Она объяснила дяде, что незнакомец нагнал ее по дороге и они просто немного поболтали. Мистер Мешерс отчетливо запомнил слова племянницы: «Может быть, если я побуду здесь немного, он уедет».

Однако, распрощавшись с дядей, девушка увидела, что парень поджидает ее.

— Белла, вас так долго не было, — сказал он приятным голосом. — Я уже подумал, что вы вернулись другой дорогой.

Они выехали из Голби вместе приблизительно в четверть девятого. Наступал летний вечер, было еще светло. Полчаса спустя труп Беллы Райт нашли в двух милях от деревни, на Гартри-роуд, ведущей в сторону от ее дома. Голова девушки была вся в крови, и вызванный для осмотра врач поначалу решил, что она разбилась насмерть, неудачно упав с велосипеда. На следующий день полицейский подобрал на месте происшествия гильзу от патрона четыреста пятьдесят пятого калибра, в семнадцати футах от того места, где лежало тело. При вскрытии эксперты обнаружили входное отверстие от пули на левой щеке девушки, чуть ниже глаза, и выходное отверстие большего диаметра — на затылке.

Примечательно, что на соседнем поле, в шестидесяти футах от места преступления, валялась дохлая ворона. Вероятно, она выпила слишком много крови, вытекавшей из раны на голове убитой. В нескольких ярдах от нее стояли выкрашенные в белый цвет ворота. Между ними и трупом четко просматривались следы испачканных в крови лап птицы, направленные в разные стороны — шесть к воротам и столько же обратно. Как будто ворона несколько раз отпрыгивала и снова возвращалась.

Полиция составила описание внешности молодого человека и его велосипеда. За помощь в поимке предполагаемого преступника было объявлено вознаграждение. Однако прошло несколько месяцев, но никто больше не встречал этого парня, за исключением двух девочек двенадцати и четырнадцати лет, часто катавшихся по окрестным дорожкам. Они признались, что видели этого человека в тот же день, 5 июля, только раньше. Он ехал навстречу, улыбнулся и поздоровался с ними. А затем развернул свой велосипед и направился следом. Девочек насторожило такое поведение незнакомца, и они благоразумно решили вернуться в Лестер.

Этих сведений было явно недостаточно, чтобы следствие хоть немного продвинулось вперед. Прошло лето, за ним зима. Полиция графства Лестершир так и не нашла убедительного мотива убийства. Белла Райт не была ни ограблена, ни изнасилована. Зачем понадобилось злоумышленнику — незнакомцу на зеленом велосипеде или кому-то другому — стрелять в добропорядочную и трудолюбивую девушку?

Холмс с некоторым интересом следил за короткими новостями в прессе об этом происшествии. По правде говоря, я полагал, что даже его таланта не хватит, чтобы что-то извлечь из скупых и обрывочных фактов. Но в марте 1920 года газеты объявили о том, что полиция наконец-то арестовала подозреваемого в убийстве Беллы Райт. Обвиняемым оказался Рональд Лайт, школьный учитель из Челтнема, бывший офицер Почетного артиллерийского полка, в конце войны вышедший в отставку из-за контузии. Раньше молодой человек жил вместе с матерью в Лестере. Но вовсе не эта информация заставила заблестеть глаза Холмса, а сообщение о том, что защищать Рональда Лайта в суде будет сэр Эдвард Маршалл Холл.

Ни Холмс, ни я не предполагали, что примем участие в этом расследовании. Прошло тринадцать лет с тех пор, как сэр Эдвард выступал адвокатом на кэмден-таунском процессе, а мы восхищались его искусством. Газеты тогда захлебывались от восторга, описывая блестящую защиту Роберта Вуда в ситуации, когда казалось, ничто уже не спасет молодого художника. Среди подзащитных Маршалла Холла были также доктор Криппен, убийца новобрачных в ванне Джордж Джозеф Смит и Седдон-отравитель, но все они в итоге отправились на виселицу. По поводу первого из этих дел, наиболее известного, у Холмса сложилось впечатление, что сэр Эдвард мог избавить от петли доктора Криппена, если бы тот из рыцарских побуждений не отказался давать показания против своей молодой любовницы Этель Ли Нив.

Еще удивительнее было то, что через несколько дней после ареста Рональда Лайта мой друг получил телеграмму от секретаря сэра Эдварда мистера Арчибальда Боукера с настоятельной просьбой зайти к нему в контору на Темпл-Гарденс в ближайший понедельник. Холл в это время защищал в городском суде Манчестера другого молодого офицера, Эрика Холта, обвиненного в убийстве любовницы. В последние годы Холмс все чаще отказывался подражать Мохаммеду и самому ходить к горе, но все же не решился отклонить предложение такого выдающегося человека.

Находясь в обществе сэра Эдварда Холла, я порой чувствовал себя зрителем на спектакле с участием знаменитого артиста. В его облике, по чьему-то меткому выражению, сочетались римское величие и саксонская мощь. Волосы адвоката уже посеребрила седина, черты лица слегка заострились. Но голос сохранил прежнюю силу, глубину и страстность, каким позавидовали бы Генри Ирвинг и Бирбом Три [38]. Его выступления производили на присяжных ошеломительный успех, приводя в отчаяние самых лучших британских обвинителей. Прибавьте сюда остроту ума, находчивость и образность его ответов, глубокие, недостижимые для коллег познания в области судебной медицины, и у вас сложится правдивое представление об этом великом адвокате, каковым его справедливо считали. В зале суда при появлении сэра Эдварда неизменно поднимался взволнованный гул, и десятки голов одновременно поворачивались в его сторону.

Сэр Эдвард стоял у окна своего кабинета в доме три по Темпл-Гарденс. Вдоль стен были расставлены изящные книжные шкафы орехового дерева, где хранились сборники судебных решений в темно-бордовых кожаных переплетах. В свете дня поблескивали тисненные золотом номера томов. За окном виднелась аккуратная лужайка, обсаженная деревьями. Она плавно спускалась к блестящей на солнце Темзе. Дымящие пароходы и тяжелые парусные баржи медленно плыли мимо суррейского берега чуть ниже Вестминстерского моста. Сэр Эдвард энергично пожал наши руки, жестом пригласил нас сесть в кожаные кресла и попросил секретаря принести чай с пирожными. Его стол был завален судебными отчетами в папках с красными завязками и пометками в верхних углах. На одной из них я различил надпись «Корона против Рональда Лайта» и чуть ниже — отметку «особый тариф 50 гиней». Сэр Эдвард не являлся членом Центральной коллегии, и адвокатская этика не позволяла ему работать здесь без дополнения к обычному гонорару. Он посмотрел на нас, казалось, с легкой печалью:

— Прошу прощения, джентльмены, что вызвал вас к себе. Но завтра я должен вернуться в Манчестер, и у меня не нашлось бы времени посетить вас на Бейкер-стрит. Позвольте мне сразу перейти к делу. Полагаю, вы не очень удивитесь, узнав, что речь идет о так называемом убийце на зеленом велосипеде. Вам должно быть известно об этом происшествии.

— В общих чертах, — уклончиво ответил Холмс. — Во всяком случае, мы знаем, когда был арестован ваш подзащитный. Разрешите узнать, почему он попал под подозрение спустя столько месяцев?

Сэр Эдвард плотно сжал губы:

— Немезида, мистер Холмс. Другого слова не подберу. Несколько недель назад — точнее говоря, двадцать третьего февраля — вдоль Лестерского канала на лошадях тянули лодку с углем. Возле городской газовой станции буксировочный трос провис и за что-то зацепился у дна. Когда лошади вытащили его, из воды показалась велосипедная рама. Лодочник успел рассмотреть ее, прежде чем та соскользнула обратно в воду. Он вернулся на следующий день, вероятно надеясь на вознаграждение, обещанное за помощь в раскрытии убийства Беллы Райт. Землечерпалка долго перекапывала дно канала и наконец наткнулась на металлический предмет. Это был зеленый велосипед модели «BSA-люкс», без заднего колеса. Кто-то старательно спилил заводской номер, по всей видимости не зная, что он продублирован на рулевой колонке. Мы установили, что транспортное средство изготовлено в тысяча девятьсот десятом году по заказу оптового торговца из Дерби и продано Рональду Лайту. На очной ставке мистер Мешерс и мистер Эванс опознали в нем человека, которого видели вместе с мисс Райт незадолго до ее смерти.

Я не сумел скрыть своих чувств, услышав эту новость:

— Получается, сэр, что его положение еще хуже, чем у Роберта Вуда, обвиненного в убийстве в Кэмден-тауне!

— Да, еще хуже, — согласился сэр Эдвард. — Валери Крейвен и Мюриэл Нанни, две школьницы, которых преследовал неизвестный велосипедист, тоже узнали Рональда Лайта. Дядя Беллы и его зять утверждают, что хорошо запомнили того человека, который поджидал мисс Райт у их дома в деревне Голби. Она еще надеялась, что незнакомец уедет без нее. Мешерс и Эванс совершенно уверены, что именно голос Лайта произнес: «Белла, вас так долго не было», когда девушка вышла за дверь.

— Очень интересно, — пробормотал мой друг, но адвокат поднял руку, предупреждая, что не закончил объяснения.

— Это еще не все, мистер Холмс. Полицейские решили еще раз обследовать дно канала и обнаружили кобуру с патронами от револьвера «Уэбли и Скотт» четыреста пятьдесят пятого калибра. Такой был у мистера Лайта во время войны. При сопоставлении маркировок выявлена идентичность той пуле, которой была убита мисс Райт.

— А револьвер? — спросил Холмс.

Сэр Эдвард покачал свой величественной головой:

— Нет, его не нашли.

Холмс скептически хмыкнул:

— Значит, он выбросил кобуру и патроны, но не само оружие, представлявшее наибольшую опасность.

— Возможно, револьвер тоже лежит на дне, мистер Холмс. Просто его пока не вытащили. Но вряд ли в моих интересах поощрять эти поиски.

— Сэр Эдвард, если револьвер там, как его могли не найти? Он весит больше, чем кобура и патроны, вместе взятые. Получается, мелкие предметы отыскали, а крупный — нет? В это трудно поверить. А как ваш подзащитный объясняет свое странное поведение?

Сэр Эдвард хмуро взглянул на него:

— Он утверждает, что тем вечером увидел Беллу Райт впервые. Она стояла у обочины дороги. Переднее колесо ее велосипеда разболталось в вилке, и она попросила у Лайта гаечный ключ, чтобы затянуть гайку. Ключа у него не было. Тогда они вместе медленно поехали к дому ее дяди. Рональд Лайт говорит, что проколол переднюю шину, и ему часто приходилось останавливаться, чтобы подкачать колесо. Затем он дождался, когда девушка вышла из дома дяди, и сопровождал ее минут десять, пока их дороги не разошлись. Со спущенной шиной Лайт не мог за это время проехать большое расстояние. Распрощавшись с Беллой Райт, он направился в Лестер. Что было с ней дальше, Лайт не знает.

— Он сам рассказал вам все это? — насторожился сыщик.

— Нет, мистер Холмс. Я не встречался с Лайтом и не собираюсь этого делать до начала процесса. Откровенно говоря, он не лучшим образом показал себя на военной службе. Кроме того, поначалу обвиняемый заявил, что имеет алиби на тот вечер, когда погибла Белла Райт. Потом изменил показания, признав, что велосипед принадлежит ему и в этот день он действительно встретился с девушкой. Но настаивал на том, что расстался с ней приблизительно без пяти девять и мисс Райт была жива и здорова. А через двадцать минут ее нашли мертвой.

— Вы не хотите задать ему дополнительные вопросы?

— Мистер Холмс, я не исключаю, что в беседе со мной Лайт частично признал бы свою вину или попросил бы меня придумать более убедительную и правдоподобную версию происшествия. В этом случае мне пришлось бы отказаться от дела. Бывают клиенты, которых лучше защищать, не вступая с ними в контакт. Мы должны оставить в покое мистера Лайта и сосредоточиться на доказательствах его невиновности. Если вы и ваш коллега доктор Ватсон готовы помочь мне, я почту за большую честь сотрудничать с вами.

Холмс согласился незамедлительно, поскольку был весьма заинтригован загадочным происшествием. Прежде чем уехать, мы обсудили еще две детали, которые сэру Эдвардсу казались не такими важными в сравнении с поиском орудия убийства.

— Разве это не странно? — задумчиво произнес мой друг. — Если верить тому, что бедная девушка рассказала дяде, она впервые увидела Лайта всего пятнадцать или двадцать минут назад. Тем не менее, когда она вышла из дома, он назвал ее Беллой. Так и сказал: «Белла, вас так долго не было». Слишком фамильярно для едва знакомых людей. Ведь в этом случае обычно говорят «привет». Или «хелло». «Хелло, вас так долго не было». И это слово не так уж трудно спутать с именем Белла, если оно прозвучало тихо или было услышано с большого расстояния.

— Мистер Мешерс утверждает, что велосипедист произнес именно «Белла».

Холмс вздохнул:

— Хорошо, сэр Эдвард. Это не так уж важно по сравнению с вороной, о которой сообщали в газете. Полагаю, ее труп не сохранили как улику.

— Для этого не было разумных оснований, мистер Холмс. Птицу осмотрели, но не обнаружили ни пулевых отверстий, ни самой пули.

— При всем моем уважении к вам, сэр Эдвард, замечу: основания все-таки были. Например, эти странные следы.

— Какие следы, мистер Холмс?

— Двенадцать кровавых отпечатков лап птицы, которые, судя по газетным сообщениям, вели в разные стороны: шесть — от ворот к трупу бедной девушки и шесть — обратно, — напомнил Холмс. — Полиция самым тщательным образом описала их. Нас уверяют, что птица сидела на воротах. В этом я не сомневаюсь. Далее нам предлагают поверить, что ворона подлетала к телу, набирала полный клюв крови и возвращалась к воротам, чтобы там проглотить ее.

— И что вас смущает, мистер Холмс?

Трудно было не заметить недовольство во взгляде сэра Эдварда Маршалла Холла. Он собирался строить защиту на основе баллистической экспертизы и данных об оружии и вовсе не нуждался в лекциях по орнитологии.

— Сэр Эдвард, если вам приходилось наблюдать за воронами или другими пернатыми их рода, то вы, безусловно, заметили, что они обычно не отлетают от пищи. Если птиц не потревожить, они будут сидеть на месте, пока не склюют все. Но еще больше сомнений вызывают эти кровавые следы.

— А конкретно? — холодно поинтересовался сэр Эдвард.

— Их двенадцать! — продолжил Холмс. — Удивительно, что даже местные полицейские не заметили эту странность. Двенадцать! Представьте себе, сэр Эдвард!

Он откинулся в кресле и махнул рукой с таким видом, будто разочаровался в человеческом разуме.

— Вы считаете, что их слишком много?

— Не в этом дело, — уже спокойнее ответил Холмс. — Я бы не возражал, если бы их было тринадцать. Или двадцать три, тридцать три. Но не двенадцать, четырнадцать, шестнадцать. Недопустимо любое четное число. Если птица передвигалась от ворот к трупу и обратно — не важно, перелетала или прыгала, — у нее на лапах не было крови, когда она садилась на тело в первый раз. И чтобы мы поверили в эту историю, следов должно быть нечетное количество. Неужели вас это не насторожило, сэр Эдвард?

Вероятно, Маршалл Холл был раздосадован тем, как много внимания уделяется столь незначительному факту. Однако встреча закончилась без всякого ущерба для самолюбия обоих собеседников. А несколько дней спустя солнечным весенним утром мы с Холмсом сели в поезд Северо-Восточной железной дороги, отправлявшийся с вокзала Сент-Панкрас в Лестер.

II

Бо́льшую часть путешествия Холмс изучал материалы дела, которые скопировал для него сэр Эдвард. Я ознакомился с документами накануне вечером, но мало что мог добавить к возражениям, высказанным моим другом на Темпл-Гарденс. Точно так же, как Роберт Вуд при расследовании кэмден-таунского убийства, Рональд Лайт крайне усложнил защиту своим глупым поведением, фактически подтверждающим его виновность. Вместо того чтобы после смерти Беллы Райт честно рассказать полиции все, что он знал, Лайт — подобно Вуду — принялся заметать следы. Именно так сделал бы настоящий убийца. Он избавился от зеленого велосипеда, выбросил кобуру от револьвера и патроны к нему. Если бы эти улики не обнаружили, Лайт, возможно, с чистой совестью продолжал бы вести скромную жизнь преподавателя математики в Челтнеме. Но буксирный трос лодочника с Лестерского канала мог теперь обернуться той веревкой, на которой его повесят.

Состав уже приближался к Нортхемптону, когда Холмс отложил бумаги и закурил трубку.

— Ничего интересного, Ватсон, — заявил он. — Совсем ничего. Исход данного дела меня ни капли не волнует. Пусть сэр Эдвард борется за своего подзащитного любыми средствами. Мне как беспристрастному следователю это ни к чему.

— Вы считаете Рональда Лайта виновным?

Он посмотрел на равнину за окном, из-за бесконечных зимних дождей напоминавшую озеро.

— Я назвал бы его крайне глупым человеком. И больше я о нем ничего не думаю.

— Значит, вы меньше всех в Англии думаете о Лайте, — рассмеявшись, сказал я. — Даже сэр Эдвард не хочет встречаться с ним, опасаясь, что будет вынужден пойти на сделку с совестью.

Холмс на мгновение нахмурился:

— Я вовсе не утверждаю, что суд признает его виновным, Ватсон. Сэр Эдвард найдет что сказать в его защиту. Надо полагать, Лайт разъезжал по окрестностям Лестера на велосипеде, чтобы познакомиться с какой-нибудь молодой особой и обольстить ее. А то и взять силой. Вероятно, и револьвер «Уэбли и Скотт» он носил с собой для этой цели. Однако у бывшего офицера должно было хватить здравого смысла, чтобы не пускать в ход оружие сразу после того, как его видели вместе с девушкой. К тому же тихим летним вечером звук выстрела слышен издалека. Да и просто угрожать женщине револьвером среди бела дня на дороге было бы слишком опасно. Об этом непременно узнали бы. Тут уместнее говорить о психическом отклонении, что относится скорее к вашей специальности, чем к моей.

— Но возможно, у него все-таки были определенные намерения — с оружием или без него, — когда он преследовал двух школьниц на велосипедах.

— А он их преследовал? — скептически произнес Холмс. — Они обратились в полицию лишь несколько месяцев спустя. Одна из них на опознании указала на Лайта, но прежде ей попался на глаза его словесный портрет в газете. Кроме того, следователи не уточняли у девочек, когда те встретили незнакомца. Им задали типичный наводящий вопрос, не случилось ли это пятого июля! Уверен, сэр Эдвард быстро разберется с этим в суде.

Последнее замечание Холмса было абсолютно справедливым.

— Значит, главная улика в этом деле — оружие? — спросил я.

— И еще птица, Ватсон. Не стоит про нее забывать.

Похоже, ворона должна была сыграть в расследовании более важную роль, чем кто-либо мог предположить.

III

Через день или два мы с Холмсом ехали на велосипедах по проселочной дороге милях в десяти от Лестера. Она шла мимо деревушек, в которых насчитывалось десяток-другой домов и обязательно была маленькая, но ухоженная церковь. По сторонам, насколько видел глаз, тянулись пологие холмы, покрытые свежей весенней травой.

В редких случаях удавалось определить с такой точностью время и место убийства. Без четверти девять вечера Белла Райт в сопровождении Рональда Лайта покинула Голби. Ей потребовалось пятнадцать минут, чтобы добраться до места, где фермер Коуэлл обнаружил ее труп. Она умерла между девятью часами и четвертью десятого, никак не позже. Тем не менее Коуэлл не слышал звуков, похожих на выстрел, за исключением отдаленного хлопка мелкокалиберного охотничьего ружья, и никого не заметил поблизости. Однако мисс Райт была убита несколько позже и из другого оружия.

Холмс и я остановились на месте преступления. Живые изгороди вдоль дороги уже дали новые ростки. К разгару лета (именно в это время погибла Белла Райт) они достигнут высоты в восемь футов, и поля с проселка станут не видны. В стороне стояли белые ворота, на которых сидела ворона, неподалеку от них нашли ее труп. Дорога плавно поднималась к развилке, возле которой Коуэлл и наткнулся на тело Беллы Райт. В семнадцати футах от нее на следующий день после убийства констебль Холл отыскал пулю. Она была сильно деформирована, вероятно, на нее наступила копытом лошадь.

— Ватсон, — обратился ко мне мой друг, приподнявшись в седле велосипеда. — Не откажите в любезности, представьте на минутку, что у вас в руке револьвер. Вам нужно выстрелить в меня с расстояния по меньшей мере в пять футов. Нам все уши прожужжали о том, что убийца не приближался к жертве, поскольку на ее коже нет порохового ожога. Хорошо, пусть так. Пуля должна попасть мне чуть ниже левого глаза и выйти из затылка. Я стою здесь. Давайте проверим.

Смею надеяться, что я неплохо обращаюсь с револьвером и знаю, какие раны может нанести выстрел из него. Я пытался вообразить себе траекторию, описанную Холмсом, и смог добиться похожего результата, только опустившись на колено. Вряд ли клиент сэра Эдварда стал бы угрожать Белле Райт или стрелять в нее, находясь в подобном положении.

— А теперь, — снова попросил Холмс, — представьте, что я еду, чуть наклонив голову, поскольку поднимаюсь в гору и с усилием кручу педали.

Я очень старался найти правильную позицию, но вскоре сдался.

— Это нереально, Холмс, — признал я. — Мне пришлось бы лечь на землю под колеса велосипеда.

— Интересно, правда?

Он о чем-то задумался.

— Голову сидящего в седле человека нельзя прострелить таким образом, он не будет задирать ее на ходу, — заметил я. — Но можно предположить, что Белла Райт упала с велосипеда не после выстрела, а до него. Тогда угол попадания вполне объясним.

— Мой дорогой Ватсон, я не совсем понимаю, зачем убийце стрелять в девушку, лежащую на дороге, если он мог проделать это раньше, когда она стояла. Как бы там ни было, вы правы. Подобная траектория вполне вероятна. К сожалению, на теле не найдено повреждений, которые обычно получают при падении. Предположим, что молодой глупец решил поиграть с оружием — или, может быть, напугать девушку. Ствол револьвера направлен вниз, но неожиданно происходит выстрел. Пуля рикошетом от дороги попадает в голову Беллы Райт, она падает, а Роберт Лайт в ужасе убегает прочь. Давайте посмотрим, что тут еще есть.

Он прислонил велосипед к воротам и направился в сторону поля. Приблизительно в тридцати футах от дороги мы наткнулись на каменную поилку для овец.

— Мм, — хмыкнул Холмс себе под нос. — Что-то вроде этого я и ожидал увидеть. Вполне подходит.

Без всяких объяснений он достал лупу и принялся обследовать верхнюю кромку ложа поилки. На камне были пятна, которые выглядели более светлыми, — то ли от постоянного трения, то ли по другой причине.

— Кто-то часто прятался здесь во время охоты, — заявил он чуть погодя. — Пожалуй, нам стоит поделиться своими выводами с сэром Эдвардом.

— Мне кажется, Холмс, что мы обнаружили мало интересного.

— Вы правы, — таинственным тоном произнес сыщик. — Значит, так ему и скажем. Однако, сдается мне, мы сумеем объяснить господину адвокату загадку этой несчастной вороны.

— Вороны?

— Да, Ватсон. Должен признаться, что она была для меня самой большой трудностью в расследовании. В этом деле имеются всего две важные улики: кровавые птичьи следы и пуля, которая была деформирована уже после смерти девушки, как все предполагали. И совершенно напрасно.

Вечером по возвращении из Лестера в Лондон Холмс спустился в угольный подвал, который мы также арендовали для своих нужд. Он находился ниже уровня тротуара Бейкер-стрит. Получив его в свое распоряжение, мой друг засыпал конец коридора щебнем и обложил его стальными листами, так что мы могли без всяких опасений испытывать здесь даже охотничьи ружья крупного калибра. Долгое время сыщик пытался установить по найденной пуле, из какого оружия она выпущена. Теперь эта возможность успешно доказана. Чтобы погасить скорость снаряда, он стрелял в мишень из пятнадцати поставленных в ряд и туго набитых ватой коробок из-под патронов двенадцатого калибра. Револьвер «Уэбли и Скотт» пробивал шесть таких слоев, маузер — в два раза больше. Приспособление работало настолько точно, что Холмс заранее знал, в какой из коробок обнаружит пулю. После чего он обычно исследовал ее под микроскопом.

В тот поздний час случайные прохожие, вероятно, удивлялись, когда из-под булыжной мостовой до них долетал приглушенный, но все равно отчетливый грохот пальбы. Давно уже миновала полночь, а в подвале все еще горел свет.

На следующее утро мы взяли кеб и отправились на Темпл-Гарденс, чтобы рассказать о том, как продвигается расследование. Нас снова пригласили в кабинет, из окна которого за лужайкой и деревьями была видна Темза. Но эта встреча оказалась менее приятной. Наши результаты не удовлетворили сэра Эдварда Маршалла Холла. К тому же он считал себя не меньшим знатоком огнестрельного оружия и баллистики, чем Холмс, и надеялся обсудить именно эту сторону дела. Однако мой друг предпочел говорить о мертвой вороне.

— Полагаю, сэр Эдвард, теперь можно с уверенностью утверждать: птица была застрелена в тот момент, когда сидела на верхней перекладине ворот или взлетала с нее, что еще вероятнее.

Маршалл задумчиво потер аристократический подбородок:

— Однако эксперты утверждают, что птица сдохла, выпив слишком много крови.

— Это невозможно, — возразил Холмс. — Попробуйте взглянуть на ситуацию иначе. Наблюдения орнитологов показывают, что птицы крайне редко умирают в подобных случаях. Они просто извергают из желудка излишек пищи. Кроме того, промежуток времени между смертью девушки и обнаружением ее тела оказался ничтожно мал. Ворона просто не успела бы подохнуть от обжорства. У нас есть кровавые отпечатки ее следов между воротами и останками жертвы, на чем основана версия с падением. Но неправильное, четное, количество следов ставит ее под сомнение. Таким образом, очевидно, что птицу застрелили и капли крови пролились на землю в направлении трупа Беллы Райт. Это позволяет установить траекторию полета пули. Стрелок стоял в поле, неподалеку от ворот.

— Но мертвая птица была найдена на расстоянии в пятьдесят или шестьдесят футов от них.

— Совершенно верно, — подтвердил Холмс. — Прошу прощения, сэр Эдвард, но я наблюдал, что происходит с пернатыми после того, как их подстрелят. Летящая птица — а мы предполагаем, что наша ворона успела взлететь, — не падает в тот же миг, когда ее настигает пуля, а сначала резко взмывает вверх. После этого она не опускается вертикально и может пролететь значительное расстояние. Куда большее, чем шестьдесят футов.

— А с какого расстояния, по-вашему, ее застрелили?

— С двадцати двух футов, — без запинки ответил Холмс.

Адвокат недоверчиво прищурился:

— Неужели это можно определить с такой точностью?

— Да, сэр Эдвард. В двадцати двух футах от ворот находится каменная поилка для овец. Человек спрятался за ней, опустившись на колени, и ждал, когда появится ворона. Пуля, выпущенная из этого укрытия, попала в птицу под углом в двадцать градусов. Она прошла навылет, судя по брызгам крови, и это снизило ее скорость.

Взгляд сэра Эдварда выдал его волнение. Он вскочил и принялся расхаживать возле окна, излагая свою версию случившегося и подкрепляя свои слова энергичной жестикуляцией:

— Именно так, мистер Холмс. Белла Райт ехала по дороге на велосипеде. Она повернула голову — ее внимание, вероятно, привлекла птица. Как раз напротив ворот образуется просвет в живой изгороди. Человек, стрелявший в ворону, спустил курок еще до того, как увидел девушку. Пуля, пронзив птицу насквозь, полетела дальше. По трагической случайности она угодила в левую щеку мисс Райт, чуть ниже глаза, а потом, потеряв остатки энергии, упала в семнадцати футах от места происшествия, где ее и нашли на следующий день. Вот и все, мистер Холмс.

Он сел обратно в кресло.

— Не совсем, — хладнокровно возразил сыщик. — В вашем изложении отсутствуют два важных момента: личность человека, сделавшего роковой выстрел, и оружие, из которого он был произведен. Кроме того, обвинитель непременно укажет вам, что ваш клиент — последний, кого видели вместе с девушкой. Он скрыл правду от полиции, утопил свой велосипед, дал ложные показания при аресте. И что самое худшее — пуля, найденная на дороге, в точности соответствует патронам, которые Рональд Лайт также выбросил в воду. У нас есть только его показания о том, что револьвер «Уэбли и Скотт», для которого эти патроны предназначались, больше не принадлежит вашему подзащитному.

Сэр Эдвард привстал, потянулся через стол к папке и раскрыл ее.

— Согласитесь, мистер Холмс, если бы Лайт действительно выстрелил в девушку, то сделал бы это именно из револьвера «Уэбли и Скотт» и с близкого расстояния.

— Да, безусловно.

Адвокат передал ему ужасную фотографию мертвой девушки:

— Мистер Холмс, вам приходилось видеть труп человека, застреленного в упор из такого оружия? Судите сами. Пуля не просто оставила бы входное и выходное отверстия. Не будет большим преувеличением сказать, что она разорвала бы на части голову жертвы. Кроме того, на лице обязательно образовался бы пороховой ожог.

— Действительно, — скептически произнес Холмс. — Все, что вы сейчас говорили, сэр Эдвард, бесспорно при одном условии: патроны должны находиться в исправном состоянии. Но когда они хранятся слишком долго, результат может оказаться иным. Вместо выстрела получится один пшик. У пули еще хватит энергии пробить голову навылет, но других повреждений она не нанесет. Не стоит удивляться, если такая пуля упадет в семнадцати футах от жертвы. Что же касается ожога кожи, то я провел ряд экспериментов с трупами. Мелкокалиберное оружие не оставляет сильных следов. Но даже при использовании крупного калибра порох легко смывается кровью.

Сэр Эдвард Маршалл Холл откинулся на спинку кресла, и они с Холмсом обменялись пристальными взглядами. Очевидно, в этот момент юрист благодарил всех богов за то, что услуги детектива оплачиваются не из королевских фондов, а из кармана клиента.

— И что мы, по-вашему, должны думать, мистер Холмс? Найденная пуля была деформирована, словно на нее наступило лошадиное копыто. Надеюсь, вы не станете отрицать, что выпущена она из нарезного оружия, а именно из винтовки?

— Трудно сделать однозначный вывод, сэр Эдвард, — нахмурился Холмс. — На суде вам обязательно возразят, что ствол револьвера «Уэбли и Скотт» оставляет на снаряде семь точно таких же следов от нарезов, как и обычная винтовка.

Впервые с начала нашей совместной работы тень беспокойства легла на невозмутимое лицо великого адвоката.

— Так вы считаете, что стреляли из другого оружия, мистер Холмс?

Мой друг покачал головой:

— Нельзя утверждать с уверенностью, что это была не винтовка. Но чтобы стрелять четыреста пятьдесят пятым калибром, она должна быть очень мощной. Например, как охотничий штуцер.

Сэр Эдвард выпрямился:

— Штуцер?

— Вполне возможно, — подтвердил Холмс. — Но вас, несомненно, тут же спросят, много ли найдется в окрестных деревеньках людей, выходящих по вечерам пострелять ворон из штуцера.

— До этого дело не дойдет, мистер Холмс!

— Хорошо, — сказал Холмс. — Я подскажу вам один аргумент, хотя сам не стал бы пускать его в ход. Возьмем обычную винтовку Генри — Мартини, каких выпускают по тысяче в год. Ими пользуются и охотники, и кадеты. Большинство стволов имеет четыреста пятьдесят пятый калибр, хотя некоторые модели в линейке были переделаны под другие патроны, когда на вооружение поступили винтовки Ли — Энфилд. Практически невозможно доказать, что эта деформированная пуля не выпущена из винтовки Генри — Мартини или какой-либо другой. Судя по тому, как легко ее сплющило копыто лошади, ствол был сильно изношен. С начала войны и по сей день система Генри — Мартини остается самой распространенной, а патроны четыреста пятьдесят пятого калибра применяются наиболее часто.

Это было все, чем мы могли помочь сэру Эдварду. Он проводил нас до дверей, затем Холмс обернулся и учтиво произнес:

— Надеюсь, вы не сочтете мое решение поспешным, сэр Эдвард, но должен признаться, что сделал для вашего клиента все от меня зависящее, а теперь вынужден выйти из дела. Разумеется, от вознаграждения я тоже отказываюсь.

Лицо сэра Эдварда приняло такое разочарованное выражение, словно вся выстроенная им линия зашиты Рональда Лайта только что рухнула, как карточный домик.

— Выйти? Боже мой! Но почему, мистер Холмс?

— Будет лучше, если я умолчу о причинах, — спокойно ответил Холмс. — Прошу вас выслушать мой последний совет: обратитесь к Роберту Черчиллю, оружейному мастеру. Вы найдете его на Агар-стрит, рядом со Стрэндом. Он консультировал множество подобных процессов, его опыт и знания не имеют себе равных. Вам следует свести знакомство с этим человеком, если вы действительно хотите спасти вашего клиента от виселицы.

Несмотря на все свои аналитические способности, сэр Эдвард был явно сбит с толку… и раздосадован.

— Мистер Роберт Черчилль сможет рассказать мне нечто такое, чего не знаете вы?

— Могу лишь повторить: если вы откажетесь от его услуг, мистер Лайт, скорее всего, будет повешен, — твердо сказал Холмс.

В этот момент мне показалось, что в глазах сэра Эдварда Маршалла Холла мелькнуло понимание. Но его умозаключения остались для меня тайной.

Ошеломленный словами Холмса, я вышел вслед за ним на залитую солнцем Темпл-Гарденс. За все время нашего знакомства мой друг никогда не расставался с клиентом подобным образом.

— Неужели вы бросите его? — не поверив своим ушам, спросил я. — Вернее, их обоих: и сэра Эдварда, и Рональда Лайта.

Он бесстрастно посмотрел на меня:

— Вовсе нет, Ватсон. Я полагаю, что только что спас мистера Лайта от виселицы, а сэра Эдварда — от ужасного конфуза.

IV

Увы, Холмс взял за правило изображать из себя примадонну и наотрез отказался обсуждать со мной это дело. Тем не менее мы посетили Лестерский замок, где проходил драматичный судебный процесс по делу Рональда Лайта, обвиняемого в убийстве Энни Беллы Райт.

Сэр Эдвард невероятно искусно провел самую отчаянную игру за всю свою карьеру адвоката. Свидетельства двух девочек, утверждавших, будто бы Лайт преследовал их, были отклонены судом. В полиции допустили глупую ошибку, когда задали им наводящий вопрос о том, не случилось ли происшествие 5 июля. Вместо этого следовало спросить, когда они видели незнакомца. Такой промах поставил под сомнение слова школьниц. Более того, когда девочки в полицейском участке опознали Лайта в группе других мужчин, они уже были ознакомлены с его словесным портретом.

Казалось, что мистер Роберт Черчилль, привлеченный к защите как эксперт по огнестрельному оружию, станет тузом в рукаве сэра Эдварда. Обвинение со своей стороны пригласило местного оружейника, мистера Генри Кларка. Ему было трудно противостоять напору Маршалла Холла. Кларк признал, что патроны четыреста пятьдесят пятого калибра на протяжении последних тридцати лет остаются самыми распространенными в Англии и производятся миллионными тиражами. Затем согласился, что следы на пуле, убившей Беллу Райт, могла оставить нарезка ствола как револьвера, так и винтовки. Но все-таки продолжал настаивать на том, что выстрел был произведен с близкого расстояния, пуля попала в голову бедной девушки, пролетела насквозь, отскочила от дороги и упала в отдалении. Впрочем, указать на пуле отметку, подтверждающую такую версию, он не смог.

Однако сэр Эдвард Маршалл Холл ни разу не воспользовался выводами мистера Роберта Черчилля или какого-либо другого эксперта. Рональд Лайт лишь чудом избежал виселицы. И ничего удивительного в этом нет. Позднее Холмс показал мне копию заключения мистера Черчилля, которую сэр Эдвард переслал ему вместе со словами благодарности за совет обратиться к этому мастеру.

По мнению Роберта Черчилля, пуля, убившая Беллу Райт, могла быть выпущена только из револьвера «Уэбли и Скотт». Мало того что у Рональда Лайта нашли кобуру и патроны от такого же оружия, эксперт еще и утверждал, будто выстрел был произведен в упор, поэтому пуля не успела набрать большую скорость. Следовательно, охотник, стрелявший из винтовки по воронам, никак не мог убить бедную девушку. Если бы мистер Черчилль дал такие показания в суде, Рональд Лайт уже болтался бы в петле. Его оправдали, ссылаясь на последствия контузии и посттравматический невроз, помешавшие ему сразу же обратиться в полицию.

— Мой дорогой Ватсон, — сказал мне Холмс тем вечером, когда был вынесен вердикт. — Я был уверен, что вы сразу догадались о причинах.

— Каких?

— О причинах моего выхода из дела. Я хотел, чтобы сэр Эдвард воспользовался услугами мистера Роберта Черчилля. Это чисто процедурный вопрос. Вероятно, мистер Черчилль — лучший в Англии эксперт по огнестрельному оружию с момента его изобретения. Если бы оружейника не привлекла защита, это обязательно сделал бы прокурор. Сэр Эдвард достаточно умен, чтобы понять, что моя экспертная оценка ни в чем не уступит выводам мистера Черчилля, и поэтому он не стал возражать. В этом случае ни один из нас уже не мог быть привлечен стороной обвинения. Прочитав отчет мистера Черчилля, сэр Эдвард не рискнул вызвать его в качестве свидетеля. Но не дал такой возможности и прокурору.

— Боже мой, Холмс! Неужели вы спасли от виселицы убийцу?

Он откинулся в кресле, вытянув ноги, и рассмеялся:

— Не было никакого убийцы, Ватсон! Почему никто не хочет понять такую простую вещь? Где-то на дне Лестерского канала или в каком-нибудь тайнике лежит револьвер «Уэбли и Скотт», принадлежавший лейтенанту Рональду Лайту. Это и в самом деле орудие убийства, но не оружие убийцы. Полагаю, молодой человек просто решил покрасоваться перед девушкой, произвести на нее впечатление и ненароком выстрелил. К его ужасу, пуля отскочила от покрытой гравием дороги, угодив в голову мисс Райт. Это единственное разумное объяснение такому углу попадания. Лайт понимал, что его характеристика с места службы далека от идеальной. И в отношениях с женщинами он тоже не мог служить примером. Кто бы поверил, что это просто несчастный случай?

— А как же ворона? — не без ехидства поинтересовался я. — Лайт пальнул в нее до того, как убил Беллу Райт, или потом?

Холмс усмехнулся:

— По всей вероятности, в мутной воде рядом с револьвером лежит и ружье. Уверен, это не штуцер, да и патроны не четыреста пятьдесят пятого калибра. Скорее всего, обычная винтовка Генри — Мартини, какими многие фермеры пользуются для охоты на птиц и мелкую живность. А может быть, и мелкокалиберная. Она принадлежала другому молодому человеку, в страхе убежавшему с места трагедии. Представьте себе, как он спрятался за поилкой, дожидаясь, когда ворона усядется на ворота. Потом выстрелил, пошел искать птицу и увидел жуткую картину: мертвую девушку, лежащую на дороге рядом с велосипедом.

— А где же находился Рональд Лайт?

— Никого уже рядом не было, Ватсон. Девушку убили приблизительно в девять часов вечера, а наш стрелок появился десять минут спустя. Он подумал то же самое, в чем сэр Эдвард убедил присяжных: что пуля из винтовки пронзила ворону насквозь, полетела дальше и попала в голову бедной Беллы. Четыреста пятьдесят пятый калибр! Да птицу разнесло бы на кусочки.

— Но сэр Эдвард поверил в эту версию, как и присяжные, — горячо сказал я.

— Значит, он заблуждался искренне, Ватсон. Этот мальчик — а охотой на ворон, конечно же, мог забавляться только подросток — увидел, что натворил. Точнее говоря, решил, что это его вина. И в панике бросился бежать, уже представляя себя в руках палача, поскольку не смог бы доказать, что это не убийство, а лишь трагическая случайность.

— Два выстрела подряд. Не слишком ли большое совпадение?

— Два выстрела с интервалом в десять или пятнадцать минут, Ватсон. Не такая уж и редкость для погожего летнего вечера в местности, где живет много охотников.

Только после объяснения Холмса мне стали понятны все детали этой истории, впоследствии известной как «дело убийцы на зеленом велосипеде». Минут пять или десять мы молча сидели у камина, курили и размышляли каждый о своем.

— А что вы теперь думаете о Рональде Лайте, Холмс? Какого вы мнения о нашем бывшем подзащитном?

— Полагаю, Ватсон, что он редкий счастливчик, чудом избежавший виселицы в Лестерской тюрьме.

Холмс подлил немного бренди в свой стакан. Через полчаса он зевнул и потянулся.

— Дорогой Ватсон, боюсь, вы излишне серьезно отнеслись к нашему небольшому приключению в Лестершире. Вы чуть было не решили, будто я избавил от наказания убийцу. Уверяю вас, я спасал всего лишь несчастного глупца. Если вы когда-либо захотите рассказать об этом случае в своих записках, начните с поисков хорошего названия. Если желаете, могу подсказать. Не стоит упоминать в нем велосипед, револьвер и ворону. Назовите его просто «Пропавший стрелок». Это лучше объяснит суть дела.

Он умолк и задымил своей трубкой. Публика еще долго гадала, как могла одна пуля убить сразу и Беллу Райт, и ворону. И только Холмс знал, что пуль на самом деле было две. Два выстрела, прогремевшие в тот летний вечер с интервалом в пятнадцать минут, представлялись мне куда более вероятным событием, чем пуля, пролетевшая по столь замысловатой траектории. Холмс лишь пожимал плечами, когда с ним начинали спорить об этом. Он словно расписывался в своем бессилии объяснить что-либо простакам, которые верили, будто бы девушку убил охотник, стрелявший в ворону из штуцера. Что касается сэра Эдварда Маршалла Холла, то этот судебный процесс, как мне показалось, оставил в его душе ощущение неловкости. Так или иначе, он никогда больше не общался ни со мной, ни с Холмсом.

Йокогамский клуб

I

Перебирая в памяти вехи славной карьеры Шерлока Холмса, я прихожу к выводу, что в период между 1894 и 1901 годом его услуги были наиболее востребованы. Важные, имеющие громкий резонанс дела и частные расследования сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой. Ушли в прошлое старые добрые восьмидесятые, когда Холмс мог позволить себе после завтрака расслабленно откинуться в кресле, не спеша прочитать утреннюю газету и отложить ее в сторону, сетуя на то, что частному детективу снова нечем заняться.

К нам на Бейкер-стрит заходили и знаменитости, и обычные люди. Сегодня это мог быть посланец из Виндзора, с Даунинг-стрит [39]или из посольства какой-либо европейской страны. На следующий день нас посещала скромная вдова или старый солдат, которому больше не к кому обратиться за помощью. Холмс не раз повторял, что он работает из любви к искусству. И все же он больше симпатизировал слабым и беззащитным, чем богатым и влиятельным. Он никогда не отказывал тем, кто не в состоянии был заплатить.

Многие годы Холмс вел не вполне здоровый образ жизни. Шприц с кокаином, которым он отравлял себя, всегда лежал в ящике стола, готовый к использованию. Редкие часы отдыха мой друг проводил, запершись в своей комнате, вдали от солнечного света и свежего воздуха, — ставил химические опыты или играл на скрипке своих любимых Гайдна и Мендельсона. Вот и все развлечения, помимо неизменной трубки, которые он знал в жизни. Он так изнурял себя работой, что даже конкуренты нередко беспокоились о его самочувствии.

— Мистер Холмс загонит себя в гроб, если не сбавит обороты, — заметил после одного совместного расследования наш друг из Скотленд-Ярда инспектор Лестрейд.

Я не мог с ним не согласиться. Но по собственному опыту знал, что нет ничего более бесполезного, чем давать Холмсу медицинские рекомендации.

Людям, знакомым с моим другом понаслышке, может показаться странным, что Холмс, с его репутацией и неукротимой энергией, в 1897 году, на пике славы, бросил практику в столице и отправился на край света. У него ушло много недель на скромное частное расследование. Вероятно, он просто не мог отказать попавшей в беду девушке, почти школьнице, которой угрожали смертью жестокие и беспощадные законы чужой страны. А может, ему хотелось предотвратить несправедливость, способную обернуться крупным скандалом и несмываемым позором для британской короны. Каковы бы ни были причины, но это дело, как и большинство других, началось в знакомой обстановке на Бейкер-стрит. Для удобства в этом рассказе, озаглавленном «Йокогамский клуб», я объединил несколько не связанных между собой событий.

Те, кто помнит лондонскую осень 1896 года, подтвердят, что дождь лил безостановочно. Если он и не разогнал туман, то значительно рассеял его. Дни становились все короче, солнце все ниже совершало свой путь над горизонтом, и казалось, что в мире наступили вечные сумерки. Было темно даже в три часа пополудни.

В один из таких дней, когда мрак сгустился еще до ужина, Холмс сидел за разложенным на столе огромным фолиантом по фармакологии. Рядом стояла закрепленная в штативе пробирка со зловонной зеленой жидкостью. Детектив сгорбился и так низко склонил голову, что напоминал большую серую птицу с черным хохолком. Я как раз собирался отвлечь его от раздумий, но дверной звонок опередил меня.

Однако Холмс и ухом не повел. Он перевернул страницу книги и сосредоточился на чтении. Я подошел к окну, отдернул шторы и посмотрел на улицу. Пустой экипаж отъезжал от нашего дома, кебмен прикрикнул на лошадь и хлестнул ее вожжами. Стоявшего у дверей человека я видел впервые. Над крыльцом зажегся свет, его отблески замерцали на плаще незнакомца, мокром от непрерывного дождя. Он что-то сказал миссис Хадсон, и спустя несколько мгновений она постучала в нашу дверь.

— К вам посетитель, мистер Холмс, — объявила наша добрая хозяйка, хотя это и так было очевидно. — Мистер Джейкоб пришел без приглашения, но просит принять его по делу безотлагательной важности.

Сколько раз нам приходилось слышать подобные слова! Холмс поднял голову от книги, и лицо его просветлело.

— Очень хорошо, миссис Хадсон. Если визит мистера Джейкоба не займет более получаса, я со всем вниманием выслушаю его.

Наша хозяйка вышла, чтобы помочь гостю снять плащ, и вскоре мы услышали его тяжелые шаги по лестнице. Это был широкоплечий светловолосый мужчина приблизительно тридцати лет, хорошо сложенный, гладко выбритый, но с бледным и болезненным лицом. Темные круги под голубыми глазами подчеркивали их яркость.

Холмс внимательно взглянул на вошедшего, а затем поднялся, чтобы пожать ему руку.

— Присядьте, пожалуйста, доктор Джейкоб, — сказал он, указывая на свободное кресло. — Чем могу быть полезен?

Услышав это обращение, наш посетитель побледнел еще сильнее.

— Вы знаете меня, мистер Холмс?

— Я впервые услышал ваше имя минуту назад, — успокаивающим тоном произнес Холмс. — О вашем занятии говорит несколько оттянутый нагрудный карман, в котором вы обычно носите стетоскоп. При этом края металлической трубки постоянно зацепляются за ткань. Я имел возможность убедиться в пагубном воздействии этого инструмента на одежду, наблюдая за моим коллегой доктором Ватсоном. Кстати, в его присутствии вы можете говорить с полной откровенностью.

Доктора Джейкоба, вероятно, удовлетворило такое объяснение. Он успокоился и сел.

— И все равно, мистер Холмс, ваши слова немного выбили меня из колеи.

Мой друг стоял возле камина, скрестив руки на груди и обхватив правый локоть левой ладонью.

— Простите меня, доктор Джейкоб. Я вовсе не хотел причинить вам неудобство и вполне могу ошибиться в своих предположениях. Однако рискну утверждать, что вы недавно переехали и ваш дом находится неподалеку от железнодорожной станции. Вы прибыли на вокзал Виктория или Ватерлоо. Пожалуй, все-таки Виктория. Вопрос, по которому вы пришли ко мне, действительно требует безотлагательного решения. Дело касается того, кто вам дорог. Этот человек волею судьбы оказался далеко отсюда. Вчера, вероятнее всего после обеда, вы получили некое тревожное известие и провели бессонную ночь. К утру у вас созрело решение обратиться ко мне. Вы хотите, чтобы я отправился с вами в далекое путешествие и помог одной молодой леди. Сожалею, но не могу заранее пообещать, что исполню вашу просьбу.

От удивления у бедного доктора, как говорят в подобных случаях, отвисла челюсть и округлились глаза.

— Вы не могли знать этого, мистер Холмс! Наверняка к вам уже обращались. Кто-нибудь из семьи Кэрью.

Холмс сел на диван, скрестил ноги и принял непринужденную позу, словно это могло успокоить доктора Джейкоба.

— Уверяю вас, никто ко мне не обращался, — с доброжелательным видом сказал он. — И мне ничего не известно о семье Кэрью. Я просто обратил внимание на то, что ваши ботинки слегка подмокли, хотя вы приехали сюда в кебе. Это означает, что вы сегодня уже побывали под дождем. Однако обувь не успела бы высохнуть за последние пятнадцать-двадцать минут. Вероятно, вы шли пешком от дома до станции, но расстояние было небольшим, поэтому подошвы испачкались не сильно. И все же мелкие, не крупнее зернышка, крупинки гравия или песка прилипли к ним. Мне приходилось прежде наблюдать за работой драги, углубляющей фарватер, и я без труда определил, что это частицы осадочных пород, извлекаемых со дна моря. Ими часто засыпают новые дороги возле недавно построенных домов в Суррее и Суссексе, пока местные власти еще не распорядились их загудронировать. Из всего этого я сделал вывод, что вы живете неподалеку от железнодорожной станции в одном из вышеназванных графств, причем поселились там совсем недавно.

— Вот теперь все понятно, — ответил доктор Джейкоб.

Он явно испытывал облегчение оттого, что вовсе не колдовство, а логическое мышление позволило моему другу узнать подробности его жизни.

— Кроме того, — невозмутимо продолжил Холмс, — из кармана вашего жилета выглядывает картонный квадратик, весьма напоминающий билет, причем на пригородный поезд, а не на метро. Должно быть, это обратный билет. До Бейкер-стрит от вокзала Ватерлоо удобнее и быстрее добраться подземкой, а не в кебе. Поэтому я предположил, что вы все-таки прибыли на вокзал Виктория. Что касается цели вашего визита, то я догадался о ней по размеру бумажника в вашем внутреннем кармане — судя по тому, как натянулась ткань, туго набитого. Умоляю вас, доктор Джейкоб, не будьте так беспечны. Не спрятав деньги как следует, вы словно предлагаете их каждому встречному вору или грабителю. По вашему лицу заметно, что вам не удалось уснуть нынче ночью. Помимо того, вы наверняка всегда тщательно бреетесь, но сегодня ваша рука держала бритву не очень уверенно. Отсюда следует, что вчера вы узнали плохие новости, однако было слишком поздно для того, чтобы немедленно выехать в Лондон.

Доктор Джейкоб ничего не ответил, лишь завороженно и с некоторым испугом взирал своими светло-голубыми глазами на представление, которое разыгрывал перед ним мой друг.

— Не хочу показаться самонадеянным, — добавил Холмс, — но буду удивлен, если вы не собирались сегодня заплатить крупную сумму наличными. Поскольку вы не пожелали выписать чек, я заключаю, что дело крайне срочное. А внезапные серьезные расходы нельзя объяснить ничем другим, кроме предстоящего далекого путешествия. Объединив все эти наблюдения и выводы, я могу выдвинуть лишь одно предположение: некий дорогой вам человек подвергается большой опасности. То, что в беду попала леди, я, признаюсь честно, просто угадал. В девяти случаях из десяти при подобных обстоятельствах речь идет именно о женщине. Не думаю, что это ваша жена. В таком случае вы были бы рядом с нею или, по крайней мере, уже находились бы в пути. Учитывая ваш возраст, дочь тоже можно исключить. Допустим, это родственница. Может быть, кузина. Но вернее всего — родная сестра.

Наверное, в сотый раз я наблюдал, как меняется лицо посетителя, выражающее то удивление, то облегчение. Так набегает на небо облако за облаком. Поначалу доктор Джейкоб был слишком потрясен и утомлен, чтобы произнести хотя бы слово. Наконец он все-таки выдавил:

— Это моя сестра, мистер Холмс. Она самая младшая из нас, а я — самый старший. От вас не укрылась ни одна мелочь. За эти несколько минут я убедился в справедливости всего того, что о вас рассказывают. Если кто-то и способен спасти мою сестру, то это вы.

— А где она сейчас, доктор Джейкоб?

— В Йокогаме. И в скором времени ее должны повесить.

Название «Йокогама» прозвучало как гром среди ясного неба. Я предполагал, что семейная драма могла разыграться в Париже или Берлине, пусть даже в Риме или Нью-Йорке. Но Йокогама?! Не станет же Холмс браться за такое дело?

Мой друг поднялся с кресла, подошел к окну с раздвинутыми шторами и посмотрел на улицу.

— В Йокогаме, — повторил он очень тихо, но в его тоне безошибочно угадывалось волнение. — В скором времени ее должны повесить.

Холмс вглядывался в темноту лондонской ночи с таким задумчивым выражением, какого я давно уже не видел на его лице.

Дождь усилился, тусклый свет лампы пробивался к темной ленте мокрой мостовой сквозь оконное стекло, перечеркнутое извилистыми дорожками струящейся воды. Холмс все еще о чем-то размышлял. В наступившей тишине отчетливо слышались легкий шорох дождя, тяжелые шлепки падающих с карниза капель и бурление потока, стекающего по крутому желобу к решетке канализации. Наконец Холмс обернулся:

— Доктор Джейкоб, прежде чем мы примем решение, я прошу вас обстоятельно и без спешки рассказать, что произошло с вашей сестрой. Постарайтесь объяснить, как мы можем ей помочь. Но должен предупредить, что я всего лишь детектив, а не чудотворец.

Так мы узнали историю Мэри Эстер Джейкоб и покойного Уолтера Реймонда Халлоуэлла Кэрью. Если передать ее коротко, то он был женат, а мисс Джейкоб стала его любовницей, одной из многих на протяжении долгой колониальной карьеры Кэрью. Этот мужчина вел разгульную жизнь сначала в Гонконге, затем в Малайе и, наконец, переехал в Йокогаму. Там в октябре 1896 года он скончался. Незадолго до смерти Кэрью избрали секретарем и управляющим Объединенного йокогамского клуба, где собирались американские и английские офицеры и бизнесмены, проживающие в городе. Семью годами ранее он женился в Англии на Эдит Мэри Порч и увез ее на Малайский архипелаг. Там он несколько лет занимал должность казначея колониальной службы. Однако пристрастие к бренди в сочетании с ужасным климатом едва не свело его в могилу. И сам он, и его жена заболели малярийной лихорадкой и после недолгого лечения в Австралии перебрались в Йокогаму. Но здоровье их было подорвано безвозвратно, и они продолжали принимать лекарства.

Порочность Кэрью ни у кого не вызывала сомнений. Ему приписывали множество внебрачных детей, и некоторым он даже помогал деньгами втайне от жены. Также супруги имели двоих законных отпрысков, для которых они пригласили гувернантку — мисс Мэри Джейкоб, прежде проживавшую вместе с братом.

Надо сказать, что мистер Кэрью страдал и от другой болезни — венерической. Но о его гонорее стало известно лишь в конце октября — из судебного отчета о вскрытии в Королевском военно-морском госпитале Йокогамы.

Миссис Кэрью не многим отличалась от мужа. Она играла роль mari complaisant [40]при условии, что никто не будет мешать ее собственным развлечениям, и без труда нашла любовников среди обитателей колонии. Муж смотрел на ее похождения сквозь пальцы. Более того, супруги вместе придумали прозвища для этих молодых людей: Хорек и Обезьянка. Один из них — клерк местного филиала «Гонконгского и Шанхайского банка» Гарри Ванситарт Диккинсон — готов был жизнь отдать за свою возлюбленную. Между ним и миссис Кэрью несколько месяцев продолжалась любовная переписка, и в своих письмах молодой человек умолял ее потребовать развода и выйти замуж за него.

Историю Мэри Джейкоб, попавшей в столь нездоровую обстановку, можно назвать одной из древнейших в мире. Неопытная девушка вскоре поверила уговорам Кэрью и стала его любовницей. Этот ménage [41]просуществовал несколько месяцев и прекратился только со смертью греховодника. Он болел уже много лет, с тех пор как венерическое заболевание вызвало сужение мочевого канала. Сделало свое дело и пристрастие к алкоголю — в конце концов врачи обнаружили у Кэрью симптомы цирроза печени. Больной не мог отказаться от выпивки и махнул рукой на предупреждения медиков. Он по-прежнему проводил все свободное время в Йокогамском клубе. Те, кто отправил мистера Кэрью на службу в колонию, надеясь, что там он излечится от пьянства, могли бы с равным успехом послать его в ад, чтобы уберечь от летней жары. Состояние печени быстро ухудшалось, и ему предсказывали скорый печальный исход. Но весельчак по-прежнему не обращал внимания на советы эскулапов, предпочитая «тонизирующее средство» собственного изготовления, в состав которого входили гомеопатическая доза мышьяка и уксуснокислый свинец.

После смерти Кэрью мисс Мэри Джейкоб пришлось бежать из его дома, поскольку девушку обвинили в отравлении отвергшего ее любовника. Его самочувствие действительно значительно ухудшилось. Недомогание мучило Кэрью около двух недель, а в последние сутки наступило резкое обострение. Больной впал в беспамятство, и 22 октября его перевезли в военно-морской госпиталь, где он через несколько часов скончался.

Следствие установило, что Кэрью умер от отравления мышьяком. Каковы могли быть мотивы убийства? Миссис Кэрью пользовалась полной свободой в семейной жизни и привыкла поступать так, как ей заблагорассудится. У нее не было причин убивать мужа. А вот у Мэри Джейкоб появились основания для мести, когда она поняла, что любовник не только бросил ее, но вдобавок заразил ужасной болезнью.

Врачи заподозрили неладное, когда было уже слишком поздно. В последние два дня они запретили родным и знакомым близко подходить к больному. Возле него поочередно дежурили две надежные медсестры, которым приказали не оставлять пациента без присмотра ни на минуту. Тем не менее вечером перед кончиной Кэрью сиделка все же ненадолго отлучилась, заперев предварительно дверь. В это время две служанки заметили в комнате Мэри Джейкоб, которая стояла перед аптечным шкафчиком. У нее вполне мог сохраниться с лучших времен ключ от этой спальни, а может, она сделала с него слепок. На следующий день мистер Кэрью скончался от смертельной дозы мышьяка, равной содержимому целого флакона фаулерова раствора [42]. Позже в доме обнаружили три пустые склянки от этого лекарства. Лишь мисс Джейкоб имела явные причины и возможность отравить Кэрью.

— И что самое неприятное, мистер Холмс, — добавил доктор Джейкоб, — уже после смерти Кэрью моя сестра заходила в аптеку и просила вернуть ей заявку на последнюю порцию лекарства. Понимаете, она сама написала ее, но клянется, что сделала это по просьбе больного.

Неприятное — мягко сказано. Если чего-то и не хватало для того, чтобы затянуть петлю на шее мисс Джейкоб, то именно этой просьбы и этого документа. Однако Холмс сохранял невозмутимый вид. Он спросил нашего посетителя, не знает ли тот, как вел себя Кэрью перед кончиной.

Джейкоб ответил, что его встревожила одна фраза умирающего. Свидетели слышали, как он закашлялся и отказался от лекарства, хотя боль разъедала его внутренности. «Я принял сегодня внутрь целую аптеку, — сказал он. — Не хочу больше никаких лекарств, дайте бренди с содовой».

Этот стакан был последним, что выпил в своей жизни бедняга, поскольку убийца, вероятно, вылил туда полный флакон фаулерова раствора. Утром Кэрью так мучился, что пришлось сделать ему инъекцию морфия и дать таблетку с кокаином. Больной был очень плох. В бреду он уверял, что под кожей у него ползают червяки и причиняют ему безумную боль. Еще он повторял имя Мэри Джейкоб, вспоминал о ее ночном посещении, даже называл ангелом, поднесшим ему бренди. Если бы мисс Джейкоб не видели служанки, эти слова легко объяснялись бы помраченным состоянием Кэрью, в котором он мог любого появившегося в комнате принять за свою любовницу.

— Нет никакого сомнения в том, что моя сестра купила у аптекаря фаулеров раствор, мистер Холмс, — вздохнул доктор Джейкоб. — Но она клянется, что Кэрью сам ее просил об этом. Теперь он мертв и не сможет подтвердить ее слова. Все говорят, что именно она подлила средство в бренди или содовую, которые больной продолжал пить, несмотря на разрушенную печень. Мышьяка в этом крохотном, всего на одну унцию, флаконе содержалось в два раза больше смертельной дозы. Свидетели в один голос повторяют, что вокруг Мэри последние дни витал легкий аромат лаванды. Но она не растет в Йокогаме, мистер Холмс.

— Действительно не растет, — нахмурив брови, тихо сказал мой друг.

— Зато всем известно, что фаулеров раствор ароматизируют лавандой, чтобы сделать запах более приятным. Доктор Ватсон подтвердит.

Я не успел вступить в разговор, Холмс опередил меня:

— Знаю, доктор Джейкоб. Я работал с этим препаратом.

Наш посетитель рассказал еще более печальные новости. Выяснилось, что Мэри Джейкоб имела привычку подбирать выброшенные в мусорную корзину письма своих нанимателей, в особенности миссис Кэрью. Она передавала их на хранение подруге Эльзе Кристоффель, также работавшей гувернанткой в Йокогаме. Позже один из свидетелей заявил, что Мэри Джейкоб упражнялась в подделывании подписи миссис Кэрью на бумаге, где также были проставлены инициалы «Э. Л.». На самом деле мисс Джейкоб сама показала ему листок, чтобы похвастаться своим искусством.

Глупая девушка словно стремилась любой ценой угодить на виселицу. В доме покойного нашли письма, подписанные некой Энни Люк — либо ее полным именем, либо его начальными буквами. Она была любовницей мистера Кэрью, судя по содержанию посланий. В последнем из них, адресованном семейному адвокату, мистеру Джону Фредерику Лоудеру, были переданы все подробности отравления мистера Кэрью. Несмотря на подпись Энни Люк, все сходились во мнении, что письмо написано рукой Мэри Джейкоб.

Теперь сестра доктора Джейкоба обвиняется в убийстве и должна предстать перед судом британского консульства в Йокогаме. Порядки там совсем другие, чем в Англии. Кого бы ни выбрали в присяжные из нескольких сот жителей далекой колонии, они наверняка окажутся знакомы и с семьей Кэрью, и с Мэри Джейкоб. И заранее, еще до начала слушания, будут уверены, что преступление совершила она. Мисс Джейкоб содержится в гарнизонной тюрьме военно-морской базы в Йокогаме и там же будет повешена, если ее признают виновной. По всей вероятности, так и случится.

— Как ужасно, мистер Холмс, — еле слышно прошептал доктор Джейкоб. — Она останется совсем одна, без поддержки на этом странном суде. Разве это справедливость?

— Это закон, — спокойно возразил Холмс, отложив трубку в сторону. — Справедлив он или нет, но с ним приходится считаться, доктор Джейкоб. По соглашению с Японией, заключенному в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году, Великобритания сохраняет под своей юрисдикцией граждан, проживающих в пяти открытых портах. Им запрещено уезжать на расстояние более пяти миль от колонии, но если преступление произошло в пределах этой территории, то разбирает дело, осуждает или оправдывает именно такой консульский суд. Приговор по обвинению в убийстве также исполняется на месте, британскими офицерами, проходящими службу в Японии.

— Но это бесчеловечно! — воскликнул доктор Джейкоб. — Неужели ее нельзя отправить в Англию?

— Закон этого не предусматривает, — тем же ровным голосом заявил Холмс. — Суд по обвинению в убийстве проходит там же, где произошло преступление.

— Как можно проводить подобный суд? — в отчаянии переспросил бедный доктор. — Как можно выбрать беспристрастных присяжных в таком небольшом поселении, как Йокогама, где все знакомы друг с другом? Они там все уже решили, что она виновна. Боюсь, присяжные охотнее прислушаются к свидетелям со стороны семьи Кэрью, чем к словам развратной и мстительной гувернантки. Прошу прощения, мистер Холмс, но именно так ее и будут называть!

— Значит, мы должны проследить за тем, чтобы вашу сестру, доктор Джейкоб, судили на основании доказательств, а не предубеждения и оправдали, если она никого не убивала.

— Оправдали, мистер Холмс? Прошу вас, не смейтесь над ее злосчастной участью.

Холмс поднялся с кресла и выпрямился:

— Доктор Джейкоб, я никогда в жизни не был так серьезен, как сейчас. Если все обстоит именно так, как вы описали, то есть надежда на благоприятный исход.

Казалось, бедный доктор вот-вот зарыдает. Он сильно переживал за свою младшую сестру, которая осталась совсем одна, на краю света, на волосок от смерти. Самым скорым маршрутом из Лондона до Йокогамы не добраться быстрее чем за четыре недели. События развивались с ужасающей стремительностью, а он до сих пор находился вдалеке от Мэри. Джейкобу казалось, что он провалился в ночной кошмар, но не может ни проснуться, ни что-либо изменить во сне. Ситуация в самом деле была катастрофической. Если Холмс увидел выход из нее, то я при всем желании не смог.

— Нужно, чтобы кто-то отправился туда, мистер Холмс! — снова заговорил доктор Джейкоб. — У Мэри там нет ни родных, ни друзей, которых я мог бы попросить о помощи. Она в отчаянном положении.

Холмс задумчиво смотрел на мундштук трубки, его мысли были сейчас где-то очень далеко, гораздо дальше Йокогамы. Через мгновение он снова стал хладнокровным и расчетливым аналитиком.

— Из всего того, что вы мне рассказали, доктор Джейкоб, вряд ли можно выбрать хоть одну деталь, которая убедила бы присяжных в невиновности вашей сестры. К счастью для вас, я имею с ними мало общего. Пара моментов в свидетельских показаниях меня заинтриговала. Я готов в них разобраться и большего сказать не могу. По крайней мере один случай определенно пахнет фальсификацией. Мэри Джейкоб была замечена в комнате умирающего мистера Кэрью рядом с аптечным шкафчиком. Сколько человек ее видели?

— Две служанки, обе с очень хорошими рекомендациями. Девушки из школы для бедных при Токийской миссии.

— И никому, даже жене мистера Кэрью, не позволялось быть с ним наедине?

— Никому. И я не могу объяснить, как сестра попала в его комнату, когда сиделка ненадолго отлучилась. Через окно влезть невозможно. Дверь была заперта, и снаружи ее охраняли служанки. Мэри не могла ни зайти туда, ни выйти, если только у нее не было ключа. Его мог дать ей Кэрью, когда они стали любовниками. А может, ей удалось просто украсть его. Моя сестра не волшебница, мистер Холмс.

Холмс долго и неподвижно разглядывал доктора, затем произнес:

— Возьму на себя смелость утверждать, что это правда. Но меня больше интересует не ваша сестра, доктор Джейкоб, а эти две добропорядочные девушки из Токийской миссии. Как они могли видеть ее стоящей возле аптечного шкафчика, если мисс Джейкоб была в комнате одна?

Доктор покачал головой:

— Они услышали звук, как будто что-то ударилось об оконное стекло, и заглянули в замочную скважину. На шкафчике было зеркало, и сестра в нем отражалась.

Плотно сжатые губы моего друга на мгновение дрогнули в торжествующей улыбке.

— Если бы я оказался в запертой комнате наедине с человеком, которого собирался убить, доктор Джейкоб, я бы позаботился о том, чтобы оставить ключ в замке. На тот случай, если понадобится быстро выйти. К тому же это помешает открыть дверь снаружи или заглянуть в замочную скважину. И тогда ни одна добропорядочная воспитанница миссионерской школы не смогла бы меня разглядеть. Ваша сестра поступила странно, вы не находите? Что ж, продолжайте, прошу вас.

Именно в этот момент я осознал, что Холмс и в самом деле намерен отправиться в Йокогаму. Это была безумная затея, но он никогда не избегал приключений.

— Вы говорили про запах лаванды, — невозмутимо напомнил сыщик. — Кто и как его уловил?

Доктор Джейкоб снова тряхнул головой, словно пытаясь привести мысли в порядок.

— В последние дни перед смертью Кэрью аромат лаванды словно приклеился к платью и волосам Мэри, мистер Холмс. Этот же запах ощущался и в комнате больного.

— Лавандовая вода — довольно распространенные духи, доктор Джейкоб. Ваша сестра могла купить их или получить в подарок.

Доктор Джейкоб посмотрел на Холмса так, словно разочаровался в аналитических способностях моего друга.

— Судя по рукописи на вашем столе, мистер Холмс, вы должны хорошо разбираться в фармакологии. И вам не хуже, чем мне, известно, как разбавляют экстрактом лаванды фаулеров раствор для улучшения его запаха.

— Мм, — задумчиво протянул Холмс. — Где ваша сестра покупала раствор?

— В аптеке Маруя, в японской части города. Там также продаются книги и бумага для пишущей машинки, поэтому она пошла туда, а не в европейскую аптеку Шеделя.

— А миссис Кэрью предпочитала заведение Шеделя, я правильно понял?

— Осмелюсь предположить, что да. — Доктор Джейкоб резко вскинул голову. — И все же экстракт лаванды — обязательный компонент фаулерова раствора.

— В Англии, — произнес Холмс, словно заканчивая фразу за него.

— Фаулеров раствор готовится одинаково во всем мире, мистер Холмс.

— Совершенно верно, доктор Джейкоб. Но незначительные отличия все же имеются.

Он встал, взял с полки одну из брошюр и протянул ее посетителю:

— Возможно, вам будет интересно ознакомиться с этой монографией профессора Эдвина Диверса из Токийского императорского университета, ранее преподававшего в медицинской школе графства Мидлсекс. Профессор Диверс — признанный авторитет в токсикологии и тропической медицине, он считается главным инспектором аптечного дела на всем Дальнем Востоке. Его обзор не оставляет никакого сомнения в том, что японские аптекари не используют экстракты лаванды или сандалового дерева для приготовления фаулерова раствора. Именно такой препарат продали бы вашей сестре в аптеке Маруя. Посмотрите комментарий ко второму параграфу на странице восемнадцать.

Доктор Джейкоб раскрыл брошюру.

— Я понятия не имел о том, что фаулеров раствор в японских аптеках делают иначе, мистер Холмс. Наверняка большинство моих коллег тоже не знают об этом.

— Как и тот человек, — спокойно добавил Холмс, — который пытался с помощью этой глупой уловки бросить подозрение на вашу сестру. Но сам по себе сей факт ее не оправдывает и не доказывает вину миссис Кэрью. Основная часть показаний по-прежнему свидетельствует против мисс Джейкоб. И все-таки это весьма интересный момент, вы согласны?

Доктор Джейкоб достал из кармана носовой платок и громко высморкался.

— Значит, вы ничего не можете обещать, мистер Холмс? — спросил он, вставая со стула с таким видом, словно собирался сам пойти на эшафот.

Однако Холмс остался сидеть.

— Я этого не говорил, доктор Джейкоб. Я всего лишь заметил, что о виновности вашей сестры говорит львиная доля фактов. Тем не менее следует проверить каждый из них. Я не хочу преждевременно обнадеживать вас, но готов сделать все возможное для оправдания мисс Джейкоб.

— Вы поедете в Йокогаму?

Очевидно, доктор Джейкоб не мог поверить своему счастью. Я тоже был поражен. Однако Холмс утвердительно наклонил голову:

— Если вам угодно.

— В Йокогаму, Холмс? — не выдержал я. — В Японию?

— Полагаю, да, раз уж порт Йокогама находится в этой стране.

Доктор Джейкоб пристально смотрел на Холмса, словно ожидая, что мой друг изменит решение. Наконец он окончательно уверился, что это правда.

— Мистер Холмс, я и надеяться не смел, что вы захотите помочь человеку, которого видите впервые в жизни.

Холмс вынул трубку изо рта:

— Не нужно благодарить меня, доктор Джейкоб. Я ничего вам не обещаю и ради того, чтобы просто угодить вам, не пошевелил бы и пальцем. Должен признаться, что меня заинтересовало дело вашей сестры. Доказательства выглядят убедительно, даже чересчур, и все-таки надежные свидетельницы из миссионерской школы, подглядывающие в замочную скважину, а также запах лаванды бесспорно заслуживают внимания.

Наш посетитель был слишком измучен переживаниями и обрадован появившейся надеждой, чтобы обсуждать подробности дела. Вместо этого он сунул руку в карман, где лежал туго набитый бумажник. Но Холмс остановил его:

— Прошу вас, доктор Джейкоб, не начинать сейчас разговора об оплате. Когда ваша сестра вернется домой, у вас будет достаточно времени и возможностей отблагодарить меня. Если же этого не произойдет, боюсь, что я не смогу принять от вас денег.

II

— Черт побери, что все это означает, Холмс? — спросил я десять минут спустя, когда мы распрощались с нашим посетителем до завтрашнего утра. — Почему мы должны бросить все дела и отправиться в Йокогаму? Защищать эту глупую девушку, которая, судя по тому, что нам рассказали, действительно виновна? И без всяких гарантий того, что наши расходы будут возмещены.

— Мы должны сделать все это, Ватсон.

— Но почему?

— Мой дорогой Ватсон, — с улыбкой ответил Холмс. — Неужели вы за все годы нашего знакомства так и не поняли психологию преступников? В этом деле все мои инстинкты говорят об одном, а факты утверждают другое. Вы можете себе представить, чтобы коварный отравитель, тщательно вымеряющий дозировку яда, специально вытащил ключ из замочной скважины, чтобы его могли увидеть и обвинить в преступлении?

— Это ничего не доказывает, Холмс. Такое вполне могло случиться в стрессовой ситуации, если человек, решившийся на ужасное злодеяние, был недостаточно опытен и не продумал свой план до конца.

— И вас ничуть не беспокоит, Ватсон, что в показаниях нет противоречий?

— Не могу сказать, чтобы меня это расстраивало, — раздраженно проворчал я.

— Очень хорошо. Вы когда-нибудь слышали об убийце, который описал бы все подробности преступления, подписался чужим именем, но не изменил почерк, который почти наверняка опознают в процессе расследования?

— Вероятно, она просто сумасшедшая.

— Бывает и такое, — философски заметил Холмс. — Она может оказаться сумасшедшей… злодейкой… той и другой сразу… или ни той и ни другой.

— И чтобы выяснить это, нам придется поехать в Йокогаму, на край света?

Холмс сел в кресло и устало прикрыл глаза.

— Этой причины более чем достаточно, Ватсон. Кто знает, когда нам снова выпадет шанс отправиться в путешествие? Возможно, никогда. Мы оба не бессмертны, мой дорогой друг. Вслушайтесь в эти слова: Япония, Йокогама! У вас просто нет души, Ватсон! Нет, не так, это слишком суровый приговор. В вашей душе нет ни капли романтизма, если вам непонятно, почему мы обязаны там побывать. Так предназначено судьбой. И вдобавок ко всему мы одержим блистательную победу.

Холмс находился в том расположении духа, когда спорить с ним было бесполезно. Однако у меня закралась мысль, что в действительности Япония и Йокогама могут оказаться совсем не такими очаровательными, как в его фантазиях.

III

К далекому странствию невозможно подготовиться к утру, если вы решились на такое предприятие накануне вечером. Прошла почти неделя, прежде чем мы выехали с Юстонского вокзала поездом до Ливерпуля, а там пересели на пароход «Паризьен», гордость компании «Аллан Лайн», направляющийся в Монреаль. В последние дни перед началом путешествия Холмс пропадал с утра до вечера в архивах Сомерсет-хауса. Когда я спросил, что он там делает, мой друг пожал плечами и сказал:

— Мой дорогой Ватсон, мы поедем к Тихому океану только в том случае, если у Мэри Джейкоб действительно есть брат и он одно и то же лицо с нашим посетителем. Несколько подтверждений в записях о рождении, смерти и заключении брака нам не помешают.

Я не мог не согласиться с тем, что это мудрая предосторожность. А накануне отъезда сыщик вдруг объявил, что мы должны посетить Египетский зал, этот храм магии, словно перенесенный могущественным джинном из Абу-Симбела на Пикадилли.

— Вы, случайно, не забыли, Холмс, что завтра утром мы уезжаем в Японию?

— Непременно, Ватсон. Так давайте же сегодня вечером попрощаемся с Египтом.

Идея показалась мне лишенной смысла, тем не менее мы с начала до конца посмотрели шоу Маскелайна и Кука. Сначала Геркулес на своих могучих плечах носил вокруг арены пирамиду из семи взрослых мужчин. Затем Мазепу [43]в сверкающем блестками гимнастическом трико запирали в «индийской корзине» и безжалостно пронзали шпагами, после чего крышка открывалась и внутри никого не было, а с другой стороны арены из ниоткуда возникала улыбающаяся красавица. Потом отделенная от тела голова Сократа отвечала на вопросы фокусника. Холмс смеялся и хлопал в ладоши, словно ребенок. Когда представление закончилось, он ненадолго скрылся за кулисами, чтобы поблагодарить артистов.

— Не стоит забывать, Ватсон, — заметил он, когда кеб вез нас домой, — что даже гениальная актерская игра не сравнится с мастерством иллюзиониста. Ни шекспировская драма, ни опера, ни балет не достигнут такого ошеломительного успеха — или оглушительного провала. Малейшая оплошность обернется здесь катастрофой, что никогда не грозит ни мисс Эллен Терри, ни сэру Генри Ирвингу. Восхитительное зрелище, не правда ли?

В какой-то мере я был с ним согласен. На следующее утро мы отправились в путь. Доктор Джейкоб встретил нас на Юстонском вокзале. Он получил новое письмо от сестры, и лицо его оставалось таким же напряженным и измученным, как в день нашей первой встречи. Тревога, несомненно, мешала ему в полной мере насладиться путешествием.

Первая часть дороги была нам уже знакома по предыдущим поездкам. Несколько дней спустя наш корабль бросил якорь в устье реки Святого Лаврентия. Множество бурых скалистых рифов и островков покрупнее усеяли бухту, величественные горы Лаврентия возвышались над франкоканадскими деревушками, рассыпанными вдоль берега. К следующему вечеру мы оказались в Монреале, откуда длинный, забитый пассажирами поезд Канадской тихоокеанской железной дороги должен был доставить нас в Ванкувер. Большинство наших попутчиков — американцев, китайцев, японцев, канадцев, европейцев — ехали в Банфф и Виннипег. Эти города имели вполне современный вид, однако Холмс не собирался там задерживаться. Через три часа мощный паровоз начал медленно подниматься к спинному хребту Американского континента, пока не достиг перевала Кикинг-Хорс, откуда стекали горные ручьи: одни — в сторону Атлантики, а другие — к Тихому океану. Перед нами за довольно хлипким мостом протянулся на многие мили навес для защиты от лавин. Вокруг вздымались ледяные пики, снежные шапки вершин ярко сверкали в лучах солнца. Внизу в глубоких ущельях бурлили стремительные потоки.

Прошло два дня, и мы поднялись на борт лайнера «Императрица Индии» в гавани Ванкувера — прекрасного, недавно отстроенного города, освещенного электрическими огнями и пересеченного трамвайными линиями. У причалов стояли корабли из Китая и Японии, Австралии и южных морей. Долгое путешествие по Тихому океану было довольно скучным. Один раз на горизонте показались паруса какого-то судна, другой — холодные и безжизненные скалы Алеутских островов. Длительное плавание пришлось не по вкусу Холмсу, и он не обращал ни малейшего внимания на морские пейзажи и прочие чудеса природы. Время от времени он повторял ответ доктора Джонсона на вопрос Босуэлла о том, стоит ли увидеть Дорогу Гигантов [44]: «Увидеть — да, но ехать, чтобы увидеть, — нет».

Меня больше всего беспокоило, успеем ли мы добраться до Йокогамы прежде, чем в британском консульском суде начнется слушание дела Мэри Джейкоб. Холмс послал телеграмму ее адвокату мистеру Скидмору. Тому удалось добиться отсрочки. Когда наш белоснежный лайнер с тремя трубами цвета буйволовой кожи зашел в Токийский залив, у нас оставалось в запасе несколько дней.

Конечный пункт нашего путешествия находился неподалеку от японской столицы, в том же живописном заливе с усыпавшими берег крохотными рыбацкими деревеньками, храмами и пагодами. В гавани Йокогамы скопились военные корабли и торговые суда, вокруг нашего лайнера сновали сампаны, немного напоминающие венецианские гондолы. Фарватер обозначали бакены и плавучий маяк. «Императрица Индии» подошла к берегу и встала на якорь. Холмс наконец-то избавился от одолевавшей его все путешествие ennui [45]и с живым интересом рассматривал местные достопримечательности и наблюдал за сценками из городской жизни. Через полчаса мы прошли таможенный контроль и высадились на набережную, где нас встретил адвокат Мэри Джейкоб мистер Скидмор.

Это был человек лет пятидесяти, высокий, крупного телосложения, весьма подходящего для роли адвоката или оперного певца. Меня поразил его внушительный и властный вид. Он явно презирал белые бриджи и другие разновидности тропического костюма, предпочитая импозантный деловой стиль. На нем были черный сюртук, шляпа, опрятные коричневые гетры и жемчужно-серые брюки великолепного покроя.

Казалось, его больше беспокоило не дело мисс Джейкоб, а выбор отеля, в котором нам лучше остановиться.

— Вы могли бы поселиться в «Райтсе», но в нем уже обосновался обвинитель, мистер Лоудер, это не совсем удобно для вас. Есть еще «Гранд-отель» и клубная гостиница с видом на Банд, как здесь называют волнорез. Но в «Гранде» забронировал номер мистер Диккинсон, свидетель обвинения. Такое соседство нежелательно. На Мейн-стрит, сразу за «Гранд-отелем», расположен «Ориент», однако миссис Кэрью хорошо знакома с владельцами и того и другого. Лучше избегать их. Пожалуй, удобнее всего остановиться в Йокогамском клубе. Там будет намного уютнее, чем в другом месте.

Объединенный йокогамский клуб вместе с европейскими виллами и бунгало находился в верхней части города, в районе, называемом Блафф. Это была английская территория, на которой, как и в других четырех открытых портах, не действовали японские законы.

Дорога из порта в Блафф шла круто вверх. По местному обычаю, мы добирались туда на рикше — двухколесной повозке, которую пеший возница тащил за собой за длинные ручки. Мы проехали мимо Германского клуба, масонского храма и зала для спортивных игр и других развлечений, в котором, как сообщали афиши, сейчас проходила выставка чудес, включая фокус с «индийской веревкой». Английские виллы были построены совсем недавно и ничем не отличались от домов в Борнмуте или Челтнеме. Часть европейских магазинов была расположена в тихом Блаффе, но еще больше их было на шумных улицах нижнего города. Йокогамский клуб оказался современным зданием, которое вполне уместно смотрелось бы на Сент-Джеймс-стрит или Пэлл-Мэлл.

Тому, кто не прожил хотя бы неделю-другую в таком анклаве, трудно представить, какой властью обладал здесь консул ее величества. Джеймс Трауп, с которым мы познакомились на следующий день, являлся одновременно консулом, главой муниципалитета, начальником тюрьмы, директором больницы, судьей и чуть ли не палачом. Доктор Джейкоб никогда не бывал здесь прежде, но его опасения насчет справедливости местного суда уже не казались необоснованными.

Холмса мало интересовала клубная жизнь. Он презирал светское общество и богемные нравы. Обстановка в Йокогамском клубе выглядела респектабельно, чего нельзя было сказать о его завсегдатаях. Они хорошо знали друг друга, но на чужаков не обращали никакого внимания. Холмс не испытывал особого желания оказаться в их компании, но привык к тому, что люди сами искали случая с ним познакомиться. Эту особенность характера моего друга я успел хорошо изучить.

