Федерико Андахази

КНИГА ЗАПРЕТНЫХ НАСЛАЖДЕНИЙ

Часть первая

1

Шесть башен собора Святого Мартина иглами вонзались в ночной туман, исчезали в дымке и вновь появлялись над бесплотным покровом, окутывавшим город Майнц. Выше всех городских куполов вздымались шпили этого двурогого собора — один римский, другой византийский. Чуть дальше воды Рейна обнажали руины древнего моста Траяна, сходные с покрытым известью скелетом чудовища, рухнувшего между речными берегами. Горделивый шлем холма Якобсберг венчали черные крыши цитадели и пятьдесят арок старинного римского акведука.

В нескольких улицах от собора располагался небольшой Монастырь Почитательниц Священной корзины. На самом деле это узкое здание в три этажа, возвышавшееся на Корбштрассе [1]рядом с рыночной площадью, не являлось монастырем в строгом смысле этого слова. Мало кому было известно, что за его скромным фасадом таился лупанарий, самый необычный и самый роскошный в империи, что, кстати сказать, означало немало. Публичный дом получил свое странное имя в результате смешения названия приютившей его улицы Корбштрассе и того обстоятельства, что тамошние проститутки ублажали своих привилегированных клиентов с поистине религиозным пылом.

В дневное время этот мощеный проулок настежь распахивал ставни корзинных лавок; основными их посетителями были лоточники с рыночной площади. Однако с наступлением ночи корзинщики закрывали свои лавки, и теперь улицу оживляла толчея в харчевнях и грубые песенки проституток, которые высовывались из окон и демонстрировали едокам и выпивохам свои полураспахнутые корсажи. В отличие от обыкновенных борделей, ярко размалеванных и заполненных беззубыми, вонючими, суетливыми бабенками, Монастырь не старался привлечь к себе внимание. Обитательницы этого дома славились сдержанностью чувств и чувственной религиозностью — их притягательность была сродни желанию, которое возбуждают юные девственницы из монастырей. А ведь сколько мужчин тайно мечтали предаться оргии с монашенками из какого-нибудь братства! Быть может, утоление этих секретных помыслов как раз и способствовало успеху единственного в своем роде лупанария на Корбштрассе.

Однако же после ряда мрачных событий, происшедших в Монастыре Священной корзины, привычная обстановка праздника в этом доме сменилась плотным молчанием, замешенным на глине ужаса. Стоило солнцу закатиться — и женщинами овладевало томительное ожидание, как будто бы приближавшее новую трагедию. В ту ночь 1455 года страх в Монастыре сгустился так же плотно, как и облака над городом. Соседние бордели и харчевни давно уже закрыли свои двери. Туман был как птица — предвестница беды, перелетавшая с крыши на крышу. В Монастыре уже почти не осталось клиентов. Женщины молили Господа, чтобы никто их сегодня не выбрал. Они мечтали только об одном — запереться в своих альковах, забыться сном до тех пор, пока в окна не проглянет новый рассвет.

Зельда, одна из самых желанных проституток, уже вошла в тот возраст, когда сама могла отбирать для себя клиентов и решать, когда и как исполнять свои обязанности. Вот почему, воспользовавшись привилегиями, которых никто не оспаривал, Зельда объявила, что ее время истекло, заперла дверь в свою комнату и поменяла простыни на постели. Прежде чем улечься спать, женщина выглянула в окно: улица была пустынна, дома на противоположной стороне почти полностью скрылись в тумане. Зельда закрыла ставни и укрепила их тяжелой задвижкой — от левой створки окна до правой. Усевшись на край постели, она разделась — как будто стремилась освободиться не только от корсажа, который стягивал ей живот и ребра, но и от всех событий прошедшего дня. Зельда смочила хлопчатый платок в лохани с розовой водой, а потом медленно и старательно обтерла все свое тело. Это занятие было похоже на священный ритуал, нечто вроде миропомазания, которое жрица торжественно совершала сама над собой. Хотя молодость уже покинула Зельду, тело ее напоминало скульптурную лепку греческих кариатид: точеные икры, широкие бедра, высокая грудь. Раз за разом проводя платком по коже, женщина освобождалась от следов прожитого дня и смывала с себя остатки чужих жидкостей. Казалось, она стирает не только отметины трудного дня, но и нечто иное, нестираемое, чего не смыть розовой водицей, то, что превращается в плоть по ту сторону плоти.

Такое одинокое омовение отчасти возвращало Зельде спокойствие, которого она лишалась, когда на город опускалась ночь со своей завесой темного тумана. Вот женщина снова смочила платок, и вдруг ей послышалось тихое поскрипывание где-то в алькове. Зельда повертела головой из стороны в сторону — все было на своих местах. Возможно, успокаивала она себя, это капли воды падают в фарфоровую лохань. Она снова смочила платок и теперь уже ясно различила на блестящей поверхности лохани отражение какой-то фигуры, проглядывавшей из-за занавесей алькова. Зельда оцепенела. Она не осмеливалась обернуться. В ее комнате кто-то был. Только теперь Зельда поняла, что сама загнала себя в ловушку. Она оказалась взаперти. У нее не было ни времени, ни преимущества в расстоянии, чтобы открыть щеколду на двери или поднять задвижку на окне; чужаку стоило только протянуть руку. Пока Зельда лихорадочно размышляла, как выбраться из комнаты, отраженная фигура пришла в движение и подняла правую руку. Зельда все понимала. К великому своему несчастью, она этого ожидала. Выбор пал на нее. Этот силуэт, сотканный как будто из того же темного, холодного и молчаливого тумана, все время за ней наблюдал. Зельда бросила платок в лохань и попыталась встать. Но было уже поздно. Незнакомец крепкой рукой обхватил ее сзади, а другой рукой зажал рот.

Пытаясь освободиться, женщина краем глаза разглядела черный капюшон, прикрывавший голову нападающего, а в правой руке, теперь вскинутой, страшный сверкающий скальпель. Одним движением, быстрым и точным, ночной гость засунул в рот Зельде тот самый платок, которым она совсем недавно отирала свое тело. Длинные ловкие пальцы проталкивали платок все дальше в горло, пока ткань не заткнула трахею. Женщина пыталась глотнуть хоть немного воздуха, но мокрый хлопок оказался непреодолимой преградой. Человек в капюшоне теперь просто держал ее за руки, чтобы она не вытащила платок и не произнесла ни звука. Оставалось только ждать, когда женщина задохнется. Тело ее само решило избавиться от преграды с помощью рвоты. Недавний ужин Зельды поднялся из желудка к горлу, но, натолкнувшись на платок, рванулся обратно и наполнил легкие. Из-за нехватки воздуха розовая кожа Зельды сделалась фиолетовой. На лице проститутки застыл ужас: глаза выкатились из орбит, открытый рот был как слепок паники и отчаяния. Ночной гость, с ног до головы закутанный в черный балахон, горящими глазами смотрел на кожу своей жертвы — он тяжело дышал, заходясь в пароксизме наслаждения. Жизнь до сих пор теплилась в Зельде, вот только двигаться она уже не могла. И тогда злодей заторопился доделать свое дело, прежде чем кто-нибудь постучит в дверь. Зельда чувствовала своим еще теплым, трепещущим телом, как человек в балахоне погружает скальпель в основание ее шеи и ведет прямой разрез до самого лобка. У него не было намерения убивать женщину сразу — сначала он собирался содрать с нее кожу. Зельда in pectore [2]молила Господа, чтобы Он забрал ее к себе как можно скорее. Злодей отличался невиданным мастерством. В его руке скальпель был как перышко для письма. Такое умение свойственно только самым утонченным профессионалам. Работа его ничуть не напоминала грубое ремесло мясника. Сделав первый разрез, он принялся отделять кожу от плоти осторожными движениями, так что покров нигде не рвался. Все было проделано быстро и аккуратно, и вот он уже снял с Зельды всю кожу единым куском, точно плащ. Женщина умерла именно в тот миг, когда страшная работа была завершена, — убийца не избавил Зельду ни от единой секунды страданий. И вот черная фигура, сотканная из тумана, развернула снятую кожу и прижала к себе, точно любимого человека после долгой разлуки. Это могло бы выглядеть даже красиво: убийца в балахоне, из-под которого нигде не проглядывало тело, стискивает кожаный лоскут в форме женщины, покинутой своим телом, — как будто злодей хотел облачиться в женскую кожу. Так простоял он долго, но вот наконец скатал кожу, засунул сверток в сумку, отпер дверь и, словно привидение, исчез таким же загадочным образом, как и появился в комнате.

2

Рассвет разогнал ночную дымку. Лучи утреннего солнца проникали сквозь витражи собора; внутри начиналось первое слушание по делу о трех величайших фальсификаторах, которых только знала Священная Римская империя. Этих людей арестовали, когда они пытались продать поддельные книги, которые изготавливали — с большим талантом на злоумышления — в мрачных руинах аббатства Святого Арбогаста, что в предместьях Страсбурга.

Когда каноник, руководивший трибуналом, подал знак, обвиняемых одного за другим посадили на специальный стул с отверстием в крышке. Первый — высокий худощавый бородач по имени Иоганн Фуст — задрал полы своей мантии из дорогого шелка и уселся так, чтобы его обнаженные гениталии свесились. Один из судей опустился рядом с ним на колени, закрыл глаза и протянул руку к нижней части сиденья. Целиком сосредоточившись на осязании, он взвесил срамные части обвиняемого. Удостоверившись в бычьей мощи яиц, едва уместившихся в его правой ладони, священник обернулся к судьям и громко возвестил:

—  Duos habet et bene pendentes. [3]

Однако же осмотр на этом не закончился. Священник, заранее во всем уверенный, слегка изменил положение ладони, заработал пальцами и добрался до члена подозреваемого — как будто кто-то из судей сомневался в результате этой проверки. Эксперт еще крепче зажмурился, нахмурился, а потом с видом знатока огласил свой вывод:

—  Haud praeputium, iudaeus est. [4]

С тех пор как Иоганна Ингельхайм, также уроженка Майнца, сумела выдать себя за мужчину и даже занять папский престол под именем Бенедикта Третьего, по всей области Рейнланд-Пфальц утвердилось правило: перед началом любого суда устраивать подобные проверки. Чтобы не повторилась прежняя ошибка, трибуналу требовалось определенно установить пол обвиняемых.

Не скрывая пережитого унижения, первый подсудимый поднялся с испытательного стула, оправил одежды и уступил место второму — исхудалому бледному человечку болезненного вида, по имени Петрус Шёффер. Священник снова присел на корточки, что-то нашарил под крышкой стула и теперь уже без колебаний резюмировал в одной фразе:

—  Duos habet et iudaeus est. [5]

Для Фуста и Шёффера оглашение их иудейских корней перед трибуналом явно не сулило ничего хорошего.

И наконец на стул уселся третий, человек совершенно необычной внешности: концы густых усов переходили в рыжеватую раздвоенную бороду, которая водопадом ниспадала от губ до самой груди. Надменное лицо, ясный лоб без морщин, высокомерный взгляд, раскосые глаза и меховая шапка придавали злоумышленнику смутное сходство с монголом. В отличие от двух первых испытуемых этот был одет в рабочий фартук; его одежда и руки были заляпаны черными и красными пятнами. Священник снова просунул руку под стул, продвигаясь на ощупь, а потом со всею определенностью изрек:

—  Duos habet et bene pendentes. [6]

Фамилия обвиняемого была Генсфляйш цур Ладен, однако более известен он был под другой фамилией, полученной еще в детстве: Гутенберг; Иоганн Гутенберг, самый дерзостный фальсификатор всех времен.

3

Небо начало светлеть, однако обитательницы Монастыря Священной корзины так и не избавились от тревоги, как будто ночь все еще не закончилась. В отличие от других рассветов в это утро девушкам было не до священного разврата, напротив, в доме царила тишина, исполненная боли и скорби, ошеломления и ужаса. Это был траур. Свечи в то утро освещали не дионисийское упоение жизнью — они озаряли бессилие перед разнообразием масок смерти. Привычные стоны наслаждения, обыкновенно доносившиеся из каждой комнатки, сегодня уступили место приглушенному плачу и рыданиям.

Все женщины этого необычного лупанария провели ночь в бдении над останками Зельды. Ее зрелая красота, ее нежная кожа, гладкостью своей напоминавшая фарфор, теперь были только воспоминанием, которое трудно было примирить с грудой плоти, лежащей в гробу. Тело женщины, распростертое на постели, обнаружили вскоре после убийства. Проститутки — в ужасе, но без изумления — увидели труп без единого кусочка кожи. Других повреждений и ран на теле не наблюдалось. Платок, краешек которого торчал изо рта, свидетельствовал о смерти от удушья.

Зельда была уже третьей проституткой, погибшей за последние месяцы. Не было никаких сомнений, что над нею потрудился тот самый преступник, который с таким же мастерством сначала удушил две свои первые жертвы, а потом — без какой-либо иной цели помимо получения нездорового наслаждения — содрал с них кожу. Первая смерть породила в жрицах любви ужас, скорбь и сознание своей незащищенности. Все это было просто невообразимо: кровавое исключение из праздничных правил лупанария. Вторая смерть не только всех поразила и посеяла семена загадки и страха — она еще и отменила прежнее правило. Третья смерть превратила страх в панику, а исключение — в правило. Неожиданное сделалось мучительным ожиданием очередной смерти; убийцей мог оказаться кто угодно. Страх мешал женщинам подметить, что в преступлениях все-таки присутствовала некая логика: последовательность смертей была связана с возрастом убитых. Первая жертва была чуть старше второй, вторая — чуть старше третьей. Ни у кого не было ответа на вопрос о причинах убийств по той простой причине, что он даже не был сформулирован. В отношении личности убийцы никто не имел ни малейших предположений. Последних клиентов, которые воспользовались услугами погибших, сами женщины провожали до дверей Монастыря и, как и полагалось по правилам дома, вежливо прощались с ними на пороге. А значит, убийца мог проникнуть в комнаты проституток только тайком. Страх овладел не только Почитательницами, но и их клиентами. По мере того как черные вести разносились по городу, а количество смертей росло, число посетителей сокращалось, и в итоге не осталось почти никого. Мужчины опасались не только за свою жизнь, но еще и за свое доброе имя: взгляды всех жителей Майнца теперь были устремлены на Монастырь. Всех — за исключением городских властей, которые не проявляли особого интереса к убийствам. Напротив, можно было усмотреть в этом небрежении что-то от молчаливой снисходительности: жизнь кучки шлюх не заслуживает особого расследования. Вдобавок существовал риск, что следствие выявит сведения о постоянных визитах в лупанарий уж слишком властительных персон. Итак, поток посетителей иссякал; гостиные и спальни недавно столь веселого Монастыря Священной корзины теперь опустели, в них поселился незнакомый холод. Но одиночество вовсе не прибавило женщинам уверенности: оно просто оставило их наедине с молчаливой угрозой смерти. Несмотря на спокойствие и на все принятые после второго преступления меры предосторожности (двери и окна теперь закрывали ставнями и задвижками), неизвестный убийца и в третий раз тенью пробрался в Монастырь, бесшумно убил Зельду и столь же незаметно исчез. Страх давно уже вышел за стены лупанария: все жители Майнца знали о молчаливом присутствии кровавого убийцы. С наступлением ночи улицы сразу же пустели. Харчевни и другие бордели теперь запирали свои двери пораньше, а некоторые и не открывали вовсе. Стоило человеку услышать чью-то поступь за спиной, как он ускорял шаг и, не оборачиваясь, краем глаза пытался рассмотреть прохожего. Качающиеся тени от мертвенно-желтых фонарей на перекрестках усиливали впечатление близости убийцы. Страх подпитывался молчанием, а молчание — страхом. Никто не осмеливался говорить об убийствах из боязни подпасть под подозрение: любого мужчину, который прилюдно признался бы в своих тревогах по поводу Монастыря Священной корзины, могли принять за клиента этого заведения, а любого клиента — за преступника. Матери дрожали за своих дочерей, а дочери — за собственные жизни. Каждая ночь была как новый кошмар.