Как только мы поселились в рекомендованном нам клубе, настроение сыщика тут же изменилось в худшую сторону. Ему было крайне неприятно слышать громкие разговоры и глупые шутки жадно едящих и неумеренно пьющих соотечественников. Это задевало утонченный вкус моего друга и совсем не походило на экзотическое приключение, которое он заранее нарисовал в своем воображении. С первого же вечера Холмс начал мечтать о том, чтобы быстрее покончить с делом мисс Мэри Джейкоб и ближайшим пароходом отправиться домой.

— Вот из таких людей, — шипел он мне на ухо, — выберут двенадцать присяжных, и они решат, должна ли бедная девушка умереть, или она будет жить дальше. Просто немыслимо!

Положение ничуть не улучшилось и после того, как мы получили приглашение на обед от мистера Рентерса из британского консульства. Беседа с этим самонадеянным франтом в белом кителе ничего не изменила ни в судьбе Мэри Джейкоб, ни в настроении Шерлока Холмса. Британский консул Трауп поручил мистеру Рентерсу «опекать» нас, проследить за тем, чтобы с нами не произошло неприятностей. Мы не нашли ни одного убедительного предлога, чтобы избавить себя от общества молодого чиновника. Он усадил нас в просторной столовой с медленно вращающимся под потолком вентилятором и портретом ее величества на стене, затем небрежно щелкнул пальцами, подзывая слугу-китайца.

— Мы здесь не придерживаемся старомодных обычаев, — оживленно заговорил он. — Готов признать, что Кэрью не был безгрешен, но и все остальные тоже не святые.

— В самом деле? — отозвался Холмс, отломив кусочек хлеба.

Его тон вдохновил тщеславного помощника консула на продолжение разговора.

— Поверьте мне, это лишь пустая трата времени, — равнодушно сказал Рентерс.

— Что именно?

— Пытаться смешать с грязью Уолтера Кэрью. Да, у него была неприятная болячка, но это всего лишь несчастное стечение обстоятельств. Такое случается здесь почти со всеми мужчинами его возраста. Что касается печени, то в малайской колонии или в Йокогаме просто нельзя пить столько же, сколько вы привыкли дома. Большинство узнает об этом, когда уже поздно что-то исправить. Это стряслось и с Кэрью.

Холмс посмотрел на Рентерса так, словно собирался препарировать его:

— А миссис Кэрью?

Тонкие губы под жиденькими усами дернулись в ироничной усмешке.

— Она просто любит развлечения, старые добрые забавы. Скачки, яхты, теннис, крикет. Всего понемногу.

— А Мэри Джейкоб?

Рентерс отпил немного вина и презрительно поморщился:

— Нечистая на руку гувернантка. Такая же, как и ее подружка Эльза Кристоффель. Парочка молодых вымогательниц. Если бы Мэри Джейкоб не обвинили в убийстве, она все равно получила бы четырнадцать лет за попытку шантажа. Двое слуг видели, как она доставала клочки писем из мусорной корзины. А Кристоффель хранила их у себя. В основном это были письма Гарри Диккинсона к Эдит Кэрью, которые могли их скомпрометировать. Как вы думаете, для чего они понадобились двум маленьким мерзавкам, если не для темных делишек?

— Ума не приложу, — бесстрастно сказал Холмс.

— К тому же слуги видели, как Джейкоб пыталась скопировать подпись Эдит Кэрью. Другими словами, подделать ее. Еще до того, как Кэрью умер, ему и его жене начали приходить письма от Энни Люк, с которой он забавлялся до свадьбы. В его отсутствие в дом заходила женщина в темной вуали. В день похорон Гарри Диккинсон заметил, как она плакала возле входа в клуб на углу Уотер-стрит. Перед тем как слечь в постель, Кэрью обошел весь город в поисках этой дамы, что могут подтвердить многие свидетели.

— Энни Люк действительно жила в Йокогаме? — тихо спросил Холмс.

Рентерс откинулся на спинку стула и рассмеялся:

— Нет, конечно же. Это проделки Кристоффель и Джейкоб. Как и прочие послания.

— Были еще какие-то письма? — небрежным тоном поинтересовался Холмс.

— Они писали и другим мужчинам в Йокогаме. Кристоффель в своих свидетельских показаниях призналась в этом. Джейкоб все отрицает, но это именно она подписывалась именем Энни Люк. Почерк сходится один к одному. Кристоффель ревновала Гарри Диккинсона к Эдит Кэрью. В письмах она умоляла его бросить миссис Кэрью ради нее, уверяла, что была нарочно оклеветана. Она все рассказала на допросе. Эта маленькая мерзавка смеялась над нами прямо в зале суда! Смеялась нам в глаза!

Холмс потянулся за перцем.

— Вот как? А мисс Джейкоб?

— Интересное дело, — усмехнулся Рентерс. — Та, вероятно, была уверена, что об уловках с письмами никто никогда не узнает. В последнем послании Энни Люк созналась в убийстве Кэрью. Но никакой Энни Люк в Йокогаме нет. И никогда не было. Таким образом, раз уж Мэри Джейкоб сочиняла письма от ее имени, значит она и совершила преступление. Теперь она сидит в тюрьме военно-морской базы. Уже назначен палач — петти-офицер [46]с двумя матросами-помощниками. Если суд признает Джейкоб виновной, через несколько недель она будет закопана на шесть футов в землю под тюремной стеной. И поделом!

Рентерс широко улыбнулся, довольный своим остроумием. Я до сих пор не понимаю, как Холмс сдержался и спокойно выслушал самоуверенного молодого бездельника. Чиновник зачерпнул ложкой суп и спросил:

— Вы хотели еще что-то узнать?

— Да, — ровным голосом произнес Холмс. — Почему мистер и миссис Кэрью в разговорах и письмах называли вас Обезьянкой?

Выстрел попал точно в цель. Рентерс выронил ложку. Его лицо, от чисто выбритого подбородка до корней волос, приобрело оттенок спелой малины. Он молча поднялся из-за стола и вышел не оглядываясь. Больше мы с ним ни разу не встретились.

— Черт возьми, Холмс! Откуда вы узнали?

Мой друг посмотрел вслед Рентерсу:

— Сам не понимаю, Ватсон. Это всего лишь догадка, основанная на знании человеческих слабостей. Но вам, мой дорогой друг, лучше всех на свете известно, что в таких случаях я редко ошибаюсь. Теперь мы, по крайней мере, сможем спокойно пообедать, не отвлекаясь на этого болтуна.

И он опять же оказался прав. Никто, даже китаец-официант, не потревожил нас до окончания трапезы. После того как Холмс нечаянно унизил консульского служащего, нас сторонились, словно прокаженных.

IV

Имя Шерлока Холмса мало что говорило обитателям английской колонии в Йокогаме. Это было замкнутое, интересующееся только своими делами общество, состоящее из авантюристов, покинувших родину, чтобы избежать скандала, и младших сыновей в семье, которых отправили на Восток, дабы не тратиться на их содержание. Консул и его помощники пытались уследить за ними, как школьные учителя, воспитывающие непослушных мальчишек.

Холмса вполне устраивало, что нас считают просто двумя «грифонами» — так свысока называют здесь всех недавно прибывших. Он и сам ни в грош не ставил местный бомонд. Зато его восхищала красота японских девушек с иссиня-черными bandeaux [47]в coiffure [48], уложенных безукоризненно, волосок к волоску, и подчеркивающих привлекательность лиц и совершенную белизну кожи. Также он с увлечением наблюдал за картинами японской жизни, напоминавшими художественную роспись на веерах, декоративных подносах и ширмах. Он восторгался искусством уличных жонглеров. Многие из них еще не вышли из детского возраста, но уже заставляли волчок крутиться, словно по волшебству.

Холмс начал знакомство с обитателями дома Кэрью с того, что поговорил с двумя служанками: Рэйчел Грир, евроазиаткой, помогавшей Мэри Джейкоб присматривать за детьми, и Хануи Аса. Прежде чем поступить на службу, обе воспитывались в токийской миссионерской школе и получили наилучшие рекомендации. Нам позволили побеседовать с девушками в кабинете секретаря клуба. Они казались настолько искренними и честными, что, признаюсь, моя уверенность в невиновности Мэри Джейкоб сильно пошатнулась. Рэйчел Грир отвечала за обеих, переводя ответы Хануи Аса. Но даже по выражению лица и жестам было понятно, что она правдиво рассказывает о том, что видела сама.

— Будьте любезны объяснить, — мягко попросил Холмс Рэйчел Грир, стоявшую возле стола, словно провинившийся ребенок, — как вы могли заметить Мэри Джейкоб в спальне мистера Кэрью вечером накануне его смерти? Я правильно понял, что медсестра заперла единственную дверь в комнату, когда отлучилась на несколько минут, и велела вам следить за тем, чтобы никто не тревожил больного в ее отсутствие?

— Да, — предельно искренне ответила девушка. — И никто не входил туда.

— Как же? — переспросил Холмс. — Разве Мэри Джейкоб проникла в комнату не через дверь?

Рэйчел Грир покачала головой:

— Нет, у двери, кроме нас, никого не было. Но мы слышали стук по оконному стеклу, когда медсестра вышла. Понятно, что больной мистер Кэрью не мог этого сделать, ведь он уже не вставал с постели. Мы посмотрели в замочную скважину и увидели Мэри Джейкоб, стоявшую перед зеркалом.

— Каким зеркалом?

— Оно было на шкафчике, где хранились лекарства.

— Что делала Мэри Джейкоб? Просто стояла?

Рэйчел Грир кивнула:

— Она стояла и смотрела в зеркало. Потом наклонила голову к какому-то предмету, который держала в руках. Через несколько мгновений она отошла от шкафчика, и ее уже не было видно из скважины.

— Что произошло дальше?

— Потом в комнате напротив, по ту сторону внутреннего двора, вспыхнул яркий свет. Это миссис Кэрью включила лампу в детской, когда услышала стук в окно. Но она сказала, что никого не заметила ни в саду, ни в доме. Почти сразу же после этого вернулась медсестра, а хозяйка позвала нас и велела спуститься вниз. Она спросила, что это был за шум, но мы не знали. Сказали только, что видели мисс Джейкоб в комнате.

— Что ответила миссис Кэрью?

— Что Мэри Джейкоб не могла пройти в спальню к мистеру Кэрью мимо нас. И тут мы увидели ее в детской.

На лице Холмса не отражалось недоверия. Если Рэйчел не лгала, то Мэри Джейкоб — последняя, кто находился рядом с мистером Кэрью перед его смертью, если не считать медсестру. По настоянию миссис Кэрью Рэйчел Грир и Хануи Аса всю ночь дежурили у двери, и даже когда сиделка отлучалась, никто не мог проникнуть в комнату. Никто, кроме нее и Мэри Джейкоб, не мог принести те три грана мышьяка, которые убили Кэрью. Но медсестра была вне подозрений.

— Вы когда-либо раньше видели Мэри Джейкоб в спальне мистера Кэрью?

— Да, до того, как он заболел.

— Она приводила туда детей?

Некое подобие смущенной улыбки появилось на губах Рэйчел Грир.

— Она приходила одна. Когда миссис Кэрью играла в карты или каталась на лошади.

Судя по всему, Холмс понял, что дальше расспрашивать об этом бесполезно.

— Что вы можете сказать о тех письмах миссис Кэрью, которые взяла Мэри Джейкоб?

— Миссис Кэрью всегда рвала прочитанные письма и бросала в корзину. Мэри Джейкоб подобрала клочки и склеила их. Они делали это вместе с мисс Кристоффель. Она сама мне показывала. И при мне вытаскивала обрывки из корзины.

— Зачем они ей понадобились?

Рэйчел Грир пожала плечами:

— Чтобы узнать правду о миссис Кэрью. О тех вещах, которые не следовало делать. Некоторые из писем были от джентльмена.

— Что еще вы видели?

Девушка посмотрела на сыщика все с той же прямотой и искренностью во взгляде:

— Мэри Джейкоб переписывала письмо миссис Кэрью. И училась подделывать ее подпись, сперва на газете, потом на бумаге. А затем она скопировала еще одно письмо, от Энни Люк.

Вероятно, это было все, что знала девушка. Холмс поблагодарил служанок, затем надолго задумался.

— Еще один вопрос, — наконец произнес он. — Спальня мистера Кэрью находится напротив детской, правильно? За внутренним садиком.

— Да, — коротко ответила Рэйчел.

— Какие комнаты к ней примыкают?

— С одной стороны помещений нет, а с другой — спальня миссис Кэрью.

— Значит, в ту ночь они спали в соседних комнатах. А между ними есть дверь?

— Есть, но сиделка мистера Кэрью заперла ее на засов.

— Вы видели, как миссис Кэрью отправилась в свою спальню тем вечером?

— Да, она пошла туда в одиннадцать часов и до утра не выходила. А утром послала за доктором и каретой «скорой помощи», чтобы отвезти мистера Кэрью в госпиталь. Но дверь между комнатами была закрыта. Хозяйке пришлось идти через лестничную площадку.

— Больше никто не посещал мистера Кэрью, пока медсестры не было на месте?

Рэйчел Грир помотала головой:

— Нет, мистер Кэрью оставался один. Никто не приходил к нему. Мы все время дежурили на лестнице. Миссис Кэрью не показывалась из своей комнаты, и она не могла пройти через другую дверь. Люди из консульства ее осматривали, проверяли, не открывал ли ее кто-нибудь.

Вечером я не удержался и сказал Холмсу, что наша клиентка сама вырыла себе могилу. Она была любовницей Кэрью, но он ее бросил и, возможно, заразил ужасной болезнью. Она купила, как выразился аптекарь, «избыточную дозу яда», который обнаружился в «тонизирующем средстве» Кэрью. После его смерти в доме нашли три пустых флакона из-под фаулерова раствора. Пусть даже Эдит Кэрью втайне ненавидела своего мужа, она не могла оказаться рядом с ним, когда бедняга получил смертельную дозу мышьяка. Если исключить доктора и медсестер, Мэри Джейкоб остается единственной подозреваемой. Только она заходила тем вечером в комнату Кэрью. В бреду он все время просил, чтобы ему дали выпить. И бывшая любовница вылила фаулеров раствор в его бренди с содовой. Средство, изготовленное в японских аптеках, не имеет запаха лаванды. Оно безвкусно, и его невозможно почувствовать в крепком алкоголе. Кто еще, кроме Мэри Джейкоб, мог такое сотворить?

Пока я перечислял причины, по которым сестру Джейкоба отправят на виселицу, Холмс сидел в кресле, прикрыв глаза и сцепив пальцы под подбородком.

— Вы не очень хорошо разбираетесь в косвенных уликах, Ватсон, — сказал он в ответ на мою тираду. — Весьма подозрительно, когда их бывает слишком много, как в нашем случае. Все на редкость хорошо сходится. Но если ветер подует в другую сторону, обвиняемым станет другой человек.

На следующее утро мы получили у начальника военно-морской тюрьмы разрешение встретиться с Мэри Джейкоб. Стояла прекрасная зимняя погода, намного мягче, чем бывает в это время года в Англии. Изящные виллы и бунгало района Блафф возвышались над Токийским заливом. Камеру для мисс Джейкоб устроили в квартире начальника тюрьмы. В комнате не было ничего, кроме стульев, кровати, маленькой тумбы рядом с ней и большого стола у окна. За ним сидела Мэри Джейкоб. Возможно, Кэрью и пылал к ней немыслимой страстью, однако она была вовсе не красавицей, а самой обычной деревенской простушкой. Неудивительно, что старший брат так о ней заботился. Ее темные волосы, стянутые на затылке, и крупные черты лица немного напомнили мне Кейт Уэбстер, повешенную двадцать лет назад за убийство любовника, которого она зарубила топором. Мэри Джейкоб смотрела на нас с неприязнью, хотя знала, что мы приехали помочь ей. Она твердо сжала губы, ее щеки пылали от сдерживаемого гнева. В карих глазах отчетливо читались страх и ненависть загнанного в угол зверя.

Холмс занял стул напротив нее, а я встал у него за спиной.

— Мисс Джейкоб, не скрою, что ваше дело — одно из самых сложных в моей карьере, — признался Холмс после того, как мы представились ей.

Она нахмурилась.

— Они все против меня. Из-за него, — произнесла она с вызовом.

Эти угрюмые нападки мало чем могли ей помочь.

— Может быть, и так, — согласился Холмс своим обычным ровным голосом. — Но меня больше беспокоят не люди, отрицательно настроенные по отношению к вам, а большое количество улик, против вас свидетельствующих. Их вполне достаточно для того, чтобы вы отправились на эшафот. Так что возьмите себя в руки и правдиво отвечайте на мои вопросы.

Девушка ошеломленно посмотрела на Холмса, словно он только что отвесил ей пощечину.

— Во-первых, — спокойно продолжил мой друг, — вы купили мышьяк в аптеке Маруя в Йокогаме в таком количестве, которым можно было отравить троих человек.

— Меня попросили купить это лекарство.

— Именно в аптеке Маруя?

— Нет, в любом месте, где оно продается.

— Мисс Джейкоб, по словам многих свидетелей, этот яд купили вы, но никто не подтвердил, что вас попросили это сделать.

— Я даже не знала, что это за лекарство!

— Предположим, — согласился Холмс. — Но заявка была написана вашей рукой.

— Я понятия не имела, что это за фаулеров раствор. Просто записала то, что мистер Кэрью мне продиктовал.

— Но когда он умер, вы зашли в аптеку и попросили вернуть вашу заявку. Зачем было так поступать, если вы невиновны?

— Я испугалась! — едва не сорвалась на крик девушка.

— Естественно, — спокойно произнес Холмс. — К тому же у виновного намного больше причин для страха. Невинного человека может спасти правда, преступника — никогда.

Временами я представлял, какой успех ожидает моего друга после выступления в суде. Но сейчас меня беспокоило недоверие, сквозящее в его голосе. Устало вздохнув, он перешел к следующему вопросу:

— Во-вторых, свидетели видели, как вы взяли из мусорной корзины обрывки писем миссис Кэрью. Зачем вы это сделали?

— Я думала, что это мои письма.

— Как они могли оказаться вашими?

— Она забирала письма моих родных, — со слезами на глазах ответила молодая гувернантка. — И не позволяла мне прочитать их. За все время, что я у них работала, мне в руки не попался ни один конверт с английским адресом. Я столько раз писала домой, но не получила ни строчки в ответ. Наверное, миссис Кэрью перехватывала и мои письма. А сама сообщала моей семье, как я счастлива здесь, как хорошо все ко мне относятся. Куда уж лучше, мистер Холмс! Она обращалась со мной как с рабыней! Я и подумала, что в корзину выброшено разорванное письмо моей матери.

— Может быть, она просто не писала вам.

— Я не настолько глупа, как вам кажется! — Румянец на ее щеках вспыхнул еще сильнее. — Из Англии приезжал брат миссис Кэрью, даже он говорил, что мать то и дело ходит на почту.

Холмс посмотрел ей прямо в глаза:

— Мне кажется, вам следует объяснить, почему миссис Кэрью перехватывала письма вашей матери.

Слезы мгновенно высохли, и лицо девушки приняло торжествующее выражение.

— Вам не говорили, что миссис Кэрью до замужества жила в Сомерсете возле Гластонбери? А наш дом был в Лэнгпорте, по соседству. Она не знала об этом, когда нанимала меня на службу, потому что я писала ей из Суррея. Я уехала туда к брату, он у меня доктор. Только о нем она и знала. Потом миссис Кэрью испугалась, что я проведаю что-нибудь о ее прошлом, ведь в Англии она вряд ли вела себя лучше, чем здесь. И тогда ее выходки станут известны мистеру Кэрью и всем ее драгоценным друзьям из клуба, с ипподрома и теннисных кортов. Да, я всего лишь служанка. Но моя мать помнит, кем был мой отец. Не то что папаша миссис Кэрью!

— Понятно, — холодно произнес Холмс. — Но зачем было склеивать обрывки письма?

— Чтобы показать мистеру Кэрью, если его жена и дальше будет плохо обращаться со мной. Может быть, тогда бы он понял, что я лучше ее. Пусть бы он увидел, как она обманывает его с мистером Диккинсоном. Раньше он на все закрывал глаза, но в последнее время начал думать о разводе.

— В самом деле? — сказал Холмс чуть заинтересованнее. — В таком случае скажите — зачем вы подделывали почерк миссис Кэрью и ее подпись? А также почерк Энни Люк?

— Энни Люк — это просто имя, которое я услышала от мистера Кэрью. Так звали девушку из Девоншира, с которой он встречался до женитьбы.

— А что насчет миссис Кэрью?

— Я хотела отомстить ей, — призналась несчастная гувернантка. — Он ведь никогда не любил меня, понимаете? А потом я узнала про его дурную болезнь и решила отплатить им обоим той же монетой. Я хотела написать мистеру Диккинсону от имени миссис Кэрью, что она не может больше встречаться с ним из-за риска заразить его. Пусть бы они попробовали после этого показаться на людях в Блаффе!

Холмс откинулся на спинку стула и печально взглянул на нее:

— Боюсь, мисс Джейкоб, что сказанного вами более чем достаточно, чтобы вас обвинили в убийстве.

В глазах девушки мелькнул ужас. Вероятно, она решила, что попалась в ловушку.

— Но вы же не расскажете им? Боже мой! Прошу вас, не говорите ничего!

— Меня наняли не для того, чтобы я исправлял промахи следователей консульского суда, мисс Джейкоб. Я не стану повторять глупую историю, которую вы нам поведали. Однако теперь стало ясно, что вас можно спасти только одним способом: опровергнуть косвенные улики против вас. Позвольте задать вам последний вопрос.

Гувернантка смотрела на Холмса одновременно с сомнением и надеждой.

— Вы были в комнате мистера Кэрью вечером накануне его смерти, приблизительно в половине девятого? — напрямик спросил Холмс. — Подумайте хорошенько, прежде чем ответить. Свидетели утверждают, что видели вас там, когда вы стояли возле аптечного шкафчика.

— Нет! — Это был даже не крик, а скорее вопль отчаяния. — Я была в саду!

— И конечно же, в одиночестве.

— Я читала книгу!

— В темноте?

— Нет, я сидела на веранде, под окном комнаты мистера Кэрью. Там есть скамейка и фонарь. Я люблю сидеть там одна и читать.

Холмс встал, подошел к окну и взял в руки томик, лежавший на подоконнике, — «Роман двух миров» Марии Корелли.

— Книгу наподобие этой?

— Нет, — немного смущенно ответила Мэри Джейкоб. — Эту мне принесли из библиотеки клуба.

Холмс полистал страницы, фыркнул и положил роман на прежнее место.

— Что произошло в то время, когда вы сидели и читали книгу?

— Меня уже спрашивали об этом, — сказала девушка. — Я услышала, как кто-то постучал в окно комнаты мистера Кэрью. Что-то упало на траву. Палка или камень, может быть, кусок штукатурки. Было слишком темно, чтобы разглядеть.

— И что вы делали дальше?

— Кажется, я просто посмотрела наверх.

— А потом?

— Миссис Кэрью, должно быть, тоже услышала шум. Она отодвинула шторы в детской комнате и зажгла лампу, чтобы посмотреть, что случилось. Потом она позвала Рэйчел и вторую девушку.

— Вам известно утверждение миссис Кэрью, будто бы она не видела вас ни в саду, ни где-либо еще и вы появились в детской только спустя пять или десять минут?

— Но я была там! — воскликнула девушка, переводя взгляд с меня на Холмса и обратно так стремительно, что собранные в хвост темные волосы хлестали ее по спине.

— Знаете ли вы, что Рэйчел и ее подружка уверяют: вы присутствовали в комнате мистера Кэрью как раз в тот момент, когда кто-то постучал в окно?

— Они лгут! — снова закричала Мэри. — Это миссис Кэрью отравила его тем вечером!

Холмс недоверчиво посмотрел на нее:

— Неужели вам не сообщили, что две медсестры попеременно дежурили возле постели мистера Кэрью все время, за исключением нескольких коротких перерывов? Миссис Кэрью не могла пройти незамеченной через лестничную площадку. А дверь между спальнями была заперта на засов со стороны мистера Кэрью. Никто не пытался открыть ее. Мышьяк хранился в аптечном шкафчике в его комнате. Вас видели там, а сиделки не в счет.

Мэри Джейкоб сидела перед нами жалкая и опустошенная.

— Меня там не было, — беспомощно твердила она. — Ни вечером, ни утром, ни накануне!

— Боюсь, что суду ваших слов будет недостаточно, — заключил Холмс, но в его голосе я не ощутил неприязни. — Нам нужно хорошенько подумать, как действовать дальше.

— А как же няня и ее подружка, которые будто бы узнали меня?

— Думаю, что им, скорее всего, поверят, — сухо ответил детектив.

Она опустила голову и зарыдала, безвольно уронив руки и даже не пытаясь закрыть лицо.

— Прошу вас, не надо плакать, — раздраженно буркнул Холмс. — Слушайте меня! Вечером я снова зайду к вам. Вероятно, будет уже поздний час. Пожалуйста, до этого времени не трогайте мебель, пусть она стоит на тех же местах, что и сейчас. Вы меня поняли?

Бедная девушка подняла голову и кивнула, хотя, очевидно, в ее уме царило полное смятение.

— Сделайте так, как я прошу, — повторил он уже мягче. — В ближайшие часы многое решится.

Я давно привык к той беззаботности, которую мой друг проявлял в подобных ситуациях. Но сейчас, когда дверь камеры захлопнулась и мы оставили испуганную, упавшую духом Мэри Джейкоб в полном одиночестве, я не смог больше сдерживать эмоции.

— И это все? — спросил я Холмса по пути в Блафф.

— Разумеется, — пожал он плечами. — О чем еще с ней говорить? Если мисс Джейкоб не заглядывала в комнату тем вечером, то вряд ли она могла подлить три грана мышьяка в бренди с содовой. Если же она там побывала, значит это ее рук дело. Полагаю, исход суда зависит от данного момента.

— Ради всего святого, Холмс! Как вы могли? Вы же фактически сказали бедной девочке, что она должна отправиться на виселицу, а мы умываем руки.

Он ничуть не смутился:

— Положиться на ваши детективные способности — все, что от нее требуется, Ватсон.

— Подождите, Холмс, — сказал я с мстительным удовольствием. — Запугивая бедняжку, вы, похоже, пропустили одну важную подсказку, которая поможет ее спасти.

— Позволю себе заметить… — не сбавляя шага, начал было он, но я ухватил его за руку и заставил остановиться и выслушать меня.

— Когда послышался стук в окно и что-то упало вниз, миссис Кэрью через пару секунд уже раздвинула шторы и зажгла лампу. Служанки это подтвердили.

— Правильно. И что из этого следует? — невозмутимо спросил он.

— Неужели вы не понимаете, Холмс? Ни одна женщина не оставит зажженный светильник на ночь в детской комнате. А чтобы через две секунды подойти к окну с горящей лампой, нужно заранее зажечь и отрегулировать ее. На это понадобилось бы не две, а пятнадцать или двадцать секунд. Выходит, леди Кэрью была готова к тому, что в определенный момент кто-то постучит в окно. Но откуда она могла это знать?

Холмс с одобрением взглянул на меня:

— Мой дорогой Ватсон, приношу вам свои глубочайшие извинения. Я уже начал опасаться, что расслабляющая обстановка Йокогамы притупила ваши способности к наблюдению и анализу. А теперь, если не возражаете, пообедаем в отеле «Райтс». Я немного устал от клуба и консульства ее величества. Перспектива встретить там обвинителя кажется мне более приятной, чем новое свидание с мистером Рентерсом. Хотя господин Лоудер и является моим противником на процессе, он все-таки разрешил нам по просьбе мистера Скидмора осмотреть место преступления сегодня вечером. Надеюсь, мы найдем там объяснение загадочному поведению миссис Кэрью.

— Вы не считаете, что было бы лучше провести осмотр днем?

— Нет, ни в коем случае, — твердо возразил Холмс. — Преступление произошло в темное время суток, и расследовать его нужно в таких же условиях.

V

В тот день Холмс пребывал в странно беззаботном настроении, какое порой неожиданно охватывало его. Казалось, он потерял всякий интерес к расследованию и к судьбе Мэри Джейкоб. Мой друг устроился в мягком кресле в библиотеке клуба и с головой погрузился в чтение дешевой беллетристики, скрашивающей жизнь обитателей колонии. Сыщик пролистал множество книг, посвященных охоте и спортивным состязаниям, которыми никогда особенно не увлекался. Даже старые подшивки «Японской газеты» на английском языке на некоторое время приковали его внимание.

Как бы там ни было, Холмс находился в лучшем расположении духа с момента нашего приезда в Японию. Целый час он обсуждал с библиотекарем блистательные и беспощадные романы Джорджа Мередита. Причем было очевидно, что собеседник сыщика не читал ни «Испытание Ричарда Феверела», ни других произведений этого автора, но предпочел благоразумию грех гордыни и сделал вид, будто знаком с его творчеством. Холмс, конечно же, обо всем догадался, но ничем не выдал этого, с удовольствием наблюдая за попытками бедняги как-то выкрутиться. В ближайшем будущем сей знаток литературы будет счастлив поговорить с кем угодно и на любую тему, лишь бы речь снова не зашла о любимом писателе Холмса. Мой друг развлекался, пока не настала пора забрать ключи у мистера Лоудера. Затем мы пешком отправились вниз по склону холма к дому номер сто шестьдесят в районе Блафф.

После смерти мужа миссис Кэрью переселилась в отель «Континенталь», словно воспоминания о последних днях покойного были для нее слишком мучительны, чтобы оставаться на месте трагедии. Вилла бывшего секретаря Объединенного йокогамского клуба оказалась скромным строением посреди сада с газонами. Комната мистера Кэрью была расположена на втором этаже в одном из крыльев дома, разделенных узким внутренним двориком с небольшой лужайкой. Из окна комнаты было видно другое крыло, где находилась детская.

Планировка дома в свое время несколько изменилась. Две соседние спальни, принадлежавшие мистеру Кэрью и его супруге, прежде были единым помещением, но затем его перегородили стеной с внутренней дверью. Общий балкон застеклили, превратив в две гардеробные, хотя на первом этаже веранда оставалась в первозданном виде. Окно в металлической раме не открывалось, за исключением квадратной фрамуги площадью в два квадратных фута. Под окном стояла деревянная скамейка. По утверждению Мэри Джейкоб, она сидела здесь, когда раздался стук в окно и миссис Кэрью зажгла лампу. Но хозяйка не заметила мисс Джейкоб, как и другие свидетели.

Мы с Холмсом остановились на лужайке внутреннего двора и взглянули на скамейку и на окно второго этажа.

— Каким бы путем наша клиентка ни проникла в спальню Кэрью, она не могла зайти с лестничной площадки, охраняемой двумя ангелами из миссионерской школы.

— Может быть, она забралась туда из внутреннего двора?

— Полагаю, Ватсон, в этом случае Мэри Джейкоб несомненно потребовалась бы лестница или хотя бы веревка. Представьте, как она карабкается вверх и видит, что попасть внутрь можно только через фрамугу. Рискну предположить, что девушка могла бы пролезть сквозь такое узкое отверстие, но непременно упала бы на пол. Возможно, так и произошло, и почти сразу же раздался стук в окно. Его услышали, зажгли лампу. Но куда делись лестница или веревка? И как мисс Джейкоб могла проделать все это за те несколько секунд, пока служанки наклонялись, чтобы заглянуть в замочную скважину? Ведь ей нужно было влезть в окно без посторонней помощи, бесшумно спрыгнуть или упасть на пол, встать, поправить платье и прическу и подойти к аптечному шкафчику.

Его губы чуть дернулись в недоуменной гримасе.

— Это невозможно, — с некоторым раздражением ответил я. — Ей пришлось бы отвязать веревку или отшвырнуть ногой лестницу. Гораздо вероятнее, что она проникла в комнату заранее и спряталась там, ожидая, когда медсестра отлучится. Тогда Мэри могла бы спокойно выйти и вылить флакон с ядом в бренди или бутылку содовой.

— Превосходно, Ватсон, — сказал Холмс и направился в полумраке ко входу в дом. — А как же наша хитроумная отравительница выбралась из комнаты? В доме зажгли свет. Миссис Кэрью и прислуга встревоженно бегали по всему дому. Медсестра должна была скоро вернуться. Рэйчел Грир и ее подружка слышали ее шаги, когда спускались по лестнице на зов хозяйки. И через несколько минут Мэри Джейкоб уже появилась в детской. Может быть, она пролезла во фрамугу, находящуюся в пяти футах над полом, затем спрыгнула с восемнадцатифутовой высоты в ярко освещенный сад, не издав ни единого звука, так что никто из свидетелей ее не увидел и не услышал?

Ответ пришел мне в голову мгновенно.

— У нее был ключ. Не от наружной двери, а от той, что ведет в комнату миссис Кэрью. Если бы даже медсестра заметила, что она выходит оттуда, то ничего бы не заподозрила.

Холмс остановился на лестничной площадке:

— К сожалению, Ватсон, ее все-таки заподозрили бы. Мисс Джейкоб могла открыть дверь между комнатами, а затем снова запереть ее. Но ни один преступник еще не изобрел способа, с помощью которого можно задвинуть засовы с другой стороны двери. Девушке не удалось бы незаметно выскользнуть из комнаты миссис Кэрью и быстро оказаться в детской. Это невероятно, мой дорогой друг. Надо обследовать комнату, вдруг там нас озарит догадка.

У меня пробежал по спине холодок, когда мы вошли в спальню, где метался в бреду мистер Кэрью в последние дни своей жизни. Я внимательно осмотрел кровать, казалось до сих пор примятую, стол возле нее, гардеробную, которая некогда была балконом, и роковой аптечный шкафчик с зеркалом наверху. Едва взглянув на огромное оконное стекло с маленькой фрамугой, я сразу понял, что Мэри Джейкоб не могла ни проникнуть в комнату таким путем, ни выбраться наружу. Даже профессиональный преступник отказался бы от этой идеи.

Холмс тщательно исследовал окно и аптечный шкаф, осторожно снял с него и повертел в руках тройное зеркало в деревянной оправе. Я же занялся дверью в стене между спальнями. Она была по-прежнему заперта и закрыта на засов. Дверную раму давно не красили, но я нигде не заметил трещин, сколов или других признаков, указывающих на попытку взлома.

Холмс, судя по всему, остался доволен результатами осмотра.

— Будьте добры, Ватсон, выйдите на лестничную площадку и заприте дверь. Когда раздастся стук в окно, наклонитесь и загляните в замочную скважину. Только ни в коем случае не открывайте дверь снова.

— А вы, Холмс? Что будете делать вы?

— Я спущусь во внутренний двор и раскурю трубку.

— А если я ничего не услышу?

— Могу вам пообещать, что услышите, — с улыбкой ответил сыщик.

Прежде чем я успел что-либо возразить, он спустился по лестнице и пропал из виду. В доме стояла тишина и царила почти полная темнота, наружные фонари тоже не горели. Мне показалось, что я ждал целую вечность, но на самом деле вряд ли прошло более пяти минут. Я уже решил бросить все и присоединиться к Холмсу, как вдруг в спальне что-то зашуршало и послышался стук по стеклу. Спутать его с другим звуком было невозможно. Он застал меня врасплох. Я подскочил от испуга, на мгновение замешкался, а затем присел на колено и заглянул сквозь замочную скважину в комнату Кэрью. У аптечного шкафчика перед зеркалом стоял Холмс и курил свою трубку.

VI

Я вертел головой и так и этак, всматриваясь в узкое отверстие и пытаясь сообразить, откуда здесь мог взяться Холмс. Но в поле зрения была лишь небольшая часть комнаты. Тут мой друг сделал шаг в сторону, и я перестал его видеть, потом он снова ненадолго показался и пропал. Несколько минут я продолжал стоять на коленях, дожидаясь, когда он снова появится. И вдруг, так внезапно, что у меня сердце екнуло, позади раздался знакомый голос:

— Прошу прощения, Ватсон, что заставил вас поволноваться. Однако я не предполагал, что вы никогда прежде не сталкивались с призраком профессора Пеппера. Льщу себя надеждой, что проделал этот трюк не хуже фокусников из Египетского зала.

Холмс, который только что мелькал перед замочной скважиной в спальне Кэрью, теперь стоял у меня за спиной. Я поднялся на ноги и повернулся к нему:

— Что еще за профессор Пеппер?

Оставив мой вопрос без ответа, он взял у меня ключ, открыл дверь и рассмеялся:

— Откровенно говоря, я заподозрил что-то подобное еще на Бейкер-стрит, когда доктор Джейкоб рассказывал нам эту историю. Я решил, что здесь не проводили следственного эксперимента. А когда услышал про стук в окно и неизвестный предмет, упавший в траву, окончательно понял, что моя догадка верна.

Мы вошли в комнату, и на этот раз Холмс зажег лампу.

— Представьте себе, Ватсон, что вы сидите на той садовой скамейке. У вас над головой стучат по стеклу и что-то швыряют вниз. Как бы вы на это отреагировали?

— Я бы удивился: что там, черт возьми, происходит?

— Будьте добры, ответьте точнее.

— Хорошо, — сказал я, подозревая подвох. — Я посмотрел бы наверх, чтобы узнать, кто там шумит. Потом постарался бы найти упавшую вещь.

— Превосходно, — произнес Холмс, потирая руки. — Так поступил бы любой разумный человек. И сколько времени вы потратили бы на поиски?

— Пару минут.

— А если бы ничего не нашли?

— Я вернулся бы к прежнему занятию, если бы больше не услышал странных звуков.

— Точно так же сделала и Мэри Джейкоб. Теперь представьте, что вы охраняете комнату с запертой дверью. В комнате находится только больной, он без сознания, и есть опасения, что его хотят убить. Медсестра вышла из спальни, и в этот момент кто-то постучал в окно. Как бы вы поступили?

— Я попытался бы узнать, что случилось.

— Но как? Вы не можете открыть дверь или посмотреть в окно.

— Я, конечно, заглянул бы в замочную скважину.

— Именно так.

— А если бы я сразу побежал за помощью?

— Может быть, Ватсон. Но дежурных было двое. Следовательно, вероятность того, что кто-нибудь из них посмотрит в скважину, удваивается. Она почти стопроцентная. Разве это не столь же инстинктивная реакция, как взгляд наверх, когда над головой что-то стучит?

Все было бы замечательно, если бы розыгрыш Холмса не вывел меня из равновесия. К тому же я ничего не знал ни о профессоре Пеппере, ни о его призраке. Мой друг вытащил из кармана книгу, которую, вероятно, позаимствовал из библиотеки Йокогамского клуба: «Секреты сценической магии» Ж. Э. Робер-Удена, изданную в 1881 году в Лондоне Джорджем Рутледжем. Он указал номер страницы, на которой были начертаны некие геометрические фигуры, а также выражалась признательность профессору Пепперу из лондонского Королевского политехнического института.

Принцип фокуса оказался довольно простым. Артист стоял ниже уровня сцены, в оркестровой яме, и смотрел вверх. Там же, невидимый для зрителей, находился мощный фонарь, освещавший человека. Его лицо отражалось в стекле, поставленном под углом, — в нашем случае так же была повернута фрамуга. В результате во мраке зала перед зрителями возникало человеческое лицо. И чем темнее было вокруг, тем отчетливее получалось изображение.

— Трюк несложен, Ватсон, но требуется большое искусство, чтобы сделать иллюзию абсолютно достоверной. Например, вы можете увидеть свой собственный призрак, посмотрев ночью в окно железнодорожного вагона.

Он снова открыл учебник по магии Робер-Удена. Между страницами лежал листок с записью о том, что 8 сентября книгу брала в библиотеке клуба Эдит Мэри Кэрью.

— Я немного удивлен, что ей понадобилось это издание, — признался Холмс. — Оказывается, Эдит Мэри Порч давно интересовалась престидижитацией. Свидетельницей на ее свадьбе была мисс Джулия Феррет из весьма известного в Англии магического театра «Японские развлечения». Она ассистировала выступавшему в Йокогаме Йозефу Ванеку, профессору физики из Будапешта, оставившему науку ради фокусов.

Холмс рассчитал все с геометрической точностью, достойной Эвклида или Пифагора, повторив тот фокус, из-за которого Мэри Джейкоб оказалась в безвыходном положении. Брошенный в стекло камень или какой-либо другой предмет заставил девушку поднять голову и посмотреть наверх, на окно с открытой под нужным углом фрамугой. Разве могло в такой ситуации показаться неестественным, что Эдит Кэрью зажгла лампу? Свет упал на лицо гувернантки, сидевшей на узкой лужайке как раз напротив детской.

Мэри Джейкоб пыталась разглядеть, что происходит в комнате ее бывшего любовника. В темноте ее лицо на стекле фрамуги было видно отчетливо, как ясным днем. Оно отразилось в зеркале на аптечном шкафчике, развернутом так, чтобы попасть в поле зрения человека, смотрящего в замочную скважину. Миссис Кэрью «поправила» зеркало, когда навещала днем больного мужа, не вызвав у медсестры никаких подозрений.

— Подождите, Холмс, — настойчиво произнес я. — Я признаю, что фокус профессора Пеппера великолепен, поскольку сам только что наблюдал эффект. Готов предположить, что Эдит Кэрью достаточно умелый иллюзионист, чтобы повторить необходимые манипуляции. Но ведь это не цирковое шоу. Она не могла быть уверена, что Мэри Джейкоб будет сидеть на этой скамейке и поднимет голову, когда послышится стук в окно. И откуда миссис Кэрью знала, что медсестра выйдет из комнаты, а служанки посмотрят в замочную скважину?

Боюсь, что мой друг посмотрел на меня несколько разочарованно.

— Мой дорогой Ватсон, похоже, вам неясен масштаб этого ужасного замысла. Успех представления зависел не столько от талантливой постановки фокуса, сколько от поэтапной подготовки преступления. Эдит Кэрью — хладнокровная убийца, я с самого начала был в этом уверен. Она действовала не под влиянием порыва, а рассчитала все заранее с предельной жестокостью. Мышьяк она припасла загодя, послав за ним ничего не подозревавшую Мэри Джейкоб. Что было бы, если бы фокус с призраком не удался? Вероятно, леди Кэрью заготовила еще с десяток уловок. Может быть, некоторые из них уже окончились безрезультатно. Не получилось бы в этот раз — в ход пошли бы другие. Рано или поздно она избавилась бы от мужа, мешавшего ее незаконной связи с молодым любовником, Гарри Ванситартом Диккинсоном. Ей не нужен был супруг, который не только тратил ее деньги на свои порочные удовольствия, но и, возможно, заразил ее отвратительной неизлечимой болезнью.

До этого момента я готов был согласиться с Холмсом. Но его последние выводы показались мне лишенными оснований.

— То, что вы сейчас рассказали, Холмс, поможет оправдать Мэри Джейкоб. Но Эдит Кэрью не могла быть отравительницей. Убедившись, что мисс Джейкоб попалась в ловушку, она должна была действовать незамедлительно. Но ей не удалось бы оказаться в этот момент рядом с мистером Кэрью. Вечером она ушла в свою спальню. Медсестра всю ночь оставалась с больным, отлучаясь лишь на несколько минут. Рэйчел Грир и Хануи Аса дежурили на лестничной площадке и непременно увидели бы хозяйку. На двери между комнатами висел засов со стороны спальни мистера Кэрью. Как она исхитрилась подлить три грана мышьяка в бренди с содовой или в другой напиток, который выпил Кэрью?

— Полагаю, Ватсон, что миссис Кэрью добавила мышьяк во все напитки, которые он мог выпить — и в бренди с содовой, и в обычную воду, и в лекарство. И у нее хватило времени, чтобы вымыть стаканы и бутылки на следующий день, когда мужа увезли в больницу, но никто еще не подозревал, что он был отравлен.

— Как она это сделала, если не могла проникнуть в комнату ни через дверь, ни через окно?

Холмс посмотрел на стену, разделявшую комнаты:

— Она повторила тот фокус, который профессор Ванек продемонстрировал сотням зрителей. В доме, построенном так хаотично, с этим справился бы даже ребенок.

VII

Я до сих пор могу в подробностях представить себе ту стену и дверь в ней. Паркет в обеих комнатах настелили в продольном направлении, параллельно окнам. Такие же полы, но защищенные от зимней сырости и холода толстым слоем прорезиненного войлока, были уложены в переоборудованных из балкона гардеробных над верандой первого этажа. Поперек от стены к окну рабочие положили тяжелую балку и на нее водрузили деревянную перегородку. Никто не стал бы строить подобным образом в Лондоне, но по здешним понятиям такая конструкция считалась достаточно надежной.

Эдит Кэрью или ее сообщник, конечно же, не сумели бы пройти сквозь стену или через внутреннюю дверь. Не было возможности проникнуть в комнату и сверху, не разрушив потолок. Однако между опорной балкой и половицами с изолирующим покрытием оставался крохотный промежуток, не более полудюйма. Таким образом, можно было снять доски в одной гардеробной, спуститься через отверстие на веранду, а затем подняться в соседнее помещение. Для этого пришлось бы разрезать войлок, проложенный под балкой цельным листом.

— Пусть меня самого повесят, — мрачно заявил я, — если я понимаю, как они могли это проделать, ни оставив никаких следов и разрушений. Ни единой отметины.

— Это все потому, мой дорогой друг, — сказал Холмс, — что вы не физик, в отличие от профессора Ванека. Когда Эдит Кэрью убедилась, что Мэри Джейкоб угодила в расставленную ловушку, она той же ночью осуществила свой план.

— Но как?

Холмс поманил меня за собой, мы вышли из комнаты и спустились по лестнице. Он взял лампу в прихожей и зажег ее. Под гардеробными обеих спален вдоль лужайки протянулась веранда. Ее потолок был лишен отделки и представлял собой те же самые половицы второго этажа, укрепленные снизу несколькими балками. Они, как и все помещение, были выкрашены в белый цвет.

Холмс встал на скамейку, на которой любила сидеть Мэри Джейкоб, вытянул руки вверх и доски под его нажимом чуть приподнялись.

— Полагаю, так все и произошло, — заключил он, подняв голову и внимательно осмотрев их. — Эдит Кэрью не могла допустить, чтобы ее заметили и помешали задуманному. Невозможно было и попросить кого-либо выполнить эту работу за нее. Половицы она вырвала из балок при помощи фомки. Посмотрите, гвозди их совсем не держат.

Он сделал пару резких толчков, и сверху посыпались щепки. Дерево заскрежетало, и через мгновение Холмс опустил вниз одну из половиц.

— Будьте добры, Ватсон, подержите лампу.

Затем он передал мне доску длиной около четырех футов и толщиной в несколько дюймов. За ней последовало еще пять. Я поднял голову и увидел, что теперь нас отделяет от верхней комнаты только войлочное покрытие и балка, на которой крепилась новая стена.

— Возможно, она забиралась и не отсюда, — сказал Холмс. — Не видно ни одного разреза. Думаю, нам лучше вернуться в дом.

В гардеробной спальни миссис Кэрью мы нашли достаточно улик, чтобы предъявить ей обвинение. В центре помещения, там, где мы вынули половицы, толстый и прочный войлок заметно просел. Просвет между ним и опорной балкой увеличился с половины дюйма до половины фута. Если мебель, удерживающую покрытие на месте своей тяжестью, передвинуть из гардеробной в спальню, зазор станет еще больше.

— Поначалу я предполагал, — подвел итог Холмс, — что у миссис Кэрью должен быть сообщник. К примеру, ее любовник Гарри Диккинсон. Но она могла и сама справиться. В это отверстие пролез бы даже я.

Он снял пиджак, пригнулся и, перевернувшись на спину, головой вперед протиснулся в паз между балкой и покрытием. Костяшки пальцев, крепко вцепившихся в брус, побелели от напряжения. Затем в щели исчезли и его длинные ноги, а через несколько мгновений Холмс оказался в гардеробной мистера Кэрью по другую сторону стены.

— Без напарника, безусловно, не обошлось, — заметил я, когда мы покидали дом полчаса спустя. — Кто-то должен был, когда медсестра вышла из комнаты, по сигналу Эдит Кэрью вытащить половицы, чтобы расширить щель, а потом, по второму знаку, поставить на место.

— Может быть, — задумчиво отозвался Холмс. — Но на самом деле ей требовалось лишь закрепить край покрытия, чтобы провисание не было так заметно. По всей вероятности, она вытащила половицы заранее, еще до того, как ушла вечером в свою спальню. Осмелюсь предположить, что мы этого никогда не узнаем.

— Неужели женщине по плечу такая тяжелая работа? — удивился я.

В темноте аллеи, по которой мы шли к освещенным улицам Блаффа, раздался смех.

— Мой дорогой друг, — отсмеявшись, проговорил Холмс, — ваши сомнения в возможностях прекрасного пола не перестают поражать меня! Миссис Эдит Кэрью собиралась отравить мужа мышьяком и рисковала в случае неудачи оказаться на виселице. Если она хотела отправить на эшафот вместо себя Мэри Джейкоб, то должна была осуществить задуманное в одну ночь. Не сомневаюсь, что, затеяв столь опасную игру, она не испытывала ни малейших колебаний, когда понадобилось снять несколько половиц и проскользнуть под балкой.

Мне оставалось, как всегда, согласиться с его выводами.

С виллы Кэрью мы отправились прямиком в тюрьму британской военно-морской базы, где Холмс потребовал — именно потребовал, а не попросил — повторного свидания с Мэри Джейкоб. Бедняжка побледнела еще сильнее, чем прежде. Готов поклясться, что Холмса она боялась больше, чем своих палачей.

— Очень хорошо, — сказал он, когда мы снова уселись за пустым столом. — Вижу, вы исполнили мою просьбу, и место вашего заключения сохранило прежний вид. Прежде чем мы продолжим, будьте любезны показать мне подарок, который преподнесла вам в сентябре на день рождения миссис Кэрью.

Мэри Джейкоб изумленно посмотрела на него:

— Как вы узнали про мой день рождения и ее подарок?

— Не беспокойтесь по пустякам, мисс Джейкоб, — мягко посоветовал он. — Лучше принесите эту вещь.

Мэри Джейкоб встала и подошла к тумбе возле кровати.

— Бога ради, Холмс! — прошептал я. — Откуда вы узнали о подарке на день рождения?

— Видите ли, мой дорогой Ватсон, Эдит Кэрью слишком ненавидела ее, чтобы сделать подарок по какому-либо другому случаю. А день рождения она пропустить не могла. Тем более в такое удачное время, в сентябре. В архивах Сомерсет-хауса указана дата рождения Мэри Джейкоб. Надеюсь, вы позволите мне иногда ходить проторенной дорогой.

Мисс Джейкоб вернулась и поставила на стол флакончик с лавандовой водой «Ярдли». Холмс открутил крышку и понюхал, затем поднес поближе к свету.

— Они слишком упростили мне задачу, — пробормотал он себе под нос, а затем обернулся к нашей клиентке. — Насколько я могу судить, мисс Джейкоб, вы часто пользовались лавандовой водой после вашего дня рождения.

Она немного смутилась.

— Случилась неприятность. Маленький китаец А Квонг прибирал комнату и случайно опрокинул флакон, стоявший на туалетном столике.

— Бедный бой! Вероятно, духи пролились в ящики стола и пропитали все содержимое, — сочувственно произнес Холмс. — Случилось это, надо полагать, в первую неделю октября. А вы были дома в этот момент, мисс Джейкоб?

— Нет, — растерянно ответила она. — Я ушла в город по поручению миссис Кэрью, а когда вернулась, она мне рассказала.

— И злополучного А Квонга за его неуклюжесть уволили еще до вашего возвращения, поскольку он провинился не в первый раз.

— Да. А откуда вы знаете, что этого растяпу прогнали в начале октября? — простодушно удивилась девушка. — Кто мог вам рассказать?

Холмс рассмеялся, на этот раз успокаивающе:

— Вы слишком высокого мнения обо мне, мисс Джейкоб. Я не могу знать таких подробностей. Это просто предположения. Порой я оказываюсь неправ. В общем, надеюсь, что вы сохраните пустой флакончик из-под лавандовой воды на память об этом запутанном деле.

Он встал и вышел из комнаты. Через открытую дверь я услышал, как он приказал — в его голосе звучал металл, а не просительные интонации — немедленно освободить нашу невиновную клиентку.

VIII

— Вы все знали с самого начала, Холмс! — воскликнул я, как только за нами закрылись двери тюрьмы. — И вероятно, взялись за это дело только для того, чтобы немного отдохнуть от Бейкер-стрит!

— Не совсем так, — вздохнул Холмс. — Я окончательно разобрался в этой истории лишь на следующий день после визита доктора Джейкоба. Дату рождения Мэри Джейкоб я, разумеется, выяснил в архивах Сомерсет-хауса. После этого я зашел к моему брату Майкрофту в клуб «Диоген». Замечательное место для recherche [49], Ватсон! Думаю, вы удивитесь, узнав, что читальный зал клуба выписывает «Японскую газету». Ее доставляют с большим опозданием, но я все же отыскал подробный отчет о расследовании смерти Уолтера Кэрью. Мне нужно было убедиться, что информация доктора Джейкоба правдива, — в итоге так и вышло. Миссис Кэрью подтвердила, что всегда покупала фаулеров раствор в европейской аптеке Шеделя в Блаффе. Мэри Джейкоб, как мы с вами убедились, испытывала слабость к сентиментальной литературе. Неудивительно, что она отправилась в аптеку Маруя, где также была расположена книжная лавка. Если бы миссис Кэрью знала, что в фаулеров раствор, приготовленный в японских аптеках, не добавляют экстракт лаванды, мне вообще не пришлось бы покидать Бейкер-стрит.

Доктор Джейкоб, скорее всего, разорился бы, если бы уплатил истинную стоимость наших услуг. Но Холмс предпочел расценить нашу экспедицию в Японию как увеселительную поездку. Он наотрез отказался брать деньги с нашего клиента. Однако последняя встреча с Мэри Джейкоб получилась такой же неловкой, как и все предыдущие.

— Вам следует уяснить, мисс Джейкоб, — бесстрастно напомнил ей Холмс, — что присвоить чужое письмо или подделать чью-либо подпись позволительно невинному ребенку, но подобный поступок взрослого человека считается преступлением. Надеюсь, урок пойдет вам на пользу.

В газетах сообщалось о том, чем закончилась эта история. Следствие по делу Мэри Джейкоб приостановили, а слушания в консульском суде ее величества были отменены. Позже в том же суде миссис Эдит Кэрью признали виновной в убийстве супруга. Был хмурый зимний день, с Тихого океана надвигался ливень. Судья Моуэт, сидевший рядом с присяжными, надел черную судейскую шапочку [50]и огласил приговор по этому делу, настолько необычному, что Холмс не пожелал уезжать из Йокогамы, не узнав его итогов.

— Эдит Мэри Кэрью надлежит немедленно взять под стражу в зале суда и заключить в тюрьму британской военно-морской базы в Йокогаме. В назначенный особой комиссией день она будет подвергнута смертной казни через повешение.

Консул отправил приговор на утверждение британскому посольству в Токио. Однако посол напомнил, что японский император объявил накануне о смягчении наказаний всем осужденным в этот день. Смертный приговор миссис Кэрью заменили пожизненными каторжными работами. Ее перевезли на родину в тюрьму Эйлсбери, откуда спустя четырнадцать лет выпустили на свободу.

В день нашего отплытия солнце светило уже по-весеннему. Холмс любовался искрящейся в золотых лучах гладью Токийского залива.

— Вот видите, Ватсон, я говорил правду. Настоящая загадка в конце концов заключалась не в «призраке профессора Пеппера», не в прочности и эластичности материалов, изучаемых профессором Ванеком из Будапешта и другими физиками. Гораздо интереснее то, что творится в голове человека, способного день за днем потчевать больного с ложечки ядом — с добросердечной улыбкой и без малейшего раскаяния в том, что он обрекает другого на смерть, и не мгновенную, мой дорогой друг, а медленную и мучительную. Считаю, что новая наука психопатология еще недостаточно продвинулась в изучении этой особенности человеческого разума. Полагаю, наш с вами опыт в подобных делах необходимо зафиксировать. Может быть, мне стоит на обратном пути написать короткую монографию по этой теме, которая заслуживает пристального внимания.

Примечания автора

Рассказы, вошедшие в этот сборник, основаны на реальных исторических событиях, в которых можно увидеть намек на вмешательство великого детектива. За исключением Шерлока Холмса и доктора Ватсона, почти все остальные герои играли в действительности те же роли, что им приписаны здесь. Лишь в ряде случаев добавлены персонажи второго плана, чтобы обеспечить целостность и последовательность сюжета.

В рассказе «Дух в машине» события переданы почти без изменений, кроме появления самого Шерлока Холмса в роли эксперта, спасшего доктора Сметхёрста от виселицы. Судебные следователи действительно совершили тогда ошибку, едва не стоившую жизни подозреваемому.

В рассказе «Регалии ордена Святого Патрика» версия ограбления основана на изучении характеров и биографий двух известных мошенников эдвардианского периода: Фрэнка Шеклтона и Ричарда Горджеса. Горджес отсидел свой срок за убийство полицейского и умер в нищете в 1950-х годах. Сэр Артур Викарс и Пирс Махони скончались именно так, как описано в рассказе. Сокровища ордена так никогда и не были найдены.

Рассказ «Невидимая рука» основан на событиях истории Третьей республики в период между 1894 и 1909 годом. Основная сюжетная линия позаимствована из воспоминаний Маргерит Стенель «My Memoirs» (Eveleigh Nash, 1912). О смерти президента Фора в постели мадам Стенель президент Казимир-Перье сообщил в письме французскому послу в Санкт-Петербурге Жоржу Морису Палеологу, который опубликовал его в книге «Journal de l’affaire Dreyfus» (Librairie Plon, 1955). Гюстав Амар и Альфонс Бертильон были заметными фигурами в своих подразделениях службы Сюрте. О преступной деятельности графа де Балинкура и его сообщников рассказывается в воспоминаниях Маргерит Стенель. Существует эпическое полотно «Президент Фор на смертном одре», на котором великий государственный деятель изображен умирающим в окружении родных, министров и священника. Мадам Стенель пережила и этот скандал, и обвинение в двойном убийстве. Она получила титул шестой баронессы Абингер и умерла в 1954 году в Англии, в приморском городке.

Слухи о морганатическом браке будущего короля Георга V с дочерью адмирала Калм-Сеймура, заключенном на острове Мальта в 1890 году, появлялись в прессе неоднократно, пока в 1911 году Эдварда Майлиуса не привлекли к суду за клевету. Документы, упомянутые в рассказе «Королевская кровь», хранятся в Государственном архиве Великобритании под индексом PRO KB28/704/1. Во фрагменте дневника принца Георга за 1888 год, процитированном в книгах «King George V» Кеннета Роуза (Weidenfeld & Nicolson, 1983) и «Harold Nicolson: A Biography 1930–1968» Джеймса Лис-Милна (Chatto & Windus, 1981), упоминается некая женщина, с которой принц спал в Портсмуте, и еще одна девушка — из Сент-Джонс-Вуд, — которую он делил со старшим братом, герцогом Кларенсом. «Она такая краля [51], — добавил он». О смерти шантажиста Чарльза Огастеса Хауэлла, послужившего прообразом Чарльза Огастеса Милвертона из рассказов Конан Дойла, сообщали Оскар Уайльд и Томас Джеймс Уайз в «Библиографии Алджернона Чарльза Суинбёрна» (1919–1920). Однако в официальном свидетельстве причиной смерти названа пневмония.

Оправдание Роберта Вуда и «убийцы на зеленом велосипеде» стали одними из самых громких адвокатских триумфов сэра Эдварда Маршалла Холла. В рассказах «Убийство в Кэмден-тауне» и «Пропавший стрелок» Холмс выведен партнером знаменитого адвоката. Оба дела завершились полным успехом. Убийцу из Кэмден-тауна так и не нашли. Однако маниакальное стремление Уолтера Сикерта вновь и вновь рисовать жертву убийства наводит на подозрение о его причастности к этому преступлению. Сикерт — друг Роберта Вуда, молодого художника, обвиненного в убийстве, — помог собрать деньги для его защиты. Стивен Найт в книге «Jack the Ripper: The Final Solution» (Harrap, 1976) не только придерживается мнения о том, что именно Сикерт был убийцей из Кэмден-тауна, но и связывает его имя с широко известными преступлениями в Уайтчепеле в 1888 году.

Убийца Беллы Райт также не предстал перед судом. Но отношение Эдварда Маршалла Холла к Рональду Лайту до и после процесса позволяет предположить, что он считал молодого человека виновным в убийстве — по всей видимости, непредумышленном. Он даже ни разу не побеседовал со своим подзащитным, за исключением нескольких фраз, произнесенных уже в зале заседания. В журнале «Стрэнд мэгэзин» была публикация, описывающая, как единственная выпущенная охотником пуля, предназначенная сидящей на воротах вороне, пробила птицу навылет и попала в Беллу Райт. Автор не объяснял, почему охотник стрелял патронами четыреста пятьдесят пятого калибра и какое оружие он мог при этом использовать.

О расследовании, послужившем основой для рассказа «Йокогамский клуб», в Англии почти не упоминалось, но о нем подробно рассказывала «Японская газета» в 1896–1897 годах. Эдит Кэрью потребовала привлечь к британскому консульскому суду служанку Мэри Эстер Джейкоб по обвинению в убийстве ее работодателя Уолтера Кэрью. Улики против нее в точности совпадают с теми, что описаны в рассказе. Дело внезапно прекратили, после того как были обнаружены свидетельства виновности самой миссис Кэрью. Тот же самый консульский суд приговорил ее к повешению, но исполнение этого решения было отложено из-за вмешательства английского посла в Токио. Смертную казнь заменили пожизненным заключением, которое Эдит Кэрью отбывала в Англии, в тюрьме Эйлсбери, откуда была выпущена на свободу в 1911 году. О фокусе с призраком подробно изложено в шестой главе книги Жана Эжена Робер-Удена «Secrets of Stage Conjuring» (1881). Упомянутые в рассказе фокусники пользовались широкой известностью в Викторианскую эпоху.

Книга также проливает свет на дальнейшую судьбу Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Долгое время считалось, что Холмс в 1903 году удалился на покой и занялся пчеловодством на холмах Южного Суссекса, неподалеку от Кукмер-Хейвен, пригласив в экономки миссис Хадсон. Неудивительно, что в скором времени он заскучал без старых друзей и стимулирующих мозг детективных расследований. Государственная необходимость также заставляла его часто появляться в Лондоне. Как следует из некоторых опубликованных в книге рассказов, Холмс снова поселился в освободившейся квартире на Бейкер-стрит и чередовал напряженную работу частного детектива в Лондоне со спокойной жизнью пчеловода в Суссексе до окончания Первой мировой войны.

Первые два брака доктора Ватсона заставили его уехать с Бейкер-стрит. В 1902 году он женился в третий раз. Теперь он неделями гостил у Шерлока Холмса, когда третья миссис Ватсон «по семейным делам» отлучалась из Лондона, а также в тех случаях, когда старые друзья занимались расследованиями государственной важности, такими как исчезновение регалий ордена Святого Патрика.

Шерлок Холмс и голос из склепа

Посвящается Линде

Ilia quae libros amat, a libris quoque amatur.

Fragment De Popina Candelarum [52]

Два «фиаско» Шерлока Холмса

Отрывок из биографических заметок доктора Джона Г. Ватсона

Общеизвестно, что Шерлок Холмс всей своей артистической душой презирал условности и никогда не стремился стать примером для подражания. Должно быть, именно эта его черта заставила меня воссоздать на письме те эпизоды, что предлагаются сейчас читательскому вниманию. Казалось бы, они совсем не вписывались в мой замысел. Но едва я подумал об этом, в моей голове тут же зазвучал знакомый голос: «Ватсон! Если в вас есть хоть капля порядочности, вы занесете в свои анналы эту мою оплошность наравне с моими успехами».

Я никогда не верил в призраки! И все же задался вопросом, где и когда слышал эти слова прежде. Через мгновение я нашел ответ. Прошло больше тридцати лет с того дня, как Холмс произнес эту фразу, глядя на играющие солнечными бликами окна Риджент-стрит и качая головой. Нас только что оставили в дураках. Человек, за которым мы следили, уезжал в кебе, и не было никакой возможности пуститься за ним в погоню. Мы впервые столкнулись тогда с мрачной семейной легендой, получившей известность благодаря повести «Собака Баскервилей».

Через несколько недель, как известно, нам довелось встретить среди утопающих в густом тумане скал Дартмура огромного зверя, чья пасть светилась в темноте. Затем мы преследовали Джона Стэплтона от Меррипит-хауса до Гримпенской трясины, где он погиб медленной и ужасной смертью. И все-таки много лет спустя, уже понимая, что жизнь его подходит к концу, Холмс вспомнил именно тот солнечный день на Риджент-стрит.

«Ватсон! Если в вас есть хоть капля порядочности, вы занесете в свои анналы эту мою оплошность наравне с моими успехами».

Мой друг сидел на ступеньках деревянной лестницы, что вела на чердак нашего дома на Бейкер-стрит. Когда я подошел, он протянул мне свернутые в трубочку документы и блокнот, на обложке которого, испачканной чернильными и водяными пятнами, было написано: «Анализ скополамина как смертельного яда».

Холмс уже давно ушел на покой и успел пресытиться неторопливой жизнью суссекского пчеловода. Еще недавно мечтавший о деревенском уединении, он с радостью вернулся в старую квартиру на Бейкер-стрит. Беспокойная жизнь частного детектива оказывала на него такое же возбуждающее действие, как и доза кокаина, но при этом меньше вредила здоровью. В периоды бездействия Холмс испытывал потребность в наркотике, но не было случая, чтобы он вспоминал про это зелье, когда занимался очередным расследованием.

На чердаке хранились бумаги, связанные с прежними делами детектива. Многие из них я не успел описать в своих рассказах. Мой друг чуть ли не каждый день поднимался туда после обеда и оставался там до сумерек. Жестяную коробку, которая прежде лежала среди разнообразных безделушек в его спальне, по настоянию медсестры, миссис Клэтуорти, тоже отнесли на чердак. Эта добрая женщина неоднократно заявляла, что снимает с себя всю ответственность, если пациент не наведет порядок в своей комнате.

Холмс же использовал любую возможность, чтобы снова взглянуть на свои сокровища. Он любил перебирать кипы документов, разложенных по папкам с красными завязками. Некоторые относились к тому времени, когда я еще не был с ним знаком. Другие содержали сведения, к публикации которых, как говаривал мой друг, «мир еще не готов». Две-три такие пачки посвящались его «фиаско».

В тот день Холмс, по обыкновению, уединился на чердаке, чтобы еще раз окунуться в прошлое. Был октябрь, к пяти вечера за окном стало смеркаться, я решил, что моему другу в потемках будет неудобно идти по лестнице, и отправился за ним. Он расположился прямо на ступеньках, вероятно не найдя в себе сил добраться до стола, и склонил голову над листом, исписанным его собственным четким готическим почерком. Рядом лежала папка, озаглавленная «Дело обнаженных велосипедисток». Холмс молча передал мне бумаги, чтобы я уложил их обратно в коробку. Тем временем мой друг медленно, однако без посторонней помощи спустился в гостиную.

Я убрал документ в папку вместе с другими, в беспорядке разбросанными по ступенькам. То и дело мне на глаза попадался знакомый каллиграфический почерк мистера Боукера, секретаря сэра Эдварда Маршалла Холла. Этот блестящий адвокат сотворил почти столько же чудес в зале суда, сколько великий детектив Шерлок Холмс совершил за его пределами. Нередко эти два выдающихся человека работали в одной упряжке. Шуршали бумажные листы, поднятые мной с пола, перед моим взором мелькали знакомые имена: сначала доктора Криппена и Этель Ли Нив, затем Оскара Фингала О’Флаэрти Уиллса Уайльда и эсквайра Джона Шолто Дугласа, маркиза Куинсберри, и, наконец, Оскара Слейтера. На обороте одного из документов рукой Холмса было написано: «Убийство на ярмутском пляже».

Некоторые из этих фамилий воскресили в моей памяти самые трудные расследования Холмса. Однако никто другой на его месте не стал бы расценивать их как неудачи. Так, летом 1910 года к нам по рекомендации Эдварда Маршалла Холла обратился за помощью поверенный доктора Криппена, обвиняемого в убийстве.

Как известно, Хоули Харви Криппен отравил свою неверную, зараженную сифилисом жену, расчленил ее и закопал останки в подвале собственного дома номер тридцать девять по Хиллдроп-Кресчент, в Кентиш-тауне. Белль Элмор, как называла себя певица из мюзик-холла Кора Криппен, была вздорной и развратной женщиной. Но тщедушный доктор своим поведением после ее смерти, без сомнения, сам набросил петлю себе на шею. Он сбежал в Америку на пароходе «Монтроз» и прихватил с собой молодую любовницу Этель Ли Нив, попытавшись, правда безуспешно, загримировать ее под мальчика. Еще до того, как судно прибыло в Монреаль, сотрудники Скотленд-Ярда вскрыли подвал дома на Хиллдроп-Кресчент и обнаружили там ужасную картину. С помощью беспроводного телеграфа полиция связалась с пароходом и отправила инспектора Дью в погоню за беглецами на быстроходном катере. В Квебеке инспектор поднялся на борт «Монтроза», выдав себя за лоцмана, и арестовал обоих преступников, прежде чем они успели покинуть судно.

Драматические обстоятельства погони превратили это дело в один из самых громких судебных процессов за последние пятьдесят лет. При словах «хладнокровный убийца» люди тут же поминают Криппена. Насколько же далеко от истины это расхожее мнение!

Холмса привлекли к расследованию как лучшего эксперта по редким ядам. Он добился у обвиняемого признания в том, что Этель Ли Нив находилась в его доме и даже более того — в его постели, когда Кора Криппен была отравлена скополамином. Тогда о смертоносном действии этого препарата, изготовляемого из ядовитой белладонны, еще не были известно, и врачи нередко назначали его при лечении белой горячки.

Чтобы выяснить истину, Холмс затворился в химической лаборатории больницы Святого Барта. В то время как все остальные прохлаждались на августовских каникулах, он трудился не покладая рук среди колб, пробирок и реторт, штативов, бунзеновских горелок и препаратов с ужасным запахом. После серии опытов он доказал, что часть скополамина, обнаруженного в теле миссис Криппен, имеет естественное происхождение. Яд образовался в процессе разложения трупа. Затем мой друг вычислил, что смертельная доза для женщины с таким весом колеблется в промежутке от четверти до половины грана. В организме покойной нашли двадцать девять сотых грана препарата. Это был почти граничный показатель. Если учесть, что значительная доля скополамина появилась естественным путем, получится, что доктор Криппен не дал жене даже минимальной дозы, способной свести в могилу женщину столь крепкого телосложения. Не говоря уже о том, что он и не собирался ее убивать. Обвинение против него, ранее считавшееся практически доказанным, теперь выглядело весьма спорным.

Я искренне считал, что Холмсу удалось доказать невиновность Криппена. Если бы доктор признался, что той роковой ночью тайно привел в дом Этель Ли Нив, его жизнь была бы спасена. Обезболивающая доза скополамина напрочь стирает в мозгу недавние события, и принявший препарат просто не вспомнит о том, что находился без сознания. Разве не очевидно, что воспользоваться этим лекарством мог скорее неверный супруг, чем убийца? Злодей выбрал бы аконитин или стрихнин. Неужели не ясно, говорил Холмс, что Криппен пытался усыпить жену безопасной дозой скополамина, чтобы провести ночь с Этель Ли Нив? Пусть даже доктор по ошибке чуть превысил смертельный минимум. Если бы он действительно собирался погубить Кору, то дал бы ей для надежности большее количество яда.

Казалось, проведенные Холмсом химические исследования опровергают любое подозрение в намеренном убийстве и разрушают все доказательства обвинения. Одного взгляда на мисс Ли Нив было достаточно, чтобы понять, что эта робкая девушка не способна сыграть роль леди Макбет или царицы Клитемнестры. Отравление — это заранее спланированное преступление, его не совершают в порыве гнева. Когда бы доктор Криппен был хладнокровным убийцей, как утверждало обвинение, неужели он стал бы рисковать головой и приводить в дом свидетельницу, имея возможность проделать все тайно? Ему, несомненно, было бы проще обойтись без сообщницы, которая, скорее всего, не продержалась бы на допросе в полиции и двух минут.

Холмс уверял поверенного доктора Криппена, что столь прекрасный адвокат, как Эдвард Маршалл Холл, наверняка добьется смягчения приговора. Его клиент получит срок за непредумышленное убийство. В самом деле, лучше признаться в менее тяжком преступлении, чем настаивать на невиновности, рискуя при этом жизнью.

Ах, если бы все так и вышло! Утренние газеты звонили бы во все колокола о нашей победе в зале Центрального уголовного суда. Великого детектива Шерлока Холмса называли бы избавителем доктора Криппена, получившего печальную известность в связи с насильственной смертью жены. Но наши надежды быстро рассыпались в прах.

Я не поверил своим ушам, когда узнал, что доктор Криппен и пальцем не пошевелил ради собственного спасения. Во имя всего святого, почему? Ответ был прост. Он любил Этель Ли Нив больше собственной жизни. Никакие уговоры не заставили его признаться, что она находилась у него дома в момент гибели Коры Криппен. Услышав о предложении использовать девушку для доказательства своей невиновности, он отказался от услуг адвоката Маршалла Холла.

Поверенный Артур Ньютон и Шерлок Холмс долго, но безуспешно пытались переубедить доктора Криппена. Они твердили, что дверь тюремной камеры тут же распахнется и выпустит его на свободу, как только доктор скажет, что Этель Ли Нив в ночь смерти его жены была с ним. Но упрямец в ответ лишь качал головой. Вероятно, он полагал, что даже Эдвард Маршалл Холл не всесилен и может, несмотря на весь свой талант, потерпеть неудачу. И что тогда случится? Присяжные не только признают самого Криппена виновным в убийстве, но и посчитают Этель Ли Нив соучастницей. Тогда его юную любовницу тоже приговорят к виселице.

Никогда еще Холмс не испытывал подобного разочарования. Криппен любил эту девушку так нежно, что защищал до последнего, даже ценой собственной жизни. Он не пожелал сказать в собственное оправдание ни единого слова, которое могло навредить ей. Место Маршалла Холла занял другой адвокат, от помощи Шерлока Холмса обвиняемый также отказался.

Доктор Криппен отправился на виселицу, но мисс Ли Нив была спасена. В жестяной коробке среди документов по этому делу лежало и его письмо из тюрьмы, написанное в ночь перед исполнением приговора. Чернила выцвели, а бумага пожелтела от времени. Там были такие слова: «В этом прощальном письме, стоя на пороге вечности, я хочу сказать, что Этель Ли Нив любила меня так, как немногие женщины способны любить мужчину, что она абсолютно ни в чем не виновна и я поступил по велению своего сердца…»

Всякий раз, когда Холмс перечитывал эти строки, слезы проступали на его глазах, а голос невольно начинал дрожать. Ни Абеляр и Элоиза, ни Тристан и Изольда, не говоря уже о Ромео и Джульетте, не вызывали у него такого сочувствия, как Хоули Харви Криппен и Этель Ли Нив. По утверждению моего друга, этот человек всегда оставался прежде всего истинным джентльменом. Холмс настоял на том, чтобы посетить осужденного в Пентонвильской тюрьме вечером накануне казни. Он рассказывал мне, что бедняге лишь однажды изменило самообладание, когда ему принесли прощальную телеграмму от девушки. Криппен попросил, чтобы ее письма и фотографию похоронили вместе с ним. Перед смертью он снова заявил, что не имел намерения убить свою жену, в чем Холмс никогда и не сомневался. Доктора приговорили к виселице незаслуженно, но он все же не остался без утешения — ему успели сообщить, что Этель Ли Нив признали невиновной.

Мало кому известно, что Холмс принимал непосредственное участие во многих других громких процессах. Раз за разом он добивался полного успеха, но порой удача отворачивалась от него. Он сотрудничал с Маршаллом Холлом при подготовке к судебному слушанию по еще одному нашумевшему делу, так называемому убийству на ярмутском пляже. Герберт Беннетт в 1900 году был осужден и повешен за убийство своей жены, хотя свидетели подтверждали его алиби. Когда я расспрашивал об этом процессе моего друга, только что вернувшегося из зала суда, он лишь сухо заметил: «Боюсь, Ватсон, что британские присяжные еще не достигли необходимого уровня интеллекта, чтобы предпочесть мои умозаключения доказательствам инспектора Лестрейда».

Как трудно порой бывает отличить победу от поражения! Шерлок Холмс полагал, что потерпел фиаско и в расследовании дела Оскара Слейтера, получившего за убийство мисс Гилкрист смертный приговор, который вскоре заменили на пожизненное заключение. Но в действительности и здесь перевес был на стороне моего друга. Холмс представил четкие доказательства того, что Слейтер не мог совершить то преступление в скромной съемной квартире в Глазго. Кампания в защиту невинно осужденного человека завершилась его освобождением после восемнадцати лет тюрьмы. Как жаль, что из-за упрямого нежелания властей пересмотреть дело Холмс не успел порадоваться восстановлению справедливости.

Ему крайне редко не удавалось добиться оправдания для своего клиента. А если так случалось, то лишь потому, что подзащитный отказывался следовать его советам. Самым известным и упрямым нашим клиентом по праву можно назвать покойного мистера Оскара Уайльда, посетившего нашу обитель на Бейкер-стрит ветреным февральским днем 1895 года.

Следует отметить, что самовлюбленность и невероятное тщеславие драматурга стали настоящим проклятием для Холмса. Оба они привыкли находиться в центре внимания и поэтому с трудом переносили общество друг друга. Однако не думаю, что патологические наклонности мистера Уайльда сильно тревожили Холмса. Мой друг ознакомился с трудами профессора Крафт-Эбинга девятью годами ранее, как только они были изданы в Германии. Также он внес три добавления в более поздние исследования доктора Хэвлока Эллиса и разрешил этому ученому использовать в работе свою анонимно изданную монографию «Механизм психических отклонений».

В начале 1895 года Оскар Уайльд наслаждался невероятной популярностью в театральных кругах, не идущей ни в какое сравнение с его нынешней известностью. Премьера пьесы «Как важно быть серьезным» в театре Сент-Джеймс была восторженно встречена зрителями. «Идеального мужа» по-прежнему представляли в театре «Хеймаркет» едва ли не каждый день. Я был на одном из первых показов этого спектакля и вернулся домой под большим впечатлением. Холмс проводил досуг за своим «химическим» столом, вычисляя разброс в весе обычных разменных монет. Он молчал до тех пор, пока я сам не завел разговор. Надеясь заинтересовать его, я сказал, что никогда еще не испытывал такого прилива эмоций, как на премьере «Идеального мужа».

Детектив, не отрывая взгляда от идеально точных миниатюрных весов, спокойно заметил: «Вот именно, прилив эмоций. Вам следовало бы помнить, Ватсон, что любой прилив имеет свойство широко разливаться, оставаясь мелким по сути».

В таких случаях споры, как правило, бесполезны. Однако после постановки второй пьесы мистера Уайльда у нас состоялась новая дискуссия. Было очевидно, что неприязнь Холмса к нему ничуть не уменьшилась. Прискорбная истина состояла в том, что мой друг, так же как историк сэр Джордж Янг, установил источник многих острот и парадоксов в произведениях знаменитого драматурга. Они принадлежали не самому Оскару Уайльду, а были позаимствованы из остроумных высказываний студентов, вместе с которыми он обучался в Оксфорде десять лет назад.

Это известие ошеломило меня. Известно, что пьесу «Как важно быть серьезным» пришлось сократить на целый акт, чтобы привести в соответствие с обычной продолжительностью спектаклей в театрах Вест-Энда. Майкрофт Холмс рассказал своему брату, что выброшенный кусок текста пестрил крадеными перлами. Среди них было предсмертное высказывание знаменитого профессора Бейллиол-колледжа Бенджамина Джоуита, который много лет назад активно участвовал в теологической войне между верой и сомнением. На вопрос одной своей юной знакомой, верит ли он сам в Создателя, пожилой доктор ответил с доброжелательной улыбкой: «Ах, моя дорогая, вы должны верить в Бога независимо от того, что говорят священники».

Майкрофт Холмс и его товарищи по клубу «Диоген» узнали о том, что мистер Уайльд вложил эту фразу в уста одного из героев — доктора Чезюбла. Они пригрозили автору, что придут на премьеру спектакля и станут кричать «Держи вора!» всякий раз, когда со сцены прозвучит украденная острота. Так или иначе, этот акт вырезали из пьесы, и прилюдно изобличить плагиатора не удалось.

Заимствование чужих изречений вызвало толки, но это было мелочью в сравнении со скандалом, вспыхнувшим по другому поводу. За шумным театральным успехом мало кто слышал о своеобразной дружбе драматурга с сыном маркиза Куинсберри Альфредом Дугласом. Негодование отца, узнавшего о его безумном увлечении, было безграничным. Окружавший мистера Уайльда мир эстетов и зеленых гвоздик вызывал у него яростное отвращение и самые худшие подозрения.

Я был совершенно далек от всего этого до встречи Холмса со знаменитым адвокатом сэром Джорджем Льюисом. Оскар Уайльд обратился к нему с жалобой на клевету со стороны лорда Дугласа, в те времена более известного тем, что он сформулировал новые законы в боксе, получившие название «правила маркиза Куинсберри». Сэр Джордж попал в неловкое положение. Будучи другом мистера Уайльда, он одновременно оказывал услуги адвоката маркизу. Из затруднения был единственный выход: отказ от какого-либо участия в этом деле. Сэр Джордж не мог быть даже неофициальным советником мистера Уайльда. Однако он убедил драматурга проконсультироваться с Шерлоком Холмсом, прежде чем предпринимать какие-либо действия.

Перед визитом мистера Уайльда мы получили от Льюиса письмо с кратким изложением обстоятельств дела. Лорд Дуглас оставил свою визитку с орфографическими ошибками и искаженными цитатами швейцару клуба «Албемарл», членом которого являлся драматург. На обратной ее стороне было написано от руки: «Мистеру Уайльду, позеру и содомиту». По словам писателя, он и раньше получал оскорбительные послания, но общественное положение Куинсберри вынуждало отнестись к этому случаю со всей серьезностью. Не добившись помощи от сэра Джорджа Льюиса, он пригласил другого, более агрессивного адвоката, мистера Чарльза Хамфри. Тот сразу же порекомендовал подать на маркиза в суд за клевету.

В ожидании клиента Холмс не проявлял обычной жажды действий. Не думаю, что ему был неприятен сам характер дела, учитывая преклонение моего друга перед любым проявлением бунтарского духа. Скорее всего, Холмса угнетала перспектива общения с самодовольным литератором.

При первом появлении в нашей гостиной мистер Уайльд произвел впечатление тяжеловесного и даже неуклюжего человека с походкой крестьянина, несмотря на всю его ловкость в обращении со словами. Во всем его облике чувствовалась какая-то подавленность — в фигуре, взгляде и чертах лица. Удивительно, но и в голосе драматурга слышалась явная усталость. Знаменитый эстет держался так, словно бы позировал в фотоателье. Каждому доводилось видеть на театральных афишах и в витринах книжных магазинов портреты Уайльда, сделанные во времена его наибольшей популярности. В тот день он предстал перед нами с таким же хмурым и утомленным выражением лица и неестественно плотно сжатыми губами.

Он не пожелал сесть в кресло, на которое указал ему Холмс, и неловко примостился на стуле, почти загородив собой окно. За его спиной виднелся лишь небольшой кусочек зимнего неба.

— Я уповаю на ваше милосердие, мистер Холмс, — произнес он, одновременно делая плавный жест рукой. — Сэр Джордж Льюис заявил, что не сможет защищать мои интересы. Право слово, адвокат, отказывающийся от денег, подрывает все мои представления об устройстве вселенной.

Холмс никак не отреагировал на эту шутку. Казалось, черты его лица были вырезаны из слоновой кости.

— Я ознакомился с обстоятельствами дела, сэр, — холодно сказал он. — Прошу вас, продолжайте.

Мистер Уайльд был явно обескуражен неожиданной резкостью ответа. Его лицо сделалось еще более усталым и вялым.

— Хорошо, мистер Холмс. Итак, завтра я должен решить, подавать ли мне иск против маркиза Куинсберри за клевету. Мистер Хамфри настаивает на этом. Сэр Джордж Льюис, полагаю, был бы против.

— Осмелюсь предположить, что мнение сэра Джорджа более мудрое, — спокойно заметил Холмс. — Однако слушаю вас дальше.

— Эдди Карсон… — начал незадачливый литератор, но запнулся. — Я хотел сказать, что ответчика будет защищать королевский адвокат сэр Эдвард Карсон.