Тело Зельды было красного цвета, как у подвешенных на рынке коровьих и овечьих туш. Лицезреть этот труп было столь ужасно, что ни одна из товарок Зельды не отважилась заглянуть на прощание в гроб.

Ни одна, кроме Ульвы, старшей из Почитательниц Священной корзины. Эта женщина умела сочетать ласковую нежность матери с мистическим авторитетом настоятельницы монастыря и мирскими ухищрениями хозяйки обычного борделя. В молчании, не уронив ни единой слезинки, Ульва поклялась себе отыскать убийцу и отомстить за своих подопечных. Два предыдущих убийства причинили ей невыразимую боль, но последнее, третье, превратило ее отчаяние в ненависть, в такую ненависть, которой она до сего дня в себе не знала. Одной Ульве было известно, чего ее лишили вместе со смертью Зельды.

4

Бывает так, что события, на первый взгляд не имеющие ничего общего, на деле оказываются связаны невидимыми нитями, которые протягивают судьба и случай. Никому не пришло бы в голову сопоставить смерть трех проституток с трибуналом в городском соборе. Вообще-то, посреди ужаса, овладевшего всеми жителями Майнца, судебный процесс проходил совершенно незаметно. Вдобавок ту ночь, когда погибла третья жертва, все трое обвиняемых провели в мрачном тюремном застенке. Быть может, прокурор и сумел бы обнаружить некую связь между этими двумя событиями — если таковая действительно существовала. Но загвоздка состояла в том, что двигала прокурором уже личная заинтересованность: дело о фальшивых книгах превратилось для него в страсть, и едва ли не маниакальную. Так и вышло, что обвинитель уделял куда больше внимания апокрифическим рукописям, нежели жестоким убийствам, державшим в страхе весь город. Ведь появление поддельных книг ставило под удар не только основные догматы веры и те истины, которые содержались в священных книгах, но и образ существования самого прокурора.

Не успели злоумышленники оправиться от пережитого позора и привести в порядок свою одежду, им было приказано встать в ряд перед прокурором, чтобы выслушать, какие деяния вменяются им в вину. Одежда Иоганна Гутенберга была заляпана черными чернилами — и это само по себе являлось неопровержимым доказательством преступления. С ладоней же его, напротив, так и не сошел красный цвет: он въелся в линии рук, в складки на фалангах пальцев, забрался под ногти. Обвинитель еще при аресте обратил внимание на эти красные отметины, приказал писцу зафиксировать этот факт на бумаге и запретил подозреваемому мыть руки, пока он не предстанет перед судом.

Прокурор поднялся на деревянную кафедру и оттуда, сверху, театральным жестом указал на обвиняемых. И вот, обратившись к председателю трибунала, он начал свою речь:

— Я, Зигфрид из Магунции, [7]скромный переписчик в подчинении вашего преподобия, назначенный прокурором благодаря знанию секретов переписки книг, обвиняю.

Эти вступительные слова он произнес ровным голосом, словно отдавая дань судебному этикету. Но спокойствие прокурора было лишь приемом, краткой прелюдией, предназначенной для того, чтобы привлечь внимание судей. Как только все взгляды устремились на него и тишина сделалась густой, почти материальной, в голосе прокурора послышались раскаты грома:

— Я обвиняю этих злодеев в самом жестоком из преступлений, совершенных после распятия Господа нашего Иисуса Христа, о чудесах которого мы знаем из священных книг, написанных Его апостолами и учениками!

Если кто-нибудь из судей полагал, что прокурор уже добрался до самых высот человеческого голоса, то он ошибался. Оказалось, что в худощавой фигурке Зигфрида из Магунции обитает существо невероятных размеров; из его горла вырвался мощный пронзительный рык:

— Я обвиняю их в совершении самого кошмарного убийства, которое произошло на памяти человечества! И тотчас спешу вас заверить, что все человечество будет обречено на забвение своего прошлого, если только эти злодеи не получат примерного наказания. Не дайте проклятому семени принести плоды и распространиться повсеместно. Господа судьи, взгляните на руки этого человека, пятна на которых свидетельствуют о самом дерзостном преступлении. Я, Зигфрид из Магунции, обвиняю этих трех лжецов в совершении не одного, не двух и не трех преступлений — нет, перед нами вершители величайшей бойни в истории человечества!

При этих словах прокурор с неожиданным для его щуплой фигурки проворством соскочил с кафедры — как будто его ноги, скрытые сутаной, вовсе не касались пола. Быть может, именно благодаря его церковному облачению всем показалось, что прокурор как на крыльях слетел прямо к обвиняемым. Оказавшись перед ними, Зигфрид из Магунции смерил злоумышленников взглядом, полным отвращения, поднес руку к их одеждам, стараясь все-таки к ним не прикоснуться, и продолжил:

— Господа судьи! Только взгляните на это перепачканное платье, и вы увидите следы избиения, произведенного этими людьми! Я обвиняю их в позорной смерти Геродота Галикарнасского и его главного труда — «Истории»! Обвиняю их в убийстве Фукидида и его повествования о Пелопоннесской войне! Я обвиняю этих злодеев в том, что они прикончили Ксенофонта с его «Анабасисом», его «Киропедией» и его «Греческой историей»! Я обвиняю их в том, что они безжалостно стерли всех, кто умел пересказывать историю на благо человечеству и ради его будущего! Я обвиняю их в искажении прошлого, в издевательстве над настоящим и в уничтожении будущего, еще во чреве времен, не дав ему родиться!

С очевидным намерением спровоцировать подозреваемых на неподобающие действия на глазах у всего трибунала прокурор ткнул палец сначала под нос Гутенбергу, затем Фусту, затем Шёфферу. Его движения действительно могли вывести из себя кого угодно: обвинитель потрясал пальцем прямо перед их лицами, дожидаясь агрессивной реакции на свои действия. И он почти добился своего: повинуясь собачьему рефлексу, Гутенберг приоткрыл рот, обнажив правый клык, и чуть было не впился в вертлявый палец обвинителя. Однако он вовремя сдержался, прикрыл глаза и набрался терпения, чтобы и дальше слушать невероятную речь Зигфрида.

— Я, Зигфрид из Магунции, обвиняю этих подлецов в том, что они с корнем выдернули древо познания, а потом, не удовлетворившись содеянным, попрали ветви древа добра и зла и пожрали его запретные плоды. Я обвиняю их в том, что они вторично умертвили Авеля и, преисполнившись ненависти, убили также и Каина. Я обвиняю этих злодеев в том, что они презрели Вавилонскую башню и стерли память о Ноевом чуде! Итак, я обвиняю их в измывательстве над Книгой Бытия. Я обвиняю этих трех еретиков в убийстве Моисея, оставившего нам все остальные книги Пятикнижия, записанные его собственной рукой. Я, Зигфрид из Магунции, наследник Моисеева ремесла, обвиняю злодеев в жестоком убийстве Иисуса Навина, Руфи и Самуила. Я обвиняю их в гибели царей: Саула, Давида и сына его Соломона. Обвиняю их в уничтожении священных «Хроник» и всех и каждого из царей Израиля! Я обвиняю этих святотатцев в том, что они предали смерти Ездру и Неемию, двух писцов, таких же, как и ваш покорный слуга, — а ведь это их перо поведало нам о восстановлении Храма и возведении стен!

На последней фразе Зигфрид сорвался на крик. Тут прокурор неожиданно остановился, возвел очи горе и, словно прислушиваясь к словам, которые продиктует ему Всевышний, снова поднялся на кафедру. Обратив ладони к небесам, внезапно обретя покой, обвинитель приготовился продолжать свою речь. Судьи ожидали, что Зигфрид заговорит в тоне, который соответствовал бы новому состоянию его духа, однако через секунду повскакивали с мест — обвинитель возопил так, словно в его глотку вселился гнев Божий:

— Я, Зигфрид из Магунции, смиренный переписчик, обвиняю этих злодеев в убийстве пророков Исаии и Иеремии, писца Баруха, Иезекииля и Даниила. Господа судьи, посмотрите на эти руки, обагренные преступной яростью злоумышленников. Я обвиняю их в том, что они подвергли новым мучениям Иова, надругались над Псалтырем и Книгой притчей, над Екклесиастом, Песнью песней, и Книгой премудрости Соломона, и Книгой премудрости Иисуса, сына Сирахова.

И когда казалось уже невозможным, чтобы человеческое существо могло вопиять еще громче, обвинитель, превосходя самого себя, поднялся еще на одну ступеньку по лестнице звуков. Глаза его выпучились, он сделался багровым от гнева и выпалил:

— Я, Зигфрид из Магунции, обвиняю этих злодеев в том, что они предали смерти святых, поведавших нам о чудесах Господа нашего Иисуса Христа: Матфея, Марка, Луку и Иоанна! Я обвиняю их в убийстве Павла, послания которого составляют самые ценные книги христианства. Взгляните, господа судьи, на их руки и одежды, запятнанные преступлением.

Судьи в полном смущении смотрели на якобы окровавленные руки Гутенберга. Подчиняясь красноречию прокурора, они вполне были готовы признать вину подозреваемых, если бы не одно обстоятельство: все перечисленные люди умерли много веков назад. Голос обвинителя уже звенел под куполом и множился, эхом отдаваясь от стен:

— Я, Зигфрид из Магунции, обвиняю этих трех преступников в том, что они предали, схватили, мучили и заново распяли Господа нашего Иисуса Христа, о крестной муке которого нам повествуют страсти Христовы! А теперь, господа судьи, взгляните на эти чистые, словно у Понтия Пилата, руки, — прокурор указал на сцепленные пальцы Фуста, — и вот на эти, грязные, — теперь он ткнул пальцем в сторону Гутенберга, — покрасневшие, как у стражников, которые надели на голову Христа терновый венец. Господа судьи, я обвиняю Иоганна Фуста, Петруса Шёффера и Иоганна Гутенберга в совершении жесточайшего из всех убийств!

Прокурор вздохнул, выдержал долгую паузу и, убедившись, что судьи уже не могут больше ждать, решительно завершил свою речь:

— Господа судьи, я обвиняю этих злодеев в том, что они убили книгу.

5

Траурный кортеж, состоявший исключительно из женщин, провожал в последний путь гроб с останками Зельды. Могильщики не без удивления взирали, как женские руки поднимают тяжелый деревянный ящик. Первой шла Ульва. Мужчин не было: женщины решительно отказались от любых предложений помощи; тайные принципы их конгрегации запрещали мужчинам участвовать в погребении. Даже могильщиков не допустили до их привычной работы. Проститутки сами взялись за лопаты и споро, как будто успели освоить похоронное ремесло за два предыдущих погребения, вырыли идеально прямоугольную яму. Взгляды любопытных, конечно же, задерживались на корсажах этих дам; их пышные груди колыхались в такт работе; отойдя на безопасное расстояние, похотливые могильщики упивались зрелищем женских ножек, которые высовывались из-под юбок и напрягались, нажимая на край лопаты. Время от времени Ульва награждала кладбищенских работников взглядами, полными злобы, и тогда они, словно птицы-падальщики, отступали на несколько шагов, чтобы чуть позже вернуться на оставленные позиции. Как только могила была вырыта, женщины отерли пот рукавами, отдышались и — снова без помощи чужаков — на веревках опустили гроб во чрево влажной земли. Потом, прерывисто дыша от усталости и рыданий, засыпали гроб только что отрытой землей. Свежий ветер, гулявший по дорожкам кладбища, смешивался с тошнотворным зловонием, исходившим от недавно выкопанных могил. И вот наконец, установив на могиле строгую плиту с именем Зельды и без креста, они оставили свою сестру в обществе двух других женщин, лежавших рядом с нею. С глазами, опухшими от слез, ночного бдения и солнечного света, женщины двинулись в обратный путь к Монастырю Священной корзины.

То же теплое полуденное солнце, согревавшее Ульву, проникало и через витражи собора, освещая каждого из членов трибунала. Рядом с высокой кафедрой, гораздо ниже судей, располагалась почти незаметная конторка, за которой гнул спину Ульрих Гельмаспергер — писец, которому было поручено в точности записывать все, что произносилось на суде. Дабы ухватить каждое слово, звучавшее в соборе, Ульрих мог рассчитывать лишь на свой острый слух и быструю руку; иных помощников, кроме пера, чернильницы и бумаги, у него не было. Ульрих Гельмаспергер не обладал правом раскрыть рот и уж тем более — правом голоса. Лишенный возможности переспросить или уточнить, писец был обязан воспроизводить как громкие речи, так и едва слышные шепотки. Помимо быстроты и верности сказанному, от него требовался еще и ясный, абсолютно читаемый почерк. Это задание, само по себе трудновыполнимое, усложнялось еще и присутствием Зигфрида из Магунции: писец знал, что Зигфрид — лучший в Майнце каллиграф. А прокурор, сознавая всю сложность задачи Гельмаспергера, отнюдь не желал ее упрощать. Произнося свою речь, Зигфрид расхаживал из стороны в сторону, при этом он часто останавливался возле конторки, чтобы проверить работу Гельмаспергера, которому, несмотря на все потрясения, приходилось не только оставаться внимательным и контролировать четкость почерка, но и следить, чтобы на бумагу не падали капли пота с его лба, — писец заметно нервничал от близости прокурора. Вдобавок между переписчиками и писцами всегда существовала глухая вражда. Первые глубоко презирали вторых, почитая писцов обычными ремесленниками, для которых закрыты секреты настоящего искусства. А вот писцы, прошедшие через тигель постоянной срочности, эти незаменимые колесики в делах государственной важности, считали каллиграфов напыщенным племенем, мастерами дутой, чрезмерной и поверхностной виртуозности, чье бесполезное украшательство только затемняло смысл текста. Для каллиграфа не существовало более страшного оскорбления, чем когда кто-нибудь по ошибке именовал его писцом. Как бы то ни было, сегодня прокурор должен был бы испытывать к писцу глубокую благодарность, поскольку Ульрих, из уважения к своей работе, в точности фиксировал пламенные речи Зигфрида. Однако, помимо наглого любопытства обвинителя, у писца имелись и другие причины для беспокойства: Гельмаспергер был не только одним из влиятельнейших членов цеха государственных чиновников и верным слугой правосудия и Святой Матери Церкви — кроме всего перечисленного, он также боготворил и Почитательниц Священной корзины и до трагедий в Монастыре посещал этот дом как минимум раз в неделю. К страху перед убийцей примешивался и другой страх — как бы кто-нибудь из находящихся в соборе не признал в нем завсегдатая опасного публичного дома. Вот отчего Гельмаспергер старался прятать лицо за полукругом собственных рук. Под грузом всех этих забот писцу, разумеется, было не так-то просто сохранять четкость почерка.

После начального этапа своей обвинительной речи прокурор под недоуменными взглядами судей спустился с кафедры, подошел к большому столу для вещественных доказательств, извлек из отдельного ящика две книги и положил их на церковный аналой. Потом Зигфрид из Магунции высоко поднял эти два огромных тома — он был похож на Моисея со скрижалями на горе Синай. Так обвинитель приготовился донести до судей откровение, которое должно было вызвать у них изумленный вопль.

Обложки обеих книг выглядели совершенно одинаково. Казалось, это две прекрасные рукописные Библии большого размера. Переплеты из лощеной тисненой кожи были украшены четырьмя прямоугольными концентрическими рамками и разнообразными тиснеными деталями. Корешки Библий были снабжены девятью заклепками, оберегавшими от повреждения сшитые страницы. Предъявив судьям обложки, Зигфрид из Магунции раскрыл обе книги на одной и той же странице; по настоянию обвинителя судьи пересчитали строчки: в обоих случаях они насчитали две колонки по сорок две линии в каждой. И тогда Зигфрид показал последние страницы, отметив, что на них тоже проставлены одинаковые номера: 1282.

Красивый, легко читаемый почерк свидетельствовал о величайшем мастерстве переписчиков — работа над такой рукописью должна была занять несколько лет. Мастера остановили свой выбор на египетской бумаге, качество которой можно было оценить как на взгляд, так и на ощупь: мраморный оттенок листа оберегал глаза читателей от усталости, а сама страница, представлявшая собой маленький прямоугольник, была столь прочна, что, если бы кто-то возжелал ее порвать, ему пришлось бы воспользоваться каким-нибудь режущим или колющим предметом. Большие буквы в тексте были выделены красным цветом. Каждая из этих книг стоила целого состояния — не меньше сотни гульденов; такой суммы хватило бы для покупки роскошного дома на улицах Майнца.

Обвиняемые не выказывали никакой гордости, слушая похвалы обвинителя и восхищенные комментарии судей, — напротив, на их лицах было написано уныние. Между бровями Гутенберга прорезалась глубокая морщина; он обменялся беспокойными взглядами с Фустом и Шёффером. Зигфрид из Магунции взял один из томов и передал председателю трибунала, давая тому возможность лично его осмотреть. Судья взвесил книгу на руке, пробежался пальцами по тисненой обложке, раскрыл наугад и прочел несколько строк. Судья оценил каллиграфию и буквицы, царапнул папирус ногтем и даже поднес книгу к носу, наслаждаясь чудесным ароматом растительной смеси папируса и чернил с животным запахом кожи. Председателю как будто было жаль расставаться с рукописью, но в конце концов он со вздохом передал ее на рассмотрение коллег. Другие судьи были так же зачарованы бесценным экземпляром, один за другим они бурно выражали свое восхищение, а затем предоставили книгу и слово председателю трибунала.

— Эти Библии — самые чудесные из всех, которые мне только доводилось держать в руках, — без колебаний объявил председатель.

— В иных обстоятельствах я был бы вам благодарен за столь лестную оценку, ведь одну из этих книг от начала и до конца создал я. Но теперь я прошу вас изучить второй экземпляр Писания, — заключил прокурор, передавая председателю вторую книгу. — Но вначале я должен предупредить вас, что одна из двух книг лишена всякой святости, потому что это — творение…

Зигфрид из Магунции надолго замолчал, разжигая нетерпение судей. А потом снова возвысил голос, почти переходя на крик:

— …потому что одна из этих Библий… есть творение дьявола!

Рука Гельмаспергера дрогнула, когда он записывал последнее слово.

6

Точно так, как и ее мать. Точно так, как и ее дочь. Точно так, как и мать ее матери. Точно так, как и дочь ее дочери. Точно так, как и мать матери ее матери и как дочери дочерей ее дочерей. Точно так, как и семьдесят поколений шлюх, которые были до нее. Точно так, как и семьдесят поколений шлюх, которые будут после нее, Ульва, шлюхина дочь и мать всех проституток в Монастыре Священной корзины, поддерживала огонек древнейшего в мире ремесла. Несмотря на скорбь по погибшим дочерям, несмотря на слезы, несмотря на скорбь всех скорбей, Ульва пыталась вернуть гостиной, в которой недавно проходило бдение над Зельдой, облик публичного дома. Она вновь расставила стулья вдоль стен, а на место, где ранее стоял гроб, вновь водрузила кресло, расшитое красным шелком. Однако это был далеко не первый случай, когда смерть обрушивала свою ярость на проституток.

На всем протяжении истории судьба не знала жалости к продажным женщинам. На Ближнем Востоке их забрасывали камнями; их очищала своим огнем святая инквизиция; проституток преследовали, бросали в тюрьмы и убивали, но с самого начала времен их род не пресекался. Ульву вовсе не удивило убийство трех проституток. Еще на самой заре человечества избиению таких женщин не было конца. И все-таки ни одна мать не может быть готова к смерти своих дочерей, пусть даже и сознавая, что они заранее обречены на моральное осуждение. Шлюхи, как и ведьмы, были дочерьми Сатаны.

Зигфрид из Магунции упивался испугом на лицах судей, которые так и дернулись на своих креслах, услышав проклятое имя. Председатель трибунала выпустил книгу из рук при одной только мысли о том, что к ней мог прикасаться сам Сатана. И тогда, воспользовавшись всеобщим потрясением, прокурор продолжил свою речь:

— Господа судьи! Прошу вас внимательно сравнить эти две книги. Я надеюсь, что ваше разумение позволит вам отличить работу Господа от работы Сатаны.

Не скрывая своего страха, судьи принялись сличать две книги. Они обращали внимание на содержание теста, на каллиграфию, проверяли буква за буквой выбранные наугад стихи, остановились на заглавных буквах, на красных буквах, на строчных буквах. Обе книги были великолепного качества и, казалось, не содержали никаких различий: папирус был тот же, обложки одинаковые, прошитые места содержали одинаковое количество швов, вес их тоже совпадал. В общем, не приходилось сомневаться, что обе Библии вышли из одной мастерской.

Вердикт судей был единодушен.

— Они кажутся одинаковыми, — постановил председатель.

Зигфрид из Магунции снова взлетел на кафедру и в прежнем балаганном тоне заголосил, размахивая руками:

— Позвольте мне с вами не согласиться, господа судьи! Они не кажутся одинаковыми… они действительно одинаковы, совершенно неразличимы. Ваши преподобия, я уже старый человек. Я потерял здоровье, зато благодаря моей благородной профессии обрел мудрость. Б о льшую часть моей жизни я посвятил переписке Библий — всегда с религиозным пылом, препоручая себя Всевышнему. Доказательством тому — жертва моей правой руки. — Прокурор показал судьям свои скрюченные пальцы, над которыми потрудился артрит. — И слово «жертва» я произношу вовсе не в аллегорическом смысле: моя рука и вправду больна, пальцы почти не шевелятся из-за неизлечимой боли, поселившейся в моем костном мозге из-за того, что я долго водил пером по бумаге, создавая новые рукописи. И вовсе не будет гордыней сообщить вам, что никто во всем Майнце не владеет лучше меня искусством переписывания книг. А сейчас вы, пусть даже этого и не замечая, признали тот факт, что лишь дьявольским вмешательством возможно объяснить отсутствие различий между этими двумя книгами. Господа судьи, никогда за всю мою жизнь мне не доводилось видеть двух одинаковых рукописей. Несовершенство рода людского убеждает нас, что совершенство смертным попросту недоступно. Я могу утверждать, что одну из этих рукописей написал не я, по той пугающей причине, что они абсолютно одинаковы. Даже самый опытный переписчик не способен вывести две неотличимые буквы, пусть даже и в одном слове. Выберите наугад одну строчку в моей рукописи и сравните, например, как там написана буква «а», — вы без особых усилий удостоверитесь, что все они чуть-чуть да различаются.

И действительно, судьи быстро убедились, что в одних случаях кружок в «а» был доведен до конца, в других — оставалась маленькая щелочка; иногда верхняя часть завершалась едва различимой точкой, иногда — маленьким крючком навроде рыбацкого. Каждая буква, как и человеческие лица, была особенной, другой; вглядевшись в них, можно было представить, что у каждой из них свое особенное выражение.

Писец Ульрих Гельмаспергер отдал бы правую руку, чтобы узреть это чудо, но рука была занята, строча без устали. Прокурор оказался столь красноречив, что писец не мог оторвать взгляд от документа под градом слов, исторгаемых Зигфридом из Магунции.

— Прекрасно, а теперь посмотрите на ту же строчку в другой книге, — настаивал прокурор.

Судьи побледнели: строки были абсолютно идентичны, то есть в каждом слове, в каждой букве повторялись те же маленькие неправильности. Добиться такого сходства было невозможно.

— Ваши преподобия, — продолжал обвинитель, — как бы я ни старался, мне никогда не удавалось выписать две одинаковые буквы. По этой же причине мне никогда не удалось бы с подобным совершенством повторить и их дефекты — обладай я такой способностью, у меня вообще не было бы никаких дефектов. Но и это еще не все: я точно помню, что допустил досадную ошибку в колофоне, [8]вот посмотрите: вместо Spalmorumдолжно стоять Psalmorum. [9]Очевидно, что я не повторил бы такую ошибку дважды. И тем не менее — вот она, опять здесь. У меня волосы поднимаются дыбом, когда я вижу, что эти книги — как два уродливых и необъяснимых близнеца.

Зигфрид из Магунции опустил голову и с подлинным раскаянием произнес:

— Господа судьи, должен сделать признание, за которое мне невыразимо стыдно: я сам не могу определить, какая из двух Библий принадлежит моему перу, а какая — подделка. И я не могу объяснить это зловещее чудо ничем, кроме ведовства и магии.

Прокурор как мог распрямил скрюченный палец, указал на трех обвиняемых; голос его стал подобен рыку:

— Перед Господом и перед вами, ваши преподобия, я обвиняю этих злодеев в ведовстве, поскольку нет никакого иного способа приумножать вещи, кроме как посредством некромантии — дьявольского способа, проводника зла. За священным исключением Господа нашего Иисуса Христа, который благодаря Божественной своей природе умножал хлебы и рыб, никто больше не способен на подобные чудеса. Никто, кроме омерзительного фальсификатора, имя которому Люцифер! Ваши преподобия, согласно законам святой инквизиции я требую: если обвиняемые не покажут, каким образом они сотворили свою подделку, да будут они обвинены в сатанизме и сожжены на костре.

7

Во имя матери, дочери и Святого Духа, который поддерживал их всех вместе, женщины из Монастыря Священной корзины постарались воспротивиться несчастью и снова открыть двери лупанария. Сделать это было непросто: ведь не было никаких признаков, что убийца удовлетворится смертью Зельды. Ульва подозревала, что этот бесшумный палач убивает вовсе не из ненависти, а по иным, гораздо менее очевидным причинам. В конце концов, секс и смерть суть два столпа, на которых зиждятся величайшие загадки: начала и конца, искушения и греха, потери души и вечного спасения. Ульва знала, что в каждом мужчине и в каждой женщине повторяется трагедия первородного греха. Ведь клиенты приходили в Монастырь алчные до секса, а уходили охваченные угрызениями совести, словно падшие Адамы, поддавшиеся искушениям сладострастных Ев. Прежде чем их удочерил Сатана, проститутки были покорными дочерьми Бога. Начиная со времен Инанны в Шумере, Иштар в Аккадии, Артемиды в Ионии, со времен Эйшет-Зенуним в Вавилоне, Кибелы во Фригии и Афродиты в Греции, проституток почитали в храмах; они были священны, возведены в категорию божеств, служили объектом ритуального поклонения в эпоху золотого века. В Вавилоне их называли словом kadisti —священные; в Греции девушки при святилищах именовались hierodula;в Индии были священные devadasi, а в Иерусалиме в храм пришлось ввести Kadesh— под давлением вавилонян. Когда народ Израиля освободился от этого гнета, девушки Kadeshсделались для него символом старого врага: вавилонская блудница на самом деле олицетворяла весь Вавилон — то была супруга Сатаны, ответственная за неминуемость апокалипсиса. Вот каким образом проститутки, сброшенные с небес в преисподнюю, были демонизированы, их стали бояться, но от этого они не сделались менее желанными. Выступая в паре с ведьмами, проститутки многим казались хранительницами знания, закрытого для остальных женщин и, главное, для мужчин, — тайного искусства наслаждения. Чего бы не отдали государи, их наместники и богатые купцы, чтобы прочесть хотя бы несколько страниц из запретных книг, в которых жрицы любви с самого своего появления накапливали ценный опыт — из поколения в поколение, и эта история была длинней самой Истории. Почитательницам Священной корзины лучше всех были известны тайны плотского наслаждения; они не только берегли их в памяти и в каждой пяди своего тела — нет, они являлись тайными хранительницами самых ценных, самых темных рукописей. Сам Папа отдал бы руку на отсечение, чтобы иметь эти книги в своей секретной библиотеке.

Зигфрид из Магунции, более озабоченный книгами священными, нежели мирскими, с удовольствием созерцал лица обвиняемых, для которых он просил страшнейшего из наказаний. Гутенберг сглотнул слюну; на его перепуганном лице отразилась смесь неверия и возмущения. Фуст побледнел и опустил голову. Шёффер почувствовал слабость в коленях, ему пришлось ухватиться за скамеечку, чтобы не упасть. Подсудимые готовились защищаться от обвинений в подделке и мошенничестве, но никак не могли предположить, что речь пойдет о некромантии, ведовстве и сатанизме. Они были даже согласны расплатиться за свою вину своими кошельками или в самом крайнем случае — провести несколько месяцев в тюрьме. Но даже при наихудшем варианте развития событий никто из троих не предполагал для себя возможности смертного приговора. Иоганн Гутенберг, созерцая непроницаемые лица судей, озаренные благостным светом, льющимся из больших витражей, пытался восстановить цепь событий, которая в итоге привела его к столь опасной грани. Гутенберг считал себя человеком, созданным для славы, и всегда in pectoreнадеялся, что будущее принадлежит ему. Однако теперь он понял, что его имя может с одинаковым успехом вписаться в историю Германии как имя героя или же как имя распоследнего злодея.