— Достойный соперник для вашего клинка, мистер Уайльд. Полагаю, вы готовы отвечать на его вопросы?

— Вам наверняка известно, мистер Холмс, что мы вместе учились в Тринити-колледже в Дублине. Карсон, безусловно, исполнит свои обязанности со всем ожесточением позабытого старого друга.

И эту остроту Холмс выслушал с прежним ледяным равнодушием.

— Я спрашивал о другом, мистер Уайльд. Если вы собираетесь устраивать игрища с сэром Эдвардом Карсоном, он порвет вас в клочья.

Мистер Уайльд прикусил язык — иначе тут не скажешь. Однако вскоре заговорил снова, в своей обычной отвлеченной манере:

— Игрища, мистер Холмс? Художника всегда влечет возвышенная игра со словом. Не стану отрицать, что из-за этого он выглядит в глазах ремесленников несколько сумасбродным. Заблуждение маркиза Куинсберри заключается в том, что он спутал экстравагантность гения с извращенностью.

Холмс сцепил кончики пальцев под подбородком и произнес так тихо, что я едва расслышал ответ. Но его формулировки были хлесткими, как удар кнута.

— Прошу вас, мистер Уайльд, не повторяйте этого в зале заседания. Согласно закону, лорда Куинсберри можно осудить за клевету, и только. Экстравагантный вид — это вопрос вкуса, а извращенные действия — предмет судебного разбирательства. На вас как на истца ложится бремя доказательства обвинений. Если оно слишком тяжело для вас…

Наш посетитель наконец-то пришел в себя и прервал детектива на полуслове:

— Он втоптал в грязь мое честное имя, мистер Холмс! В этом нет сомнения. Разве что-то еще имеет значение, когда он своими сальными намеками погубил мою репутацию?

— Уверяю вас, мистер Уайльд, что в нашем случае это важно.

— Хорошо, — насупившись, произнес драматург. — Давайте предположим, что разница между аффектацией и порочностью достойна обсуждения. Хотя эта проблема существует только в голове стороннего наблюдателя.

— Вам следует помнить, сэр, — жестко возразил Холмс, — что, согласно поправке к уголовному праву, принятой в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году, разница между ними равняется толщине тюремной стены.

Я никогда в жизни не чувствовал себя настолько неловко, как в те полчаса, пока мой друг обменивался колкостями с посетителем. Наконец Уайльд не выдержал:

— Мистер Холмс, я выслушивал ваши поучения в течение получаса, но должен признаться, что они не прибавили мне ума.

— Вынужден согласиться, — проворчал в ответ Холмс. — Главное, чтобы они прибавили вам пищи для размышлений.

— И это все, что вы можете для меня сделать?

Мистер Уайльд напоминал теперь капризного ребенка.

— Не совсем, — процедил детектив. — Вы утверждаете, что вас обвиняют напрасно. Тогда я дам вам еще один бесплатный совет: возьмите эту вздорную визитку лорда Куинсберри и порвите ее на мелкие кусочки. Если ваша совесть чиста, продолжайте вести себя как добропорядочный человек, которому нечего бояться. Подавая в суд на маркиза, вы только привлечете внимание к его нападкам. Независимо от того, справедливы они или нет, великосветские мудрецы решат, что дыма без огня не бывает.

— Это невозможно! Я не остановлюсь ни перед чем, чтобы выразить свой протест!

— По-моему, леди… — произнес Холмс, и в голове у меня тут же мелькнула знаменитая строчка из «Гамлета»: «По-моему, леди слишком много обещает».

На щеках мистера Уайльда вспыхнул румянец, а через мгновение он покраснел, как свекла.

— Не смею больше отнимать у вас время, — пробормотал он, запинаясь то ли от гнева, то ли от смущения.

— Разорвите эту визитку, — повторил сыщик, вставая.

— Я сам решу, как мне следует поступить, мистер Холмс!

— Сомневаюсь, что вы решите правильно, — мрачно отозвался мой друг. — Очень сильно сомневаюсь.

На этом они и расстались, чувствуя глубокую неприязнь друг к другу. Я никогда особо не симпатизировал Оскару Уайльду, но был потрясен тем, как жестко сыщик с ним разговаривал.

— Как вы могли, Холмс? — негодующе воскликнул я, едва только входная дверь захлопнулась за посетителем. — Вы же попросту отказались помочь этому бедняге!

Мой друг стоял у окна, наблюдая за тем, как поджидавший гостя кеб, грохоча колесами, отъезжает от нашего дома.

— Я пытался спасти его от катастрофы, больше я ничего не мог для него сделать.

— Катастрофа случится, когда слухи об этой визитке разлетятся по всему Лондону, а Уайльд ничего не предпримет в ответ!

Холмс покачал головой:

— Вовсе нет. Сплетни причинят ему лишь легкие неприятности. Он погибнет, если обратится в суд.

— Почему?

— Доказательства уничтожат его.

— Откуда вы знаете? Ни вы, ни я не ознакомлены с доказательствами ни с той ни с другой стороны.

— Мы оба их только что видели. Но понял один я.

Я потрясенно взглянул на Холмса:

— Что вы имеете в виду?

— То, что вы, Ватсон, просто не потрудились проанализировать ситуацию. Неужели вы не обратили внимания на то, что Уайльд отказался сесть в предложенное кресло и выбрал стул у окна?

— Какая, черт возьми, разница, куда он сел? Может, ему там было удобнее.

— Разве не ясно, что он специально повернулся спиной к свету, чтобы спрятать лицо?

— Ну и что с того? Мы хорошо рассмотрели его, когда он заходил в гостиную. По тону его голоса все сразу стало понятно.

— Уайльд ни в коем случае не должен появляться в суде. Вне зависимости от характера дела.

— Но я ничего странного в его лице не заметил, Холмс.

— Вы не вглядывались. А судья и присяжные сразу увидят. И сэр Эдвард Карсон тоже. Мой дорогой Ватсон, как только этот человек обратится в суд, его участь будет решена. Он откроет рот и тут же проиграет дело. Неудивительно, что Уайльд так плотно сжимает губы на всех фотографиях! Возможно, вы просто смотрели на него под другим углом, мой дорогой друг, — добавил Холмс уже мягче, — и поэтому оставили без внимания его зубы.

— Его зубы? Зубы могут дискредитировать человека?

— Да, Ватсон. Все зубы у него на месте и выглядят вполне здоровыми, разве что несколько выступают вперед. Но они черные. Неужели вас не насторожило, что он прикрывал рот рукой, когда разговаривал в дверях?

Я изумленно уставился на Холмса, потому что действительно подметил эту особенность, но не придал ей значения.

— Вы врач, Ватсон. Скажите, о чем говорит подобный признак?

— Ртуть? Он лечился от сифилиса?

— Вот именно. — Холмс отошел от окна. — Ртуть принимают лишь в одном случае, и ни в каком другом. Почерневшая зубная эмаль — излюбленный повод для насмешек и злобных сплетен. В суде Уайльду придется стоять перед присяжными при ярком освещении. Стоит ему открыть рот, и любому тут же станет ясно, что он отъявленный лгун и развратник, подверженный отвратительной болезни. Злополучная визитка, даже повесь он ее к себе на шею, навредила бы ему меньше, чем обращение к правосудию. Представьте, каким после этого окажется приговор?

Прошло много месяцев, прежде чем я узнал от сэра Джорджа Льюиса, что знаменитый драматург заразился сифилисом от уличной женщины в пору юношеского безрассудства, будучи студентом колледжа Магдалины в Оксфорде. Вот почему мистер Уайльд не присутствовал на премьере «Идеального мужа», когда принц Уэльский и другие столпы общества рукоплескали автору и вызывали его на сцену.

— Ему не следует этого делать, — стоял на своем Холмс. — Жаль, что к моим доводам он глух. Как бы мало меня ни заботила судьба мистера Уайльда, я не хотел бы находиться в зале суда, когда сэр Эдвард Карсон начнет задавать каверзные вопросы этому самовлюбленному павлину. Тем более когда адвокат будет опрашивать его молодых почитателей. Поверьте, я никому не пожелаю того унижения, к которому наш клиент с дьявольским упрямством стремится.

Эти слова сильно удивили меня.

— Значит, он все еще наш клиент?

Холмс пожал плечами:

— Все зависит только от него самого.

Но мы больше никогда не встречались с мистером Уайльдом.

Я счел за лучшее выбросить из головы подробности того неприятного визита, закрыл папку с надписью «Оскар Фингал О’Флаэрти Уиллс Уайльд против Джона Шолто Дугласа, маркиза Куинсберри» и положил ее в жестяную коробку.

Сидя по вечерам в своем кресле, я часто вспоминаю знакомую комнату в квартире на Бейкер-стрит. Вижу испачканный кислотными пятнами сосновый стол; полки стеллажей, где выстроились ряды альбомов с газетными вырезками и подшивками документов, которые наши недоброжелатели были бы счастливы предать огню; рисунки, футляр для скрипки, подставку для трубки, табакерку в форме персидской туфли. Все это мгновенно возникает в моем воображении. Холмс обычно предстает перед моим внутренним взором проснувшимся — по обыкновению, поздно — и сидящим за столом в ожидании завтрака. На подносе стоит посеребренный кофейник. Рядом лежит свежий выпуск «Таймс» или «Морнинг пост». В профиль Холмс частенько напоминал мне хищную птицу, когда просматривал газетные столбцы и разочарованно говорил: «Если верить газетам, Ватсон, нынешний Лондон не способен предложить частному детективу ничего интересного. Либо наши знакомые из преступного мира совсем обленились в последнее время, либо стали действовать намного хитрее».

Его раздражение обычно длилось недолго. Порой еще до того, как остатки завтрака успевали убрать со стола, раздавался звонок или громоподобный стук в окованную железом входную дверь, и через мгновение в гостиной появлялась миссис Хадсон с визиткой на подносе. А иногда Холмс откидывался назад на стуле и протягивал мне отчеркнутую ногтем статью: «Прочтите это, Ватсон!»

Заслышав шаги на лестнице и отложив в сторону газету, он усмехался и вполголоса замечал: «Полагаю, это утро все же подарит нам новые возможности». Как свежи эти воспоминания и как часто нам приходилось сталкиваться с такими «возможностями»! Но самая первая из этих папок датирована временем, когда мы еще не были знакомы с Холмсом. Просматривая ее теперь, трудно представить, что эти события могли пошатнуть устои британской монархии и государства, привести к кризису всей системы закона и порядка. Холмс с привычной лаконичностью озаглавил папку «Дело о верном фаворите».

Верный фаворит

I

Это необычное расследование Шерлок Холмс завершил за четыре года до того летнего дня, когда мы с ним впервые повстречались в химической лаборатории больницы Святого Барта. Позднее он нередко скрашивал зимние вечера у камина тем, что приносил из своей комнаты заветную жестяную коробку и вручал мне какую-либо из многочисленных папок с красными завязками. В одной из них описывалось крушение «Глории Скотт», из другой я узнал о тайном обряде дома Месгрейвов. Каждому из этих случаев я посвятил по отдельному рассказу и опубликовал их в сборнике «Воспоминания Шерлока Холмса» [53].

В один из таких вечеров Холмс поведал мне об удивительных событиях, произошедших за несколько лет до нашей первой встречи в 1881 году. Мы обсуждали нашего общего друга инспектора Лестрейда, и я спросил, как Холмс с ним познакомился. Вместо ответа он направился в свою спальню, и вскоре у меня в руках оказалась незнакомая папка. Она была озаглавлена весьма интригующе: «Дело о верном фаворите».

Холмс был известным в Лондоне частным детективом еще до того, как мы вместе поселились на Бейкер-стрит. К нему обращались по особо деликатным вопросам, его услугами часто пользовались сотрудники Скотленд-Ярда, в особенности Лестрейд — в свое время Холмс помог ему выбраться из тупика, распутав дело о фальшивых чеках. Как ни странно, в ту пору я даже не слышал об этой истории.

Когда сыщик с усмешкой передал мне два документа из этой папки, я поначалу не понял, какое отношение к ним имеет Лестрейд. Затем мой друг извлек все бумаги, включая обвинительное заключение по делу «Корона против Бенсона и Керра», датированное 1877 годом. Читателю скоро станет ясно, как этот процесс связан с нашим коллегой из Скотленд-Ярда. Поскольку рассказ очевидца всегда предпочтительнее простого изложения событий, я записал эту историю так, как услышал ее от Холмса. Лишь кое-где добавлены мои соображения относительно отдельных нюансов драмы. Первый документ, который протянул мне Холмс, оказался страницей газеты «Спорт» за 31 августа 1876 года с репортажем о скачках. Все еще посмеиваясь, мой друг наблюдал, как я читаю статью о злоключениях майора Хью Монтгомери. По всей видимости, это был человек чести, заслуженно почитаемый герой, побывавший во многих военных кампаниях, начиная от Инкермана и заканчивая Абиссинией.

Майор Монтгомери считался настоящей легендой в среде любителей скачек. Он почти никогда не проигрывал. Газета приводила краткий перечень его главных успехов. Я равнодушен к этому виду спорта, тем не менее некоторые имена и названия были мне знакомы. И вот теперь достойный офицер пал жертвой заговора букмекеров, отказавшихся принимать от него ставки.

Редактор обрушил свое негодование на головы этих «стервятников», по его словам озабоченных лишь тем, чтобы забрать деньги у проигравшего пари и не отдать их выигравшему. Слабо разбираясь в вопросе, я мог судить о масштабе трагедии, случившейся с майором Монтгомери, лишь по содержанию публикации. Поначалу я решил, что он может продолжить свою успешную карьеру, делая ставки через своих друзей. Оказалось, что это невозможно. Газета напоминала читателям, что ставки принимаются только на ипподромах, где всем распоряжается «Жокей-клуб», запрещающий действовать от имени другого лица. Эту меру пришлось ввести после принятия в 1845 году закона об азартных играх, согласно которому проигранные на ставках деньги не подлежат возврату через суд. Статья заканчивалась новым взрывом возмущения против произвола букмекеров.

Еще интереснее был второй документ — письмо от Общества страхования потерь на ставках.

Майор Монтгомери, по всей видимости основавший это благотворительное общество, отправил послание на французском языке графине де Гонкур, что проживала в пригороде Парижа Сен-Клу. Он обращал ее внимание на статью в «Спорте» и объяснял, что ни правилами «Жокей-клуба», ни законом об азартных играх не возбраняется делать за него ставки людям, находящимся вне британской юрисдикции. Однако закон требовал, чтобы деньги из-за границы поступали в Англию через «присяжных букмекеров». Мне приходилось слышать о присяжных маклерах на фондовой бирже, и я предположил, что речь идет о чем-либо подобном.

Далее майор говорил о том, что поначалу опасался доверять крупные суммы денег незнакомым людям. Но затем обратился в Общество франко-английского делового сотрудничества с просьбой порекомендовать ему надежных партнеров во Франции. Среди прочих ему назвали имя графини де Гонкур.

Я не понял, почему Холмс заинтересовался этой историей и как могли пострадать те, кто оказывал помощь Монтгомери. Время от времени он посылал им чеки, выписанные «Лондонским королевским банком» на Стрэнде, и называл лошадь, на которую необходимо поставить ту или иную сумму. Они переправляли чеки вместе с указанием ставки «присяжному букмекеру» в Англию. Если лошадь побеждала в забеге, как обычно и происходило, Монтгомери отдавал партнеру десять процентов от выигрыша. В противном случае все расходы нес сам майор. Графиня де Гонкур, судя по всему, решила, что ничего не теряет при таких условиях. Напротив, у нее появляется возможность сорвать хороший куш, приложив минимум усилий.

Холмс рассказал мне, что майор Монтгомери действительно отправил ей первый чек, графиня сделала ставку и через некоторое время узнала, что риск оправдался. Вскоре она получила свою долю выигрыша, а вместе с ней — новый чек и указания, на какую лошадь следует ставить.

В те времена Шерлок Холмс жил неподалеку от химической лаборатории больницы Святого Томаса, куда имел свободный доступ. Он получил эту привилегию в память о щедром пожертвовании больнице от одного из родственников. (Как я уже рассказывал, мой друг происходил из семьи богатых землевладельцев.) Итак, у него был свой кабинет к югу от Вестминстерского моста, и после усердных трудов среди пробирок и бунзеновских горелок Холмс каждый вечер возвращался домой по прелестным аллеям, усаженным деревьями.

В один из ветреных вечеров осени 1876 года он застал в доме посетителя, дожидавшегося его прихода в комнате хозяйки. Холмс описал его внешность так: опрятно одетый «карманный Геркулес», темноволосый, с физиономией ярмарочного боксера. Они вместе поднялись наверх, и едва мистер Уильям Абрахамс открыл рот, сразу стало понятно, что он вовсе не уличный боец. Тихим, но твердым голосом он принес извинения за то, что явился к частному детективу без предупреждения.

— Это я должен просить прощения за то, что вам пришлось так долго ждать, мистер Абрахамс, — ответил с той же любезностью Холмс. — Признаюсь, у меня сегодня было много работы. Если бы не конфиденциальность вашего дела, я бы просто зашел в вашу контору в Темпле и избавил вас от путешествия на речном трамвае. Боюсь, что вы уже опоздали на обратный рейс и теперь вернетесь в Челси не раньше завтрашнего утра. Обычно леди в таких случаях недовольны, но осмелюсь предположить, что вы не женаты.

Лицо мистера Абрахамса вытянулось от удивления.

— Мы ведь не знакомы с вами, мистер Холмс? Я не успел ни слова вам сказать. Откуда же вам известно о моей конторе в Темпле, поездке по Темзе, доме в Челси и о том, что я холост?

Холмс улыбнулся и рукой указал на стул:

— Прошу вас, садитесь, мистер Абрахамс. Дождя сегодня не было, но на вашей обуви свежие влажные пятна. Волосы, извините за смелое выражение, немного взъерошены. Где ветер сильнее всего треплет шевелюру? Конечно же, на реке, на речном трамвае, перевозящем пассажиров на другой берег. В каком месте города можно так забрызгать обувь? На дощатом причале, и скорее всего — возле Темпла. То, что вы адвокат, понятно по вашим манерам. Этот вывод подтверждается маленьким сургучным пятнышком на правом манжете и печатью на цепочке, выглядывающей из кармана жилета. Простой коммерсант вряд ли будет запечатывать свои документы. Вы могли бы работать банковским клерком, но банки закрываются довольно рано, а суды порой работают допоздна. Так что время вашего визита подсказывает, что вы — сильно загруженный делами адвокат.

Мистер Абрахамс облегченно заулыбался и кивнул.

— Что касается транспорта, которым вы сюда добрались, — продолжал Холмс, — то отгадка проста. У многих деловых людей есть привычка хранить обратный билет за шелковой лентой на шляпе. У вас лента слегка оттянута, и это заметно при внимательном взгляде. От станции «Темпл» удобно доехать на метро до Челси. Вы могли бы, разумеется, выйти и раньше, но такой занятой, привыкший ценить свое время человек для короткой поездки наверняка взял бы кеб. Теперь о вашем семейном положении. Я заметил у вас на руке перстень с печатью. Женатый человек носит обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки или не носит колец вовсе. Впрочем, я могу в чем-то ошибаться.

Мистер Абрахамс восхищенно рассмеялся, словно ребенок, которому показали фокус:

— Вы подметили каждую мелочь, мистер Холмс. И ваши слова убеждают меня в том, что вы именно тот, кто мне нужен. Моя клиентка согласна на любые затраты, поскольку рискует потерять очень крупную сумму. Можно сказать, целое состояние. Я представляю интересы графини де Гонкур и хотел бы узнать ваше мнение вот об этих бумагах.

Он протянул Холмсу те два документа, с которыми я ознакомился много лет спустя. Пока он просматривал их, адвокат подошел к книжным стеллажам. Видимо, он хотел понять, чем интересуется частный детектив, чтобы составить о нем более полное мнение. Ни у кого из моих знакомых не было такой странной библиотеки, как у Холмса. В ней отсутствовали книги, стоявшие на полках в большинстве домов Англии. Но если у вас возникал вопрос, касающийся кустарных промыслов в маленьких городках Богемии или различия в химическом составе табака, выращенного на Суматре и в Виргинии, медицинского объяснения индивидуальных отклонений психики или способа, с помощью которого можно отличить подлинную вазу эпохи Мин от искусной подделки, вам достаточно было протянуть руку и узнать ответ. Впрочем, бо́льшую часть таких знаний Холмс хранил в своей памяти.

— Боже милостивый, — произнес он, отложив бумаги. — И как далеко зашла эта миленькая афера?

Адвокат оторвался от книжного шкафа и посмотрел на собеседника:

— Вы уверены, что это афера?

Холмс всегда мыслил практически. Он бросил на адвоката короткий взгляд и пустился в рассуждения:

— Майор Монтгомери утверждает, что может гарантировать партнерам беспроигрышную игру на скачках. Беру на себя смелость усомниться в этом. Конечно, на первый взгляд он предлагает просто безвкусное мошенничество на ипподроме. Но вряд ли я ошибусь, предположив, что это лишь маскировка для более крупного и изощренного замысла.

Мистер Абрахамс снова сел на стул:

— Я надеялся, что вы расскажете мне что-нибудь о майоре Хью Монтгомери.

— Увы, не могу, — холодно ответил Холмс. — И весьма сомневаюсь, что кто-либо другой расскажет. По той простой причине, что майора Хью Монтгомери не существует. Позвольте еще раз поинтересоваться, как далеко зашло дело?

Уильям Абрахамс достал из портфеля еще один документ и сверился с ним, но сыщику его не показал.

— Я ничего не знал обо всем этом, мистер Холмс, пока сегодня со мной не связалась мадам де Гонкур. Тогда я решил первым делом обратиться к самому майору. По адресу на Сити-роуд, указанному в его письмах, этого человека никто не знает. Однако несколько недель назад графиня написала майору, что согласна делать за него ставки. Вскоре она получила по почте чек, клички трех лошадей, на которых следует поставить, и адрес «присяжного букмекера»: контора «Арчер и Ко» на Нортумберленд-стрит, возле Чаринг-Кросса. Она выполнила все поручения Монтгомери, а затем от него пришла телеграмма с сообщением, что все три лошади выиграли свои заезды. Несколько дней спустя мадам доставили чек с ее долей выигрыша, а также другой чек, чтобы продолжить игру и поставить на двух других лошадей.

— Однако ни вы, ни леди не обратились в полицию?

— Хотя мы и подозреваем майора в мошенничестве, мистер Холмс, у нас нет доказательств, что он кого-либо обманул. Однако нельзя ждать, когда это произойдет!

— Если это все сведения, которыми вы располагаете, мистер Абрахамс, почему вы обратились ко мне? Мадам де Гонкур делает ставки, лошади выигрывают забеги, майор выплачивает положенную долю выигрыша. Может быть, вы хотите что-то добавить?

Адвокат молчал, явно находясь в затруднении. В тишине было слышно, как грохочут в осеннем сумраке колеса кебов и экипажей, направляющихся от Вестминстерского моста к площади Сент-Джордж-серкус.

— На графиню произвели большое впечатление удачливость и очевидная честность майора. Недаром же газета «Спорт» выступила в его защиту. Одним словом, она попросила у Монтгомери позволения добавлять к его ставкам свои собственные.

— Так, это уже интереснее, — заметил Холмс. — И какое скорое решение! Что случилось дальше?

— Майор прислал телеграмму, в которой уверял, что не может взять на себя такую ответственность из опасений подвести графиню. Она продолжала настаивать. В конце концов Хью Монтгомери уступил, но порекомендовал ставить только на тех лошадей, в победе которых он абсолютно уверен, — независимо от величины ставки.

— Она послушалась совета?

Мистер Абрахамс мрачно посмотрел на сыщика:

— Все было гораздо хуже, мистер Холмс. Она сделала две ставки на прошлой неделе, и оба раза успешно. Затем получила чек с выигрышем. И тогда Монтгомери прислал ей срочную телеграмму с предложением собрать как можно больше денег — снять со счетов или одолжить — и поставить на Проказника и Минерву из Брайтона. Майор поклялся, что это самые верные фавориты за все время, что он играет на скачках, и уверял, что сообщил об этом только самым надежным друзьям, опасаясь понизить коэффициенты. Такая возможность выпадает лишь раз в жизни, добавил он. Она последовала его совету и теперь ждет результата. У меня в запасе осталось лишь несколько часов, чтобы принять какие-либо меры. Вы верно заметили: у нас пока нет ничего, с чем можно обратиться в полицию. А когда доказательства появятся, будет уже поздно. Поэтому я и пришел к вам. Признаюсь, первым моим побуждением было отправиться к «присяжному букмекеру» и выяснить, нельзя ли отменить ставку.

— Не делайте этого ни в коем случае, — резко ответил Холмс. — Если мы столкнулись с преступным сговором, как я подозреваю, вы только поможете мошенникам, предупредив их об опасности. — Он пристально посмотрел на адвоката и добавил: — Пусть уж лучше мадам де Гонкур научится осторожности с опозданием, чем не научится никогда. Скорее всего, уже не удастся вернуть деньги, тем не менее я приложу к этому максимум усилий, уверяю вас.

Мистер Абрахамс впился в него взглядом:

— Что же именно вы предпримете, мистер Холмс?

Но мой друг поднялся, показывая посетителю, что разговор окончен.

— До поры до времени лучше не посвящать вас в мои планы. Еще лучше, если вы никому ничего не расскажете. И наконец, будет просто прекрасно, если никто в ближайшие несколько часов не узнает о вашем визите сюда.

Тот встал с обеспокоенным выражением лица.

— Не понимаю вас, мистер Холмс.

— А я и не рассчитывал на это, мистер Абрахамс. Дело в том, что вы адвокат и должны подчиняться не только закону, но и правилам юридического сообщества, способного наказать и даже исключить вас из своих рядов за поступок, который не является по общим понятиям преступлением. Я же не связан такими ограничениями. Не беспокойтесь, при первой же возможности я сообщу вам о результатах. Будем надеяться, что у нас еще есть шанс спасти леди от последствий ее неразумного шага.

II

Прошел целый час, прежде чем мистер Абрахамс согласился устраниться от каких-либо самостоятельных действий. Шерлок Холмс набил трубку крепким черным табаком, откинулся в старомодном мягком кресле, единственном наследстве, доставшемся ему от родителей, и вытянул длинные ноги поближе к огню. Время от времени Холмс усмехался, вспоминая о нелепом Обществе страхования потерь на ставках и его легковерных жертвах. Однако он твердо запомнил адрес «присяжных букмекеров»: «Арчер и Ко», Нортумберленд-стрит, 8, Чаринг-Кросс.

Ровно в половине восьмого мой друг облачился в длинный серый плащ, плотно натянул на голову матерчатое кепи и вышел из дома. Повернул к Ламбету, навстречу пронизывающему ледяному ветру, затем на север, где гулко бились о причал волны Темзы. Уже прозвучал гудок колесного парохода, но Холмс, заплатив пенс за проезд, успел заскочить на борт за секунду до того, как убрали трап. Капитан встал у штурвала, матросы отдали швартовы, и лопасти колеса вспенили воду вокруг деревянных свай. Несколько минут спустя пароход причалил возле Хангерфордского моста.

Широкий бульвар Нортумберленд-авеню был хорошо освещен, но безлюден. По одну сторону от него в сторону Стрэнда уходила Нортумберленд-стрит. В старых, обветшалых домах этой темной улицы люди занимались не менее темными делами. Узкий фасад дома номер восемь украшали лишь дверь и единственное подъемное окно без штор. Никаких признаков букмекерской конторы «Арчер и Ко» не было заметно.

И все же, как объяснил Холмс мистеру Абрахамсу, адрес, на который высылались деньги, наверняка известен мошенникам. Одного взгляда в окно, освещенное уличным фонарем, оказалось достаточно, чтобы рассмотреть голые стены комнаты, лишенной какой-либо мебели, и деревянную лестницу в глубине, ведущую на второй этаж. На полу рядом с дверью лежало около десятка запечатанных конвертов. Вероятно, многие письма с чеками еще находились в пути, поэтому «стервятники» до сих пор не слетелись.

В дальнем конце улицы мелькали в свете фонарей проезжающие по Стрэнду кебы и экипажи. На Нортумберденд-стрит не горело ни единого окна, улица была безлюдна. Холмс убедился, что замок на двери достаточно прост, чтобы открыть его изнутри. Он коснулся рукой края кепи, словно хотел поправить его, и вытащил из-за подкладки козырька тонкую шпильку. Если бы кто-то осмотрел его головной убор, то обнаружил бы лишь проволочный каркас, придающий козырьку жесткость. С помощью этой отмычки из высококачественной стали Холмс отодвинул шпингалет, просунув ее в щель между рамой и подоконником. Мгновением позже детектив взобрался на него, спрыгнул в темную комнату и прикрыл за собой окно. С предосторожностью опытного грабителя он отпер замок на двери, чтобы обеспечить себе путь к отступлению.

Холмс пересек помещение, освещенное лишь отраженным светом уличных фонарей, и подобрал с коврика у двери восемь писем, адресованных конторе «Арчер и Ко». На семи из них стоял почтовый штемпель, в двух случаях — французский. На последнем конверте адрес был написан карандашом, вероятно, его доставил сам отправитель. Внимательный наблюдатель заметил бы, как дернулись ноздри Холмса. Он понюхал каждый конверт, словно искал аромат любовного послания. Затем положил корреспонденцию на подоконник, оставив при себе письмо без марки.

Холмс вытащил из-под полы плаща маленький перочинный ножик с эмалированной рукояткой. С аккуратностью хирурга, вскрывающего нарыв, приподнял краешек клапана и вытащил сложенный лист бумаги. Поднес к свету и увидел, что это реклама чистящего порошка от Оукли. На ней были изображены банка с порошком и ряд сверкающей посуды на буфете. Холмс по привычке проверил, нет ли на бумаге водяных знаков, и положил ее к себе в карман.

Офис «Арчер и Ко» был почти пуст, как будто контора обанкротилась или закончился срок аренды помещения. В дальнем углу стоял деревянный стол с чернильницей и стопкой картонок. В ящиках стола лежало несколько конвертов и листов бумаги с названием фирмы-производителя в верхней части: «Виндзор, высший сорт».

Холмс разорвал пополам один лист и вложил половину в конверт. Затем снова склонился над столом, так что на стене четко обозначился его орлиный профиль. Он провел пальцами по картону с такой осторожностью, словно касался ладов своей любимой скрипки.

Мой друг достал из портсигара бумажный пакет и высыпал из него немного графитного порошка на верхний край картонки. Затем тщательно разровнял его и поднес зажженную спичку. Когда спичка догорела, Холмс выбросил ее, зажег новую и наконец различил среди черных крупинок графита бледную надпись: «„Арчер и Ко“, особо срочно и конфиденциально». Холмс подошел к окну и взял надписанный карандашом конверт. Убедившись, что почерк совпадает, он отшвырнул его в сторону.

Мгновением позже детектив вздрогнул от пробежавшего по спине холодка и почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Сзади скрипнули половицы. Мой друг отличался удивительной и не имеющей названия способностью различать звуки и потому никак не мог бы перепутать шелест листвы или шорох пробегающей под полом мыши с человеческими шагами. Он взглянул на входную дверь и увидел, что чья-то фигура заслонила свет, пробивающийся с улицы через щель. Обладая невероятно развитым чувством опасности и обостренным восприятием, Холмс готов был поклясться, что вокруг никого не было, когда он забирался в окно. Если бы этот человек находился в здании либо неподалеку от него, то давно бы уже начал действовать. Следовательно, тревогу поднял кто-то посторонний. Он случайно увидел свет зажженной спички в темном помещении или, может быть, услышал шум за стеной. Так или иначе, Холмс оказался в западне.

Впоследствии он утверждал, что в эти несколько секунд, остававшихся у него в запасе, испытал прилив вдохновения, перед которым померкли бы творческие порывы самых великих поэтов. Не имея времени на рассуждения, он схватил карандаш и по наитию написал печатными буквами на картоне:

СРОЧНО. ЖДИТЕ МЕНЯ ПОД АРКОЙ ВОКЗАЛА ЧАРИНГ-КРОСС НАПРОТИВ КОРОЛЯ ВИЛЬГЕЛЬМА НА ВИЛЬЕРС-СТРИТ ЗАВТРА ВО ВТОРНИК РОВНО В ТРИ ПОПОЛУДНИ.

В этот момент в комнату через незапертую входную дверь ворвались двое неизвестных — пожилой мужчина с бакенбардами и лицом пропойцы и бегущий за ним, как на привязи, худощавый парень с мрачной физиономией.

Холмс выпрямился, чтобы отразить нападение, но кто-то третий неожиданно набросился на него со спины и повалил на стол. Мой друг не был любителем спорта и физических упражнений, однако в юности обучался боксу и фехтованию. Движением, которому позавидовал бы цирковой гимнаст, он перекатился через столешницу настолько резко, что державший его человек отлетел в сторону и растянулся на неструганных досках пола. Холмс сделал кульбит и вскочил на ноги, готовый схватиться с двумя другими противниками. Он успел удивиться, что шутники из Общества страхования потерь на ставках оказались отъявленными головорезами. Сыщик, по его собственному признанию, не сомневался, что через несколько минут они бросят его труп в реку.

Исход отчаянной борьбы в пустой комнате, освещенной лишь слабым светом с улицы, был предрешен. Один из незнакомцев кинулся на Холмса сзади. Двое других тут же навалились спереди. Будь они действительно преступниками, как вообразил мой друг, эта схватка оказалась бы для него последней.

Ему выкрутили руки за спину, и внезапно он с удивлением почувствовал, что на его запястьях сомкнулись стальные обручи. Через мгновение раздался щелчок закрывшихся наручников.

— Так-то лучше. Правда, красавчик? — с сильным шотландским акцентом произнес рыжеволосый веснушчатый гигант.

Парень с мрачным лицом поднял оконную раму, затем осветил комнату фонарем, а пожилой мужчина в свободном фланелевом костюме обратился к Холмсу:

— Я инспектор Кларк из лондонской полиции. Теперь, приятель, отвечайте: кто вы такой и как оказались в этом доме?

— Я пришел сюда по поручению графини де Гонкур, чтобы поговорить с майором Монтгомери, и меньше всего ожидал, что на меня набросятся, как на грабителя, — попытался увильнуть Холмс. — Майор задолжал даме крупную сумму. Вы сами видели, что дверь незаперта. По всей видимости, Монтгомери куда-то отлучился на несколько минут. Я решил войти и подождать его здесь.

Мой друг понимал, что рискует. Но, возможно, полицейские действительно не видели, как он заходил в дом, а просто обратили внимание на мерцающий огонек спички. Наскоро придуманное объяснение могло показаться правдоподобным.

Осветив задержанного фонарем и выслушав его ответ, стражи порядка растеряли прежнюю уверенность. Шерлок Холмс был опаснее сотни грабителей и мошенников, правда, они не знали об этом. Кларк подошел ближе и пристально всмотрелся в его лицо:

— Назовите, пожалуйста, свое имя.

— Непременно, — бесстрастно произнес Холмс. — Уильям Шерлок Скотт Холмс, проживающий на Вестминстер-роуд.

В глазах Кларка мелькнула неприязнь, какую офицер полиции обычно испытывает к высокородному джентльмену.

— Очень хорошо, мистер Уильям Шерлок Скотт Холмс. Думаю, мы с сержантом Лестрейдом должны проводить вас до ворот Скотленд-Ярда. Там мы еще раз обсудим вашу историю. Посмотрим, как вы запоете после этого разговора. Что скажете, а?

— Полагаю, это замечательная идея, — спокойно согласился Холмс, которому по-прежнему светили в лицо фонарем. — На самом деле я сам хотел предложить вам такое решение.

Инспектор Кларк лишь презрительно фыркнул в ответ на его любезность.

— Готов поспорить, что эта идея покажется вам не столь замечательной, когда вас обвинят в проникновении в чужое помещение с преступной целью.

Сержанта Мейклджона оставили охранять комнату. Шагая в наручниках между Кларком и Лестрейдом по направлению к реке, Холмс с невинным видом спросил:

— Не могли бы вы объяснить, мистер Кларк, о какой именно преступной цели вы говорили?

— Об ограблении, — безразличным тоном отозвался Кларк.

— О нет, еще слишком рано. Насколько мне известно, ограблением считаются преступления, случившиеся после восьми часов вечера, и ни минутой раньше.

— Значит, это кража со взломом, — резко бросил инспектор.

— Полагаю, вы и тут ошибаетесь, поскольку ничего не было взломано. Разве не так? Вы ведь видели, что дверь была открыта, почему бы не предположить, что и я нашел ее в том же состоянии? Можно, правда, обвинить меня в незаконном проникновении, если, конечно, это подтвердит майор Монтгомери. Я надеюсь, что он отлучился ненадолго.

Как и рассчитывал Холмс, его непрерывная болтовня сбила с толку инспектора Кларка. Он остановился и обернулся к арестованному:

— Как только мы окажемся с глазу на глаз, я объясню вам, что лучше не щеголять перед полицейскими своим знанием законов, мистер Уильям-как-вас-там-Холмс.

— Уильям Шерлок Скотт Холмс, — любезно подсказал мой друг. — Но я вовсе не собирался напоминать вам о законах. Законы сами напомнят о себе. В любом книжном магазине вы можете приобрести новую книгу судьи Стивена «Обзор английского уголовного права». Там вы найдете много ценного и, не сочтите за бестактность, поучительного для себя.

Кларк размахнулся, собираясь хлестко ударить арестованного по лицу. Но вместо щеки наглеца его раскрытая ладонь встретила пустоту. Смущенный быстротой реакции Холмса, инспектор выругался и пошел дальше.

Позднее Лестрейд признался, что был потрясен этим происшествием. Джордж Кларк не раз отвешивал оплеухи преступникам и за меньшую дерзость, однако никогда при этом не терял самообладания. Лестрейду очень не хотелось оказаться свидетелем нападения на аристократа. Ему пришлось бы потом либо солгать, либо превратиться в глазах коллег в предателя. Возможно, Холмс почувствовал это и всю оставшуюся дорогу хранил молчание. Лишь возле самых ворот Скотленд-Ярда мой друг произнес:

— Когда мы прибудем на место, мистер Кларк, не откажите в любезности передать от меня привет суперинтенданту Уильямсону из криминальной полиции. Скажите ему, что я хотел бы переговорить с ним при первом же удобном случае. Полагаю, он сам меня найдет.

Кларк сжал кулаки, но ничего не ответил. Полицейские привели Холмса в комнату для арестованных и оставили на попечении сержанта в обществе пьяниц и воров-карманников, ожидающих решения ночного суда [54]Вестминстера. Кларк удалился, чтобы переговорить с дежурным инспектором. Когда сержант назвал имя Холмса, мой друг нервно улыбнулся и подошел к нему, чтобы узнать свою участь. Тот снова заглянул в список.

— Освобождается под залог в десять гиней и обещание явиться для дачи показаний через три дня.

— Я приду, — спокойно произнес Холмс. — Можете не сомневаться.

С этими словами он поднял руку и показал сержанту свои наручники:

— Может, заберете их? Мне они больше не нужны.

— Кто помог вам их снять?

— Я сам справился, — миролюбиво ответил Холмс. — Для этого не требуется особой хитрости, только ловкость рук.

III

Шерлок Холмс всегда недолюбливал прессу, называя газетчиков не иначе как паразитами на теле литературы. Он любил повторять, что эта братия существует для того, чтобы «продвигать интересы тех, о ком никто никогда не слышал и вряд ли услышит снова, более того, будет весьма огорчен, если услышит».

Несмотря на презрительное отношение к ежедневным изданиям, он делал исключение для колонки криминальных новостей и раздела частных объявлений. «Последние особенно интересны», — уверял Холмс.

На следующее утро после ночного приключения он едва успел просмотреть свежие газеты, когда послышался стук в дверь. Хозяйка сообщила, что пришел мистер Абрахамс. Услышав имя адвоката, Холмс тут же отбросил в сторону мысли о химических опытах и ощутил внезапный душевный подъем. Уильям Абрахамс вошел в комнату. Его лицо кривилось в злорадной усмешке. Он бесцеремонно швырнул на стол свою шляпу.

— Она все-таки сделала это, сэр! — заявил он. — Невероятная глупость! Видит Бог, мистер Холмс, некоторые из моих клиентов тоже не блистали умом, но она превзошла всех!

Холмс вопросительно приподнял бровь и указал посетителю на стул:

— Я правильно понял, что мадам де Гонкур снова играла на скачках?

Мистер Абрахамс помрачнел еще сильнее:

— Она поставила через «Арчер и Ко» сумму, равную пяти тысячам фунтов плюс-минус несколько сантимов. На тех двух рысаков, что указал майор Монтгомери. Кто знает, сколько еще идиотов поступили так же!

Холмс пододвинул к гостю серебряную коробку с сигарами.

— Надо полагать, эти лошади проиграли свои заезды?

Адвокат с недоумением взглянул на детектива:

— Вы не поняли, сэр. Они не выиграли и не проиграли. Их просто не существует. Я не нашел сведений о том, что лошади с кличками Проказник и Минерва участвовали в скачках в Брайтоне. Более того, в заявленный день вообще не было заездов. Что касается чеков, то «Лондонский королевский банк» никогда их не выдавал. Для того чтобы заплатить жертвам их первый выигрыш, использовались поддельные бумаги. Кроме того, я выяснил, что в английской юридической практике не существует понятия «присяжный букмекер». Сплошное мошенничество, от начала до конца, очевидное для всех, кроме таких глупых и алчных людей, как моя клиентка.

Он взволнованно вскочил с места, кинулся к окну и долго смотрел в холодную пустоту Вестминстер-роуд. Затем обернулся к моему другу.

— Мистер Холмс, эти преступники не только подделали чеки, они всех надули с тем номером известной спортивной газеты. Следовательно, у них есть станок, на котором можно печатать в том числе и фальшивые банковские документы. Это очень крупное мошенничество. Что, по-вашему, они предпримут дальше?

Холмс смахнул с жилета пепел от сигары.

— Мистер Абрахамс, мне известны их планы. Я знаю место и время с точностью до минуты.

Адвокат никак не ожидал услышать подобное заявление.

— Откуда у вас такие сведения?

Холмс постарался успокоить посетителя:

— Давайте вернемся к конторе «Арчер и Ко».

Торопясь выложить последние новости из Парижа, Уильям Абрахамс не дал детективу возможности рассказать о событиях предыдущего вечера. Теперь же, услышав о схватке с полицейскими, адвокат побледнел.

— Арестовали за кражу со взломом? Вы можете получить четырнадцать лет тюрьмы!

Холмс бросил окурок в огонь.

— Думаю, вряд ли, — произнес он спокойным тоном. — Меня ни в чем не обвинили, а просто освободили под залог ввиду отсутствия мотива и свидетелей. Было бы очень интересно узнать, почему мистер Кларк с напарником так быстро обнаружили меня, но об этом мы можем порассуждать позднее. Что касается улик против меня, то рискну предположить: свидетели, например майор Монтгомери, окажутся чрезвычайно застенчивыми людьми. Я пришел в офис фирмы по рекламному объявлению. Дверь была открыта, и я зашел внутрь, ничего не взламывая. Полиция не привлечет меня к суду, пока майор не объявится. Но, как хорошо известно теперь графине де Гонкур, Хью Монтгомери — это только имя, призрак. Я готов признать, что призраки временами могут тревожить наш сон, но не припомню ни единого случая, чтобы они свидетельствовали в Центральном уголовном суде.

Он взял со стола рекламу чистящего порошка Оукли.

— Вчера вечером в полиции меня обыскивали крайне небрежно. Полицейские нашли мой перочинный ножик, но он был таким маленьким и чистым, что никак не мог послужить уликой. А на эту рекламу, которая была главной зацепкой, они не обратили внимания. Боюсь, что умственные способности сотрудников Скотленд-Ярда весьма ограниченны.

Мистер Абрахамс удивленно взглянул на него:

— Порошок Оукли! С чего они должны были заинтересоваться рекламой чистящего средства?

Его губы болезненно дернулись, когда он возвращал листок улыбающемуся Холмсу.

— Конверт лежал вместе с другой почтой возле двери и ничем особым не выделялся. Разве что адрес был подписан карандашом вручную.

— И что в этом необычного?

— Я осмотрел картонные заготовки на столе в конторе «Арчер и Ко», — обстоятельно пояснил Холмс. — На мягком картоне остаются удивительно четкие отпечатки. Самые глубокие следы опытный детектив способен почувствовать просто на ощупь. А если воспользоваться графитовым порошком, то можно прочитать много интересного. Разумеется, я не занимаюсь бракоразводными процессами. Но могу вас уверить, что карандашные отпечатки расторгли немало счастливых союзов.

— И что нам это дало? — скептически поинтересовался мистер Абрахамс.

— То, что некий человек направлялся на Нортумберленд-стрит со срочным и секретным сообщением. Но того, с кем он хотел поговорить, на месте не оказалось. Смею предположить, что там вообще никого не было. Однако курьер проник в контору — поверьте мне, это не трудно. Как же передать информацию в нужные руки? Для такого случая у него в кармане было припасено рекламное объявление. Он запечатал бумагу в конверт, надписал его карандашом и положил в кучу писем на полу у двери. Здесь сообщение не привлекло бы ничье внимание, кроме человека, которому оно предназначалось. Даже полицейский выбросил бы его в мусорную корзину.

— Позвольте заметить, — нетерпеливо начал мистер Абрахамс, но Холмс остановил его, подняв руку.

— Так или иначе, курьер был явно взволнован. Карандаш оставил отчетливый след не только на конверте и свернутом листе объявления, но и на картоне. Внимательный наблюдатель также легко определил бы, что человек спешил. Я заметил, что грифель сломался на первом росчерке в слове «Нортумберленд».

— А при чем здесь реклама чистящего порошка?

Холмс усмехнулся:

— Листок наверняка содержал послание. Правда, заранее оговоренный код, когда каждое из рекламных объявлений фирмы Оукли соответствует определенному сигналу, — это слишком сложно. Осматривая письма, я сразу почувствовал особый запах этого конверта. Частный детектив обязан различать летучие химические вещества и парфюмерные ароматы. Например, люди часто пользуются отбеливателем или аммиаком. В том числе для того, чтобы получить невидимые чернила. Это один из самых распространенных способов.

— И вы сумели прочесть секретное сообщение?

Холмс покачал головой:

— Был такой соблазн. Однако я решил, что мне необходим свидетель.

— Вы могли бы обратиться к кому-то из полицейских, которых встретили вчера вечером.

— Незачем беспокоить Скотленд-Ярд. Подойдите к столу, и посмотрим вместе. Сейчас я нагрею бумагу, и если через минуту или две на ней не появятся призрачные письмена, я, как принято выражаться в подобных случаях, готов съесть свою шляпу.

Они пристально вглядывались в листок, но поначалу видели лишь пламя, отраженное от глянцевого рисунка блестящей посуды. Затем нижний край листа потемнел, словно подпаленный огнем. На желтовато-коричневом фоне начали проступать белые линии, складывающиеся в слова. Через мгновение они протянулись по всему периметру листа, словно художественный орнамент.

Дорогой Билл, у меня важные новости. Скажите мальчикам, чтобы вели себя тихо и были готовы уносить ноги. Мне нужно увидеться с вами как можно скорее. В любом случае сохраните эти заметки. Мне кажется, что кое-кого из вас уже выкинули из списка. Или это скоро произойдет. Будьте крайне осторожны.

— Вот и все, — тихо произнес Холмс.

В один миг настроение мистера Абрахамса решительно изменилось. Адвокат понял, что Шерлок Холмс — единственный человек во всем мире, способный выручить его клиентку. Но все же он не мог не отметить некоторые трудности.

— Вероятно, после вашего ухода кто-то из заговорщиков вскрыл конверт и обнаружил там чистый лист бумаги. Разве это не покажется ему подозрительным?

Холмс на мгновение нахмурился:

— Полагаю, как раз наоборот. Человек, который оставил письмо, решит, что чистый лист означает подтверждение его получения. Другой преступник примет это за условный сигнал или предупреждение. Он скорее придет в замешательство, чем начнет что-то подозревать. И признаюсь, это полностью соответствует моей цели.

Хотя теперь адвокат относился к Холмсу с большим доверием, лицо его скривилось в скептической гримасе.

— Боюсь, мистер Холмс, что в лучшем случае мы будем несколько месяцев охотиться за призраками по всей Европе.

Сыщик искренне изумился:

— Это было бы крайне огорчительно. Я планировал закончить расследование в конце этой недели или начале следующей. Что касается расстояния, то очень удивлюсь, если мне придется отъехать дальше чем на пять миль от того места, где мы сейчас беседуем. Однако не будем терять времени. Мне необходимо срочно переговорить с суперинтендантом Уильямсоном из криминальной полиции Скотленд-Ярда. Нынче же утром.

Мистер Абрахамс озадаченно посмотрел на него:

— Не получится! Раньше понедельника его можно будет застать в департаменте только в случае невероятного везения. Если вы следите за новостями политики…

— Нет, не слежу, — торопливо вставил Холмс.

— Потому и не знаете, что он целыми днями пропадает на заседаниях парламентской комиссии по реформе уголовного права.

— В самом деле? — Холмс подошел к шкафу и взял кепи. — Значит, нам поможет мой брат Майкрофт. Будучи советником правительства, он приложил немало усилий к созданию этой комиссии, а вчера вечером сообщил мне, что назначен ее секретарем. Обычно я мало интересуюсь такими вопросами, но здесь речь идет об уголовном праве, и поэтому мне пришлось сделать исключение. Майкрофт Холмс, как вам, наверное, известно, входит в число учредителей клуба «Диоген» на Пэлл-Мэлл. В основном там собирается узкий круг служащих Уайтхолла. Мой брат Майкрофт знаком со всеми, кто когда-либо появлялся в этих стенах. Премьер-министры приходят и уходят, а он остается на своем месте. И второе удачное совпадение состоит в том, что Фредерик Адольф Уильямсон — между прочим, друзья называют его просто Долли — недавно стал кандидатом в члены клуба «Диоген».

— Вы меня поражаете, — сказал мистер Абрахамс и тепло улыбнулся в первый раз за все утро.

Холмс застегнул последнюю пуговицу плаща и обернулся:

— У меня не было намерения удивить вас. Однако хочу заметить, что председатель комиссии лорд Лландафф объявит сегодня перерыв в заседании с одиннадцати часов до обеда. Он пока не знает об этом, но я ручаюсь, что так и случится после нашего разговора с Майкрофтом. А мистер Уильямсон останется в Вестминстерском дворце в полном распоряжении моего брата, утешаясь лишь тем, что проведет время в обществе учредителя «Диогена». Осмелюсь предположить, что это будет очень приятная беседа.

IV

Незадолго до полудня Шерлок Холмс уже шел по коридору дворца, инкрустированному синими, желтыми и коричневыми алмазами. Сыщика сопровождал лакей в ливрее и башмаках с пряжками, словно сошедший с колоды игральных карт. На золоченых готических дверях, украшенных лепниной, висели таблички: «Справочная», «Начальник дворцовой почты», «Комната для переговоров». Роскошный веерный свод уходил ввысь. Яркие фрески изображали короля Якова, бросающего Большую государственную печать в Темзу, и короля Вильгельма, снова обретающего ее.

Лакей открыл дверь и пропустил Холмса в просторную комнату, выходящую окнами на реку. Клубы дыма поднимались в холодное небо из труб типографий, литейных, стекольных и прочих заводов на суррейском берегу. Через всю комнату тянулся дубовый стол, обставленный резными стульями эпохи Тюдоров, с прямыми спинками и обивкой из красной кожи. Рядом с серым мраморным камином стояли два человека, в одном из которых, несмотря на внушительное телосложение, безошибочно угадывался брат великого детектива.

Майкрофт Холмс был старше на семь лет. Этот высокий апатичный человек с обрюзгшим лицом тем не менее поразительно походил на Шерлока. Высокий лоб свидетельствовал о недюжинном уме, так же как и пронзительный взгляд серо-стальных глаз. Он протянул брату большую плоскую ладонь, напоминающую ласту тюленя. Затем Майкрофт обернулся к своему коренастому, чем-то взволнованному собеседнику, который рядом с ним казался карликом.

Широкое лицо Фредерика Адольфа Уильямсона обрамляли пышные бакенбарды. Сын хаммерсмитского констебля добился неспокойной должности суперинтенданта уголовной полиции Скотленд-Ярда исключительно благодаря своему трудолюбию и стремлению к знаниям.

Все трое уселись с края длинного стола, по которому были разбросаны документы, оставшиеся после заседания объединенной парламентской комиссии.

— Букмекерская контора «Арчер и Ко», — произнес Майкрофт. — Нортумберленд-стрит. Мы немного опередили тебя, Шерлок. Не правда ли, Долли?

— Международное расследование, — отозвался Уильямсон. — Скотленд-Ярд совместно с французами из Сюрте.

Недовольная гримаса на мгновение исказила черты Шерлока Холмса.

— Вы имеете в виду поддельные чеки и фальшивую газету?

— Именно так, — подтвердил Уильямсон медоточивым голосом.

— Рискну предположить, — рассудительно сказал Майкрофт, — что благодаря твоей помощи мы скоро поймаем этих мошенников из Парижского кредитного общества.

— Предполагать — дурная привычка, — резко ответил Шерлок Холмс. — Она оказывает разрушительное влияние на логику…

— Вот видите, Долли, — оборвал его Майкрофт с извиняющейся улыбкой. — От моего брата легче дождаться колкостей, чем дельных мыслей. Парижское кредитное…

— Я имел в виду не Парижское кредитное общество, — спокойно возразил Шерлок Холмс. — Меня больше беспокоят Общество страхования потерь на ставках и его учредитель майор Хью Монтгомери.

Майкрофт и суперинтендант удивленно переглянулись. Очевидно, они никогда не слышали о таком человеке.

— Не Парижское кредитное общество? — переспросил Майкрофт. — Видимо, стоит поделиться с тобой нашими секретами.

Он вопросительно приподнял брови, глядя на Уильямсона, тот некоторое время рассматривал свои руки, а затем резко кивнул.

— Парижское кредитное общество, — неторопливо продолжил Майкрофт, — объявило о намерении профинансировать ремонт древней канализационной системы этого города, чтобы покончить с угрозой холеры и других инфекций. Утверждалось, что это начинание поддерживает французское правительство, обещавшее выплачивать пятнадцать процентов в год с полным возвращением вкладов по истечении пяти лет. Множество частных инвесторов из Франции и Англии чуть ли не умоляли организаторов принять их деньги. Вместе с рекламными брошюрами общества они получили вырезки из французских газет с восторженными отзывами об этом почине. «Фигаро», «Ле Монд» и деловые парижские издания называли его важнейшим проектом современности. Неудивительно, что и англичане наперебой стремились вложить капитал в это дело, пока акции еще оставались в свободной продаже.

Он взглянул на суперинтенданта. Тот, как впоследствии описывал мой друг, сидел, словно на похоронах.

— Я могу рассказать брату об остальном? — спросил Майкрофт.

Уильямсон задумался, а затем кивнул, не поднимая головы.

— Полагаю, это необходимо, — добавил Майкрофт и обернулся к Шерлоку Холмсу. — Все, о чем я сейчас сообщу, не должно выйти за пределы этой комнаты. Ты должен торжественно поклясться, что не скажешь ни слова ни одной живой душе до тех пор, пока вся эта история не станет известна широкой публике.

Шерлок Холмс согласился, несколько раздраженный тем, что брат вынужден был потребовать с него такую клятву. Затем Майкрофт продолжил:

— Парижское кредитное общество и мошенничество со ставками, о чем я слышу впервые, — всего лишь свежие аферы из целого ряда подобных преступлений, совершенных за последние три-четыре года. В прессе о них ничего не сообщалось, и сейчас ты поймешь почему. Сначала мошенники называли себя «Гарднер и Ко» из Эдинбурга, затем — Парижский инвестиционный фонд, далее — «Коллетсо и Египетское кредитное общество», следом — «Джон Вашингтон Мортон и Нью-Йоркский инвестиционный фонд». Они разрастаются, как сорняки. Только вырвешь один, на следующий день появляются два новых. Им нет конца.

— И что же, — недоверчиво спросил Шерлок Холмс, — эти преступники настолько неуловимы?

— Каждый раз, когда казалось, что теперь-то они попались в ловушку, полиция находила лишь пустую комнату.

— Так часто случается, — глубокомысленно произнес детектив, сдерживая зевоту. — И это все, о чем я поклялся молчать?

Майкрофт покачал головой:

— Ты поклялся молчать вот об этом.

Он достал из конверта снимок. Шерлок Холмс взял из нагрудного кармана лупу и внимательно рассмотрел его. На фотографии были видны три фрагмента обгоревшей бумаги. Вероятно, полицейские не рискнули взять эти клочки в руки, опасаясь, как бы они не рассыпались в прах. Трудно было разобрать, что на них написано, кроме слов «Гарднер и…» на одном обрывке, «19 января» на другом и «необходимо объединить» на третьем.

— И об этом, — добавил Майкрофт, передавая брату еще одно фото.

Шерлок Холмс мельком взглянул на него. В верхней части листа стоял штамп полицейского управления Эдинбурга с датой. Ниже шли едва различимые слова «полученные в Клайдсдейл-банке» и более четкая строчка «задержать и допросить».

— Что ж, нечто подобное я и предполагал, — невозмутимо проговорил он. — А могу я узнать, откуда у вас такие любопытные образчики?

— Это все, что осталось от нескольких листов, от которых кто-то решил срочно избавиться. Клочки были найдены в разных местах, так что мы не можем с уверенностью сказать, сколько всего было подобных документов. Но в обоих случаях их обнаружили за каминной решеткой, установленной слишком высоко. В толстом слое золы бумага сгорела не полностью. Остается только поблагодарить за это неведомого «добросовестного» исполнителя.

— В самом деле, — равнодушно согласился Шерлок Холмс. — А где именно сожгли документы?

— В Скотленд-Ярде, в отделе уголовной полиции. Одна бумага уничтожена в кабинете инспекторов, другая — в комнате сержантов. Обе поступили в тот же день, когда были обнаружены. Их даже не успели занести в журнал регистрации. Они прямиком попали в камин. Поэтому можно с уверенностью предположить, что кто-то из сотрудников уголовной полиции неоднократно сжигал письма из других полицейских участков с просьбой задержать преступников. И поскольку обрывки найдены в разных помещениях, весьма вероятно, что в этом деле замешан не единственный сотрудник.

Пока Майкрофт Холмс давал подробные объяснения, Уильямсон сидел с таким видом, будто его резали на части.

— Довольно трудная проблема, — заметил Шерлок Холмс, безразличный к терзаниям суперинтенданта. — Если бы вы спросили моего совета, то я бы сказал, что главная ошибка в подобных случаях заключается в слишком широком круге подозреваемых. Напротив, в первую очередь следует исключить тех, кто по объективным причинам не мог совершить этого поступка.

Уильямсон хмуро посмотрел на него:

— Могу вас заверить, мистер Холмс, что именно так мы и поступили. И я ручаюсь за большинство из двадцати сотрудников уголовной полиции. Инспектор Тобиас Грегсон, при всех его недостатках, не может быть предателем. Готов поклясться в этом. Сержант Лестрейд также наверняка невиновен. Дело не только в его порядочности — он не дежурил в те дни, поэтому к преступлению отношения не имеет.

— В самом деле, — охотно подтвердил Холмс. — Я недавно познакомился с мистером Лестрейдом и могу сказать, что согласен с вашим мнением о нем.

Суперинтендант несколько удивился, но остался доволен оценкой.

— Мистер Уильямсон, вы не будете возражать, если сержант на несколько дней поступит в мое распоряжение? — неожиданно попросил Шерлок Холмс. — Если возможно, на неделю.

— В твое распоряжение? — молниеносно вмешался Майкрофт. — Но зачем, Шерлок? Что ты, черт возьми, задумал?

— Дело в том, — с небрежным видом ответил его младший брат, — что у меня всего пара рук и пара ног и я не могу быть одновременно в нескольких местах. Зачем? Чтобы к следующей неделе покончить с неприятной историей, в которую банда мошенников втянула моего клиента, а также с парижской аферой и заговором, который угрожает разрушить Скотленд-Ярд изнутри.

Суперинтендант подскочил, услышав его предложение:

— Не вижу в этом никакого смысла. Кроме того, мистер Холмс, это нарушение правил! Абсолютно беспрецедентное!

Однако Майкрофт Холмс, поразмыслив, встал на сторону брата:

— Не думаю, Долли, что правила и прецеденты настолько важны, чтобы рисковать ради них Скотленд-Ярдом и спокойствием в городе. Если недельная отлучка Лестрейда поможет справиться с нашими трудностями, полагаю, что сумею ответить на любые вопросы министра внутренних дел или даже премьер-министра.

Братья редко приходили к единству во взглядах и замыслах. Но если такое случалось, никакая сила на свете не могла противиться им.

V

Сержанта Лестрейда обещали откомандировать к Холмсу тем же вечером. А сам он отправился на Вильерс-стрит, слегка изменив внешность. У него появились седые волосы и бакенбарды, сгорбленная спина выдавала в нем пожилого человека и скрадывала два-три дюйма его роста. Рассказывая о «деле верного фаворита», мой друг всегда довольно посмеивался, когда доходил до сообщения, написанного печатными буквами на картонке в опустевшей конторе «Арчер и Ко» за мгновение до того, как его арестовала полиция. Он считал эту записку одним из самых изящных трюков в своей жизни.

СРОЧНО. ЖДИТЕ МЕНЯ ПОД АРКОЙ ВОКЗАЛА ЧАРИНГ-КРОСС НАПРОТИВ КОРОЛЯ ВИЛЬГЕЛЬМА НА ВИЛЬЕРС-СТРИТ ЗАВТРА ВО ВТОРНИК РОВНО В ТРИ ПОПОЛУДНИ.

Кто прочитает это письмо? И кого посчитают его автором? Без десяти три Холмс сел за столик у окна в баре «Король Вильгельм», откуда прекрасно была видна спускающаяся к реке улица. По другую ее сторону высилась арка вокзала, куда через Хангерфордский мост прибывали поезда Юго-Восточной железной дороги. В громадной тени вокзала Вильерс-стрит с ее крошечными магазинчиками походила на заполненный людьми каньон.

Снующая между Стрэндом и набережной толпа могла бы утомить любого человека, но только не Шерлока Холмса, обладавшего орлиной зоркостью. Он отточил свое искусство наблюдателя до такой степени, что даже на битком забитой Трафальгарской площади сумел бы отыскать нужное ему лицо.

За несколько минут до условленного времени со стороны Стрэнда показался высокий плотный мужчина в клетчатом костюме, который выглядел бы более уместным на ипподромах Эпсома или Ньюмаркета либо в рекламе спортивной одежды на страницах «Виннинг пост» или «Пинк-ап». Холмс ни секунды не сомневался в том, что этот неуклюжий верзила не может быть майором Монтгомери. Любитель скачек постоял немного, окинул взглядом улицу и бросил что-то через плечо. Из-за угла тут же вышел темноволосый щеголь небольшого роста, в сюртуке, лимонно-желтом жилете и серых брюках с короткими гетрами. Он представлял собой полную противоположность своему товарищу. Эта парочка медленно направилась вдоль улицы в сторону Холмса. «Ипподромщик» шагал вразвалочку, как моряк. Его спутник двигался с выверенной грацией профессионального танцора. Холмс молча усмехнулся, что обычно не обещало его противникам ничего хорошего. Он обнаружил свою цель.

Оба мошенника смотрели на худощавого мужчину с рыжими волосами и веснушчатым лицом, идущего им навстречу от набережной. При взгляде на него в голове Холмса вдруг прозвучали слова, сказанные прошлым вечером, когда полиция арестовала его в конторе «Арчер и Ко»: «Так-то лучше. Правда, красавчик?»

Сержант Мейклджон медленно приблизился к сообщникам и остановился. Щеголеватый танцор заговорил с ним, а его плотный спутник завертел головой, проверяя, не шпионит ли кто-нибудь за ними. Холмс сидел слишком далеко, к тому же перед ним то и дело мелькали прохожие, поэтому он не смог разобрать бóльшую часть слов, но и так все понял по выражениям лиц. Сначала Мейклджон и танцор выясняли друг у друга, кто оставил на картоне сообщение, из-за которого они здесь собрались. Оба покачали головами, уверяя, что ничего не писали. Затем стали гадать, каким образом послание там появилось.

Вдруг заговорщики начали осторожно озираться по сторонам, слишком поздно заподозрив, что попали в ловушку. Потом снова принялись что-то обсуждать. Холмс предположил, что они говорили о половинке чистого бумажного листа, положенной в конверт. Вскоре они распрощались друг с другом. Мой друг поднялся из-за стола, собираясь проследить за маленьким танцором и любителем скачек. Мейклджон был ему сейчас менее интересен. Холмс вышел на улицу, посмотрел в сторону реки и увидел еще одного знакомого — Джорджа Кларка. Трудно было сказать наверняка, заодно ли он с Мейклджоном. Инспектор не приближался к сержанту, заплатил мальчику-разносчику за газету, развернул ее и медленно направился к набережной и Скотленд-Ярду.

Парочка негодяев использовала обычные приемы, чтобы оторваться от слежки. Они вдруг резко остановились и пошли в другом направлении. Потом снова развернулись и двинулись в обратную сторону, рассчитывая, что невидимый преследователь выдаст себя. Но Холмс обошел их сбоку и устроил наблюдательный пункт на верхней площадке лестницы, ведущей к железнодорожным платформам. Мошенники не были уверены, что за ними шпионят, но на всякий случай разошлись в разные стороны. Холмс предвидел этот ход и заранее решил, что пойдет за коротышкой. К этому времени сыщик уже ничем не напоминал того человека, что рассиживал в баре «Король Вильгельм». Мой друг вывернул пальто наизнанку, превратив его в старый потертый сюртук. Аккуратное кепи он сменил на картуз — такие обычно носят рабочие. Затем нацепил очки с толстыми линзами, как у конторского клерка со слабеющим зрением. Но больше всего изменилась его осанка. Он ссутулился еще сильнее, и узнать Холмса в этом жалком, измученном тяжелым трудом человеке было решительно невозможно.

Сначала они сыграли в кошки-мышки на вокзале Чаринг-Кросс. На протяжении двадцати минут танцор задействовал все известные ему способы, чтобы ускользнуть от преследования: быстро проскочил сквозь толпу пассажиров на платформе, поднялся на пешеходный мост, затем спустился к туалету, зашел в кассовый зал, купил билет и снова побежал на платформу. Холмс спокойно наблюдал за его метаниями, уверенный, что спешащий на поезд человек не стал бы выписывать танцевальные па по всему вокзалу. Но он оказался неправ. Маленький щеголь открыл дверь вагона и сел в поезд.

Настал черед Холмса помчаться к кассам. Он взял билет до Дувра и едва успел заскочить в последний вагон. Поезд медленно прогрохотал по длинному стальному мосту и прибыл на вокзал Ватерлоо. Захлопали двери, затем установилась тишина. С помощью карманного зеркала Холмс мог наблюдать за всем составом, не выглядывая наружу. Прозвучал гудок, но в последнее мгновение перед отправлением дверь где-то у самой кабины машиниста открылась, и мужчина в лимонном жилете вышел на платформу. Холмс стремительно последовал его примеру и успел спрятаться за тележкой носильщика, прежде чем танцор обернулся.

Игра продолжалась. Мышь по-прежнему не видела кошку, но уже почуяла ее близость. На мгновение сыщик упустил танцора из виду, но догадывался, куда тот мог направиться. Прыгая через ступеньку по лестнице пешеходного моста, он поднялся наверх и с удивлением обнаружил, что проход над железнодорожными путями пуст. Вероятно, коротышка уже начал спускаться на другую платформу. Холмс бросился бежать, на лестнице сбавил темп из осторожности, однако и внизу тоже никого не было. Со следующего пути отходил поезд в обратную сторону. В окне вагона показался знакомый щеголь и помахал ему рукой.

Со стороны могло показаться, что Холмс проиграл. Но на самом деле он уже узнал все, что хотел. Преследуемый упорно стремился ускользнуть из-под наблюдения, но самым главным было то, что он вернулся на вокзал Чаринг-Кросс. Зачем он так поступил? Почему его потянуло обратно? Может быть, для того, чтобы уехать на поезде в другой район Лондона или Англии? Нет. Каждый поезд, уходящий с Чаринг-Кросс, прибывает на Ватерлоо. Возможно, его там поджидал сообщник? Вряд ли, поскольку с момента их расставания минуло более получаса. Что еще? Почему он так стремился попасть на Чаринг-Кросс, словно к себе домой? Потому что там и был его дом! Разве можно найти лучшее место для человека, связанного с Парижским кредитным обществом и Обществом страхования потерь на ставках с Нортумберленд-стрит? Откуда удобнее всего добираться до Стрэнда, где располагался «Лондонский королевский банк», или же до Скотленд-Ярда?

Перед глазами Холмса тут же возник отель «Чаринг-Кросс», сверкающий великолепием и сравнимый разве что с Парижской оперой.

Двадцать минут спустя Шерлок Холмс, вернувший себе респектабельный вид, вошел с газетой в руке в вестибюль отеля. Он мельком полюбовался на свое отражение в большом зеркале, висевшем в золотой раме между розовых мраморных колонн. Сыщик прошел через холл, сел в кресло и раскрыл «Морнинг пост». При этом он ни на мгновение не упускал зеркало из виду. Миновал час, прежде чем Холмс увидел в нем человека, который приподнимал шляпу, приветствуя идущую ему навстречу пожилую леди с тростью. Было трудно не узнать эту стройную фигуру в кремовом костюме, эти аккуратные усы и подведенные брови. Если бы у него в руке тоже была тросточка, он бы наверняка помахивал ею, словно прогуливающийся по бульвару бонвиван.

— Маркиз Монморанси… — послышался восторженный шепот из-за конторки портье.

— Это же Пудель Бенсон, разрази меня гром, — пробормотал себе под нос Шерлок Холмс.

VI

— Мне говорили, Лестрейд, что вы достойный доверия человек.

— Надеюсь, что смогу это доказать, мистер Холмс, — спокойно произнес сотрудник Скотленд-Ярда.

— Непременно. Вы здесь именно для того, чтобы подтвердить справедливость этих слов. Мне также рекомендовали вас как умного и находчивого детектива. Обычно ваши коллеги поднимают слишком много шума, не добиваясь при этом никакого результата.

— Пусть об этом судят другие, сэр, — сдержанно ответил Лестрейд.

— Теперь мнение о профессионализме лондонских полицейских будет зависеть от вас.

Первый разговор Холмса с будущим инспектором уголовной полиции Лестрейдом состоялся в кебе возле парадного входа в отель «Чаринг-Кросс». Уже стемнело, моросил мелкий дождь. В лужах на мостовой отражались огни фонарей. В полутьме Лестрейд казался еще более худым и мрачным. Холмс облачился в плащ и дорожное кепи с наушниками, на его кожаном саквояже виднелся штамп ночного парома Фолкстон — Булонь.

Сыщик снова повернулся к полицейскому:

— Вам хорошо объяснили ваши задачи на ближайшие несколько дней?

— Мистер Уильямсон и мистер Майкрофт Холмс сказали мне в министерстве внутренних дел, что я должен выполнять все ваши указания, сэр, за исключением тех, которые противоречат закону. Если у меня возникнут сомнения, я должен связаться с мистером Уильямсоном через мистера Майкрофта Холмса.

— Я предпочел бы, чтобы мой брат не участвовал в этом деле, — заметил Холмс. — Но полагаю, что это невозможно.

— Не берусь об этом судить, — уклончиво ответил Лестрейд.

— Хорошо, тогда я сейчас расскажу, что вам предстоит делать и зачем это нужно. Разумеется, в той мере, в какой позволяют полученные вами инструкции. Вы встанете за стойку портье или займете место любого другого работника отеля «Чаринг-Кросс», если это окажется более удобно.

— Вот как, сэр? — обеспокоенно спросил Лестрейд. — Я плохо знаком с обязанностями гостиничных служащих, мистер Холмс.

— Предполагается, что вас примут на работу с испытательным сроком. Лишь один из сотрудников «Чаринг-Кросса» будет знать, кто вы такой на самом деле. Он занимает довольно высокий руководящий пост, и мы полностью доверяем ему.

— И что я должен там делать, сэр?

— Заниматься своей обычной работой, Лестрейд, — терпеливо объяснил Холмс. — Дело в том, что весьма опасная банда преступников орудует одновременно в Париже и в Лондоне. Поэтому один из нас должен остаться здесь, а второй сегодня вечером поедет в Париж. Этим вторым буду я, потому что лучше знаком с французским языком, самим городом и местными чиновниками, чья помощь нам может понадобиться. Вероятно, я буду отсутствовать несколько дней. Тем не менее все, что необходимо проделать здесь, должно быть исполнено.

Лицо Лестрейда в свете газовых фонарей казалось растерянным.

— Исполнено мной?

— Разумеется. «Чаринг-Кросс» — весьма почтенный отель, но, увы, из-за своего удачного расположения он очень удобен для международных злоумышленников. Отсюда проще всего добраться до Парижа или портов Канала. Я только что вернулся из министерства внутренних дел, где провел больше двух часов. У моего брата появилась информация о новом преступном замысле, направленном против Джеймса Лестера Вэленса, влиятельного австралийского коммерсанта. Больше нам пока ничего не известно. Вэленс — не первая жертва этих негодяев, но, безусловно, самая крупная фигура среди своих предшественников. Он сколотил состояние на золотых приисках, но вскоре разорился, затем снова разбогател на строительстве железных дорог в Новом Южном Уэльсе и Квинсленде. Вэленс приезжал в Лондон шесть недель назад, останавливался в «Чаринг-Кроссе» и намерен вернуться сюда на днях. Я не смогу позаботиться о его безопасности, этим придется заняться вам. Вы каждый день будете отчитываться о своей работе в министерстве внутренних дел и получать там новые инструкции. Не пытайтесь связаться со мной каким-либо иным способом и ни в коем случае не заходите в Скотленд-Ярд. Что касается Вэленса, то он совершает деловую поездку по Европе и должен прибыть через день или два. Насколько известно, он собирается в скором времени жениться. Пока неясно, какую ловушку приготовили для него мошенники, но, вероятно, она захлопнется здесь, в отеле «Чаринг-Кросс». Вот и все сведения, которые я могу вам сообщить.

— А к ним не прилагалась фотография? — с надеждой спросил Лестрейд.

— Сам я не видел Вэленса. Но вы вряд ли спутаете его с кем-либо другим. Мой брат описал его как крупного, высокого мужчину с черной жесткой бородой. Лицо загорелое и обветренное. На прогулку он берет с собой эбеновую трость с серебряной рукояткой в виде грифона и инициалами J. L. V.

— А голос? — невозмутимо поинтересовался детектив Скотленд-Ярда. — Внешность — это важно, мистер Холмс, но иногда проще опознать человека по голосу.

Холмс озадаченно посмотрел на него. Он не подумал об этом. Но сообразительность Лестрейда его обнадежила.

— Боюсь, про голос нам ничего не известно. Никто из нас никогда его не слышал.

Сотрудник уголовной полиции не хотел ударить лицом в грязь перед временным начальством. Он потянулся к своей сумке:

— В таком случае позвольте пожелать вам приятной поездки, мистер Холмс. Вероятно, мне предстоит много работы в ближайшие несколько дней, и я собираюсь приступить к ней незамедлительно. Я правильно понял, что мне следует пойти в отель и попросить встречи с управляющим?

— Разумеется, — подтвердил Холмс, присматриваясь в полумраке к своему новому помощнику. — Завтра или послезавтра вы получите от меня сообщение через моего брата Майкрофта.

Полицейский открыл дверь кеба и вышел под дождь. Так началось сотрудничество Лестрейда с Шерлоком Холмсом.

VII

На третье утро своего пребывания в должности портье Лестрейд, дежуря за стойкой из полированного красного дерева, наконец-то увидел Джеймса Лестера Вэленса. Тот шагал через холл между рядами розовых мраморных колонн. Трудно было не узнать этого неряшливого верзилу по словесному портрету, который сержант получил от Шерлока Холмса.

Мой друг совершенно справедливо охарактеризовал Вэленса как высокого бородача, привыкшего к простой жизни. Он уместнее смотрелся бы на постоялом дворе для фермеров, чем в фешенебельном отеле. Но за его грубой внешностью скрывались добросердечие и прямота характера. Суровый золотоискатель и строитель железных дорог восхищался чудесами большого города, как ребенок.

Две особенности нового клиента привлекли внимание Лестрейда. Во-первых, Вэленс был заядлым курильщиком и предпочитал крепкие сигареты. Чаще всего его можно было повстречать в уютной, освещенной медными лампами, но постоянно затянутой густым табачным дымом курительной комнате с развешанными по стенам портретами известных спортсменов, карточным столом и креслами, обитыми красным плюшем. Во-вторых, интерес Лестрейда вызвали письма, которые Вэленс получал ежедневно утром и вечером. Они приходили в небольших, слегка надушенных конвертах из розовой бумаги, подписанных приятным женским почерком. На клапане красовалась маленькая аккуратная корона. Лестрейд подумал, что если австралийцу действительно приготовлена ловушка, то женщина могла бы послужить подходящей приманкой.

Кроме того, среди корреспонденции Вэленса было два благодарственных письма от Общества помощи нуждающимся — с адресом, отпечатанным на машинке. Лестрейд сообщил обо всем этом Майкрофту Холмсу, тот, в свою очередь, протянул сержанту телеграмму. Вслед за строчкой «Шерлок Холмс, гостиница „Крийон“, площадь Согласия» шло сообщение: «Обратите особое внимание на большой палец левой руки наблюдаемого субъекта и немедленно телеграфируйте о любых его изменениях в течение дня».

Много лет спустя Лестрейд признался мне, что за все время сотрудничества с Холмсом ни разу не был так озадачен. Какое отношение к делу мог иметь большой палец левой руки Вэленса? Какие изменения могли с ним произойти?

К счастью для сержанта, управляющий предоставил ему относительную свободу. Лестрейд не смог бы выполнить поручение Холмса, не имея возможности наблюдать за Вэленсом на протяжении всего дня. Пристрастие австралийца к сигаретам и карточному столу также значительно упростило слежку. Полицейский превратился в постоянного дежурного по курительной комнате.

Хотя Вэленс и чувствовал себя несколько неловко в лондонском обществе, его быстро признали своим за карточным столом. Самые стойкие постояльцы засиживались за игрой до глубокой ночи. Предприниматель особенно сдружился с двумя — заядлым любителем скачек и аристократом в полотняном костюме, маркизом Монморанси, которые стали его постоянными партнерами. Вэленс больше всего любил покер, однако за время путешествия изрядно понаторел в баккара.

Панибратские отношения в большей степени, чем рейнвейн с сельтерской, развязали язык простодушного гиганта. Он рассказал новым приятелям о своей английской возлюбленной. Дошло до того, что он раскрыл бумажник и показал фото девушки. Она была восхитительна. Со всех сторон полетели одобрительные возгласы и поздравления.

Бдительный сотрудник Скотленд-Ярда до сих пор не заметил никаких изменений на большом пальце левой руки Вэленса. На второй вечер, протирая бильярдные шары от пыли и сигаретного пепла, Лестрейд услышал, как бородач снова заговорил о свадьбе. По случаю помолвки он собирался подарить возлюбленной бриллиантовое ожерелье. Австралиец заказал его у одного из лондонских ювелиров еще до начала своего путешествия по Европе. Теперь оставалось лишь забрать готовое украшение и преподнести его невесте. Любитель скачек вежливо поинтересовался, к кому именно обратился Вэленс.

— Зашел в магазин Ренье на Бонд-стрит.

Маркиз Монморанси удивленно поднял голову:

— Я знаком с Анри Ренье, сэр, через моего кузена Антуана Меллерио с рю де ла Пакс. Воистину, как тесен мир! Поздравляю вас, вы не ошиблись в выборе мастера. Думаю, он даже сделает скидку для моего друга. Или вы уже сами договорились?

Бородатый гигант смутился:

— Насчет скидки? Нет, маркиз, мне такое и в голову не приходило.

Монморанси взглянул на свои карты и покачал головой:

— Напрасно. Скидка, конечно же, небольшая. Всего десять процентов, может, и меньше. Но при такой крупной сумме…

Он не договорил фразы. Тут Лестрейда позвали, и ему пришлось отойти в дальний угол, откуда слов было не разобрать. Он лишь заметил, что к концу вечера Вэленс выиграл у партнеров не меньше тридцати фунтов. Было уже за полночь, когда игроки поднялись из-за стола и разошлись. Щеголеватый маркиз вдруг подмигнул австралийцу:

— Я вовсе не претендую на близкое знакомство с ювелиром, сэр. Но если вы не возражаете, я поинтересуюсь, не сможет ли мой кузен устроить вам скидку даже сейчас, когда сделка уже состоялась. Однако пусть это останется между нами. Если вы согласитесь рассказать мне обо всем подробнее, постараюсь все уладить к завтрашнему вечеру. Обычно такие вещи оговариваются сразу, но человек вашего положения может со временем стать постоянным клиентом и, безусловно, заслуживает того, чтобы пересмотреть условия ex post facto [55].

Судя по всему, Вэленс понятия не имел, что означает этот юридический термин, и был заметно смущен таким неожиданным участием. Однако у него не хватило духа отказаться от столь щедрого предложения, сделанного от чистого сердца.

На следующее утро он получил еще один приятно пахнущий конверт, и теперь Лестрейд уже не сомневался, что его прислала будущая обладательница бриллиантового ожерелья. Австралиец большую часть дня провел в своем номере. Однако ближе к вечеру он вышел из отеля, никому не сказав, куда направляется. Когда Вэленс садился в кеб, Лестрейд заметил маркиза Монморанси и любителя скачек, торопливо поднимавшихся вверх по лестнице. Детективу показалось странным, что два столь разных человека имеют общие дела. Лестрейд направился следом за ними, держась на почтительном расстоянии. На втором этаже подозрительная пара разошлась в стороны. Любитель скачек закрылся у себя в номере, а его спутник двинулся по коридору к апартаментам Вэленса.

Лестрейд уже понял, что сейчас произойдет. У Монморанси было достаточно возможностей, чтобы изготовить копию ключа от номера австралийца. Это не так уж и трудно проделать в большом отеле. Ему или его приятелю нужно было всего лишь взять на несколько минут этот ключ якобы по ошибке, а потом вернуть обратно с извинениями либо, наоборот, с жалобами на то, что он не подходит. Откровенно говоря, такие недоразумения случались не часто, но и не были настолько редки, чтобы заподозрить в них злой умысел. А для того чтобы сделать восковой слепок, много времени не требуется.

Лестрейд завернул за угол, но там никого не оказалось. Монморанси исчез. Не бежал же он по коридору что есть мочи. По всей вероятности, маркиз прячется в каком-то номере. Детектив подошел к апартаментам Вэленса, опустился на колени и заглянул в замочную скважину. Он видел лишь часть гостиной, но и этого оказалось достаточно, чтобы обнаружить маленького денди. Он держал в руках пепельницу, вытаскивал каждый окурок и внимательно его изучал. Затем Монморанси поставил ее на стол и повернулся к двери. Лестрейд бесшумно поднялся на ноги, быстро дошел до конца коридора и скрылся за углом.

Выходит, маркиз проник в номер Вэленса лишь для того, чтобы осмотреть окурки сигарет, а вовсе не в поисках денег и прочих ценностей. Это безумное дело приняло поворот, непостижимый для здравого рассудка. Во всяком случае, так казалось Лестрейду.

VIII

День подошел к концу, а сержант так и не заметил никаких изменений большого пальца на левой руке Вэленса. Австралиец так же твердо сжимал карты, как и все сидевшие за столом. Разве что ближе к вечеру рука игрока начала слегка подрагивать. Лестрейд несколько раз подмечал у него нечто похожее. Сержант снова заходил в министерство внутренних дел, и Майкрофт Холмс вручил ему новую телеграмму:

СОБЫТИЯ ВО ФРАНЦИИ ПРИБЛИЖАЮТСЯ К РАЗВЯЗКЕ ТЧК ПРОДОЛЖАЙТЕ ВЫПОЛНЯТЬ ПРЕДЫДУЩИЕ ИНСТРУКЦИИ С НАИВЫСШЕЙ ТОЧНОСТЬЮ ТЧК ЭТО КРАЙНЕ ВАЖНО ТЧК ХОЛМС ЗПТ ГОСТИНИЦА КРИЙОН

Вечером в курительной комнате сотрудник Скотленд-Ярда уловил обрывки любопытного разговора.