Увлечение Гутенберга книгами, техникой ксилографии, плавкой металлов и литографическими гравюрами восходило еще к самым ранним детским годам. Отец Иоганна больше десяти лет был управителем монетного двора. Звался он Фридрих Генсфляйш; семья и друзья называли его ласково — Фриле, однако большинству горожан он был известен как Генсфляйш Бедняк, der Arme, [10]из-за его на удивление скромной жизни — если учесть, что все деньги, имевшие хождение в городе, проходили через его руки. Ни самые богатые феодалы, ни купцы, привозившие с Востока специи и шелк, ни принцы, ни императоры даже не видели таких сокровищ, которые Фриле Генсфляйш изготовлял ежедневно. Золотые и серебряные монеты, ценные бумаги, служившие для торговли или для накопления капитала, для этого человека были материалом столь же повседневным, как тесто для булочника. Несмотря на доступ к сундукам с богатствами, Генсфляйш дер Арме, францисканец по облику и по образу действий, оставался человеком незапятнанной честности. Ему никогда не приходило в голову придержать у себя монетку, которая ему не принадлежала, притом что жалованье его составляло лишь мизерную часть от тех денег, которые он производил. Справедливо будет утверждать, что во всей Германии не было человека, который проявлял бы такой же интерес к деньгам, — но только не ради личного обогащения, а из-за перфекционизма, граничившего с болезнью. Малейший дефект монеты, незаметный даже для самого опытного чеканщика, превращался для Фриле в ужасный изъян, ощутимый как на взгляд, так и на ощупь. Неровность на гурте какого-нибудь крейцера уже являлась причиной, чтобы отправить его обратно в тигель на переплавку. А уж фальшивую монету он мог определить и с закрытыми глазами. Генсфляйш дер Арме презирал посредственных фальшивомонетчиков — не за то, что они фальшивомонетчики, а за то, что они посредственные.

— Если бы кому-нибудь из них удалось делать монеты не хуже, чем делаю я, этот человек вполне справедливо заслужил бы свое богатство, — как-то раз сказал маленькому Иоганну отец, и эта фраза стала для сына поводом для необоримого искушения. — Все деньги фальшивы по определению, ведь это не больше чем условность, взаимный договор, основанный на доверии. Настоящие деньги — это всего-навсего подделка доброго доверия; фальшивая монета — это подделка недостаточного доверия. Ценность ведь не в самой монете, а в доверии. Кто определяет цену вещам? Какое равновесие можно установить между краюхой хлеба и маленьким металлическим диском? Если представить, что в мире исчезнет вся пшеница, никому не придет в голову глотать золотые монеты. Умирающий от жажды принц не задумываясь отдаст все свои сокровища за кувшин воды из оазиса. И определенно, эти сокровища никто не примет, если в округе окажется лишь один источник воды. Невозможно подделать ни воду, ни воздух, ни землю, ни крышу над головой, ни хлеб, ни рыбу. Подделать можно только то, что уже является подделкой, — то, в чем нет истинной пользы, что само по себе не является благом.

И вот теперь, стоя перед трибуналом, подозревавшим его в изготовлении фальшивок, слушая неистовую речь обвинителя, Гутенберг вспоминал фразу, которую так часто повторял его отец: «Чтобы стать хорошим чеканщиком, нужно научиться с безразличием относиться к чарам денег».

8

— Чтобы стать хорошей проституткой, нужно научиться с безразличием относиться к чарам наслаждения, — не раз говаривала Ульва своим неопытным дочерям.

Сохраняя верность древней традиции, в лупанарии Священной корзины клиентов именовали прихожанами. А женщины там были не обыкновенными шлюхами, а гетерами, достойными общения с аристократами Древней Греции. Их покои ничем не напоминали мерзостные каморки соседних борделей — они подражали в своем убранстве и пышности комнатам в дворцах наслаждений легендарной Помпеи.

Те, кто отведал неподражаемых ласк обитательниц Монастыря Священной корзины, никогда больше не могли испытать подобного наслаждения с другими женщинами. Никто лучше Почитательниц не знал секретов мужской анатомии, не знал, как обходиться с мужским телом так, чтобы каждый участок кожи превратился в территорию небывалого блаженства. Эти женщины были лучшими знатоками мужского характера, в центре которого всегда стояло самолюбие; они умели произнести необходимые слова в нужный момент, разжигая в мужчинах искру тщеславия: ничто так не распаляло похотливый и грубый характер мужчины, как лесть насчет его сексуальной мощи, преувеличенно пылкий стон или представление с экстатическим полнокровным оргазмом, исполненным вздохов, завываний и крика.

Мужчины, побывавшие в альковах самого дорогого в Майнце публичного дома, уже не могли удержаться от искушения снова и снова сюда возвращаться. Были такие, кто разорился, оставив в этих стенах все свое состояние. Прихожане конгрегации действительно почитали умение здешних шлюх-перешлюх. И дело было не просто в плотском соитии: то был опыт, который, зарождаясь в самых низменных инстинктах, достигал высочайших, боготворящих вершин. Как бы парадоксально это ни выглядело, мужчины, посещавшие лупанарий, выходили на улицу, вовсе не сознавая себя омерзительными грешниками, — наоборот, они уходили в уверенности, что исполнили высокую религиозную миссию. Да так оно и было. Всякий раз, когда клиент попадал в объятия Почитательницы Священной корзины, он, сам того не сознавая, превращался в важнейшую составляющую древнего священного ритуала. Ни о чем не догадываясь, многочисленные прихожане этого странного Монастыря представляли собой идеальные искупительные жертвы тайных обрядов, посвященных богине Иштар. Их наслаждение оплачивалось не только звонкой монетой: когда они вверяли женщинам свое тело и душу, их приносили в жертву на алтарь самой сладострастной из всех богинь; вкушая ни с чем не сравнимое блаженство с Ульвой и ее дочерьми, они обращались жертвами в тысячелетней скинии вавилонской богини.

Каждая ласка, которую получали клиенты, для женщин являла собой часть сложного безмолвного ритуала, состоявшего из даров и жертв, приносимых ради высокого единения с божеством. Никому из этой ревностной паствы, каждый день стекавшейся в Монастырь, было невдомек, что они вкушают то же наслаждение, которое в древние вавилонские времена, когда практиковалась ритуальная проституция, приносили на алтарь богини-жрицы. Так же как и в святилищах былых эпох, церемония начиналась с обрядов инициации. То были действия, необходимые для правильного проведения всей церемонии. Группа мужчин (от шести до двенадцати человек) собиралась в главном зале, где стояла величественная статуя бога Приапа в натуральную величину, — последнее относилось и к размерам мужского достоинства похотливого божества. Все склонялись перед его колоссальным возбужденным фаллосом, препоручали себя его могуществу и просили Приапа ниспослать им такую же мужскую силу. Церемонию проводила Ульва: она, как верховная жрица, произносила молитвы, которые собравшиеся должны были повторять. Мужчины один за другим целовали каменную головку фаллоса мужского бога, затем проходили обряд покаяния — он состоял в том, что каждый из прихожан должен был простереться у ног одной из дочерей Ульвы, которая, сидя на троне, заставляла мужчин облизывать подошвы ее ременных сандалий и стегала их по незащищенной спине, требуя просить искупления за их провинности перед женщинами. Исполнив этот обряд, вся группа переходила в соседнее помещение — там прихожане оставляли свои приношения. Они бросали монеты на большой бронзовый поднос, при этом раздавался звон, похожий на колокольный. Размер приношения определялся громкостью звона и его продолжительностью; тем, чьи монеты звенели громче и дольше, причиталось больше ласк.

По окончании обряда покаяния и сбора подношений мужчины с покрасневшими от плети спинами направлялись в молельню Иштар. Вообще-то, никто из них не знал, что это за женская фигура занимает важнейшее место в молельне. Богиня на глиняном барельефе раскинула крылья, ее обнаженная нога высунулась из-под облегающего одеяния и опиралась стопой на покоренного льва. Ульва, обнажив свои роскошные груди, начинала молитву:

Iltam zumra rasubti ilatim

Litta id Belet Issi Conejo Igigi

Ishtar zumra rasubti ilatim

litta id Belet ili nisi Conejo Igigi [11]

Склонившись вокруг алтаря, клиенты шепотом повторяли слова хвалебного гимна. Хотя они не понимали ни слова на этом мертвом языке, по их лицам можно было сказать, что они входят в транс, что тело и душа каждого сливаются с телами и душами других, вступая в общение с Почитательницами и с богиней. В отличие от месс, которые служились в церквах, в Монастыре Священной корзины плоть в буквальном смысле вздымалась — на те же высоты, которых достигал дух. Многие мужчины на этом этапе уже обнажались, поскольку одежда их не могла выдержать столь мощной эрекции. Когда заканчивалась молитва на непонятном языке, Ульва добавляла еще несколько фраз по-немецки:

— Это тело есть хлеб, сошедший с небес, и кто вкусит этого тела, получит вечное блаженство. Кто вкусит моей плоти и утолит мною свою жажду, получит вечное блаженство, он войдет в меня, и я войду в него.

После этих слов две жрицы ремешками прикрепляли к своим промежностям большие глиняные члены, обтянутые кожей, и подходили к коленопреклоненным мужчинам, корма которых была повернута к Приапу, а нос — к Иштар, в этом положении они принимали хлесткие удары Почитательниц, которые проникали в них с неподдельной яростью. Подобно древним божествам, совмещавшим в своем теле женские и мужские качества, женщины предавались содомии со своими прихожанами, которые, закатив глаза, выли от наслаждения, боли и мистического экстаза. И здесь никого не насиловали, не использовали против его воли — все без исключения отдавались этим прекрасным фаллическим женщинам motu proprio. [12]

— Я войду в тебя, и ты войдешь в меня. И, вкусив моей плоти и утолив мною свою жажду, вы войдете друг в друга как братья, потому что через это таинство вы соединитесь с Нею и составите одно тело с ее телом и с ее кровью! — выкрикивала Ульва с закрытыми глазами и, разведя ноги, упиралась ступнями в ручки трона.

И тогда, не мешая жрицам с привязанными фаллосами проникать в их естество, мужчины начинали соединяться друг с другом, собираясь в цепочки, в круги, завиваясь в змейки, сотрясаясь как единое тело. Постороннему наблюдателю могло бы показаться, что здесь царит полнейший святотатственный хаос, однако все было подчинено четким нормам ритуала, и ничто не нарушало литургических правил, разработанных еще в вавилонские времена. Объединившись телом и душой, прикасаясь сердцем к богине сладострастия, вся паства была уже готова к безотлагательному приношению своих телесных гуморов. И вот мужчины один за другим выплескивали свое белое семя в золотую корзину, стоявшую под барельефом богини. Затем Ульва переливала жидкость в специальную чашу, и тогда начинался большой пир Госпожи Нашей: прихожане одновременно пили белую кровь, словно белое вино, и ели corpus, [13]словно густую питательную облатку. Важно отметить, что после первого оргазма силы мужчин не только не иссякали, но, напротив, укреплялись, о чем свидетельствовали их члены, до сих пор возбужденные и даже набухшие. Ульва завершала эту странную евхаристию одной короткой фразой:

—  Ite Missa est. [14]

За групповым ритуалом наступал черед интимных церемоний. Каждая жрица выбирала себе прихожанина и уводила в свой альков. То, что происходило в комнатах Почитательниц Священной корзины, напоминавших отдельные помещения в храмах древнего Вавилона, было тайной, раскрыть которую не имели права ни жрицы, ни прихожане. То был акт, проходивший по самым древним правилам, записанным в священных книгах наслаждения, текст которых был внятен лишь посвященным в тайну женщинам. Только те мужчины, что прошли через святилища Иштар в Малой Азии, да еще клиенты Монастыря Священной корзины познали это блаженство, в котором плоть и дух поднимались к самому пантеону богов; они были счастливцами, коим удалось увидеть лик божества еще при жизни. И вот, плененные этими неведомыми наслаждениями, мужчины почитали себя званными на пир, отмеченными величайшими знаками внимания со стороны проституток. Однако же — как это происходило и в древних вавилонских храмах — они являлись простыми объектами внутри великого культа. На самом деле они были жертвами, которых жрицы приносили во славу своему божеству. В Монастыре Священной корзины не ублажали клиентов, наоборот, здесь дарили наслаждение Иштар — с помощью мужчин, невинных искупительных жертв на этих каждодневных празднествах.

Как только ритуал подходил к концу, клиенты покидали Монастырь, склонив голову, быстрым шагом, даже не попрощавшись друг с другом. Причастившись хлебом и вином, слив воедино тела и даже гуморы, прихожане Монастыря Священной корзины продолжали жить своей жизнью, как будто ничего и не произошло. Эти купцы, чиновники, военные, прилежные каллиграфы, писцы, влиятельные члены цеховых общин, беспорочные клирики встречались друг с другом на улице, на рынке, в церкви так, словно даже не были знакомы и никогда не виделись; достойные горожане, заботливые супруги и примерные отцы скрывали свои тайны под завесой абсолютного молчания. Быть может, самое главное, что их связывало, — это неудержимое желание как можно скорее вернуться в лупанарий.

Эти тайные посетители, столь пылко почитавшие своих любовниц внутри монастырских стен, столь же пылко осуждали их на публике. Все выглядело именно так: эти богатые господа, умолявшие удовлетворить самые прихотливые свои капризы, первыми раздирали на себе одежды, поднимаясь на церковную кафедру или входя в дворцовый зал, обличая всеобщий упадок нравов.

Вообще-то, связи между Монастырем Священной корзины и знатью были куда теснее и древнее, чем могли предположить сами клиенты. Больше всего о характере давних отношений между лупанарием, Церковью и представителями власти знали женщины. В действительности организация Монастыря Священной корзины скорее напоминала настоящий женский монастырь, чем публичный дом; еще точнее — она была куда сложнее, чем то и другое. В этом трехэтажном здании располагалось также нечто вроде университета, в котором не только по высшему разряду обучали любовным искусствам, но и давали замечательное образование, достойное самых прославленных кафедр Европы. Здесь рождались и росли девочки, окруженные любовью матери и сестер по крови и по ремеслу. Здесь учились и работали. Здесь зачинали дочерей и старели при заботливом уходе самых юных Почитательниц, и здесь умирали, и отсюда отправлялись в последний путь. То была женская община, в которой совершенно не нуждались в мужчинах — только в качестве клиентов-прихожан.

9

Мужчины. Только мужчинам было дозволено вершить правосудие. И вот, стоя перед трибуналом из семи мужчин, которым предстояло решить его судьбу, Гутенберг вспоминал тот день, когда отец впервые взял его посмотреть на монетный двор. Гутенберг никогда не забывал о своем детском восторге, наполнившем его в то далекое утро; он навсегда запомнит то утро как важнейший и переломный момент всей своей жизни. Никакое другое воспоминание не порождало в нем такого возбуждения, как этот по-язычески великолепный храм денег: запах расплавленного металла, сверкающий блеск только что отчеканенных золотых и серебряных монет. Монетный двор был миром, в котором — с точностью, сопоставимой разве лишь с механизмом вселенной, — бок о бок трудились литейщики, переписчики, граверы, художники, писцы, счетоводы и совсем удивительные мастера, чьи задачи были столь необычны, что, казалось, таких профессий и вовсе не может быть. Был там, например, человек, который занимался только подсчетом гульденов, другой выстраивал их столбиками, а третий пересчитывал заново. В первый раз, когда маленький Гутенберг вошел в монетный двор, он был потрясен не меньше, чем бывали, наверное, потрясены аристократы из древней Римской империи, которым довелось изнутри созерцать храм Юноны Монеты, святилища на вершине Капитолия, седьмого холма Рима, — там тоже чеканились деньги.

— Все вещи имеют свое имя и свою цену. То, что не имеет цены, не имеет имени, а того, что не имеет имени, не существует, — часто повторял отец Гутенберга.

— У Бога есть имя, но нет цены, — возразила однажды за семейным ужином его жена.

— Тридцать сребреников, — ответил муж с простотой лавочника, напомнив о горсти монет, за которую Иуда продал Иисуса.

Несмотря на свое мирское предназначение, монетный двор вызывал то же почтительное благоговение, которое, вероятно, вселял храм Юноны или святилище Тесея Стефанофора [15]в Афинах, где чеканились деньги для всей Древней Греции. Высокие сводчатые потолки, мощные колонны, великолепные витражи, стоящие у каждой двери солдаты, вооруженные пиками и щитами, грохот от ударов молотов о наковальню, напоминающий колокольный звон, — все здесь было окружено ореолом непривычной святости. И действительно, полушутя-полусерьезно многие горожане, входившие в эту дверь, осеняли себя крестным знамением. Если церкви состязались между собой в накопленном богатстве, в переизбытке золота на монументальных ретабло, [16]то монетный двор, определенно, превосходил по своему богатству все соборы Германии. Гутенберг вспоминал свое первое детское посещение этого места: вот он едва поспевает за решительным отцовским шагом, его маленьким ножкам и огромным глазам приходится изрядно потрудиться, чтобы пробежать по всем залам, строгим и одновременно величественным в своей громадности.

В большей части европейских стран деньги чеканили, следуя древним традициям. С появления первых монет в Малой Азии, в четвертом веке, эта технология не сильно переменилась. Вначале плавильщик нагревал золото и серебро до состояния ковкости. Затем металл под ударами молота вытягивали в полоски и резали на куски, по форме и размеру соответствующие ценности монеты. Ровные заготовки попадали из горна в следующую комнату. Там новую монету чеканили меж двух наковален: верхняя для орла, нижняя для решки. И тогда последний работник делал всего один точный удар молотом — и вот монета готова. Это была примитивная технология, и качество монеты зависело от силы завершающего удара. Часто различие в двух изделиях можно было увидеть невооруженным глазом. Подлинность монеты удостоверялась путем нанесения секретных точек и едва различимых штрихов. Именно так изготовляли монеты в большинстве европейских стран.

Изделия, выходившие с монетного двора, которым управлял Генсфляйш Бедняк, среди знатоков вызвали восхищение: не существовало различий ни на глаз, ни на ощупь — и не только между монетами одной партии, но даже между монетами разных лет выпуска. Вообще-то, совсем немногие знали, что монеты из Майнца чеканились не с помощью молота, но с применением одной из первых в истории монетного дела техник механизации. Бруски, выходившие из горна, вытягивались при помощи пресса, который сам Генсфляйш и изобрел, опираясь на принцип работы жома для оливкового масла. Ввиду равномерного давления каменного колеса на горячий металл золотые и серебряные бруски получались совершенно одинаковые, без различий в плотности и толщине. Чеканка на заготовках тоже не зависела от переменчивой силы рабочего — здесь применялся другой пресс, схожий с тем, который используют виноделы. Это была деревянная махина с большой железной вертушкой, которую двое рабочих приводили в движение с помощью рычага. Подвижная часть пресса представляла собой ряд наковален с орлом, а на неподвижной помещались наковальни с решкой. При каждом нажатии чеканились сразу десять монет. Поскольку давление на рычаг всегда было постоянным — четыре поворота ручки, — то и глубина барельефов просто не могла изменяться. К тому же, чтобы не дать мошенникам стачивать края монет и присваивать себе золотые и серебряные опилки, Генсфляйш разработал специальную технологию: наносить на ребро монет особый гурт. Таким образом, если ребро обтачивали напильником, то полоски стирались и мошенничество становилось очевидным. Подделать такие монеты было практически невозможно, но даже если предположить, что найдется какой-нибудь дерзостный умелец, обладающий неменьшим мастерством, то подделка превращалась в дело столь трудоемкое, что фальшивомонетчик, пытающийся повторить работу Генсфляйша Бедняка, зарабатывал свой хлеб в поте лица.

С детских лет Иоганн научился хранить отцовские секреты. Оттого что отец облек его своим доверием, грудь мальчика раздувалась от гордости. И даже когда сын управляющего монетным двором повзрослел, он никому не рассказывал про чудеса, свидетелем которых явился в детстве. Ему было велено хранить в тайне не только саму технологию и устройство машин, но и сведения о количестве материала, которым располагал монетный двор. В тот день, когда мальчик впервые попал в плавильный цех, он не мог выговорить ни слова: он просто не мог вообразить, что в мире существует столько золота. Это был огромный зал со створчатым потолком выше церковного купола, а в нем — огромный камин, игравший роль тигля. Справа от камина лежала гора золотых слитков, перевязанных, точно простые кирпичи. С вершины этой пирамиды один рабочий передавал слитки другому, который забрасывал их в тигель, орудуя большой кочергой. И хотя в этот зал не проникал прямой солнечный свет, золото сверкало так, что маленький Иоганн зажмурился. Отец предложил ему поднять с пола слиток. Мальчик наивно наклонился, обеими руками ухватил золотой кирпичик и потянул вверх, но слиток как будто приклеился к полу. Только тогда Иоганн прочувствовал, насколько тяжело золото, и понял, почему пол под сверкающей пирамидой так сильно просел.

Но что действительно ожгло мальчика как огнем — это вовсе не горы золота и серебра и не сундуки с монетами, а комната переписчиков. Мраморная лестница вела на верхний этаж, в светлую комнату; лучи солнца проникали сюда через ряд арочных окон в мавританском стиле. Напротив каждого окна, параллельно друг другу, стояли длинные наклонные столы, за ними на скамеечках рядком сидели переписчики: сгорбленные спины, прищуренные веки, выверенные движения, перо в правой руке — эти люди не отрывали взгляда от рукописей, лежавших перед ними. Каждый был одет в фартук, прикрывающий грудь и колени, шапочку, которая не давала волосам лезть в перенапряженные глаза, а еще — точно это являлось частью облачения — у всех без исключения была длинная густая борода. В первый раз, когда мальчик поднялся в эту комнату, ему показалось, что вся она состоит из зеркал и бесконечных отражений, — так сложно было ему отличить одного переписчика от другого. В этой комнате не только составлялись свидетельства о собственности, платежные документы, гарантийные письма и тысяча других государственных бумаг, но и переписывались прекрасные книги, поступавшие в самые крупные библиотеки Германии, ценившиеся также и за ее пределами. С недавних пор императорский декрет позволял светским переписчикам снимать копии как со священных, так и с мирских книг. Раньше привилегия переписки распространялась только на клириков. И разумеется, Церкви не понравилось, что это ремесло попадает в чужие руки. Церковники заявляли, что священные книги можно делать только в освященных местах, а книги мирские должны получать благословение, подобно тому как люди должны причащаться, чтобы искупать первородный грех и все другие живущие в них грехи. К тому же клирики опасались, что миряне тайным образом исказят какое-нибудь слово, и тогда изменится смысл Священного Писания — а с этой прерогативой Церковь не расставалась веками. Сколько осталось в Библии от изначальных рукописей? На самом деле никто не знал, где находятся подлинные Евангелия, вышедшие из-под пера участников событий и прямых свидетелей чудесной жизни Иисуса. Ничего не было известно даже о копиях на арамейском и иврите — языках, на которых писались книги, позже составившие Священное Писание. Споры об изначальных текстах (даже в лоне самой Церкви) были столь многочисленны и горячи, что составление канонического Писания давно уже сделалось задачей скорее политической, нежели теологической, даже если предположить, что теология не является частью политики. На Вселенском соборе 382 года, при папе Дамасии Первом, после напряженнейших дискуссий был сформирован официальный церковный канон; эту версию святой Иероним перевел на латынь как единую книгу, составленную, в свою очередь, из двух больших книг: Ветхого Завета, то есть собрания второканонических книг, и Нового Завета. Таким образом, Библия, за отсутствием оригиналов, являла собой собрание текстов, взятых из еврейской книги Танах, и свод посланий и евангелий, взятых из копий других копий, а потом переведенных с иврита и арамейского на греческий, а с греческого — на латынь.

Десять переписчиков, занимавшие три первых стола, посвящали свое время исключительно Библии. День за днем, без перерыва, они вырисовывали буквы, составляющие священную книгу. Каждый экземпляр требовал приблизительно года трудов — при условии шестнадцатичасового рабочего дня, а как только переписчики добирались до конца, они тотчас же принимались за новую рукопись. В свое первое посещение монетного двора маленький Гутенберг шел мимо переписчиков на цыпочках, боясь отвлечь их стуком своих башмаков. Под пристальным взором отца он заглядывал каллиграфам через плечо, держась на почтительном расстоянии, чтобы не задеть запасные перья или, хуже того, чернильницу. Угроза пролить чернила на рукопись была чем-то наподобие дамоклова меча, висевшего над каждым из переписчиков; такое событие привело бы к трагедии буквально библейского масштаба. Иоганн завороженно наблюдал, как рука скользит по бумаге, оставляя за собой идеально ровные ряды букв. Мальчик воображал, насколько мудры должны быть эти люди, посвящающие всю свою жизнь размножению знаний, накопленных человечеством. Каждый согнувшийся над книгой каллиграф, каждое напряженное лицо, борода, точно у Зевса, и перо как добавочная часть тела — все это составляло живое воплощение мудрости.

— Эти люди, должно быть, истинные мудрецы, — прошептал Иоганн отцу.

— Быть может, — ответил тот, пряча улыбку, и добавил: — Им бы только читать научиться.

А потом отец пригласил Гутенберга присесть и раскрыл ему несколько секретов ремесла:

— Лучшие переписчики — это те, кто не умеет читать. Смысл текста не только искажает почерк, но и приводит к ошибкам — мы ведь часто видим текст таким, каким хотим его видеть, или, что еще хуже, понимаем только то, что дано понять нашему разумению. К тому же, люди могут не согласиться с написанным, и тогда у грамотных переписчиков возникает искушение оставить в чужом тексте свое собственное мнение.

Устремив глаза на трибунал, а мысли — к воспоминаниям детства, Гутенберг слушал речь прокурора как церковную литанию. А еще он видел, как Ульрих Гельмаспергер переносит на бумагу каждое из слов, которые, точно кинжалы, вылетали изо рта Зигфрида из Магунции, и созерцание писца, рука которого сновала по листу бумаги, как рыба в воде, оживляло воспоминания Иоганна. Гутенберг нашел в них надежное пристанище: он вспоминал тот далекий день, когда, выйдя с монетного двора, убедился, что те немногие истины, которыми он владел, расплавились в тигле вместе с драгоценными металлами. Мальчик недоумевал, как же такое возможно: люди, проводящие всю жизнь за писанием, на самом деле — неграмотные невежды, а другие люди, посвятившие жизнь изготовлению денег, на самом деле не владеют ничем, кроме бедности. Из всех слов, прозвучавших в тот день, в память маленького Гутенберга навсегда врезалась одна фраза: «Хороший переписчик не должен знать алфавита».

10

— Хорошая проститутка должна уметь читать, писать, говорить на нескольких языках, а еще должна передать все свои познания дочерям, — поучала Ульва своих подопечных.

В Монастыре Священной корзины бок о бок жили три поколения женщин: Ульва, самая старшая из проституток, держала на руках маленькую дочку Зельды, криком требовавшую нежной заботы, которую совсем еще недавно она получала от своей мамы. Плач малышки, тянувшей ручки к комнате Зельды, усиливал ощущение трагедии и передавался другим женщинам, которые не могли удержаться от горестных рыданий. Старая Ульва заголила одну из своих огромных, все еще крепких грудей, пристроила ротик девочки к соску, малышка принялась сосать — больше от тоски, чем от голода, — и вот случилось чудо: эти груди, привыкшие давать наслаждение, снова начали давать материнское питание. Молоко било струей, наполняло жадный рот девочки, проливалось на души всех женщин, возвращало их к спокойствию и тишине.

Несмотря на то что Ульва никогда не рожала, у нее были десятки дочерей. Все женщины, стоявшие вокруг гроба, почитали ее своей матерью. И это было не просто ощущение и не риторическая фигура: Ульва вела себя с ними как настоящая мать. Кроме смены пеленок, качания колыбели и песен на ночь, многих из них она кормила грудью. И не только в детстве. Все помнят, как однажды нежданно-негаданно на город свалилась беда. С самого своего основания Майнц разжигал алчность всевозможных захватчиков. В конце четвертого века город был разграблен алеманами, свевами и аланами. В пятом веке его разрушили силинги. Город отстроился заново, но через несколько лет был занят гуннами. Когда нашествия, казалось, отошли в далекое прошлое, в середине пятнадцатого века город пережил одну из самых страшных осад: то была «черная смерть». Чума быстро распространилась по городу; у жителей, осажденных с одной стороны рекой, с другой — каменными стенами, просто не оставалось выхода. Больные с усыпанной бубонами кожей, плененные бредом, безумием и жаром, выставив гениталии на всеобщее обозрение — поскольку даже прикосновение одежды делалось нестерпимым, — эти страшные войска бродили по улицам, словно посланцы ада. Порою мужчины и женщины, не в силах бороться с внутренним огнем, бросались с моста в Рейн — им казалось легче умереть в холодных стремительных водах, чем носить в себе эту вечную боль. Церковники объясняли причины трагедии гневом Господним, врачи — небывалой жарой минувшего лета, гнилостными испарениями, исходящими от застоявшейся воды; колдуньи и астрологи смотрели в небо и указывали, что Марс, Юпитер и Сатурн стоят на одной линии. За отсутствием общего критерия все обращали взоры на городскую синагогу, и вот наконец-то горожане нашли ответ на свой вопрос: виноваты, как обычно, евреи. Никто не взялся бы точно объяснить, в чем состоит их вина, однако определенно именно они пробудили гнев Господень, из-за которого планеты выстроились в одну линию, что привело к запруживанию вод, заполнившихся гнилостными организмами. Так же как было и во время чумы 1283 года, иудеев обвинили и осудили. В тринадцатом веке власти предержащие отправили на костер и сожгли живьем больше шести тысяч евреев. На сей же раз даже не потребовалось вмешательства властей: разъяренная толпа наводнила еврейские дома, церкви и лавки; евреев вытаскивали за бороды и забивали до смерти. Тела собрали на площади в большую кучу и подожгли, словно мешки с сеном, чтобы искоренить причину напасти.