— Спешу сообщить, что все улажено, мой дорогой друг, — с улыбкой усаживаясь за карточный стол, сказал Монморанси. — Вы получите хорошую скидку. Я запросил пятнадцать процентов, сошлись на двенадцати. Совсем неплохо, как вы считаете?

Простодушный чернобородый гигант был настолько поражен бескорыстной помощью, что на мгновение утратил дар речи.

— Двенадцать процентов, — пробормотал он наконец. — Но ведь это намного больше, чем я ожидал! Я надеялся на пять процентов, в лучшем случае — на десять. Чем я заслужил такую заботу? Это выше моего понимания.

— Да что там понимать, мой дорогой Вэленс, просто вы хороший партнер и приятный человек, — с сияющим видом объяснил щеголеватый аристократ. — Кроме того, наши ювелиры всегда заламывают непомерную цену, с учетом того, что клиент все равно начнет торговаться. Так что в нашем случае, приятель, мы всего лишь добились справедливости. Ведь в стоимость заранее заложена будущая скидка. Да и потом, чего бы стоил весь этот мир, если бы мы не могли время от времени оказывать друзьям маленькие услуги?

— Вы в самом деле так думаете, сэр?

— Однако было бы лучше, — продолжил миниатюрный маркиз, — если бы я сам — с вашего позволения, конечно, — забрал ожерелье и принес его вам. О скидке договаривался мой кузен, поэтому мне будет проще, чем вам, общаться с продавцом. В этом случае они уже точно не смогут «зажать» скидку, как это у них называется.

Что-то меньшее, чем подозрение, но большее, чем простое сомнение, мелькнуло в глазах австралийца.

— Значит, я должен выдать вам наличные или выписать чек, чтобы вы могли расплатиться с Ренье?

Возможно, Вэленсу не пришло в голову, что этот человек, с которым он совсем недавно познакомился за карточным столом, намерен его обмануть. Однако именно такое впечатление создалось у всех присутствующих. Словно сбитый с толку простодушием приятеля, щуплый маркиз Монморанси откинулся в кресле и по-мальчишески расхохотался.

— И думать об этом забудьте! — вымолвил он наконец. — Нет, мой дорогой Вэленс, я выпишу свой чек. Это самый лучший способ сохранить скидку. Мой кузен не сможет отказаться от своего обещания, о нем теперь знает слишком много людей. Когда я вернусь в отель с ожерельем, вы просто компенсируете мои расходы, заплатив на двенадцать процентов меньше той цены, о которой поначалу договаривались. Это будет по-честному?

Дородный австралиец совсем растерялся, испытывая одновременно и чувство благодарности к новому другу, и раскаяние в том, что подозревал его в злом умысле.

— Это будет не только честно, сэр, но и крайне любезно с вашей стороны. Могу я спросить, как вы предпочитаете получить деньги?

Маркиз помедлил в нерешительности:

— Как вам будет удобнее. Хотя должен признаться, что, выписав чек на такую сумму, я не возражал бы против компенсации наличными. Монетами расплачиваться проще и быстрее. По крайней мере, не приходится опасаться того, что банк не примет ваш чек из-за недостатка собственных фондов!

Все засмеялись, оценив абсурдность подобной ситуации.

— И все же, — сказал Вэленс, стараясь загладить вину за невольное подозрение, — почему бы мне просто не выдать вам чек или наличные, чтобы вы передали их Ренье?

Маркиз ослепительно улыбнулся и развел руками:

— Вы не заплатите ни цента до тех пор, пока ожерелье не окажется у вас в руках, сэр. Я настаиваю на этом. Кроме того, представьте: вдруг по дороге на меня нападут грабители?

Присутствующие опять развеселились, услышав о возможности такого примитивного преступления на улицах современного Вест-Энда.

— Прямо не знаю, что и думать, — тихо пробормотал Вэленс. — Я и не мечтал встретить в Европе подобное дружеское участие.

Несмотря на строгие инструкции, полученные от Холмса, Лестрейд тем вечером прервал наблюдение за Вэленсом, едва тот отправился спать. Вместо этого сержант проследил за маркизом Монморанси. Стройного аристократа в кремовом полотняном костюме с розой в петлице, лимонном жилете, коротких гетрах, замшевой шляпе и лакированных туфлях было легко разглядеть в любой толпе. Он не взял кеб, а быстро зашагал сначала мимо клубов Пэлл-Мэлл, затем по широкой и элегантной Сент-Джеймс-стрит, дальше по Пикадилли и, наконец, свернул на Бонд-стрит.

Монморанси остановился возле старомодной, с лепными украшениями, витрины магазина Ренье, наблюдая за тем, как продавец перед закрытием собирает драгоценности на бархатных подушечках. Прежде чем на окно опустилась металлическая решетка, маркиз проскочил внутрь и о чем-то поговорил с продавцом, одетым в двубортное пальто. Через несколько минут он вышел и направился назад к «Чаринг-Кроссу».

Если у Лестрейда и были какие-то подозрения насчет этой покупки, они рассеялись, когда Монморанси настоял на том, что не возьмет денег, пока не доставит ожерелье. К тому же он честно и прямо сообщил Вэленсу о своем визите. Вечером в курительной комнате игроки снова уселись за карточный стол, и Лестрейд услышал, как маркиз сказал австралийцу:

— Я заходил сегодня к Ренье. Никаких трудностей с покупкой не будет. Если желаете, напишите продавцу записку, подтверждающую, что вы доверяете мне расплатиться и забрать товар. Что же касается скидки, то можете считать, что разница в цене уже лежит в вашем кармане.

Вероятно, все так и было на самом деле. Они играли в баккара, и к концу вечера Вэленс лишился двадцати фунтов. Прежде он часто выигрывал и не мог, конечно же, позавидовать незначительному успеху своего благодетеля. По совести сказать, жульничества Лестрейд не заметил. Он был наслышан о самом распространенном трюке в баккара, когда нечестный игрок прячет в рукаве лишнюю карту, чтобы в нужный момент использовать ее и повысить ставку. Но ничего похожего на сей раз не наблюдалось.

Лестрейд окончательно поверил бы в добропорядочность маркиза Монморанси, если бы не то странное любопытство, заставившее аристократа тайно проникнуть в номер друга и осмотреть окурки в пепельнице.

На следующий день Майкрофт Холмс встретил сержанта, сидя за широким столом перед окном, выходящим в Сент-Джеймс-парк. Он отнесся к отчету Лестрейда с подчеркнутым безразличием.

— Всякий согласится, что человек, играющий в карты ради обогащения, заслуживает того, чтобы обчистили его карманы, — заметил советник правительства. — А с ожерельем все ясно: эта дружеская услуга понадобилась маркизу для того, чтобы Вэленс чувствовал себя обязанным. Тогда он останется за карточным столом даже после крупного проигрыша. Нравится это ему или нет, они ведь стали постоянными партнерами? Осмелюсь предположить, что мой брат вряд ли поддержал бы меня в этом вопросе. Кстати сказать, он снова интересовался пальцем Вэленса.

— Палец как палец, — недовольно проворчал Лестрейд. — Ничего особенного в нем нет и быть не может.

Майкрофт Холмс поднял свое большое тело из-за стола и тряхнул головой, как собака, выходящая из воды:

— Нет, может. Если мой брат просит обратить на что-то внимание, не сомневайтесь: это неспроста. Однако я не могу больше заниматься вашим делом. Так же как ответить на вопрос относительно окурков. Хедив [56]Египта только что объявил войну Абиссинии, Британия тоже может оказаться втянутой в конфликт. Кроме того, турки устроили резню в Болгарии, и теперь у нас наверняка возникнут осложнения с русскими и с Германской империей. Вы с моим братом должны понять, что у меня сейчас хватает забот поважнее, чем ваши пальцы и окурки. Всего хорошего.

Шерлоку Холмсу все-таки сообщили о подозрениях Лестрейда, уверенного в том, что мошенники хотят обобрать Вэленса до нитки за карточным столом, отвлекая обещанием скидки. Ответ прибыл почти мгновенно:

НУЖНЫ ФАКТЫ ЗПТ А НЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ ТЧК ПРЕКРАТИТЕ НАБЛЮДЕНИЕ ЗА ПАЛЬЦЕМ ВЭЛЕНСА ТЧК ХОЛМС ЗПТ ГОСТИНИЦА КРИЙОН

IX

На другой день Вэленс опять спустил за карточным столом изрядную сумму, но в итоге по-прежнему оставался в выигрыше. Следующий вечер принес такой же результат. Однако австралиец воспринял неудачу с философским спокойствием, поскольку его новый приятель Монморанси сообщил, что ожерелье уже готово и завтра его можно будет получить. Вэленс заверил любезного аристократа, что немедленно возместит ему все расходы.

Из обрывков разговоров Лестрейд узнал, что все уже готово к покупке драгоценностей. Вэленс, как обычно, сразу после игры отправился спать. Монморанси же подошел к портье и, опираясь на полированную стойку из красного дерева, заговорил с ним. Сержант прислушался. Маркиз сообщил, что завтра утром собирается уезжать, и попросил подготовить ему счет. Затем он пересек мраморный холл отеля, вышел на Стрэнд и сел в кеб.

При всем желании Лестрейд не мог заподозрить ничего худшего, чем обычное карточное мошенничество. Но и эти домыслы сводились на нет благородным намерением Монморанси помочь случайному знакомому. Правда, любитель скачек в клетчатом костюме все же был неподходящей компанией для аристократа. Однако, как впоследствии объяснял мне Лестрейд, эти приятельские отношения не казались ему более странными, чем общение знаменитого маркиза Куинсберри с сомнительного вида завсегдатаями ипподромов и курительных салонов. Детектив уже решил из чистого любопытства последовать за Монморанси, когда раздался звонок, вызывающий его в номер Вэленса.

Согласно отчету, хранящемуся в бумагах Холмса, дальше события развивались стремительно. Маркиз Монморанси в точности выполнил свое обещание. Он приказал кебмену ждать его на улице, а сам вошел в магазин Ренье и сердечно поприветствовал ювелира. Затем маркиз выписал чек, забрал ожерелье и вернулся в отель «Чаринг-Кросс». Там он встретился со своим приятелем, и они вместе попросили портье выяснить, не сможет ли Вэленс спуститься в холл. Портье сообщил, что мистер Вэленс скоро появится, но был бы признателен, если бы джентльмены согласились подождать минут десять, пока он переоденется к обеду.

Когда означенное время истекло, эти двое обязали коридорного проводить их к номеру Вэленса. Мальчик постучал в дверь и получил разрешение войти. Оказавшись в апартаментах, маркиз Монморанси и его друг с удивлением обнаружили, что Вэленс был не один. Рядом с ним стоял сухощавый дежурный по курительной комнате, которого в шутку прозвали «пьяным дворецким» — уж больно мрачное у него было лицо. К удивлению вошедших, Джеймс Лестер Вэленс, золотодобытчик и строитель железных дорог, внезапно утратил свой австралийский акцент и заговорил как чистокровный англичанин — четко и отрывисто.

— Заприте, пожалуйста, дверь, Лестрейд, — решительно распорядился он.

Худой как скелет служащий прошел мимо замерших от удивления приятелей и выполнил приказание.

— Никакая предосторожность не будет лишней, когда имеешь дело с такими ценностями, — объяснил Вэленс маркизу и его спутнику.

Эти слова, казалось, немного успокоили их.

— Ожерелье у вас? — приподняв брови, спросил предприниматель у Монморанси.

Щеголеватый аристократ вытащил из кармана кожаный футляр и передал его австралийцу:

— Тысяча восемьсот фунтов, сэр.

Вэленс кивнул, раскрыл футляр и кончиками пальцев поднял с бархатной подкладки переливающееся огнями украшение.

— Великолепно, — тихо произнес он. — Просто потрясающе. Ну, не тысяча восемьсот фунтов, конечно, но, предположим, не меньше восемнадцати, правильно?

Любитель скачек, казалось, готов был наброситься на Вэленса, но Монморанси успокаивающе положил ему руку на плечо и улыбнулся шутке австралийца:

— Спешу заверить вас, сэр, что у меня в кармане лежит квитанция от мсье Ренье, в которой указана сумма в одну тысячу восемьсот фунтов.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — любезно ответил Вэленс. — Как и в том, что в другом месте у вас хранится квитанция на восемнадцать фунтов — или несколько иную сумму — на покупку ожерелья из стекла, точную копию бриллиантового. Настоящие алмазы при ярком свете так не сверкают, они начинают искриться в полумраке.

Монморанси удивленно посмотрел на него:

— Значит, меня обманули точно так же, как и вас, сэр.

— Вы совершенно правы, хотя вас обманули несколько иначе, чем вы себе представляете.

— Хотел бы я переговорить с этим Ренье!

— У вас есть такая возможность. Мистер Ренье, прошу вас!

Дверь, ведущая в ванную, открылась, и оттуда появился ювелир.

— Сожалею, что заставил вас ждать, — обратился Вэленс к Монморанси, — но для меня было очень важно, чтобы мистер Ренье успел присоединиться к нашей компании. — Он повернулся к ювелиру. — Будьте так добры, сэр, повторите этим двум джентльменам то, что уже рассказали Лестрейду и мне.

Тот откашлялся.

— Некоторое время назад вы зашли ко мне, мистер Холмс… — начал он.

— Холмс?

Австралиец сорвал с лица жесткую колючую бороду, вздрогнув от неприятного ощущения, и под ней оказались знакомые орлиные черты.

— Хотя в юности я подавал надежды на театральном поприще, участвовал в труппе Сазонова и даже сыграл Горацио на лондонской сцене, — заметил он, поморщившись, — но так и не овладел искусством избавляться от бороды безболезненно.

Затем Холмс снял с головы всклокоченный черный парик и отложил его в сторону.

— А теперь, мистер Бенсон, — продолжил он, — не обессудьте, но я не могу называть вас маркизом Монморанси без некоторой иронии. Правда, не сказал бы, что имя Хью Монтгомери подходит вам больше. Давайте все же послушаем мистера Ренье. Прошу прощения, сэр.

Ювелир начал рассказ заново:

— Ко мне зашел мистер Холмс и сообщил, что профессиональные мошенники задумали обмануть богатого австралийского джентльмена, за которого он себя выдавал. Поставив в известность власти, я согласился помочь в разоблачении преступников. Несколько дней спустя в мой магазин явился человек, назвавшийся маркизом Монморанси. На самом деле, как мне теперь стало известно, это был мистер Гарри Бенсон. Он выразил желание купить замечательное бриллиантовое ожерелье, которое я недавно изготовил. Мистер Холмс предупредил меня, что так и должно произойти. Мистер Бенсон, он же маркиз Монморанси, сказал, что расплатится чеком. Однако он хотел бы оставить изделие у меня до тех пор, пока чек не будет оплачен и деньги не переведут на мой счет. Как я мог возражать против таких условий?

— В самом деле, как? — хмыкнул Холмс.

— Однако, джентльмены, маркиз Монморанси решил также приобрести точную копию ожерелья, изготовленную из простого стекла, чтобы его жена могла хранить подлинное украшение в банке и надевать его только в особо торжественных случаях, а в обычные дни носить имитацию. Выполнить такой заказ не составило большого труда. Сегодня утром маркиз Монморанси, как и было условлено, пришел в магазин с чеком. Он оставил драгоценность в качестве залога, пока чек не примут в банке, и забрал подделку. Разумеется, я выписал ему две квитанции, отдельно для каждой покупки.

Наступила гробовая тишина.

— Итак, — произнес наконец Холмс, — мистер Бенсон принес нам стеклянное ожерелье с квитанцией на оплату бриллиантового. За это мистер Вэленс, то есть я, должен был заплатить ему тысячу восемьсот фунтов наличными. Солидные деньги за подделку, которая досталась ему почти даром. Затем мистер Ренье обнаружил бы, что чек тоже фальшивый и по нему невозможно получить указанную сумму. Но у него все же оставалось подлинное украшение, и он не понес бы значительных финансовых потерь. Жертвой мошенников должен был стать именно мистер Вэленс.

Глаза маленького щеголя вспыхнули гневом.

— Нет, сэр! Это я жертва, а вы мошенник! Вы сами организовали все это!

— Я поставил ловушку, — скромно признал Холмс. — И вы клюнули на приманку.

Гарри Бенсон уже взял себя в руки:

— Не думаю, мистер Холмс, что эта провокация произведет впечатление на присяжных, когда станут известны ваши собственные проделки. Как бы вам самому не пришлось оказаться за решеткой.

Холмс носовым платком стер с лица австралийский загар.

— Возможно, вы правы, — бодрым тоном ответил он. — Я всегда подозревал, что однажды попаду в тюрьму. Однако в этом случае, полагаю, поддельный чек, выписанный мистеру Ренье от имени маркиза Монморанси, окажется достаточно убедительным доказательством, чтобы, как говорится, не валить с больной головы на здоровую. Меня мало заботит, как это произойдет. Я лишь выполнял поручение моего клиента — графини де Гонкур или, если быть совсем точным, ее адвоката мистера Уильяма Абрахамса. Моя задача заключалась в том, чтобы не дать мошенникам обмануть мадам на сумму в несколько тысяч фунтов. Когда вас вызовут в суд, мистер Бенсон, вам придется отвечать не только за трюк с ожерельем, но и за куда более крупные аферы с конторой «Арчер и Ко», расположенной на Нортумберленд-стрит, и Парижским кредитным обществом на рю Реомюр. По сравнению с «делом о верном фаворите» один фальшивый чек для мистера Ренье покажется присяжным сущей безделицей.

Билли Керр, любитель скачек, до сих пор слушавший Холмса со скептической усмешкой, вдруг достал из кармана маленький, но тем не менее внушительный револьвер. Бенсон обернулся к Лестрейду:

— Отдайте мне ключ от двери!

Лицо сержанта в это мгновение еще больше, чем обычно, напоминало бульдожью морду.

— Опустите оружие! — прорычал он Керру.

— Отдайте мистеру Бенсону ключ, Лестрейд, — спокойно произнес Холмс.

— Ни за что.

— Суперинтендант Уильямсон велел вам исполнять мои приказы до завершения дела. Я отвечаю за жизнь всех людей, находящихся в этой комнате. Так что не сопротивляйтесь.

Лицо сотрудника Скотленд-Ярда исказилось от ярости, и Холмс начал опасаться, что он все-таки сделает по-своему и попытается отобрать оружие у Керра. Однако Лестрейд справился с собой и послушно передал Бенсону ключ. «Маркиз Монморанси» открыл замок, пропустил сообщника вперед, вышел сам и запер дверь снаружи.

Лестрейд дернул ручку двери, но безрезультатно.

— Я должен извиниться перед вами, — невозмутимо сказал Холмс. — Однако для дела было необходимо, чтобы вы считали, будто я в Париже. Мой брат Майкрофт помог мне удерживать вас в заблуждении, передавая телеграммы от меня. Если бы вы знали об австралийском маскараде, то, боюсь, своим поведением невольно выдали бы меня.

— А большой палец? — резко спросил Лестрейд.

— Ах да, палец. Хорошо, что вы уделили ему столько внимания. Пока вы не спускали с него глаз, я мог быть уверен, что и разговоры за столом не пройдут мимо ваших ушей. А если бы я просто попросил вас подслушивать, вы опять же могли бы по неосторожности провалить дело.

Лестрейд ничего не ответил и снова принялся дергать ручку двери.

— Надо что-то делать, мистер Холмс! Они же уйдут!

Сыщик снял изготовленные по специальному заказу туфли, увеличивающие его рост на два дюйма, и теперь избавлялся от подушек, придававших фигуре Джеймса Лестера Вэленса такую внушительность. Он поймал отчаянный взгляд сотрудника Скотленд-Ярда и усмехнулся:

— Разумеется, уйдут! Вы еще не поняли, сержант? Арестованные Бенсон и Керр бесполезны для расследования. Бриллиантовое ожерелье — всего лишь небольшая часть моего плана. Даже мошенничество на скачках и Парижское кредитное общество — не самое главное в этом деле. Предоставим Гарри Бенсону немного свободы, и он сам приведет нас к своим пособникам.

X

Они вышли из отеля в холодный ветреный осенний вечер, и Холмс поднял воротник пальто.

— Бедняга Ренье, — задумчиво сказал он. — Должно быть, он решил, что мы никогда не выберемся из запертой комнаты. А теперь, Лестрейд, нам придется поторопиться и взять кеб до Кэнонбери. Оттуда мы пошлем телеграмму в Скотленд-Ярд, пока еще не поздно.

Лестрейд остановился и повернулся к нему:

— Мы могли бы прямо отсюда пойти в Скотленд-Ярд, мистер Холмс, и оказались бы там быстрее, чем дойдет телеграмма. Нам хватило бы пяти минут.

— Совершенно верно, Лестрейд, и именно поэтому мы не станем этого делать. Для достижения наших целей будет лучше, если дежурный сотрудник уголовной полиции получит телеграмму с описанием сегодняшних событий. На всякий случай я взял у мистера Уильямсона расписание дежурств, так что мы будем точно знать, кто прочитает это сообщение.

Ветер задувал огонь газовых фонарей, кеб увозил спутников все дальше от элегантного Стрэнда. Они ехали мимо узких улочек Клеркенуэлла, дымящего трубами Сент-Панкраса на простор пригородного района Кэнонбери. Когда экипаж миновал Холлоуэй и Хайбери, сержанта начали терзать смутные опасения.

— Знаете, Лестрейд, — признался Холмс, — меня несколько удивило, что такой хитрый преступник, как Бенсон, ни о чем не догадался. Временами мне казалось, что он начинает меня подозревать.

— Он заходил в вашу комнату, сэр, и рассматривал окурки. Вот и все, что я могу вам ответить.

— Боже милостивый, он все-таки проверил? — одобрительно воскликнул Холмс. — На его месте я поступил бы точно так же. Если человек с такой бородой, какая была у меня, докурит сигарету до конца, он обязательно подпалит себе волосы или даже обожжет кожу. Бенсон видел, как я был осторожен за карточным столом. Но если бы он нашел в моей пепельнице окурки с почерневшими концами, то убедился бы, что борода фальшивая. Понимаете? К счастью, я это предусмотрел.

В полицейском участке Кэнонбери Шерлока Холмса никто не знал. Однако один из офицеров был знаком с Лестрейдом и разрешил сделать необходимый запрос по телеграфу. Тот впоследствии признался, что едва не решился арестовать Холмса, когда увидел текст сообщения. «У меня прямо-таки руки чесались, доктор Ватсон, — сказал он, — я больше не имел ни малейшего желания участвовать в этом сумасшествии». Детектив Скотленд-Ярда утратил всякую уверенность в своем временном руководителе. Ведь разоблачение Гарри Бенсона закончилось лишь бегством мошенника!

Тем не менее по настоянию Холмса Лестрейд попросил отправить срочную телеграмму в Скотленд-Ярд. Получив бланк, мой друг написал на нем крупными печатными буквами:

АРЕСТОВАН ГЕНРИ БЕНСОН ЗПТ ОН ЖЕ МОНТГОМЕРИ ЗПТ ОН ЖЕ МАРКИЗ МОНМОРАНСИ ТЧК ОЖИДАЮ НОВЫХ ИНСТРУКЦИЙ ТЧК

Затем он тщательно вывел адрес: «Дежурному офицеру уголовной полиции». А снизу пометил: «Очень срочно».

Сержант изумленно уставился на бланк. Он поманил Холмса в дальний угол комнаты для задержанных и прошептал:

— Но он же не арестован, мистер Холмс! Вам ли этого не знать!

— И никогда не будет арестован, Лестрейд, если вы не прекратите мне мешать.

— Но зачем вы это написали?

— У меня было несколько причин, — ответил Холмс тоже шепотом. — Одна из них состоит в том, что я хочу спасти вас от позора и, возможно, даже от тюремного заключения.

После этих слов Лестрейд окончательно уверился в том, что его начальник повредился рассудком и спорить с ним бесполезно. Телеграмму отправили, а через двадцать минут аппарат отстучал ответ. Холмс прочитал его и передал ленту своему помощнику.

БЕНСОН НЕ ТОТ ЧЕЛОВЕК ЗПТ КОТОРОГО МЫ РАЗЫСКИВАЕМ ТЧК НЕМЕДЛЕННО ОТПУСТИТЬ ТЧК ИНСПЕКТОР КАРТЕР ЗПТ СКОТЛЕНД-ЯРД

Лестрейд поднял голову, и в его темных глазах сверкнула искра ужасной догадки.

— Картер? Я никогда не слышал ни о каком инспекторе Картере!

— И никто не слышал, — мрачно согласился Холмс. — Но наивно было бы ожидать, что наш корреспондент подпишется настоящим именем. Я хотел отложить арест Бенсона и Керра на завтра, однако придется поспешить. Будьте уверены, что перед этой телеграммой из Скотленд-Ярда ушла другая, рекомендующая мошенникам немедленно уехать за границу.

— Вы знаете, где они сейчас?

— Эта парочка мне хорошо известна, — помолчав немного, произнес Холмс. — Вряд ли ошибусь, предположив, что они сейчас пакуют чемоданы в доме Керра. Это здесь, в Кэнонбери. Когда говорят, что нельзя терять ни минуты, обычно слегка преувеличивают. Но сейчас все именно так и обстоит. Соберите всех, кого только найдете в этом участке, и мы под покровом темноты арестуем их. Для них это будет большой неожиданностью.

Двадцать минут спустя дюжина полицейских в черных шлемах двинулась вслед за Холмсом и Лестрейдом по темным улицам Кэнонбери.

— Как вы узнали, где их искать? — недоверчиво спросил Лестрейд.

— У Бенсона есть вилла на острове Уайт, но едва ли они решатся отправиться туда ночью. Билли Керр — букмекер и владелец двух скаковых лошадей. Их клички, как и адрес владельца, нетрудно отыскать в справочнике для любителей скачек. Если не ошибаюсь, он называется «Лавры победителя».

Они остановились у ворот особняка, расположенного в стороне от дороги. За высокими елями и зарослями лавра Холмс разглядел большую веранду, а также две двери и ряд окон. В двух-трех горел свет, но шторы были задернуты. Вместе с Лестрейдом и двумя полицейскими из Кэнонбери Холмс приблизился к дому. Они шли прямо по мокрой траве, чтобы заглушить звуки шагов. Густые кусты лавра давали хорошее прикрытие. Однако их ветки постоянно шевелились под порывами ветра, так что трудно было определить, не скрывается ли кто-нибудь за ними.

Лестрейд взял немного влево, к портику фасада, и внезапно был ослеплен вспышкой магния. Сержант слышал шорох, но рассмотреть преступника мешал яркий свет. Холмс остановился и прикрыл глаза руками. Он оказался на открытом пространстве, видимый со всех сторон. Тут же прогремел выстрел, от которого зазвенело в ушах. Пуля угодила в стену дома, каменная крошка брызнула во все стороны.

Сержант и оба местных полицейских бросились на землю. Холмс остался стоять неподвижно, словно хищник, готовящийся к прыжку. Позднее Лестрейд уверял меня, что наш общий друг не дрогнул ни на мгновение. Его железная воля не ослабела даже тогда, когда вторая пуля просвистела над головой.

Вспоминая этот случай, Холмс, в свою очередь, отдавал должное сотруднику Скотленд-Ярда. Секунду спустя Лестрейд тоже вскочил на ноги. Он лишь слегка повысил голос, но его слова прозвучали над мокрым кустарником с такой же зловещей прямотой, как и выстрелы:

— Не будьте идиотом, Билли Керр! Вы же не убийца!

Преступник не ответил и не двинулся с места.

— У вас не хватит патронов, чтобы убить всех, Билли! Не один, так другой вас непременно схватит. И тогда вас ждет страшная и мучительная смерть на виселице!

Молчание продолжалось не менее минуты. Затем Лестрейд заговорил снова, словно ему только что сообщили важную новость:

— Бросьте оружие, Билли! Мы уже взяли Бенсона. Одному вам с нами не справиться!

В ярком свете медленно шевельнулась чья-то тень. Билли Керр подошел к Лестрейду и остановился. Затем посмотрел на Шерлока Холмса, не проронившего за все время ни слова, и на полицейских, преградивших ему путь. Худощавый и мрачный Лестрейд выглядел истинным героем.

— Сопротивление бесполезно, Билли. Игра окончена.

Керр, одетый в тот же самый поношенный костюм, вытянул руку и отдал Лестрейду револьвер, которым он размахивал в отеле.

Полицейские окружили его.

— Вы не могли взять Бенсона, — печально сказал любитель скачек. — Он остался в доме.

Шерлок Холмс кивнул Лестрейду, и тот широкими легкими шагами направился к веранде, чтобы арестовать второго беглеца.

XI

Скандал, разразившийся вслед за этими арестами, заполнил страницы газет в октябре 1877 года. Добрая треть уголовной полиции Скотленд-Ярда оказалась на скамье подсудимых в зале Центрального уголовного суда. Среди них были и сержант Мейклджон, и заместитель начальника уголовной полиции инспектор Кларк.

Бенсон и Керр уже отправились за решетку по обвинению в серии мошеннических операций, для перечисления которых здесь не хватило бы места. Как сообщил своему брату Майкрофт Холмс, Общество страхования потерь на ставках и Парижское кредитное общество были лишь последними звеньями в цепи преступлений, растянувшейся на много лет. Сидя в тюрьме, Гарри Бенсон выложил властям сведения о том, что он называл «цветочной выставкой».

Полагая, что сотрудники Скотленд-Ярда, которым он все эти годы выплачивал значительные суммы, предали его, Бенсон предоставил правительству всю информацию о взяточниках из уголовной полиции. Он проделывал свои дерзкие и продуманные аферы в Эдинбурге и других городах, а затем отсиживался в Лондоне. Тут он находился в полной безопасности. В Скотленд-Ярд поступало множество писем и телеграмм со всех концов Англии и даже с континента с просьбой арестовать мошенников Гарри Бенсона и Билли Керра. Подкупленные офицеры уничтожали эти документы, поскольку опасались разоблачения. Они не могли не покрывать злоумышленников, боясь оказаться вместе с ними на тюремных нарах.

Холмсу не доставил большого удовольствия суд над Кларком и Мейклджоном. Намного приятнее было то, что он в результате добился полного доверия со стороны суперинтенданта Уильямсона и других руководителей Скотленд-Ярда. Сержант Лестрейд, показавший себя честным и способным детективом, получил звание инспектора, несмотря на то что Холмс время от времени резко критиковал его. Когда прежнюю уголовную полицию сменил департамент уголовного розыска, Лестрейда тут же назначили старшим инспектором службы безопасности, деятельность которой, разумеется, представляла для Холмса особый интерес.

Нет сомнений, что арест Бенсона и Керра, а также последовавшая за ним чистка «авгиевых конюшен Уильямсона» (согласно терминологии Холмса) были самыми яркими эпизодами в начале детективной карьеры моего друга. Всего за две недели он положил конец долгой деятельности двух ловких мошенников и покончил со взяточничеством в Скотленд-Ярде. Его острый ум мгновенно определил уязвимое место преступников. Он был уверен, что такой жулик, как Бенсон, не сможет пройти мимо «простака» Джеймса Лестера Вэленса. Заручившись поддержкой ювелира Ренье, Холмс расставил искусную ловушку, которую вряд ли сумели бы устроить даже эти проходимцы. Он рассказал мне о том, что когда-то Пудель Бенсон уже проделывал нечто подобное с богатым американцем в Париже. Видимо, он не устоял перед искушением повторить тот же трюк в Лондоне. Затем мой друг усмехнулся и добавил: «Признаюсь, Ватсон, я всегда думал, что из меня вышел бы замечательный махинатор».

Он и в самом деле не уступал в хитрости Гарри Бенсону и Билли Керру. Возможно, описание его триумфа в отеле «Чаринг-Кросс» следовало бы озаглавить «Вор у вора дубинку украл».

Обнаженные велосипедистки

I

За время проживания на Бейкер-стрит я крайне редко испытывал какие-либо неудобства. Однако визит мистера Уильяма Кута, адвоката из Национальной ассоциации бдительности, не предвещал ничего приятного.

Нам с Холмсом уже приходилось встречаться с ним несколько лет назад по делу о подложном завещании. В ходе переговоров адвокат выяснил, что Холмс некогда был дружен с покойным сэром Ричардом Бёртоном, известным путешественником и антропологом, переводчиком «Тысячи и одной ночи». Мистер Кут узнал о том, что леди Бёртон желает избавиться от рукописи другого перевода сэра Ричарда — «Благоуханного сада», довольно колоритного образца арабской любовной литературы. Адвокат проявил большую заинтересованность в покупке этого уникального произведения.

Мы предполагали, что он намеревается издать эту работу в каком-либо научном журнале или, возможно, передать ее Британскому музею. Трудно выразить словами тот ужас, который охватил нас при известии о том, что произошло с рукописью. Эта проклятая Ассоциация бдительности приобрела ее лишь для того, чтобы предать огню! Сожжение любой книги, тем более написанной покойным другом, не могло вызвать у Шерлока Холмса ничего, кроме отвращения.

Поэтому потребовались долгие уговоры, прежде чем мой друг согласился принять мистера Кута. Если бы Холмс не страдал от невыносимой скуки, вызванной обычной для летних месяцев пассивностью лондонского преступного мира, он вряд ли позволил бы себя уломать. Как бы там ни было, он решил «послушать, что скажет этот мракобес». Я подозревал, что Холмс станет говорить с Кутом лишь ради удовольствия послать его ко всем чертям. Скорее всего, именно так он и собирался поступить.

Вместе с адвокатом должна была прийти его клиентка, некая мисс Пирс. Ее представили нам как хозяйку мрачного загородного дома неподалеку от Саффрон-Уолдена и активную сторонницу Ассоциации бдительности. Редко бывает, чтобы люди являли собой настолько разительный контраст, как эта стоящая у нас на пороге парочка. Кут, одетый в роскошный костюм, с часами на цепочке в жилетном кармане, большеголовый, с длинными усами и чувством превосходства в карих глазах, напомнил мне мистера Чедбенда из диккенсовского «Холодного дома» — такой же напыщенный, велеречивый, самодовольный толстяк без особых достоинств. Был ли его голос елейным или мелодичным — это вопрос вкуса.

Мисс Пирс казалась жалким воробьем рядом с этой лоснящейся вороной. Она была женщиной средних лет, невысокой и худощавой, из тех, кто «всех нас переживет». Ее голову венчала довольно невзрачная старомодная серая шляпка с сиреневыми и белыми шелковыми цветами. Строгое и почти неподвижное лицо оживляли только солнечные блики на стеклах ее очков в золоченой оправе.

Холмс указал посетителям рукой на стулья, затем мистер Кут приступил к изложению жалобы своей клиентки. Мисс Пирс преимущественно молчала, но у нее была забавная привычка повторять те слова адвоката, которые она считала особенно важными. Миниатюрная женщина словно опасалась, что Холмс не примет их к сведению. При упоминании о чем-то неприятном она шевелила своими тонкими губами с особым старанием, но практически беззвучно. Перед началом речи мистер Кут многозначительно откашлялся, словно собирался исполнить арию за фортепиано.

— Как я уже сообщил в своем письме, мистер Холмс, мисс Пирс в последние недели — чтобы не сказать месяцы — весьма обеспокоена неподобающим поведением своего соседа.

— Да, да, — отозвалась мисс Пирс тоненьким птичьим голоском. — Неподобающим.

— Моя клиентка — незамужняя дама, кроме нее, в доме живет лишь одна женщина-служанка.

— Служанка, — пробормотала мисс Пирс, очевидно желая подчеркнуть разницу в общественном положении.

— Дом почтенной леди расположен в отдаленной части Эссекса. От соседней фермы Колдемс его отделяет ручей. Он находится в шести с половиной милях от Саффрон-Уолдена и в восьми с половиной — от Бишопс-Стортфорда. До ближайшей железнодорожной станции в Одли-Энд — четыре мили и тысяча двести двадцать семь ярдов.

Я подумал, что эти скрупулезные подсчеты наверняка прибавят изрядную сумму к счету, который адвокат выставит мисс Пирс.

— Мне представляется довольно забавным, — холодно заметил Холмс, — что вы уделили столько внимания этим замерам и ни слова не сказали о расстоянии между домом вашей клиентки и фермой Колдемс.

Мистер Кут удовлетворенно улыбнулся:

— Мистер Холмс, для таких измерений нам потребовалось бы разрешение капитана Дугала пройти по его земле. Моя клиентка не сочла возможным обращаться к нему с подобной просьбой.

— Не сочла возможным, — нервно подтвердила мисс Пирс.

— Хорошо, — пожал плечами Холмс, ибо это не имело большого значения, ведь он мог отдать посетителям приказ «Кругом — марш!» в любой момент. — Прошу вас, продолжайте, если вам угодно.

— Капитан Дугал, — вновь заговорил адвокат, нахмурившись при виде такого легкомысленного отношения к своим словам, — является владельцем фермы Колдемс, всего-навсего — крохотного земельного участка. И он ведет себя крайне непристойно.

— Непристойно, — тихо произнесла мисс Пирс, но при этом энергично мотнула головой.

— Я даже подозреваю, — сказал Кут елейным, как у Чедбенда, голосом, — что он поклоняется дьяволу.

Холмс резко выпрямился, услышав эти слова:

— Прошу вас, рассказывайте дальше, мистер Кут!

— Дугал — человек со скверным характером и дурной репутацией. За те три года, что он живет на ферме, его четырежды вызывали в суд по искам о признании отцовства, поданным молодыми особами из трудящегося класса.

— Вызывали в суд, — кивнула мисс Пирс, вспоминая об этих мгновениях торжества справедливости.

— Служанки в его доме менялись с удивительной быстротой. Девушек из почтенных семей вскоре забирали домой родственники. Самые слабохарактерные оставались жить у него, пока не наступало время рожать. Известно, что однажды у него в услужении работали две сестры, и он развлекался с одной из них в присутствии другой.

Мисс Пирс растерянно взглянула на нас — в последней фразе не нашлось ни одного слова, которое она могла бы повторить, не нарушая приличий.

— Прошу прощения, — сказал Холмс с едва уловимой иронией, — но, насколько я понимаю, ваша клиентка не работала служанкой в доме мистера Дугала и не является одной из упомянутых особ из трудящегося класса. Смею надеяться, что капитан именно таков, каким вы его обрисовали. Однако в законе, вне всякого сомнения, не содержится оснований, запрещающих ему жить по соседству с мисс Пирс.

— Речь идет о велосипедистках, которые разъезжают по окрестным полям, если только они не занимаются там чем-нибудь похуже, — резко ответил мистер Кут.

Мисс Пирс многозначительно посмотрела на нас, а Холмс впился взглядом в мистера Кута.

— Понятно… точнее говоря, ничего не понятно. Что за велосипедистки, по каким полям?

Адвокат принял скорбный вид:

— Этот негодяй Дугал не собирается раскаиваться в своих пороках и ведет себя просто возмутительно. В такой удаленной от больших городов местности мошеннику, обладающему деньгами и умеющему внушать доверие, совсем не трудно соблазнить наивных молодых девушек и втянуть их в свои омерзительные забавы. Я понимаю, что ему нельзя воспрепятствовать, когда безобразия происходят в его собственном доме. Но с тем, что творится у всех на глазах, общество не желает мириться. Я имею в виду те непристойные обряды, которые капитан Дугал и дюжина деревенских девушек исполняли в поле, совсем рядом с домом мисс Пирс.

Она победоносно сверкнула стеклами очков.

— Словно Сатана на шабаше ведьм, — продолжал мистер Кут, — этот человек надоумил глупых девиц кататься по ночам на велосипедах в обнаженном виде!

— В обнаженном виде, — беззвучно, но энергично зашевелила губами мисс Пирс.

Мы с Холмсом старались не встречаться друг с другом взглядами, чтобы не рассмеяться, а я прикрыл лицо носовым платком и громко высморкался.

Наконец мой друг заговорил, обращаясь только к мистеру Куту и намеренно игнорируя мисс Пирс, что, казалось, ее вполне устраивало.

— Но в таком случае у вас есть способ защитить права вашей клиентки, мой дорогой сэр. Хотя местная полиция крайне медлительна, на нее в конечном счете можно положиться. Существует закон о нарушении общественного порядка, вы согласны? И в нем найдется соответствующая статья, которая предусматривает наказание за появление в непристойном виде.

— Совершенно верно!

— Что ж, мой дорогой сэр, мы на удивление быстро разобрались с вашим делом.

Кут покачал головой:

— Боюсь, мистер Холмс, что вы неправильно меня поняли. Если мисс Пирс подаст иск, то окажется в центре внимания, поскольку она одна оказалась свидетельницей этих неприличных действий. Избежать огласки будет невозможно. Предположим, что это был сатанинский обряд. Как бы сильно я ни симпатизировал своей клиентке, такой поворот дела крайне нежелателен для адвоката Национальной ассоциации бдительности. У нас не жалуют тех, кто оказался в глупом положении, мистер Холмс!

Мисс Пирс затрясла головой, выражая признательность своему заступнику. Затем воцарилась пауза. Сухопарая домовладелица поочередно оглядывала нас, ожидая ответа.

— Если я правильно вас понял, — медленно проговорил Холмс, — вы хотите, чтобы я официально вел это скандальное дело о велосипедистках?

К чести мистер Кута, следует отметить, что он несколько смутился.

— Вы известный детектив, мистер Холмс. Ваше имя не раз упоминалось в связи с убийствами, ограблениями, шантажом, супружескими изменами или шпионажем. Вне сомнения, это дело не может повредить вашей репутации. И вы достаточно легко положили бы конец оскорбительным выходкам Дугала.

— Безусловно!

— Подумайте о том, мистер Холмс, сколько пришлось пережить этой хрупкой женщине. Мисс Пирс пользуется в округе заслуженным уважением, однако подобный судебный процесс может его сильно поколебать. Конечно, вы вправе не согласиться, но я взываю к вашему благородству, сэр.

Мисс Пирс доверительно, совсем по-кошачьи, прикрыла глаза.

Шерлок Холмс потянулся к своей трубке, но женщина тут же обеспокоенно кашлянула, и он отдернул руку.

— Расскажите, мистер Кут, что именно произошло той ночью?

— Насколько я понял, мистер Холмс, девушки были полностью обнажены. Встав в круг, они развлекали себя отвратительным ритуалом, если можно так выразиться. В центре стоял капитан Дугал и руководил всем этим бесстыдством.

— Я немного не успеваю за вашей мыслью. Каким же образом он действовал?

— Полагаю, что командовал, — смущенно объяснил мистер Кут. — Он подсказывал, что им нужно делать.

— А девушки?

— Они, согласно рассказу очевидицы, принимали разнообразные непристойные позы, сидя на велосипедах, — ответил мистер Кут, несколько раздраженный этим затянувшимся допросом.

— Непристойные позы, — поддакнула мисс Пирс.

— Боже милостивый! — воскликнул Холмс, словно безнравственность этих действий превзошла все его ожидания. — А во что был одет капитан Дугал?

— Ни во что, — с гневом сказал адвокат. — Он стоял там совсем голый.

— Совсем голый, — подтвердила его клиентка.

— В состоянии грубого и непристойного сексуального возбуждения, — со значительным видом добавил Кут.

Через двадцать минут столь же содержательного разговора мистер Кут и мисс Пирс простились с нами. Шерлок Холмс в конце концов пообещал участвовать в этом деле, но предупредил, что сначала сам отправится на ферму Колдемс и тщательно обследует место событий. Как только гости ушли, я с негодованием обернулся к Холмсу:

— Что за дьявольская наглость! Явились к нам, вместо того чтобы обратиться в полицейский участок Саффрон-Уолдена! Они, видимо, считают, что нам совершенно нечем заняться, кроме этих бессмысленных игрищ?

Холмс устроился в своем старомодном кресле, с задумчивым видом набивая трубку.

— Вы совершенно правы, мой дорогой друг. Полная чепуха, не находите? Но именно этим случай и привлекателен. Он граничит с безумством. В одной из работ великого немецкого психиатра говорится о позе equus eroticus [57]. Я не сильно ошибусь, если скажу, что посреди этих холодных болот скрывается такое страшное преступление, какого мистер Кут и мисс Пирс даже представить себе не могут. Сомневаюсь, что мы найдем более интересное занятие, чем визит к этому деревенскому ловеласу и его девицам. Я начал опасаться чего-то подобного, как только услышал о поклонении дьяволу.

— Я ничего не понимаю, — раздраженно признался я.

Холмс усмехнулся.

— Боюсь, что так, мой дорогой Ватсон. Но мы обдумаем это дело и поговорим о нем снова сегодня вечером. А пока давайте посмотрим в справочнике Брэдшоу, как лучше добраться от станции Ливерпуль-стрит до Бишопс-Стортфорда. Полагаю, удобнее всего ехать на кембриджском поезде.

II

Посмеиваясь над нелепой жалобой мисс Пирс, я еще не догадывался, что в ближайшие дождливые недели буду загружен работой, как никогда прежде. Два дня спустя мы с Холмсом сошли на перрон в Бишопс-Стортфорде, где нас поджидала двуколка Генри Пилигрима, заменившая нам кеб в этой пустынной местности. Мы проехали несколько миль мимо бесконечных болот, перемежаемых зарослями цветущего боярышника. Поначалу путь шел вдоль железной дороги, ведущей в Кембридж. Затем возница повернул на проселок, за развилкой ставший еще более узким, а та тропа, на которой мы очутились после третьего поворота, уже вряд ли заслуживала права называться дорогой.

Прямо перед собой я разглядел за деревьями очертания скромного деревенского дома. На покатой темной крыше был выложен узор из черепицы красного цвета. Неширокая канава с водой ограждала двор. Ряд мрачных елей и чахлых яблонь отбрасывал на него глубокую тень даже в такой солнечный майский денек. Я решил, что здесь и живет мисс Пирс, но когда наша пролетка со скрипом проезжала мимо участка, возница указал на него кнутом и доверительно сообщил: «Ферма Колдемс капитана Дугала».

Через полмили пони свернули на боковую дорожку, вдоль которой тянулись аккуратные заборчики, а по обочинам стояли деревья с подрезанными ветвями. Вскоре мы достигли жилища нашей клиентки.

— Однако расстояние между домами слишком велико, чтобы рассмотреть в темноте, что происходит на земле соседа, — скептически заметил я.

Холмс огляделся:

— Скажу, что так и есть. Но если вы приглядитесь, то увидите, что поля фермы Колдемс подходят к дому мисс Пирс почти вплотную.

Итак, мы прибыли на место. Как я и опасался, вид мрачных болот и водоотводных канав оказался пустяком в сравнении с распорядком жизни во владениях мисс Пирс. Ужин оказался поистине спартанским — вареная треска с жестким горохом, который я предпочел оставить на тарелке. Когда я вполголоса пожаловался Холмсу, он ответил:

— Поскольку голод обостряет умственные способности, нам не стоит возмущаться таким меню. Кстати, давно уже собирался напомнить вам, Ватсон, что прилив крови к желудку создается за счет мозга.

Было почти десять часов, когда мы в сопровождении мисс Пирс и мистера Кута поднялись на чердак, откуда нам предстояло вести наблюдение этим вечером, а если потребуется, то и ночью.

— Прощу прощения, — сказал Холмс, высунувшись в полукруглое лестничное окно, расположенное прямо над спальней, — но эти липы и буки загораживают от нас владения Дугала.

Мистер Кут посмотрел на него, как на слабоумного.

— Разумеется, мистер Холмс. Чтобы увидеть игрища капитана и его развратниц, нужно подняться еще выше.

Мы с Холмсом переглянулись, но ничего не ответили. Затем, вслед за нашими проводниками, забрались по узкой деревянной лестнице без перил в крохотную конурку под самой крышей. Здесь умещалась лишь походная складная кровать с армейским матрасом. Отсюда и в самом деле открывался вид на поля и канаву, обсаженную мрачными елями, за которой находилась ферма Колдемс. До нее было не меньше полумили. Тонкий месяц мерцал, отражаясь в лужах, усеявших пастбище вокруг дома. Тут и там смутно угадывались силуэты коров. Вдалеке за полями темнел лес.

Не знаю, сколько времени мы ждали в напряженной тишине. Я мечтал вернуться на Бейкер-стрит и выпить стаканчик чего-нибудь согревающего в компании инспектора Лестрейда, слушая его рассказ о новостях из Скотленд-Ярда.

Наконец мистер Кут произнес:

— Пожалуйста, убедитесь собственными глазами!

Я посмотрел вдаль, но увидел лишь темные коровьи спины. Даже прищурившийся Холмс и тот выглядел озадаченным.

— Ничего не вижу, — раздраженно признался я.

— Разумеется, не видите, — не менее сердито ответила мисс Пирс. — Встаньте сюда, возьмите вот это и посмотрите туда!

Она протянула мне бинокль с комплектом сменных линз, включающим специальную насадку для ночного наблюдения. Такой оптикой пользовались только офицеры в боевых условиях… или склочные старухи, шпионящие по ночам за соседями. Вдобавок она указала на деревянную скамейку, на которую из-за маленького роста вынуждена была забираться, чтобы хоть что-то увидеть. Но нам такая помощь не требовалась.

Мы с Холмсом различили смутные фигуры — еще более темные в объективе бинокля — в двухстах или трехстах ярдах от дома. Это были капитан Дугал и его деревенские распутницы. Время от времени до нас доносилась отрывистая команда, а вслед за ней раздавался взрыв смеха. Зрелище будило бы чувственность, если бы не полная нелепость происходящего. Полдюжины неуклюжих девиц с трудом передвигались на велосипедах по болотистой пружинящей почве. Они ехали по кругу.

Издали казалось, что все наездницы отличались пышными формами, их ягодицы едва умещались на сиденьях, крепкие ноги неумело крутили педали. Порой то одна, то другая деревенская валькирия по команде дрессировщика пыталась выполнить какой-либо гимнастический трюк и, как правило, падала. Поскольку земля была мягкой, я полагаю, что они не получали серьезных ушибов.

В центре группы стоял высокий и полный человек с темными волосами и густой бородой. Он был обнажен, и если мои глаза не обманывали меня в полумраке, выражение его лица и состояние чресл говорили о сильном сексуальном возбуждении на грани экстаза.

Я отдаю себе отчет в том, что описал странную сцену излишне подробно. Возможно, ее вовсе не стоило включать в рукопись, однако без этого будет трудно понять дальнейшие события. Наши гостеприимные хозяева удалились, оставив нас с Холмсом продолжать это глупое дежурство. Предполагалось, что по итогам наших наблюдений мы подадим на Дугала в суд — от нашего имени, дабы щеки благочестивых мисс Пирс и мистера Кута не пылали от стыда. Эти двое просто решили выставить нас на посмешище!

Как только мы остались наедине, я поклялся, что завтра же утром вернусь в Лондон. В крайнем случае уеду один. Мой друг в ответ расхохотался, прикрывая рот ладонью, чтобы его не услышали внизу.

— Этой женщине из ее окон не видно того, что находится за пределами ее участка, — в бешенстве продолжал я. — И ей пришлось забраться на чердак. Однако и тогда она не смогла ничего разглядеть без помощи армейского бинокля. Только не говорите мне, Холмс, что кто-то оскорбил ее нравственность! Она изо всех сил старалась изобличить разврат! Осмелюсь предположить, что о ней уже поползли слухи по округе, и мы понадобились лишь для того, чтобы спасти ее репутацию.

Однако неожиданные обстоятельства не позволили нам на следующий день вернуться в Лондон. За завтраком, когда служанка заваривала нам кофе, я довольно громко посетовал, что дело Дугала не принесет нам ничего, кроме пустых хлопот. Пусть мисс Пирс, сидящая в соседней комнате с мистером Кутом, услышит мои слова или ей донесет их позже преданная прислуга. Но круглолицая статная женщина в белоснежном фартуке вдруг поставила кофейник на стол и сказала:

— Забудьте об этих молодых распутницах на велосипедах, сэр. Спросите-ка лучше капитана, что случилось с бедняжкой мисс Холланд. Она пропала больше года назад, и с тех пор никто ее не видел и не слышал.

При последней фразе Шерлок Холмс внезапно изменился в лице, выпрямился и застыл, словно изваяние из слоновой кости.

— Если вас не затруднит, расскажите мне о мисс Холланд, — тихо попросил он, когда служанка умолкла.

Женщина оглянулась на дверь, за которой находились хозяйка и адвокат:

— Да я больше ничего о ней не знаю, сэр. Эта добрая леди однажды ушла из дому, не сказав никому ни слова. И не вернулась. Исчезла без следа, словно сквозь землю провалилась.

— Объясните хотя бы, кто она такая?

Во взгляде служанки мелькнуло презрение, смешанное со злорадством.

— Ей нравилось называть себя миссис Дугал, пока настоящая супруга капитана не приехала и не положила этому конец.

— Что же удивительного в том, что она пропала? — заметил я.

Но служанка в ответ со значительным видом прошептала, что дорожит своим местом и знает, чем угрожал соседям за клевету капитан Дугал. Когда я спросил о мисс Холланд у хозяйки, та заявила, что не интересуется взаимоотношениями капитана и его женщин.

— Такие создания появляются в Колдемсе чуть ли не каждую неделю, а потом исчезают. Разве упомнишь, кого как зовут? Миссис Дугал? Все они хотели бы стать миссис Дугал, была бы у них возможность. Не меньше полудюжины имеют от него детей, но никто из них не носит его имя.

На завтрак подали только кашу и хлеб, кофе источал ароматы одуванчиков и цикория. Ничто не заставило бы меня провести еще день под одной крышей с мисс Пирс. Я отправился упаковывать вещи. Холмс же сказал, что хочет выкурить утреннюю трубку на улице, поскольку хозяйка запретила это делать в доме.

Сборы были недолгими, оставалось дождаться моего друга. Прошел целый час, а я все еще стоял у окна неокрашенной каморки, в которой мы провели ночь, и угрюмо смотрел на болотистую равнину, слабо мерцавшую в лучах солнца. Темный ряд деревьев скрывал от мира владения капитана Дугала и его гарем. Наверное, кое-кто из завсегдатаев курительных клубов с усмешкой рассказал бы друзьям о забавах капитана с наивными деревенскими девушками. Грубые люди сочли бы эту игру не более предосудительной, чем случку быка с коровой. Возможно, во всем было виновато мое скверное настроение или меня удручал вид унылой и безлюдной местности, но в тот момент ферма Колдемс показалась мне одним из самых мрачных и зловещих мест на земле.

Миновало еще полчаса, прежде чем я услышал шаги поднимавшегося по чердачной лестнице Холмса. Он отворил дверь и зашел в комнату с чрезвычайно довольным видом.

— Я думаю, пора выбираться отсюда, — бодро заявил детектив.

— Вы хотите сказать, что пора возвращаться в Лондон?

Он сел на единственный стул, оставшийся от старого столового гарнитура, и начал снова набивать трубку.

— Не совсем, Ватсон. Просто я нашел более приятное место, где мы сможем продолжить наблюдение.

— Зачем это нужно? Разве мы не видели все, что нам хотели показать?

Он нахмурился и убрал кисет в карман.

— Я подумывал об отъезде сегодня утром. Но что-то внутри меня не позволяет просто так отказаться от этого дела.

— Мисс Холланд?

— Именно так.

— Но какое отношение она имеет к нашему делу?

— Возможно, никакого. Иногда леди исчезают и никогда больше не появляются там, где жили прежде. С этим не поспоришь. Обнаженные велосипедистки могут взбудоражить воображение только такой иссохшей души, как мисс Пирс, или такого напыщенного глупца, как мистер Кут. Однако все, вместе взятое, вдобавок к мрачной атмосфере фермы Колдемс, не дает мне покоя и удерживает здесь.

— Значит, вы тоже почувствовали? — нетерпеливо спросил я. — Зловещий дух этого места, такого темного, отчужденного, словно из…

— …готического романа? — с усмешкой подсказал он.

— Но где мы остановимся? Мне не хотелось бы поселиться у черта на рогах.

— Все уже улажено. На ферме Моут можно снять комнату с пансионом. Я буду профессором энтомологии из Кембриджа, решившим отдохнуть здесь несколько дней, а вы, мой дорогой Ватсон, так и останетесь доктором.

— А где находится эта ферма Моут?

— Неподалеку отсюда. Вчера мы проезжали мимо нее.

Мгновение я озадаченно смотрел на своего друга, а потом в мою душу закрались мрачные подозрения.

— Не хотите же вы сказать…

— Моут, — спокойно объяснил Холмс, — это новое название, которое капитан Дугал дал Колдемсу, когда приобрел его.

III

— Это невозможно! — решительно заявил я.

— Послушайте, что я скажу, — успокаивающим тоном произнес Холмс. — Дугал вовсе не такой злодей, каким его изобразили Кут и мисс Пирс, хотя он, скорее всего, незаконно присвоил чин капитана. В каком-то смысле он, говорят, вел безобидную и даже добропорядочную жизнь. В Квендоне, в трактире «Заяц и собаки», о нем отзываются как о весьма достойном человеке.

— Вчера вечером он мне таким не показался!

— Но ведь вы никогда не встречались с ним. Или готовы поклясться, что это был именно Дугал? Даже если и так, у любого человека есть светлая сторона. Сомневаюсь, Ватсон, что кривляния на велосипедах кажутся вам обрядом поклонения дьяволу. Это все выдумки Кута.

— И какова лучшая сторона Дугала?

Холмс встал и подошел к окну:

— Вы военный врач, Ватсон. Что бы вы сказали о человеке, который прослужил двадцать лет в королевских инженерных войсках и вышел в отставку, имея в послужном листе лишь похвальные отзывы?

— Откуда вы знаете, что написано в его документах и что говорят о нем в трактире?

— Я побеседовал с хозяином заведения во время утренней прогулки. А послужной лист Дугал мне сам показал, — пояснил Холмс и отвернулся от окна. — Он сдает комнаты с полным пансионом и решил, что хорошая служебная характеристика убедит меня заключить сделку.

Несмотря на мрачные предчувствия, которые вызывала у меня ферма Колдемс, мое отношение к ее хозяину несколько изменилось.

— Я все еще обдумываю, не лучше ли будет вернуться в Лондон.

Холмс вздохнул:

— Еще пару слов, прежде чем вы примете решение. На прогулке я встретил еще двоих местных жителей и переговорил с ними. Судя по всему, им не очень нравится капитан Дугал. Но при этом они не в восторге и от мисс Пирс. Один из них вспомнил о мисс Холланд и ее внезапном исчезновении из дома Дугала. Если мой информатор не ошибся, дело там было нечисто. Им даже заинтересовалась местная полиция, но ничего подозрительного так и не обнаружила.

Я поднял свой кожаный саквояж:

— Тогда едем домой.

Холмс поднес палец к губам:

— Минуточку, дорогой Ватсон. Значит, вы доверяете мнению местной полиции?

— Если нет доказательств противоположного.

— Существует одна загадка в этом деле, для решения которой скорее пригодился бы психиатр, нежели детектив. Говорят, что мисс Камилла Холланд была благовоспитанной незамужней дамой приблизительно пятидесяти лет — то есть гораздо старше Дугала. Она состояла в странной лондонской секте, именующей себя Католической апостольской общиной, и посещала церковь на Гордон-сквер. Весьма обеспеченная одинокая леди, из родственников у нее оставались лишь двое племянников, с которыми она крайне редко виделась.

— Неудивительно, что никто не знает, куда она исчезла.

— Еще один момент, Ватсон. Похоже, с мисс Холланд не все так просто. Да, ей было около пятидесяти. Однако она следила за своей внешностью, красила волосы и выглядела лет на десять моложе. Говорят, она даже добивалась права носить брюки. Кроме того, выяснилось, что чопорная Камилла Холланд одновременно могла играть роли обольстительной вамп и строгой повелительницы. Афродита и Юнона в одном лице.

— Мой дорогой Холмс, в этом нет ничего странного. Несомненно, зрелая женщина, приложив определенные усилия, может казаться моложе своего возраста. Что касается строгости, то неуверенные в себе дамы, не имеющие большого опыта в общении с мужчинами, порой ведут себя с ними как властные матери. Такой тип вряд ли назовешь необычным. Никакой загадки я здесь не вижу.

— Вопрос в том, — возразил он, — как это благовоспитанное набожное создание очутилось в руках записного сластолюбца Дугала.

— Возможно, она и не была в его руках.

— Но почему она представлялась всей округе как миссис Дугал?

Я пожал плечами и решил не ввязываться в спор.

— К сожалению, Холмс, мы с вами неоднократно убеждались, что чистые, неискушенные натуры зачастую тянутся именно к развратникам и негодяям, а вовсе не к порядочным мужчинам своего круга. Вот и все, что я могу ответить.

Мой друг посмотрел в окно на безоблачное небо и болотистую равнину, раскинувшуюся до самого горизонта.

— Это правда, — согласился он. — Как и то, что самые необузданные женские желания чаще расцветают в закрытой школе или в доме приходского священника, чем в воровском притоне. Однако не удивлюсь, если ее похоронили где-то поблизости.

— Если, несмотря на ваше предположение, мы поселимся в доме Дугала, то и нас с вами могут похоронить неподалеку. Мы уже опоздали в Бишопс-Стортфорд к утреннему поезду. Теперь можем пропустить и поезд из Кембриджа, отходящий в половине второго.

Осыпая упреками своего друга, я отчетливо понимал: он не отступится от этого дела. А я не могу вернуться в Лондон без него.

IV

Более близкое знакомство с капитаном не успокоило меня. Это был дородный человек с густой копной волос, окладистой каштановой бородой, которую тронула седина, и высоким выпуклым лбом. Глаза с монгольским разрезом смотрели на мир с жесткой насмешкой. Вопреки сомнениям Холмса, я сразу же узнал в нем главного участника вчерашних вакханалий. Именно он стоял прошлой ночью в поле в окружении обнаженных велосипедисток.

Вне всякого сомнения, завсегдатаи трактира превозносили его добродетели лишь потому, что состоятельный владелец фермы не раз угощал их выпивкой за свой счет. В доме прислуживали две молодые, довольно неуклюжие девушки — Салли и Агнесс. Не могу сказать, что заметил какую-либо фривольность в отношениях хозяина и служанок, однако взгляды, которые они время от времени бросали друг на друга, были красноречивее любых слов. Ночные оргии в полях больше не повторялись. Дугал не был настолько безнравственным, чтобы развлекаться прямо под окнами у своих гостей. Я решил, что на время нашего пребывания в доме он поселил своих велосипедисток где-то в другом месте.

Должен признаться, что и еда, и комнаты не шли ни в какое сравнение со скудными условиями в доме мисс Пирс. Капитан Дугал питался отдельно, но и на наш стол подавали хорошо приготовленные блюда и местное пиво вдобавок. Холмс изображал увлеченного своей работой энтомолога. Поэтому на следующее утро мы с «профессором из Кембриджа» отправились в Бишопс-Стортфорд, чтобы купить сачок для ловли бабочек, флакон с хлороформом и футляры для пойманных экземпляров. Холмс решил на всякий случай отослать телеграмму Лестрейду в Скотленд-Ярд. Я разобрал только последнюю строчку: «Ответ отошлите Мэрдену, полиция графства Эссекс, станция Саффрон-Уолден, письмо вышлю позже».

В тот день законспирированный Холмс в фетровой шляпе, твидовом костюме и гетрах, с лупой в руке и сачком на плече пошел на прогулку в одиночестве. В ранце лежали футляры для бабочек и морилка. По всей округе расцветали под майским солнцем яркие белые цветы, в оврагах весело журчали ручьи.

Я осмотрел наше жилище. Ферма Моут, как называл ее Дугал, была окружена лужайкой шириной в двадцать футов. За ней пролегала наполненная водой канава. Единственный мостик вел к хозяйственному двору с хлевом и стойлом для лошади. За стеной деревьев виднелись пруд и сарай, дальше до самого горизонта тянулось пастбище.

На другое утро, прихватив бутерброды и флягу, мы вместе с Холмсом отправились на поиски пурпурных императоров и мраморных белянок. Как только ферма скрылась из виду, мой друг свернул в сторону деревни Квендон. За несколько минут мы договорились об аренде пролетки с лошадью и около одиннадцати часов уже беседовали с инспектором Мэрденом в приемной полицейского участка в Саффрон-Уолдене. Он был высок и худощав, а на его лице застыло мрачное выражение, которое более подошло бы гробовщику. Тем не менее он показался мне толковым полицейским, говорил медленно и спокойно, тщательно взвешивая аргументы. Прежде чем он закончил, мне стало ясно: мы поступили бы абсолютно правильно, быстро собрав свои вещи и уехав домой. Это лучшее, что мы могли бы сделать.

— Не понимаю вашего беспокойства, мистер Холмс, — вежливо начал инспектор. — Мисс Холланд уехала от капитана Дугала, как рано или поздно поступали все остальные его пассии. Да, ходили какие-то слухи, но так бывает всегда. Мы навели справки — осторожно, разумеется, — и получили исчерпывающие ответы. Не думаю, что он или она знали, что мы ими интересовались.

— Вероятно, вы действовали не так аккуратно, как это можем сделать мы, находясь в доме Дугала, — резко возразил Холмс.

— Не стану спорить. Однако полиция не должна заниматься шпионажем. Чего и вам не советую, сэр.

— Куда исчезла леди?

— Насколько я понял, она оставила капитана Дугала и уехала за границу с другим мужчиной. Как мне объяснили, он ждал ее на собственной яхте. Перед тем как уехать, мисс Холланд приобрела новую, подобающую случаю одежду. У капитана не было причин прогонять ее, поскольку все это время он имел возможность спокойно распоряжаться ее деньгами.

— И много он тратил?

Мэрден поморщился:

— Не знаю, сэр. Он живет на доходы от своей фермы. Во всяком случае, это было так, когда мы его проверяли. С тех пор он, как говорится, ни в чем себе не отказывал.

— А что теперь с ее счетами?

— Она никогда не брала наличные в банке. По нашим сведениям, у мисс Холланд была чековая книжка, и при необходимости она просто выписывала чек. Деньги хранятся в Национальном провинциальном банке на Пикадилли. Ее биржевой маклер — мистер Харт с Олд-Брод-стрит в Сити. Она пользовалась его услугами еще до того, как переехала сюда. Мистер Хеслер, ее коммерческий агент, и мистер Эшвин, бухгалтер Национального провинциального банка, уверяют, что подписи на чеках соответствуют той, что она ставила раньше, до того как перебралась в наши края. Мы проконсультировались у экспертов, и те подтвердили, что почерк совпадает.

— Эти подписи…

— Ах да, мистер Холмс. Ваша слава летит впереди вас.

Мэрден со сдержанной улыбкой открыл ящик стола и вытряхнул из конверта несколько снимков. Это были копии подписи пропавшей, сделанные в архиве по нашей просьбе. Я отчетливо разглядел ее росчерк и в книге регистрации клиентов, и на банковском чеке: «Камилла К. Холланд». Еще в конверте лежала фотография хорошо сложенной, симпатичной женщины с элегантной прической.

— Золотоволосая, — предположил я с непонятной уверенностью.

— Да, именно такой она и была, доктор Ватсон. И может быть, остается до сих пор.

Холмс несколько минут изучал снимки с помощью лупы, затем поднял голову:

— Мне неприятно признавать это, мистер Мэрден, но подписи на чеке и в книге регистрации, вне сомнения, сделаны одной и той же рукой.

— Вот такие дела, сэр, — философски заметил инспектор. — Если это ее подпись, то она, безусловно, была жива спустя два года после того, как появились слухи о ее исчезновении.

Холмс кивнул, положил лупу в карман и надел шляпу.

— У вас очень много работы, инспектор, и мы не смеем больше вас отвлекать. Если мне что-то понадобится, я обращусь непосредственно к Лестрейду.

Мэрден проводил нас до дверей полицейского участка. Я разделял разочарование моего друга, но оно было смешано с чувством облегчения. Теперь мы могли с чистой совестью вернуться в нашу уютную квартиру на Бейкер-стрит. Но Холмс неожиданно остановился на лестнице и повернулся к инспектору:

— Скажите, ваши осведомители не говорили о каких-либо странных случаях, произошедших до или после визита мисс Холланд в банк?

Мэрден замешкался на мгновение, а затем кивнул:

— Было одно событие, хотя оно вряд ли относится к делу. Незадолго до этого времени умерла маленькая дочь ее младшего племянника. Мисс Холланд была очень расстроена и написала ему сердечное письмо. Однако мистер Холланд сообщил, что на похороны она не приехала. Возможно, опасалась расспросов о причинах ее переезда в Квендон или подозрений в том, что у нее появился любовник. Боюсь, что эти сведения бесполезны для вас, мистер Холмс.

— Думаю, вы совершенно правы, — бодро заметил мой друг.

Когда мы подходили к пролетке, я обратил внимание на то, что поступь Холмса стала куда более энергичной и решительной, чем прежде. Мы отъехали довольно далеко от того места, где стоял инспектор Мэрден, и тогда сыщик нагнулся ко мне и тихо произнес:

— Она там, Ватсон! Раньше я только предполагал, а теперь уверен в этом!

V

Как он утвердился в этом мнении, слушая рассказ инспектора Мэрдена, осталось для меня загадкой. В преддверии ошеломительного открытия Холмс всегда хранил молчание, ужасно меня раздражавшее. После обеда он снова в одиночестве отправился на прогулку с сачком в руке и ранцем за спиной. Детектив вышел за ворота, пересек канаву по небольшому мосту и зашагал в сторону бледно-зеленых болот, залитых ярким солнечным светом. В его одежде и поведении ничего не изменилось, однако в эти минуты он казался настоящим профессором из Кембриджа, словно всю жизнь только и делал, что изучал чешуекрылых.

Холмс вернулся за полчаса до обеда. В его морилке была не бабочка — он не стал бы губить такие красивые создания. Там находились останки невзрачного насекомого, некой помеси паука и темно-бурой моли. Я никогда такого не видел и вообще плохо разбираюсь в энтомологии. Холмс ничего мне не сказал, а у меня не было желания его расспрашивать. Когда я зашел позвать его на обед, он сидел за столом с трубкой во рту и лупой в руке, а перед ним на белом листе бумаги лежала его добыча. Время от времени мой друг что-то записывал, а затем снова приступал к осмотру.

Разочарованный результатами нашей поездки, я удалился к себе в комнату со свежим номером журнала «Ланцет». Там была опубликована весьма полезная для моей практики статья Рише об исследовании аномальной реакции на противодифтерийную сыворотку. В начале одиннадцатого я услышал шум внизу — громкие голоса и взрывы глуповатого смеха. Затем хлопнула дверь, и стало тихо. Увлеченный чтением, я не придал этому большого значения. Но через мгновение кто-то забарабанил в мою дверь. Я не успел и рта раскрыть, как она распахнулась и ко мне ворвался Холмс:

— Вставайте, Ватсон! Скорее! Дорога каждая минута!

— Что вы задумали?

— Обыскать дом, разумеется! Кроме нас, здесь сейчас никого нет, если только мисс Холланд или какая-нибудь другая женщина не заточена — или закопана — в подвале. Дугал вместе со служанками куда-то вышел. Я уверен, что они продолжают свои игрища, только более осторожно, чем до нашего появления, да подальше от дома. Полагаю, у нас в запасе есть по меньшей мере час до их возвращения.

С большой неохотой я поднялся с кровати и последовал за ним. Все это казалось мне напрасной тратой времени. Каждое помещение в доме выглядело соответственно своему назначению: столовая, гостиная, спальня хозяина, каморки служанок и даже подвал. Ни одну дверь не заперли на ключ или защелку, чтобы помешать нашим поискам. Совсем не похоже на жилище скрытного, опасающегося выдать свою тайну человека. Конечно же, мы не могли знать, чьи именно вещи лежат в ящиках комода или письменного стола: мистера Дугала, мисс Холланд или другой особы. Так же обстояло дело и с женской одеждой в платяном шкафу пустующей комнаты. Кое-что по размеру подошло бы миниатюрной Камилле Холланд, некоторые же платья явно принадлежали дамам с внушительными формами, как у служанок.

— Едва ли одежда многое нам расскажет, — нетерпеливо заметил Холмс. — Здесь должно быть что-то более интересное. Я уверен.

При этом он одну за другой открывал, осматривал и снова закрывал шляпные коробки, целый арсенал которых громоздился на исполинском комоде красного дерева.

— Нам придется оставить это занятие, — с тревогой отозвался я. — Дугал скоро вернется.

И в то же мгновение Холмс издал торжествующий возглас. Он держал в руке флакон с жидкостью, которую мисс Холланд, судя по всему, использовала для окраски волос в золотистый цвет.

— И что с того? — раздраженно спросил я. — Это ничего не доказывает. Возможно, она просто забыла его, когда уезжала.

Холмс с сожалением посмотрел на меня и достал из шляпной коробки золотистый парик, черепаховый гребень и проволочный каркас, удерживающий прическу. Затем он натянул парик на каркас, воткнул в волосы гребень, и мы словно увидели Камиллу Холланд с фотографии инспектора Мэрдена, вернее, ее затылок.

— Она их забыла, — упрямо повторил я. — Кому и зачем эти вещи могли понадобиться?

— Женщине, которая приходила в «Национальный провинциальный банк» на Пикадилли, чтобы выписать чек от имени мисс Холланд, — помолчав, ответил Холмс.

— Они видели ее прежде и сразу распознали бы обман. Бухгалтер Эшвин хорошо ее знал. Одного парика было бы недостаточно.

Холмс сел на кровать.

— Я окончательно убедился в этом, когда Мэрден рассказал о смерти ее внучатой племянницы.

— Черт возьми, но какая здесь связь?

— Если бы я не знал вас так давно, мой дорогой друг, я бы решил, что деревенский воздух пагубно воздействует на ваши мыслительные способности. Подумайте хорошенько! Как обычно поступает женщина, когда в ее семье случается такое горе?

— Она приезжает на похороны и предлагает свою помощь. Но мисс Холланд не сделала ни того ни другого.

— Совершенно верно. Что еще?

— Она носит траур.

— Что она надевает?

— Полагаю, черную одежду или хотя бы повязку, траурные украшения, вуаль…

Как только я это произнес, все сразу стало ясно.

— Именно! — Холмс вскочил с кровати и принялся расхаживать взад-вперед по комнате. — Мисс Холланд в траурной одежде приехала в банк, которым ее семья пользовалась несколько поколений, хотя сама она редко его посещала. Ее внучатая племянница умерла, об этом наверняка сообщали в газетах, да и мистер Эдмунд Холланд так или иначе должен был известить банк. Мистер Эшвин неоднократно видел в прошлом эту золотоволосую леди с черепаховой гребенкой в волосах. Вуаль недостаточно плотна, чтобы совсем скрыть черты лица, но может несколько затуманить их. Говорила она тихим, печальным голосом, возможно, даже плакала. Из соображений деликатности Эшвин не стал ей мешать, пока она расписывалась в книге регистрации.

— Если все так и было…

— Если так и было? Мой дорогой друг, вы же сами слышали, что сказал Мэрден. Это единственный случай, когда она посещала банк. Меня как раз беспокоит этот факт. Могла ли другая женщина подделать подпись Камиллы Холланд? Идеальное совпадение было не обязательно. Все видели, как она потрясена горем, и даже у мистера Эшвина не возникло подозрений. Или ее кто-то сопровождал и расписался за нее, когда никто не следил за ними? Может быть, сам Дугал? Как бы то ни было, подмену никто не заметил, подпись попала в журнал регистрации и стала образцом, как и требуют правила банка.

Он посмотрел на шляпную коробку, закрыл ее и поставил обратно на комод. Затем снова обернулся ко мне:

— Смерть той девочки стала для него подарком богов — точнее говоря, дьявола. И это единственная роль, которую нечистый сыграл в этом деле! В любом другом случае обман сразу же открылся бы. Но то, что сотрудники банка знали о семейной трагедии и видели своими глазами сокрушенную горем женщину в траурной вуали, послужило для преступника главным козырем.

— Если он убил ее…

— Она там, Ватсон. Лежит в сырой болотной земле, а Дугал со своими распутными девицами на велосипедах кривляются над ее могилой.

— Как вы считаете, он убил ее до посещения банка или после?

— Если исходить из соображений здравого смысла, мой друг, то я полагаю, что после.

Я с облегчением убедился, что он стал менее категоричен в своих выводах, и это добавило мне смелости.

— А теперь самое главное: если она, по вашим словам, лежит там, то как найти ее останки на болотистом участке в несколько квадратных миль, который тянется отсюда до самого Кембриджа? Если за это время они вообще сохранились.

Он улыбнулся:

— Должен вас успокоить, Ватсон. Я вполне определенно представляю себе, как закончится это дело. Мне известно точное место, где она похоронена.

Наутро настроение Холмса изменилось в худшую сторону. Он уселся в плетеном кресле в оранжерее Дугала, пролистал газеты, а затем взялся за мой «Ланцет», который я и сам толком не успел просмотреть. Так прошел целый день. А на следующий, сразу после завтрака, к мосту подбежал мальчик в синем форменном костюме и вручил конверт капитану. Дугал принес в столовую телеграмму, адресованную Холмсу. Не проявив особой деликатности, он остался стоять возле стола до тех пор, пока мой друг не прочитал сообщение и не сунул его в карман.

— Боже милосердный, — извиняющимся тоном произнес Холмс. — Боюсь, что мне через день-другой придется уехать. Я совсем забыл, что во вторник состоится общее собрание, на котором мы должны выбрать нового старшего тьютора [58].

В усмешке капитана Дугала угадывалось куда меньше сочувствия, нежели презрения к бесхарактерному и рассеянному профессору.

VI

Как только Дугал вышел из комнаты, маска мягкого и непрактичного книжного червя сползла с лица Холмса.

— Нужно начинать, Ватсон, пока он не догадался о наших планах.

— Как он может догадаться?

— Если бы я знал ответ, мой дорогой друг, я бы не заинтересовался этим делом. Ждите меня здесь.

Он перешел через мостик и направился в сторону полей. Затем заметил возле изгороди то ли кроличью нору, то ли логово какого-то мелкого хищника, внимательно осмотрел находку и вернулся назад.

— Думаю, что нам больше не нужно изображать охотников за бабочками. Мы отправимся прямо в Саффрон-Уолден, телеграфируем Лестрейду и позовем на помощь местную полицию. Нет, мой дорогой друг, все объяснения придется отложить до того момента, когда к нам присоединится Мэрден. Мне не хотелось бы повторять дважды.

Однако в участке мы застали не инспектора Мэрдена, а его коллегу Илая Боуэра, который отнесся к Холмсу с откровенной неприязнью. Мой друг, в свою очередь, тоже не очень доверял ему. Десять лет спустя он добьется осуждения и казни Джона Уильямса по «делу убийцы в капюшоне» и Холмс назовет этот приговор грубой судебной ошибкой. А пока мы сидели напротив этого коренастого служаки за тем же столом, за которым недавно беседовали с Мэрденом.

— Начнем с того, мистер Холмс, — хмуро произнес Боуэр, — что я не нуждаюсь в вашей помощи. У меня достаточно людей, чтобы самостоятельно провести любое расследование и…

— Однако вы этого так и не сделали.

Инспектор помрачнел еще сильнее:

— Кто вам такое сказал?

— Вот этот приятель.

Холмс вытащил из ранца морилку и вытряхнул на белый бумажный лист странное насекомое, которое он изучал на ферме.

— Что это за дрянь, черт возьми?

— Одна из разновидностей мухи-горбатки, — терпеливо, словно отстающему студенту, объяснил детектив. — Правильность идентификации подтвердил телеграммой доктор Кардью из Музея естественной истории, крупнейший специалист-энтомолог.

— Я отвечаю за работу полицейского участка, мистер Холмс! Какое мне дело до каких-то мух и музеев?

— Осмелюсь попросить у вас немного внимания. Вопрос имеет некоторое отношение и к вашему участку. Возможно, будет понятнее, если я скажу, что это насекомое также называют гробовой мушкой. Кусочки чуть в стороне — фрагменты крыльев другой особи, куколки. Другими словами, мушки продолжают размножаться.

Услышав слово «гробовой», Боуэр сразу утих. Он с отвращением посмотрел на мертвое насекомое и с невольным уважением — на Холмса.

— Где вы их нашли?

— На ферме Колдемс, — небрежно ответил Холмс. — Прошу вас, Боуэр, внимательно выслушать то, что я вам сейчас скажу. Гробовые мушки начинают свою неприятную деятельность сразу после погребения. Требуется три года, чтобы они — а точнее, их личинки — полностью съели труп. После этого они также погибают. Неизвестно, кто именно закопан в землю на ферме Колдемс, однако случилось это меньше трех лет назад. Дугал живет там приблизительно четыре года. Следовательно, похороны происходили уже при нем. Я понятно объясняю?

Боуэр, который еще несколько минут назад держал себя так самоуверенно, теперь напоминал загнанного в угол зверя.

— Как вы их отыскали?

— Они сами нашлись, — спокойно произнес Холмс. — Лиса, а может, собака разрыла землю у стены сарая на дворе фермы. Должен признаться, что я специально искал что-нибудь похожее. На соседнем поле я отметил не менее дюжины мест, где земля немного осела, а затем ее раскопали дикие животные. Гробовые мушки могли оказаться на поверхности лишь в том случае, если звери проложили им выход наружу. Чей бы труп там ни был похоронен, он лежит неглубоко. Мне продолжать объяснения?

Судя по всему, Боуэр хотел сказать в ответ что-нибудь резкое, но сдержался.

— Полагаю, мистер Холмс, инспектор Мэрден уже рассказал вам, что у нас есть достаточные основания считать мисс Холланд живой и здоровой?

Мой друг посмотрел на него, затем на свои часы и произнес холодным тоном:

— Мисс Холланд мертва. Как в свое время будем мертвы и мы с вами.

Прежде чем Боуэр успел возразить, в дверь постучали, и констебль вручил инспектору телеграмму. Я ухитрился разглядеть последние слова: «Лестрейд, Скотленд-Ярд». Боуэр вздохнул и признал свое полное и безоговорочное поражение:

— Хорошо. Что я должен сделать?

— Соберите как можно больше людей. Пусть они возьмут с собой лопаты. Начинайте копать под сараем, там, где стоит пролетка.

— Но у меня нет ордера!

— Так получите его, и поскорее.

Еще до наступления вечера судья дал разрешение на обыск. Двое полицейских в саржевых костюмах и резиновых сапогах с помощью наемного работника прорыли неглубокую траншею вдоль стены сарая. Боуэр наблюдал за их работой, а сержант нес караул возле калитки у моста. Было около шести, когда полицейские перестали копать и один из них поднял с земли какой-то предмет. Несмотря на налипшую глину, в нем безошибочно угадывался человеческий череп.

Четверо полицейских и мы с Холмсом собрались вокруг находки.

— Приведите Дугала! — приказал Боуэр сержанту.

Владельца фермы Колдемс больше не называли капитаном.

Сержант с одним из констеблей направились через мост к дому и вошли внутрь. Некоторое время оттуда не доносилось ни звука. Я уже начал подозревать, что Дугал решил покончить с собой, не дожидаясь палача, и сейчас висит на веревке под потолком. Но тут из окна спальни показалась голова сержанта.

— Он убежал, сэр! — крикнул он Боуэру. — Перекинул доску через канаву и был таков.

Лицо Боуэра потемнело от гнева. Холмс обернулся к нему:

— Поздравляю вас, инспектор. Должен признать, что недооценил ваше знание психологии преступника.

— Что?

— Не стоит скромничать, — сказал детектив, и лицо его при этом было непроницаемо, как у игрока в покер. — Вы могли бы арестовать его и не добиться признания. Но заранее просчитали, что виновный при первой же возможности попытается сбежать, как только его преступление будет раскрыто. И вы позволили ему улизнуть, поскольку уверены, что поймать его не составит труда. Мне редко доводилось встречаться с полицейскими, способными на столь тонкую игру.

Боуэр ошеломленно уставился на Холмса, не в силах понять, то ли над ним издеваются, то ли в самом деле восхищаются его хитростью. Он так ничего и не ответил, лишь приказал подчиненным продолжать работу, поскольку до наступления темноты оставалось больше двух часов. Однако за это время ничего обнаружить не удалось, как и на следующий день. Поиски возле сарая пришлось прекратить. Еще неприятнее было то, что мне пришлось сообщить Боуэру о результатах своей экспертизы. Найденный череп оказался слишком велик для миниатюрной женщины ростом в пять футов и два дюйма. Более того, он принадлежал мужчине. И самое худшее — этот человек умер за много лет до того, как Дугал поселился на ферме.

— Это не так уж и важно, — безразличным тоном заявил Холмс. — Если бы труп мисс Холланд не был закопан где-то поблизости, Дугал, разумеется, не стал бы никуда убегать.

VII

На следующий день словесный портрет Дугала разослали телеграфом по всем полицейским участкам страны, а Боуэр со своими людьми провели обыск на ферме. Они обследовали каждый дюйм, но безрезультатно. Мы с Холмсом сняли номер в кембриджском отеле «Юниверсити-Армс». Землекопы обосновались в деревенском доме в Квендоне, где готовили себе пищу и даже ночевали. Вскоре лужайка возле дома Дугала была вся перерыта траншеями. Полицейские Боуэра по пояс зарывались в землю, но по истечении трех дней так ничего и не нашли.

Потом наш инспектор заинтересовался канавой вокруг фермы. В голове его тут же сложилась картина преступления: Дугал набросился на хрупкую женщину и убил ее ударом кулака либо задушил, сжав толстые пальцы у нее на горле. А затем негодяй бросил бездыханное тело в канаву.

— Допустим, — без особого энтузиазма отозвался на его идею Холмс. — Однако немного странно, что разложившийся труп не всплыл на поверхность.

Мы с интересом наблюдали за тем, как полицейские осушили канаву и принялись раскапывать густую вязкую грязь на дне. Боуэр стоял рядом с нами. Неожиданно Холмс крикнул констеблям, чтобы они расступились, поднял с земли тяжелый камень с острыми краями и бросил вниз. Он с глухим стуком ударился о дно, расплескал глинистую жижу, но не погрузился в нее полностью.

— Если камень такого веса не ушел в грунт, — задумчиво произнес Холмс, — то можно быть уверенным, что и с трупом случилось бы то же самое. После того как вы удалили воду, останки лежали бы у всех на виду. Но их нет. Полагаю, что мисс Холланд не бросали в канаву — ни живой, ни мертвой.

Боуэр свирепо взглянул на него, и думаю, что это еще мягко сказано.

— Вы хотите предложить нам поискать где-нибудь в другом месте, мистер Холмс?

Мой друг сделал вид, будто не заметил его ярости.

— Видите на противоположной стороне двора, между канавой и прудом, ряд молодых деревьев? — произнес он самым миролюбивым тоном, на какой только был способен. — Сдается мне, они посажены два или три года назад. Земля под ними насыпана выше уровня двора. И должно быть, неспроста. Так часто бывает, когда роют яму, что-то прячут в ней, а потом снова закапывают. Можете проверить, если вам угодно.

Холодное торжество засветилось в прищуренных глазах Боуэра.

— Это вам было угодно, мистер Холмс. Именно вы попросили у нас помощи два дня назад. А на том месте прежде находилась дренажная канава. Дугал закопал ее и посадил деревья в те времена, когда мисс Холланд была жива и здорова, и ее видели здесь еще много недель спустя.

— Боже милосердный, — несколько разочарованно ответил детектив. — Тогда едва ли имеет смысл там искать.

— Вот и я так думаю, мистер Холмс.

Мой друг обернулся к инспектору и пронзил его взглядом:

— Возможно, и капитан Дугал мыслил точно так же, когда выбирал место, чтобы избавиться от трупа жестоко убитой им женщины.

Боуэр немного смутился, но остался при своем мнении.

— Сейчас мы вынуждены покинуть вас, — учтиво поклонился Холмс. — Мы отправляемся в Кембридж, но завтра утром снова будем здесь.

Боуэра не слишком воодушевило наше обещание вернуться. А мы прекрасно провели время в уютном отеле «Юниверсити-Армс» и на прогулке под лучами майского солнца по улице Кингс-Парад. Один из уличных торговцев, проходя мимо нас, приподнял шляпу и произнес:

— Добрый вечер, профессор Холмс, сэр.

Не могу сказать, чтобы мне понравилось это обращение, но мой друг лишь улыбнулся и ничего не ответил.

Мы приехали на ферму следующим утром и увидели, что раскопки под деревьями уже начались. С той стороны, где полицейские успели снять верхний слой почвы, канава была заполнена кусками дерна. Двое мужчин прощупывали вилами рыхлую землю, пропитанную жидкими отходами и навозом со скотного двора. Один из них вдруг громко вскрикнул. За зубцы его вил зацепился лоскут ветхой ткани.

Мы столпились вокруг, уже догадываясь, что лежит под землей, но страшась убедиться в этом. Я услышал, как вилы ударились обо что-то твердое. Землекоп наклонился и вытащил из грязи женский ботинок. С того места, где я стоял, были видны лежащие в яме кости. Дальше грунт вынимали с большой осторожностью. Вскоре мы уже могли разглядеть скелет женщины в полуистлевшей одежде. Она лежала лицом вниз, слегка изогнувшись. С той стороны, где труп облепила грязь, он почти полностью разложился. С другой — защищенной корнями дерева, — останки сохранились гораздо лучше. К вечеру тело бедной женщины разместили на складном столе в оранжерее. Под корнями отыскали и проволочный каркас, такой же как тот, что Холмс обнаружил в шляпной коробке. С этого момента участь Дугала была решена.

На следующий день мы вернулись на Бейкер-стрит. Тем же вечером нас, по обыкновению, навестил Лестрейд. После ужасов фермы Моут было так приятно снова очутиться в привычной, домашней обстановке и увидеть знакомые лица. Лестрейд поудобнее устроился в кресле, сделал долгий глоток из стакана и сказал:

— Что ж, джентльмены, полагаю, вам выпало интересное приключение. Но не могу понять, каким образом вы убедили Илая Боуэра начать поиски, если он этого не хотел. Большего упрямца я в жизни не встречал.

— Я подсказал ему место, где можно найти череп, — с невинным видом объяснил Холмс. — Все остальное он сделал сам.

— Ах вот оно что! Ну хорошо, можете забыть об этом черепе. Патологоанатом установил, что он пролежал в земле слишком долго, чтобы иметь какое-то отношение к Дугалу. Доктор Ватсон был прав в своей оценке.

— А что слышно о Дугале?

На лице Лестрейда появилось выражение комичной многозначительности.

— У меня вот какие новости: сегодня инспектор Генри Кокс из полиции Сити дежурил в «Английском банке». Его вызвали в кабинет управляющего по просьбе одного из клерков. Оказалось, что мистер Сидни Домвилл с Аппер-Террас в Борнмуте захотел обменять четырнадцать десятифунтовых банкнот на золотые соверены. С девятью из них возникли осложнения, поскольку не удалось проследить, когда они были выданы мистеру Домвиллу. Однако тут же выяснилось, что они проходили через банковский счет Сэмюэла Дугала в банке «Биркбек».

— Вот как, — пробормотал Холмс, задумчиво прикрыв глаза.

— Когда Домвилла задержали, он признался в том, что он и есть Дугал. Инспектор Кокс направился с ним в комнату дежурного полицейского, но возле самой двери преступник вырвался, выскочил из банка и побежал в сторону Чипсайда. Кокс настиг его на Фредерик-плейс, и они вместе упали на землю. Их увидел констебль Пэдхорн, он узнал Кокса и нацепил наручники на Дугала. Вам повезло, джентльмены, что вас не наняли защищать этого мерзавца. Никогда прежде вина преступника не была настолько очевидна.

— Я никогда не защищаю убийц, — тихо возразил Холмс. — Только невиновных.

Когда Лестрейд ушел, я решился задать моему другу мучивший меня вопрос:

— А что вы скажете о «профессоре Холмсе из Кембриджа»? Почему тот торговец с Кингс-Парад так к вам обратился?

Детектив протянул руку за своей трубкой:

— Осмелюсь предположить, что он обознался.

— Нет, не обознался! Он окликнул вас по имени! После разговора с Мэрденом вы отсутствовали несколько часов, до самого обеда. У вас было достаточно времени, чтобы сесть на кембриджский поезд в Одли-Энд, а затем вернуться с гробовой мушкой. Это единственный случай, когда вы отсутствовали достаточно долго, чтобы успеть побывать в Кембридже.

— Ваши расчеты безупречны, — признал он.

— Зачем вы туда отправились?

— Успокойтесь, Ватсон, — с усмешкой ответил Холмс. — Я вовсе не утверждаю, что был там.

— Вы ходили туда, чтобы раздобыть нечто такое, что поместилось бы в ваш ранец. Боже мой, это же череп! Вы обратились к университетским торговцам, как поступают студенты-медики, когда им нужен скелет. Вы купили этот череп! И зарыли его в сарае, чтобы Мэрден или Боуэр выкопали его снова! Вы знали: если они найдут хоть что-нибудь, то будут копать и дальше, пока не добьются успеха! А потом вы выдали безобидное насекомое за гробовую мушку и подтвердили свои слова телеграммой, которую сами же себе и послали накануне утром! Не было никакого доктора Кардью!

— Какие путаные выводы, мой дорогой друг…

Глаза Холмса весело сверкнули.

— Предположим, что мисс Холланд до сих пор жива — что вышло бы, если бы она появилась на ферме в самый разгар земляных работ Боуэра?

— Вы говорите невозможные вещи, Ватсон. Она лежала мертвая в земле возле водоотводной канавы, если вы еще не забыли.

— Но вы ведь еще не знали об этом — стало быть, сфабриковали доказательства, чтобы заставить полицию начать поиски!

— Прошу прощения, дорогой друг, но я знал о том, что мисс Холланд убита, с той самой минуты, когда Мэрден рассказал о трагической смерти ее внучатой племянницы.

— Но все остальное я понял правильно?

Холмс опять рассмеялся:

— Мой старый добрый друг, давайте предоставим суду право задавать каверзные вопросы, как он, в свою очередь, оставляет за обвиняемым право хранить молчание.

— Вы имеете в виду, что я не должен говорить то, в чем полностью не уверен?

— Это было бы правильно в любом случае.

На мгновение оба мы замолчали.

— В вашей версии есть одно упущение, — снова заговорил я. — Кто та женщина, которая, по вашему мнению, изображала Камиллу Холланд в «Национальном провинциальном банке»?

Он пожал плечами:

— Это не упущение. Я просто не знаю этого. Живая или мертвая, но она должна быть где-то поблизости. Подумайте сами, Ватсон, кто мог сойти за такую миниатюрную женщину, как мисс Холланд?

— Не знаю, что и сказать. Мы не встречали никого похожего.

— Ну же, Ватсон, думайте! — не отставал мой друг. — Мы, безусловно, встречали такую даму. Пусть даже она совершенно ни при чем в этой истории.

Поначалу я не понял, куда он клонит, но внезапно меня озарило.

— Мисс Пирс? Поверить не могу, что она действовала заодно с Дугалом.

— Точно так же, как невозможно представить рядом с ним мисс Холланд. Похоже на то, что капитан Дугал завоевывал сердца набожных немолодых леди так же легко, как и благосклонность юных девушек.

— Она не попросила бы нас подать на него в суд, если бы была с ним в сговоре.

— Насколько помню, мисс Пирс обратилась к нам, а не в полицию именно для того, чтобы избежать огласки.

— Все равно это немыслимо, — сказал я уже менее уверенно.

Холмс вздохнул и выбил пепел из трубки.

— Никакие силы ада не сравнятся с яростью отвергнутой женщины, — заметил он, поднявшись с кресла и зевнув. — Особенно той, которая ради любви рисковала своим добрым именем в Национальной ассоциации бдительности.

Неудачная охота майора

I

Меня всегда восхищала способность Шерлока Холмса к предвидению, но я был не в состоянии понять ее природу, не говоря уже о том, чтобы пытаться подражать ему. Однако время от времени мне удавалось сравниться с ним в предугадывании каких-либо обыденных событий. Например, я всегда заранее узнавал о визите одного выдающегося человека, нашего давнего знакомого. В этих случаях молодая помощница миссис Хадсон, открывая дверь, взволнованно щебетала, словно птица в клетке. Или мальчик-слуга по имени Билли врывался в комнату с горящими от возбуждения глазами. Даже наша многострадальная и, казалось бы, ко всему привыкшая хозяйка с благоговейным страхом произносила эти шесть звонких слогов: «Сэр Эдвард Маршалл Холл».

Вслед за этим в дверях возникал истинный атлет и философ с высоким благородным лбом и безукоризненной прической. Лорд Биркенхед заметил однажды, что ни один человек на свете не появляется так торжественно, как Маршалл Холл. Его облик, манеры и голос поражали своим величием. Думаю, Генри Ирвинг и другие актеры отдали бы целое состояние за возможность производить похожее впечатление.

Однако свою славу Маршалл Холл заслужил на ином поприще. Он был великим адвокатом, обладавшим острым умом и необычайным красноречием. Сотни раз он спасал от виселицы тех, кого общественное мнение заранее обрекло на казнь. Он возвратил свободу множеству мужчин и женщин, защищая и обычную проститутку Мэри Германн, и пивовара Эдварда Лоуренса, и художника Роберта Вуда из Кэмден-тауна, и Томаса Гринвуда, прозванного Отравителем. Затем последовали громкие дела об убийце на зеленом велосипеде и о стрельбе в Дареме, а также оправдание мадам Фахми, убившей своего бессердечного мужа.

Чудесным сентябрьским утром, еще во времена правления покойной королевы, Маршалл Холл сидел с горящими глазами в нашей квартире на Бейкер-стрит и нетерпеливо барабанил пальцами по мягкой обивке диванного валика. Адвокат был переполнен энергией и жаждой деятельности — практически зеркальное отражение самого Холмса! Поначалу могло показаться, что они увлечены шутливой беседой. Однако на самом деле оба они всеми силами души желали лишь одного: добиться правосудия и спасти невинного человека.

На Маршалле Холле был черный бархатный сюртук, который он надевал в тех редких случаях, когда не собирался появляться в суде или в своей конторе.

— Какое бы срочное дело ни привело вас ко мне, сэр Эдвард, — сердечно произнес Холмс, — я все же рад, что у вас нашлось время послушать, как ваша жена исполняет на концертном рояле «Шидмайер» полонез Шопена ля-бемоль мажор. Жаль, что сам инструмент звучал недостаточно хорошо. Если вам понадобится консультация по этому вопросу, рекомендую обратиться к мистеру Чеппеллу с Нью-Бонд-стрит.

Любой другой человек на месте сэра Эдварда был бы ошеломлен. Холмс точно определил, что за музыку слушал полчаса назад его посетитель, кто и на каком инструменте исполнял ее, и даже угадал впечатление, оставшееся от игры. Однако наш гость запрокинул голову и рассмеялся, удовлетворенный выводами своего друга.

— Мой дорогой Холмс, вы ведь все равно не успокоитесь, пока не объясните свои блестящие догадки. Так избавьте наши бедные души от мук ожидания!

Холмс пожал плечами, словно отрицая наличие у себя каких-либо особых талантов, кроме умения мыслить логически:

— Я просто внимательно рассмотрел ваш сюртук. Бархат словно специально создан для того, чтобы собирать на себе улики. На правом рукаве, чуть выше отворота, осталось небольшое, несколько затертое пятно кремового цвета. Если присмотреться внимательнее, то по краю его можно заметить красные вкрапления. Готов признать, что эти точки едва различимы, но они там есть. Мне на ум приходит лишь один способ посадить пятно с таким сочетанием красок — это задеть рукавом модератор рояля. Точнее говоря, где-то возле клавиши до третьей октавы. Этот красный оттенок характерен для инструментов, изготовленных фирмой «Шидмайер» в Штутгарте, я неоднократно подмечал подобные следы в выставочном зале Аугенера. Так бывает именно при касании модератора, где фетр мягче, чем на молоточках, и быстрее изнашивается. Леди Холл — опытная пианистка, она наверняка вовремя распорядилась заменить фетр на молоточках и модераторе. Но чем чаще используется та или иная клавиша, тем сильнее вытирается ткань. Следовательно, это была клавиша до третьей октавы. Пятно довольно маленькое, так что вы, скорее всего, заполучили его, закрывая крышку рояля по просьбе леди Холл. Не значит ли это, что она была не удовлетворена звучанием инструмента? Похоже, именно это вы с ней и обсуждали.

— Это все? — с усмешкой поинтересовался Маршалл Холл.

— Не совсем. Очевидно, вам пришлось прервать беседу из-за сообщения, заставившего вас незамедлительно отправиться к нам. К вам обратились за помощью в деле, которое будет слушаться в шотландском суде. Возможно, события происходили на севере Англии, однако я все же склоняюсь к Шотландии. Суть дела сложно уместить в короткой телеграмме, скорее всего, ее изложили в письме. Вчерашняя почта из Манчестера, Йорка и северных графств разносится в первую очередь. Судя по времени, послание доставили со второй. Значит, оно пришло издалека. Насколько мне известно, шотландские суды уже начали работу, в то время как английские еще находятся на каникулах. Остается решить, по какому именно вопросу к вам обратились. Я видел в «Морнинг пост» новость из Глазго о драматическом аресте некоего майора Альфреда Монсона в связи с убийством другого офицера на охоте. Вероятно, ваш случай связан с этим. Впрочем, я могу в чем-то и ошибаться.

Сэр Эдвард снова рассмеялся:

— Вы абсолютно правы, Холмс, и сами об этом прекрасно знаете. Иначе не стали бы демонстрировать свою дедукцию. А леди Холл, помимо всего прочего, действительно играла сегодня полонез Шопена.

— Я так и думал, — примирительно сказал мой друг. — У него поразительно четкий ритм. Когда человек нетерпеливо стучит пальцами по боковине дивана, он обычно повторяет последнюю услышанную мелодию. Однако перейдем к делу. Видно, произошло нечто необычное, если вы направились ко мне, а не в свою контору?

Искры веселья мгновенно исчезли из глаз Маршалла Холла.

— Улики подтверждают, что майор Монсон действительно совершил самое черное убийство, какое только можно себе представить. Мой друг Комри Томсон назначен наблюдать за этим процессом. Сам я не могу отправиться туда, поскольку связан другими обязательствами, к тому же не состою в Шотландской коллегии адвокатов и недостаточно разбираюсь в тонкостях местного уголовного права. Если уж быть до конца откровенным, то, судя по предоставленным мне доказательствам, положение майора совершенно безнадежно.

— Превосходно! — заинтересованным тоном произнес Холмс. — Будьте добры, продолжайте.

— Альфред Монсон — отставной майор средних лет, зарабатывал на жизнь тем, что готовил молодых офицеров к экзаменам в военном министерстве, необходимым для успешного продолжения карьеры. Обычно он выбирал себе состоятельных учеников. Они жили у него в доме, вместе с его женой, детьми и гувернанткой. Судя по всему, Монсон не столько обучал этих молодых людей, сколько беззастенчиво обирал их. Последним таким простаком был лейтенант Сесил Хамборо. Его отец разгадал намерения майора. Он пришел в ярость и добивался расторжения договора. К сожалению, юноша не внял доводам рассудка даже тогда, когда Монсон с сообщником обобрали его до нитки. Второй негодяй известен под разными именами — Эдвард Скотт, Эдвард Дэвис, Эдвард Суинни.

— Тот самый букмекер из Пимлико, которого два года назад лишили лицензии за мошенничество! — радостно воскликнул Холмс, словно услышал имя давнего друга.

— Совершенно верно. Монсон и Скотт были в сговоре с ростовщиком, капитаном Бересфордом Тоттенхэмом, весьма недолго служившим в Десятом королевском гусарском полку принца Уэльского. Хамборо занимал у него деньги под расписку с поистине грабительскими процентами, часть из которых получала парочка мошенников. Последний заем был потрачен на аренду усадьбы Ардламонт-хаус, неподалеку от Кайл-оф-Бьют, где лейтенант вместе с Монсоном и Скоттом собирался провести августовский охотничий сезон. Оставив беднягу без единого пенса, преступники так или иначе должны были избавиться от него.

— Какая занимательная история для присяжных! — глубокомысленно заметил Холмс.

— Это еще не самое худшее. — Маршалл Холл смахнул пушинку с рукава бархатного сюртука. — Вскоре по прибытии компании на место лодка, в которой плыл Хамборо, внезапно начала заполняться водой, и молодой человек едва не утонул. А на следующий день лейтенант был застрелен во время охоты на кроликов — очевидно, по трагической случайности. Его сопровождали Монсон и Скотт — он же Дэвис, он же Суинни.

Холмс потянулся за карандашом и набросал два-три слова на манжете.

— Оба охотника уверяли, что лейтенант Хамборо шел по лесу в стороне от них и, вероятно, споткнулся о корень дерева, — продолжал Маршалл Холл. — При падении он случайно нажал на спусковой крючок, и охотничий карабин двадцатого калибра выстрелил прямо ему в голову. Местный врач, человек неопытный, поверил этой байке и подписал свидетельство о смерти. Скотт тут же покинул Ардламонт-хаус, и с тех пор его никто не видел. Однако создается впечатление, что стрелял не он. Скорее всего, он просто испугался, что расследование вскроет его прежние проделки, и потому не стал дожидаться полиции. Молодого Хамборо похоронили несколько дней спустя в фамильном склепе на острове Уайт. А теперь я должен сообщить вам то, о чем никому пока не известно.

— Прошу вас, рассказывайте.

Холмс протянул к огню щепку, чтобы раскурить трубку.

— В день похорон Хамборо две страховые компании обратились к прокурору в связи с требованием майора Монсона выплатить ему тридцать тысяч фунтов. Сесил Хамборо застраховал свою жизнь на эту сумму с условием, что в случае его смерти деньги должен получить Монсон. Третья компания отклонила подобное требование на сумму в пятьдесят тысяч. Итого, в случае смерти молодого человека, майор мог обогатиться на восемьдесят тысяч фунтов.

— Таким образом, мертвый Хамборо стоил намного дороже, чем живой, — тихим голосом отметил Холмс.

— Именно так. В тот день, когда был подписан страховой полис на тридцать тысяч, Монсон отправил Хамборо на морскую прогулку в лодке, из днища которой он тайком вывинтил шлюпочную пробку. Поначалу лейтенант не заметил неисправности, но затем вода начала быстро прибывать и лодка пошла ко дну. Молодой человек едва спасся. А уже на следующее утро он получил якобы случайный выстрел в голову, когда охотился с друзьями на кроликов.

— Боюсь, что никто не сможет обвинить клиента мистера Томсона в изощренности замысла, — заметил Холмс, выдыхая целое облако табачного дыма.

Маршалл Холл покачал головой:

— По требованию страховых компаний была проведена эксгумация тела. Вокруг раны чуть позади правого уха не обнаружили никаких следов пороховых газов. Следовательно, выстрел не мог быть произведен с расстояния меньше трех футов. Свидетели заявили, что на некоторое время потеряли Монсона из вида. Полиция начала повторное расследование и арестовала майора. Скотт сбежал и, без сомнения, будет скрываться, пока не узнает, чем закончился процесс над Монсоном.

Холмс то и дело записывал что-то на листе бумаги.

— После происшествия с лодкой Хамборо не заявлял в полицию?

— Нет. Однако Монсона подозревают и в этом покушении.

— И что я, согласно вашему плану, должен сделать?

— Доказать невиновность майора, — просто ответил Маршалл Холл. — Именно так, независимо от того, что говорит закон о трактовке сомнений в пользу ответчика. Факты настолько убийственны, что присяжные из-за его мошеннического прошлого поневоле будут настроены предвзято.

— Его положение действительно так безнадежно, как вам сказали?

— Хуже, чем у любого из клиентов, которых я когда-либо защищал.

— Хорошо, — с оживлением заключил Холмс. — Я, конечно же, возьмусь за это дело. Должен признаться, что мы с Ватсоном в ближайшее время не собирались ехать в Шотландию. Но было бы обидно упустить столь заманчивое предложение.

— Вы можете отправиться прямо сегодня?

Мой друг ненадолго задумался.

— Нынче вечером в Вигмор-холле выступает Крейслер. К тому же мне нужно сделать кое-какие распоряжения, ведь я буду некоторое время отсутствовать. Преступный мир имеет обыкновение оживать, как только я покидаю город, и Скотленд-Ярд чувствует себя осиротевшим без моей помощи. Вы позволите мне задержаться на один день и двинуться в путь завтра утром?

Адвокат не смог скрыть улыбку облегчения:

— Это было бы просто великолепно. Монсону, несомненно, предъявят обвинение в убийстве, и он предстанет перед судом шерифа. Но шотландские прокуроры работают медленнее и дотошнее, чем английская полиция. Обвинение не будет готово раньше среды.

— Превосходно, — сказал Холмс, делая последние заметки. — Тогда мы сядем на Северо-Западный экспресс, уходящий с Юстонского вокзала в десять утра.

II

По прибытии в Глазго мы первым делом направились не в Ардламонт-хаус, а к зданию Верховного уголовного суда, в бетонном подвале которого содержались арестованные. Камеры выходили в выложенный белой плиткой коридор. Мистер Комри Томсон, ожидавший нас накануне вечером на Центральном вокзале, сообщил, что майору Монсону уже предъявлено обвинение в покушении на жизнь Сесила Хамборо по инциденту с затонувшей лодкой 9 августа и в фактическом его убийстве во время охоты 10 августа. Новых сведений об Эдварде Скотте, известном также под фамилиями Дэвис и Суинни, не поступило.

В среду утром мы снова встретились с мистером Томсоном возле мрачных колонн здания суда. До начала слушаний по делу Монсона оставалось совсем немного времени. Когда мы вошли внутрь, мистер Томсон невесело признался:

— Не могу ничем вас обнадежить, джентльмены. Появились два новых свидетеля, находившихся в момент убийства в ардламонтской школе на краю леса, и еще один, работавший в поле возле дороги. Они видели, как охотники вошли в чащу поодиночке: Монсон — справа, Хамборо — посередине, Скотт — слева. Трое очевидцев уверяют, что после этого было сделано только два выстрела. К сожалению, ружья не осмотрели сразу же после происшествия, поскольку доктор Макмиллан установил, что смерть произошла в результате несчастного случая. Первый выстрел прозвучал со стороны Монсона, который шел чуть позади и правее Хамборо и Скотта. Что касается второго раза, то возможны варианты: либо случайно разрядилось ружье лейтенанта, либо в него пальнул один из его приятелей. Трудно сказать определенно.

— С какого расстояния стреляли?

Мистер Томсон покачал головой:

— Разброс отверстий от дробинок, угодивших в дерево, рядом с которым лежал труп, позволяет утверждать: роковой выстрел мог сделать только Монсон, поскольку он находился достаточно далеко. Скотта, шедшего в тридцати шагах позади жертвы, видел свидетель, работавший у дороги. Из его показаний следует, что тот не стрелял. Наш лучший эксперт в частном порядке сообщил мне, что если бы Хамборо нечаянно нажал спусковой крючок, ему начисто снесло бы голову.

— Значит, нам стоит уделить больше внимания Эдварду Скотту, — задумчиво произнес Холмс.

Томсон отрицательно мотнул головой:

— Скотт находился слишком близко к Хамборо и к тому же слева от него. А выстрел угодил в правую часть головы лейтенанта, куда мог попасть только Монсон.

— Что ж, — невозмутимо заявил Холмс, — значит, дела майора Монсона обстоят неважно.

— Они совсем плохи, мистер Холмс. И еще эта страховка…

— Да, действительно, — согласился Холмс. — Давайте послушаем, что наш клиент скажет в свою защиту на суде.

На предварительном слушании мы ознакомились с первой и, как выяснилось, единственной версией майора Монсона. Со скамьи подсудимых поднялся коренастый невзрачный мужчина средних лет. Слезящиеся глаза и грузная фигура прибавляли ему возраст. Его рыжие волосы и усы были коротко острижены. Мне часто приходилось встречать людей такого типа на войне. Обычный интендант, который просидел весь срок службы на складе, уткнувшись носом в бумаги, к сорока годам вышел в отставку и поселился где-нибудь в Челтнеме или Харрогейте, превратившись в предмет мечтаний окрестных старых дев. Пока не началось слушание, Монсон нервно оглядывал зал и когда замечал кого-либо из знакомых, из-под его рыжих усов пробивалась суетливая улыбка, придававшая ему сходство с хорьком.

Начало заседания задержали на несколько минут из-за переговоров шерифа с агентом Монсона, мистером Джоном Блэром, которого в Англии назвали бы поверенным. Выяснилось, что майор, помимо всего прочего, является не восстановленным в правах банкротом. Сама по себе эта новость никого не удивила, но поверенному оставалось надеяться лишь на то, что подсудимый будет оправдан и сможет оплатить его расходы, растущие день ото дня.

— Майор Монсон, я правильно понял, что вас два года назад объявили банкротом? — спросил шериф.

— Да, верно, — моргнув слезящимися глазами, признал мошенник.

— Однако вы наняли девушку-гувернантку для своих детей и арендовали на лето усадьбу Ардламонт-хаус. Из каких средств?

— Из средств моей жены, сэр.

Глаза майора заслезились сильнее, словно он от огорчения заплакал.

Затем было зачитано предварительное обвинение. Доказательства и сами по себе являлись убийственными, но Монсон своими путаными объяснениями лишь усугубил положение. Шериф, то ли из желания быть беспристрастным, то ли позволяя обвиняемому окончательно погубить себя, предоставил ему возможность выговориться. Когда генеральный поверенный Кован напомнил, что, согласно страховому договору, майор в случае смерти Сесила Хамборо должен получить тридцать тысяч фунтов, глаза Монсона моментально высохли, будто он наконец справился с волнением.

— Закон этого не запрещает, сэр! Молодой человек разорвал отношения со своим отцом. Лейтенант Хамборо просто решил отплатить нам за то добро, что мы для него сделали, и возместить наши расходы на его питание, проживание и обучение, даже если его жизнь внезапно оборвется. Неужели вы не понимаете?

— Питание и проживание могут стоить так дорого? — обратился мистер Кован к присутствующим. — А ведь жизнь Хамборо в самом деле оборвалась внезапно, вы согласны?

Мистер Томсон уставился в пол, а Холмс поднял глаза к потолку. На лице майора застыл ужас, словно генеральный поверенный был палачом, входящим в его камеру перед казнью.

Мистер Кован перешел к изложению обстоятельств, при которых произошел роковой выстрел, лишивший Сесила Хамборо жизни.

— Это был несчастный случай, сэр! Бедный мальчик споткнулся, нечаянно нажал на спусковой крючок и сам себя убил, — пробормотал Монсон, будучи не в силах больше выслушивать доказательства своей вины.

— Простите, ваша честь, — обращаясь к шерифу, возразил Кован, — но я никогда не слышал, чтобы кто-либо умудрился выстрелить себе в голову с расстояния в три фута, не говоря уже о тридцати! Даже при трехфутовой дистанции края раны оказались бы опалены и пороховые газы впитались бы в кожу.

— Если не использовать бездымный порох. Понимаете, ваша честь? — с надеждой воскликнул майор. — У Сесила Хамборо было ружье двенадцатого калибра, заряженное патронами с бездымным порохом. А у меня — карабин двадцатого калибра с обычными патронами.

Мистер Кован сверился со своими записями:

— Ваша честь, майор Монсон заявил полиции, что у него было ружье двенадцатого калибра.

— Они неверно записали! — Это был крик отчаяния обреченного человека. — Я действительно отправился на охоту с двенадцатым калибром, но когда мы вошли в лес, Хамборо попросил меня поменяться ружьями. Я так и объяснил, когда меня допрашивали в Ардламонте.

Мистер Кован посовещался с инспектором полиции, сидящим позади него. Затем снова повернулся к шерифу:

— Ваша честь, я впервые слышу об обмене оружием. Ничего подобного майор Монсон не говорил ни на допросе свидетелей в Ардламонт-хаусе, ни при аресте. Это обстоятельство не упомянуто также и в письменном заявлении обвиняемого.

— Я думал, что там об этом сказано! Я не составлял заявление, а только подписал его!

Это было душераздирающее зрелище: отъявленный лжец и мошенник, словно пойманная муха, отчаянно бился в паутине доказательств, сплетенной обвинением. Суд еще не закончился, но Монсон своими показаниями изрядно приблизил вынесение смертного приговора.

Мы вышли из зала суда.

— Бедняга сам затягивает петлю у себя на шее, — сказал я мистеру Комри Томсону.

Адвокат вздохнул и посмотрел на моего друга.

— Ваш приезд, мистер Холмс, внушил мне некоторую надежду, — произнес он с мягким шотландским акцентом. — Но боюсь, что вы напрасно совершили это путешествие. Положение очень серьезное.

— Мистер Томсон, я обещал сэру Эдварду Маршаллу Холлу заняться этим делом и не намерен отказываться от своих слов даже после сегодняшнего заседания. Однако мне не хотелось бы встречаться с клиентом, если вы не возражаете. Крайне утомительно выслушивать россказни такого неумелого лжеца, как майор Монсон. Откровенно говоря, мне неприятно даже находиться с ним в одном помещении.

— Значит, вы все же будете его защищать? Вы полагаете, есть хотя бы один шанс из тысячи, что он не виновен?

— Не виновен? Боже милосердный! — Холмс оглянулся, словно желая удостовериться в том, что никого не испугал своим неожиданным возгласом. — Майор Монсон — обманщик и негодяй, это бесспорно. Однако факты лгать не умеют. Опираясь на них, я докажу его невиновность в смерти Хамборо. Если честно, я почти убедился в этом еще до отъезда с Бейкер-стрит.

На щеках Комри Томсона проступил легкий румянец.

— Не уверен, что понял вас, мистер Холмс.

— Вполне возможно, — согласился мой друг. — Тем не менее завтра утром мы с Ватсоном отправляемся на поиски истины в Ардламонт. Благодаря вашей любезности нам составит компанию помощник прокурора Дэвид Стюарт. А еще я был бы крайне признателен вам, мистер Томсон, если бы вы согласились не ходить завтра в свою контору.

Адвокат удивленно посмотрел на него:

— Но меня ждут неотложные дела, мистер Холмс.

— Пусть так, но вы меня крайне обяжете, если будете заниматься ими в другом месте. А сейчас давайте вернемся в наш уютный отель «Аргайл», забудем на время о нашем клиенте и позволим себе выпить по стаканчику-другому превосходного солодового виски с водой из высокогорных источников. Полагаю, что не помешает заодно и пообедать.

III

Следующим утром мы направились к бухте Ардламонт на борту колесного парохода «Герцогиня Монтроуз». Через два часа судно вышло из устья реки Клайд навстречу свежему бризу и повернуло в сторону пролива Кайл-оф-Бьют. Мы стояли на палубе, подставив лица ветру и соленым брызгам, и наблюдали, как медленно приближается окаймленный лесом берег. Сюда было ближе добираться морем, посуху пришлось бы делать объезд через Кеймс. На крохотном пирсе нас встретил Дэвид Стюарт, помощник прокурора из Инверари. Мы уже были наслышаны об этом тихом и учтивом человеке, собравшем убийственные улики против Монсона.

Ардламонт-хаус представлял собой высокий и уютный белый дом недавней постройки. Вокруг на многие мили раскинулись леса и пастбища. В расположенной неподалеку школе также сдавались помещения в охотничий сезон. Мы быстро осмотрели усадьбу. Чехлы для ружей возле кожаных кресел в холле, охотничьи куртки и плащи на вешалках, бильярдная и курительная комнаты — все это не оставляло сомнений относительно рода занятий постояльцев. Однако после разыгравшейся несколько недель назад трагедии в окрестных лесах не прозвучало ни единого выстрела. По закону майор Монсон — даже если он расплатился деньгами покойного Хамборо — все еще считался здешним арендатором.

Затем наша небольшая команда решила повторить маршрут, по которому следовали Сесил Хамборо и его спутники в то роковое утро. От ворот усадьбы до границы прилива мы шли по подъездной аллее и через сто ярдов поравнялись с каменным зданием деревенской школы. Дальше начинался лес, подходивший вплотную к дороге.

— Двое свидетелей видели из окон школы майора Монсона, лейтенанта Хамборо и мистера Скотта, — вполголоса рассказывал Стюарт. — Уходя из дома, они сказали слуге, что собираются пострелять кроликов. Сезон охоты на птиц еще не начался, да и местность для этого занятия не слишком подходящая. У всех троих были ружья, хотя с такого расстояния свидетели не могли разобрать, какие именно. Удалившись на сто ярдов от того места, где мы сейчас стоим, охотники углубились в лес. Дальше все трое двинулись наискосок к дороге. Майор Монсон шел справа, лейтенант Хамборо — в середине, а Скотт — слева. Именно его свидетели видели лучше прочих за неширокой полосой деревьев. Затем приятели разошлись в разные стороны. Люди, наблюдавшие за ними из окон школы, утверждают, что Скотт и Хамборо ушли вперед, а майор Монсон несколько отстал. Если угодно, мы можем пройти по их следам.

Мы с Холмсом двинулись за мистером Стюартом по дикой чаще. Ветви берез, буков, лип и рябин переплетались над нашими головами, заслоняя небо. Белые стены Ардламонт-хауса скрылись из виду. Вероятно, деревья разрослись здесь во время длительной тяжбы из-за наследства и хлопот по продаже имущества. По этой причине прежние хозяева запустили усадьбу. Зато темные тропинки, покрытые густым ковром опавшей листвы, который заглушал звук шагов, стали настоящим раем для охотников. За день до трагедии пошли дожди, однако земля с тех пор успела основательно подсохнуть.

В некоторых местах нам приходилось с большим трудом продираться сквозь подлесок, по брюкам шуршали высокие побеги папоротника, но вскоре мы выбрались из зарослей на более открытый участок. Чаща стала редеть и наконец расступилась. Слева от нас обрывались в море каменистые уступы, и вдоль верхней кромки тянулась канава, стенки которой были обложены булыжниками, не позволяющими земле осыпаться. Мы словно оказались на террасе. В ста ярдах впереди и справа сквозь просветы между стволами виднелась усадьба. Здесь и произошло то, что газеты назвали «трагедией в Ардламонте».

Стюарт направился к противоположному краю поляны. Я заметил на стволах бука, рябины и липы желтые отметины на высоте трех и не менее восьми футов от земли. Наш проводник обернулся к нам:

— Труп лейтенанта Хамборо нашли на этом месте. Эдвард Скотт объяснил Монсону и врачу, что молодой человек упал за канавой, приблизительно в футе от нее, но он перетащил тело немного повыше. Неизвестно, как было на самом деле. Ни один незаинтересованный свидетель этого не видел. Полиция зафиксировала данное местоположение. Лейтенант лежал на спине, голова его находилась в шести футах от рябины и в тринадцати — от бука. Желтые черточки на деревьях обозначают те места, куда попала дробь. До трагической гибели лейтенанта Хамборо на этом участке не охотились две или три недели, так что следы от прежних выстрелов давно заросли корой. Те отметки, которые вы видите, оставил роковой выстрел, лишивший мистера Хамборо жизни.

— И какова величина разброса? — равнодушно спросил Холмс.

— Он составляет приблизительно пять футов, как можно определить по стволу этого бука. Также несложно проследить траекторию снаряда. Для этого не требуется ничего, кроме знания геометрии. Получается, что выстрел произведен с точки, находящейся в тридцати футах позади тела и в пяти футах над землей. Ни один охотник не станет стрелять в кролика, подняв ствол ружья на такую высоту, мистер Холмс. И никто, находясь позади другого человека, не станет палить в его сторону, понимая, чем это может закончиться. Версию случайного попадания с тридцати футов едва ли назовешь правдоподобной. Даже если майор Монсон не видел лейтенанта Хамборо, то непременно слышал шорох его шагов. Тем не менее он спустил курок, и свидетели слышали звук выстрела. Шотландские законы, мистер Холмс, как и английские, исходят из того, что человек обязан учитывать естественные и наиболее вероятные последствия своих поступков.

— Насколько я понимаю, майор утверждает, что не стрелял, — твердо возразил Холмс. — То есть никуда не целился и вообще не поднимал ружье.

Стюарт взглянул на него и пожал плечами:

— К несчастью для Монсона, третий свидетель видел мистера Скотта стоявшим с противоположной стороны от Хамборо и слишком близко к нему. Он не мог произвести подобный выстрел и попасть в правую часть головы лейтенанта.

Холмс, казалось, уже не слушал его. Зоркие серые глаза моего друга осматривали ствол бука выше желтых отметок.

— Один момент, мистер Стюарт.

Детектив снял сюртук и протянул его мне. Затем подпрыгнул и ухватился длинными цепкими пальцами за нижнюю ветку дерева. Подтянул ноги вверх и зацепился одной из них за ту же ветку. Мгновением позже Холмс уже сидел на ней верхом и обследовал ствол на высоте десяти-двенадцати футов над землей. Он вынул из кармана брюк свой любимый нож и ковырнул им вмятину на коре.

— Боюсь, мистер Стюарт, что ваши люди пропустили самые интересные улики, — сообщил он, глядя на нас сверху вниз. — Осмелюсь предположить, что они посчитали задачу выполненной, обнаружив дробинки на высоте восьми футов. Ведь этого достаточно, чтобы доказать вину Монсона. Досадная небрежность с их стороны. Дело в том, что в добрых двенадцати футах над землей есть еще три отметины на стволе, причем в одной из них застряла дробинка. Можете сами убедиться.

Стюарт задрал голову вверх, а мой друг тем временем спрыгнул на землю.

— Мистер Холмс, вы добились лишь того, что подозрения в виновности вашего клиента превратились в полную уверенность!

— Я всего лишь обнаружил новые улики, мистер Стюарт. Разброс дроби оказался больше, чем вы предполагали. Ваши люди установили, что Хамборо не мог застрелиться сам, и сразу же прекратили поиски. В этом состояла их главная ошибка. Учитывая мою находку, можно утверждать, что выстрел произведен с расстояния в шестьдесят футов. Можете посчитать сами, но поверьте мне на слово, так оно и есть. А теперь скажите, сэр, стал бы человек, замысливший убийство, стрелять из охотничьего ружья с такого расстояния? Он скорее ранил бы жертву, чем убил ее.

— Предположения не могут изменить факты, — вежливо, но твердо ответил помощник прокурора.

— То же самое всегда говорил мой друг Лестрейд. Однако я сначала изучаю факты, а потом уже строю предположения.

Спор не успел разгореться, поскольку мы услышали шорох в кустах, и через мгновение оттуда выглянул слуга из Ардламонт-хауса, раскрасневшийся от долгого бега:

— Мистер Стюарт, сэр! Мальчишка с почты принес срочную телеграмму с требованием немедленного ответа. Я был бы крайне признателен, если бы вы вернулись в усадьбу.

Помощник прокурора коротко извинился и вместе со слугой поспешил в Ардламонт-хаус. Холмс посмотрел ему вслед с выражением удовлетворения, смешанного с беспокойством.

— Весьма достойный молодой человек, Ватсон. Сожалею, что мне пришлось обмануть его.

— С расчетами по разбросу дроби?

Он разочарованно взглянул на меня:

— Разумеется, нет! С телеграммой. Это было совсем не сложно. Я составил сообщение еще на пароходе и передал его второму помощнику капитана. Он обещал выполнить мою просьбу на следующей пристани. В бухте Ардламонт других причалов нет. Однако я выяснил, что через полтора часа пароход должен причалить в Кеймсе.

— Вы послали Стюарту телеграмму?

Холмс снова удивился моей непонятливости:

— Я отправил ее от имени мистера Комри Томсона с предложением прокомментировать решение суда: «Освободить майора Монсона из-под стражи ввиду отсутствия доказательств его вины». Сомневаюсь, что наш молодой друг не ответит коллеге.

— Когда-нибудь вы зайдете слишком далеко, Холмс! — тихо произнес я.

— Это вполне может случиться. А пока пусть бедный мистер Стюарт переправит это невероятное сообщение в Инверари, а затем дождется столь же неожиданного ответа от мистера Томсона, который сегодня по моей просьбе не пошел в контору. Думаю, мы можем рассчитывать на то, что нам никто не помешает в течение по крайней мере сорока пяти минут.

IV

Холмс положил нож в брючный карман и надел сюртук.

— Давайте вернемся к основным фактам. Если бы Хамборо нечаянно дернул спусковой крючок карабина двадцатого калибра, заряженного патронами с обычным порохом, рана была бы опалена по краям. Но этого не произошло. Если бы у него было ружье двенадцатого калибра и патроны с бездымным порохом, ему просто снесло бы голову. Этого также не случилось. Значит, в него стрелял либо Монсон, либо Скотт. Но Стюарт утверждает, что Скотт стоял слишком близко, чтобы разброс дроби получился таким большим, как показывают отметки на стволе бука.

— Не думаю, что Маршалл Холл останется доволен вашей работой, Холмс, — резко сказал я. — Как справедливо заметил Стюарт, вам удалось лишь подтвердить, что наш клиент в самом деле выстрелил в Хамборо. Только не с тридцати, а скорее с шестидесяти футов. Это единственный вывод, который подсказывают ваши драгоценные факты.

Холмс повернулся ко мне и удивленно поднял брови:

— Ничего подобного!

— Насколько я понял, вы доказываете, что такой разброс возможен только при выстреле с шестидесяти футов.

Холмс устало вздохнул, явно намекая на то, что его терпение не безгранично, и оглянулся:

— Мой дорогой Ватсон, я доказываю, что выстрел с таким разбросом дроби не мог быть произведен с тридцати футов. Это так. Но не исключено, что и с шестидесяти футов тоже никто не стрелял. Давайте рассмотрим такую ситуацию: представьте себе, что дробинки, пролетев шестьдесят футов, потеряли скорость и упали на землю. При этом они покрыли бы площадь размером десять на десять футов — то есть сто квадратных футов. И вряд ли больше четырех или пяти дробинок угодили бы в голову жертвы. При таких условиях убийца не мог быть уверен в успехе.

— Значит, Монсон случайно убил Хамборо с расстояния в шестьдесят футов.

— Это практически невозможно, — жестко возразил Холмс. — Как врач и наблюдательный человек, вы не могли не заметить одно странное обстоятельство. Если бы в Хамборо стреляли с шестидесяти футов, то дробинки, разлетевшись, буквально изрешетили бы его. Но в свидетельстве о смерти упоминается лишь одна рана, и никаких других следов. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что его застрелили не с шестидесяти футов…

— И не с тридцати?

— Совершенно верно. Не будем больше терять время на поверхностные теории помощника прокурора. Посмотрите, сюда с подъездной дороги ведут две тропинки. Монсон приблизился к месту трагедии по одной из них. Давайте осмотрим обе, и не только сами дорожки, но и землю рядом с ними. Полагаю, пятидесяти футов будет достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для того чтобы отыскать сообщение, оставленное Монсоном на месте выстрела. Несколько клочков бумаги.

Если бы я не привык к непредсказуемым решениям Холмса, то подумал бы, что он лишился рассудка. Зачем обвиняемому писать записки?

— Если майор хотел что-то сообщить, то из каких соображений порвал послание? Или это сделал кто-то другой?

Холмс не ответил на мой вопрос.

— Обрывки могут быть очень мелкими и даже слегка обгоревшими, однако я надеюсь, что они хотя бы частично уцелели.

Если мой друг прав, то Монсон по пути в лес написал сообщение, а затем разорвал и сжег его. Как бы там ни было, но у нас не оставалось времени на споры. В любой момент мог вернуться помощник прокурора. Почти десять минут мы потратили на поиски клочков обгоревшей бумаги среди зарослей шиповника и папоротника, Холмс — на правой тропинке, а я — на левой. Но так ничего и не нашли.

— Все свидетели подтверждают, что в тот день шел дождь, — нетерпеливо заметил Холмс. — Майор отправился на охоту не в плаще, а в твидовом костюме. Поэтому он наверняка шел по тропинке, а не ломился напрямик через мокрый подлесок.

— В таком случае чернила должны были расплыться и почерк стал бы неразборчивым.

— Полагаю, что нет. Если мы найдем это сообщение, то легко его разберем.

Продолжая поиски, мы уходили все дальше и дальше, пока канава и подъездная дорога не скрылись из виду. Затем пошли назад, внимательно глядя себе под ноги. Так повторилось не менее десяти раз. И вдруг приблизительно в сорока футах от отмеченных рябины и бука я увидел рядом с тропинкой нечто похожее на белые лепестки цветка. Не успел я позвать Холмса, как его длинная рука уже потянулась к находке. Он с неожиданной небрежностью развернул обрывки, затем снова скомкал и положил их в карман. Я стоял достаточно близко и успел разглядеть, что бумага была чистой с обеих сторон, хотя и немного влажной.

Мгновение спустя он снова нагнулся и поднял еще два клочка размером не больше carte de visite [59]. Если мой друг и нашел там какое-то сообщение, то мне он об этом не сказал. Однако, насколько мне удалось заметить, на них также ничего не было написано.

— Превосходно! — еле слышно пробормотал он себе под нос, а потом уже громче произнес: — Теперь давайте вернемся к тому месту, где убили Хамборо.

Когда мы подошли, он определил точку, находящуюся в шести футах от рябины и в тринадцати — от бука, и отметил ее, воткнув в землю ветку.

— Вот здесь была его голова. В свидетельстве о смерти указан рост Хамборо — пять футов и одиннадцать дюймов. Значит, тут лежали его ноги. Судя по ране, лейтенант упал как подкошенный. Он мог сделать еще шаг, не больше.

— Смертельно раненный человек может пройти некоторое расстояние, перед тем как рухнет замертво.

Холмс вздохнул:

— Мой дорогой Ватсон, ну не с такой же дырой в глупой башке! Кроме того, дождь к этому моменту прекратился, однако на земле не нашли других пятен крови, кроме той, что натекла из пробитого черепа.

— Но ведь на самом деле он лежал за канавой. Скотт поднял его и перенес из зарослей папоротника на более высокое место. Вполне разумный поступок.

— Обратитесь к своему военному опыту в сражении при Майванде, — мягко напомнил мне Холмс. — Представьте, сколько было бы крови при таком ранении. Она залила бы всю форму солдата, а также того, кто пытался бы его поднять. Но у нас есть свидетельство, что Эдвард Скотт уехал из Ардламонта в том же твидовом костюме, в котором отправился на охоту. И на нем не было ни пятнышка крови.

— Если он нес аккуратно…

Холмс посмотрел себе под ноги:

— Хорошо, согласитесь, что при падении Хамборо должен был сильно помять побеги папоротника в нескольких футах от того места, где он стоял. Я готов заплатить вам пять фунтов за каждый найденный сломанный стебель. Посмотрите сами.

Холмс перепрыгнул канаву, я последовал за ним. Сбитый выстрелом Хамборо должен был рухнуть со склона не дальше шести футов от ее края. Но вокруг того места, где Скотт, по его словам, нашел труп, папоротник не был ни сломан, ни примят. Он спокойно рос здесь по крайней мере несколько месяцев.

— Зачем Скотту понадобилось убивать его? — спросил я.

— По той же причине, что и Монсону. Они выжали из бедного молодого человека все, что он мог дать им при жизни. И теперь хотели получить выгоду от его смерти.

— Они вместе задумали это убийство?

— Возможно, но маловероятно. Они не настолько доверяли друг другу.

Не прерывая разговора, Холмс осмотрел еще одну тропу, проложенную охотниками сквозь заросли папоротника. Полоса вытоптанной земли составляла не более десяти дюймов в ширину. От нее в сторону канавы вела цепочка следов, хорошо заметная на твердой сухой земле. Вероятно, они были оставлены во время дождя или сразу же после него.

— Несомненно, здесь кто-то проходил тем самым утром, — тихо произнес Холмс. — Но обратите внимание! Сначала видны отпечатки целой подошвы. А возле этого куста ежевики — полудюжина мысков без пяток.

— Это был Скотт, — уверенно заявил я. — Последние несколько футов он пробежал, когда увидел, что Хамборо упал.

Холмс сухо, сдержанно рассмеялся:

— Разумеется, это был Скотт! Взгляните сюда. По длине шага можно приблизительно определить рост человека. Насколько я могу судить по этим следам, наш охотник был ниже среднего роста. Скажем, пять футов и восемь дюймов. Именно такой рост указан в полицейском досье Скотта. Однако когда человек бежит, его шаг удлиняется. Здесь же нет ничего похожего. Длина шага осталась прежней, но отпечатались только носки ботинок. Будьте так добры, поднимитесь выше и встаньте на то место, где, по нашим предположениям, лежал труп лейтенанта Хамборо.

Я поднялся по склону и встал там, где просил Холмс. Он поднял свою трость и направил ее на меня, как будто прицеливался в меня из ружья, прячась в кустах ежевики.

— Хотя само по себе это ничего не доказывает, но отсюда, с расстояния в пятнадцать футов, мне виден только ваш лоб. Этого недостаточно для хорошего выстрела, уверяю вас. Однако свидетельство о смерти Хамборо подтверждает, что он был на дюйм выше вас. А Скотт на целых четыре дюйма ниже меня. Эти несколько следов говорят вовсе не о том, что он бежал. Он просто приподнялся на носки, чтобы видеть жертву, находившуюся там, где сейчас стоите вы. Несомненно, если бы я стрелял отсюда, то линия прицела проходила бы за вашей головой точно через ствол бука, примерно посередине между крайними отметинами от дробинок.

— Не мог Стюарт пропустить такие явные улики!

— Мог, поскольку убедил себя в том, что в Хамборо стреляли с тридцати футов. Его помощники установили разброс дроби, достаточный для того, чтобы Монсон оказался единственным подозреваемым. Искать выше они не стали. Сдается мне, что по степени некомпетентности прокурорская служба может сравниться со Скотленд-Ярдом. Эти желтые отметки на деревьях — лучшее тому доказательство. К сожалению, полицейские не сумели определить горизонтальный разброс дроби, поскольку поблизости нет других деревьев, в которые угодили бы дробинки. Думаю, подчиненные Стюарта не рассматривали и вероятность того, что стрелять можно снизу вверх, а не только в горизонтальной плоскости.

Мне стало окончательно ясно, что мой друг, как всегда, прав. И все же одно возражение у меня осталось.

— Но смертельная рана находилась за правым ухом лейтенанта. А Скотт стоял слева от него.

Он усмехнулся, словно передвигая шахматную фигуру перед объявлением мата:

— Мой дорогой Ватсон, вы найдете ответ на свой вопрос на стволе липы позади вас.

Я инстинктивно обернулся и в то же мгновение понял, что сейчас подставил под воображаемое дуло правую часть моей головы. Холмс все рассчитал верно. Разброс дроби при выстреле снизу вверх с расстояния в пятнадцать футов окажется таким же, как у горизонтального выстрела с той точки, где находился майор Монсон.

— Значит, вы нашли доказательства!

Он покачал головой:

— Сожалею, но это не совсем так. У нас есть улики, которые убедили бы экспертов по огнестрельному оружию. Но патологоанатомы нас не поддержат. Они будут упирать на то, что смертельная рана подобного вида может быть получена только в результате выстрела с тридцати футов. И никакие эксперименты с моей тростью и вашей головой не спасут майора Монсона от виселицы.

V

Окно нашей гостиной в отеле «Аргайл» выходило на Тронгейт. Многоэтажные дома с подъемными окнами возвышались, словно скалы, над вывесками, приглашавшими посетить выставку восковых фигур или распродажу в обувном магазине Перси. Стоял прекрасный субботний вечер, и людской поток хлынул из дворов и переулков в главные торговые артерии города. Тротуары с изящными фонарями не могли вместить огромную толпу, и она растеклась по всей ширине улицы между бочками пивоваров и экипажами с открытым верхом.

На этом пестром фоне то и дело возникала высокая и худощавая фигура Шерлока Холмса. Сцепив руки за спиной, он энергично вышагивал от одной стены до другой и обратно. В который раз измеряя шагами длину ковра, он слушал обвинение против майора Монсона, которое зачитывал Дэвид Стюарт. Помощник прокурора сидел на диване рядом с Генри Литтлджоном, судебным врачом и главным медицинским экспертом в нашем деле. Внезапно Холмс остановился и выпрямился. Казалось, он стал еще более высоким и худым, чем обычно.

— Мистер Стюарт, то внимание и усердие, которое вы с доктором Литтлджоном проявили в этом расследовании, заслуживают всяческих похвал. Однако я пригласил вас обоих для того, чтобы предложить вам не тратить больше свое время попусту.

— Я вас не понимаю, мистер Холмс, — спокойно ответил Стюарт.

— Ничуть не удивлен. Однако рекомендую вам немедленно закрыть дело против майора Монсона. У вас нет ни малейшего шанса выиграть его.

Помощник прокурора открыл рот и тут же снова закрыл его. Доктор Литтлджон выглядел так, будто только что подавился мятной карамелью. Наконец Стюарт обрел дар речи:

— При всем уважении к вам, мистер Холмс, в моей практике найдется немного случаев, когда доказательства были бы настолько убедительными. И разумеется, ни один обвиняемый не лгал так безыскусно и сбивчиво, как майор Монсон.

— Совершенно согласен с вами, — быстро вставил детектив. — Надеюсь, вы не собираетесь повесить его за то, что он лжец?

— Его так или иначе отправят на эшафот, мистер Холмс, — ответил Стюарт после недолгого колебания. — Сэр, слава о ваших выдающихся способностях разлетелась далеко за пределы Лондона и Глазго. Однако предположение о том, что убийца лейтенанта Хамборо стрелял снизу, стоя за канавой, было сегодня утром всесторонне рассмотрено и отвергнуто.

Это сообщение, казалось, вовсе не обескуражило Холмса.

— Могу я узнать почему?

— С одной стороны, мистер Холмс, — вмешался доктор Литтлджон, — пятнадцать футов — слишком малое расстояние, чтобы нанести широкую рану диаметром приблизительно в три дюйма.

— А с другой?

— Свидетели единодушны в том, что слышали два выстрела. Предположим, первый раз стрелял майор Монсон. Скорее всего, он сделал это дважды. И если даже допустить, что второй выстрел произвел Скотт, мы возвращаемся к тому факту, что дистанция недостаточна для подобного ранения.

— Кроме того, — добавил Стюарт, — если предположить, что Скотт целился с тридцати ярдов, он должен был спуститься еще ниже, где его неизбежно увидели бы свидетели.

Холмс помолчал и заговорил о другом:

— Понятно. Но, надеюсь, вы согласны с тем, что Монсон солгал об обмене оружием, чтобы объяснить отсутствие следов пороховых газов на коже убитого?

— Безусловно, — ответил Стюарт, удивленный и даже немного настороженный тем, с какой готовностью Холмс набросил петлю на шею своего подзащитного.

— Очень хорошо. Сначала Монсон утверждает, что у него было ружье двенадцатого калибра, заряженное патронами с бездымным порохом. И мы ему верим. Затем майор узнает, что только этим ружьем Хамборо мог случайно застрелить себя, и меняет оружие — точнее, свои показания. Он заявляет, что взял себе карабин двадцатого калибра с обычными патронами. И мы делаем вывод, что он лжет.

— Правильно.

— Превосходно! Вот видите, мы уже пришли к консенсусу. Значит, в действительности у Монсона был двенадцатый калибр, как он и говорил с самого начала.

— Разумеется. А у лейтенанта Хамборо — карабин, которым он не мог застрелиться, не опалив себе кожу. Но никакого почернения вокруг раны мы не обнаружили. Стало быть, его убил кто-то другой.

— Именно так!

Казалось, с души моего друга упал тяжелый камень, когда его оппоненты согласились с тем, что майор Монсон — бесчестный лгун. Следующее высказывание Холмса также не очень меня обнадежило.

— Полагаю, мистер Стюарт, мы с вами близки к завершению этого дела.

Однако ни Дэвид Стюарт, ни доктор Литтлджон, по всей вероятности, так не считали.

— Осталась одна маленькая деталь. — Холмс повернулся к помощнику прокурора и поднял вверх свой длинный указательный палец. — Как консультант мистера Комри Томсона, я прошу вас показать мне коробку патронов с бездымным порохом, которыми, как мы только что установили, Монсон зарядил свое ружье тем роковым утром.

Коробка, которую мистер Стюарт достал из своего саквояжа, оказалась почти пустой, там лежало всего-навсего три-четыре патрона. По виду они ничем не отличались от обычных.

— Вы их проверяли?

Стюарт ответил резким тоном, словно подозревал Холмса в какой-то хитрой уловке. Если бы помощник прокурора лучше знал моего друга, то не сомневался бы в этом.

— Можете убедиться сами, мистер Холмс, что здесь нечего проверять. Патроны были представлены суду и занесены в список вещественных доказательств под номером двести сорок один, пункт девять. Они не нуждаются в дальнейшей экспертизе, поскольку не были использованы и не сыграли никакой роли в этом деле.

— Какое досадное упущение, — холодно ответил Холмс, усаживаясь за столик из орехового дерева и доставая лупу. — Боюсь, что они сыграли решающую роль. Из-за таких вот грубых судебных ошибок, сэр, на виселицу попадают невиновные люди.

Мистер Стюарт и доктор Литтлджон обменялись недоуменными взглядами. Холмс вдруг отложил лупу и с торжествующим видом обернулся к посетителям:

— Я это подозревал!

Прежде чем кто-либо успел ему помешать, он достал свой маленький ножик с ручкой из слоновой кости и ловко разрезал картонную гильзу патрона по всей ее длине.

— Мистер Холмс, прошу вас, прекратите!

Помощник прокурора вскочил на ноги и бросился к столу, чтобы спасти «пункт девять» от гибели под острым маленьким лезвием. Но Холмс остановил его отстраняющим жестом. В любом случае вещественное доказательство уже было повреждено.

Мы с доктором Литтлджоном также подошли ближе. Холмс развернул разрезанную гильзу, словно препарированную лягушку. Капсюль, воспламеняющий порох при ударе бойка, оставался на месте. Нижняя часть картонного цилиндра была заполнена желтым бездымным порохом. Выше находился фетровый пыж, отделяющий его от верхней части патрона.

Пространство над пыжом должны были заполнять сотни маленьких свинцовых дробинок. Однако там оказались бумажные шарики. Плотно набитые в гильзу, они казались тверже и меньше тех «лепестков цветка», которые мы нашли в ардламонтском лесу. Тем не менее с первого взгляда мне стало ясно, что это та же самая бумага. Прежде чем мистер Стюарт пришел в себя, Холмс разрезал гильзу второго патрона, в котором обнаружилась точно такая же начинка.

— Как проще всего получить холостой выстрел? — Казалось, Холмс задал этот вопрос самому себе. — Нужно аккуратно вскрыть верхнюю часть патрона и заменить дробь чем-нибудь безвредным. Бумажные шарики — превосходный вариант. Бо́льшая часть из них просто сгорит при выстреле, а остальные будут обожжены и разбросаны в разные стороны.

С этими словами он достал из кармана найденные в Ардламонте клочки бумаги. Разумеется, на них ничего не было написано. Однако, когда Холмс развернул их, по краям бумаги четко просматривался светло-коричневый след от огня. Именно это мой друг и назвал «сообщением», которое майор невольно оставил на месте трагедии.

— Монсон не мог выстрелить чем-то более опасным, нежели бумажные шарики, — спокойно объяснил Стюарту Холмс. — И Скотт знал об этом. Как майор и утверждал поначалу, он взял с собой ружье двенадцатого калибра, заряженное патронами с бездымным порохом. Безусловно, он открыл бы новую коробку лишь в том случае, если бы расстрелял предыдущую. Но он не успел этого сделать до момента смерти лейтенанта Хамборо. Он использовал не более пяти патронов, следовательно, не мог причинить вреда ни человеку, ни животному. Из показаний свидетелей мы знаем, что охотники стреляли только два раза.

— Значит, Хамборо убил не он?

— Не он, — тихим голосом подтвердил Холмс. — Однако изолгавшийся негодяй не сомневался в том, что его ружье заряжено исправными патронами. К тому же Монсона убедили, что лишь с того расстояния, которое отделяло его от лейтенанта, можно было сделать смертельный выстрел. Более того, после случая с затонувшей лодкой и оформленной в его пользу страховки майор вполне обоснованно полагал, что ни один присяжный не поверит в его невиновность. Что касается Скотта, то его уловка могла пройти незамеченной. Монсон не знал, какими патронами он стрелял. Если бы смерть Хамборо посчитали несчастным случаем, как поначалу решил доктор Макмиллан, то оставшиеся в коробке патроны истратил бы другой охотник и доказательств хитрости Скотта не осталось бы.

— Но Скотт не мог нанести такую рану с близкого расстояния, — напомнил помощник прокурора, снова усаживаясь на диван. — С этим фактом спорить бесполезно.

Холмс обернулся к доктору Литтлджону:

— Какого числа был убит Хамборо?

— Насколько помню, это случилось десятого августа.

— И в тот же день доктор Макмиллан подтвердил смерть в результате несчастного случая? А затем тело несчастного молодого человека перевезли в Вентнор, на остров Уайт. Там он и был похоронен семнадцатого августа, спустя неделю после смерти. Правильно?

Доктор Литтлджон молча кивнул гладко выбритой головой.

— Его погребли в семейном склепе, — продолжил Холмс. — Сколько дней он там пролежал?

— Эксгумацию и вскрытие провели четвертого сентября.

— В самом деле?

Холмс бросил взгляд в окно, полюбовался на гуляющую по Тронгейту публику и снова обратился к посетителям:

— Скажите, доктор Литтлджон, часто ли в вашей практике судебного врача проводилась эксгумация для расследования подозрительных обстоятельств смерти?

Тот поправил очки и пристально взглянул на него.

— Нечасто, если брать в процентном соотношении, но приходилось и этим заниматься.

— И что служило причиной для проведения данной процедуры?

— Как правило, подозрение в том, что умершего отравили. Кроме того, я знаю несколько случаев, когда человек умер от сильного удара, и потребовалось проверить, не было ли в его смерти mens rea [60].

— Понятно. — Холмс снова уставился в окно. — А что насчет огнестрельных ран?

Доктор Литтлджон пожал плечами:

— Мне известны два вскрытия, когда было доказано умышленное убийство, и множество примеров, подтвердивших несчастный случай во время охоты.

— И часто ли бывало, что покойника уже предали земле, а затем снова извлекли из могилы перед вскрытием?

Доктор Литтлджон снова уставился на Холмса, но на этот раз не произнес ни слова.

— Ни одного, — ответил за него мой друг. — Верно, доктор?

Дэвид Стюарт возмущенно вскочил с дивана:

— Какое это может иметь значение, мистер Холмс? Мистер Литтлджон имеет большой опыт в экспертизе огнестрельных ранений.

Холмс чуть наклонил голову, словно признавая справедливость этого замечания.

— Бесспорно. Но, возможно, у него недостаточно опыта в оценке влияния трупного разложения на огнестрельные раны в теплое время года, спустя несколько недель после погребения.

— Там еще не начались серьезные процессы, способные сильно разрушить ткани! — с негодованием воскликнул Литтлджон.

Холмс повернулся к столу и взял из ящика листок бумаги.

— Если не возражаете, я зачитаю несколько фраз из вашего протокола. «Лицо распухло, черты исказились… процесс разложения зашел далеко… волосы по причине развития трупных явлений легко отделяются от головы».

— Это ничего не доказывает! — заявил всерьез обеспокоенный помощник прокурора.

— Не доказывает? А знакомы ли вы, мистер Стюарт, с трудами профессора Мэтью Хея, судебного врача из Абердина?

— Мы встречались несколько раз.

— Уточню свой вопрос: вы читали его опубликованную монографию по огнестрельным ранам?

— Признаться, нет.

— В таком случае вас, вероятно, удивит его вывод о том, что через три недели после смерти процесс разложения делает невозможным точное измерение размеров огнестрельной раны.

Холмс буквально пригвоздил взглядом к дивану своего молодого оппонента, как энтомолог прикалывает бабочку к доске булавкой. И, не давая жертве опомниться, продолжил:

— В протоколе осмотра трупа, составленном доктором Литтлджоном, указано, что диаметр раны в разных направлениях колеблется в пределах от двух до трех дюймов. Что само по себе соответствует выстрелу с пятнадцати футов. Теперь, джентльмены, давайте определимся, началось разложение или нет. Если да, то все эти замеры не имели смысла. Если нет, то Хамборо действительно застрелили с расстояния в пятнадцать футов. И разумеется, это сделал не майор Монсон своими бумажными шариками. Так или иначе, боюсь, что ваше обвинение разбито вдребезги.

Во взгляде Стюарта угадывалось то характерное сочетание досады и удивления, которое появлялось на лицах многих оппонентов Шерлока Холмса. Молодой человек словно услышал, как у него за спиной захлопывается дверца мышеловки. И он повторил ту же самую ошибку, что совершали до него и другие: попытался найти брешь в рассуждениях Холмса, дающую ему надежду на спасение, и отчаянно ринулся в нее.

— С какой стати Скотт будет браться за дело, от которого получит выгоду Монсон, а не он сам?

Холмс подошел и с сочувствием положил руку на плечо помощника прокурора:

— Он сделал это ради денег, мистер Стюарт. Скотт хотел обеспечить себе безбедную жизнь. Хамборо истратил все свои средства и больше не мог оплачивать расходы мошенников. Скотт и Монсон вместе очищали карманы этого бедолаги, но в один прекрасный день они опустели. Получить с живого Хамборо было уже нечего. К счастью для Скотта, доктор Макмиллан плохо разбирался в огнестрельных ранениях и поверил в рассказ о несчастном случае. После этого Скотт ушел в тень, занявшись своими делами. Безусловно, он хотел, чтобы Монсон считал себя невольным виновником смерти молодого человека. Если бы горизонт был чист, он, вероятно, вернулся бы и потребовал отдать «долг», не выплаченный покойным. Не сомневаюсь, что подпись лейтенанта тут же появилась бы на куда большем количестве долговых расписок, чем Хамборо оставил некогда ростовщику Бересфорду Тоттенхэму. Монсону пришлось бы рассчитаться с дружком, расставшись со значительной частью страховой суммы в тридцать тысяч фунтов. А гибель Хамборо осталась бы для всех несчастным случаем, как и засвидетельствовал доктор Макмиллан. Но когда Скотт прочел в газетах об аресте Монсона, он, разумеется, решил не показываться никому на глаза.

— Майор, конечно же, отказался бы платить ему, — с надеждой в голосе возразил Стюарт.

Холмс покачал головой:

— Скотт, он же Дэвис, он же Суинни — вовсе не какой-то таинственный шантажист. Ему не нужно было угрожать Монсону сфабрикованными доказательствами убийства. Бедный одураченный майор и без того уверен, что это он случайно застрелил Хамборо. Скотту оставалось только намекнуть, что он видел, как Монсон подкрадывался к лейтенанту и брал его на прицел. А для пущей убедительности он мог бы добавить, что стал невольным свидетелем того, как майор выдергивал шлюпочную пробку из лодки накануне вечером. Хотя сам Скотт, безусловно, и был исполнителем этой увертюры к преступлению.

Возникла неловкая пауза.

— Вы можете приговорить Монсона к виселице, даже имея те доказательства, что я вам предоставил, мистер Стюарт! — заявил мой друг, а затем спокойно добавил: — Но подумайте, насколько бы вы облегчили суду задачу, предъявив обвинение Скотту. Неужели вы до сих пор сомневаетесь, что Монсон заплатил бы сообщнику половину от своих тридцати тысяч, лишь бы только заткнуть ему рот? Уверяю вас, он отдал бы все ради своего спасения!

Помощник прокурора медленно поднялся с дивана:

— Хорошо, я доведу до сведения суда все, что вы говорили.

— Если вас не затруднит, — вежливо попросил Холмс, — передайте прокурору мои поздравления с тем, что профессор Мэтью Хей, судебный врач из Абердина, дал согласие свидетельствовать в защиту майора Монсона.

Как известно, профессор Хей сдержал обещание, и Верховный суд в Эдинбурге признал обвинения против Альфреда Джона Монсона недоказанными. Впоследствии мы с Холмсом лишь однажды слышали о майоре, когда он предъявил иск Музею восковых фигур мадам Тюссо, выставившему его копию в Комнате ужасов. Эдвард Скотт, или Эдвард Суинни, как его звали на самом деле, продолжал скрываться от правосудия. Однажды, когда я перебирал бумаги Холмса, перед тем как снова положить их в жестяную коробку, меня словно молнией поразило.

— Холмс, а вам не кажется странным, что Скотт часто отлучался из Ардламонт-хауса по вечерам? Судя по всему, он отправлялся в Глазго дневным пароходом и возвращался лишь к ночи. За исключением воскресений, когда он обедал с Монсоном в Ардламонте. В среду и субботу, по словам слуги, он уходил еще раньше, чтобы к двум часам уже быть в городе. Полагаю, он посещал проституток в низкопробном публичном доме.

Холмс выслушал мои слова с полузакрытыми глазами и сплетенными кончиками пальцев. Затем посмотрел на меня и подтвердил:

— Именно в среду и субботу, с завидной регулярностью.

Он опустил голову и, казалось, задремал. Но вдруг резко выпрямился в кресле:

— Он уходил на работу! Несомненно! Полагаю, ничего особо выдающегося он не делал, но metier [61]у него точно было. Кто занят каждый вечер, кроме воскресенья, а также днем — в среду и в субботу?

— Понятия не имею.

— Боже милосердный, — разочарованно сказал Холмс. — Ватсон, неужели вы никогда в пору своей юности не посещали мюзик-холл? Спектакли там идут каждый вечер, а также днем в среду и субботу. Осмелюсь предположить, что вы могли бы увидеть Скотта на сцене театра «Эмпайр» в Глазго.

— Что за абсурд!

— Не спорю. Однако, если бы я каждый раз получал по гинее, когда абсурд оказывался реальностью, я давно бы уже превратился в богача.

Мы больше не возвращались к этой теме, пока не получили письмо от Дэвида Стюарта. Он сообщал, что Эдвард Скотт некоторое время работал ассистентом фокусника в мюзик-холле, а затем пропал. В ходе представления показывали трюк со стрельбой — апельсин на голове человека разлетался вдребезги при выстреле. Это один из древнейших цирковых приемов. Фрукт заранее разрезается на части. Когда раздается грохот пальбы, публика невольно закрывает глаза и сцену затягивает пороховым дымом, фокусник дергает за невидимую нитку и мишень превращается в мелкие кусочки. Храбрый, но скромный ассистент, помимо всего прочего, должен подготовить холостые патроны для пистолета.

— Уверяю вас, Ватсон, — сказал Холмс, протягивая длинные ноги к камину, — что Скотту ничего не угрожает, даже в том случае, если его вдруг арестуют. Доказать его вину теперь будет крайне затруднительно. Если уж они не смогли осудить Монсона, то Скотт им тем более не по зубам. Мистеру Стюарту и его коллегам пришлось бы для начала признать полную ошибочность своего обвинения против Монсона и справедливость всех моих выводов, до мельчайшей подробности. Не думаю, что они согласятся проглотить столь горькую пилюлю.

Как показало время, они и в самом деле не согласились.

Чистоплотный муж

I

Эта история началась дождливым осенним утром, незадолго до мировой войны. Шерлок Холмс сидел за столом, с которого еще не успели убрать остатки завтрака, и просматривал свежую почту. Я развернул «Таймс» и углубился в статью о сербском кризисе, но тут же отвлекся, услышав удивленный возглас моего друга. Увидев напряженное лицо и искрящиеся весельем глаза Холмса, я понял, что он изо всех сил пытается сдержать приступ смеха.

Наконец он взял в руки один из лежавших на столе листов бумаги и процитировал вслух:

Сэр, отвечаю на Ваши вопросы о моем происхождении etc. Мои родители — кебмен и его кобыла, моя сестра — погонщица северных оленей, а брат — отважный капитан парового катка. И это все, что я могу сказать человеку, не имеющему права этим интересоваться (в письме от пятнадцатого числа сего мес.). Ваш недостойный зять Г. Смит

— Черт возьми, Холмс! Кто такой этот Смит и кому адресована эта чушь?

Холмс скользнул взглядом по двум другим страницам и отложил их в сторону, покачав головой:

— Понятия не имею, мой дорогой друг. Во всяком случае, она определенно адресована не нам. Любопытно, впрочем, что в конверте нет сопроводительного письма. Но не сомневаюсь, что не позднее вечера мы узнаем новые подробности. Один момент! Вот еще одно послание от того же отправителя.

Сэр, не знаю, что Вы будете теперь делать, но послушайтесь моего совета и будьте осторожны. Ваш etc. Г. Смит

— Это уже более понятно, — добавил Холмс. — А вот и третий шедевр, отправленный, как и остальные, десять дней назад.

Сэр, у меня есть копии всех писем etc. Я сам и жена тоже послали Вам и Вашей письма etc. Мы получили ответ об этом и о семейных делах, по которым я буду добиваться правосудия. Г. Смит

— Кем бы ни был этот мистер Смит, он демонстрирует подкупающую наивность в вопросах грамматики, не правда ли? — усмехнулся мой друг.

— Но почему эти письма отправили нам без всякого комментария?

— Полагаю, скоро все разъяснится.

Не произнеся больше ни слова, он растянулся на диване со скрипкой и партитурой симфонической поэмы Скрябина «Прометей». К моему неудовольствию, Холмс в последнее время излишне увлекся новаторской музыкой Стравинского и Скрябина. Подобная какофония может иметь некоторый успех в концертном зале, но ее звучание в доме просто невыносимо. По словам моего друга, «Прометей» заинтересовал его благодаря признанию композитора в том, что произведение продиктовано мифологией, религией и даже природой света. Трудно представить лучшую причину для того, чтобы не слушать такую чушь!

Однако, как и предсказывал Холмс, полчаса спустя его упражнения счастливо прервались дребезжанием дверного звонка. Миссис Хадсон поднялась к нам.

— Вас хочет видеть один джентльмен, — произнесла она, как мне показалось, с легкой насмешкой. — Он явился без предупреждения и утверждает, что у мистера Холмса имеются некие принадлежащие ему бумаги. Господин желает получить их.

Детектив, не выказывая особого сожаления, отложил скрипку и кивнул:

— Будьте так любезны, миссис Хадсон, проводите посетителя к нам. Мы со всем вниманием его выслушаем.

Пока мы ждали появления гостя, Холмс повторял фразы из письма, словно школьник, зубрящий урок:

— «Мои родители — кебмен и его кобыла, моя сестра — погонщица северных оленей, а брат — отважный капитан парового катка». Это обещает быть крайне любопытным, Ватсон. Я склоняюсь к мысли…

Он не успел договорить. Дверь открылась, и в гостиную вошел высокий, респектабельного вида мужчина пятидесяти с лишним лет, длинноносый, с бледным лицом, в строгом темном костюме, какие обычно носят прихожане методистской церкви, с серебристо-серым шейным платком.

— Прошу вас, сэр, присаживайтесь, — радушно обратился к нему мой друг. — Меня зовут Шерлок Холмс, а это мой коллега доктор Ватсон. Смею предположить, что вы о нас уже слышали.

Высокий бледный господин кивнул нам по очереди и несколько смущенно произнес:

— Сказать по правде, мистер Холмс, я узнал о вас лишь позавчера. Мы с женой ведем тихую и до недавнего времени благополучную жизнь. Даже газетами не очень интересуемся.

— Это не так уж и важно, — сказал Холмс, подводя его к стулу. — Сожалею, но я не имел удовольствия узнать ваше имя из писем, которые вы любезно мне отправили.

Наш гость искоса взглянул на него, словно не ожидал, что сыщик так быстро поймет, кто отправил эти письма.

— У меня не было намерения скрыть его от вас, — сдержанно заметил он, усаживаясь.

Холмс ободряюще улыбнулся:

— Мой дорогой сэр, я вас вовсе не упрекаю. В самом деле, зачем мне знать ваше имя? Для меня достаточно того, что вы, безусловно, набожный человек с хорошей репутацией. Полагаю, пастор сельской методистской церкви в Бакингемшире. Ваша неразумная дочь вышла замуж за негодяя по имени Смит. Два дня назад, во вторник, вы, судя по всему, отправились в Оксфорд, чтобы проконсультироваться с мистером Генри Хауэсом из адвокатской конторы «Хауэс и Вудхолл», расположенной на Сент-Майкл-стрит. По его совету вы отправили мне копии трех писем от мистера Смита, который требует денег по векселю, выданному ему месяц или два назад. Как я понимаю, это была плата за то, чтобы он оставил вашу дочь в покое. К сожалению, вы не заключили письменного соглашения. В результате он женился на вашей дочери, а теперь хочет пополнить свой кошелек. Этим утром вы по рекомендации все того же мистера Хауэса приехали на поезде в Лондон и пришли сюда пешком с Мэрилебонского вокзала.

Как и многие другие клиенты, наш посетитель изумленно уставился на Холмса, словно подозревал его в колдовстве:

— Можно подумать, сэр, что вы следили за мной!

Мой друг поспешил успокоить его:

— Я всего лишь сделал несколько предположений, полагаясь исключительно на здравый смысл. Покрой вашего костюма, как и эмблема на подкладке пальто, говорит о том, что вещи пошиты в известной мастерской Харриса и Роджерсона. Она расположена на Виктория-стрит, неподалеку от Методистского центрального зала, и в ней преимущественно обслуживают лиц духовного звания. Вы не носите пасторский воротник, однако манеры и внешний облик выдают в вас проповедника. Это заставляет меня предположить, что вы сельский священник. Мы не слышали, чтобы кеб останавливался возле нашего дома, значит вы пришли пешком — но не издалека, иначе ваши ботинки и брюки были бы сильно испачканы. Ближайший к нам вокзал — Мэрилебон. Пальто и зонтик спасли вас от дождя. Однако я отмечаю, что правая штанина все же намокла, в то время как левая осталась сухой. Прожив в этой части города много лет, я доподлинно знаю, что так бывает, когда идешь при сильном встречном ветре от Мэрилебонского вокзала, а не от станции метро «Бейкер-стрит». А время вашего прихода подсказывает, что вы приехали на поезде бакингемширского направления. И поскольку сейчас еще утро, едва ли поездка была продолжительной.

Наш посетитель беспокойно заерзал на стуле:

— Значит, мистер Хауэс не нарушил конфиденциальность?

Холмс покачал головой:

— Я видел на вашем конверте почтовый штамп Оксфорда, удостоверяющий, что письмо отправлено вчера в шесть часов утра. Разумеется, в Оксфорде нечего делать в столь ранний час. Зачем идти на пункт сортировки, если вы могли спокойно опустить письмо в любой почтовый ящик в удобное для вас время. Скорее всего, вы отправили его во вторник, после вечерней выемки писем, приблизительно в десять часов. И поскольку вы приехали в Оксфорд с этими документами, разумно предположить, что целью вашей поездки была консультация у адвоката. А затем вы несколько часов размышляли, стоит ли воспользоваться его советами.

— Так все и было, — проговорил наш гость с заметным облегчением.

— Несомненно, — согласился Холмс. — Что касается рекомендации, то я знаком с Уорденом Спунером из Нового колледжа, Страчаном Дэвидсоном, ректором Бейллиол-колледжа, и несколькими преподавателями из школы естественных наук при университете. Однако это не те люди, которые могут помочь в вашем вопросе. С другой стороны, некогда я оказал мистеру Хауэсу небольшую услугу. Он самый подходящий человек в этом городе, кто мог бы подсказать вам мое имя. Поскольку он сам не отослал мне ваши бумаги, разумно предположить, что вы некоторое время обдумывали его совет. Наконец вы решили отправить корреспонденцию без сопроводительного письма, вероятно не желая сразу называть себя. Затем вы вернулись домой последним поездом, который отходит в десять сорок пять. До Эйлсбери или Тринга, надо полагать. Впрочем, я могу в чем-то ошибаться.

— До Тринга, но мой дом находится не там, — спокойно уточнил посетитель. — Вы ошиблись лишь в одном, мистер Холмс: я проживаю в Астон-Клинтоне, в нескольких милях от станции. Никогда не поверил бы в возможность настолько верных умозаключений, если бы не убедился на собственном опыте.

— Уверяю вас, — мягко заметил Холмс, — что нет особой трудности в построении цепочки выводов, каждый из которых сам по себе довольно прост и вытекает из предыдущего. Но если опустить промежуточные звенья, результат производит ошеломительный эффект. А на самом деле все очень просто.

— Я Уильям Мэкс, — представился наконец наш гость. — Моя дочь Констанс — красивая девушка. Достаток у нас скромный, поэтому она три года училась на медицинскую сестру в Саутси и была там на хорошем счету.

— Пока не повстречала мистера Смита?

— Именно так, — согласился мистер Мэкс, покраснев. — К сожалению, это еще не все. У меня есть друг Чарльз Бёрнем, он тоже служит в нашем небольшом храме. Его дочь Элис ходила в одну школу с Констанс. Затем девушки отправились в Портсмут и стали работать в больнице при церкви в Саутси. Негодяй, о котором мы говорим, был ее прихожанином.

— Позвольте задать вопрос, — перебил его Холмс, сделав несколько заметок в блокноте. — С чего все началось?