Весь город впал в умопомешательство, а население между тем стремительно убывало из-за чумы, мародерства солдат и бесчинств самих горожан — больных, разъяренных и голодных. Обитательницы Монастыря Священной корзины, следуя старинным предписаниям на случай опасности, всегда хранили в тайном подвале немалый запас провианта. Ульва накрепко заперла двери и окна и никому не позволяла входить или покидать здание. Затем она по-матерински справедливо поделила припасы и таким образом не пустила в Монастырь эпидемию и голод, а смерть тем временем хозяйничала по всему Майнцу. Проходили дни, недели и месяцы, а чума все не отступала. И вот однажды в Монастыре иссякли запасы пищи и воды. И тогда Ульва обнажила одну из колоссальных своих грудей, поднесла ко рту и принялась сжимать. Остальные женщины решили, что «черная смерть» поразила и рассудок их матери. Но неожиданно для всех на ее губы брызнула белая густая струйка, а потом теплое молоко фонтаном забило из соска. И женщины одна за другой — сначала маленькие, потом старые, все пили из этого чудесного источника. Ульва питала дочерей, внучек и сестер молоком из своих белых, гигантских, прекрасных грудей на протяжении нескольких месяцев. Черная чума не смогла забрать ни одну из обитательниц Монастыря Священной корзины.

11

Ульва не только сохранила все прелести молодой красавицы — многие считали, что прожитые годы сделали ее еще более желанной. Эта женщина всегда могла позволить себе роскошь выбирать клиентов, а в старости она сделалась еще более придирчивой, чем на заре своей юности. Величественные, неохватные груди матери всех проституток были все так же высоки и упруги. Талия ее оставалась стройной, а мягкий животик, похожий на бархатную подушку, так и манил к себе. Ее обширные бедра, крепкие, розовые — можно было бы добавить «свиные», если бы на этих животных не лежало несправедливое библейское проклятье, — для многих мужчин являлись главным предметом вожделения. Как и всякая хорошая мать, Ульва наставляла дочерей, передавала им весь накопленный опыт, чтобы избавить от ненужных огорчений. Закаленная в тигле своего ремесла, мать проституток обучала посвященных всем секретам и тонкостям высокого искусства наслаждения — в особенности в комнате, посвященной мужскому божеству. Мужская статуя, в честь которой был назван этот зал, не повторяла настенных изображений Приапа в Помпее и статуй, украшавших римские сады: член его не обвис покорно под собственной тяжестью и головка не была покрыта тряпицей наподобие фригийского колпака — то был Приап-Меркурий с возбужденным фаллосом, смотрящим вверх, с гордой непокрытой головкой, поднятой к небесам, как будто желал отвоевать себе место в пантеоне богов, в котором ему всегда было отказано.

Мраморная статуя была не простым украшением или оберегом, призванным защитить от беды, принести плодородие и уж тем паче — обеспечить мужскую силу, как думали многие. Ничего подобного. Внушительная статуя сына Диониса и Афродиты играла здесь исключительно педагогическую роль. Если преподаватели медицины рассказывали о формах и функциях человеческого тела, вскрывая и расчленяя трупы, то Ульва пользовалась скульптурой Приапа, обучая начинающих проституток анатомии и физиологии мужского наслаждения. Все это было до того, как на Монастырь Священной корзины обрушилась трагедия; подобные занятия совмещали в себе праздник и поучение. Но после убийств в Монастыре Ульва не могла решиться и собрать своих учениц вокруг Приапа.

Трагедия явилась в Монастырь неожиданно. Веселое однообразие, царившее в лупанарии, сменилось страшными, настойчивыми визитами смерти. Ульва, которую судьба дочерей заботила больше, чем собственная судьба, пыталась раскрыть тайну убийств, узнать, кто обрушил такую необъяснимую ярость на Монастырь; в то же время Ульва должна была поддерживать оставшихся в живых, не позволять, чтобы ими овладели ужас и отчаяние. Старшая из проституток была убеждена, что последовательность преступлений напрямую связана с главной тайной, которую оберегал Монастырь, — с бесценными рукописями, с книгами, в которых записаны древнейшие секреты представительниц древнейшего ремесла.

Ульва понимала, что должна заботиться об их горьком настоящем, не забывая при этом и о будущем своих дочерей, должна обучить их всем тонкостям ремесла. Однако же в лупанарий почти никто не приходил. Величественная фигура Приапа стояла в главном зале в полном одиночестве; его напряженный, чуть загнутый член как будто требовал тех чудесных ласк, которыми мать всех проституток совсем недавно ублажала его на уроках. Совсем недавно умелые руки Ульвы пробегали по широкому торсу божества, спускались по мускулистому животу, оглаживали яйца, круглые, как круп у фавна, и вот наконец руки Ульвы добирались до органа, прикосновения к которому ждали все ученицы. Колоссальные размеры фаллического бога были полезны сразу по двум причинам: во-первых, они позволяли четко очертить каждую деталь мужской анатомии, а во-вторых, разжигали предвкушение учениц и не давали им отвлекаться. И тогда Ульва начинала свою лекцию:

— Для начала приготовьте лохань с теплой розовой водой. Затем — и это крайне важно — займите удобную позу. Никогда не вставайте перед клиентом на колени. Садитесь на край постели и позаботьтесь о том, чтобы ваш клиент остался стоять. Все, что послужит утомлению клиента, обратится в отдых для вас самих. Сдвиньте крайнюю плоть, обнажите его фаллос и мягко, но обильно омойте. Теплая вода расширяет ткани, подготавливает эрекцию, удаляет грязь и тошнотворные запахи.

И Ульва на примере Приапового столба показывала, как омывать мужские части, прежде чем заняться ими всерьез.

— Фелляцию никогда не следует начинать с головки. Имейте в виду: прежде чем достичь вершины, вы должны пройти все предыдущие стадии.

Произнеся эти слова, Ульва начинала долгое и непростое путешествие по Via Voluptuosis. [17]

— Первая стадия: корень фаллоса, — без всякого смущения объявляла Ульва. — Ваше паломничество начинается под яичками, вот откуда вам надлежит подниматься и останавливаться там, где это потребно, — комментировала Ульва, начиная долгий путь наверх.

И вот, сидя на краю постели, схожей с ложем Клеопатры, мать всех проституток объясняла ученицам, как проводить идеальную фелляцию, используя в качестве учебного пособия статую самого мужского из всех богов.

— Прежде чем ваш рот прикоснется к фаллосу, вы должны научиться прятать зубы, чтобы они никогда не соприкасались с мужской плотью, ведь здесь она необычайно чувствительна. Случайный укус чреват острой болью и даже ранением. Однако, прежде чем открыть рот, вы должны поработать пальцами. Убедитесь, что ваши руки согрелись в теплой воде: никогда не следует приниматься за прикосновения с холодными руками. Трите основание фаллоса, постепенно поднимаясь, то правым, то левым большим пальцем попеременно, пока не заметите, что член принялся увеличиваться.

Удобно усевшись перед богом мужского плодородия, проститутка-настоятельница обхватывала мошонку большим и указательным пальцем правой руки, а левой рукой оглаживала мышцу, соединявшую гениталии с анальным отверстием. Дойдя до этой точки, Ульва предупреждала:

— Вы должны быть предельно осторожны с этим местом, продвигаться медленно, угадывая ощущения клиента. Не бывает мужчин, равнодушных к собственному заду. Встречаются и такие, которые не потерпят даже самого легкого стука в свою дверцу, закрытую на все задвижки, а встречаются мужчины гостеприимные, они как радушные хозяева пригласят вас войти в их жаркие покои сначала одним пальцем, потом двумя, тремя и даже целой ладонью. Бывает так, что нежелание первых объясняется стыдом, заботой о сбережении чести или боязнью открыть для себя ласки Содома. И может быть, вам удастся отыскать волшебный ключик и распахнуть заднюю дверь мужского наслаждения. Но никогда не пытайтесь взломать замок, если не хотите потерять хорошего клиента.

После этого краткого отступления Ульва возвращалась на священный путь страсти:

— Когда фаллос достигнет первого этапа эрекции, вам надлежит продвигаться к следующей стадии.

На этом месте Ульва делала паузу, потом указывала на своей учебной модели точное расположение приапической дороги и объявляла:

— Вторая стадия: большое яйцо. Вам вряд ли попадется мужчина, у которого они одинаковые. Но для начала вам следует знать, что любой наблюдатель мечтает стать главным героем: мужчина никогда не удовлетворится ролью testis [18]и тем паче culus [19]— то есть маленького соучастника большого действа. Поэтому отдайте testiculus [20]столько внимания, сколько оно требует и определенно заслуживает.

Вслед за этим отступлением Ульва снова давала практические советы:

— Есть две формы обращения с этими круглыми яблочками. Первая состоит в быстрых ударах языком.

И вот Ульва высовывала язык и принималась быстро-быстро двигать языком, так что он делался невидимым, как хвост у гремучей змеи. Вот она приближала рот к одному из яиц Приапа; язык ее как будто жил собственной жизнью, он так резко ударял по белому мрамору, что можно было расслышать бесперебойное пощелкивание.

— Такие удары способствуют выработке семенной жидкости, а также возбуждают фаллос. Вы убедитесь, что эрекция становится судорожной, член твердеет и начинает колыхаться, как будто его лысая блестящая головка кивает вам в знак согласия. И тогда вам надлежит подстроить под ритм этих спазмов движения языка и пальцев. У каждого члена — свой собственный ритм. Не следует слишком торопиться, но и медлить тоже не следует. Этот секрет известен немногим женщинам. Если вы поймаете этот ритм, то клиент в буквальном смысле будет у вас в кулаке. Следующий этап — малое яйцо; с ним вы должны работать так же, как и с большим, но только нежнее — оно меньше и потому более уязвимо. Если причините ему боль, вы рискуете погубить уже воспрянувшего, готового к битве гладиатора… А теперь готовьтесь ринуться с этих отвесных скал на прямой путь, ведущий к высшему наслаждению.

12

— Прежде чем я научу вас ублажать мужской член, должна сообщить две новости — хорошую и плохую. Хорошая состоит в том, что вы можете не опасаться за сохранность своего тела, потому что вам никогда не встретится фаллос таких размеров, — говорила Ульва, указывая на конские размеры Приапова хозяйства.

— А в чем плохая? — спрашивали юные проститутки со смесью облегчения и тревоги.

— А плохая в том, что вам никогда не встретится фаллос таких размеров.

И ученицы смеялись, но не без некоторого разочарования.

А потом Ульва указывала на длинную выпуклость, которая шла от основания члена до самой головки, — благодаря грандиозным размерам Приапа ее можно было рассмотреть на всей протяженности, во всех подробностях.

— Стадия третья: corpus spongiosum, [21]— объявляла Ульва. — Это самая нежная часть фаллоса. Ее губчатая структура позволит вам продвигать жидкость наверх с помощью легких прикосновений пальцев и языка — это доставляет мужчине истинное блаженство. Вы можете лизать corpus spongiosumкончиком языка, поднимаясь все выше и выше, и одновременно поглаживать ладонью corpus cavemosum. [22]Таким образом, вы направите все гуморы к головке, она погорячеет и увеличится в размерах. Однако вы должны еще чуть-чуть продлить ожидание; прежде чем подобраться к головке, следует пройти еще одну стадию.

Ульва выдерживала паузу, чтобы ученицы смогли впитать в себя все эти познания, а затем продолжала:

— Стадия четвертая: sillon balano-préputial. [23]

Мать всех проституток указывала на складочку под головкой Приапа, а потом проходила по этой окружности кончиком языка — такой путь совершает спутник вокруг своей планеты.

— Добравшись до этого места, вы должны умерить свое нетерпение, поскольку клиент на этой стадии уже может достичь оргазма. А это для вас нежелательно, ведь он не согласится сразу уйти. Даже если клиент почувствует себя опустошенным, он все равно будет требовать продолжения — и не только из-за того, что заплатил немалые деньги, просто так сдаться ему помешает самолюбие. В этом случае вам придется все начинать с самого начала и оживлять его павшего воина, а эта операция потребует от вас вдвое больше времени и сил. Если вы заметите или почувствуете, что ваш клиент уже на грани оргазма, немедленно останавливайтесь, переждите опасность. И только потом переходите к пятой стадии.

Ульва снова замолкала, чтобы привлечь к себе все внимание дочерей, а затем продолжала:

— Стадия пятая: головка.

Настоятельница указывала на тонкую перемычку, соединяющую головку с кожей ствола, и объясняла:

— Вы не должны прикасаться к уздечке ни пальцами, ни тем паче зубами — только легкие прикосновения языком. Любое неосторожное движение может привести к травме или разрыву уздечки, и тогда остановить кровотечение будет очень сложно. На самом деле вам нужно облизывать зону вокруг этой перемычки: в этом месте сосредоточено почти все наслаждение, так что вы должны быть очень осторожны, чтобы не переусердствовать в лизании. Одной минуты вполне достаточно. И наконец — завершение работы с головкой.

И тогда Ульва, мать всех проституток, немного кичась своим умением, раскрывала рот и в один присест заглатывала гигантскую головку возбужденного члена Приапа. С мастерством удава Ульва вбирала в себя не только мраморную головку, но одним волшебным движением погружала в свою глотку и б о льшую часть гигантского ствола. Изумленные ученицы просто не могли себе представить, как возможно такое чудо.

— Хорошо, что вы раскрыли рты, — теперь потренируйтесь, — говорила Ульва своим ученицам, приглашая их пройти все пять стадий работы с изогнутой мачтой бога, превзошедшего осла в состязании на величину члена.

Те из девушек, которым удавалось вместить в свой рот мраморную головку, тотчас ощущали рвотные позывы, если пытались продвинуться хоть чуточку дальше. Немного полюбовавшись зрелищем позеленевших учениц, Ульва продолжала свою лекцию:

— Ну что же, раз вы у меня теперь такие мастерицы, я обучу вас и нескольким секретным приемам.

Мать всех проституток снова садилась на ложе рядом с Приапом и объявляла:

— Я научу вас «Полету колибри»: двигайте языком так, как вы уже умеете, и таким образом, словно маленькая птичка, порхайте по всем стадиям в установленном порядке, но только очень быстро, едва прикасаясь к мужским частям. Когда вы достигнете вершины, вставьте кончик языка в мочеиспускательный канал и повибрируйте там внутри — так колибри просовывает свой хоботок в самую сердцевину цветка. Чем глубже вы продвинетесь, чем чаще будет дрожание языка, тем больше удовольствия получит клиент.

Рот Ульвы сновал по мощному стволу Приапа, подражая легкому порханию колибри, ее стремительный язык становился невидимым, как крылья пташки.

— Теперь приготовьтесь: вы должны освоить «Поцелуй Иуды»: этот прием так назвали, потому что он очень коварный и позволяет вызвать немедленный оргазм. Его применяют в том случае, если клиент — преднамеренно или нет — оттягивает свой экстаз и его визит длится слишком долго.

Настоятельница Монастыря Священной корзины обнажала огромные груди и обхватывала ими фаллос развратного бога, а головку погружала в рот. Продемонстрировав ученицам правильную позицию, Ульва поясняла:

— Хватайте головку ртом и накрепко зажимайте между нёбом и языком. А потом сосите — как младенец сосет материнскую грудь, с каждым разом высасывая все больше, — это как доить ртом. При этом вам надлежит тереться грудями о член, одной рукой мягко оглаживать его основание, другой рукой — яйца. И тогда получится, что все стадии пройдены в один присест, и оргазм не замедлит наступить. Выстрел будет таким мощным, что клиент сразу же почувствует опустошение, и здесь остерегайтесь только одного: чтобы он не уснул мертвым сном.

Объяснив «Поцелуй Иуды» в самых ясных и понятных словах, Ульва переходила к практической демонстрации. Несмотря на свой возраст, мать всех проституток глубоко потрясала своих учениц: все ее роскошное тело как будто пылало огнем, она сотрясалась и раскачивалась на мощном мужском стволе. Любой свидетель поклялся бы, что мраморное лицо Приапа на миг исказилось от наслаждения. Некоторые даже клались, что видели иногда, как из каменного фаллоса бога наслаждения брызгала густая белая обильная струя, — а это чудо куда удивительнее, чем то, что происходило с Богоматерью из Шпайера, которая порой плакала кровавыми слезами.

Однако же все чудеса, которым Ульва обучала своих дочерей, были просто-напросто мастерскими приемами в сравнении с истинными секретами, доступными только для избранных женщин. Тех, кто поднимался к тайнам высшего наслаждения, всегда было очень мало — может быть, одна на несколько сотен. Избранная — одна из всех — допускалась к чтению книги, которую берегли так, как ни одну книгу на свете: «Librum voluptatium prohibitorum».

А последними избранными были именно три убитые женщины, хранительницы секрета высшего блаженства, которым предназначалось наследовать Ульве. Именно им, помимо матери всех проституток, было известно, где спрятана «Книга запретных наслаждений».

13

— Чтение нельзя почитать усладой для разума и уж тем паче развлечением, — вещал Зигфрид из Магунции с высокой кафедры, обратив взор к трибуналу. — Чтение есть священное деяние, предназначенное лишь для тех, кому выпало читать Писание и нести его свет простецам. Вы, и только вы, доктора Церкви, можете решить, что нам, клирикам, читать на мессе с амвона. И вот что я скажу: не существует причин, по которым чтение может выходить за ограниченные пределы церковной кафедры. Книги создавались не для того, чтобы ими пользовался кто угодно. Господь доверил скрижали Завета Моисею, а не его народу. У простецов нет достаточного разумения, чтобы самостоятельно отличать истинное от ложного, хорошее от плохого, правое от неправого. Для этого существуете вы, пастыри стада. Представьте на мгновение, что бы случилось, если бы книги множились с такой же быстротой, с какой этим мошенникам — при помощи ведовства — удалось скопировать Евангелие!

На самом деле Зигфрид из Магунции заботился не столько о стаде простецов, сколько в первую очередь о смысле собственного существования: прокурор не мог позволить, чтобы его ремесло переписчика оказалось под угрозой исчезновения.

— Господа судьи! Только представьте, что будет, если сатанинская выдумка этих поддельщиков книг разлетится по миру, как семена сорняка на ветру! Что станется тогда с переписчиками, которые не просто пишут, но и следят за подлинностью священного слова? Что будет, если мошенники возьмутся распространять Евангелие? И сейчас я имею в виду не только книги: без бдительного надзора переписчиков сами священные тексты могут быть искажены! Ваши преподобия, только подумайте, сколь велика эта опасность: Слово Божье заместится злодейским лицемерием дьявола!

Зигфрид из Магунции спустился с кафедры, подошел к судьям и, обведя взглядом каждого из них, вопросил:

— Известно ли вам, ваши преподобия, что отец главного обвиняемого не только был лучшим мастером по чеканке монет, но к тому же в течение многих лет управлял монетным двором и был главным экспертом на судах по подделке денег? Известно ли вам, господа судьи, что главный обвиняемый унаследовал ремесло своего отца?

Прокурор подошел к Гутенбергу и, указуя на него пальцем, выкрикнул:

— Так кому же удобнее всех сделаться фальсификатором, если не этому человеку, с колыбели познавшему все хитрости, кои пускают в дело мошенники?

Иоганн, отрешенно прислушиваясь к ядовитой речи обвинителя, в то же время вспоминал своего отца.

Фриле Бедняк, суровый управляющий монетным двором, еще строже проявлял себя в качестве отца семейства: его непреклонный характер не дозволял домочадцам хоть на шаг отойти от заведенных норм поведения. Жена его Эльза Вирих была, напротив, женщина нежная, ласковая и склонная к поблажкам в воспитании и обучении Иоганна и трех его младших братьев. Она без колебаний бросалась на защиту детей, если отцовские наказания были несправедливы или чрезмерны. Эльза всегда стояла за справедливость; ее приветливый характер, добродушное лицо и заразительная веселость совсем не гармонировали с ее огромным румяным телом. Она была дочерью торговца по имени Вернер Вирих цум Штайнерн Краме, и детство ее прошло в отцовской мастерской по изготовлению топоров.

Казалось, Эльзу выковали из того же самого железа, что и топоры в отцовской мастерской. Мать Гутенберга отличалась необычайно высоким для женщины ростом — она была даже выше, чем большинство мужчин в Майнце. Ее волосы необыкновенной белизны, почти прозрачная кожа, ласковый прозрачный взгляд плохо сочетались с сильными полными руками и мускулистыми ногами. Она взрослела в кузне среди крепких мужчин, мастерски владела топором, и ей нравились работы, вообще-то почитавшиеся уделом мужчин: Эльза рубила деревья и сама таскала стволы на плечах, именно она выполняла самые тяжелые работы по дому — чинила деревянные балки, плотничала, поддерживала в порядке кровлю. Разумеется, на Эльзе лежали и все женские обязанности: готовка, починка одежды, уборка и присмотр за детьми. Фриле был в этом доме мозгом, Эльза — мускулами; он был вдумчивым и строгим генералом, она — послушным и закаленным войском. Монументальная фигура этой женщины с топором в руке быстро отваживала всякого, кто приближался к их жилищу с недобрыми помыслами. Многие полагали, что дом получил и свое название — Гутенберг [24]— в честь этой женщины-горы, горы доброты и защиты. Эльза, обладавшая поистине животным инстинктом, оберегала свое потомство от чужих, но также и от своих. Подобно тому, как суки защищают кутят от нападения самцов, Эльза — молчаливая, но непреклонная — становилась между Фриле и детьми, если отец пытался поднять на них руку, переходя границы своей власти.

И еще одна важная деталь — неотъемлемую часть личности Эльзы составляло пение: если ей было весело, она пела; если она просыпалась в дурном расположении духа, то пела, чтобы себя взбодрить; она пела, когда работала, пела, когда возвращалась с покупками с рынка, — Эльза шагала, напевая, чтобы не обращать внимания на дорогу и облегчить вес тяжелых мешков, висевших на плече. Иоганн с детства привык, что по утрам матушка будит его и братьев бодрой песенкой, привык засыпать под колыбельную. Сделавшись старше, мальчик решил, что перед отцом лучше выглядеть сильным, дабы доставить тому удовольствие и избежать долгих проповедей, но перед Эльзой он никогда не скрывал своих слабостей и получал от этой ласковой великанши материнскую защиту.

И теперь, стоя перед трибуналом, проживая мгновения, которые казались ему последними в жизни, Гутенберг не мог не вспомнить о матушке; в глубине своего сердца он мечтал, чтобы Эльза, с ее исполинской силой и вечной улыбкой на губах, оказалась рядом, чтобы она унесла его отсюда на руках, как ребенка. Влажная пелена застила Гутенбергу глаза, и ему пришлось изобразить приступ кашля, чтобы тут же не зайтись в рыданиях.

Итак, восстанавливая каждый эпизод своей жизни перед реальной опасностью ее лишиться, Гутенберг подобрался к моменту, определившему его судьбу. После того первого далекого посещения монетного двора Иоганн пообещал себе стать достойным наследником отца, который рассказывал ему о секретах своего ремесла без утайки: оказалось, что Фриле Бедняк — щедрый и терпеливый учитель. И действительно, еще не достигнув двенадцати лет, Иоганн сделался правой рукой Фриле. Они вместе приходили на работу еще до зари и последними уходили с наступлением ночи. Поначалу работники приняли юного Иоганна холодно и недоверчиво — он был для них всего-навсего сынком управляющего. Однако же, вместо того чтобы предоставить наследнику привилегированное место, Фриле нагрузил его самой неприятной работой: отправлять драгоценный металл в тигель, перетаскивать монеты, чистить машины, подметать золотую и серебряную стружку. И всякий раз, замечая, что Иоганн пропустил хоть одну крупицу металла, Фриле наказывал сына гораздо строже, чем любого из наемных работников. Только таким путем юноше удалось завоевать доверие своих товарищей. Со временем оказалось, что он соединил в себе все лучшие качества литейщика. В юные годы Гутенберг успел уже настолько прославиться, что епископат Майнца потребовал у управляющего монетным двором, чтобы его сын работал на Церковь. И Генсфляйш оказался перед одним из самых важных решений в своей жизни: с одной стороны, ему хотелось, чтобы сын унаследовал его должность, но с другой — он понимал, что для Иоганна полезнее выйти на собственную дорогу и самому ковать свою судьбу. Вот как вышло, что по достижении тринадцати лет Иоганн перестал зависеть от отца и перешел работать в церковные мастерские в качестве мастера-кузнеца. Вскоре, помимо этого, Гутенберг превратился еще и в одного из лучших ювелиров. Казалось, ничто не помешает ему сделаться главой кузнецов, литейщиков и ювелиров городского епископата. Однако трагедии, как правило, приходят без предупреждения.

14

— Иисус должен был пройти через все страсти, собственной плотью пострадать ради нас, грешников, — продолжал свою речь Зигфрид из Магунции. — Как можем мы свести к обыденности самую трагичную из библейских книг? Господа судьи, не сомневайтесь: мы заново распнем Сына Человеческого, если позволим поддельщикам завладеть Библией. Единственно подлинные книги, по которым следует читать о страстях и распятии Господа нашего, — это те, что были созданы от руки, повторяя каждую букву из писаний людей, оставивших нам свидетельство о Его чудесах. Невозможно и вообразить себе иной книги, нежели рукопись. Любая другая форма воспроизводства — не важно, с помощью каких ухищрений, — должна рассматриваться не иначе как подделка и сатанинское деяние.

Обвинитель замолчал, прошелся взад-вперед перед трибуналом, точно сомневаясь, передавать ли судьям великое откровение, — и вот в конце концов он решился:

— Господа судьи, вам наверняка известна пословица «Разбойника делает случай». Этим я не хочу сказать, что все люди — потенциальные преступники; я имею в виду, что, возможно, многие хороши лишь потому, что судьба не предоставляла им другого выбора. Быть может, на свете вообще мало людей, которые, столкнувшись с бедой, оказывают ей достойное сопротивление и выходят из нее не сломившись. Господа судьи, главный обвиняемый был жертвой одной из страшнейших напастей, которые обрушивались на наш город. Как и многие другие мужчины и женщины его положения, он пострадал от мародерства, грабежа и разлуки с родиной. Я убежден, что эти горести были проверкой, которую посылал ему Господь. И должен признать, ваши преподобия, что это испытание выявило в обвиняемом внутреннюю порочность и слабость духа. Вот какие качества подтолкнули его к преступлению. Чёрта встречает лишь тот, кто его ищет.

Пока нотариус строчил пером, не пропуская ни единого слова, Гутенберг, который до сей поры слушал речь прокурора рассеянно, словно церковную литанию, внезапно почувствовал себя задетым — как будто Зигфрид из Магунции сыпанул солью на старую рану, которая так и не зарубцевалась. И тогда Гутенберг вспомнил тот день, когда начались все его несчастья. В конце 1411 года финансовые дела города сильно пошатнулись. Одним из первых это обстоятельство отметил, разумеется, управляющий монетным двором. Городские власти требовали от Фриле чеканить все больше и больше денег; в то же время торговцам на рыночной площади приходилось каждый день завышать цены на свои товары, поскольку и сами они платили за них все дороже. В октябре того же года монетный двор выпустил столько денег, сколько не выпускал никогда. Монеты испарялись из ладоней жителей с такой же быстротой, с какой они выходили из-под чеканного пресса. Отец Гутенберга знал, что подобное стечение обстоятельств не предвещает ничего хорошего. В ноябре министерский указ объявил о резком повышении налогов. Последние деньги, остававшиеся в руках у крестьян, варварским образом вырвали сборщики налогов; и вот еще до начала нового года скудные сбережения иссякли, а следом иссякло и терпение народа. В декабре 1411 года в Майнце вспыхнуло восстание против властей. В городе начались пожары, грабежи — и смертные приговоры, исходившие как от одной, так и от другой стороны. Давнишние соседи Гутенберга — крестьяне, продававшие на рынке свои продукты, лавочники, бедняки, с которыми семья каждый день приветливо здоровалась, — теперь вели себя как незнакомые дикари. Понаделав факелов, они поджигали все, до чего могли дотянуться, и грабили всех без разбору, наполняя скарбом свои жалкие телеги.

Восстание было направлено против знати, и хотя Фриле дер Арме, в общем-то, не принадлежал к этому узкому кругу, ему и его семье пришлось спасаться бегством. Невозможно было объяснить взбесившейся толпе, что управляющий монетным двором, как ни странно, не имеет за душой ни монеты и сам почти так же беден, как и его гонители. Вышло так, что Гутенберги, уподобившись кучке действительно зажиточных семейств, были вынуждены покинуть свой дом, забрав с собою лишь то немногое, что можно было унести.

Судьба распорядилась так, что незадолго перед восстанием Эльза унаследовала от отца маленький хутор Эльтвилль-ам-Райн, в зеленом возвышенном местечке между городами Висбаден и Лорхгаузен, на северном берегу Рейна. Здесь у Фриле и его семьи нашлось все, что только нужно для счастья, — можно сказать, что этот дом на склоне высокого холма, с видом на реку и на величественный силуэт замка курфюрста, напоминающий шахматную ладью, был идеальным местом для отдыха от жизни, отданной беззаветному служению.

Новое жилище никак нельзя было назвать роскошным, — собственно, это был старый сарай, переделанный под жилой дом. Да, здесь было просторнее и светлее, зато не хватало всех удобств, к которым семья привыкла в своем маленьком домике в Майнце, — здесь царила ледяная простота. В общем, это был обыкновенный крестьянский хутор.