— Два года назад Смит женился на Элис Бёрнем, к великому огорчению ее родителей. Едва справили свадьбу, Смит начал требовать с них денег, якобы полагавшихся ему по брачному договору. Почти в тех же оскорбительных выражениях, какие вы прочитали в адресованных мне письмах.

— И он получил эти деньги?

— Да, мистер Холмс, поскольку бедный Бёрнем боялся, что судебное разбирательство повредит репутации его дочери.

— Весьма прискорбно. Прошу вас, рассказывайте дальше.

— Я с трудом сдерживаю слезы, — тихим голосом признался мистер Мэкс. — Элис Бёрнем некоторое время прожила в браке со Смитом, а потом погибла в результате несчастного случая на воде. Это произошло в Блэкпуле, где они с мужем отдыхали летом. Обезумевший от горя Смит вернулся в Саутси. Он пришел в церковь и уверял всех в своем приходе, что не может больше жить в городе, с которым у него связаны такие мучительные воспоминания. Потом он и вправду уехал. Мне рассказал об этом сам Чарльз Бёрнем, и я надеялся, что никогда больше не услышу об этом подлеце Смите.

— Любой бы на вашем месте надеялся, — глубокомысленно заметил Холмс. — А когда он объявился снова?

— Он вернулся в Саутси два года спустя. Думаю, не будет преувеличением сказать, что он похитил сердце моей Констанс, когда снова встретил ее в церкви. Он извратил чувства моей девочки, мистер Холмс. Я умолял ее в письме не верить этому человеку, но все напрасно. Она написала в ответ, что он истинный христианин, достойный ее любви.

Холмс что-то пробормотал, но я не расслышал.

— Своими предупреждениями я добился лишь того, что настроил бедную Конни против себя, — продолжал тем временем мистер Мэкс. — Я не получал от нее вестей неделю, а то и две и молил Бога, чтобы это молчание не означало разрыва между нами. Увы, мои надежды не сбылись. Уверен, именно Смит настоял на том, чтобы Конни вышла за него без согласия родителей. Так и произошло. Мы не знали о свадьбе до тех пор, пока на прошлой неделе не пришло первое письмо с требованием денег. Не было ничего — ни свадебного пирога, ни фотографии на память, ни слов любви от моей дорогой девочки. Скажите, сэр, должен ли я по закону платить этому негодяю и сможете ли вы возвратить мне Констанс?

Холмс задумчиво опустил голову и теперь еще больше обычного походил на хищную птицу.

— Если не существует документа, по которому ей в случае замужества переходит определенная сумма, то претензии Смита не имеют оснований. Что же касается ее приезда в родительский дом, то ваша дочь сама должна пожелать этого.

— Забудем про деньги, мистер Холмс! Как я могу вернуть свое дитя и наше взаимное доверие, которое, да простит мне Господь, разрушил этот дьявол?

Холмс подошел к окну и, по обыкновению, бросил быстрый взгляд на улицу перед тем, как ответить. Затем обернулся:

— Вы можете быть уверены, что я сделаю все от меня зависящее. Но не стоит забывать, что закон будет на стороне вашего зятя почти при любых обстоятельствах.

— Я не остановлюсь ни перед какими расходами! — в отчаянии воскликнул бедный отец.

— Именно на это мистер Смит и рассчитывает. Однако я вынужден повторить, что вам следует действовать крайне осторожно, чтобы ваша дочь не увязла окончательно в лапах этого…

— Этого чудовища! Я сразу понял, кто он такой, с самой первой встречи.

— Несомненно. Теперь необходимо, чтобы и она это поняла. Вот тогда и придет ваше время. А до тех пор правда остается на вашей стороне, а закон, к моему глубокому сожалению, на его.

Мистер Мэкс повернулся на стуле, чтобы посмотреть прямо в глаза Холмсу. Лицо его побагровело от гнева.

— Значит, вы ничем не можете мне помочь?

Холмс уселся в кресло лицом к посетителю:

— Я не говорил ничего подобного, мистер Мэкс. Закон бессилен в данных обстоятельствах. Но я не состою на службе у закона.

Мне прежде никогда не приходилось видеть такую благодарность во взгляде клиента. Уходя от нас, мистер Мэкс наверняка считал Холмса тузом у себя в рукаве. Когда мы остались одни, мой друг молча раскурил трубку и погрузился в раздумья. Наконец я не выдержал и нарушил тишину:

— Они женаты две недели. По-видимому, уже поздно настаивать на признании брака недействительным и еще рано говорить о разводе. Как можно выиграть подобное дело?

Холмс отложил трубку:

— Меня удивляет, Ватсон, что вы предложили так мало вариантов. Как врач, вы, несомненно, уже поняли, что Смит — не обычный негодяй. Он словно сошел со страниц замечательного трактата доктора Альберта Молля о психических патологиях преступников.

Мне, конечно, не пришло это в голову, но я решил промолчать.

— Любопытно, — задумчиво произнес Холмс. — Почему мистер Смит не разрешил ей послать свадебную фотографию родителям? Разве так не поступают все новобрачные?

— Возможно, их просто никто не снимал.

— На любой свадьбе обязательно присутствует фотограф, — жестко возразил он. — Как правило, весьма сомнительной квалификации.

— Вы полагаете, Смит не хотел, чтобы родители увидели его лицо?

— Полно, Ватсон! Они же встречались с ним. Нет, этот тип обеспокоен именно тем, чтобы никто не увидел его свадебную фотографию. Какое преступление может вскрыться, если кто-то посторонний увидит жениха на снимке?

— Двоеженство? При прочих обстоятельствах женитьба не может быть преступлением, если невеста достигла брачного возраста.

Он взглянул на меня так, будто я его несказанно огорчил.

— Этот малограмотный простолюдин настолько легко подчинил своей власти двух умных и образованных девушек, что они по его приказу забывают о семейной привязанности и порывают с родителями. Кто еще, кроме талантливого гипнотизера или, предположим, последователя доктора Месмера, способен совершить такое чудо с двумя любящими дочерьми, — впрочем, кто знает, сколько их было? Если мистер Смит окажется простым двоеженцем, Ватсон, я буду смертельно разочарован.

II

В последовавшие за визитом мистера Мэкса несколько дней Холмс не вспоминал о симфонической поэме Скрябина. Он бесцельно прохаживался по гостиной со скрипкой в руках и напевал на разные мотивы нелепые фразы из письма мистера Смита, что так поразили воображение моего друга. Я с отвращением вспоминаю, как он истязал лады благородного инструмента незатейливой песенкой «Прогулка на лодке», пытаясь подстроить под нее слова: «Мои родители — кебмен и его кобыла, моя сестра — погонщица северных оленей, а брат — отважный капитан парового катка».

О самом же деле он, казалось, не думал вовсе.

Однажды утром я увидел среди корреспонденции Холмса некий официальный конверт. Когда он начал просматривать почту, мне удалось разобрать адрес на конверте: «Мисс Фиби Голайтли, Бейкер-стрит, 221б, Лондон». Я изумленно уставился на Холмса, читавшего в это время другое письмо. Наконец он поднял голову, словно только что заметил мой пристальный взгляд.

— Черт побери, Холмс! Это кому? — воскликнул я, указав на конверт.

— Мне, Ватсон. Я превратился в мисс Фиби Голайтли благодаря любезности пишущей машинки, которой безразличны мой почерк, возраст и пол. Я юная девушка, побывавшая в прошлую субботу на свадебной церемонии в портсмутском бюро регистрации. Меня пригласили в подружки невесты моего кузена. И я так растрогалась, что едва не заплакала, а затем, когда нас фотографировали, попросила помощника фотографа подержать мой платок. Волнующая церемония настолько увлекла меня, что я лишь по дороге домой вспомнила о платке. И теперь очень надеюсь, что кто-либо из клерков бюро сообщит мне адрес портсмутского фотографа, присутствовавшего на той свадьбе.

Холмс нахмурился, вскрыл конверт, и лицо его тут же просветлело.

— Вот они! Мистер Коллинз с Веллингтон-стрит в Саутси. Или, может быть, солидная фирма «Уитфилд и Буллер» со Стэнхоуп-роуд в Портсмуте. Как вы должны были заметить, на письмах, отосланных Смитом мистеру Мэксу, стоит обратный адрес: Кимберли-роуд, Ист-Саутси. Поэтому более вероятно, что фотографом нашей пары был мистер Коллинз с Веллингтон-стрит.

— Если только у них на свадьбе вообще был фотограф.

— Если его не было, Ватсон, нам придется пойти другим путем. Однако я полагаю, что мистер Смит не настолько глуп, чтобы демонстрировать невесте свою истинную сущность во время брачной церемонии.

В тот же день Холмс задумал еще одну хитрость, чтобы заполучить свадебную фотографию дочери мистера Мэкса. И в конце недели по почте прибыл новый конверт из плотной бумаги с нужным снимком. Подлая натура Смита все-таки проявилась — в том, что на торжественной регистрации присутствовали только жених и невеста. Свидетели, стоявшие по обеим сторонам от новобрачных, определенно были клерками бюро. Констанс Мэкс оказалась миловидной, несколько полноватой девушкой с темными волосами и решительным выражением лица. Она никоим образом не походила на своенравную девчонку, а, напротив, производила вид благовоспитанной и серьезной молодой леди.

Холмса больше интересовал жених. У Смита было скуластое лицо с несколько заостренными носом и подбородком. Он носил пышные черные усы, какие можно увидеть у итальянских официантов. Впрочем, под ними угадывалась твердая линия рта. Обращали на себя внимание его низкий лоб и жесткий уверенный взгляд. В глазах светилась беспощадная ясность ума. Каштановые волосы, постриженные аккуратно и довольно коротко, открывали мочки ушей. В лице я не заметил ни малейшего признака вялости. Широкие скулы, как и непропорционально толстая шея, были тщательно выбриты.

— Ах! — тотчас воскликнул Холмс. — Великий Ломброзо не пожалел бы ничего, чтобы заполучить череп с такими выраженными признаками наследственной деградации! Всмотритесь в это лицо, Ватсон! Этот взгляд подавляет вас, растаптывает, словно сапог букашку. Какие мощные скулы! А шея! Мистер Мэкс уверял, что раскусил его с первой встречи. Сомневаюсь, что бедняга угадал хотя бы наполовину!

Мы рассматривали фотографию в течение нескольких минут. Затем Холмс неприязненно произнес:

— Думаю, что эта шея доставит много неприятностей мистеру Пирпойнту и мистеру Эллису, когда им придется выполнять свою неприятную миссию. Знаете, Ватсон, если мне когда-либо приходилось видеть человека, которому на роду написано быть повешенным, то он сейчас перед нами.

Шерлок Холмс обладал замечательной способностью контролировать свои эмоции и не позволял им вмешиваться в ход мыслей. К тому же он обычно наотрез отказывался посвящать кого-либо в свои планы. Зная его, я пришел к выводу, что он прекратил активные поиски и теперь просто ожидает, когда злодей сделает первый неверный шаг. Эти подозрения еще более окрепли, когда Холмс рассказал мне, что его троюродный брат, капитан-лейтенант Холмс-Дерринджер из штаба адмирала флота, приглашает его на испытания новой торпеды «Уайтхед». Они должны были состояться неподалеку от военно-морской базы Скапа-Флоу, расположенной на одном из Оркнейских островов. Таким образом, Холмс собирался покинуть Лондон по меньшей мере на три дня. Я искренне надеялся, что мне не придется в его отсутствие выслушивать упреки мистера Мэкса.

Именно об этом я хотел поговорить с Холмсом перед его отъездом, но опоздал. Я возвращался домой и уже подошел к открытой двери, когда увидел сбегавшего вниз по ступенькам офицера королевского флота, светловолосого, с аккуратной прической и ухоженной бородой. В руке он держал футляр с биноклем.

— Сидите спокойно, старина! — крикнул он. — Я прихватил его для вас!

Холмс, вероятно, ожидал брата в кебе возле дома. Тут офицер обратил на меня внимание, словно только теперь разглядел, что кто-то поднимается навстречу по темной лестнице.

— Доброе утро, — коротко буркнул он.

Его приветствие прозвучало настолько резко и неожиданно, что я едва успел поднести руку к шляпе. Впрочем, несколько опешил и бравый капитан-лейтенант Холмс-Дерринджер. Обернувшись, я увидел, как он положил забытый бинокль в кеб, затем запрыгнул в него, словно в шлюпку на борту линейного крейсера, и лошадь зацокала копытами по мостовой, увозя Холмса в направлении к Юстон-роуд.

На следующее утро, чтобы избежать встречи с мистером Мэксом, я сразу после завтрака покинул дом на Бейкер-стрит и провел бóльшую часть дня в клубе. И лишь после того, как с Мэрилебонского вокзала ушел последний поезд, решился пойти домой.

На другой день, возвратившись около одиннадцати вечера, я обнаружил на столе в гостиной телеграмму:

НЕОБХОДИМО РАЗЫСКАТЬ СМИТА В УЭСТОН-СЬЮПЕР-МЭР ТЧК ПРИСОЕДИНЮСЬ К ВАМ ПО ВОЗВРАЩЕНИИ ИЗ ШОТЛАНДИИ ТЧК ДАЛЬНЕЙШИЕ РАСПОРЯЖЕНИЯ ПОЛУЧИТЕ В ПОЧТОВОМ ОТДЕЛЕНИИ СТАНЦИИ ТЕМПЛ-МИДС В БРИСТОЛЕ ТЧК ХОЛМС ЗПТ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА АДМИРАЛТЕЙСТВА.

Я скомкал бумажку с чувством досады, какую испытывает человек, вынужденный заниматься бессмысленным и бесполезным делом. Как я смогу найти Смита, не имея никакой информации, кроме этой телеграммы? В незнакомом приморском городе — тысячи местных жителей и отдыхающих. Какие еще ценные указания может прислать мне Холмс, находящийся вдали от событий, на Оркнейских островах? К тому же у меня не было возможности связаться с ним. Даже если послать среди ночи депешу на имя капитан-лейтенанта Холмса-Дерринджера, я все равно не дождался бы ответа до завтрашнего утра.

В ту ночь я спал беспокойно. Строчки полученного сообщения мелькали перед моим взором, словно сходящиеся и снова разбегающиеся железнодорожные пути. Я просыпался и видел лицо мистера Смита, который не мигая, словно горгулья, смотрел на меня в темноте со свадебной фотографии. К утру я окончательно решил, что у меня не остается другого выхода, кроме как выполнять указания Холмса.

III

Следующим вечером экспресс из Паддингтона по широкой дуге приближался к железнодорожной платформе Бристоля, раскинувшегося на холмах по берегам реки. В почтовом отделении станции, к моему огорчению, телеграммы от Холмса не оказалось. Я очень встревожился. Возможно, он в это время находился в нейтральных водах, на борту крейсера или эсминца, где любые переговоры по беспроводному телеграфу категорически запрещены, чтобы германская разведка не пронюхала о нашем новом средстве борьбы с подводными лодками. Однако я попросил проверить еще раз, и выяснилось, что меня все же ожидало телефонное сообщение. Дежурный просто записал его в журнал, не удосужившись узнать имя отправителя. Я бросил нетерпеливый взгляд на неровные карандашные строчки: «Доктору Ватсону зайти в отель „Гранд-Атлантик“ в Уэстоне для получения новых инструкций».

Когда солнечный свет над пологим побережьем Северного Сомерсета начал блекнуть, я достиг конечной цели и остановился в уютном современном отеле, напоминавшем французский замок. Отсюда открывался великолепный вид на песчаный берег и экипажи на набережной, два небольших острова на переднем плане и холмы Уэльса вдали. За ними до самой Атлантики простиралось бескрайнее серое море. У меня было достаточно свободного времени, чтобы полюбоваться этой картиной. На следующее утро я не получил сообщений ни по телеграфу, ни по почте. Наступила суббота, и по городу бродило множество отдыхающих. Чтобы скрасить томительное ожидание, я взял трость и тоже отправился на прогулку вдоль пляжа. Я прошел около двух миль, подставляя лицо свежему бризу, приятно покалывающему щеки.

К сожалению, широкую набережную захватили любители новомодной американской забавы — катания на роликовых коньках. Парни и даже девицы из низов носились, грохоча колесами, среди мирно гуляющей почтенной публики, подвергая опасности себя и окружающих. Эти нарушители общественного спокойствия вели себя с неслыханной дерзостью. Один проворный субъект в твидовой куртке, гетрах и кепке, вероятно, возомнил себя виртуозом. Пролетая мимо в очередной раз, он ухватился сзади за края моей шляпы и надвинул ее мне на глаза. У этого наглеца были густые усы, однако они не могли скрыть нездоровый румянец и лопнувшие капиллярные сосуды на щеках, выдающие заядлого любителя пива. Я попытался его остановить, но он не обратил на мои возмущенные крики никакого внимания.

Каким-то образом он снова очутился позади меня, и через мгновение я почувствовал резкий толчок в спину, а шляпа опять съехала мне на лоб. Когда я поправил ее, выяснилось, что нахальный тип с вызывающим видом раскатывает передо мной, вне досягаемости моей трости, и мерзко ухмыляется.

— Если вы еще раз позволите себе подобные шалости, — крикнул я ему, — я позову полицию и вас арестуют.

— Боже милосердный! — рассмеялся он в ответ. — Прошу вас, Ватсон, не делайте этого! Я только что добился дружеского расположения инспектора сомерсетской полиции Джерриша, который приходится кузеном нашему Лестрейду. Мне не хотелось бы вот так сразу омрачать наши отношения.

Без преувеличения скажу, что я едва не задохнулся от изумления. Разумеется, мне хотелось немедленно узнать, что, черт возьми, здесь делает Холмс. Ведь я был уверен, что он в Скапа-Флоу. И пусть он объяснит мне, что означает вся эта чепуха с поездкой в Уэстон-сьюпер-Мэр.

— Бедный мой Ватсон, — весело произнес мой друг, усаживаясь на скамейку, чтобы расшнуровать коньки. — Я не решился сказать вам правду, опасаясь, что вы невольно раскроете мою хитрость. Было необходимо, чтобы все поверили, будто бы я нахожусь вдали от мира и мне нет никакого дела до мистера Мэкса, его дочери и зятя. Разумеется, я не поехал в Скапа-Флоу, но Портсмут — не менее значимое место для нашего военно-морского флота.

Мы вернулись в отель, и сыщик привел меня в номер, находящийся всего через несколько дверей от моего собственного. Холмс снял накладные усы и принялся смывать с лица клей и румяна медицинским спиртом.

— Портсмут! — наконец догадался я. — Вы отправились туда на поиски Смита?

— Найти его было нетрудно, — уже серьезным тоном ответил Холмс. — Очевидно, он не скрывал своего местонахождения ни от кого, кроме мистера Мэкса. Однако должен признаться, что мы недооценили степень его безнравственности. Я почти двое суток следил за ним в Портсмуте и Саутси, но выяснил крайне мало полезного. И тут, к моему удивлению, он внезапно очутился с саквояжем в руках на железнодорожной станции в гавани. Доехал на поезде до Бристоля и там сел на трамвай, идущий в Клифтон, откуда возвратился в сопровождении молодой женщины. Задав пару вопросов мальчишке-посыльному, я выяснил, что ее имя — мисс Пеглер, хотя иногда ее называют миссис Смит. Они остановились в отеле как муж и жена. Одним небесам известно, какие сказки он рассказывал своей бедной невесте две недели назад.

— Достаточное основание, чтобы подать ходатайство о разводе, когда придет время, — мрачно заметил я.

— О нет, Ватсон! Я буду крайне разочарован, если дело закончится лишь этим. Кроме того, мы с вами не занимаемся бракоразводными процессами. В данном вопросе я непреклонен.

— А где Смит сейчас?

Холмс пожал плечами.

— Я упустил его, — признался он с безразличным видом.

— Что же мы будем делать?

Фонари вдоль набережной замерцали в ночном тумане, словно жемчужные нити. Сквозь шум прибоя из павильона у Большого пирса доносились звуки музыки.

— Давайте прогуляемся, — небрежно предложил Холмс, — до киоска с названием «Лица Джексона». Мы с мистером Джексоном успели подружиться за эти дни.

Любому, кто отдыхал на побережье, приходилось встречать таких умельцев. Они наводят на вас камеру, фотографируют и вручают вам квитанцию. А потом с тайным удовольствием вывешивают на рекламном щите ваш портрет и ждут, пока вы не заплатите, просто ради того, чтобы его снять. Киоск Джексона стоял возле дороги в угольную гавань. Его обрамляли именно такие стенды со снимками, напечатанными день или два назад.

— Позвольте представить вам мистера Смита, — спокойным голосом произнес Холмс.

Мой друг указал на несколько помятых карточек. Мне не пришлось ничего уточнять, поскольку изображение странной парочки бросалось в глаза. Они шли под руку по набережной на фоне сверкающей огнями гавани. Джексон щелкнул их как раз в том месте, где сейчас стояли мы. Женщина с длинными распущенными волосами глядела в объектив с глуповато-жеманным выражением. Костюм мужчины плохо подходил для курортной прогулки. Он был в цилиндре, сюртуке с жестким воротником, галстуке-бабочке и жилете с золотой часовой цепочкой. Этакий маскарадный наряд «преуспевающего человека». Однако каждый, кто видел его недавнюю свадебную фотографию, тотчас узнал бы эту мощную фигуру, пышные усы и высокомерный взгляд, пугающе равнодушный к чужим страданиям.

Холмс некоторое время разглядывал мистера Смита и мисс Пеглер.

— Полагаю, Ватсон, — наконец сказал он, — что этого снимка будет достаточно, чтобы сослать нашего приятеля на каторгу сроком на семь лет, согласно параграфу пятьдесят семь закона о преступлениях против личности.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— О двоеженстве. Неужели вы не видите кольцо на безымянном пальце левой руки женщины?

— Это ничего не доказывает. Возможно, она носит его просто для вида.

— Думаю, что это не так, — мягко возразил Холмс. — Законным путем или нет, но он, скорее всего, женат на этой леди. В первом случае брак с мисс Мэкс признают недействительным. Он не стал бы просто так соблазнять эту молодую особу — ему нужны ее деньги. Либо он намерен обобрать ее родню. Что бы еще ни задумал мистер Смит, в первую очередь он выглядит опытным брачным аферистом. Один момент.

Он обернулся к киоску, из окошка которого разносился по берегу резкий запах нашатырного спирта. Лысый фотограф в опрятном костюме опирался локтями о прилавок, поджидая клиентов.

— Мистер Джексон, позвольте представить вам моего коллегу доктора Ватсона. Будьте любезны, повторите ему то, что вы рассказывали мне о мужчине с этой фотографии.

Глаза фотографа под очками в проволочной оправе возбужденно заблестели.

— Не могу похвастаться, джентльмены, что помню имена всех людей, которых я запечатлел на пленку. Их слишком много. Но есть лица, которые так просто не забудешь. Именно поэтому мое предприятие и носит такое название.

— Очень интересно, — нетерпеливо произнес Холмс. — А что вы скажете об этом человеке?

— У меня были основания для того, чтобы его запомнить, хотя с тех пор прошел год или два. Я сфотографировал его прямо здесь, в гавани Найтстоун, и повесил снимок на стенд. Джентльмен был очень недоволен. Однако я несколько дней не снимал фотографию. Затем, когда я уже собирался ее выбросить, меня посетила одна леди — миссис Таккетт, хозяйка пансиона на Аппер-Черч-роуд возле Глентвортской бухты. Указав на снимок, она сказала, что этот человек уехал, не заплатив ей за три недели проживания.

— Она обращалась в полицию?

— А что толку? — философски вздохнул мистер Джексон. — Полиция ничего не станет предпринимать. Вам скажут, что это гражданское дело и вы можете предъявить нарушителю иск, если захотите. То есть если найдете его!

— А как его звали?

— Уильямс, — торжественно произнес фотограф, словно желая похвастаться своей памятью. — Соответственно, такая фамилия была и у его жены.

— И вы не забыли этого за столь долгий срок? — с невольным недоверием спросил я.

Фотограф посмотрел на меня, как на слабоумного.

— Он вернулся, поэтому я его и вспомнил, — неспешно объяснил он. — Сначала приехала его жена. Она собиралась снова остановиться у миссис Таккетт, принесла ей извинения и выплатила задолженность. Дама сообщила, что муж бросил ее год назад. У нее осталось немного личных средств от отца, который служил управляющим в банке, поэтому она и смогла расквитаться. Спустя неделю-другую миссис Таккетт рассказала мне, как однажды миссис Уильямс отправилась купить цветы и вернулась в пансион в радостном возбуждении. Она заявила, что повстречала своего мужа, мистера Уильямса, которого не видела целый год. Он стоял возле павильона в Глентвортской бухте и смотрел на море.

— Забавное совпадение, — осторожно заметил Холмс.

— Совпадение? — Мистер Джексон сердито поджал губы. — Хладнокровный расчет, если хотите узнать мое мнение. По словам миссис Таккетт, они помирились. Сразу после этого он отправился вместе с женой к мистеру Литлингтону из адвокатской конторы Бейкера и переписал на свое имя все имущество, доставшееся ей от отца.

— Ах да! — воскликнул Холмс с таким видом, будто Смит, он же Уильямс, совершил нечто похвальное и благоразумное. — Так и должно было случиться.

Мистер Джексон неодобрительно посмотрел на него, но мой друг лишь улыбнулся и отошел от киоска.

— Боюсь, Ватсон, что Констанс Мэкс вовсе не вторая жена мистера Смита. Я бы дорого заплатил, чтобы узнать, сколько их всего у него было.

Мы прошли мимо пирса, над которым разносились звуки играющего где-то поблизости оркестра.

— Какая разница, сколько их было? — спросил я. — Он все равно отправится на каторгу на семь лет, если дело дойдет до суда.

Холмс хмуро посмотрел на меня:

— Я бы пожелал иного приговора для мистера Смита. Такому артистичному преступнику, как он, семь лет могут показаться чуть ли не оскорблением. Истинный художник, Ватсон, всегда балансирует с петлей на шее на узкой доске над пропастью. Qualis artifex pereo [62], как справедливо заметил император Нерон перед кончиной. Подобные люди предпочтут каторге камеру смертников.

IV

Наше возвращение с побережья Бристольского залива на Бейкер-стрит совпало с одним из приступов апатии, которые порой внезапно настигали Холмса. С самого начала расследования я опасался, что он страдает неким психическим недомоганием. Казалось, мой друг потерял всякий интерес к делу, далеко еще не завершенному. Большую часть времени он проводил сидя в своем кресле, погруженный в мрачные раздумья. Когда однажды вечером нас навестил Лестрейд, чтобы рассказать о новостях преступного мира Лондона, Холмс равнодушно выслушал его, стоя у камина и даже не пытаясь сдержать зевоту.

Прошло пять дней, как мы приехали домой, а он так и не поговорил с нашим другом из Скотленд-Ярда о Мэксе и его дочери. На шестой день утренняя корреспонденция наконец-то заставила моего друга стряхнуть оцепенение. Я привык к тому, что на имя Холмса приходили письма с тисненым гербом Сомерсет-хауса. Он не раз пользовался услугами доктора Л’Эстренджа, архивариуса этого славного учреждения, где фиксировались все рождения, браки и смерти в стране. В тот день Холмс, изменив обыкновению не притрагиваться к почте до завтрака, сразу же взял в руки конверт из Сомерсет-хауса и вскрыл его резким движением ножа с рубиновой рукояткой. Того самого, который премьер-министр Франции Жорж Клемансо подарил ему в знак благодарности за успешное завершение шпионского скандала с майором Дрейфусом и оправдание этого невинного человека.

Холмс прочитал послание и усмехнулся:

— Бог мой, Ватсон! Мы с вами недооценивали мистера Смита!

Я заметил, что к письму был приложен еще один документ. Холмс поднял на меня весело заблестевшие глаза:

— Это, мой дорогой друг, свидетельство о браке Джорджа Джозефа Смита!

— С мисс Бёрнем или, может быть, с мисс Констанс Мэкс?

Он покачал головой:

— Еще лучше. Это свидетельство о браке с Эдит Мейбл Пеглер, заключенном в тысяча девятьсот восьмом году в Бристоле. Мы были чудовищно несправедливы по отношению к этой леди, подозревая ее в незаконной связи со Смитом. Она названа здесь домохозяйкой — вне всякого сомнения, в доме своего жениха. О самом Джордже Джозефе Смите сказано, что ему тридцать три года, он коммерсант, сын покойного скульптора Джозефа Смита.

— Значит, он двоеженец. Слава богу, с этим делом покончено.

Холмс еще энергичнее замотал головой:

— Ваша склонность к обывательским рассуждениям о морали не перестает меня удивлять. Если Смит — обыкновенный двоеженец, то его брак с мисс Мэкс признают недействительным, следовательно, никакого интереса он для нас больше не представляет. Смею предположить, что это не так. Давайте подсчитаем. В тысяча девятьсот восьмом году наш «коммерсант» женился на мисс Пеглер. Через два года он под именем Генри Уильямса вступил в новый брак с неизвестной нам пока женщиной. Еще год спустя состоялась его свадьба с Элис Бёрнем. А несколько недель назад он стал женихом в четвертый раз, после чего мы о нем и узнали. Теперь нам предстоит выяснить, сколько раз еще он был женат.

С этими словами Холмс принялся вскрывать оставшуюся корреспонденцию, бегло просматривая каждое письмо и откладывая в сторону.

— Неужели это все ради денег? — с сомнением спросил я. — Много ли он мог получить с этих женщин?

— Если говорить о семьях Бёрнем и Мэкс, то я не сомневаюсь, что они расстались бы со значительными суммами в обмен на обещание афериста развестись. Но задумайтесь лучше над тем, сколько он мог потребовать, заявив, что условия брачного договора не выполнены и его следует признать недействительным. Понимаете? Нам необходимо выяснить, каково финансовое положение так называемой миссис Уильямс. Безусловно, я уже получил ответ из отдела по делам о наследствах и разводах, но не обнаружил там сведений о разводе Смита с Эдит Мейбл Пеглер вплоть до тысяча девятьсот десятого и даже тысяча девятьсот двенадцатого года. Таким образом, он, как вы справедливо отметили, является двоеженцем, однако нас это интересует в последнюю очередь.

— Но почему? — Я вскочил со стула, в то время как мой друг продолжал спокойно расправляться с куском лососины. — Ради всего святого, Холмс, мы ведь должны вырвать дочь нашего клиента из лап этого человека!

Он отложил вилку и серьезным тоном произнес:

— Прежде всего, Ватсон, мы обязаны предпринять все возможное, чтобы наш клиент снова увидел дочь живой и здоровой. В создавшейся ситуации я не могу за это поручиться.

Я долго смотрел на него в полном недоумении, пока он не передал мне еще одно письмо — от мистера Мэкса. Тот сообщал, что пытался связаться с Констанс. Ее квартирная хозяйка ответила, что мистер Смит отсутствовал целую неделю — о чем мы уже знали благодаря нашему путешествию в Уэстон-сьюпер-Мэр. Как только он вернулся, супруги Смит покинули Саутси и, по всей видимости, находятся теперь где-то в центральных графствах.

— Он скрылся вместе с бедной девочкой! — обеспокоенно воскликнул я, отложив в сторону письмо Мэкса. — Значит, пришло время обратиться к Лестрейду? Нужно арестовать этого человека, хотя бы по обвинению в двоеженстве.

Холмс смотрел в окно, любуясь небом ранней осени.

— Полагаю, Ватсон, нам пока не следует тревожить Лестрейда. Если мы сообщим в Скотленд-Ярд о наших подозрениях, они тотчас станут известны широкой публике. В этой организации нет никакого порядка. Ее сотрудники не смогли бы сохранить тайну, даже если бы от этого зависели их собственные жизни. Кроме того, полицейские не станут искать такого незначительного преступника, как двоеженец. Они будут выжидать, пока он сам не объявится. А самое главное, распоряжение о его аресте может оказаться смертным приговором для Констанс Мэкс. По моим представлениям, Смит вполне на такое способен.

После этой тирады, достойной хокстонского театра, он прекратил разговор и больше к нему не возвращался. Заглянувшему к нам тем же вечером Лестрейду детектив не сказал ни слова. Следующим утром на Бейкер-стрит доставили еще один тисненый конверт из Сомерсет-хауса. В нем лежало свидетельство о браке Генри Уильямса и Бесси Манди, зарегистрированном в Веймоуте 26 августа 1910 года. И еще один документ, удостоверяющий смерть Бесси Уильямс, nee [63]Манди, которая утонула 13 июля 1912 года в Херн-бей «в результате несчастного случая», как установила полиция.

— Коронерское дознание, — усмехнулся я. — Должен заметить, что теперь Смиту, по всей вероятности, можно предъявить обвинение не только в двоеженстве.

Холмс уставился на меня холодным, пристальным взглядом, который мог придавить человека едва ли не сильнее словесного осуждения.

— Сомневаюсь, Ватсон, — проворчал он. — Весьма и весьма.

Таким образом, уже на следующий день мы направились к Тауэрской пристани и сели на пароход, доставивший нас в Херн-Бей. Там мы взяли кеб и поехали в отель «Ройял».

V

Утро мы провели в обветшавшем кирпичном здании полицейского участка, где встретились с констеблем Джоном Кичингэмом. Дородный и румяный полицейский, проводивший дознание по делу о смерти мисс Бесси Манди, которая тогда еще считалась законной женой Генри Уильямса, держался на редкость самоуверенно.

— Боюсь, что у нас здесь не Скотленд-Ярд, мистер Холмс. И не Бейкер-стрит, при всем моем к вам уважении, — заявил он, не глядя на нас и притворяясь, будто изучает документы. — Мы знаем здешнюю публику, хотя летом народу становится намного больше. У этого города доброе имя, сэр, и наше благополучие зависит от приезжающих сюда на отдых.

Если бы этот деревенский увалень взглянул на Холмса, то, возможно, заметил бы, как разрастается в нем холодная ярость, и смог бы избежать ее последствий. Хотя обычно такие перемены в настроении моего друга видели лишь те, кто хорошо его знал. Кичингэм раскрыл другую папку.

— «Мистер Генри Уильямс двадцатого мая тысяча девятьсот двенадцатого года снял квартиру в Херн-Бей, в доме восемьдесят по Хай-стрит, где останавливался и в прошлые годы, — выразительно прочитал он. — Он прожил там тихо и мирно со своей женой Бесси несколько недель. По его словам, восьмого июля супруги составили новые завещания». — Заметив подозрение в глазах Холмса, он торопливо добавил: — Так принято делать. После свадьбы или развода старые завещания утрачивают силу.

— Мне известно об этом, — ледяным тоном заметил детектив. — Прошу вас, продолжайте.

Констебль Кичингэм снова уткнулся в бумаги.

— Квартира была довольно старой, и ее давно не приводили в порядок. Вероятно, мистер Уильямс был недоволен условиями проживания, неподходящими для молодой леди. На следующий день после составления завещания он заказал эмалированную ванну у мистера Хилла, чей магазин скобяных изделий находится на той же улице. Однако установить ее как положено в таком старом доме не представлялось возможности. Ванну просто поставили в туалетной комнате, без всяких труб и кранов. А теплую воду приносили в медном ведре из кухни на первом этаже.

За окном по булыжной мостовой прогрохотала пролетка.

— Не думаю, джентльмены, — напыщенно заявил Кичингэм, — что мистера Уильямса можно упрекнуть в недостаточной заботе о жене, которая не отличалась крепким здоровьем. Накануне с ней случился эпилептический припадок, и на следующий день после установки ванны супруги отправились на обследование к доктору Френчу.

— Простите, — спокойно перебил его Холмс, — но в отчете о расследовании не приведены доказательства того, что леди прикусила язык или у нее были обнаружены иные признаки болезни.

— Признаки проявились, мистер Холмс. Но это же бывает время от времени.

— Что ж, замечание справедливое, — неохотно согласился я.

Мое одобрение придало констеблю уверенности.

— Доктор Френч назначил леди легкое успокоительное средство, бромистый калий, который в любом случае не мог принести вреда ее здоровью.

— Но и пользы тоже, — вставил я.

Кичингэм посмотрел на меня, как на предателя, а затем продолжил:

— Как бы то ни было, мистер Холмс, но два дня спустя в половине второго ночи доктора вызвали к больной, с которой снова случился припадок. Мистер Френч отметил, что она раскраснелась и вспотела. Пульс был нормальный, но больная жаловалась на головную боль.

— Обо всем этом я уже прочитал вчера в публичной библиотеке в подшивке «Херн-Бей пресс», — сухо заметил Холмс. — На соседней полосе газеты сообщалось, что температура воздуха на той неделе колебалась от семидесяти восьми до восьмидесяти двух градусов [64]при высокой влажности. Рискну предположить, что все жители города по ночам потели и краснели от духоты. К тому же я не совсем понимаю, как доктор Френч мог определить эпилептический припадок, который закончился до его прихода. Если только леди не прикусила язык, чего, как известно, не произошло.

Кичингэм пожал плечами и заговорил мелодраматическим тоном, каким, без сомнения, рассказывал эту историю уже многим слушателям:

— По словам мистера Уильямса, два дня спустя они проснулись в половине восьмого утра. Он вышел из дома, чтобы купить рыбы. Уильямс уверяет, что не наполнял ванну. Вероятно, его жена сама это сделала. Вернувшись через полчаса, он позвал ее, не дождался ответа и вошел в туалетную комнату. Его супруга лежала на спине в ванне, заполненной на три четверти. Голова была погружена в воду, ступни подняты над ее поверхностью, ноги согнуты. Затем мистер Уильямс послал доктору Френчу записку: «Не могли бы вы срочно зайти ко мне? Боюсь, что моя жена мертва».

— Что рассказал Френч?

— Он пришел через пятнадцать минут и увидел ужасную картину. Миссис Уильямс уже не подавала признаков жизни. В руке она сжимала кусок кастильского мыла. Пульс не прослушивался, но тело, как и вода, еще не успело остыть. Ее вытащили из ванной и положили на пол. Доктор Френч удалил ее вставные зубы и в течение пятнадцати минут делал искусственное дыхание, а мистер Уильямс помогал ему, придерживая язык жены. Но она умерла. Ничто не помогло, сэр.

— Не сомневаюсь в этом. А когда вы увидели труп?

— Приблизительно через два часа, когда по заданию коронера пришел взять показания свидетелей.

— Где лежало тело?

— На полу в ванной комнате. Это небольшое помещение сразу за входной дверью.

— Чем был прикрыт труп?

— Ничем, мистер Холмс.

— Вы хотите сказать, что человек оставил свою мертвую жену на полу обнаженной на протяжении двух часов, пока полицейские, хозяин дома, гробовщик и еще черт знает кто ходили вокруг?

— Рассматривая вопрос с этой стороны…

— Если вы можете рассмотреть его с другой стороны, мистер Кичингэм, я непременно хотел бы услышать об этом. Теперь вот что: в газетной заметке ничего не сообщалось о росте леди и размерах ванны.

Кичингэм глуповато и самодовольно усмехнулся:

— Это потому, что их не измеряли, сэр. В отличие от вас, мистер Холмс, мы здесь не занимаемся хитроумными вычислениями, если на то нет особых причин.

— В самом деле, — произнес Холмс с холодной яростью, означавшей, что мистер Кичингэм играет с огнем. — То, чем вы здесь занимаетесь, граничит с преступной халатностью. Когда Уильямс уехал отсюда?

— Почти сразу, — ответил густо покрасневший констебль. — Миссис Уильямс умерла в субботу, расследование проводили в понедельник…

— Осмелюсь предположить, что родственники еще не были извещены о смерти, не говоря уже о приглашении на похороны.

— Не могу сказать точно, сэр. Погребение назначили на следующий день, во вторник.

— Похороны были пышные?

— Не очень, сэр. Насколько позволяли обстоятельства. По словам мистера Уильямса, приличные, но не дорогие. Ее похоронили в общей могиле, но, как он выразился, разве ей теперь не все равно?

— Действительно, какая разница?

— Я никогда не видел человека, настолько убитого горем, — с горячностью принялся оправдывать его Кичингэм. — Перед похоронами он договаривался о прекращении аренды квартиры с клерком из агентства, мисс Рапли, и буквально рыдал, уронив голову на стол. Потом, немного успокоившись, он сказал: «Разве может меня утешить то, что она успела составить завещание?» Это была неподдельная скорбь. Никому не пожелал бы в таком положении остаться еще и без завещания.

Мы попрощались с констеблем, совершенно не к месту проявлявшему сочувствие, и направились по набережной к отелю «Ройял».

— Этот подлый Борджия может спать спокойно, — заговорил Холмс, отчаянно жестикулируя. — О таких, как он, прекрасно заботится местная полиция.

— Но у них не было доказательств…

— Ну надо же! — крикнул он так громко, что напугал пожилую пару, неспешно идущую впереди нас. — Неужели никто не заметил нездорового удовольствия, с которым этот тип в течение двух часов демонстрировал чужим людям обнаженное тело своей мертвой жены? Неужели не имеет никакого значения тот факт, что он, перед тем как похоронить ее в общей могиле, радуется, что она успела оставить завещание? А констебль Кичингэм считает, что это доказывает неподдельность его скорби!

— Послушайте, Холмс, — спокойно возразил я, — с какой бы возмутительной небрежностью ни было проведено коронерское дознание, его выводы сомнений не вызывают. Бесси Манди захлебнулась из-за эпилептического припадка. Присяжные в данном случае сделали единственно возможный вывод: смерть в результате несчастного случая.

— О коронерском дознании, так же как и о присяжных, у меня ничуть не лучшее мнение, чем о полицейских, Ватсон. Теперь я точно знаю, что мисс Констанс Мэкс угрожает смертельная опасность. И одному Богу известно, где ее искать. Полиция и присяжные ничем не помогут ей. Ее спасут только доказательства. Велика истина, и она восторжествует [65]. Даже в Херн-Бей.

Мы вернулись в отель и пообедали, а потом Холмс долго стоял у окна с кружевными занавесками и мрачно смотрел на море. Заходящее солнце отражалось в спокойных водах бухты и играло в бурых от угольной пыли парусах барж, плывущих вдоль эссекского берега. Затем мой друг подошел ко мне и молча протянул телеграмму. Это был ответ Лестрейда на запрос относительно смерти другой миссис Смит — Эллис Бёрнем, погибшей в Блэкпуле: «У полиции нет подозрений в умышленном убийстве».

Обвинят ли Джорджа Джозефа Смита только в мошенничестве и двоеженстве? Или на его совести лежит более тяжкое преступление? Ответ на эти вопросы зависел от тайны гибели Бесси Манди на руках у своего любящего и чистоплотного мужа.

VI

Ума не приложу, как Холмсу при таких неутешительных обстоятельствах удалось на следующее утро собрать вместе коронера Восточного Кента Ратли Моулла, гробовщика Альфреда Хогбина, доктора Фрэнка Остина Френча, мисс Лили О’Салливан из шоу «Прекрасные купальщицы» и незадачливого констебля Кичингэма. Встречу назначили в доме восемьдесят по Хай-стрит — в тот момент там никто не проживал. Не знаю, вмешалась ли тут невидимая рука Лестрейда или Майкрофта Холмса, но одно было бесспорно: Холмс в тот день напоминал сержанта, отчитывающего нерадивых солдат.

Лишь для мисс О’Салливан, чей прелестный купальный костюм из голубых панталон с оборками и такого же цвета корсажа украсил бы любой фешенебельный морской курорт, он неохотно сделал исключение. Остальным же не позволял никаких возражений и оправданий. Я никогда еще не видел, чтобы сразу несколько человек чувствовали себя так подавленно в его присутствии.

— Если позволите, начнем с заполнения ванны. — Его слова гулко отдавались в пустой комнате, тускло освещенной лучами солнца, которые проникали с улицы сквозь узкое окошко. — Констебль Кичингэм! Возьмите вот это ведро и ступайте на кухню. Наберите воды из котла, поднимитесь сюда и вылейте в ванну. И продолжайте до тех пор, пока она не заполнится на три четверти, как в день трагедии, когда вы с доктором Френчем побывали здесь. До той поры прошу нас не отвлекать.

Мой друг явно наслаждался местью за те действия, которые назвал преступной халатностью. Затем он указал на эмалированную чугунную ванну, стоявшую на четырех ножках в виде стилизованных львов. Она была повернута изголовьем в сторону окна, как и в день смерти Бесси Манди. Холмс ткнул пальцем в грудь человека в черном костюме — мистера Хогбина, гробовщика с Хай-стрит.

— Теперь вы, сэр! Возьмите столь необходимую в вашей работе портновскую ленту и измерьте длину ванны.

Мистер Хогбин поспешно выполнил приказание.

— По верхнему ободу — ровно пять футов, мистер Холмс. У основания — три фута и восемь дюймов.

— Поскольку ванна слишком узкая, чтобы сдвинуться в сторону, эти величины чрезвычайно важны. Вы, конечно же, измерили рост покойной, чтобы изготовить гроб?

— Да, сэр.

Гробовщик, похожий на черную ворону, стоял перед детективом навытяжку. С его шеи свисала портновская лента.

— Какого же роста была миссис Уильямс?

— Пять футов и девять дюймов, сэр. Достаточно высокая для леди.

— Как жаль, что на дознании об этом не было сказано, — жестко заметил Холмс. — На девять дюймов больше, чем длина ванны по верхнему ободу! И на два с лишним фута больше по сравнению с основанием!

— Ее нашли лежащей на спине, мистер Холмс, — тут же вмешался коронер Моулл. — Ноги были согнуты, а ступни подняты над водой.

— Мне известно, в каком положении ее нашли, сэр! Я хотел бы выяснить, как она в этом положении оказалась.

— Если вы читали заключение о смерти, то должны знать, что с миссис Уильямс случился эпилептический припадок, из-за чего она с головой погрузилась в воду.

— Мне сказали, мистер Моулл, что до назначения коронером Восточного Кента вы зарекомендовали себя как добросовестный адвокат. Скажите, известно ли вам, как протекает эпилептический припадок?

— Полагаю, что у меня есть определенный опыт в этом вопросе.

— Кто-нибудь слышал крик покойной?

— Крик?

— Эпилептический припадок, в отличие от petit mal [66], почти всегда сопровождается криком, который, однажды услышав, невозможно забыть. В дюжине футов над ванной есть окно, которое, несомненно, было открыто в такой жаркий день. По обеим сторонам от помещения за довольно хлипкими и плохо оштукатуренными стенами расположены другие комнаты. Любопытно, что мистер Уильямс, рассказывая о первом припадке, случившемся несколькими днями раньше, также не упоминал, что его жена кричала.

— Никто не слышал крика.

В наступившей тишине раздались шаги. Констебль Кичингэм прошел с ведром по некрашеным половицам и выплеснул воду в ванну.

— Главная особенность таких припадков — оцепенение, — продолжил Холмс после некоторого раздумья. — Ноги женщины должны были упереться в заднюю стенку ванны, а тело вытянулось бы в струнку. В таком состоянии она просто не могла погрузиться в воду, к тому же ванна была наполнена никак не больше, чем на шестнадцать дюймов.

Мистер Моулл попытался встать на защиту полиции Херн-Бей, но добился не большего успеха, чем храбрец, решившийся погладить голодного льва.

— Она лежала на спине, сэр, с согнутыми ногами и ступнями, торчащими над водой.

— Пара сильных мужских рук могла поднять их в одно мгновение.

— Мистер Холмс, — решительно заявил коронер, — слава о вашей способности разобраться в самом запутанном деле дошла и до нас. Однако ни один человек не может быть компетентным во всех областях…

— Надеюсь, у вас есть серьезные основания для подобных заявлений! — огрызнулся в ответ мой друг.

— Я просто хотел отметить, мистер Холмс, что вы недостаточно au fait [67]относительно того, что здесь произошло. Равно как и ваших познаний в медицине недостаточно, чтобы поколебать чашу весов в тех случаях, когда сами медики не могут прийти к определенному…

— Простите, мистер Моулл, но я не готов отвечать за нерешительность и взаимное недоверие ваших врачей.

После недолгой паузы оппонент Холмса снова попытался настоять на своем:

— Английской юриспруденции, сэр, не известно ни одного случая утопления, когда жертва, находясь в сознании, не оказала бы отчаянного сопротивления. И у нее самой, и у убийцы на коже непременно остались бы синяки и царапины. Но у супругов Уильямс не нашли никаких повреждений. К тому же доктор Френч не обнаружил ни капли воды, выплеснувшейся из заполненной на три четверти ванны.

— Относительно вашего последнего наблюдения должен заметить, что в летний день при температуре в восемьдесят градусов неокрашенный деревянный пол высыхает очень быстро, — холодно возразил Холмс. — Однако, с вашего позволения, мы сейчас перейдем к доказательствам. Ванна наполнена лишь до половины, но этого достаточно.

— Как вам будет угодно, — согласился коронер, скрестил руки на груди и отошел в сторону.

— Мисс О’Салливан, прошу вас, — любезно произнес Холмс.

Наша «прекрасная купальщица» шагнула вперед, словно желая продемонстрировать нам бант на своем костюме.

— Один момент, — пробормотал Холмс. — Позвольте констеблю Кичингэму добавить еще воды.

Раздался легкий плеск, и ведро опустело. Мисс О’Салливан грациозно подняла ногу и ступила в воду, едва достигавшую ее колен. Затем она завязала купальную шапочку, плавно опустилась в ванну и улыбнулась. Ее длинные ресницы кокетливо порхнули.

— А теперь, моя милая леди, — обратился к ней Холмс куда приветливее, чем к любому из нас на протяжении этого утра, — я должен извиниться за недостаточно теплую воду. Впрочем, вам это должно быть привычно. Эксперимент не займет много времени. Представьте себе, что вы сидите в ванне, моете губкой руки и в то же время беседуете со мной. Вы не подозреваете ничего дурного. Разумеется, на самом деле вы догадываетесь, что сейчас что-то произойдет, но постарайтесь выглядеть совершенно беззаботной.

Девушка сидела в ванне и, словно в пантомиме, потирала плечи влажными ладонями. Тем временем Холмс снял сюртук и закатал рукава сорочки. Она улыбнулась немного нервно, как мне показалось. Холмс ответил ей улыбкой и подошел ближе. Мы увидели, как он погладил ее по голове. Затем наклонился, просунул левую руку ей под колени, а правой обхватил за плечи, словно любящий супруг, который хочет отнести свою жену на кровать. Все выглядело так естественно, что она невольно сделала встречное движение, чтобы тоже обнять его.

В следующий миг сыщик без всякого предупреждения вскинул высоко вверх левую руку, поддерживающую мисс О’Салливан под колени, и резко убрал правую, так что девушка опрокинулась на спину. Ванна в глубине была настолько узкой, что руки купальщицы оказались крепко прижаты к бокам, хотя она и успела взмахнуть ими несколько раз. Увы, ей это не помогло. Ее плечи и шея дергались в тщетных попытках поднять голову над водой.

— Посмотрите и убедитесь, — мрачно объявил Холмс. — Теперь вы знаете, как умерла миссис Уильямс, урожденная Бесси Манди.

Думаю, ни у кого из наблюдавших за ужасным экспериментом не осталось ни малейшего сомнения в этом.

— Мистер Холмс! — пронзительно выкрикнул встревоженный коронер Моулл.

— Тридцати секунд могло оказаться недостаточно! — пробормотал Холмс, в то время как мисс О’Салливан билась все слабее. — Понадобилось две минуты, если не больше!

— Холмс! Ради бога!

Девушка перестала шевелить руками, и ее лицо было пугающе четко видно под слегка колеблющейся водой. Глаза с ужасом смотрели на меня, щеки раздувались, цепочка крохотных пузырьков поднималась вверх. Но детектив, казалось, не слышал меня.

— Холмс!

Тут я набросился на него сзади, что никак нельзя назвать преувеличением. Секунду или две мне не удавалось разжать его пальцы. Тут ко мне присоединился мускулистый мистер Хогбин, и вдвоем мы оттащили Холмса от девушки. Голова мисс О’Салливан показалась над поверхностью воды. Она моргнула и закрыла глаза.

Отпустив сыщика, я вытащил из кармана серебряную флягу, подаренную отцом перед моим отъездом в Индию, отвинтил крышку и приложил горлышко к губам бедняжки. Она закашлялась и через мгновение пришла в себя.

— Вот вам и эпилептический припадок, — надменно произнес Холмс.

Все с изумлением и испугом уставились на него. Вероятно, каждый из присутствующих готов был поклясться, что Холмс действительно хотел утопить девушку, чтобы доказать свою правоту. Однако мой друг был невозмутим.

— Осталось разобраться с куском мыла, который покойная держала в руке. Доктор Френч написал в своем отчете, что кисть руки была мягкой.

— Именно так все и было, — подтвердил взволнованный Френч.

— В таком случае миссис Уильямс не могла удержать мыло или что-либо другое. Можете обратиться к трудам доктора Альфреда Суэйна Тейлора, специально изучавшего этот вопрос. От недостатка воздуха погибла лишь четверть утонувших. В этом случае кисть действительно оказалась бы мягкой. Но после эпилептического припадка, которого на самом деле не было, вам с трудом удалось бы разжать пальцы умершей. Согласно вашему отчету, они разжались сами и мыло выпало.

Если Холмс и поколебал уверенность коронера, то все же не переубедил его. Мистер Моулл теперь казался рассерженным не менее сильно, чем только что был испуган.

— Все, чего вы добились, сэр, так это подтверждения того, что мы и так знали. Почти каждому аспекту этого дела можно дать различные объяснения. При дознании присяжные выслушали все показания и пришли к выводу, что смерть произошла в результате несчастного случая. Вы высказали свое предположение, но оно не может изменить уже принятое решение.

Холмс посмотрел на него со смешанным выражением наигранного удивления и искреннего презрения:

— Я рассматриваю не предположения, а факты. Этот человек жестоко обращался с женщинами и беззастенчиво грабил их.

— Здесь о нем отзывались как о заботливом и любящем муже.

Холмс достал из кармана несколько сложенных листов бумаги:

— Перед тем как отправиться в Херн-Бей, мне пришлось провести несколько часов в архивах. Так что теперь я могу познакомить вас с несколькими жертвами этого многоженца. Об одной из них здесь до сих пор не упоминали. Цитирую показания мисс Пеглер из Бристоля: «У него был властный взгляд. Эти маленькие глаза, казалось, лишали вас воли». Замечу, что сей гнусный тип заставляет женщин замолчать навсегда, если не может отделаться от них иным способом. Послушайте отрывок из прошения о разводе, поданного десять лет назад: «Он часто хвастался передо мной своими победами. Однажды я встретила одну из его жертв и предупредила ее об опасности. Она была потрясена. Вечером он пришел домой и избил меня до полусмерти». Таков истинный характер человека, которого оправдали ваши присяжные, сэр.

— Это все не имеет отношения к нашему делу!

Холмс посмотрел на мистера Моулла как на пустое место:

— Три четверти часа назад в этой комнате было бесспорно доказано, что Генри Уильямс, он же Джордж Джозеф Смит, совершил умышленное убийство.

— Вы ничего не доказали!

— Конечно, сэр. Это, несомненно, сделал не я, а мистер Кичингэм.

Все обернулись к констеблю, а Холмс продолжил:

— Как убедились доктор Френч и другие свидетели, констеблю Кичингэму потребовалось пятьдесят минут, чтобы заполнить ванну на три четверти. Маловероятно, что Бесси Манди справилась бы с этой задачей быстрее, а ее муж утверждал, что не помогал ей. Предположим, что Уильямс, он же Смит, не солгал в своих показаниях. Супружеская пара проснулась в половине восьмого утра. Ванну не могли наполнить с вечера, иначе вода стала бы холодной как лед, а доктор Френч уверяет, что она была теплой. Допустим, супруг в самом деле вышел из дома, как он показал на дознании, и возвратился в восемь часов. Мы знаем, что он не мог прийти позже, поскольку именно в это время послал записку доктору Френчу, а тот получил ее незадолго до половины девятого.

— О мой бог! — внезапно воскликнул коронер Моулл.

— Именно так. Подготовка к утреннему купанию продлилась бы с половины восьмого приблизительно до двадцати минут девятого. Давайте проявим снисхождение к несчастному мужу и посчитаем, что ванна была заполнена лишь наполовину. Я наблюдал за работой констебля Кичингэма и могу сообщить, что он достиг этой промежуточной отметки за тридцать пять минут. Даже в этом случае — не говоря уже о том, что миссис Уильямс должна была еще раздеться и залезть в воду, — пришлось бы носить ведра еще пять минут после того, как супруг послал доктору Френчу записку с сообщением, что его жена умерла. Пожалуй, она была жива, когда Джордж Джозеф Смит возвратился из рыбной лавки. Скорее всего, несчастная еще даже не села в ванну, а любящий муж уже известил доктора Френча о ее смерти.

Как это обычно случалось, пугающе точная логика Шерлока Холмса заставила слушателей потрясенно застыть в молчании.

— Смит, он же Уильямс, не просто брачный аферист, — спокойно заключил Холмс, — а один из самых безжалостных и хладнокровных убийц, когда-либо ходивших по этой земле. Теперь вы можете отвечать, мистер Моулл.

— У меня не было…

— В самом деле? А мисс Элис Бёрнем?

— Я узнал о ней только от вас, сэр. К тому же есть определенная разница между трагедией, произошедшей дома, без свидетелей, и несчастным случаем во время купания на общественном пляже, если судить по показаниям ее отца.

— Тем не менее тут много общего. Но хуже всего то, что сейчас в руках этого многоженца, мошенника и убийцы находится еще одна молодая женщина, Констанс Мэкс, которая не подозревает о нависшей над ней опасности.

— Я не утверждал, что это была эпилепсия, — поспешил оправдаться доктор Френч, когда присутствующие начали расходиться. — А только признал, что не вижу другой причины смерти, кроме той, которую назвал этот человек. Я практикую всего два года.

— То, как он вел себя после смерти жены, как обошелся с телом покойной, — добавил мистер Хогбин, — свидетельствует о его крайней черствости и жестокости.

— Я вернусь в свой кабинет и обращусь за советом к начальству, — пообещал мистер Моулл.

— Вероятно, вы встретитесь там с инспектором Лестрейдом из Скотленд-Ярда, — бесстрастно сообщил Холмс. — Он может дать вам множество полезных советов.

Прежде чем уехать, я решил проконсультировать мисс Лили О’Салливан:

— Дорогая леди, вам следует немедленно отправиться домой. Мы возьмем для вас кеб. Вы должны непременно отдохнуть сегодня, и еще пара дней покоя не помешает.

В ответ она лишь рассмеялась с поразительной беззаботностью:

— Это вряд ли. У меня сегодня два выступления.

— Но вы не сможете выступать в вашем нынешнем состоянии.

В ее глазах наконец-то мелькнуло понимание.

— Ах, вы об этом?

Я вспомнил кошмарное видение тонущей девушки, ее раздувающиеся щеки, расширенные от ужаса глаза, прилившую к лицу кровь.

— Так вы ничего не знали? Мистер Холмс не рассказал вам? — Она скорее криво усмехнулась, чем улыбнулась. — Это часть моего выступления. Я могу оставаться под водой без дыхания две минуты и даже больше. Мистер Холмс решил, что так будет лучше всего. Рада была познакомиться. Пока.

И она пошла переодеваться. Я был так ошеломлен, что едва не брякнул в ответ «пока». Но вовремя осекся и ограничился легким наклоном головы.

Мы задержались в отеле «Ройял», чтобы узнать, каких результатов добился Лестрейд. К четырем часам был получен ордер на арест подозреваемого в многоженстве, мошенничестве и убийствах Джорджа Джозефа Смита, известного также под именами Джордж Бейкер, Джордж Оливер Лав, Генри Уильямс, Чарльз Оливер Джеймс и Джон Ллойд. Лестрейд выяснил, что преступник два года прослужил в Нортхемптонширском полку, где обучал солдат гимнастическим упражнениям. Стоит ли удивляться, что несчастная Бесси Манди не смогла оказать сопротивления его сильным рукам.

Вечером мы в ожидании Лестрейда сидели у окна и любовались видом темнеющего моря. Он должен был выкроить для нас часок перед возвращением в город на последнем поезде.

— Смита можно будет судить лишь за одно убийство, — задумчиво произнес я. — Доказательства по делу Бесси Манди довольно веские, но не окончательные. Пожалуй, кроме времени, необходимого для заполнения ванны. Мыслимо ли повесить человека только за то, что его показания отличаются от действительности на двадцать минут… Жестоко так говорить о бедной девушке, но если бы Элис Бёрнем тоже умерла дома, а не утонула во время купания, то…

Холмс огорченно покачал головой:

— Ватсон, Ватсон! Разумеется, смерть настигла ее не на пляже. Я допустил непростительную ошибку, отложив в долгий ящик поездку к ее отцу. Он даже не смог подняться с постели, чтобы побывать на похоронах самого дорогого для него человека. Понимая, как тяжело ему будет говорить об этой трагедии, я решил пощадить его чувства и ни о чем не расспрашивать.

Он разложил на столе два телеграфных бланка. Один — с копией сообщения мистеру Мэксу, второй — с ответом, полученным в тот же день:

СРОЧНО ВЫШЛИТЕ ТЕКСТ ТЕЛЕГРАММЫ ЗПТ В КОТОРОЙ ЗЯТЬ ВАШЕГО ДРУГА ЧАРЛЬЗА БЁРНЕМА СООБЩАЕТ ЕМУ О СМЕРТИ ЭЛИС БЁРНЕМ ТЧК ОТВЕТ ОПЛАЧЕН ТЧК ХОЛМС ЗПТ ОТЕЛЬ «РОЙЯЛ» ЗПТ ХЕРН-БЕЙ.

И как же этот негодяй сообщил отцу о смерти любимой дочери?

ЭЛИС УТОНУЛА ВЧЕРА КУПАЯСЬ НА СЕВЕРНОМ ПОБЕРЕЖЬЕ ТЧК СМИТ КОННАУТ-СТРИТ БЛЭКПУЛ.

На столе также лежало короткое, в несколько строк, сообщение местной газеты о прекращении дознания, которое Холмсу переслали телеграфом: «Трагедия на северном побережье! Решением коронерского дознания по делу Элис Бёрнем с Коннаут-стрит, утонувшей во время купания в прошлый вторник, установлена смерть в результате несчастного случая».

— К сожалению, слово «купание» имеет два значения и два произношения, — ровным голосом объяснил Холмс. — Таким образом Смит и обманул несчастного отца. Он опустил заголовок статьи, оставив все остальное, чтобы Бёрнем решил, будто его дочь утонула, плавая в море, хотя на самом деле она была утоплена в ванне. Как вы понимаете, он уже имел опыт в подобных делах, когда избавился тем же способом от Бесси Манди.

— Эти телеграммы не принесут никакого результата, — заметил я, — если его обвинят лишь в одном убийстве, а присяжные не будут ничего знать о других его женах.

Холмс сел и закурил трубку.

— Из моего недолгого и едва ли успешного опыта изучения юриспруденции я вынес определение систематичности. Это правда, что он будет отвечать перед судом лишь за одно злодеяние. Однако если обвиняемого подозревают в других убийствах, хотя и не судят за них, это можно использовать как доказательство систематичности преступлений.

— Повторяемости?

— Да. Другие случаи еще не доказывают, что он виновен в данном убийстве. Но если его признают виновным, они помогут доказать, что оно не было случайным.

— Чтобы не допустить осуждения за непредумышленное убийство?

От усмешки Холмса похолодела бы кровь у самого убежденного оптимиста.

— Важно, чтобы присяжные узнали о каждом этапе карьеры этого чудовища. Отложите ненадолго эти телеграммы. Скрип половиц за нашей дверью выдает приближение полицейского. Входите, мой дорогой Лестрейд! У нас есть кое-что интересное для вас.

Как известно, Джордж Джозеф Смит предстал перед Центральным уголовным судом по обвинению в убийстве Бесси Манди тем самым летом, когда началась мировая война. По иронии судьбы наш друг Маршалл Холл был назначен защитником по этому безнадежному делу. Несмотря на все усилия и доводы сэра Эдварда, суд принял доказательство систематичности преступлений. С этого момента Смит был обречен. Присяжные с неподдельным ужасом слушали истории о том, как по меньшей мере три молодые женщины были утоплены тем же способом, что и «новобрачная в ванне».

Ранним теплым августовским утром, когда грохот оружия на Западном фронте еще не начал глухо отдаваться в Гайд-парке, Джорджа Джозефа Смита отвели на казнь во двор Челмсфордской тюрьмы. Там его уже поджидали священник, начальник тюрьмы, надзиратели и притихшие Пирпойнт и Эллис. Они действовали настолько нерешительно, что люк под ногами Смита раздвинулся почти с двухминутным опозданием.

Тем же вечером, сидя в своем старомодном кресле со стаканом рома в руке, Холмс со вздохом сказал:

— Мы спасли жизнь мисс Мэкс, Ватсон. Но боюсь, что нам не удастся уберечь ее от судьбы более страшной, чем сама смерть. Будьте так добры, передайте мне «Морнинг пост». Там рассказывается о нескольких любопытных случаях, когда живых крыс и кроликов умышленно запускали в водопроводные трубы самых роскошных домов Мэйфейра и Сент-Джеймса. Подозреваю, что группа преступников высокой квалификации готовилась к крупнейшему ограблению в истории. Разумеется, это дело заслуживает нашего внимания.

Голос из склепа: дело о говорящем трупе

I

За годы нашей дружбы Шерлок Холмс сталкивался со многими загадками. Без ложной скромности отмечу, что в нескольких случаях человеком, привлекшим его внимание к расследованию, оказывался я сам. Но, разумеется, ни одно из этих таинственных преступлений не может сравниться с той серией ужасных убийств, что потрясли Ламбет и трущобы Ватерлоо-роуд в последнее десятилетие минувшего века.

Холмс неоднократно повторял, что нетривиальные обстоятельства дела — это всегда подсказка. Иными словами, «чем нарушение закона невыразительнее и банальнее, тем больше трудностей оно обещает». Это дело не страдало от недостатка оригинальности. Очевидная невменяемость злоумышленника побудила его вступить в переписку со Скотленд-Ярдом. Он предлагал за плату находить ответы на вопросы, которые поставили полицию в тупик.

Создавалось впечатление, что у нашего противника имеется множество сообщников, таких же безумных, как и он сам. Среди них встречались и женщины. Временами казалось, что мы ошибаемся, предполагая, что страшный убийца и мучитель был мужчиной. Разве женщина не может испытывать ненависть к несчастным обитательницам городских улиц? Если исходить из теории Холмса, такого маньяка мы должны были поймать без особого труда. К сожалению, время доказало обратное.

Позвольте мне рассказать все по порядку. Тем роковым субботним вечером я приехал на вокзал Ватерлоо после встречи со старыми армейскими друзьями. Десятью годами раньше мы вместе служили в Пятом Нортумберлендском стрелковом полку в период афганской кампании. Фаулер, Осборн, Скотт и я оказались в отряде, отправившемся из Пешавара к передовому лагерю в Кандагаре. Моя военная карьера оборвалась быстро и бесславно. Меня откомандировали в Беркширский полк накануне сражения при Майванде, во время которого пуля гази раздробила мне плечевую кость и задела подключичную артерию. На этом мои злоключения не кончились. В пешаварском госпитале я залечил было свою рану, но тут же заболел брюшным тифом. О возвращении в Англию и знакомстве с Шерлоком Холмсом я рассказал в своих заметках, посвященных раскрытию убийства на Брикстон-роуд и опубликованных под броским названием «Этюд в багровых тонах».

Встретившись через десять лет в Олдершоте, мы вчетвером славно провели время, вспоминая о тех временах. Вернувшись в город с дружеского пикника, я словно бы снова оказался в горах Афганистана — над моей головой нависли заброшенные постройки и склады Найн-Элмс и Ватерлоо-роуд. Грохот ярко освещенных поездов, подъезжавших к вокзалу в окружении облаков пара, походил на отдаленный салют нашей артиллерии в честь взятия Джелалабада.

Я вышел из огромного здания вокзала в дождливый октябрьский вечер и двинулся в сторону дома по оживленной улице. Свет газовых фонарей мерцал на мокрых булыжниках мостовой. Это был район продуктовых и цветочных прилавков, оборванных нищих и уличных мальчишек. Мечтая об уютном камине в гостиной Бейкер-стрит, я повернул к стоянке кебов и четырехколесных экипажей.

И в это мгновение раздался душераздирающий крик, словно нож афганского гази резал кого-то по живому.

— Помогите! Боже мой, помогите!

Я не могу подобрать слова, чтобы достойно описать его. На бумаге они кажутся слишком плоскими и невыразительными. Иногда в тишине ночи я снова слышу этот пронзительный вопль. Ужас, который я испытал на этой грязной улице между рыбными лавками и дешевыми пивными барами, возвращается ко мне с прежней силой. Это был крик боли, но еще яснее в нем слышалось отчаяние. Врач, повидавший на своем веку немало человеческих смертей, без труда распознал бы в нем мучительную агонию. Даже жестокая бойня при Майванде с сотнями погибших людей и животных не оставила в моей памяти такого следа, как этот короткий вой.

Субботним вечером улица, идущая от моста Ватерлоо к Сент-Джорджс-серкус, была запружена народом, и я поначалу не смог определить, с какой стороны донесся крик. Вероятно, с дальнего конца узкого переулка, расположенного неподалеку от двойных дверей отеля «Йорк». Свет люстры, который рассеивался в облаке табачного дыма, падал из окна на мостовую. Мне почудилось, что кто-то снова закричал, тише, чем в первый раз. Но тут же со стороны железнодорожного грузового двора выехала крытая брезентом повозка, и звук затерялся в грохоте и скрипе бочек.

Затем двери отеля на мгновение распахнулись, из бара долетели обрывки музыки и громкий смех. Но эти веселящиеся молодые женщины не могли так истошно вопить. В просвете между кебами и двухпенсовыми дилижансами я разглядел на другой стороне улицы неопрятно одетую, полноватую девушку с вьющимися светлыми волосами, стянутыми в узел на затылке. Она стояла у стены, прижимая руки к животу, затем обернулась и покачнулась, словно пьяная. Через мгновение она пробормотала тихим, но абсолютно трезвым и полным ужаса голосом:

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Прежде чем я успел броситься к ней, она соскользнула по стене и осела на грязную, мокрую мостовую. Ее явно мутило, но она при всем старании не сумела вызвать у себя рвоту. Когда я подошел, несчастная уже перестала кричать и, простершись на булыжниках, лишь тихо стонала, больше от страха, чем от боли.

Ни ситуация, ни облик девушки не оставляли сомнений относительно ее профессии. На улице все еще было много прохожих, вокруг уже столпилась кучка зевак, которые молча разглядывали бедняжку. Я стал протискиваться между ними:

— Разрешите пройти. Я врач.

Мои слова вызвали оживление среди зрителей, видно, зрелище становилось для них еще интереснее. Лицо страдалицы побелело, волосы на лбу слиплись от выступившего пота. Я пытался осторожно расспросить ее, но она, казалось, не слышала меня. Ее взгляд застыл от непередаваемого ужаса. Затем боль, вероятно, возобновилась, и девушка зашипела сквозь стиснутые зубы. Лицо ее напряглось, рот искривился в безумной судорожной гримасе. Это напоминало ужасную посмертную маску, которую иногда называют «сардонической улыбкой». Я ничем не мог ей помочь. Она по-прежнему не отвечала. Судя по всему, злосчастная потаскушка находилась в последней стадии белой горячки.

Опустившись на колени, я проверил ее пульс, оказавшийся частым и прерывистым, что полностью подтвердило мои предположения. Алкогольное отравление привело к острой сердечной недостаточности. Девушка тяжело дышала, по вискам у нее текли струйки пота. Я спросил, что она пила, хотя от нее самой и от одежды исходил отчетливый сладковатый запах джина. Проститутка пробормотала в ответ нечто бессвязное, и я с трудом разобрал, что она сидела в баре отеля «Йорк» с мужчиной по имени Фред и пила «джин с чем-то белым».

— Фред Линнелл, — сказала какая-то женщина у меня за спиной. — Это одна из его девочек. Господи, вы только посмотрите на нее! Она же накачалась почти до беспамятства!

Умирающая девушка из последних сил замотала головой, словно не соглашаясь со словами женщины. Затем снова вскрикнула, слабее, чем прежде. Она запрокинула голову и поджала колени к животу. Вопль перешел в глухое рычание, в котором уже не было ничего человеческого. У нее начались судороги, и я понял, что она так и умрет прямо на тротуаре, если ей немедленно не оказать помощь.

В это мгновение толпу растолкал торговец в кепи и фартуке. Вместе с двумя помощниками он нес столешницу от прилавка.

— Положите ее сюда и отнесите домой, — приказал он парням, не обращая на меня внимания. — Дом восемь по Дюк-стрит, за Вестминстер-Бридж-роуд. Ее зовут Нелли Донуорт, она снимает комнату у миссис Эвенс.

Я кивнул, соглашаясь с тем, что ее нельзя оставлять здесь. Затем достал свою визитку, быстро написал на ней: «Белая горячка, потеря сознания, Дюк-стрит, 8» — и вручил Джимми Стайлзу, как звали торговца.

— Отправляйтесь как можно скорее в больницу Святого Томаса и передайте это доктору Келлоху, старшему интерну. Или тому из его подчиненных, кто окажется на месте. Скажите, что мне срочно нужна помощь на Дюк-стрит, восемь. Пусть возьмут пролетку, чтобы отвезти девушку в больницу. Она живет недалеко отсюда, так что мы доберемся до места раньше, чем они.

Я написал «потеря сознания», чтобы подчеркнуть серьезность случая. Было очевидно, что сердце бедняжки может отказать в любое мгновение, не выдержав мучительных приступов, повторявшихся все чаще.

Стайлз проскочил между двумя экипажами и побежал мимо вокзала в сторону набережной, где была больница. Его помощники подняли импровизированные носилки с девушкой, корчившейся в судорогах. На углу за винным погребом мы повернули на Дюк-стрит — грязный и плохо освещенный переулок, ведущий к угольным причалам. Зашли в дом, где Донуорт снимала комнату на первом этаже, и уложили ее на старую латунную кровать с потрепанным, застиранным до дыр постельным бельем.

Я мало что мог сделать до приезда Келлоха или кого-то из коллег. На полке рядом с умывальником, который весь был в грязных разводах, стоял флакончик с бромистым калием. Однако я не осмелился дать ей даже это средство, обычно применяемое при судорогах, поскольку не знал, сколько джина она выпила, и опасался принести больной больше вреда, чем пользы. Вместо этого я попросил у хозяйки соды, также способной смягчить боль.

Спустя четверть часа из-за угла на Дюк-стрит с грохотом вывернула пролетка. Как я и предполагал, доктор Келлох не смог приехать, но прислал вместо себя мистера Джонсона из медицинской школы Южного Лондона. Мы быстро переговорили вполголоса за дверью. Я настаивал на том, что бедняжку необходимо срочно отправить в больницу. Мистер Джонсон согласился, но по выражению его лица я понял, что уже слишком поздно.

Так закончился жизненный путь этой девушки, одной из множества заблудших душ, вынужденных зарабатывать на хлеб проституцией в огромном безжалостном городе. Как и многие другие, она искала в выпивке забвения, уводящего прочь от убогих меблированных комнат и нечеловеческих условий жизни. Подобно прочим жертвам этого порока, приносящего иллюзорное облегчение, она заплатила страшную цену за потворство собственным слабостям.

С такими мрачными мыслями, разительно отличавшимися от светлых воспоминаний об армейской дружбе, я вернулся к вокзалу и взял кеб. За несчастную теперь отвечали доктор Келлох и мистер Джонсон. Едва ли я услышу о ней снова, разве что потребуется какая-либо формальность. Флакончик с бромистым калием над умывальником неопровержимо доказывал, что Нелли Донуорт уже лечилась от алкоголизма. Здесь даже не потребуется коронерское дознание, настолько очевидна причина смерти.

Я рассказал Холмсу о трагическом происшествии с молодой проституткой лишь для того, чтобы объяснить свое позднее возвращение. Однако его не заинтересовала судьба этой горемычной. Среди ночи, когда темнота окутала затихший город, ужасный крик бедной девушки ворвался в мои сновидения и разбудил меня. Расстроенный, я поклялся, что выброшу из головы всякие мысли о Нелли Донуорт.

С первыми лучами неяркого осеннего солнца колокола мэрилебонской церкви разбудили жителей столицы. На улицах и площадях тихо шелестели под ногами прохожих опавшие листья. Около полудня я получил телеграмму от доктора Келлоха. Он благодарил меня за участие к страдалице и с сожалением сообщал, что Эллен Донуорт пребывала в последней стадии белой горячки и скончалась по дороге в больницу Святого Томаса. Так закончилась трагедия на Ватерлоо-роуд.

Я не стал говорить Холмсу о смерти девушки. Какой в этом был смысл?

II

Шерлок Холмс отличался предельной четкостью и аккуратностью в своих словах и рассуждениях, но его крайняя небрежность в быту могла бы довести до белого каления даже самого покладистого компаньона. Поднос с остатками ужина порой лежал на рабочем столе среди груды бумаг, в иные вечера я видел его рядом с химическими реактивами, с помощью которых сыщик собирался снять отпечатки пальцев со стакана или определить состав яда. А важную для доказательства убийства или супружеской измены улику мой друг, к примеру, запросто хранил в масленке.

Поэтому, вернувшись однажды домой с консультации в военном госпитале, я был несколько удивлен, когда застал Холмса наводящим порядок в гостиной. Октябрьский день уже погружался в сумрак, небо затянули пурпурные дождевые облака. Прошло трое суток с трагической смерти Нелли Донуорт, и я больше не слышал о ней ни от доктора Келлоха, ни от мистера Джонсона.

Я сразу же обратил внимание на то, что со стола убран привычный хлам. Окно было приоткрыто: комната проветривалась от запаха табачного дыма. Холмс, сосредоточенно раскладывавший на диване мягкие подушки, обернулся ко мне:

— Будьте так добры, Ватсон, помогите подвинуть диван ближе к огню. Скорее, мой дорогой друг! Мы ждем гостя.

Еще утром я ничего не слышал о чьем-либо посещении.

— Вот как? А где же миссис Хадсон? — поинтересовался я.

— Позвольте вам напомнить, что сегодня среда. На недавнем празднике в Уодене сестра миссис Хадсон, живущая в Клэпеме, пригласила ее на чай этим вечером. Передайте мне, пожалуйста, еще одну салфетку.

— А что за гость? И почему так неожиданно?

— Телеграмма от леди Рассел, — коротко объяснил он, поворачивая кресло к камину. — Неожиданно, потому что дело весьма срочное. Почему же еще?

Консультация выдалась долгой и утомительной, и я не слишком обрадовался тому, что мои надежды на тихий уединенный вечер обратились в прах.

— Я знаю нескольких леди Рассел, — заметил я чуть погодя. — Которая из них? Супруга лорд-судьи? Или вдова премьер-министра?

Холмс поставил в дальний угол мусорную корзину и обернулся ко мне.

— Ни та и ни другая. Наша гостья — Мейбл Эдит, графиня Рассел. Осмелюсь предположить, что о ней вы тоже слышали.

— Был бы рад ничего о ней не слышать. Мы прекрасно могли бы обойтись без знакомства с этой молодой леди.

— Вздор, — заявил он, отряхивая руки одна о другую и всем своим видом показывая, что уборка закончена.

— Можете называть это как хотите, Холмс. Но мне рассказывали сведущие люди, что ее мать, леди Скотт, развелась с сэром Клодом по причинам, о которых в приличном обществе говорить не принято. Как-то раз в клубе Рирдон уверял меня, что сестра ее светлости до сих пор работает массажисткой на Кранборн-стрит. Если будете проходить мимо, обратите внимание на угловое здание. Первый этаж в нем по-прежнему занимает этот прохвост Артур Каррез. Он торгует французскими книжками определенного рода и всякими мальтузианскими штучками [68], поэтому его персоной уже не раз интересовалась лондонская полиция.

Холмс словно не слышал меня. Он выпрямился и еще раз окинул взглядом комнату, проверяя, все ли готово к приему гостьи. Затем удовлетворенно кивнул.

— Но ведь вовсе не мать и не тетка леди Рассел просят у нас помощи, Ватсон. Она сама попала в беду. И ей требуется наш совет.

— Ничуть не удивлен. Но могу я узнать, в чем дело?

Мой друг, по обыкновению, невозмутимо пожал плечами:

— О, всего лишь мелкий шантаж. Требования денег с угрозами. И обвинение в убийстве, разумеется. Могли мы без этого обойтись, как вы считаете? Я слишком долго сидел без работы и, честно говоря, в эти тоскливые осенние дни с радостью взялся бы за самое пустяковое задание. А тут, похоже, все не так просто.

Тем не менее я опасался худшего. В последнее время газеты наперебой рассказывали о скандале, связанном с этой дамой и ее супругом, графом Расселом. Фрэнку Расселу, как он сам предпочитал именоваться, было немногим больше двадцати. После смерти родителей его воспитывал дед, знаменитый премьер-министр Британии. Обучение в Оксфорде длилось недолго, спустя несколько месяцев молодой Рассел был отчислен из колледжа с расплывчатой формулировкой «за недостойное поведение». Далее, пока его брат Бертран постигал математическую логику в Кембридже, Фрэнк Рассел предавался удовольствиям в компании определенных слоев лондонского общества.

Не успел он оглянуться, как в него вцепилась хищными когтями печально известная леди Селина Скотт. Молва утверждала, что эта женщина сама имела виды на молодого человека, будучи вдвое старше него. Но потом решила, что это будет выглядеть излишне экстравагантно, и склонила глупого юношу к женитьбе на своей дочери Мейбл Эдит. В один год состоялись и пышная свадьба на Итон-плейс, и омерзительный судебный процесс. Молодая леди обвинила мужа в развратном поведении, потребовала развода с солидной денежной компенсацией и в конце концов добилась своего. С тех пор она благоразумно держалась на почтительном расстоянии от светского общества, снимая номер в отеле «Савой».

Эта история около получаса занимала мои мысли. Их прервал Холмс, бросившийся к окну с возгласом:

— Эй! Эй, Ватсон! Дождались!

С улицы донеслись привычные звуки: цокот копыт и протяжный скрежет колеса кеба, задевшего за бордюр металлическим ободом. Прозвенел звонок. Через мгновение в комнату вбежала недавно нанятая нашей хозяйкой горничная и что-то взволнованно прочирикала, словно воробей, украшенный бантом.

Затем мы услышали, как шуршат по ступенькам юбки нашей гостьи, и перед нами возникла стройная фигура в затянутой под подбородком накидке и с вуалью на лице. Она учащенно дышала, словно подъем по лестнице дался ей с большим трудом. Дама заметно волновалась, вздрагивая всем своим гибким телом. Она подняла вуаль, и мы смогли рассмотреть ее юное лицо: прямой нос, темные брови, возбужденно блестящие глаза и тонкие губы, готовые сложиться в неуверенную улыбку. Искусно наложенный макияж придавал ей сходство с фарфоровой куклой.

Мой друг поспешил ей навстречу.

— Мистер Холмс? — проговорила она низким выразительным голосом. — Мистер Шерлок Холмс?

— Сударыня, — церемонно ответил Холмс.

Он не стал раскланиваться перед аристократкой, поскольку это претило его свободной натуре, а лишь слегка склонил голову с орлиным профилем.

Ее губы чуть приоткрылись в улыбке, она протянула Холмсу руку и с невинно-доверчивым выражением посмотрела ему в глаза. Холмс, словно загипнотизированный, тоже неотрывно глядел на нее. Затем с запозданием объявил:

— Это мой друг и коллега доктор Ватсон. В его присутствии вы можете говорить так же свободно, как и наедине со мной.

Я коснулся ее холодных тонких пальцев, заглянул в чистые голубые глаза и подумал, что она из той породы женщин, для кого вы в одно мгновение можете стать всех дороже в мире, а в следующее — будете забыты напрочь.

— Прошу вас, сударыня, садитесь, — галантно произнес Холмс. — И расскажите, чем мы можем вам помочь.

Он подождал, пока она выберет место на диване, а затем опустился на стул напротив нее.

— Мистер Холмс, — торопливо заговорила она, как только пристроила свои юбки, — позвольте, я сразу перейду к делу. Вам, видимо, известно, что я несколько месяцев назад развелась с мужем. Теперь мы с ним общаемся только через адвокатов. Но недавно я узнала, что один человек имеет на руках некие доказательства, достаточные для того, чтобы обвинить его в убийстве. Точнее говоря, в двух убийствах.

— Лорда Рассела?

Она кивнула, поднялась с дивана и подошла к журнальному столику, на котором оставила сумочку. Достала из нее серебряный портсигар, закурила и села в свободное кресло с видом героини современной пьесы в Королевском театре «Хеймаркет».

— Я допускаю, что мой бывший муж способен совершить любой аморальный поступок, мистер Холмс. Но только не убийство двух незнакомых ему девушек.

Она вцепилась тонкими пальцами в подлокотник кресла и посмотрела на Холмса холодным пристальным взглядом. Я понял, почему мой друг откликнулся на ее просьбу о помощи. Серия убийств молодых женщин? И убийца — лорд Рассел, внук величайшего за последние пятьдесят лет премьер-министра Британии? Если здесь есть хоть крупица правды, нас ожидает один из самых громких скандалов столетия.

— Я не могу сказать, насколько справедливы обвинения, мистер Холмс. Но хочу узнать правду, поскольку шантажист прислал письмо именно мне.

Холмс кивнул, одобряя ее решение.

— В письме сказано, кого именно он убил?

Только по тому, как крепко сжимают сигарету ее изящные пальцы, можно было догадаться, что наша гостья волнуется.

— В письме адвоката мистера Бейна упомянуты два имени. Он утверждает, что после развода лорд Рассел часто посещал определенного рода заведения в Ламбете и Саутуорке. Что он подмешивает яд в напиток несчастных падших созданий, а затем получает удовольствие, наблюдая за их мучениями. Две недели назад, умышленно или случайно, он якобы отравил таким образом двух молодых женщин.

Холмс недоверчиво взглянул на нее:

— Леди Рассел, подобные извращенные удовольствия, к счастью, наблюдаются сравнительно редко. Так развлекались некоторые византийские императоры, принцы эпохи Возрождения и, разумеется, граф де Сад в тысяча семьсот семьдесят втором году. Но в моей собственной практике не встречалось ни одного похожего случая. Могу я взглянуть на письмо?

Она слегка покраснела, развернула лист бумаги и передала его Холмсу. Мой друг пробежал глазами по строчкам, оглянулся на меня и удивленно поднял брови. Затем он, не спросив разрешения у нашей гостьи, протянул письмо мне.

Графине Рассел, отель «Савой», Лондон

Вынужден сообщить Вам, что после Вашего развода с мужем лорд Фрэнсис, граф Рассел, регулярно посещал публичные дома в Ламбете и Саутуорке и совершил убийства двух девушек. Неделю назад он подсыпал Матильде Кловер и Лу Харви дозу стрихнина, достаточную для того, чтобы убить лошадь. Обе девушки скончались. Среди вещей Матильды Кловер были найдены два письма, изобличающие убийцу. Подумайте, каким бесчестьем для Вашей семьи обернутся арест лорда Рассела и суд над ним.

Я пишу данное письмо с целью выяснить, согласны ли Вы воспользоваться моими услугами юридического консультанта по этому делу за вознаграждение в две тысячи фунтов. Если Вы принимаете эти условия, я буду защищать ваши интересы и спасу Вас от позора. Но когда Вашего мужа арестуют, я уже ничем не смогу Вам помочь. Ни один адвокат не добьется его оправдания, после того как суду будут предъявлены письма к Матильде Кловер. Если Вы согласны принять мою помощь, поместите в раздел частных объявлений «Морнинг пост» сообщение о том, что леди Р. желает встретиться с барристером мистером Бейном. Прочитав его, я приду к Вам, и мы обговорим все детали. Я готов спасти Вашу честь и жизнь Вашего мужа, но только в том случае, если Вы быстро примете решение.

Искренне Ваш,

Х. Бейн, барристер

Признаюсь, что, складывая письмо, я вздохнул с облегчением. Ни Матильда Кловер, ни Лу Харви не могли быть той умирающей девушкой, которую я повстречал в субботу вечером.

— Каким образом было доставлено послание? — невозмутимо спросил Холмс.

— Пришло по почте. Я получила его сегодня утром, а отправлено оно, вероятно, вчера, перед вечерней выемкой писем.

Холмс кивнул:

— Скажите, кто ваш адвокат?

— Сэр Джордж Льюис.

Он снова кивнул. Мне показалось, что на этом Холмс покончил с расспросами.

— Тогда у вас нет необходимости обращаться ко мне, леди Рассел. Никто не справится с этим делом лучше, чем сэр Джордж. Покажите ему письмо и попросите поставить в известность комиссара столичной полиции. Он остановит шантажиста. Возможно, вас попросят поместить объявление в «Морнинг пост», чтобы заманить преступника в западню. Сомневаюсь, что после этого вы когда-нибудь снова услышите об этом вымогателе. Он скорее злословил в своем письме, чем шантажировал. Но если мистер Бейн, под своим именем или каким-либо другим, снова примется досаждать вам, он тут же окажется в участке. Скотленд-Ярд сделает для вас больше, чем смог бы я.

Ее глаза раздраженно сверкнули.

— А как же эти две девушки, которых, как говорится в письме, мой муж убил две недели назад?

Холмс успокаивающе улыбнулся:

— Леди Рассел, о любом убийстве — не говоря уже о двух — непременно сообщили бы в газетах. Уверяю вас, в них не было даже кратких отчетов о подобном происшествии. Скотленд-Ярд в лице инспектора Лестрейда довольно часто обращается ко мне за консультациями. Могу с уверенностью заявить, что ни я, ни мистер Лестрейд никогда не слышали о Матильде Кловер или Лу Харви. Либо их никогда не существовало — что наиболее вероятно, — либо шантажист назвал имена живых и здоровых девушек, чем-то ему досадивших.

— Может быть, полиция просто не поняла, что это были убийства?

— В таком случае, — мягко возразил Холмс, — поскольку об этих преступлениях никто не знает, шантаж становится бессмысленным. Вы согласны?

Леди не ответила и задумчиво постучала пальцами по подлокотнику. Мне даже показалось, что она несколько разочарована тем, что не получила подтверждений вины своего мужа.

— Пожалуй, я тоже поговорю с сэром Джорджем Льюисом, — добавил Холмс, чтобы окончательно развеять ее сомнения. — Если я смогу чем-либо помочь вам, ему достаточно сказать лишь слово.

— Говорите с кем угодно! — Она поднялась, и мы вслед за ней. — Можете хоть десять раз повесить лорда Рассела в Ньюгейтской тюрьме, я все равно не заплачу ни пенса мистеру Бейну!

— Превосходно, — искренне согласился Холмс.

Мы попрощались с леди Рассел и еще раз заверили ее, что будем в полном ее распоряжении, если так решит сэр Джордж. Затем мой друг снова сел в кресло, вытянул ноги, сложил ладони вместе и прикрыл глаза.

— Пусть сэр Джордж Льюис сам разбирается с этим письмом, — сказал я, пытаясь его приободрить. — Больше это дело нас не касается.

— Дорогой Ватсон, вы не уловили самую суть, — ответил он, не открывая глаз. — Разве стал бы истинный вымогатель предлагать схему, которая прямой дорогой приводит за решетку при малейшем приближении к жертве? Вы обратили внимание на почерк? Строгий, но с вычурными буквами, словно недописанными до конца. Особенно характерны заглавная Б в слове «Бейн» и Р в «Рассел». Такая манера письма свидетельствует о психическом расстройстве. Полагаю, мой дорогой друг, что дело еще не закончено. Напротив, оно только начинается, и весьма многообещающе.

Два часа спустя звонок у входной двери коротко, но энергично задребезжал.

Холмс обеспокоенно взглянул на меня. По лестнице снова застучали башмаки горничной, и она ворвалась к нам, покачивая бантом на голове.

— Мистер Фред Смит, — объявила она, едва не задохнувшись от быстрого бега. — Ему необходимо срочно поговорить с мистером Холмсом.

Детектив взглянул на меня с притворным отчаянием.

— В таком случае помогите мистеру Смиту раздеться, — равнодушно бросил он. — Я и не надеялся, Ватсон, что наш вечер обойдется без каких-либо новых развлечений.

III

Дело, поначалу казавшееся крайне мрачным, постепенно приобретало характер фарса, в котором на сцену поочередно выходят все новые артисты. Как только горничная убежала вниз, я украдкой взглянул из-за портьеры на продуваемую ветром улицу. Возле нашего дома стоял темный экипаж с кучером в черном костюме, с траурным крепом на шляпе, черной повязкой на рукаве и черным бантом на кнуте. В этот сумеречный вечерний час он казался посыльным самой смерти, явившимся, чтобы забрать Дон Жуана в преисподнюю.

Минуту спустя перед нами предстал владелец экипажа, в пальто с меховым воротником и в шляпе с длинной траурной лентой. Когда Фред Смит передал пальто и шляпу горничной, мы наконец признали в нем человека, имеющего большой вес в политической и коммерческой жизни Англии. Последнее время на страницах еженедельных журналов часто появлялись фотографии сына и наследника известного книготорговца и лидера палаты общин достопочтенного В. Х. Смита, умершего две недели назад. Фредерик Смит также был членом парламента. Квадратная челюсть и цепкий взгляд придавали ему очень решительный вид, он казался воплощением упорства и целеустремленности.

Холмс подошел к нему и протянул руку:

— Вам нет нужды называть свое имя, сэр, поскольку мы с доктором Ватсоном имели удовольствие встречаться с вами прошлым летом на собрании Ассоциации издателей. Помните, мистер Уолтер де Грей Бирч из Британского музея прочел тогда весьма познавательный доклад о химическом воздействии на сандаловые чернила мелко перемолотой древесной массы.

Мистер Смит на мгновение смутился:

— Вы совершенно правы, мистер Холмс. Я упустил это из виду.

— А теперь, — сказал детектив серьезным тоном, слегка склонив голову, — позвольте принести вам соболезнования в связи с кончиной вашего отца.

Фредерик Смит посмотрел на него, словно не зная, с чего начать.

— Именно поэтому я решил обратиться к вам, а не в полицию, — произнес он после паузы. — Боюсь, что горе, постигшее нашу семью, может совпасть с весьма неприятным скандалом.

Холмс с любопытством посмотрел на него:

— Я был бы весьма огорчен этим, мистер Смит. Прошу вас, садитесь.

Посетитель опустился на диван и протянул ему конверт:

— Это письмо пришло сегодня утром. Крайне жестоко и нелепо так шутить над теми, кто потерял близкого человека. Надеюсь, вы поможете мне. Я хотел бы убедиться, что над нами не насмехаются столь недостойным образом, но не уверен, что должен отнести этот вздор в полицию. Будет правильнее довериться вам. Осмелюсь предположить, что вы уже знаете об убийстве в Ламбете. О смерти несчастной Эллен Донуорт…

Это имя произвело на меня такое же действие, как удар боксера в солнечное сплетение, вышибающий из легких весь воздух. Холмс оглянулся на меня, призывая к молчанию. Однако мистер Смит, вероятно, что-то заметил и повторил раздельно:

— Эллен Донуорт и…

— Матильды Кловер? — тут же предположил Холмс.

Фредерик Смит покачал головой:

— Нет, Луизы Харви. Или Лу Харви, как ее здесь именуют.

Холмс еще раз оглянулся на меня и быстро отвел глаза.

— Вот как? Могу я ознакомиться с этим письмом?

— Непременно.

Холмс вытащил из конверта лист бумаги и принялся читать вслух, чтобы ввести и меня в курс дела:

Мистеру Фредерику Смиту, Стрэнд, 186

В субботу вечером была отравлена стрихнином Эллен Донуорт, она же Эллен Линнелл, проживавшая по адресу Дюк-стрит, 8, возле Вестминстер-Бридж-роуд. Среди ее вещей найдены два письма, изобличающие Вас в убийстве Лу Харви. Если их предадут гласности, Вы будете осуждены за оба эти преступления. Прилагаю копию письма, полученного мисс Донуорт в день ее смерти…

Холмс посмотрел на второй листок, а затем продолжил чтение первого:

…Вы можете избежать суда, если полиция не получит эти письма…

Мой друг перевел взгляд на нижнюю часть страницы и забормотал себе под нос:

…Я пишу данное письмо с целью выяснить, согласны ли Вы воспользоваться моими услугами юридического консультанта по этому делу. Если Вы нанимаете меня, я буду защищать Ваши интересы и спасу Вас от позора. Если же Вы предпочтете дожидаться ареста, то я ничем не смогу Вам помочь. Ни один адвокат не добьется Вашего оправдания, после того как суду будут предъявлены эти письма…

На мгновение он замолчал, внимательно изучая бумагу.

— Прочтите до конца, — нетерпеливо произнес мистер Смит.

…Если Вы согласны принять мою помощь, просто напишите на листе бумаги: «Мистер Фред Смит желает встретиться с барристером мистером Бейном» — и прикрепите его к окну вашего дома на Стрэнде, 186, в следующий вторник. Увидев его, я приду к Вам, и мы обговорим все детали. Я готов спасти Вашу жизнь, но только в том случае, если Вы быстро примете решение.

Искренне Ваш,

Х. Бейн, барристер

Холмс дочитал и поднял взгляд. Наступило неловкое молчание, нарушаемое лишь завыванием ветра за окном.

— Вы можете утешиться тем, мистер Смит, что этот сумасшедший донимает своими посланиями не только вас. Готов поклясться, что мы имеем дело со злым умыслом, а не с шантажом. Будучи экспертом по криминалистике, я имею привычку отслеживать сообщения обо всех убийствах, произошедших в городе. Кроме того, мне посчастливилось регулярно консультировать инспектора Лестрейда из Скотленд-Ярда. Смею вас заверить, что никто не находил труп девушки по имени Лу, или Луиза Харви, и не сообщал о ее убийстве. Что же касается мисс Эллен Донуорт, или Линнелл, то она, судя по всему, страдала от тяжелой формы белой горячки и скончалась по дороге в больницу Святого Томаса. Мой коллега доктор Ватсон как раз оказался в тот момент на Ватерлоо-роуд и по мере сил пытался облегчить мучения бедняжки, пока не прибыла помощь из больницы. Полагаю, что вы можете не опасаться скандала. Намерения автора этого письма совершенно очевидны.

Фредерик Смит выпрямился в кресле:

— Вы знаете этого человека?

Холмс покачал головой:

— На сегодняшний день мне известен только склад его характера. Еще в студенческие годы мне приходилось читать о подобных людях в книге Генри Маудсли «Ответственность при душевных болезнях». Мы имеем дело с типичным безумцем. Он действует импульсивно и руководствуется мотивами, которые мы с вами едва ли сможем угадать. Хуже всего то, что он, подобно Яго, будет улыбаться вам и одновременно строить вам козни. Не угодно ли вам вернуться ко второму письму, якобы найденному среди вещей несчастной мисс Донуорт?

Он нахмурился и начал читать:

Мисс Эллен Линнелл, я уже предупреждал, что Фредерик Смит из торгового дома «Смит и сын» намерен отравить Вас. Если Вы примете лекарство, которое он Вам дал, то погибнете. Я сам видел, как Фред Смит приготовил для Вас микстуру с лошадиной дозой стрихнина.

Х. М. Б.

Фредерик Смит, сидя в кресле, наклонился вперед:

— В списках адвокатских коллегий нет никакого Х. М. Бейна. Это я уже проверил. Вероятно, лекарство, о котором он пишет, необходимо для подготовки аборта.

— Выбросьте этого шантажиста из головы, сэр.

Холмс передал письма мне. Мне показалось, что таким почерком учат писать детей в школе. Он был абсолютно лишен индивидуальности, словно текст набрали вырезанными из газеты словами.

— Вы совершенно правы, мистер Холмс, — ответил Фредерик Смит. — Разумеется, все это сочинял сумасшедший. Вы когда-либо слышали о вымогателе, требующем, чтобы жертва наняла его адвокатом? Он был бы арестован при первой же встрече с «клиентом». Я сожгу этот злобный вздор и забуду о нем.

Шерлок Холмс неожиданно забеспокоился:

— Ни в коем случае не делайте этого, мистер Смит. Нарушителя порядка необходимо поймать. Вы меня очень обяжете, если повесите на окно то сообщение, о котором он говорит. А еще я попросил бы вас показать эти письма инспектору Лестрейду из Скотленд-Ярда. Угрозы нашего шантажиста слишком абсурдны, чтобы когда-либо осуществиться, и он сам должен это понимать. Какова же тогда его истинная цель? Возможно, эти послания предназначены для того, чтобы отвлечь внимание полиции от его собственных преступлений. Он демонстрирует все признаки психопата и, судя по всему, таковым и является. Но сейчас не время углубляться в подробности. Что же касается его злонамеренных и нелепых обвинений, то могу заверить вас, что они не будут преданы огласке.

При всем желании нельзя было сказать, что Фредерика Смита удовлетворили эти обещания. Он поднялся с откровенно недовольным видом, намереваясь отправиться в Скотленд-Ярд. Когда посетитель уже надевал шляпу, Холмс окликнул его:

— Одну минуту, мистер Смит. Давайте уточним вопрос, который рано или поздно вам зададут. Где вы находились в субботу вечером, когда умерла эта несчастная Эллен Донуорт?

В глазах нашего гостя мелькнула вспышка негодования, но она тут же погасла.

— И опять вы совершенно правы, мистер Холмс. Это неизбежный вопрос, и на него непременно нужно ответить. С семи часов до половины одиннадцатого я был на митинге Христианского союза в Эксетер-холле. До этого я обедал дома с епископом Лондонским. Если вы желаете убедиться в моем алиби, то его могут подтвердить достойные доверия люди, в чьем обществе я находился с четырех часов дня до одиннадцати вечера и даже чуть дольше.

— Полагаю, мы можем считать, что с этим вопросом покончено, — с облегчением произнес Холмс.

— Вы уверены? Разве меня не обвиняют в приготовлении лекарства для бедной девушки, которое она могла принять в любое время?

Я с радостью воспользовался возможностью вмешаться и успокоить его:

— Вам не стоит придавать большое значение этому навету, сэр. Когда я осматривал мисс Донуорт, у нее наблюдались явные симптомы тяжелого алкогольного отравления. И на полке над ее умывальником стоял флакон с бромистым калием, который обычно прописывают подобным больным.

После ухода Фредерика Смита мы еще целый час просидели в гостиной, наслаждаясь согревающим виски с лимоном. Все это время Холмс хранил загадочное молчание.

— Жаль, что мы сейчас не в Скотленд-Ярде, — сказал я, чтобы ободрить его. — Полагаю, сэр Джордж Льюис сразу же переслал Лестрейду письмо, адресованное леди Рассел. Вероятно, наш бедный друг его уже получил. Но едва ли успеет прочитать до того момента, когда ему доставят конверт от мистера Фредерика Смита. Я не пожалел бы соверена, чтобы полюбоваться на лицо инспектора в эту минуту!

Холмс оглянулся на дверь:

— Уверен, вы напрасно потратили бы деньги, мой дорогой друг. Едва ли я ошибусь, предположив, что мы очень скоро увидим лицо Лестрейда у нас на Бейкер-стрит.

Сыщик оказался провидцем. Стрелки часов едва перевалили за девять, когда дверной звонок внизу снова ожил.

IV

Не секрет, что Шерлок Холмс, по его собственному выражению, считал Лестрейда «меньшим из зол» среди старших офицеров Скотленд-Ярда. Недостатки инспектора по части интуиции и логического мышления с лихвой искупались упорством и железной хваткой, с какими он брался за дело. К тому же его обыкновение заглядывать по вечерам на Бейкер-стрит позволяло нам всегда быть в курсе событий, происходящих в лондонской полиции.

Миссис Хадсон возвратилась от сестры как раз вовремя, чтобы принять плащ посетителя и проводить его наверх. Через мгновение этот маленький крепкий бульдог в человеческом облике появился в дверях нашей гостиной. Тужурка и шейный платок придавали ему сходство с бывалым моряком.

Коротко поприветствовав нас, он поставил на пол саквояж, уселся и закурил предложенную Холмсом сигару. Вскоре он расслабленно откинулся на спинку кресла перед камином, покачивая в левой руке стакан с горячим пуншем. Однако держался инспектор на сей раз менее любезно, чем обычно. У него был вид триумфатора, и он не устоял перед искушением похвастать своей победой.

— Я слышал, джентльмены, что у вас сегодня вечером были посетители. Из высших слоев общества, так сказать. Леди Рассел и достопочтенный мистер Фредерик Смит.

— Именно так, — ответил Холмс, наклонившись и поворошив кочергой угли в камине.

Лестрейд бросил недовольный взгляд на моего друга:

— Хорошо. Мы еще поговорим об этих людях, мистер Холмс. Ну а в том, что касается Эллен Донуорт, я вас чуточку опередил, согласитесь!

От упоминания имени бедной девушки у меня снова перехватило дыхание. Холмс отложил кочергу и поднял голову.

— В самом деле, Лестрейд? Вы уверены?

— Да, именно так, мистер Холмс! Боюсь, что мне придется огорчить мистера Фредерика Смита.

— Понятно.

— Сомневаюсь, сэр! Похоже, вам не удалось разобраться в этом деле. Вы и наш милейший доктор заверили Смита, будто бедняжка умерла от алкогольного отравления. А я встретился с ним, имея на руках официальное заключение о смерти, полученное сегодня от доктора Стивенсона. Белая горячка, говорите? В желудке у Эллен Донуорт было достаточно стрихнина, чтобы убить половину Ламбета! Что вы скажете на это? А, мистер Холмс?

Мой друг смотрел на огонь, а я снова почувствовал смутную тревогу.

— Если бы вы были врачом, Лестрейд, то наверняка знали бы, что судороги, сопровождающиеся сильной рвотой, являются симптомами как белой горячки, так и отравления некоторыми ядами растительного происхождения. Доктор Ватсон случайно оказался на месте происшествия и оказал посильную помощь несчастной. Он вовсе не ходячая лаборатория. Полагаю, что стрихнин обнаружился при вскрытии, и это было гораздо раньше, чем в Скотленд-Ярде начали подозревать умышленное отравление.

Я попытался припомнить хоть какой-нибудь признак, указывавший на наличие столь токсичного препарата в организме пострадавшей. Но это мог установить лишь лабораторный анализ. К тому же Эллен Донуорт лечилась от алкоголизма, и это обстоятельство осложняло задачу.

— Девушка сказала, что ее угостил джином человек по имени Фред, — признался я. — И она заметила в стакане что-то белое.

Лестрейд выпрямился с удовлетворенным видом:

— У нас есть другой свидетель, который тоже слышал, как она это говорила. Джимми Стайлз, торговец. Достопочтенный мистер Смит побледнел как мел, услыхав, что преступника тоже зовут Фредом.

Холмс демонстративно зевнул. Его начал раздражать торжествующий тон инспектора. Но самодовольный блеск в темных глазах Лестрейда никак не желал затухать. Он шутливо зацокал языком.

— Позвольте напомнить вам, — произнес Холмс, — что мистер Смит с четырех часов до одиннадцати находился в другом месте, и это могут подтвердить свидетели. Я посоветовал бы вам не торопиться с выводами.

Инспектор усмехнулся:

— Мне это известно, мистер Холмс. Но все равно, жаль, что вы не видели его в тот момент. — Он замолчал и задымил сигарой, а затем добавил: — Ни мистер Смит, ни лорд Рассел не принимали в этом участия. Кем бы ни был этот негодяй, он прятался где-то неподалеку от Ватерлоо-роуд, со злорадством наблюдая за делом своих рук, пока несчастная девушка лежала на тротуаре.

— Прошу прощения, — спокойно возразил Холмс. — Ваше предположение звучит весьма красиво, однако оно не подтверждено фактами.

Лестрейд решительно замотал головой:

— О нет, сэр. Сегодня утром доктор Стивенсон провел вскрытие и выяснил, что в джин был добавлен еще и морфий. Зачем преступник так поступил? Чтобы убить девушку, одного стрихнина было достаточно. Единственно возможная причина, как говорит Стивенсон, заключается в том, что преступник не желал, чтобы бедняжка умерла слишком быстро. Без морфия все могло закончиться через несколько минут. Этот дьявол хотел видеть и слышать, как она мучается, прижавшись, по словам мистера Стайлза, животом к тротуару, чтобы облегчить боль, и умоляя не поднимать ее.

Холмс взял щипцами горячий уголек из камина, раскурил от него свою вишневую трубку и молча откинулся на спинку кресла.

— Тогда, возможно, вам стоит арестовать мистера Стайлза. Или доктора Ватсона. Или любого, кто находился поблизости от отеля «Йорк». — Он запыхтел трубкой. — Прошу прощения, продолжайте, сделайте милость.

— Теперь по поводу писем, — резко сказал инспектор. — Я еще не решил, как их расценить. В одном из них, найденном среди вещей Эллен Донуорт, мистера Смита обвиняют в этом убийстве. Однако написано оно за сутки до ее гибели. Кто, кроме самого убийцы, мог знать, что ее отравят?

Холмс небрежно махнул рукой, в которой держал трубку:

— Правильно. Или почти правильно.

— Но что делать с письмом, полученным леди Рассел? Сообщений о смерти Матильды Кловер или Луизы Харви в полицию не поступало. Не говоря уже об убийстве. Мы разослали телеграммы во все полицейские участки Лондона и других городов. Никаких результатов.

— Вы не собираетесь разыскивать этих девушек?

Лестрейд посмотрел на Холмса так, словно моему другу лучше известно, как следует поступить.

— И плясать под дудочку автора этого письма? Он может в каждом следующем послании называть новое имя, и нам придется посылать людей на поиски очередной предполагаемой жертвы.

— Вы можете предложить что-либо более действенное?

— Нет, не могу, — признался инспектор. — У этого дела есть неприятная сторона, о которой вы вряд ли подозреваете, сидя на тихой Бейкер-стрит. С сегодняшнего утра по городу поползли слухи об истинной причине смерти Эллен Донуорт. Вероятно, проболтался кто-то из служащих вестминстерского морга, где проводилось вскрытие. Не нужно вам объяснять, джентльмены, что одно лишь упоминание о стрихнине вызвало панику среди определенной части населения Ламбета. Поэтому о Харви и Кловер лучше пока помалкивать, чтобы не пошли разговоры об убийствах, которых на самом деле не было. Вам не хуже, чем мне, известно, что сообщения о подобных трагедиях зачастую вызывают у психически больных людей глубокие душевные расстройства.

— В самом деле, — неохотно согласился Холмс. — Однако в нашем случае, как вы сами подметили, время написания письма неопровержимо доказывает: некий психопат знал о стрихнине уже тогда, когда остальные считали, что бедняжка умерла от пьянства.

— Я ожидал, что вы это скажете, мистер Холмс. Могу вам сообщить, что сержант Макинтайр получил задание посетить завтра Сомерсет-хаус и просмотреть записи о смерти женщин с фамилиями Кловер и Харви за последние два года. Если появятся новые письма с другими именами, мы поступим точно так же. Вы убедитесь, что мы способны сами справиться со всеми трудностями, мистер Холмс.

V

Когда я следующим утром вышел к завтраку, то с некоторым удивлением увидел, что мой друг уже управился с едой. Он сидел в старомодном кресле с измученным лицом, и только глаза светились жизнью. Перед ним лежали изрезанные на клочки утренние газеты. Холмс больше походил на человека, вынужденного бодрствовать всю ночь, чем на того, кто рано проснулся.

— Подкрепитесь основательнее, Ватсон, — сказал он, указывая на свободный стул. — Подозреваю, что скоро нам опять придется принимать посетителя.

— Надеюсь, это не адвокат мистер Бейн?

— Нет, мой дорогой друг, к нам придет Лестрейд. Я неоднократно замечал, что его хвастливые обещания справиться с проблемой самостоятельно заканчиваются просьбами о помощи. В результате мне приходится переделывать за полицейскими их работу.

— Сомневаюсь, что мы увидим его сегодня, Холмс. Вчера у него был очень боевой настрой.

Однако едва я успел прожевать последний кусок тоста, как снизу опять послышался звонок. Как и предсказывал Холмс, в дверь гостиной просунулась знакомая бульдожья физиономия. Сегодня инспектор выглядел несколько подавленным, но ни в коем случае не побежденным.

— Прошу вас, садитесь, — произнес Холмс с таким радушием, словно не виделся с гостем несколько месяцев. — И расскажите нам последние новости об убийствах в Ламбете.

— Только об одном, мистер Холмс, — с некоторым беспокойством ответил Лестрейд. — Убита лишь Эллен Донуорт. Сержант Макинтайр в восемь часов утра отправился в Сомерсет-хаус и просмотрел записи за последние два года. Этого вполне достаточно. Сведений о смерти Матильды Кловер или Луизы Харви там не оказалось.

— Что ж, остается только порадоваться этому, — заметил Холмс, наливая инспектору кофе. — Однако ваше расследование, очевидно, столкнулось с затруднениями, иначе вы не пришли бы сюда. Не хотите сообщить нам, в чем проблема?

Лестрейд, потягивая кофе, бросил на сыщика взгляд поверх чашки:

— У нас нет проблем, мистер Холмс. Наоборот, появились новые улики.

— Вот как? — скептически произнес он. — Вы продолжаете нас радовать.

— Сегодня утром коронер Суррея мистер Уайетт получил еще одно письмо. Я решил, что было бы нелюбезно скрыть от вас этот факт.

— Ага! — торжествующе воскликнул Холмс. — Злоумышленник задал вам новую загадку?

Лестрейд молча протянул ему лист бумаги, и мой друг вслух начал читать:

Сэр!

Поскольку Вы и Ваши помощники не можете задержать убийцу Эллен Донуорт, или Эллен Линнелл, что проживала в доме 8 по Дюк-стрит возле Вестминстер-Бридж-роуд, я готов оказать Вам помощь и передать преступника в руки правосудия, если правительство заплатит за его поимку 300 000 фунтов. В случае неудачи я не потребую вознаграждения.

А. О’Брайен, детектив

Лестрейд посмотрел на нас и негромко спросил:

— Что вы скажете на это, джентльмены?

— Думаю, что данный вещдок следует без лишних церемоний бросить в огонь, — тут же ответил я. — Разумеется, вы не можете так поступить. Ну что ж, тогда отправьте его в архив. В этом послании нет ничего, кроме необоснованных амбиций. Лучше заняться другими уликами.

— Триста тысяч фунтов! — Холмс пожал плечами. — Сомневаюсь, что у меня когда-нибудь хватит решимости потребовать подобный гонорар. Если услуги мистера О’Брайена так дороги, значит он куда более искусный детектив, чем я. Возможно, вам стоит принять его предложение, Лестрейд.

— Я считаю возмутительным, — упрямо возразил я, разозленный неуместной шуткой, — что люди, потерявшие, как мистер Смит, близкого человека, подвергаются злобным нападкам, а полиция не может справиться с одним сумасшедшим негодяем!

— Или двумя, — с серьезным видом уточнил Холмс.

— Двумя?

Лестрейд от неожиданности едва не упал со стула.

— Разумеется, двумя, — подтвердил сыщик, изобразив крайнюю степень удивления и обеспокоенности тем, что инспектор упустил столь очевидный факт. — Я уверен, Лестрейд, что вы прихватили с собой письма, полученные леди Рассел и мистером Смитом от адвоката Бейна, а также письмо от Х. М. Б на имя Эллен Донуорт. Будьте любезны, взгляните на них и скажите, что вы там видите!

Смущенный полицейский вытащил из саквояжа бумаги и уткнулся в них. А Холмс продолжал сыпать соль на раны бедняги.

— Великий Боже! Неужели вы в самом деле не заметили разницы? Полно, Лестрейд! Конечно же, от вас ничего не укрылось, вы просто решили подразнить нас. Письма, адресованные Фредерику Смиту и Эллен Донуорт, написаны не одним человеком. Почерк в обоих случаях каллиграфический, но невозможно замаскировать отличия в этих характерных изящных завитушках!

— Вроде все одинаково, — обеспокоенно пробурчал Лестрейд.

— Что ж, — вздохнул Холмс. — В конце концов, вы не графолог. Но опытный глаз сразу определит, что письмо мистеру Смиту написал правша, а предупреждение мисс Донуорт — левша. Человек, не привыкший пользоваться правой рукой, не сможет писать ею с такой же аккуратностью, как левой. Обратный наклон букв указывает, что это был именно левша.

Незадачливый инспектор понемногу оправлялся от потрясения.

— Почему же вы ничего не сказали об этом вчера вечером, мистер Холмс?

Мой друг снова пожал плечами:

— Я догадывался, что скоро мы получим новые письма. Так и произошло сегодня утром. Психически неуравновешенные люди не способны долго хранить молчание. Я мог указать на разницу в почерках еще вчера и даже собирался это сделать. Но вы заверили меня, что в состоянии самостоятельно справиться с задачей.

За этим ироничным напоминанием последовала неловкая пауза. Наконец Холмс задумчиво произнес:

— Интересно, почему все-таки четыре?

— Разве должно быть какое-то другое количество писем? — удивился я.

Он покачал головой:

— Нет, Ватсон, вы меня не поняли. Меня беспокоит то, что эти послания написаны четырьмя разными людьми. Мой опыт подсказывает, что отравитель всегда действует в одиночку, независимо от своей цели, будь то необходимость или маниакальное удовольствие. У него может быть один пособник, не больше. А здесь у нас четыре разных человека. И по крайней мере двое из них знакомы друг с другом, поскольку письма были вложены в общий конверт. Более того, похоже на то, что все четверо находятся в заговоре.

Смущение инспектора переросло в испуг, но Шерлок Холмс не собирался прекращать его мучения.

— Очень хорошо, Лестрейд. Мы выяснили, что у посланий разные авторы, хотя они и пытались копировать один почерк. Однако у вас наверняка не хватило времени внимательно осмотреть утреннее сообщение. Иначе вы бы поняли, что его писала женщина.

— Женщина? — Лестрейд изумленно выкатил глаза.

— О да, — заверил Холмс, удивленный тем, что мы с инспектором проморгали настолько очевидный факт. — Почерк изначально женский, и хотя кое-какие изменения заметны, я уверен, что это и есть подлинник. Мужчина способен достаточно точно скопировать характерную округлость отдельных букв или даже слов, присущую женской руке. Однако линии ровные и сплошные, я даже с помощью лупы не могу отыскать в них разрывов, а они рано или поздно возникают, когда человек подделывает чужой почерк. Нет, мой дорогой друг, здесь он слишком плавный и слитный, чтобы не принадлежать женщине.

— Вы не можете этого знать! — буркнул Лестрейд.

— Могу и знаю, — небрежно ответил Холмс. — Кроме того, читая письмо вслух для Ватсона, я внимательно изучил водяные знаки на листе. Это высококачественная бумага «Мэйфейр», какую предпочитают для переписки леди из хороших семей. Само по себе это ничего не доказывает. Такую бумагу могли использовать для того, чтобы запутать следы. Однако я поднес листок к лицу и тут же ощутил слабый аромат белого жасмина, оставленный запястьем или рукавом писавшей. Как я уже отмечал, детектив обязан отличать семьдесят пять запахов духов. Это один из них. И все же я не думаю, что одежда того человека, который убил мисс Донуорт, будет пахнуть столь изысканно.

— Значит, у нас есть преступная банда — трое мужчин и одна женщина, — подытожил я. — Шайка вымогателей? Или отравителей?

— Исключено! — решительно возразил Лестрейд. — Согласно заключениям доктора Стивенсона, мы имеем дело с одним сумасшедшим. Подобные преступления обычно совершаются маньяком-одиночкой. Он прекрасно осознает, что попадет на виселицу, если его поймают. Поэтому он не станет рисковать и брать помощников, даже если от них требуется всего лишь написать письмо. То, о чем вы говорите, мистер Холмс, весьма напоминает проделки группы интриганов. Они просто используют слухи об отравлении, совершенном кем-то другим.

Холмс вздохнул и пожал плечами:

— В таком случае, Лестрейд, объясните мне, почему в двух разных письмах говорится о том, что Эллен Донуорт была отравлена стрихнином? Если исключить редчайшую вероятность совпадения, об этом в тот момент мог знать только убийца.

— Что ж, давайте считать, что это случайность, — отчаянно защищался инспектор. — Позвольте напомнить вам ваши собственные слова, мистер Холмс: если отбросить все невозможные объяснения, оставшееся окажется истиной, каким бы маловероятным оно ни казалось.

— Полагаю, что не совсем так, — спокойно возразил Холмс. — Если сформулировать эту мысль правильно, получится принцип, известный как «бритва Оккама». Однако не думаю, что старина Уильям Оккам был бы доволен подобным бритьем.

Наступила пауза.

— Знаете, Лестрейд, лучше бы вы вспомнили другое изречение, которое я часто повторял при вас: самая страшная ошибка в нашей профессии — строить выводы вопреки фактам. Однако это мало кого заботит, — добавил Холмс чуть слышно.

После фразы, произнесенной так тихо, никто не решился снова нарушить молчание.

VI

Казалось, этим дело и кончится. В последующие недели единственная нить, по которой Лестрейд мог выйти к таинственному убийце, постепенно истончалась, пока наконец не оборвалась вовсе. Новых писем от вымогателей не поступало. Другие подсказки, кроме тех, что у нас уже были, не появились. Создавалось впечатление, будто банда преступников «прикрыла лавочку», как с удивительной беззаботностью заметил Холмс.

В Сомерсет-хаус наведались сотрудники Скотленд-Ярда более высокого ранга и снова проверили архивы. Однако за последние двадцать лет не нашлось ни единой записи о смерти женщины по имени Матильда Кловер. Также не упоминалась и Луиза, или Лу, Харви. Пресса потеряла всякий интерес к убийству в Ламбете. Даже Холмс переключился на другие проблемы.

Однажды инспектор вдруг решил, что нашел убийцу. Мистер Слейтер с Вич-стрит в Холборне в самом деле вел себя довольно странно. По вечерам он имел обыкновение пересекать Темзу по мосту Ватерлоо и пускаться на поиски приключений в Ламбете, приставая с пугающими предложениями к уличным красоткам. Двум из них Слейтер, по-видимому, особенно досадил, поскольку Элиза Мастерс и Элизабет Мей заявили, что именно его они видели вместе с Эллен Донуорт за час до того, как я обнаружил умирающую девушку возле отеля «Йорк».

Нас с Холмсом даже пригласили в полицейский участок на Боу-стрит на опознание, которое должно было покончить с тайной «ламбетского отравителя». Две молодые женщины прошлись вдоль шеренги мужчин, выстроившихся в коридоре. Обе указали на невзрачную фигуру Слейтера. Как мне показалось, слишком быстро и уверенно. Их поблагодарили и отпустили по своим делам.

Лестрейд объявил Слейтеру, что собирается допросить его по делу об убийстве Эллен Донуорт. Тот выглядел скорее удивленным, нежели испуганным. Пожал плечами и сказал: «Что ж, как вам будет угодно».

На вопрос, где он был в ту роковую субботу, Слейтер напомнил Лестрейду, что еще утром, за двенадцать часов до происшествия, его арестовали на Лоуэр-Марш по жалобе одной достойной девушки. Полиция Ламбета не сообщила об этом Лестрейду, и он заподозрил здесь какую-то хитрость. Однако Слейтер спокойно сознался, что его продержали в участке до понедельника, а потом отпустили с миром, не доводя дело до судебного разбирательства. Трудно было представить, что он имел отношение к гибели Эллен Донуорт. Как шепнул мне Холмс, Лестрейд должен был установить этот факт с самого начала, если бы не поленился пройти несколько сот ярдов по Вестминстерскому мосту до ламбетского отделения полиции.

Детектив одновременно и негодовал, и торжествовал, наблюдая за некомпетентностью стражей порядка. Несколько дней он именовал Скотленд-Ярд не иначе как «жандармерией Лестрейда», произнося эти слова с опереточной интонацией. Затем он занялся другими делами, стремясь, по его выражению, компенсировать ущерб, наносимый деятельностью лондонской полиции.

Мы столкнулись с парадоксом, метко названным Сэмюэлом Джонсоном «заключением, в котором ничего не заключается». А двумя месяцами позже произошли еще более странные события. Насколько я помню, это случилось прекрасным морозным утром, незадолго до полудня. Раздался звонок в нашу дверь, я посмотрел в окно и увидел форменную кепку рассыльного с телеграфа. Через минуту миссис Хадсон принесла на подносе голубой конверт. Холмс тут же его вскрыл, прочитал телеграмму и передал мне.

ХОЛМСУ ЗПТ БЕЙКЕР-СТРИТ 221Б

СОБИРАЙТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО ТЧК ЛАМБЕТСКИЙ УБИЙЦА УГРОЖАЕТ НОВЫМИ ОТРАВЛЕНИЯМИ ТЧК КОНСТЕБЛЬ ЗА ВАМИ УЖЕ ВЫСЛАН ТЧК ЛЕСТРЕЙД ЗПТ СКОТЛЕНД-ЯРД.

— Не могли бы вы сказать рассыльному, что ответа не будет? — спокойным тоном попросил Холмс нашу взволнованную хозяйку.

Когда мы вышли из дома, кеб с полицейским в шлеме уже поджидал нас. Мы помчались по нашей улице в сторону Риджент-стрит и Трафальгарской площади. Очевидно, дело было весьма секретным. Констебль не произнес ни слова, мы также сидели молча.

От Трафальгарской площади экипаж повернул на обсаженную каштанами Нортумберленд-авеню и на большой скорости пронесся мимо величественных фронтонов гранд-отелей и министерских канцелярий. Затем прогрохотал по набережной Темзы к заднему входу Скотленд-Ярда. Неожиданно констебль приподнялся и постучал по пологу кеба. Экипаж остановился возле мраморных ступеней отеля «Метрополь». Я не имел ни малейшего понятия, почему нас доставили именно сюда.

— Что мы здесь делаем? — обескураженно спросил я.

Прежде чем наш сопровождающий успел ответить, Лестрейд уже открыл дверь кеба, и мы увидели картину разгрома, напоминающую бегство великой армии. Широкая мостовая была перегорожена саквояжами, дорожными сундуками, коробками и прочими разновидностями багажа. Едва ли нам удалось бы доехать до Скотленд-Ярда. Перед нами выстроилась вереница кебов и пролеток, нагруженных имуществом пассажиров. Вокруг кричали, спорили, отдавали приказания, — одним словом, творился форменный бедлам. В большом холле отеля, среди зеркал, золоченых колонн и мягких ковров, я заметил не меньшую груду чемоданов. Швейцары и рассыльные пытались составить их аккуратно.

— И кого из этих достойных людей собирается убить ламбетский отравитель? — дружески спросил Холмс у Лестрейда. — Надеюсь, не всех сразу?

Инспектор весь кипел гневом.

— Каждого из них, мистер Холмс. Все получили от него вот это.

В первое мгновение я ожидал, что он покажет нам пузырек со стрихнином, но это была обыкновенная почтовая открытка. Однако я ни разу в жизни не читал ничего более безумного.

УБИЙСТВО ЭЛЛЕН ДОНУОРТ

Постояльцам отеля «Метрополь»

Леди и джентльмены, сим уведомляю вас, что человек, отравивший 13 октября сего года Эллен Донуорт, работает теперь на кухне отеля «Метрополь». Пока вы остаетесь здесь, вам угрожает смертельная опасность.

Искренне Ваш,

В. Х. Мюррей

Шерлок Холмс не имел привычки сдерживаться, если ему становилось смешно. Сначала глубоко в горле моего друга рождалось клокотание, переходящее в негромкое фырканье. Затем, если позволяла ситуация, Холмс запрокидывал голову и громко, заразительно хохотал. К недоумению Лестрейда, именно так он и поступил в этот раз. Его жизнерадостный смех прокатился над охваченной паникой толпой и завалами багажа на мостовой и достиг богато украшенного холла, в центре которого управляющий в сюртуке и полосатых брюках с отчаянием воздевал руки к небесам.

Холмс долго не мог успокоиться. Ему пришлось утереть платком выступившие слезы, после чего он повернулся к хмурому инспектору.

— Мой дорогой Лестрейд, я скажу вам только одно. Можете быть уверены, что человек, написавший это, находится поблизости и забавляется зрелищем. Клянусь, он где-то рядом. Кто бы это мог быть, как вы полагаете? Тот неуклюжий джентльмен в твидовом костюме с ухоженными усами и подбритыми бровями? Или эта миниатюрная пожилая леди в черном бархатном платье, опирающаяся на трость с набалдашником из слоновой кости? А может быть, приехавший из колонии высокий мужчина с кирпично-красным лицом, который смотрит куда-то вдаль, словно надеясь увидеть берега Австралии или Бразилии? Любой из них или все они вместе!

Лестрейд побагровел при мысли о том, что убийца может стоять в нескольких ярдах от него, а он не в состоянии ничего предпринять. Инспектор лихорадочно озирался вокруг.

— Раз уж вы вечно пытаетесь опередить меня, мистер Холмс, то, может быть, сами определите, кто из них преступник?

Холмс снова рассмеялся, уже тише:

— Выбросьте это из головы, старина! Адвокат Бейн, детектив О’Брайен, мистер Мюррей из отеля — все трое или кто-то один — могут стоять сейчас рядом с вами или в холле, но вы их не узнаете.

Я никогда еще не видел Лестрейда таким разгневанным. Газеты больше не писали об убийстве в Ламбете, но теперь они непременно расскажут, как злоумышленник выставил сотрудников Скотленд-Ярда на посмешище. Лестрейд вызвал Холмса телеграммой по просьбе управляющего отелем, чтобы вместе обыскать кухню, однако сейчас рассвирепевший инспектор не желал просить об одолжении.

Когда мы вернулись домой, Холмс все еще посмеивался над растерянностью Лестрейда, управляющего отелем и его несчастных гостей.

— Вы ручаетесь, что человек, разославший эти сообщения, был где-то рядом? — спросил я, как только мы сняли пальто и заказали чай.

— Я никогда и ни в чем не был уверен безоговорочно.

Не знаю, что на меня нашло, но в следующий миг я выпалил:

— Это были вы, Холмс! Боже праведный, кто же еще! Вы разослали эти открытки! Вот откуда ваши клятвы и уверения, что этот шутник был там! Вы и есть тот самый Мюррей!

Он быстро обернулся ко мне с невинно-удивленным видом. Недостаточно быстро, как мне показалось.

— С какой целью я мог бы это сделать, Ватсон? Зачем, скажите на милость?

— Чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. И выманить преступника или преступников из укрытия, — упрямо заявил я, но Холмс отказался обсуждать мое предположение.

VII

Вечерние газеты раструбили о происшествии в «Метрополе» по всему Лондону. Хотя Холмс ни в чем не признался, я был уверен, что это он спровоцировал беспорядки и тайно напечатал открытки с предупреждением, чтобы дать толчок расследованию. Если убийца Эллен Донуорт был, в соответствии с нашими представлениями, самовлюбленным психопатом, он не смог бы удержаться от ответного удара. Однако я не ожидал, что шар покатится с такой скоростью и дело примет такой оборот.

Два следующих дня Холмс провел в прежнем вялом и утомительном бездействии. Большую часть времени он просидел в старомодном кресле, установив перед собой пюпитр с нотами и разгоняя скуку сочными переливами своей любимой скрипки. На третий день после обеда он начал играть прекрасную неторопливую мелодию скрипичного концерта Людвига ван Бетховена. Смычок двигался без усилий, словно сам по себе, Холмс прикрыл глаза и, казалось, слегка задремал. Я сидел в кресле напротив, слушая великолепное исполнение, но мысли мои при этом блуждали где-то далеко.

Внезапно музыка оборвалась на середине фразы, смычок и скрипка с грохотом упали на стол. Холмс резким движением схватил с пюпитра партитуру.

— Боже милосердный! — воскликнул он. — Какие же мы глупцы! Просто болваны!

Он даже не глянул в мою сторону и с тревогой уставился в ноты, словно увидел там призрака. Затем отбросил их от себя. Я забеспокоился, не случилось ли с ним умственное расстройство после долгих напряженных размышлений.

— Неужели вы все еще не понимаете? — горячился Холмс. — Мы разыскивали Матильду Кловер…

— Должен признаться… — оправившись от неожиданности, начал я.

— …а должны были искать Матильду Кловер!

Если мгновением раньше я еще сомневался в своем предположении, то теперь убедился в нем окончательно. Тем временем Холмс снова взглянул на партитуру и произнес:

— Благодарение небесам, старый добрый Бетховен преуспел там, где оплошали Лестрейд и его любимцы.

Он торопливо надел пальто, кепи и перчатки и прихватил с собой трость.

— Мне нужно спешить, — деловито объявил мой друг. — Вернусь через час, может быть, через два.

— Разве я не иду с вами?

— Нет, — решительно возразил он. — Я все сделаю сам. И если окажусь неправ, что вполне может случиться, то и ответственность за ошибку тоже ляжет на меня одного.

С этими словами он вышел из дома и направился к стоянке кебов. Меня и прежде частенько раздражала скрытность Холмса, но еще ни разу он не вел себя настолько странным образом. Я взял в руки ноты. Эта партитура была переиздана мистером Аугенером с Грейт-Мальборо-стрит по немецкому оригиналу издательства Петерса в Лейпциге. Но я не увидел на обложке ничего особенного, только надпись готическим шрифтом: «Людвиг ван Бетховен. Скрипичный концерт ре мажор. Опус 61».

Какое отношение все это имело к тайне ламбетского отравителя, я так и не понял. Оставалось только ждать возвращения Холмса, но от беспокойства я был не в состоянии ни читать, ни сосредоточиться на чем-либо другом. Прошло больше двух часов, прежде чем внизу послышался голос кебмена. Тут же раздался звонок в дверь. Я сразу догадался, что мой друг возвращается с победой — он взлетел по лестнице, перешагивая через ступеньку, и, небрежно сбросив пальто у порога гостиной, торжествующе посмотрел на меня:

— Матильда Кловер умерла в Ламбете от белой горячки, Ватсон. В прошлом октябре.

— Черт побери, как вы об этом узнали?

Собственно, что еще я мог спросить у Холмса?

— Обнаружил там же, где Лестрейд и его бестолковые служаки ничего не нашли месяц назад. В архивах Сомерсет-хауса, в книге учета смертельных случаев.

— Но как вам это удалось, ведь полицейские там побывали уже два раза?

Холмс поднял со стола ноты:

— Каким же я был глупцом! Посмотрите, мой дорогой друг! Слово «концерт» здесь написано через «зет», а не через «си»! Сколько раз я смотрел на него за последние недели, но не замечал такой очевидной вещи! Кому нужен частный детектив, не способный сообразить, что фамилия Кловер — весьма распространенная в Северной Саксонии и Вестфалии — пишется там через «ка», а не через «си»? А уж Лестрейду такая возможность тем более не могла прийти в голову.

— Она была немкой?

— Весьма в этом сомневаюсь, — нетерпеливо ответил он, укладывая скрипку в футляр. — Возможно, ее отец или дед был моряком, сошедшим на берег в английском порту. Или врач — вероятно, немец по происхождению — неправильно вписал ее фамилию в свидетельство о смерти. Кто знает? Но теперь мы ее нашли, Ватсон, и она сообщила нам много интересного.

— Что вы хотите этим сказать?

В глазах у него вспыхнули искорки смеха.

— Матильда Кловер — независимо от того, как пишется ее фамилия на самом деле, — умерла двадцатого октября.

— Не может быть!

— Другими словами, Ватсон, когда леди Рассел рассказала нам, что ее мужа обвиняют в убийстве Матильды Кловер, жертва все еще была жива. Если учесть, что вложенное в конверт второе письмо написано на день или два раньше, то смерть Матильды Кловер предсказана по крайней мере за неделю до роковой даты.

Обычно люди слегка преувеличивают, говоря, что у них голова пошла кругом. Но готов поклясться, что при этом известии мои мысли завертелись, словно детский волчок. Не уверен, что даже сам Шерлок Холмс понимал, что происходит. Когда я взглянул на него, он расхохотался, как беззаботный школьник.

— Нужно немедленно рассказать обо всем Лестрейду, — озабоченно произнес я.

Он покачал головой, продолжая смеяться.

— Нет, Ватсон. Мисс Кловер пока останется нашей тайной. Как говорится, что нашел, то твое.

VIII

Вполне возможно, что несколько дней отсрочки, вопреки моим опасениям, пошли на пользу расследованию. Следующим утром Холмс отправился покупать череп, необходимый ему для работы по френологии преступников. Торговец утверждал, что это череп самого Джонатана Уайлда, знаменитого грабителя и доносчика, повешенного в Тайберне в 1725 году. Около трех часов дня с лестницы донеслись торопливые шаги, затем в нашу дверь постучали, и вошел Мастер Билли. Это был один из тех мальчиков, которых миссис Хадсон время от времени брала на должность «портье», как ей нравилось говорить. Хотя на самом деле они в основном исполняли обязанности рассыльного, и всех одинаково называли «Билли». Но этот парнишка пару раз добывал для нас очень ценные сведения.

— К вам пришел джентльмен, сэр, — выпалил он, запыхавшись от быстрого подъема. — По неотложному делу.

Маленький проказник протянул мне визитную карточку на подносе. Я взял ее и прочитал: «Доктор Томас Нил, бакалавр медицины, хирург, медицинский факультет Университета Макгилла» [69]. Это имя было мне незнакомо, но я предположил, что у доктора возникли вопросы по одной из моих консультаций. Я попросил Билли проводить его наверх. Когда мальчик вышел, я перевернул визитку и увидел на обороте два слова: «Матильда Кловер».

Мне показалось, что сердце на мгновение перестало биться. Тут же дверь в гостиную открылась, и вошел бледный мужчина в плаще и с шелковым цилиндром в руке. Он напоминал прилежного студента и носил пенсне с толстыми стеклами.

— Доктор Ватсон? — почтительно произнес он низким голосом. — Счастлив познакомиться с вами и благодарю за любезное согласие принять меня без предварительной договоренности.

Я пожал его руку, худую, но жилистую и крепкую, затем пригласил посетителя сесть.

— Вы хотели поговорить со мной о Матильде Кловер, — торопливо начал я. — Тогда вам лучше обратиться к моему коллеге Шерлоку Холмсу.

Он нервно улыбнулся:

— Встретиться с мистером Холмсом было бы большой честью для меня. И я с нетерпением жду этого. Однако, откровенно говоря, мне хотелось бы сначала побеседовать с вами, ведь вы медик. При непонятных мне обстоятельствах — может быть, по злому умыслу или в результате неудачного розыгрыша — я оказался замешан в странной истории. Она связана с гибелью известной вам девушки, с которой я не был знаком. Среди членов Христианского союза ходят слухи, что сам мистер Фредерик Смит был обвинен в ее смерти и обращался к вам за советом. Его имя теперь упоминают в связи с этим убийством в каждом доме и на каждой улице в окрестностях больницы. Неудивительно, что я беспокоюсь за свою репутацию. Раз вы помогли мистеру Смиту, значит сможете дать хороший совет и мне.

— Вы практикуете в больнице Святого Томаса?

Он наклонил голову:

— Да, я удостоен такой чести. Но, если честно, я в основном провожу время за городом, читаю, конспектирую. А в Лондоне бываю наездами, снимаю комнату возле Ламбетского дворца.

Затем он без лишних слов протянул мне конверт. На почтовом штемпеле стояло позавчерашнее число. Письмо несколько встревожило меня, зато избавило нас от необходимости искать последнее место жительства Матильды Кловер.

Доктору Томасу Нилу

Сэр, мисс Кловер, проживавшая до недавнего времени по адресу Ламбет-роуд, 27, скончалась 20 октября в вышеупомянутом доме в результате отравления стрихнином. При осмотре ее личных вещей найдены доказательства того, что именно Вы дали ей лекарство, вызвавшее смерть. Кроме того, есть подтверждение, что Вас наняли с целью отравить ее. Эти улики находятся сейчас у одного из детективов, который готов передать их Вам за вознаграждение в 1000 фунтов.

Таким образом, сэр, если Вы согласны заплатить за них означенную сумму, Вам нужно просто сообщить в разделе частных объявлений «Дейли кроникл» об обязательстве выплатить мистеру Мелоуну 1000 фунтов за его услуги. Я пришлю к Вам своих людей, и они уладят вопрос. Если Вы не примете мое предложение, доказательства будут переданы полиции и преданы гласности, что неизбежно приведет Вас к гибели. Подумайте хорошенько, прежде чем принять решение. Все очень просто, с одной стороны — 1000 фунтов стерлингов, с другой — позор и крах. Ответить можете в любой день следующей недели на первой странице «Дейли кроникл». Я не собираюсь Вас обманывать, у меня есть эти доказательства, способные погубить Вас.

М. Мелоун

Несмотря на несхожий почерк, это письмо, безусловно, было очередным измышлением адвоката Бейна, детектива О’Брайена и их неизвестных сообщников.

На лице доктора Нила выражалось тихое отчаяние.

— Скажите, доктор Ватсон, — печально спросил бедный врач, — что мне делать? Я никогда не слышал о мисс Кловер. Я всего второй раз в жизни приехал в Англию, и это случилось после двадцатого октября!

— Вы должны показать эту мерзкую клевету полиции, — убежденно заявил я.

Мне было непонятно, почему злоумышленники выбрали в жертвы столь далекого от преступных помыслов человека.

— Значит, мне все-таки следует обратиться в полицию, — пробормотал он, и у меня не возникло ни тени сомнения в его искренности. — Однако я опасаюсь туда идти.

— Не понимаю, чего вы опасаетесь.

— Дело в том, сэр, — робко стал объяснять он, — что публичное расследование — пусть даже в обвинениях нет ни слова правды — может повредить моей врачебной карьере. Этот негодяй уверен, что заставит меня заплатить, поскольку любые слухи или намеки способны погубить репутацию человека нашей профессии. И здесь, и у меня на родине люди в таких случаях говорят, что дыма без огня не бывает.

— Уверен, что вы можете положиться на разум властей в решении подобных вопросов.

— Рад слышать ваши слова. — Было очевидно, что бедняга изо всех сил стремится поверить мне. — Однако я хотел бы обсудить с вами еще один вопрос.

— Прошу вас, рассказывайте.

Его взгляд стал еще более печальным, чем прежде.

— Я практиковал в провинции Онтарио и в Чикаго и прибыл сюда всего на несколько недель, чтобы набраться опыта и продолжить исследования в области нервных расстройств. Меня мало кто знает в Англии. Я ведь не мистер Фредерик Смит и не мистер Шерлок Холмс, в конце концов! Данное обстоятельство наводит меня на неутешительную мысль о том, что вымогатель или, если так можно выразиться, мой гонитель должен быть хорошо мне знаком. Это кто-то из близкого окружения. Разве может быть иначе?

Мне часто доводилось видеть, как Шерлок Холмс прищуривает свои зоркие глаза, обдумывая подобные заявления! Но я сумел лишь нерешительно уточнить:

— Вы кого-то подозреваете?

Он покачал головой и замолчал, собираясь с духом.

— Надеюсь… — заговорил он наконец, — нет, верю, что это не могли быть те двое, о ком я сразу подумал. Вы дали мне правильный и мудрый совет, доктор Ватсон. В самом деле, было бы лучше обратиться в полицию. Но, боюсь, там мне зададут тот же вопрос, что и вы. И мне придется назвать имя молодого человека, который, вполне возможно, не имеет к этому никакого отношения. Такой поступок тяжелым грузом ляжет на мою совесть, сэр.

Если вымогатель или шайка сообщников были близко знакомы с доктором Нилом, то мы, разумеется, тоже приблизились к разгадке тайны ламбетского отравителя. Осторожно, словно подбираясь на цыпочках к упорхнувшей из клетки птице, я спросил:

— Вы можете сказать, кто он?

Он не сразу решился ответить.

— И вы поверите моим словам, доктор Ватсон?

Глупо было бы заявить, что нет. Я молча кивнул.

— Так вот, я надеялся услышать от вас, что вы знаете об этом деле и уже разыскали преступника или находитесь на верном пути. Но, увы, этого не случилось. Хорошо. Тогда позвольте мне провести свое собственное маленькое расследование. Если мои подозрения подтвердятся, я поступлю именно так, как вы посоветовали. Если же нет, то полиция получит письмо, которое поможет ей во всем разобраться. Скорее всего, я ошибаюсь в своих догадках и через неделю вернусь в Америку, так ничего и не выяснив. Остается полагаться лишь на счастливый случай… и на вас.

Наша беседа подошла к концу. Я напрасно рассчитывал, что Шерлок Холмс успеет прийти домой до ее завершения. Мой гость поднялся и направился к двери. Затем повернулся и задал вопрос, которого я опасался:

— Скажите, доктор Ватсон, а эту несчастную девушку в самом деле убили?

До сей поры лишь мы с Холмсом знали, что она умерла. И я не имел обыкновения делиться с кем-либо важными сведениями в отсутствие моего друга. Так что ответ был в какой-то мере правдивым, но отнюдь не искренним.

— Полиции ничего не известно ни об этом преступлении, ни о самой девушке.

На его лице появилось выражение облегчения, которое невозможно было спутать ни с чем другим.

— В таком случае, сэр, вполне вероятно, что мы имеем дело не с вымогательством, а с кознями какого-то завистника. Я бы с удовольствием порвал это письмо и забыл о нем.

Я застыл в растерянности, не зная, что ответить.

— Пожалуй, все же лучше сохранить его, доктор Нил. До выяснения всех обстоятельств или на тот случай, если вы получите новое послание.

Ничего более убедительного я придумать не сумел.

IX

Холмс вернулся спустя полчаса в расстроенных чувствах. Так называемый череп Джонатана Уайлда оказался подделкой. Сыщик взял визитную карточку доктора Нила, прочитал надпись на обороте и сардонически заметил, что, во всяком случае, ни одно из писем вымогателей не написано рукой американского врача. Но, услышав адрес, по которому проживала Матильда Кловер, тут же приказал Билли взять для нас кеб.

Солнце уже садилось, когда мы пересекли Темзу по Вестминстерскому мосту. Река была так запружена угольными баржами, что, казалось, не составило бы особого труда перебраться по ним с одного берега на другой. По указанию Холмса кебмен свернул на Ламбет-роуд, под низкий железнодорожный мост, то и дело сотрясаемый проходящими к вокзалу Ватерлоо поездами. Голубое небо затянули адские выхлопы паровозных двигателей. Мы остановились на углу Геркулес-роуд возле мрачного здания в псевдовенецианском стиле. О характере этого заведения нетрудно было догадаться по выстроившимся возле входа юным особам, одетым довольно бедно, но при этом щеголявшим в боа из перьев.

Перед нами по Ламбет-роуд тянулся ряд невзрачных домиков, покрытых слоем сажи. За ними виднелась таверна «Масонс-Армс». Холмс подошел к двери с выведенным на ней номером двадцать семь и постучал позеленевшим от времени медным молоточком. В этот момент под расстегнутым пальто Холмса я заметил, как странно загнулся воротничок его сорочки. Теперь он напоминал пасторский. Или Холмс и в самом деле зачем-то его надел.

Дверь открыла женщина лет шестидесяти в белом переднике поверх простого бежевого платья. Ее рыжие волосы истончились от постоянной завивки и окраски, так что сквозь них просвечивала белая кожа. Она взглянула на нас и хотела было улыбнуться, но затем передумала.

— Доброе утро, мадам, — вежливо обратился к ней Холмс, едва заметно наморщив свой чувствительный нос. — Уильям Холмс из Южной лондонской миссии. А это мой коллега доктор Ватсон.

Я никогда прежде не слышал, чтобы он пользовался своим вторым именем как nom de guerre [70].

— Если не ошибаюсь, — сказал он со скорбным выражением лица, — покойная мисс Матильда Кловер жила здесь?

— Может, и жила, — настороженно ответила хозяйка.

— Я правильно понял, что вы хозяйка этого дома, миссис… — произнес Холмс еще более почтительно.

— Миссис Филлипс. Эмма Филлипс.

Она все еще была встревожена его миссионерскими манерами.

Ничуть не обескураженный таким приемом, Холмс вытащил из кармана маленький черный блокнот, заглянул в него и улыбнулся:

— Именно так. Миссис Филлипс. Мы позаботились о мисс Кловер, насколько это было в наших силах. Она происходила из достойной семьи, живущей в Кенте, и ее родственники были весьма опечалены ее образом жизни и обстоятельствами смерти.

— Я не знала, — ошеломленно пробормотала миссис Филлипс.

— Можете поверить, что так оно и есть. Ее родные озабочены тем, чтобы люди, помогавшие ей в последнее время, — вот вы, например, — не понесли никаких убытков из-за долговых обязательств мисс Кловер.

Как только разговор зашел о деньгах, женщина напряглась и ощетинилась, словно дикий зверь, обороняющий свое логово. Однако через мгновение ее лицо приняло более приветливое выражение, а голос смягчился.

— Это что-то вроде страховки, да? Общество взаимного страхования?

Холмс якобы сверился со своим блокнотом, хотя я успел заметить, что там были лишь пустые страницы.

— Можно назвать и так. Скажите, мисс Кловер скончалась двадцатого октября именно в этом доме?

— Да, конечно же, в этом доме. — В ее голосе отчетливо слышался страх лишиться компенсации, которую ей, очевидно, собирались предложить. — Она умерла пристойно. В комнате, которую она сняла за несколько недель до этого. В конце октября. Если точнее, двадцать первого числа, рано утром. Белая горячка и остановка сердца. Накануне она выпила целую бутылку бренди, если не больше. Около трех часов ночи ей стало дурно, а чуть позже восьми она умерла. И если бы вы хорошо знали ее, то удивились бы, что этого не случилось раньше!

— В самом деле!

— Все это время рядом с ней находился врач. Судя по выговору, иностранец. Довольно приятный молодой джентльмен. Можете поговорить с ним. Он составил отчет для доктора Маккарти, и тот подписал свидетельство о смерти. Скажите, а много ли денег мне полагается? Понимаете, она снимала две комнаты в мансарде и не заплатила за пять недель, не говоря уже о том, что уведомление о смерти пришло не сразу.

— Я, разумеется, сообщу об этом, — заверил ее Холмс, энергично водя карандашом по пустой странице блокнота.

— И еще уборка комнаты! Очень грязной комнаты! А рвота! Я хочу сказать, что ее часто рвало. Набиралось полное ведро! А эти деньги, их выплатят наличными? Если нет, то их нужно будет перечислить на имя Эммы Вулвз, а не Филлипс.

Холмс повторил имя и записал в блокноте «Эмме Вулвз, а не Филлипс».

— Вы сказали «за пять недель»?

— Около того, не считая того времени, когда я ждала уведомления о смерти, разумеется. Ведь без него комнату нельзя было сдать другому жильцу.

— Скажем, за шесть недель, так? Не вижу причины, чтобы не выдать вам деньги наличными прямо сегодня. Возможно, у нее были еще какие-то обязательства, о которых могли знать ее друзья. У нее ведь были знакомые или подруги, которые заботились о ней?

Эмма Вулвз, или Филлипс, скривила лицо, затем покачала головой:

— Разве что одна. Она живет в этом же доме. Можете поговорить с ней, если угодно. Она перебралась в мансарду после того, как Мэтти Кловер умерла.

— Если вы не возражаете, — учтиво произнес Холмс.

Мы поднялись вслед за хозяйкой по лестнице, пахнущей сырой штукатуркой и прогнившими коврами, и подошли к двери чердачного помещения с низким потолком. Эмма Вулвз постучала в нее и дернула ручку, не дожидаясь ответа.

— Пришли два джентльмена из миссии. Они хотят оплатить все долги бедняжки Мэтти. Полагаю, вам должно быть что-то известно.

Послышался ответный шепот квартирантки. Хозяйка шагнула в сторону, широко распахнула дверь, чтобы мы могли пройти, и сказала:

— Приступайте.

— Люси Роуз, — представилась девушка, поднимаясь с топчана.

Она напоминала увядшую голубку прерафаэлитов — чистое гладкое лицо, волосы заплетены в косы, усталый безразличный взгляд, словно наше присутствие не имело для нее никакого значения. На правой щеке видны следы ушиба. Вид у комнаты был весьма узнаваемый: потертый ковер, умывальник с кувшином и тазиком, крохотное окно с давно не крашенной, потрескавшейся рамой.

«Преподобный Уильям Холмс» бережно пожал руку девушки:

— Люси Роуз? Вы были подругой бедной Мэтти Кловер?

— Мы дружили, — настороженно ответила она, высвобождая руку. — Но все же не очень близко.

— Хорошо, — мягко улыбнулся ей Холмс. — Уверяю, что мы пришли с самыми добрыми намерениями. Мы располагаем некоторой суммой, которую семья покойной хотела бы передать ее друзьям.

Он отсчитал три соверена и протянул их девушке. Она приняла деньги без каких-либо слов благодарности. Холмс огляделся:

— Давно вы здесь живете?

— Три года, — сказала Люси, пожимая плечами. — Я всего лишь бедная швея, разве не видно?

— Понятно. И сколько же вам лет, дитя мое? — спросил «миссионер».

— Двадцать.

Он кивнул, показывая, что поверил ее словам. И, словно бы ему только что пришла в голову хорошая идея, добавил:

— А когда ваш день рождения?

— Мой день рождения? Зачем вам это знать?

Холмс снисходительно улыбнулся, прощая ее недогадливость:

— Вы были добры к Мэтти. Полагаю, что ее мать захочет отблагодарить вас. В следующем году, Люси, у вас будет особенный день рождения — двадцать один год [71]. Было бы замечательно, если бы матушка вашей покойной подруги смогла послать вам подарок. Если, конечно, вам будет удобно его принять.

— Мне будет удобно, — ответила девушка, недоверчиво глядя на него. — Я просто не понимаю, с чего ей делать мне подарки.

— Оттого что она добрая христианка, — объяснил Холмс.

Люси снова пожала плечами:

— Ладно. Четвертого апреля, если это кому-нибудь интересно.

— Расскажите, — попросил Холмс с легким беспокойством в голосе, — что произошло той ночью, когда умерла Мэтти? Вы были с ней?

Я боялся, что девушка не захочет вспоминать об этом, но Холмс задал вопрос с большим тактом, якобы лишь для того, чтобы передать ее слова родным покойной.

— Она пришла домой не одна, — безразличным тоном заговорила Люси Роуз. — Мэтти часто приводила сюда мужчин. Я видела того человека в коридоре. И миссис Филлипс видела, и ее сестра тоже. Но они закрывают глаза на такие вещи.

— Как он выглядел?

— Он стоял спиной к свету, но я его все-таки разглядела. Это был крепко сложенный джентльмен с темными усами и загорелым лицом, как у землекопа, в пальто и котелке. Они зашли в комнату, а потом он спустился вниз и сходил за пивом. Я легла спать, но услышала, как они распрощались приблизительно через час. Мэтти открыла дверь и сказала: «Доброй ночи». Он ответил: «Доброй ночи, моя дорогая». И все.

— Понятно, — сказал Холмс, с разочарованным видом убирая деньги обратно в карман.

— Около трех часов ночи, — торопливо добавила Люси, — меня разбудили ее крики. Она скорчилась на кровати, чтобы уменьшить боль. Первым делом она сказала, что ее, наверное, отравили таблетками, которые она принимала, чтобы не забеременеть.

— Как вы думаете, ее и правда отравили?

— Конечно же нет! — презрительно фыркнула Люси Роуз. — Она сама себя сгубила этим пойлом. Врачи ведь не сказали, что она умерла от яда, разве не так? Старушка Мэтти пила столько, сколько не под силу и троим извозчикам. Но как же она кричала! Потом у нее начались судороги, она затряслась всем телом. Глаза закатились, просто страшно было смотреть. И все от пьянства. Допилась до белой горячки.

— Она сказала еще что-нибудь?

— Сказала, что умирает. И она была права, так ведь?

Я отказывался понимать, как такая бессердечная девица могла быть чьей-то подругой. Однако Холмс играл свою роль до конца и дал ей еще два соверена. Она усмехнулась, глядя ему в глаза:

— Миссионер? Да вы такой же миссионер, как я сама!

— Уверяю вас…

— Вы заплатили дважды! А эти миссионеры — скряги, каких поискать. Должно быть, вы…

Было обидно видеть, как эта маленькая дрянь разоблачила Холмса.

— Должно быть, вы из газетчиков, — торжествующе объявила Люси Роуз. — Угадала? Это они дают деньги тем, у кого хотят что-то выпытать. Пять соверенов? Надеюсь, дело того стоило. И зачем только вам нужно знать про Мэтти?

— Боже милосердный, — миролюбиво произнес Холмс. — Да у вас, милая девушка, задатки настоящего детектива!

— Ясное дело, — сказала в ответ Люси Роуз.

Когда мы возвращались в кебе на Бейкер-стрит, я заметил, что ни разу прежде не сталкивался с подобной дерзостью.

Холмс, разглядывая вечернюю публику, спешащую домой по Риджент-стрит, спокойно возразил:

— Однако как удачно вышло, что я представил вас врачом. Иначе мы могли бы принять эту вздорную девицу за испуганного и озлобленного ребенка. Не правда ли?

Я резко поднял голову и взглянул на него. Однако Холмс ничего больше не сказал, за исключением того, что нам следует немного помочь нашему другу Лестрейду, который запутался в этом деле и совсем пал духом.

X

Мой посетитель доктор Нил напрасно беспокоился. Он оказался лишь одним из нескольких врачей, которым сумасшедший вымогатель разослал одинаковые письма. На следующее утро я получил сообщение от доктора Броудбента с Сеймур-стрит. Он вместе со мной стажировался в больнице Святого Барта, а ныне стал преуспевающим окулистом. Броудбенту пришло похожее послание, с той лишь разницей, что мистер Мелоун и его сообщники потребовали за возвращение «доказательств» две с половиной тысячи фунтов. Это, разумеется, было уже полным безумием. Каким образом глазной врач мог дать больной стрихнин? Я окончательно уверился, что человек, организовавший этот шантаж, имел весьма отдаленные представления о медицине.

Холмсу, судя по всему, прискучили эти письма. Он с куда большим энтузиазмом занимался расследованием смерти Матильды Кловер. А доктора Нила и доктора Броудбента с несколько тяжеловесным юмором именовал «ваши клиенты», словно умывая руки и не желая отвлекаться на их жалобы.

Через три дня после нашего визита на Ламбет-роуд он решил, что пора поделиться результатами расследования с инспектором Лестрейдом. И эта встреча с нашим другом из Скотленд-Ярда произошла при таких ужасных обстоятельствах, что врезалась в мою память на всю жизнь. Ночью я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидел стоящего рядом с кроватью Холмса. Он держал в руке свечу, свет которой ослепил меня. На мгновение пламя озарило склоненное надо мной лицо сыщика. Оно горело нетерпением, и по его выражению я тут же понял, что случилось нечто страшное.

— Вставайте, Ватсон! В гостиной ждет Лестрейд, и нам придется поехать вместе с ним. Прихватите с собой ваш саквояж, он нам, несомненно, понадобится.

Признаться, в тот момент я вовсе не испытывал жажды приключений и чувствовал лишь холодное дыхание страха. Слова Холмса могли означать только одно: мистер Бейн и его сообщники снова кого-то лишили жизни. За годы врачебной практики я привык к ночным вызовам, но никогда у меня не было столь тяжелого предчувствия, как тогда. Я оделся и вышел в гостиную. Холмс уже застегнул пальто, повязал шейный платок и натянул дорожное кепи с наушниками, поскольку ночь выдалась на редкость ветреной.

— Стэмфорд-стрит, — объявил Лестрейд, как только я переступил порог. — Сомневаюсь, что им можно чем-то помочь, но…

— Им? — удивленно переспросил я.

Судя по всему, жертв было несколько.

— Да, сэр. На этот раз две молодые особы, обе из неимущего класса. Нам придется поторопиться, пока они не отправились туда, откуда нет возврата. Тогда мы точно ничего у них не узнаем.

Улицы были еще пусты, и кеб Лестрейда мчался стрелой по освещенному фонарями городу через Стрэнд, мост Ватерлоо и Ламбет. Узкая и грязная Стэмфорд-стрит тянулась за причалами и складами от Ватерлоо-роуд до моста Блэкфрайерс. Ветхие серые здания с осыпающейся штукатуркой, чьи двери выходили прямо на мостовую, как две капли воды были похожи на убогие дома Дюк-стрит.

Дорога казалась бесконечной. Задолго до того, как наш кеб остановился возле двери с номером сто восемнадцать, выведенным белой краской, мы заметили собравшуюся толпу. У входа стоял констебль с высоким шлемом на голове и с фонарем в руке. Рядом ждала пролетка, готовая отвезти пострадавших в больницу, но врача нигде видно не было. Неудивительно, что Лестрейду понадобилось мое общество, подумал я. До нас долетал беспорядочный шум, будто в доме шла безумная вечеринка. Мужской голос громко приказывал, а женщины пронзительно вопили, но это были крики боли, а не веселья.

В квартире мы встретили двоих полицейских без шлемов. Они тщетно пытались вывести на улицу двух женщин, которые в ту минуту напоминали буйных, отвратительных ведьм. Потерпевшие в самом деле выглядели ужасно: искаженные болью, мокрые от пота лица, спутанные волосы. Одна из девиц опустилась в прихожей на четвереньки и отчаянно сопротивлялась любой попытке сдвинуть ее с места. Мне сказали, что ее зовут Элис Марш. В комнате скорчилась на диване вторая жертва отравления, Эмма Шривелл. Констебль только что дал ей растворенную в воде соль, и теперь несчастную время от времени сотрясали приступы рвоты. Обе девицы были в одних ночных сорочках. Вероятно, они уже легли спать, но боль заставила их проснуться.

Среди всех этих криков и стонов не удалось толком расспросить полицейских, но с одним из них Лестрейд успел переговорить. Констебль Камли объяснил ему, что они вместе с напарником Эверсфилдом вот уже десять минут безуспешно пытаются отправить девушек в больницу Святого Томаса. С большим трудом их удалось спустить вниз по лестнице, но двигаться дальше они отказались, намертво вцепившись в ножки кресла и дивана с удвоенной ужасом силой.

Если мне когда и приходилось наблюдать преисподнюю, то именно в том доме и той ночью. Элис Марш уже не понимала, о чем ее спрашивали. Эмме Шривелл, вероятно, на некоторое время стало легче от воздействия рвотного средства. Она несколько минут отвечала на мои вопросы, пока возобновившиеся судороги не лишили ее дара речи. По ее словам, вечером они с Элис Марш привели к себе домой мужчину, пили с ним пиво и ели рыбные консервы. Затем он предложил девушкам проглотить по длинной тонкой капсуле, уверяя, что снадобье усилит то порочное удовольствие, которое они намеревались испытать втроем. Затем он ушел. А вскоре начались первые приступы ужасной боли.

От Элис Марш не удалось ничего узнать об убийце. Эмма Шривелл сказала лишь, что у него были темные волосы и усы. Эверсфилд поначалу решил, что девушки отравились рыбными консервами. Хотелось бы в это поверить!

Увы, отставного военного врача подобная драма в мирной жизни просто выбила из колеи. Любого человека, попавшего в эту тесную комнату, ужаснули бы жестокие мучения и душераздирающие крики бедных девушек. Еще тяжелее пришлось мне. Если им в еду или питье подсыпали стрихнин, то они обречены. Возможно, стоило бы дать им морфия, но он лишь незначительно ослабит страдания и продлит жизнь всего на несколько часов. Как позже выяснилось, убийца опять смешал яд с морфием. Чистый стрихнин уже давно убил бы их. Пожелание быстрой смерти для этих несчастных могло бы показаться бесчеловечным кому угодно, но только не тому, кто видел их искаженные от боли лица и слышал пронзительные вопли, разносившиеся в ночи по всей улице. Как знать, не стоял ли тот дьявол, что задумал это преступление, где-нибудь в соседнем переулке, с безумной радостью внимая агонии своих жертв?

Я ничем не мог помочь жертвам. Разве что еще раз попросил Лестрейда, чтобы девушек все же доставили в больницу, где им сумеют облегчить последние мгновения жизни. С помощью обоих констеблей мне удалось усадить в пролетку сначала Элис Марш, а затем и Эмму Шривелл. Они сопротивлялись и бились у нас в руках, их нечленораздельные вопли били по ушам.

Мало что можно добавить к сказанному. Я поехал вместе с ними. Экипаж застучал колесами по мостовой Ватерлоо-роуд, затем свернул на Вестминстер-Бридж-роуд и остановился возле больницы. Еще на набережной Элис Марш громко вскрикнула и скорчилась в судорогах. Из груди ее вырвался долгий стон, а в следующее мгновение она откинулась на сиденье и перестала дышать. Эмму Шривелл занесли в больницу на носилках. Позже я узнал, что она промучилась до восьми утра, но не произнесла больше ни слова.

Должен признаться, что из множества преступлений, которые мы с Холмсом расследовали, ни одно не могло сравниться с этим ужасным и безжалостным двойным убийством. Оно потрясло меня до глубины души. Нам попадались преступники, убивавшие в порыве гнева или за плату, из ревности или жадности, но никто не делал этого, чтобы получить противоестественное и жестокое наслаждение.

Впоследствии Холмс признавался, что был скорее заинтригован личностью того, кто стоял за этими злодействами, нежели испытывал к нему отвращение. Мой друг ссылался на тиранов эпохи Возрождения или на Филиппа-отравителя, как прозвали регента при короле Франции Людовике XV. Извращенные удовольствия графа де Сада в Марселе в сравнении казались не более чем невинными опытами для пробуждения страсти. Другие приверженцы ancien régime [72]ради удовольствия убедили маркизу де Гасе в том, что она выпила смертельный яд, подмешанный в стакан. Несколько часов они наслаждались ее ужасом и отчаянием, пока та не догадалась, что ее обманули. На сей раз мы столкнулись с душегубом, которого Холмс лаконично охарактеризовал как «большого оригинала».

— Мне крайне досадно, Ватсон, что нормы морали нашего времени не позволяют мне написать монографию на тему «Отравление как искусство». Однако я полагаю, что следует черкнуть пару строк добрейшему профессору Крафт-Эбингу. Он должен узнать об этом редком типе психического отклонения. Душевнобольной преступник с помощью яда жаждет обрести полную власть над жертвой, возможность контролировать малейшие нюансы ее мыслей и чувств. Надо пополнить существенный пробел в безупречной во всех других отношениях систематизации психопатологических типов, составленной великим ученым.

Этот пугающий вывод мой друг сделал за завтраком, два дня спустя после смерти несчастных девушек. Я раскрыл свежий выпуск «Таймс», пытаясь найти в нем убежище от беседы на подобную тему, и просто сказал:

— Достаточно того, Холмс, что нам приходится разыскивать этого негодяя. Будет лучше, если этим мы и ограничимся.

Он вздохнул, словно мой ответ огорчил его:

— Временами мне кажется, Ватсон, что вы смотрите на это дело с искаженной точки зрения. А без правильной оценки нам никогда не узнать истины. Должен заметить, что отравителями были и великий доктор Уильям Палмер из Рагли, и несравненная Кэтрин Уилсон — последние минуты ее жизни я наблюдал собственными глазами в те времена, когда казнь еще была публичным зрелищем. Но им обоим далеко до нашего нынешнего противника.

Его слова показались мне совсем уже бессердечными. Я позволил себе напомнить, что всеми силами старался облегчить страдания умирающих девушек, в то время как Холмс обсуждал с Лестрейдом детали преступления. Назвать убившего их выродка художником — нет, это было просто невыносимо. Возможно, вышло к лучшему, что наш разговор прервали миссис Хадсон и появившийся вслед за ней Лестрейд. Прежде чем наша хозяйка успела произнести хотя бы слово, инспектор влетел в гостиную и протянул нам лист бумаги:

— Поскольку вы оба оказались свидетелями по делу об убийстве двух женщин, вам стоит взглянуть на это письмо, мистер Холмс. Его прислали мистеру Уайетту, коронеру Саутуорка, сегодня с утренней почтой. Очевидно, что текст от первой до последней строчки — дело рук отравителя или кого-то из сообщников. Пожалуй, в этот раз они зашли слишком далеко. Возможно, здесь найдется нечто такое, что позволит нам выйти на их след.

Я не смог понять, какое чувство охватило меня при виде этого исписанного знакомым почерком листка — надежда или, наоборот, отчаяние. Холмс прочитал его, удивленно приподнял брови и передал мне:

— Если здесь есть хоть слово правды, Ватсон, то, вероятно, один из ваших клиентов поможет нам добыть полезную информацию.

Дорогой сэр, спешу сообщить Вам: один из моих информаторов владеет вескими доказательствами того, что некий врач из больницы Святого Томаса виновен в смерти Элис Марш и Эммы Шривелл, отравленных стрихнином. Рекомендую Вам обратиться к детективу Джорджу Кларку, проживающему по адресу: Кокспур-стрит, 20. Вы получите желаемое, уплатив по моему счету за оказанные им услуги.

Искренне Ваш,

В. Х. Мюррей

Я обратил внимание, что подпись совпадала с той, что стояла на открытках для клиентов отеля «Метрополь».

— Скажите, Лестрейд, — задумчиво произнес Холмс, когда я вернул ему письмо, — мы ведь встречались с неким Джорджем Кларком, не так ли?

Лицо инспектора недовольно вытянулось.

— Насколько я помню, пятнадцать лет назад Кларк, будучи в чине старшего инспектора, из-за подозрений в подкупе вынужден был уйти из полиции. После чего содержал трактир в Вестминстере. Однако можно с уверенностью сказать, что он не связан с этим Мюрреем.

— В самом деле? Прошу вас, объясните почему.

— Потому что Джордж Кларк три месяца назад отправился к праотцам, мистер Холмс, — с откровенно торжествующим видом заявил инспектор. — Умер. Обрел последнее пристанище на земле, какое положено любому человеку.

Возможно, это было не вполне достойно, но я обрадовался тому, что туманные рассуждения о профессоре Эбинге и об искусстве отравления рассеялись под холодным сиянием фактов.

XI

Еще до того как началось расследование убийства на Стэмфорд-стрит, полиция изучила свидетельство о смерти Матильды Кловер и установила место ее погребения на Ламбетском муниципальном кладбище. Несмотря на название, оно находилось вовсе не в Ламбете, а на окраине Тутинга, в соответствии с новыми санитарными правилами, установленными законом о погребении от 1852 года. Сырым утром, когда иней превращался в росу, бренные останки мисс Кловер предстояло извлечь из земли по распоряжению министра внутренних дел. Мы с Холмсом решили добираться до Тутинга поездом от вокзала Виктория. На станции нас должен был встретить Лестрейд, чтобы проводить к воротам кладбища.

Инспектору не было нужды предупреждать лиц, получивших письма от вымогателя, о необходимости сохранять тайну. Положение леди Рассел и достопочтенного мистера Фредерика Смита не позволяло, чтобы их имена каким-либо образом связывали с подобными преступлениями. Послание коронеру следовало показать присяжным, если в этом возникнет необходимость, но пресса ни в коем случае не должна была знать о нем.

Как только поезд отошел от вокзала Виктория, Холмс склонил свой орлиный профиль, увенчанный дорожным кепи с наушниками, над разворотом «Морнинг пост» и принялся изучать раздел криминальных новостей. Ранний отъезд помешал ему без спешки ознакомиться со свежей прессой. Город остался позади, мимо проплывали нескончаемые шеренги мокрых голых деревьев. Тщательно свернув прочитанную газету, Холмс положил ее на сиденье и протянул мне портсигар.

— Вы не находите, Ватсон, что в этих преступлениях есть некая закономерность?

Я не совсем понял, что он имел в виду.

— Закономерность? Едва ли я когда-либо сталкивался с более беспорядочным, запутанным и противоречивым делом.

Он на мгновение задумался и пояснил подробнее:

— Тем не менее рассмотрим эти письма. Послания коронеру и доктору Броудбенту явно составил один и тот же человек. Однако написаны они разными людьми. При этом каллиграфический почерк последнего письма полностью совпадает с тем, что был в сообщении, отправленном мистеру Фредерику Смиту. Нити, связывающие авторов этих посланий, перекрещиваются, не правда ли? Именно это я и назвал закономерностью.

— Это лишь доказывает, — резко ответил я, — что вымогатели знакомы друг с другом. Не иначе.

— Каким образом? Все знают друг друга или по отдельности знакомы с предводителем банды?

— Они сообщают одни и те же сведения в одной и той же манере, к тому же неизменно используют один и тот же способ вымогательства.

— Вы совершенно правы, — тут же согласился он. — Возможно, я придал этому слишком большое значение.

Ответ показался мне излишне миролюбивым, чтобы не сказать уклончивым.

— Мы никогда не приблизимся к решению загадки, Холмс, если не признаем, что письма и убийства напрямую не связаны между собой. Маньяк подсыпает яд бедным девушкам, а банда вымогателей пытается извлечь свою выгоду из этих преступлений. Они знают, что жертвы шантажа не были убийцами. Но при этом прекрасно понимают, что невинный человек может поддаться слабости или глупости и заплатить за сохранность своего доброго имени. Большинство откажется, но это не имеет особого значения. Одна-две удачи с лихвой оправдают затраченные усилия.

— Ваш клиент Броудбент согласится платить? Или, может быть, доктор Нил?

Я ожидал этого вопроса.

— Они оба знают, что чисты перед законом. Однако, если станет известно, что Броудбент обращался в суд в связи с этим делом, люди решат, что нет дыма без огня. Для врача репутация крайне важна. Скандал способен разрушить ее, независимо от того, виновен он или нет. Будучи человеком чести со строгими принципами, Броудбент, разумеется, не поддастся шантажу. Вымогатели просто сделали неудачный выбор, но в следующий раз им может повезти больше.

Холмс откинулся на спинку сиденья:

— А как быть с тем обстоятельством, что лорда Рассела обвинили в убийстве мисс Кловер за две недели до ее смерти? Неужели это просто удачное совпадение?

— Нет. — Ответ на этот вопрос я заготовил заранее. — Так или иначе, она уже умирала от белой горячки. Но если человек платит, дабы уберечь свою репутацию, едва ли имеет значение дата смерти несчастной. Как он мог узнать об этом? Если он начнет задавать вопросы, то лишь привлечет к себе ненужное внимание. В самом деле, почему мисс Кловер не могла быть частью заговора? Проституция тесно связана с шантажом.

Холмс вынул трубку изо рта:

— И когда они сообщили мистеру Смиту, что Эллен Донуорт была отравлена, в то время как все еще полагали, будто она умерла от пьянства, — это тоже совпадение?

— Любой, кто находился в тот момент возле отеля «Йорк», мог услышать, как она обмолвилась о человеке по имени Фред, подсыпавшем нечто белое в ее стакан с джином. Слухи быстро распространяются в таких районах. Вымогатели фактически не заключают никакой сделки. Они просто запугивают того, кто готов заплатить во избежание нежелательных разговоров. Но они не убийцы.

— Хорошо, — задумчиво согласился он, — если только они не занимаются чем-то еще.

— Я уверен, — убежденно заявил я, — что в ближайшее время мне станут известны имена вымогателей. По крайней мере — их предводителя. Доктор Нил вполне может оказаться богатым американцем, но в Англии о нем известно лишь горстке людей. Он полагает, что угроза исходит от кого-то из его близкого окружения. Иначе просто быть не может. Это должно помочь нашему расследованию.

— Мой дорогой друг! — восхищенно произнес Холмс. — Вы хотите раскрыть преступление еще до того, как мы поймем, с кем имеем дело.

Однако теперь я был готов сразиться с ним на его территории.

— В последнем письме, адресованном коронеру, утверждается, что мисс Марш и мисс Шривелл со Стэмфорд-стрит отравил врач.

— Превосходно.

— Но вы же не станете отрицать, что вымогатель именно так и написал?

— Вероятно, так.

— В надежде на то, что письмо попадет в отчет о дознании, вызвав множество слухов.

— Вполне возможно.

— В таком случае я предлагаю вам пари. После окончания дознания появится еще одно письмо. Какому-нибудь богатому молодому врачу либо его родным сообщат, что имеют на руках доказательства совершения им убийства, и потребуют крупную денежную сумму за молчание. После этого вы мне поверите?

Он обеспокоенно взглянул на меня.

— Мой дорогой друг, я всегда вам верил. Порой не соглашался, но это уже другой вопрос. Однако должен заметить, что в рассуждениях о ваших клиентах вы гораздо ближе к разгадке этого ужасного дела, чем сами полагаете.

— Они не мои клиенты, — мгновенно возразил я, — а наши.

Он усмехнулся и покачал головой:

— О нет, Ватсон! Я ведь не встречался с ними. Какое я могу иметь к ним отношение? По моему разумению, это правильно, что у вас появились собственные клиенты. Вы достойны их, если можно так выразиться, а они достойны вас.

Несколько минут спустя поезд описал широкую дугу и подъехал к станции Тутинг. Лестрейд поджидал нас в кебе. Инспектор по случаю надел черный костюм. Обнесенное незамысловатой оградой кладбище примыкало к дороге. Сразу за воротами были расположены небольшие фамильные надгробия с крестами и обелисками, плачущими Ниобами и мраморными ангелами. Дальше тянулись могилы бедняков и общие захоронения, откуда по истечении двенадцати лет покойников выкопают и сожгут ночью на кладбищенском костре. Зеленый брезентовый навес прикрывал от дождя одну из таких ям. Землекопы уже начали работу. Когда мы миновали ворота, за нами увязалась стайка любопытных уличных мальчишек, приветствовавших нас выкриками: «Похитители трупов! Бёрк и Хейр! Бёрк и Хейр!»

— Не правда ли, отрадно видеть, — заметил Холмс, — что знание имен знаменитых преступников прошлого в какой-то мере искупает невежество в других вопросах [73].

Чтобы отыскать останки Матильды Кловер в общей могиле для бедных, пришлось поднять и открыть множество гробов. Холмс и Лестрейд наблюдали за раскопками издалека. Сырое утро обернулось холодным дождливым днем. Пирамиды из желтой лондонской глины увеличивались с каждой минутой. За кладбищенской оградой столпились любопытствующие дети и взрослые. Лестрейд с неодобрением взглянул на них, а затем обернулся к Холмсу:

— А что известно о Луизе Харви, мистер Холмс? Удалось ее отыскать, мертвую или живую?

— Говоря откровенно, не знаю, — безразлично ответил Холмс и плавным жестом обвел все пространство кладбища. — Но осмелюсь сказать, что нашел бы ее, если бы это входило в мои обязанности.

Его слова, вне всякого сомнения, пришлись Лестрейду не по вкусу.

— Я могу с уверенностью утверждать лишь одно, мистер Холмс, здесь ее точно нет. Мы обыскали кладбище вдоль и поперек, когда предавали земле тело мисс Кловер.

— Нет, она здесь, — произнес Холмс, мысли которого блуждали где-то далеко. — Я ничуть не сомневаюсь в этом. Конечно же здесь.

— На этом кладбище?

— А где же еще?

— Не понимаю, с чего вы так решили, мистер Холмс!

— Зато мне все понятно, Лестрейд. Видите ли, я начинаю подозревать, что мы с Луизой Харви — старые друзья.

— Такие старые, что ее уже успели похоронить, — сердито хмыкнул инспектор.

Он отошел в сторону, глотнул из своей фляжки, чтобы немного согреться, и отчитал кого-то из подчиненных, бездельничавшего под брезентовым навесом.

Я перебирал в памяти героинь наших прежних расследований, но не нашел ни одной, которая могла бы оказаться этой таинственной Луизой Харви. Затем попытался надавить на Холмса, чтобы тот объяснил свои слова, но и это не принесло результата. Он терпеливо наблюдал сквозь сгущавшийся туман за работой землекопов. Наконец один из них закричал и замахал руками, сообщая, что тело мисс Кловер найдено.

Гроб перенесли в сарай возле часовни, превратившийся в импровизированный морг. Там нас нетерпеливо дожидался доктор Стивенсон, приехавший по распоряжению министра внутренних дел. Он принялся за дело с энтузиазмом, едва не выходящим за границы приличия. Гроб открыли и извлекли из него хорошо сохранившееся тело безвременно усопшей.

Доктор Стивенсон до самого полудня манипулировал скальпелем и пилой, заполняя баночки для хранения органов. При всем своем опыте, я так и не смог привыкнуть к звуку разрезаемой плоти, напоминающему треск разорванного холста, или скрипу распиливаемых костей, который более соответствовал грубой плотницкой работе. Когда все было закончено, на столе доктора Стивенсона выстроились в ряд баночки с маркировкой: «Мозг Матильды Кловер», «Кишечник Матильды Кловер», «Желудок Матильды Кловер».

Шерлок Холмс, как я и ожидал, следил за вскрытием с любознательностью истинного ученого. Наконец он встретился взглядом со Стивенсоном, и тот покачал головой.

— Вне всякого сомнения, — сказал он.

Доктор взял стеклянную пластину, что-то опустил на нее при помощи пинцета и протянул Холмсу:

— Посмотрите!

Холмс вытянул указательный палец. Я отвернулся, не в силах видеть подобное. Когда я снова посмотрел на моего друга, он слегка причмокнул губами, как человек, отведавший необычайно вкусный нектар. Сыщик повернулся к Стивенсону и произнес с улыбкой довольного угощением ребенка:

— Стрихнин!

XII

Нельзя было отрицать полезность сделанной работы, как и возможность того, что мы нашли вовсе не Матильду Кловер. Насколько я понял, обнаруженный стрихнин не добавил нам никаких подсказок касательно личности убийцы. А полученное от Люси Роуз описание ночного визитера с усами и в шляпе-котелке подошло бы сотне тысяч мужчин в Лондоне.

Холмс впал в то раздражительное состояние, какое часто овладевало им при расследовании некоторых преступлений. Он вернулся к скрипке и концерту Бетховена и непривычно много курил. А еще принялся изводить меня насмешками, иронично называя ламбетское дело «этим вашим расследованием» или «этим делом, которое вы едва не раскрыли», а наших посетителей — «этими вашими клиентами». Казалось, Холмс умывает руки — или расписывается в собственном бессилии. Все, что его теперь интересовало, — это измерение расхождений в весе разменных монет. Опыты по гальванике наполнили нашу гостиную ароматом серной кислоты, исходящим от аккумулятора.

— Вы по-прежнему утверждаете, что Луиза Харви находится на Ламбетском кладбище? — спросил я у Холмса следующим вечером.

— Нет, — спокойно ответил он, не отводя взгляда от чашечки весов с крохотным кусочком металла.

— Но вчера…

— Varium et mutabile semper femina, Ватсон. Женщинам присуще восхитительное разнообразие и непостоянство.

— Вы хотите сказать, что она сама выкопалась из могилы и ушла?

— Что-то в этом роде, — согласился он, легко касаясь весов мизинцем.

Продолжать обсуждение было бессмысленно. Я стал молчаливым и угрюмым. Мне не удалось скрыть огорчение при известии, что в желудке Матильды Кловер обнаружили стрихнин в количестве, вдвое превышающем смертельную дозу. Я все еще придерживался убеждения, что мы имеем дело с двумя разными группами преступников. Но как вымогатели могли узнать об отравлении Матильды Кловер за две недели до ее смерти, если они не убили ее сами?

Предложенное Холмсом объяснение казалось мне в равной степени маловероятным. Пришлось бы допустить, что несколько мужчин и женщин не только написали эти угрожающие письма, но и совершили не менее четырех убийств. Согласно их собственным утверждениям, жертв было пять, однако Луизу Харви не нашли в журнале регистрации Сомерсет-хауса, хотя перебрали всевозможные варианты написания ее имени. Под каким же псевдонимом она могла быть похоронена на Ламбетском кладбище?

Так продолжалось еще три дня. Но вечером мы услышали на лестнице шум шагов Лестрейда, и в дверях появилась знакомая фигура в тужурке и с шейным платком.

— Лестрейд! — с легким удивлением произнес Холмс. — Проходите и садитесь, мой дорогой друг. Нам не хватало вашего общества в последнее время, не правда ли, Ватсон? Осмелюсь предположить, что расследование убийства Матильды Кловер и поиски Луизы Харви отнимают у вас слишком много времени.

Инспектор сел с хмурым видом и отказался от предложенной сигары.

— Я приехал не затем, чтобы поговорить об этих девушках, мистер Холмс. У нас появилось новое письмо, и надеюсь, что теперь мы знаем имя вымогателя.

— Боже праведный, — пробормотал Холмс вполголоса. — На сей раз вы нас обошли. Прошу вас, рассказывайте.

— Прочтите это, — резко сказал Лестрейд.

Мы по очереди ознакомились с весьма любопытным письмом, адресованным мистеру Джозефу Харперу из Барнстейпла.

Дорогой сэр, спешу сообщить Вам: один из моих информаторов владеет неопровержимыми доказательствами того, что Ваш сын, У. Дж. Харпер, врач больницы Святого Томаса, 12-го числа сего месяца отравил двух девушек, Элис Марш и Эмму Шривелл. Я готов передать Вам эти доказательства, чтобы Вы могли уничтожить их, за вознаграждение в 1500 фунтов. В противном случае я предъявлю их полиции…

Еще не дочитав до конца, я уже знал, что дальше последует угроза «погубить Вашего сына и Вашу семью» и указание ответить на письмо в разделе частных объявлений «Дейли кроникл» сообщением «Доктор Х оплатит услуги В. Х. М.». Ниже стояло имя, уже знакомое по письму доктору Нилу и открыткам для постояльцев отеля «Метрополь»: «…Если Вы не ответите немедленно, я буду вынужден дать показания коронеру. Искренне Ваш, В. Х. Мюррей».

Холмс снова протянул инспектору коробку с сигарами. На этот раз инспектор взял «Корону».

— Так вы говорите, Лестрейд, что вам известно имя вымогателя? Он арестован?

Щеки нашего гостя слегка порозовели.

— Пока нет, мистер Холмс. Но мы знаем, кто он такой. А брать его под арест прямо сейчас было бы опрометчиво.

— Ах вот как, — произнес Холмс, будто слова инспектора все ему объяснили. — И кто же это, если не секрет?

— Сын того человека, которому адресовано письмо, — объявил Лестрейд с видом ученого, совершившего великое открытие. — Мистер Уолтер Харпер, молодой врач.

— Стало быть, он сам себя обвиняет в убийстве этих девушек? — с легким недоумением в голосе отозвался мой друг.

— Только перед своим отцом, мистер Холмс. Мы еще не знаем, является ли он настоящим убийцей. Возможно, это сделал другой человек. Но мы уверены, что он был знаком с обеими девушками, причем одна из них забеременела от него, когда еще жила в Брайтоне.

— Но зачем ему очернять себя?

— Он полагал, что отец, кое-что слышавший о его поведении, не посмеет обратиться в полицию. Он скорее согласится заплатить, но не доведет дело до публичного скандала, который погубит едва начавшуюся карьеру сына. По нашим сведениям, Харпер не хотел учиться на врача, но вынужден был уступить отцовским настояниям. Если хотя бы половина из того, что мы о нем узнали, окажется правдой, то он законченный негодяй. Деньги на учебу он давно уже истратил, а потом залез в долги, так что у него остался лишь один способ поправить свои дела. Не добившись успеха со случайными адресатами, Харпер решил шантажировать единственного человека, который ни при каких обстоятельствах не выдаст его полиции.

— А как же убийства? — с надеждой спросил Холмс.

— Как вы думаете, мистер Холмс, откуда злоумышленник и его сообщники узнали, что Эллен Донуорт была отравлена? И что укрепило их в уверенности, что Матильда Кловер должна умереть? Сопоставьте все это с обвинениями из письма, и тогда, возможно, мистеру Уолтеру Харперу придется отвечать не только за вымогательство.

Прощаясь с инспектором, Холмс энергично пожал ему руку:

— Поздравляю вас, мой дорогой Лестрейд! Вы проявили себя с лучшей стороны и заслужили этот успех. Я могу лишь принести извинения за то, что осложнял вашу работу, пытаясь самостоятельно распутать это дело.

Лестрейд покраснел от удовольствия:

— Весьма благородно с вашей стороны, мистер Холмс. Я бы даже сказал, великодушно.

— Однако позвольте узнать одну подробность. Мистер Харпер — высокий мужчина?

Лестрейд недоуменно уставился на него:

— Высокий?

— Да, какой у него рост?

— Какое это имеет…

— Уверяю вас, что имеет.

— Хорошо. Полагаю, около пяти футов и девяти дюймов.

— А телосложение?

— Говорят, он играл в регби за сборную больницы.

— Какая у него прическа? Борода, усы?

— У него каштановые волосы средней длины. Усы коротко острижены на военный манер.

— Он носит шляпу-котелок?

— Не знаю, я видел его в помещении! — воскликнул Лестрейд, теряя терпение. — Зачем вам все это понадобилось?

— Всего лишь праздное любопытство, — миролюбиво объяснил Холмс. — Составляю мысленный портрет вашего убийцы.

Любопытство моего друга или нет было тому причиной, но я не мог отделаться от ощущения, что инспектор ушел от нас несколько менее уверенным в себе. Как только дверь за ним закрылась, я спросил у Холмса sotto voce [74]:

— Вы обратили внимание на адрес молодого Харпера?

— Разумеется! В этом доме останавливался ваш клиент доктор Нил, когда приезжал в Лондон.

— Неудивительно, что Нилу казалось, будто вымогатель где-то поблизости.

— Ничуть, — согласился он.

— И разве не такого регбиста с каштановыми волосами и короткими усами видела миссис Филлипс у Матильды Кловер в тот вечер, когда бедняжка умерла?

— Несомненно.

Он наклонился к камину и пошевелил кочергой тлеющие угли.

— Значит, Лестрейд нашел своего убийцу! — воскликнул я.

Холмс обернулся ко мне:

— Не сомневаюсь в этом, мой дорогой друг. Он нашел своего убийцу. Но нашли ли мы нашего?

К нему вернулось прежнее расположение духа. В течение нескольких минут я не решался прервать его раздумья у камина, а затем спросил с невинным видом:

— Полагаю, Холмс, вас не затруднит через день-другой отдать деньги, которые вы мне задолжали?

— Деньги? — удивился он. — Какие деньги?

— Вы забыли о пари, — спокойно объяснил я. — Помните, мы поспорили с вами на днях, возвращаясь с Ламбетского кладбища? И я утверждал, что после письма коронеру, обвиняющего некоего молодого врача в убийствах на Стэмфорд-стрит, вымогатель отправит следующее послание успешному доктору либо его семье. Так в конце концов и вышло.

— Бога ради! — негромко ответил Холмс. — Мы поспорили, и вы выиграли пари. Только сначала, будьте так любезны, помогите мне в одном деле.

— В каком?

— Я хотел бы с вашей помощью осмотреть жилище Уолтера Харпера. Меня не очень волнует, повесят его или оправдают, но мне кажется, что в том и другом случае не следует торопиться. А после этого я со спокойной совестью расплачусь за проигранное пари.

XIII

Два дня спустя новые слухи об отравителе переполошили весь Ламбет. Мэйси, юная домработница миссис Эмили Слипер, проживавшей на респектабельной Ламбет-Палас-роуд, услышала стук в дверь и открыла ее. Дело происходило в понедельник утром, в половине десятого. Весна только начиналась, и на деревьях по обочинам широкой пустынной улицы еще не успели распуститься почки. На пороге Мэйси увидела усатого человека среднего роста и крепкого телосложения. На голове у него был котелок, цепочка от часов свисала из кармана его потертого жилета.

— Дживонс, инспектор газовой компании Южного Лондона, — представился он, чуть приподняв шляпу. — Миссис Слипер дома?

— Нет, сэр, — сказала девушка, слегка покраснев под белым чепцом.

Мужчина выглядел таким важным, что она едва не сделала книксен.

— С кем тогда я могу поговорить?

— Никого нет, кроме меня, сэр.

Он взглянул на нее, плотно сжав губы:

— В доме чувствуется запах газа?

— Нет, сэр. Не думаю, сэр.

— Что значит «не думаю»?

— Это значит, что я не обходила весь дом, — раздраженно ответила она. — И джентльмены, как назло, ушли, так что мне не у кого спросить.

— Где-нибудь в доме горит огонь?

— Должно быть, только на кухне.

— Немедленно погасите его.

— Я не могу. Хозяйка прибьет меня!

Он сдвинул брови:

— Милая девушка, надеюсь, вы слышали о ламбетском отравителе?

Мэйси очаровательно вздрогнула:

— Да, о нем много говорили.

— Ну, болтать-то можно что угодно, а я пришел вас официально уведомить: вчера он прислал нашей компании письмо, в котором угрожал отравить всех жителей района. Он собирается пустить в трубы газ под повышенным давлением. Другими словами, даже если все краны будут закрыты, газ все равно просочится сквозь щели в соединениях. Днем или ночью. Так тихо, что вы ничего не почувствуете, кроме сонливости. И уснете последним, вечным сном. Понадобится всего десять минут.

— Боже мой!

— Будьте благоразумны, — посоветовал инспектор Дживонс. — Мой механик мистер Крэбб сейчас обходит улицу и скоро будет здесь. Он только затянет соединения труб, мисс, и все. Но если почувствуете запах газа, немедленно выбегайте из дома.

Он ушел, а перепуганная девушка бросилась в кухню гасить огонь. По пустынной улице прошел булочник, толкая перед собой тележку. Неподалеку остановилась повозка молочника, он выкрикнул: «Молоко! Дешевле некуда!» — и хлестнул лошадь кнутом. Вдруг дверь дома миссис Слипер отворилась, и Мэйси, едва не споткнувшись, выбежала на улицу.

— Газ! Газ! Мистер Дживонс! В доме пахнет газом!

Она немного успокоилась, когда инспектор деловито сказал механику:

— Мистер Крэбб, займитесь, пожалуйста, трубами в этом доме.

Крэбб, вопреки собственной фамилии, напоминал скорее черепаху, чем краба. Этот крупный мужчина с широкой грудью, большим животом и кривыми ногами был одет в засаленный комбинезон, на голове криво сидела рваная кепка. Глаза под массивными очками непрерывно слезились, черные усы уныло свисали по щекам. Сутулая фигура говорила о том, что этот человек всю жизнь провел среди люков и труб. Голос его звучал хрипло, как у всякого неисправимого любителя виски. На плече он нес сумку с инструментами.

— Будь добра, милая, проводи меня, — попросил он, и Мэйси нахмурила брови от такого простецкого обращения. — Просто покажи, где у вас в доме трубы.

Она провела его до двери, но дальше осмелилась пройти лишь несколько шагов.

— Не зажигай огонь, и все обойдется, — сказал механик, игриво дернув за завязку передника, когда девушка повернулась к нему спиной, затем снял с плеча сумку и выбрал нужный разводной ключ, приговаривая: — Я не смогу жениться на тебе прямо сегодня. Моя дражайшая супруга будет против.

— Неужели вы не чувствуете запах газа? — беспокойно спросила Мэйси.

— Чувствую, моя сладкая, чувствую. Подожди меня здесь.

Мистер Крэбб вытащил из сумки черную резиновую маску и натянул ее на лицо, превратившись в нелепого, но пугающе страшного клоуна с венецианского карнавала. Он прошелся по комнатам первого этажа, и вскоре девушка услышала, как механик стучит ключом по трубе.

Затем он поднялся по лестнице. На верхнем этаже находились две двери, рядом в небольшие медные рамки были вставлены визитные карточки с именами съемщиков. В этом районе, расположенном рядом с больницей, квартировало много молодых врачей, и все их комнаты выглядели почти одинаково. Мистер Крэбб вежливо постучал и, не получив ответа, зашел внутрь. Поначалу ему показалось, будто здесь никто не живет. Потертый ковер перед свинцово-черным камином, зеркало над каминной доской. Мебели было немного — покрытый темным лаком платяной шкаф в смежной спальне и стол с двумя рядами ящиков в гостиной.

Мистер Крэбб один за другим открыл ящики и начал с хриплым кашлем разбирать их содержимое. Вытащил стопку писчей бумаги кремового цвета, бормоча себе под нос: «Ага… Вот на чем он писал…» Взял из пачки верхний лист и неожиданно громко запел: «Я ждала у алтаря…» Затем замолчал и прислушался. На каминной полке часы в форме Парфенона мерно отсчитывали мгновения тишины. Он заголосил еще громче и двинулся осматривать другие комнаты. Застучал разводным ключом, затягивая соединения труб, и наконец неспешно спустился по лестнице.

— Теперь все в порядке, — бодро заявил он и попытался ущипнуть девушку, но не слишком проворно, так что она успела повернуться спиной к стене.

— Вы уверены, что опасности больше нет?

— Безопасно, как в Ноевом ковчеге. Злодей может сколько угодно поднимать давление, в этом доме утечки газа не будет. Я все закрутил на совесть. Надежнее, чем в хорошем банке.

А вдруг он сам и есть ламбетский отравитель? Вдруг он нарочно ослабил соединения, вместо того чтобы затянуть их?

— Вы ведете себя не по-джентльменски, — сердито сказала девушка, увернувшись от очередного щипка. — Уж лучше я…

Мистер Крэбб вразвалочку направился дальше по улице, бросив на прощание:

— Лучше бы ты, моя девочка, сказала мне спасибо за то, что не поешь сейчас вместе с ангельским хором: «Ту-ра-ли-ту-ра-ли-ту-ра-ла-лей!»

Он свернул на Ламбет-роуд и остановился в тени под мостом, по которому с грохотом проезжали поезда с вокзала Ватерлоо. Убедившись, что никто за ним не наблюдает, мистер Крэбб снял кепку и засунул ее в сумку. Затем расстегнул застежки комбинезона, стянул его с себя, свернул и положил туда же. За ним последовали очки и усы. На стоянке кебов его поджидал мистер Дживонс, стоя на подножке экипажа.

— Должен признаться, Ватсон, — усмехнулся механик, — что это было одно из самых удачных и забавных моих перевоплощений. — Вы забрали мешок с чесноком и битумом, который я положил возле кухонной двери?

Я утвердительно кивнул. О том, что он нашел в комнате Уолтера Харпера, Холмс пообещал рассказать, когда мы вернемся на Бейкер-стрит.

В гостиной мой друг тут же выложил на стол чистый лист кремовой бумаги и с великой осторожностью посыпал его тонким слоем графита. Порошок заполнил микроскопические вмятины на бумаге, и мы смогли прочитать текст сообщения, написанного на предыдущем листе. Точнее говоря, лишь отдельные слова: «Спешу сообщить… информаторов… доказательствами… сын, У. Дж. Харп… Святого Томаса…»

— Какой негодяй! — воскликнул я. — Значит, он вымогал деньги у собственного отца!

Холмс почесал подбородок, задумчиво глядя на бумагу:

— Во всяком случае, все выглядит именно так.

— Но он не решился написать письмо собственным почерком, опасаясь, что отец признает его руку. Таким образом, здесь замешаны по крайней мере два человека. Разумеется, это и есть наша банда шантажистов.

Он вытащил из кармана конверт с адресом: «Доктору Томасу Нилу, Ламбет-палас-роуд, 103». Я изумленно взглянул на него:

— Холмс! Вы обыскали комнату моего клиента! И взяли письмо с его стола!

Он откинулся на спинку кресла и рассмеялся:

— Я взял конверт из мусорной корзины, стоявшей за дверью его комнаты, мой дорогой друг. Домработница все равно ее вытряхнула бы. Кроме того, почерк здесь тот же самый, что и в письме, полученном Фредериком Смитом. Клянусь головой, Ватсон!

— Та женщина, которая писала мистеру Смиту, шантажировала и доктора Нила? Почему же он не упомянул об этом, когда показал мне другое сообщение?

— Именно об этом я подумал, когда решил обыскать ящики его стола. Причина оказалась проста. Он скрыл это письмо, потому что леди не вымогала у него деньги. Это было любовное послание, и я на всякий случай наскоро скопировал его.

Мной овладела полная растерянность. В каракулях Холмса мне удалось разобрать лишь самое начало: «Мой дорогой». Дальше упоминалось завещание доктора Нила, составленное в пользу этой дамы, а внизу стояла подпись: «Любящая тебя Лаура». Вместо адреса указывалась лишь улица: Чепел-стрит. Вероятно, почтовый штемпель на конверте подскажет нам остальное. Но и так не оставалось сомнений в том, что одна из тайн Ламбета наконец-то раскрыта.

— Уолтер Харпер и эта Лаура, кем бы она ни была, связаны между собой, — заключил я. — Эта парочка — и, возможно, несколько их друзей — и есть вымогатели. Мужчина шантажировал доктора Нила, женщина обольстила его, заставив переписать завещание в свою пользу. И она же расставляла сети Фредерику Смиту. Так или иначе, они намерены ограбить доктора Нила, равно как и мистера Харпера из Барнстейпла!

— Что ж, — задумчиво заметил Холмс, — доктор Нил — ваш клиент.

— Наш клиент!

— Ваш, если позволите. Я с ним ни разу не встречался.

— Значит, я должен рассказать ему обо всем.

— Едва ли вы сможете это сделать, не обвинив меня в ограблении.

— Это правда. Как же нам тогда поступить?

Холмс взял с подставки трубку и сосредоточенно принялся ее раскуривать.

— Откровенно говоря, — произнес он наконец, — мне нужен еще один труп.

— Мне кажется, в этом деле уже достаточно мертвецов!

— Я имею в виду особенный труп, если можно так выразиться. Такой, который ответит на мои вопросы. Говорящий. Думаю, что смогу его отыскать, если постараюсь.

Я счел за лучшее прекратить этот разговор. На следующее утро газеты дружно осудили группу студентов-медиков, из озорства напугавших добропорядочных горожан слухами о том, что ламбетский убийца обещал отравить газом целый район. «Подобные шутки со стороны будущих врачей нельзя оставить безнаказанными», — писала «Таймс».

XIV

В скором времени я понял, почему Холмс так настаивал на разделении «клиентского списка» и иронически называл ламбетские происшествия не иначе как «ваше дело, с которым вы столкнулись однажды ночью на Ватерлоо-роуд». На второе утро после нашей маскарадной прогулки по Ламбету я сидел в гостиной и читал сообщение в газете о том, что в Беркхэмстеде арестован некий вымогатель. Холмс еще не проснулся. Его завтрак оставался нетронутым еще полчаса, пока нам не принесли телеграмму.

Разбудить Шерлока Холмса, если он твердо вознамерился выспаться, — задача трудновыполнимая. Узнав от Билли, что требуется срочный ответ, я вскрыл голубой конверт и прочел:

ХОЛМСУ ЗПТ ВАТСОНУ ЗПТ БЕЙКЕР-СТРИТ ТЧК ПОЛУЧИЛ КОНВЕРТ И КОПИЮ ПИСЬМА ТЧК НЕОБХОДИМО ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ НА ДОПРОСЕ ПОДОЗРЕВАЕМОГО ТЧК ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ ТЧК ЛЕСТРЕЙД ЗПТ СКОТЛЕНД-ЯРД.

Я не знал, что Холмс уже отправил Лестрейду добытый в Ламбете конверт и копию письма доктору Нилу. Однако мне ничего не оставалось делать, как написать на бланке: «Выезжаем немедленно».

Это не вполне соответствовало действительности, тем не менее Холмсу пришлось поторопиться с завтраком и чтением утренних газет. Около одиннадцати наш кеб проехал по набережной, где на деревьях вовсю распускались почки, и свернул в ворота Скотленд-Ярда. Должен признаться, что я с некоторой мстительностью предвкушал встречу с человеком, шантажировавшим моего клиента.

Если вам доводилось прогуливаться по набережной мимо штаб-квартиры столичной полиции, вы наверняка запомнили это причудливое сооружение с башенками из красного и белого кирпича, напоминающее замок из старинных легенд. Кабинет Лестрейда представлял собой просторное, хотя и скромно обставленное помещение с эркером, выходящим на реку.

Инспектор поприветствовал нас с несколько меньшим радушием, чем обычно, и указал на стулья возле своего стола.

— Мы благодарны вам, мистер Холмс, за присланные конверт и копию письма. В настоящий момент меня не интересует, каким способом вы их заполучили.

— В некоторых лондонских домах мусор выбрасывают так неаккуратно, что клочки бумаги разлетаются по всей улице, — беззаботно ответил Холмс, показывая, что ни в грош не ставит намеки Лестрейда.

Инспектор одобрительно кивнул:

— Хорошо, сэр. В таком случае позвольте сообщить, что благодаря вашим усилиям мы арестовали мисс Лауру Саббатини и взяли под наблюдение мистера Харпера.

Холмс вздохнул и откинулся на спинку стула с видом капризного ребенка:

— Я весьма сожалею, Лестрейд, что вы не лучшим образом распорядились плодами моих скромных трудов.

Его слова привели инспектора в недоумение.

— Будьте справедливы, Холмс, — вмешался я. — Лестрейд сличил почерка на этом конверте и на письме, адресованном мистеру Смиту, а также сравнил бумагу, на которой оно было написано, с образцом, взятым из дома мистера Харпера. Теперь Харперу не уйти от ответа. Если он и мисс Саббатини — еще не вся банда, то, во всяком случае, важные ее участники.

— Более того, — раздраженно добавил инспектор, — я выполнил вашу просьбу не использовать письмо и конверт в качестве доказательств. Хотя это и затруднит мою работу.

Холмс выслушал нас, прикрыв глаза и сцепив пальцы рук.

— Нет более верного способа предать огласке содержание этого письма, чем арест подозреваемой спустя всего несколько часов после его получения.

Я снова встал на защиту Лестрейда:

— Полно вам, Холмс. Если бы ее не задержали, пташка, скорее всего, упорхнула бы. Сначала исчезла бы мисс Саббатини, а вслед за ней — и ее друзья. Лестрейд поступил абсолютно правильно, арестовав ее и взяв под наблюдение Харпера.

Сыщик помрачнел еще сильнее:

— Пташка или пташки, как вы удачно выразились, уже улетели, по крайней мере, расправили крылья. Мой дорогой Лестрейд, надеюсь, вы помните о второй просьбе и позволите задать несколько вопросов подозреваемой, прежде чем ей предъявят обвинение?

— Я выполню и это обещание, мистер Холмс.

Мой друг поднял голову и кивнул. Его глаза заблестели, но все же он не выглядел человеком, выменявшим пенни на шиллинг.

— В таком случае, если вы не возражаете, пусть леди приведут сюда, чтобы я мог побеседовать с ней.

Лестрейд вышел за дверь и отдал распоряжение своим подчиненным. Спустя несколько минут ожидания он вернулся в кабинет в сопровождении миловидной стройной девушки с волосами цвета воронова крыла. Одежда ее была скромной, но опрятной: светло-серое платье и шляпка с вуалью, которую она подняла, как только вошла. Лестрейд придвинул девушке стул, и она села. Холмс несколько мгновений рассматривал ее, прежде чем заговорить.

— Мисс Саббатини, меня зовут Шерлок Холмс. Возможно, вы обо мне слышали.

— О да! — оживилась она, словно к ней впервые с момента ареста проявили сочувствие. — Ваше имя мне известно.

— Очень хорошо. Я сейчас действую не от имени полиции, и вы не обязаны отвечать на мои вопросы. Однако, рассказав всю правду, вы можете избавить себя от больших неприятностей.

— Да, — повторила она, вцепившись в ручку стула так, что побелели пальцы. — Я постараюсь, мистер Холмс.

— В таком случае, Лестрейд, не могли бы вы показать нам письмо, полученное мистером Фредериком Смитом, и конверт, адресованный доктору Нилу?

Инспектор выполнил просьбу Холмса. Мой друг передал девушке листок с посланием Смиту:

— Мисс Саббатини, это написали вы?

— Да. Это написала я, — едва взглянув на бумагу, с готовностью подтвердила она.

— Этим письмом мистера Смита пытались шантажировать…

— Да, но я не думала…

— Хорошо, поговорим о нем позже. Скажите, вашим ли почерком написан адрес на конверте «Доктору Нилу, Ламбет-Палас-роуд, сто три»?

— Разумеется, это мой почерк. Я всегда пишу именно так.

— И вы, надеюсь, единственная наследница доктора Нила?

Мисс Саббатини удивленно посмотрела на Холмса, не понимая, откуда детектив или полицейские могли узнать об этом.

— Очевидно, вам многое о нас известно, мистер Холмс. Однако вы правы: я единственная наследница, согласно завещанию. Почему я не могу быть ею? Мы собирались пожениться!

Настала очередь удивиться Шерлоку Холмсу, но он быстро взял себя в руки. В конце концов, леди охотно дают подобные обещания, а затем с такой же легкостью от них отказываются.

— Вы давно знаете доктора Нила?

— Год или около того. Мы познакомились в Америке, куда я ездила вместе с родителями.

Должен признаться, что вид этой скромной девушки, так искренне отвечавшей на вопросы Холмса, совсем не вязался с тем образом вымогателя, который я нарисовал в своем воображении. Однако бомба, мерно тикающая под нами, вот-вот должна была взорваться.

— Вы признались, что написали письмо мистеру Фредерику Смиту. Зачем вы это сделали?

— А что в этом плохого? Я его написала, потому что доктор Нил был слишком занят.

— Слишком занят? Чем же?

Она обернулась к инспектору:

— Мистер Лестрейд, возможно, в Скотленд-Ярде знают, что доктор Нил хороший патологоанатом. Несколько месяцев назад его, по предложению самого комиссара сэра Мелвилла Макнотена, пригласили консультировать полицию по делу ламбетского отравителя.

Лестрейд, вероятно, был удивлен этим сообщением не меньше, чем мы с Холмсом.

— Прошу вас, мисс Саббатини, продолжайте, — произнес он с таким видом, будто все это время знал о рекомендации комиссара.

— На доктора Нила навалился слишком большой груз обязательств в дополнение к обычной работе в больнице. Ему необходимо было снять копии с присланных из полиции документов и передать их коронеру. Мы как раз уехали в Хартфордшир, а бумаги необходимо было переслать в Лондон как можно скорее. Их было очень много, и я, чтобы помочь доктору Нилу, переписала некоторые своей рукой. В том числе и письмо мистеру Смиту.

— Ваш рассказ подтвердил мои подозрения, мисс Саббатини, — мягко сказал Холмс. — Сейчас мы сделаем перерыв, если не возражаете. Мне необходимо обсудить ваши ответы с мистером Лестрейдом. Однако я буду крайне удивлен, если к вечеру все ваши неприятности не останутся в прошлом.

Лестрейд проводил мисс Саббатини до двери. Как только она закрылась, Холмс обернулся ко мне:

— Вот он, ваш клиент, Ватсон! Сейчас доктор Нил наверняка уже на пути в Америку и скоро окажется вне досягаемости!

Лестрейд прислонился спиной к двери:

— Вне досягаемости для чего, мистер Холмс?

— Для обвинения в шантаже по меньшей мере! Возможно, также и в убийстве, хотя пока еще нет полной уверенности, сам ли он убивал жертв или просто присутствовал при этом. Вы когда-нибудь слышали о подобной банде вымогателей? Разве не было ясно с самого начала, что преступник действовал в одиночку? Он просто сумел убедить нескольких мужчин и женщин переписать за него письма под тем предлогом, что это необходимо Скотленд-Ярду, куда он приглашен медицинским экспертом. Признаться, я не предполагал, что он способен на такой хитрый ход.

— Подождите, мистер Холмс, — перебил его Лестрейд. — Допустим, мисс Саббатини сделала это, чтобы помочь своему жениху. Но как он убедил остальных?

Холмс с отчаянием взглянул на него:

— Неужели вы до сих пор не поняли? Дайте мне ручку и бумагу и отправьте меня в Ламбет, Бермондси или в гавань. Там живет множество выходцев со всей Европы и Азии, которые едва говорят по-английски, а писать не умеют вовсе. Есть среди них и те, кто худо-бедно знает буквы, но свободно изъясняться все равно не может. Обладая толикой ума и несколькими монетами в кармане, вы без труда уговорите такого человека скопировать для вас документ. Причем писарь не поймет и половины его содержания. Если пожелаете, я могу к вечеру принести вам признания вины в ламбетских убийствах, написанные десятком разных людей. Тогда вы мне поверите?

Лестрейд неловко опустился на стул:

— На месте доктора Нила я подставил бы под подозрение именно такого человека, как Уолтер Харпер, — невозмутимо продолжил Холмс. — Если о нем не злословят понапрасну, этот молодой джентльмен, как говорится, живет припеваючи, благо деньги отца позволяют. Я выждал бы удобный момент и позаимствовал на время его писчую бумагу. Затем позвал бы одного из своих доверчивых знакомых и попросил скопировать письмо к отцу молодого человека. Затем я предположил бы, что слухи о причастности Уолтера Харпера к убийствам заставят полицию провести обыск в его комнате. И там нашлись бы бесспорные доказательства его соучастия в вымогательстве. Понимаете? Кто, как не доктор Нил, был способен на такое? Он хорошо знал Харпера, мог проследить за ним и беспрепятственно проникнуть в его комнату.

— Превосходно, мистер Холмс. Значит, доктор Нил и является бандой шантажистов. А также, возможно, и убийцей.

Холмс поморщился:

— Вынужден признать, мой друг, что имеющиеся у нас улики свидетельствуют скорее в пользу клиента доктора Ватсона, нежели против него. Утешает лишь то, что у нас будет шанс понаблюдать, как его посадят на четырнадцать лет в тюрьму за вымогательство.

Впервые с момента нашего прихода Лестрейд перестал хмуриться. Но Холмс не последовал его примеру:

— Однако хочу напомнить вам, что такая вероятность улетучивается с каждым мгновением. Если доктор Нил ускользнет от нас, это не украсит историю Скотленд-Ярда, тем более что дом сто три по Ламбет-Палас-роуд находится в двадцати минутах ходьбы отсюда.

XV

Весь тот весенний день Шерлок Холмс продолжал вести себя нервно и непредсказуемо. Если бы я знал его чуть хуже, то, возможно, подумал бы, что он не вполне искренне пожелал мне успешного завершения этого дела. Так или иначе, Холмс заявил, что умывает руки, и наотрез отказался отправиться на Ламбет-Палас-роуд вместе со мной, Лестрейдом и еще десятком полицейских.

— Мой дорогой друг, — шутливым тоном объявил он, — вы прекрасно справитесь и без меня. В противном случае мое присутствие все равно ничего не изменит. Я же предпочту вернуться на Бейкер-стрит к чаепитию.

— Холмс, мы должны поймать преступника, пока не поздно.

— Возможно, вы и должны, Ватсон. Что же касается меня, то я сейчас испытываю непреодолимое влечение к чудесному чаю и булочкам миссис Хадсон.

С этими словами он сел в кеб и уехал. Лестрейд удивленно посмотрел ему вслед. Таким образом, мы с инспектором отправились с ордером на обыск на респектабельную тихую улицу, в то время как другие полицейские перекрыли злоумышленнику все пути к бегству. Нам не составило труда попасть в квартирку доктора Нила, поскольку постояльцы в таких домах живут en famille [75]и редко запирают двери на ключ. Но беглеца уже и след простыл. Все его имущество осталось на месте, хотя миссис Слипер не смогла отыскать кожаный саквояж, обычно хранившийся в платяном шкафу. Она ничего не заподозрила, когда «милейший доктор Нил» вышел утром из дома, взял кеб и поехал на вокзал Чаринг-Кросс.

— Полагаю, это означает только одно: он отправился в Дувр, а дальше — на пароме во Францию, — заключил Лестрейд, вытаскивая из кармана часы. — Наверное, он уже в пути. Французы не согласятся выслать его обратно, они никогда так не поступают. Добравшись до какого-либо французского порта, он может завтра оказаться где угодно. И мы, разумеется, не имеем права задержать иностранное судно. Это равносильно объявлению войны.

Обыск не добавил нам никаких улик против доктора Нила, за исключением нескольких непристойных фотографий девушек. В углу стоял медицинский саквояж самого обычного вида. В ящике стола нашлось несколько пустых желатиновых капсул, какие обычно используют — чаще в Америке, чем в Англии, — для того, чтобы дать больному неприятное на вкус лекарство. И ничего, связанного с шантажом или отравлением.

— Мы прочешем здесь все частым гребнем, — устало сказал Лестрейд. — Поднимем ковры и паркет, отодвинем мебель. Однако сдается мне, что мы все же его упустили.

Когда обыск начался, я опасался, что домработница Мэйси признает во мне приходившего на днях инспектора газовой компании. К счастью, вскоре выяснилось, что в этот день милая девушка отпросилась у хозяйки погулять со своим молодым человеком в парке Баттерси.

Бесплодные поиски продолжались полтора часа. Я уже подумывал о том, не пора ли отправиться вслед за Холмсом на Бейкер-стрит, как вдруг с улицы донесся какой-то шум. Я подошел к окну гостиной и увидел, что возле дома остановился кеб. Двое громил устрашающего вида, выглядевших так, будто им впервые в жизни довелось проехаться в кебе, выскочили из него и нависли с обеих сторон над дверью. Затем на тротуар медленно спустился человек в коротком пальто и шелковой шляпе. Это был доктор Нил. Вслед за ним появился Шерлок Холмс, приставивший к боку задержанного ствол моего армейского револьвера. Так вот что он называл чаем с булочками!

К доктору подошли двое полицейских. В порыве отчаяния он развернулся и, застав Холмса врасплох, сбил его с ног и метнулся обратно к кебу. Сверху мне было отлично видно, как он выскочил через другую дверь и помчался по мостовой к ближайшему переулку.

— Ему не уйти далеко, — уверенно заявил Лестрейд.

Несколько минут спустя беглец снова появился на улице с наручниками на запястьях и в сопровождении двух констеблей.

В этот момент я искренне считал, что «мое дело» подошло к концу. Как же я ошибался!

Холмс выглядел довольным, как кот, добравшийся до сметаны.

— Я предвидел, что вы с Лестрейдом совершите эту ошибку, Ватсон. Великое небо! Как только вышли утренние газеты, доктор Нил уже знал об аресте мисс Саббатини, проживавшей на Чепел-стрит в Беркхэмстеде. Нужно ли к этому что-то добавлять? Он понял, что она, не зная всей правды, невольно выдаст его и расскажет о том, как переписывала для него письма. И вы надеялись, что после всего этого он до трех часов дня будет сидеть дома и ждать, когда за ним явится полиция? Нил сбежал, не захватив с собой никаких вещей, что указывает на охватившую его панику, не так ли?

— Где же еще нам было его искать? И как вы нашли его?

— Мой дорогой друг, настоящий детектив обязан держать в уме множество разнообразных сведений. Конечно, ни один человек не в состоянии запомнить все железнодорожное расписание в Англии. Однако как минимум нужно знать, когда с Юстонского вокзала отходит поезд, прибывающий в Ливерпуль к отплытию трансатлантического парохода «Уайт стар лайн». Вы рассказывали, что доктор Нил родом из Чикаго. Значит, для него это был бы самый короткий путь домой, так? Я готов допустить, что вы отправили бы в Ливерпуль телеграмму с приказом арестовать доктора Нила, но с удовольствием съем свою шляпу, если это не nom de plume! [76]

Лестрейд поморщился от этих слов.

— Я уже находился на крупнейшем вокзале Северо-Западной железной дороги, — невозмутимо продолжал Холмс, — когда доктор Нил приехал в кебе к отбытию пятичасового поезда. Два моих приятеля, которых вы только что видели и кого мы, уважая их желание сохранить инкогнито, назовем Коновалом и Землекопом, встретились со мной на стоянке кебов. Доктор Нил, разумеется, не хотел рисковать, поэтому решил появиться на вокзале в последний момент. Он догадывался, что его будут искать и здесь. Мы заметили, как он вышел из кеба, а дальше все было совсем просто. Два моих помощника и ваш маленький, но очень удобный револьвер быстро убедили его снова сесть на пассажирское сиденье. Чаринг-Кросс? Безусловно, мистер Нил очень старался, чтобы миссис Слипер услышала, как он называет кебмену именно этот вокзал. Это лучший способ сбить полицию со следа.

В конце концов задержанного доставили в полицейский участок на Боу-стрит. Лестрейд, Холмс и я также отправились туда. Его передали дежурному констеблю и обвинили в вымогательстве посредством угроз, в соответствии с законом о воровстве от 1861 года. Доктор Нил отнесся к этому с полным равнодушием.

— Разумеется, вы арестовали не того человека, — дружелюбно сказал он. — Но я готов ответить на ваши вопросы. То, о чем я просил мисс Саббатини, было сделано для Уолтера Харпера. Он уверял, что помогает своему учителю, судебному врачу, если я правильно понял. О других письмах я ничего не знаю. Арестуйте его, джентльмены. Если это он убил девушек со Стэмфорд-стрит, то не остановится и перед шантажом. Вынужден признать, что показал себя глупцом, не догадавшись сразу о его намерениях.

Больше он не произнес ни слова.

— В худшем случае, — с сомнением в голосе произнес Лестрейд, — мне придется отпустить этого наивного простака.

— В худшем случае, — проворчал Холмс, — этот наивный простак окажется ламбетским отравителем.

Доказательства вины Нила, казалось, таяли с каждой минутой. Лестрейд спросил его, как вышло, что письма с обвинениями в убийстве Эллен Донуорт и Матильды Кловер были отправлены заранее — за день до того, как умерла первая, и почти за две недели до смерти второй. Кто, кроме самого убийцы, мог их написать?

— Полагаю, вам лучше задать этот вопрос тому, кто дал мне скопировать эти тексты, — добродушно ответил доктор Нил. — Уолтеру Харперу.

Дальше тянуть с арестом этого молодого человека было уже нельзя. Вечером Лестрейд отдал распоряжение своим «любимцам», как называл их Холмс, доставить Уолтера Харпера на Боу-стрит.

— Все идет к тому, — мрачно заметил инспектор, — что мы не сможем осудить доктора Нила за вымогательство, не обвинив его при этом и в убийстве.

Таким образом, на следующее утро американец занял место в шеренге мужчин, выстроившихся вдоль стены во дворе полицейского участка. Их было больше двух десятков, все в костюмах и шляпах. Самые высокие встали в середине шеренги, а те, кто меньше ростом, — по флангам, словно на групповой фотографии. Затем привели свидетелей. У полиции было достаточно времени, чтобы доставить в участок миссис Филлипс, в доме которой жила мисс Кловер. Помощники Лестрейда разыскали также Салли Мартин и Дженни Фрер — двух девушек «из той же породы», что и Матильда Кловер. В отличие от Люси Роуз, они всю неделю до ее смерти каждый вечер выходили на заработки и видели мужчину, с которым жертва ушла той роковой ночью.

Шерлок Холмс сохранял на лице выражение терпеливой покорности человека, который видит, что время расходуется впустую, но слишком хорошо воспитан, чтобы напоминать об этом. Вместе с Лестрейдом и еще двумя полицейскими он занял место в дальнем углу двора. Миссис Филлипс, подобно галеону под парусами, величественно проплыла вдоль шеренги. Она едва взглянула на доктора Нила и пошла дальше и только в самом конце строя остановилась и коснулась плеча невысокого мужчины. Следом за ней привели Салли Мартин и Дженни Фрер. Они также прошли мимо доктора Нила, хотя Салли убавила шаг и внимательно посмотрела на его ботинки. Затем они дружно указали на того же коренастого господина. После того как свидетели покинули участок, Холмс одарил Лестрейда сочувственным взглядом, полным вселенской скорби. Поскольку все три женщины опознали не доктора Нила, а Уолтера Харпера.

Когда Лестрейд вышел из кабинета, чтобы отдать распоряжение об аресте Харпера, Холмс отвернулся от окна и тихо произнес:

— Надеюсь, вы понимаете, мой дорогой друг, что я ни в коей мере не смеялся над вами?

— Хотелось бы верить, что у вас и в мыслях такого не было, — только и смог ответить я.

— Но меня все равно мучает вопрос, разрешили бы вы мне оказать вам помощь в расследовании или нет. До этого момента вы превосходно справлялись сами. Однако не могу не поделиться с вами наблюдением: ваши выводы оказались удивительным образом перепутаны. Уверен, вы не смогли бы уснуть спокойно, если бы невольно помогли недоумкам Лестрейда отправить на виселицу невинного человека.

— Давайте договоримся раз и навсегда, — раздраженно сказал я. — Это не мое дело, а наше. И вы можете, черт побери, вести его так, как посчитаете нужным!

— Превосходно, — улыбнулся он. — Тогда, если не возражаете, вернемся к нашему говорящему трупу.

XVI

Весь следующий день мы обследовали злачные места к югу от Темзы, в лабиринте улиц и переулков, где низкое небо всегда затянуто дымом паровозных труб, а стук колес проходящих поездов эхом отзывается под мостами и арками. Холмс начал поиски у Вестминстерского моста, возле входа в увенчанный куполом «Амфитеатр Эстли». Мы прошли вдоль стен мюзик-холла «Кентербери» и варьете Гатти, мимо красно-синих афиш с изображениями певцов, воздушных гимнастов, акробатов, дрессированных лошадей. Мы обыскивали каждый тупичок с одинаковыми, измазанными копотью и грязью кирпичными домами, нижние этажи которых были обклеены рекламой сигар, кондитерских изделий и лекарственных мазей. Обложки еженедельников типа «Всякой всячины» и журналов полицейской хроники, выставленных в витринах табачных киосков, анонсировали все те же новости об аресте доктора Нила.

Вечером мы купили билеты в «Кентербери», зрительный зал которого напоминал восточный дворец с куполообразным потолком и позолоченной лепниной в ложах и галереях. Здесь представляли «Балет рыб» — танцовщицы в серебристых трико выступали за тонким полупрозрачным занавесом, натянутым перед арочной сценой.

Во время наших редких посещений мюзик-холла Холмс мало интересовался самим шоу. Его больше занимал бар. Отсюда также можно было наблюдать за спектаклем, но задние окна выходили на улицу. Разговоры, громкий смех и звон бокалов, устрицы и бутерброды — других развлечений Холмс не искал.

Было бы глупо не замечать, что большинство посетителей бара составляли конторские клерки, изображающие людей из высшего общества, и уличные женщины в манто и шляпках, накрашенные чуть скромнее обычного. Мы с Холмсом сидели за круглым столом с мраморной столешницей, лакомились устрицами, запивали их рейнвейном и наблюдали за происходящим вокруг. Проходил час за часом, и внезапно я осознал, что мы смотрим представление по второму или даже третьему разу. Вдруг Холмс озадачил меня тем, что поднялся и улыбнулся одной из девушек, на мой взгляд ничем не отличавшейся от прочих.

— С днем рождения, моя дорогая! — приветливо сказал он. — С днем рождения, Люси Роуз!

— Прошу прощения?

Она обернулась с недовольным видом, но Холмс продолжал дружелюбно улыбаться.

— Мы слегка поторопились, поздравляя вас на неделю раньше, но с самыми искренними пожеланиями. С днем рождения, Люси Роуз! Или, возможно, правильнее сказать: с днем рождения, Луиза Харви?

Я вскочил на ноги, и точно так же поступила девушка, намереваясь убежать. Однако, увидев меня на своем пути, она остановилась, и Холмс ухватил ее за руку:

— Не бойтесь, Луиза! Мы не причиним вам вреда.

— Какого черта? — несколько раздраженно воскликнул я. — Вы же утверждали, что она была на Ламбетском кладбище!

— Она и в самом деле была там, не правда ли, моя дорогая? Стояла вместе с любопытными бездельниками за оградой и с ужасом наблюдала за тем, как выкапывают из земли бедную Мэтти Кловер.

О зоркости глаз Холмса, способных выхватить из толпы знакомое лицо, ходили легенды, и все же я, вероятно, не сумел скрыть своего удивления.

— Ватсон, Ватсон, — успокаивающе произнес Холмс. — Скольким мы обязаны Сомерсет-хаусу и его журналу регистрации смертей, который мы все так старательно изучали! Но еще более полезен журнал регистрации рождений, куда догадался заглянуть лишь я один. Если помните, день рождения этой молодой особы — четвертое апреля. Однако, если верить отчетам, в этот день на свет не появилось ни одной Люси Роуз. Зато семнадцать лет назад, именно четвертого апреля, была сделана запись о Луизе Джейн Харви, которую мы видим перед собой.

Он нежно держал ее за запястье. Она попыталась вырвать руку, но с тем же успехом могла бы освободиться из стального капкана.

— Что вам от меня нужно?

— Только правда, — уже серьезно ответил Холмс. — Вы слишком долго ее скрывали. Правда о докторе Ниле, которую вы должны рассказать в память о Матильде Кловер.

Она больше не сопротивлялась. Просто села за мраморный столик так резко, словно у нее отказали ноги. Но так и не произнесла ни слова. Мой друг, щелкнув пальцами, подозвал официанта и заказал три стакана шербета.

— Начинайте, — попросил Холмс, усаживаясь напротив девушки. — Расскажите все как есть, и он больше не сможет навредить вам. А если промолчите, его освободят и он найдет вас.

Она вздохнула:

— Я так испугалась!

— Вы, конечно, были вместе с Матильдой Кловер, когда она встретилась с ним.

Луиза Харви, как уместнее теперь называть ее, кивнула.

— Я так и предполагал. Этот человек думал, что убил вас обеих. Но две недели спустя Матильда Кловер все еще была жива. А вам удалось спрятаться от него. Каким образом?

— Мы встретились в «Альгамбре» на Лестер-сквер, — прошептала она. — Большой бар наподобие этого. Он спросил, как меня зовут, и сказал, что приехал из Америки работать в больнице. Мы пошли в отель на углу Бервик— и Оксфорд-стрит. Потом отправились в таверну «Нортумберленд» возле набережной и встретили Мэтти. Он захотел нас обеих и сказал, что у него есть специальное средство, которое сделает его резвым жеребцом. Он объяснил, что раздобыл это, пользуясь положением врача, а потом дал нам по две больших таблетки. Я притворилась, будто проглотила их, а сама переложила в другую руку и выбросила за спину. Он заставил меня показать руки, чтобы убедиться, что я их приняла. Мэтти просто сунула таблетки в карман. Потом он сказал, что должен сходить в больницу, но пообещал встретиться с нами в отеле. Я ждала его там, он не пришел.

Холмс глубоко вздохнул:

— Полагаю, он действительно сумасшедший. Это, разумеется, не поможет ему, поскольку закон дает весьма специфическое определение невменяемости. Не сомневаюсь, однако, что знаменитый доктор Маудсли с большим интересом изучил бы его мозг, когда наш приятель уже не сможет им пользоваться.

— Я так испугалась! — повторила девушка, не слушая его. — Я сидела дома и никуда не выходила. Потом все-таки вышла и ночью снова увидела его на Стэмфорд-стрит. Думаю, он меня не заметил, потому что стоял очень далеко. Позже я слышала, что там умерли две девушки. Мне стало страшно, что он отыщет меня у мамаши Филлипс, и я перебралась в Брайтон. До вчерашнего дня я оставалась там, а потом решила, что он, наверное, уже вернулся в Америку. Когда я услышала, как вы назвали меня по имени, то подумала, что это он, и чуть не умерла от страха.

— Будем надеяться, — постарался успокоить ее Холмс, — что с вами ничего не случится еще многие годы. Очевидно, ваша бедная подружка Матильда Кловер сохранила эти таблетки и в тот роковой вечер, выпив полбутылки виски, решила шутки ради принять их. Но убийца не мог знать, что она продержит ядовитые пилюли в кармане так долго, а вы их попросту выбросите. Поэтому он обвинил в убийстве одного из знакомых простаков, хотя вы обе были живы.

Он повернулся ко мне, и я с удивлением увидел, что его лицо расплывается в улыбке.

— Ватсон, вы согласны, что из нашей очаровательной юной знакомой получился прекрасный труп? — При этих словах девушка вздрогнула, но Холмс добавил: — Простите, Луиза. Просто я пообещал доктору Ватсону, что рано или поздно говорящий труп раскроет все тайны нашего дела.

Я хотел было спросить, давно ли Холмс обо всем догадался, скрывая от меня правду. Но так обрадовался, когда он назвал это дело «нашим», что счел за лучшее промолчать.

На Боу-стрит, куда мы направились, чтобы передать показания Луизы Харви, нас поджидал Лестрейд. Он был очень взволнован и с трудом держал себя в руках. Казалось, сейчас он сорвется с места и начнет бегать из угла в угол.

— Еще одно письмо! — в бешенстве прорычал он. — На конверте почтовый штемпель Холборна и дата отправки: десять часов вечера. По меньшей мере четырьмя часами позже ареста доктора Нила!

Холмс прочитал письмо и передал мне.

— Превосходно! — весело сказал он. — В самом деле, просто отлично! А вы что скажете, Ватсон?

Дорогой сэр, человек, которого Вы арестовали, так же невинен, как Вы сами. Это я дал девушкам таблетки, чтобы избавить их от земных страданий. Вслед за Луизой Харви многие другие могут покинуть эту юдоль скорби и тревог. А в смерти Матильды Кловер виновен лорд Рассел. На Вашем месте я немедленно освободил бы доктора Т. Нила. В противном случае Вас ждут крупные неприятности.

Искренне Ваш,

Хуан Поллен, он же Джек-потрошитель

БЕРЕГИТЕСЬ! Я ПРЕДУПРЕЖДАЮ ТОЛЬКО ОДИН РАЗ!

— Не понимаю, что в этом может быть хорошего, мистер Холмс?

— Можно назвать столько причин появления этого письма, Лестрейд, что нет смысла их перечислять. Допустим, мистер Слейтер узнал об аресте и позволил себе маленькую, но сладкую месть полицейским Ламбета. Десятки недовольных могли это проделать. Не стоит переживать из-за пустяков, мой дорогой друг.

На следующее утро Луиза Харви смотрела из окна на выстроившихся во дворе полицейского участка мужчин. В отличие от других свидетелей, она сразу призналась, что боится встретиться с убийцей лицом к лицу.

Доктора Нила она опознала с первого взгляда.

— А других людей из этой шеренги вы никогда прежде не видели? — мягко спросил Холмс.

Она покачала головой. Холмс показал ей на Уолтера Харпера:

— Может быть, вот этого?

— Нет. Немного похож на того парня, который приходил к девочкам здесь, в Лондоне, а потом и в Брайтоне. Но это не он.

— Значит, вы узнаете только доктора Нила?

— Доктора Нила? Не знаю такого.

Лестрейд охнул от неожиданности, и его встревоженный возглас услышали все находившиеся в комнате.

— Но вы же только что указали на него!

Она еще раз решительно помотала головой:

— Нет, я не указывала на доктора Нила.

Я совершенно упал духом, поскольку все наши усилия по розыску ламбетского отравителя, казалось, пошли прахом. И тут свершилось чудо.

— Вы не спрашивали его имя, — укоризненно произнесла Луиза Харви. — Вы просто спросили, узнаю ли я этого человека. Я подтвердила, что это он. Но его зовут иначе. По крайней мере, мне он назвал другое имя. Доктор Крим. Забавное имя, такое не забудешь. Он показал мне письмо, присланное ему из Америки. На конверте был адрес: «Флит-стрит, отель Андертона, доктору Криму». Это точно.

Мой друг с недовольным видом обернулся к Лестрейду:

— Он приехал на Юстонский вокзал налегке. Багаж наверняка остался в камере хранения. Насколько я понимаю, ваши люди проверили, не было ли там вещей, принадлежащих доктору Нилу?

На лице инспектора, образно говоря, отразилась целая гамма противоречивых эмоций.

— Согласно показаниям миссис Слипер, из его комнаты пропал кожаный саквояж. Мы искали его в камере хранения и в бюро находок…

— И не нашли, — невозмутимо закончил за него Холмс. — Возможно, вам повезло бы больше, если бы вы искали саквояж доктора Крима.

К девяти часам вечера в Скотленд-Ярд доставили сумку, в которой хранились документы и личные вещи доктора Томаса Нила Крима. Задолго до того, как из-за океана прибыло полицейское досье на него, Шерлок Холмс отыскал в своих блокнотах выдержки из чикагской прессы. Газеты рассказывали о серии подозрительных смертей пациенток доктора Крима и о тюремном сроке, который он получил за отравление пациента мужского пола — Дэниела Стотта из Гранд-Прейри, штат Иллинойс.

XVII

Поиски ламбетского отравителя благополучно завершились благодаря Шерлоку Холмсу и его «говорящему трупу» — Луизе Харви, разгадавшей злодейский замысел преступника. Холмса, казалось, мало удивляло, что находятся подобные выродки, которым мучения их жертв доставляют удовольствие. В ответ на мои возмущения он просто пожал бы плечами и снова заговорил о римских императорах, тиранах эпохи Возрождения и маркизе де Бренвилье, словно это были самые обычные люди. Меня утешало лишь его суждение о том, что врач, ступивший на преступную стезю, — худший из всех преступников.

Однако это был еще не конец дела. Как только стало известно имя преступника, подоспели и другие новости о докторе Криме. Он оказался не американцем, а шотландцем по рождению. Его основной медицинской специализацией были аборты. По роду своих занятий он свел знакомство со множеством уличных женщин в Чикаго, одна из которых наградила Крима страшной болезнью, поразившей его тело и повредившей рассудок.

Как только Холмс узнал об этом, ему больше не требовались никакие объяснения. Доктор Нил, или доктор Крим, или доктор Нил Крим, как его теперь называли, оказался жестоким мстителем, одержимым дьяволом и получающим удовольствие от мучений жертвы. Именно этот извращенный ум, скрывавшийся под маской добродушия и хороших манер, спланировал все убийства и вымогательства. Порой люди, хорошо знавшие преступника, отказываются верить в то, что он способен совершить ужасные злодеяния. Как мог этот обходительный и скромный человек отравить полдюжины девушек? Однако в нашем случае подробности биографии убийцы мгновенно высветили мотивы преступлений, прежде скрытые от нас.

Хотя Шерлок Холмс всячески подчеркивал, что отстранился от дальнейшего расследования, он постоянно следил за тем, как продвигается дело. Оно показало такую степень нравственного падения, какой едва ли достигли профессор Мориарти, полковник Моран и даже главный лондонский вымогатель Чарльз Огастес Милвертон. Доктор Нил Крим в своем безумии превзошел этих злодеев.

У человека, достигшего зрелых лет, каким бы тяжелым ни был его жизненный путь, характер обычно меняется к лучшему. Ламбетский убийца за несколько недель, проведенных в камере смертников Ньюгейтской тюрьмы, не проявил ни капли раскаяния.

Лестрейд рассказывал нам, что бедняга, коротая последние дни перед казнью, пел, танцевал и кривлялся, словно клоун из мюзик-холла. Говорил он исключительно о своих любовных подвигах или уверял в том, что погубил еще больше несчастных девушек, чем думает полиция. Казалось, что после разоблачения все его мысли текли в одном направлении. Он больше не пытался притворяться добродушным и воспитанным джентльменом, но и не выказывал ни малейших признаков страха перед той участью, которая его в скором времени ожидала.

Шерлок Холмс считал необходимым отложить исполнение приговора, чтобы психиатры могли как следует изучить этот удивительный образчик помрачения сознания. Разумеется, с точки зрения психопатологии доктор Нил Крим был безумен. Но английский закон руководствовался иным определением, сформулированным пятьдесят лет назад. Оно гласило, что невменяемым признается человек, не осознающий собственных действий или их последствий. В данном же случае хладнокровие, с которым совершались убийства, сводило на нет все доводы в пользу ненормальности осужденного.

В то время еще не существовало уголовного апелляционного суда. Оставалось надеяться лишь на ходатайство министра внутренних дел о замене смертной казни на пожизненное заключение.

Прошла неделя, за ней другая. Однажды ноябрьским утром Лондон окутал густой желтый туман. Трудно было различить даже окна зданий на другой стороне Бейкер-стрит. Мутное сумрачное марево клубилось над крышами и мостовой, оседая маслянистыми каплями на стеклах. Шерлок Холмс отодвинул стул от стола, где его ожидал завтрак, и пристально посмотрел в окно. Непогода грозила запереть нас в доме на несколько дней. Затем он взглянул на часы и сразу повеселел.

— Мой дорогой друг, я едва не забыл.

Я отложил газету:

— О чем, Холмс?

— О вашем клиенте, Ватсон. Его повесили в Ньюгейте два часа назад. Не берусь утверждать, что все люди, любезно обращавшиеся ко мне за помощью, оставались довольны результатом. Но уверен, что ни одного из них я не отправил своими усилиями на виселицу.

Примечания автора

Два «фиаско» Шерлока Холмса

Мнение Маршалла Холла о деле Криппена приведено в книге Эдварда Мэрджорибэнкса «The Life of Sir Edward Marshall Hall» (Victor Gollancz, 1929. С. 277–284). Маршалл Холл полагал, что мог «добиться осуждения Криппена за непредумышленное убийство или ошибочное назначение опасного для жизни пациента препарата», если бы защиту поручили ему. Однако в этом случае под следствием оказалась бы Этель Ли Нив. «Криппен любил Ли Нив нежно и искренне и не хотел, чтобы у нее возникли какие-либо проблемы с законом из-за связи с ним. В действительности она сама послужила причиной его трагедии, но он был готов умереть ради того, чтобы с ней не случилось ничего плохого». Главный соперник Маршалла Холла Ф. Э. Смит, лорд Биркенхед, писал о Криппене: «Во всяком случае, он был храбрым человеком и истинным влюбленным».

Джордж Льюис и Роберт Росс, друг Оскара Уайльда, считали подачу иска к лорду Куинсберри опрометчивым шагом знаменитого драматурга. Льюис убеждал Уайльда просто порвать оскорбительную визитную карточку и забыть о ней. Однако 1 марта 1895 года писатель, раззадоренный лордом Альфредом Дугласом и заручившийся поддержкой адвоката Чарльза Хамфри, поклялся добиться ордера на арест Куинсберри. (См.: Ричард Эллман. Оскар Уайльд. Биография. СПб.: Азбука-Аттикус, 2012.)

О присваивании Уайльдом чужих эпиграмм упоминается в книге Г. М. Янга «Victorian England: Portrait of an Age» (Oxford University Press, 1960. С. 163).

Верный фаворит

О связи коррупционного скандала в Скотленд-Ярде с деятельностью международных аферистов Гарри Бенсона и Уильяма Керра сказано в сборнике «The Trial of the Detectives» (Geoffrey Bles, 1930), вышедшем под редакцией Джорджа Дилнота. В издании приведена стенограмма судебного заседания, проходившего в 1877 году. После этого скандала отдел уголовной полиции Скотленд-Ярда преобразовали в департамент уголовного розыска (C. I. D.). Одновременно была создана специальная служба безопасности, главным образом для противодействия боевикам ирландской националистической партии «Шинн Фейн». Кроме того, этот отдел являлся независимым органом уголовного преследования при кабинете генерального прокурора.

Обнаженные велосипедистки

Полный отчет об этом деле содержится в сборнике «The Trial of Samuel Herbert Dougal» (William Hodge, 1928), выпущенном под редакцией Ф. Теннисон Джесси. В своих чисто интуитивных рассуждениях Фрин Теннисон Джесси отмечает, что в этом катании на велосипедах в обнаженном виде Дугалу виделся «оттенок мистических вакханалий». «Какая удивительная картина: голое грязное поле, и на нем — голые грязные девушки, верхом на таких малоромантичных механизмах, как велосипеды. А рядом с ними — грузный и внушительный Дугал, поощряющий эти пасторальные непристойности».

Неудачная охота майора

Хотя обвинения против Альфреда Джона Монсона, в соответствии с шотландскими законами, сочли недоказанными, Эдвард Скотт, он же Суинни, так и не был привлечен к суду. Когда он не явился на заседание, чтобы ответить на обвинения в убийстве и покушении на убийство, Верховный уголовный суд в Эдинбурге объявил его вне закона. Через год после слушания дела майора Монсона Скотта видели выступающим в мюзик-холле в роли помощника фокусника. Удивительно, но никакого судебного разбирательства против него не проводилось, а постановление, объявляющее Скотта вне закона, вскоре отменили.

Чистоплотный муж

Джордж Джозеф Смит (1872–1915) получил три тюремных срока за воровство и скупку краденого общей продолжительностью в три с половиной года. В период между 1898 и 1915 годом он женился восемь раз. Следовательно, семь браков были незаконными. Трех своих жен — Бесси Манди, Элис Бёрнем и Маргарет Лофти — он утопил в ванне. Смит был музыкантом-любителем. Оставив мертвую Маргарет Лофти в ванной, он направился в соседнюю комнату и исполнил на домашней фисгармонии религиозный гимн «Ближе, Господь, к Тебе». Ради денег он не только топил своих жен, но не брезговал и другими способами лишения жизни. Его приговорили к повешению лишь за убийство Бесси Манди. Стенограмма судебного заседания приведена в сборнике «The Trial of George Joseph Smith» (William Hodge, 1922) под редакцией Эрика Р. Уотсона. Редактор особо отмечает ту общеизвестную истину, что подобные Смиту психопаты, как правило, выбирают жертву среди образованных и воспитанных девушек среднего класса: гувернанток, компаньонок пожилых леди или начинающих коммерсанток. Смит, бывший преподаватель гимнастики и мелкий вор, обладал талантом распознавать «огонь сдерживаемой страсти» под обычной внешностью скромной образованной девушки из хорошей семьи.

Голос из склепа: дело о говорящем трупе

Говорят, уже стоя с петлей на шее, доктор Нил Крим сделал еще одно признание: «Я Джек…» Но палач Биллингтон потянул за рычаг, открывающий люк, прежде чем он успел закончить. Согласно документам, до 1891 года он отбывал заключение в тюрьме города Джолиет, штат Иллинойс. Мог ли он на самом деле совершить убийства в Уайтчепеле в 1888 году? Канадский журналист Дональд Белл в статье, опубликованной в «Таймс» 12 марта 1985 года, приводит доказательства того, что письма Джека-потрошителя и доктора Нила Крима написаны одной и той же рукой. Хотя в 1888 году Крим должен был находиться в Джолиете, журналист утверждает, что в Америке конца XIX века состоятельный преступник вполне мог найти человека, который согласится за соответствующее вознаграждение отсидеть тюремный срок за него.

Еще более любопытно то, что Маршалл Холл, появившийся в суде во время разбирательства дела Нила Крима, опознал в нем участника изобретательного преступного дуэта. Эти двое злоумышленников одновременно совершали разные преступления, а затем подтверждали алиби друг друга. Один из них был клиентом Маршалла Холла, обвиняемым в двоеженстве. Именно его адвокат и признал в докторе Томасе Ниле Криме. С другой стороны, тот же Маршалл Холл посчитал заявление убийцы о том, что он является Джеком-потрошителем, обыкновенным тщеславием преступника. (См.: Эдвард Мэрджорибэнкс. The Life of Sir Edward Marshall Hall. Victor Gollancz, 1929. С. 47–48.)

Примечания

1

Гази— мусульманин, участвующий в войне за веру.

2

Фении— члены обширной ирландской сепаратистской ассоциации, сформированной в начале 1860-х годов.

3

Неудержимой рвотой при беременности (фр.).

4

«Дух в машине»— философский термин, обозначающий двойственность природы человека. Введен английским философом XX века Гилбертом Райлом, известным своей критикой картезианского дуализма.

5

Олд-Бейли— традиционное название здания Центрального уголовного суда в Лондоне.

6

Центральная тюрьма графства Суррей снесена в 1881 году. Улица, на которой она была расположена, переименована в Харпер-роуд.

7

Так называемая (фр.).

8

Актом парламента Великобритании, изданном в 1920 году и известном как Четвертый ирландский билль о самоуправлении, на севере и юге Ирландии учреждались отдельные органы власти, для которых предусматривалась существенная степень автономии.

9

Кингстаун— пассажирский порт Дублина, с 1921 года переименован в Дан-Лэре.

10

«Кто отлучит нас?» (лат.) Сокращенная цитата из Нового Завета «Кто отлучит нас от любви Божией…» (Рим. 8: 35).

11

Femme fatale— роковая женщина (фр.).

12

Гвоздь программы (фр.).

13

Сюрте— сокращенное название Главного управления государственной безопасности Франции (Sûreté Nationale).

14

Здесь: домашнее хозяйство (фр.).

15

«Шинн Фейн»— ирландская националистическая партия (дословно — «Мы сами»).

16

Эколь Милитер— основанная в XVIII веке военная школа, выпускающая офицеров для французской армии.

17

Чертов остров (фр.). Относится к Кайенне, столице Французской Гвианы.

18

В кабинете судьи (не на открытом судебном заседании) (лат.).

19

Второе бюро (фр.), подразделение военной разведки французского Генерального штаба. Упразднено в 1940 году.

20

Крытые въездные ворота для кареты или коляски (фр.).

21

Девушка, впервые выезжающая в свет (фр.).

22

Возобновление дружественных отношений (фр.).

23

Государственный переворот (фр.).

24

Выскочки (фр.).

25

Большие набережные (фр.).

26

Книжные киоски (фр.).

27

Глава кабинета (фр.).

28

Мягкий фарфор (фр.).

29

Это убийство произошло в 1908 году.

30

Дворец правосудия (фр.).

31

Сокращенно от locum tenens— временный заместитель (лат.).

32

Утка, сфабрикованная сенсация (фр.).

33

В 1889 году разгорелся скандал вокруг гомосексуального борделя для аристократов в фешенебельном районе Лондона. Мужеложество в викторианской Англии было уголовно наказуемо.

34

Посвящено оставшимся в живых участникам кавалерийской атаки под Балаклавой во время Крымской войны. У нас стихотворение известно в переводе Виктора Широкова.

35

Каждый полноправный английский адвокат (барристер) должен вступить в одну из четырех юридических корпораций, или палат, — «Линкольнс-инн», «Грейс-инн», «Миддл-темпл» либо «Иннер-темпл».

36

Трупное окоченение (лат.).

37

Аман— персонаж Ветхого Завета.

38

Генри Ирвинги Бирбом Три— знаменитые английские актеры.

39

Даунинг-стрит— улица, на которой расположены учреждения британского правительства.

40

Покладистая супруга (фр.).

41

От ménage à trois— здесь: любовный треугольник (фр.).

42

Фаулеров раствор— укрепляющее и общетонизирующее средство, содержащее мышьяк.

43

Мазепа— герой одноименной поэмы Байрона, сильно романтизирующей образ реального исторического персонажа гетмана Мазепы.

44

Дорога Гигантов— уникальный прибрежный ландшафт в Северной Ирландии, образованный несколькими тысячами базальтовых столбов вулканического происхождения.

45

Скука (фр.).

46

Петти-офицер— старшина военно-морского флота.

47

Ленты для волос (фр.).

48

Прическа (фр.).

49

Расследование (фр.).

50

По традиции английский судья надевал специальную черную шапочку при оглашении смертного приговора.

51

В оригинале сэр Артур Бигг вместо жаргонного слова ripper, выражающего высшую степень восхищения, услышал clipper — название типа быстроходных парусных судов.

52

Книги любят того, кто любит их. Надпись на подсвечнике в таверне(лат.).

53

Читатель найдет вышеупомянутые рассказы в «Записках о Шерлоке Холмсе» Артура Конан Дойла.

54

Ночной суд— уголовный суд в больших городах, заседающий по ночам и принимающий решения по незначительным правонарушениям.

55

После факта (лат.). В юриспруденции означает действие закона с обратной силой.

56

Хедив— титул правителя Египта, существовавший в период зависимости страны от Турции (1867–1914).

57

Кобылица, одержимая страстью (лат.).

58

Тьютор— куратор, опекун, индивидуальный научный руководитель студента.

59

Визитная карточка (фр.).

60

Преступный умысел (лат.).

61

Ремесло (фр.).

62

Какой артист погибает (лат.).

63

Урожденная (фр.).

64

Значения температуры по шкале Фаренгейта, приблизительно соответствуют 26–28 градусам Цельсия.

65

Измененная цитата из Библии (2 Езд. 4: 41).

66

Легкая форма эпилептического припадка (фр.).

67

Хорошо информированы (фр.).

68

Имеются в виду противозачаточные средства. Ватсон намекает на теорию Томаса Мальтуса, согласно которой численность населения растет быстрее, чем количество средств существования.

69

Университет Макгилла— старейший университет Канады, находящийся в Монреале.

70

Псевдоним (фр.).

71

Согласно закону о браке от 1753 года, лица, не достигшие совершеннолетнего возраста (21 год), не могли венчаться без согласия родителей или опекуна.

72

Старый порядок (фр.). Имеется в виду сословная и абсолютная монархия в дореволюционной Франции.

73

В XIX столетии в Эдинбурге прогремело дело о серийных убийцах, продававших трупы своих жертв для препарирования.

74

Вполголоса (ит.).

75

В семейном кругу (фр.).

76

Псевдоним (фр.).

Content

Дональд Томас
Забытые дела Шерлока Холмса

Забытые дела Шерлока Холмса

Обращение доктора медицины Джона Г. Ватсона к будущим читателям

Дух в машине

Регалии ордена Святого Патрика

Невидимая рука

Королевская кровь

Убийство в Кэмден-тауне

Пропавший стрелок

Йокогамский клуб

Примечания автора

Шерлок Холмс и голос из склепа

Два «фиаско» Шерлока Холмса Отрывок из биографических заметок доктора Джона Г. Ватсона

Верный фаворит

Обнаженные велосипедистки

Неудачная охота майора

Чистоплотный муж

Голос из склепа: дело о говорящем трупе

Примечания автора

Примечания