Стены в комнатах не были обиты благородным деревом, — наоборот, в досках и в потолочных балках обнаружилось немало щелей, через которые проникали противные сквозняки, а из-под пола поднимались испарения влажной земли. Никакого мрамора по стенам, никаких украшений на колоннах. Шаткие ступеньки чердачной лестницы прогибались и скрипели под ногами — казалось, вот-вот обрушатся одна за другой. Стоило кому-нибудь из семьи зайти в еще не исследованный уголок большого дома, как оттуда выскакивали куры и гуси, а из-под ног разбегались грызуны неизвестной породы.

Эльза, с детства привычная к деревенской жизни, не видела в вынужденном переезде никакой трагедии, — наоборот, буколически-зеленый фон замечательно подходил ее душе, выкованной из того же прочного железа, что и топоры в мастерской ее отца. У семьи теперь имелись виноградники для производства самых лучших вин, фруктовые деревья и сухая солнечная погода на целый год. Для Эльзы это был маленький земной рай. А вот Фриле чувствовал себя как в аду; сначала характер, а потом и здоровье бывшего управляющего монетным двором быстро переменились к худшему. Не зная, чем заполнить свою новую жизнь, Фриле бродил по окрестностям дворца Красса и других самых аристократических дворцов Германии, словно тигр, загнанный в клетку. В этих прогулках он обходил стороной город Майнц, полумрак монетного двора, тишину в зале переписчиков, бульканье золота и серебра в тигле. Фриле не мог отделаться от угрюмой уверенности, что изготовленные им изящные монеты теперь превращаются в грубые мутные диски в руках у любого мастера, которому могли перепоручить его должность.

15

Пока Приап в большом зале лупанария тосковал об ушедших временах, писец Гельмаспергер, не понаслышке знакомый с мастерством Ульвы и ее дочерей, горбился над конторкой и подгонял свое перо, чтобы не упустить ни одной запятой из выступления велеречивого обвинителя. Подобно мужскому богу, писец тоже мечтал о новых, ни с чем не сравнимых ласках Почитательниц Священной корзины. А Гутенберг в это же время вполуха слушал речь Зигфрида из Магунции, продолжавшего убеждать трибунал самыми красноречивыми доводами. Пока прокурор расточал свое словесное мастерство, Гутенберг думал о сложных отношениях, соединявших и одновременно отталкивавших его и отца.

Хотя Фриле никогда не отважился произнести это вслух, он осознавал, что в одну ночь сделался неимущим. Строгий уклад жизни, всегда отличавший Фриле Бедняка, был, в конце концов, его собственным выбором, теперь же бедность стала жестоким определением судьбы. Жалованье, которое он получал в качестве управляющего монетным двором, позволяло ему жить безбедно, так что и семья не терпела лишений, и удавалось кое-что откладывать на черный день. Но теперь в руках у Фриле было пусто, и он не знал, чем занять эти руки: сбережения пропали вместе с сожженным и разграбленным домом, а применить свои умения в деревне мастеру не удавалось.

Иоганн, в то время уже взрослый, своим враждебным молчанием укорял отца за его всегдашнее презрение к деньгам. Ни о чем не упоминая прямо, молодой человек давал понять, что бедность, в которую они впали, — целиком на совести Фриле. Проповеди о том, что жить нужно скромно, оказались бессильны перед нежданной бедой. Иоганн вспоминал про золотую гору, слитки серебра, полоски заготовок, тысячи новорожденных блестящих монет — все те сокровища, которые на монетном дворе лежали прямо под рукой. Теперь все это было как далекий сон.

За семейным ужином при свете одного жалкого огарка Иоганн смотрел на отца глазами, полными укора. Не осмеливаясь озвучить парадокс во всеуслышанье, сын мысленно упрекал Фриле за его безупречное поведение. Он не мог простить отцу и его прямоты, и того, что отец воспитал его и братьев в абсолютной честности. Фриле оказывался виноват не только в собственной неподкупности, но и в том, что не обучил сыновей простой истине: честность не приносит богатства. Воровали все: князья и их чиновники, министры и сборщика налогов, писцы и советники — все, кроме его глупого отца. Имелось и отягчающее обстоятельство: деньги эти, портившие умы и лишающие совести, приходили именно с монетного двора. Да как же такое возможно: человек снабжал всех презренным металлом и не оставил себе ни единой монетки из тех, что сам производит?

Вот тайна, известная всем: князья, их министры, советники и писцы присваивали себе огромные денежные суммы, золото, серебро и прочие сокровища не только из жадности, но еще из предосторожности — а вдруг их государство окажется захвачено врагом. Они оправдывали свою коррупцию, заверяя себя и других, что это состояние пригодится на случай их гипотетической ссылки. Да разве его отец не чиновник? Его важная государственная должность, от которой в значительной степени зависела городская экономика, помещала его в средоточие городских неурядиц и обрекала на последствия поражения, которое потерпели в Майнце городские власти. Так разве у отца меньше прав разбогатеть, чем у владетельного князя? И это все — учитывая, что в отличие от князей отец не располагал ни монаршей неприкосновенностью, ни благородным титулом, за которым можно было бы укрыться! На этот вопрос за несколько дней до восстания ответил сам Фриле: опережая события, однажды за семейным столом он заметил как бы вскользь:

— Истинный государь, да и любой правитель, который считает себя таковым, скорее пожертвует жизнью, нежели честью своих подданных и собственной честью.

После пожаров, грабежей и обещаний истребить всю знать, по мере того как дотлевали уголья, а души восставших смирялись благодаря новым обещаниям, те самые правители, которые всегда находились у власти, совершили — подобно умелым шахматистам — необходимые рокировки, пожертвовали несколькими пешками и легкими фигурами и как ни в чем не бывало вернулись на свои места при власти. Бедняки остались такими же бедными, как и всегда, а богатеи обогатились еще больше. А вот Фриле с семьей пришлось бежать из города, не имея за душой и медяка. Иоганн сознавал, что для него разом обрезали всю будущность. Судьба, какую он для себя воображал, стоя перед монетным двором или перед мастерскими архиепископства, улетучилась навсегда. И тогда прилетела большая зеленая муха разочарования и отложила яйца в его открытой ране. В душе Гутенберга начала расти личинка гнева, она разъедала его сознание до тех пор, пока в один злосчастный день всем его существом не завладело голодное дите алчности. Это был незаметный бесшумный процесс. Как и все люди, принявшие решение свернуть с пути истинного, Иоганн не ощущал себя преступником, — наоборот, его осторожные шаги направляло чувство справедливости. Гутенбергу казалось, что мир перед ним в долгу, что судьба на него ополчилась, что его отец упустил свой случай, а остальным смертным его просто не понять. И все эти чувства развивались с неудержимой силой молодости, под соусом странно понятой романтики. Эльза даже не догадывалась о темной метаморфозе, которую переживает ее сын. Но вот отец — заметил.

Отца и сына объединяло кровное родство, жесткие правила семейного обихода, доверие и взаимная любовь. Тяжелая работа в литейном цехе слила их воедино, как металлы, переплавленные в одном тигле. И все-таки, повторяя судьбу сделанных ими монет, Фриле и сын его Иоганн превратились в орел и решку, в две нерасторжимые, но противопоставленные сущности. Как и две стороны одной монеты, отец и сын не могли друг с другом увидеться, соприкоснуться, переговорить.

Для Фриле к болезненной вражде с сыном прибавлялась невозможность существования в деревне. Такая спокойная жизнь была не для него. Все это солнце и свежий воздух — вдалеке от ядовитых запахов плавки и полумрака мастерских, вся эта тишина и спокойствие в сравнении с грохотом молотов и прессов, криков рабочих и вечной круговерти, стремления сдать продукцию вовремя и в лучшем виде — весь этот мир и покой в 1419 году забрали жизнь Фриле Бедняка.

16

Гутенберг вспоминал скоропостижную смерть отца, а прокурор тем временем продолжал свою гневную речь, перегруженную эффектными выпадами и многозначительными жестами.

С горечью в сердце проводив мужа в последний путь, Эльза, не жалея себя, решила, что Иоганн должен продолжать отцовское дело, и отправила юношу учиться в Эрфуртский университет, куда он записался под именем Иоганн из Эльтвилля. Этот студент сразу выделился из общей массы: уже накопленные познания, владение секретами, которые открыл юноше отец, работа в ювелирной мастерской архиепископства и руки, рано огрубевшие от тяжелой работы, — все это вызывало удивление в учителях и зависть в соучениках. Гутенберг был юноша закрытый, охочий до знаний, его намного больше привлекало исследование и практика, нежели теоретические дискуссии. Он унаследовал от отца мастерство литейщика, в полной мере обладал искусностью ювелира, силой и точностью для кузнечных работ. Но, кроме этого, Гутенберг открыл в себе талант к гравировке. В отличие от Фриле Гутенберг воспринимал деньги не только как объект для применения своих навыков, но и как via regia [25]для достижения вполне мирских целей.

Как только Гутенберг получил от университета необходимые знания, он отказался от почестей и званий и, не окончив учебы, перебрался в Страсбург, где жил брат Эльзы. Он был замкнут и молчалив, и никто точно не знал, какие планы у этого парня, приехавшего из Майнца. Именно тогда Гутенберг решил спрятать лицо под бородой, придававшей ему сходство с монголом. Несмотря на высокий рост, унаследованный от матушки, этот молодой человек обычно оставался незамеченным: его склоненная голова, всегда покрытая шляпой, темный наряд и неслышная походка делали его схожим с неприметной тенью.

Благодаря дядюшкиным связям и своему неоспоримому таланту Иоганн получил место ювелира в страсбургской гвардии. Теперь к его познаниям в литье, кузнечном, золотом и ювелирном деле, переписке книг и чеканке прибавилось еще и военное искусство. Любые искусства, науки и ремесла разжигали воображение Гутенберга. Жажда знаний была в нем столь сильна, что он продолжал учиться и экспериментировать до самых последних минут свободного существования.

Motu propio [26]Гутенберг испросил дозволения изготовить меч по своим чертежам. Генерал, предоставивший юноше из Майнца запрошенные материалы, просто онемел, увидев результат: искусно выделанная рукоять, инкрустированная драгоценными камнями, легкое лезвие, способное разрубить волосок надвое — причем вдоль, — все свидетельствовало о том, что это оружие столь же прекрасно, сколь и смертоносно. Восторг генерала не только означал для Иоганна немедленное повышение в должности, но и раскрывал двери к еще одному интересному ремеслу — ювелирной работе с драгоценными камнями. Брат генерала был одним из самых преуспевающих мастеров ювелирного дела в Страсбурге. Естественно, генерал показал своему многоопытному брату полученное оружие. Увидев рукоять, посмотрев, каким образом вделаны в нее камни, торговец сразу же нанял Гутенберга на работу. Так к его скромному армейскому жалованью прибавилась существенная сумма, которую ювелир выплачивал ему за обрамление драгоценных камней. Иоганн мог бы посвятить себя этому занятию и в скором времени обрел бы имя и известность. Однако молодой человек полагал, что камни — это штука легковесная, помпезная и поверхностная, отвлекающая от тех высот, которые он наметил себе в будущем. Впрочем, Гутенберг уже принял решение не возвращаться на тот суровый, тернистый и предсказуемый путь, по которому пошел его отец. Его дорога к богатству не должна проходить по неровному полю — нет, он воспарит как орел и полетит по воздуху. Он заслуживал чего-то большего, нежели приземленное существование старого Фриле, олицетворявшего для него пример человека, каким становиться не надо.

Гутенберг быстро оставил ювелирное дело и взялся за изучение печати на железных пластинах. К традиционным технологиям Иоганн добавил свои познания в чеканке монет с помощью металлического пресса. И работы его оказались столь хороши, что в 1434 году он получил запечатанный сургучом конверт из рук муниципального курьера. Это было приглашение от самого бургомистра Страсбурга. Гутенберг неожиданно осознал, что собственными силами проторил себе дорогу. Благодаря своим заслугам, а не милостям какой-нибудь влиятельной шишки он добрался туда, где желал бы оказаться любой молодой человек, не лишенный честолюбия. И хотя Иоганн Гутенберг знал, что судьба уготовила ему дела куда более высокие, чем обыкновенная гравюра, он почувствовал, что вот-вот поймает свою звезду. В мгновение ока Гутенберг превратился в официального гравера при бургомистре одного из важнейших городов Европы. А еще, как будто всего этого было мало, бургомистр отправлял его в Голландию, дабы молодой человек завершил свое обучение у Лауренса Костера, величайшего из граверов на свете.

17

Зигфрид из Магунции, как будто в продолжение пытки изможденного писца, снова взобрался на кафедру, ухватился обеими руками за деревянные перила и, возвысив голос, опять обрушил свою ярость на Гутенберга и его сообщников:

— Господа судьи, помимо обвинений в фальсификации, некромантии, ведовстве и сатанизме, я обвиняю этих злодеев в краже. Перед вами, ваши преподобия, стоят обыкновенные воришки! Воришки, нацепившие личины мудрецов. Не зря говорится, господа судьи, что дьявол не имеет дела с лучшими — он, наоборот, выбирает из худших, из плагиаторов, из посредственностей. Вы не увидите перед собой трех гениальных мошенников, если даже предположить, что обман и гениальность могут идти рука об руку. Нет! Перед вами стоят заурядные воры, которые, стремясь ко злу, не сумели даже изобрести что-то свое!

Гутенберг, Фуст и Шёффер восприняли этот удар всерьез. То был кинжал, который Зигфрид из Магунции вонзил в самое сердце их гордости. Теперь все трое смотрели на прокурора с ненавистью. Гутенберг был готов спокойно выслушать любое обвинение. Любое, но только не это.

Иоганн вспомнил день, когда он приехал в Харлем с любопытством и восторгом исследователя, которому предстоит путешествие в дикие земли. Стоило молодому человеку увидеть вдалеке высокие шпили собора Синт-Бавокерк и здания вокруг Grote-Markt, [27]как его сердце, всегда открытое для новых знаний, забилось сильнее от усталости после долгого путешествия и от радости прибытия. С рыночной площади доносился аромат цветов, мешавшийся с запахами зажаренных ягнят, свежей рыбы, фруктов и овощей.

Этот маленький городок показался Гутенбергу на редкость гостеприимным: ветер с Северного моря приносил соленую свежесть, а от реки Спарне поднимался легкий влажный бриз. Харлем, приютившийся меж морем и рекой, был к тому же пронизан красивыми каналами — их спокойные воды сливались воедино в большом центральном озере.

Утолив знакомые только путешественникам голод и жажду в таверне на рыночной площади, Иоганн направился к собору. Он чувствовал себя как нельзя лучше после обильного завтрака, доброго вина, под блеском ясного солнца и в окружении журчащей воды. Наполнившись глубоким счастьем, Гутенберг решил для себя, что и весь этот день сложится для него счастливо. Помимо прекрасного расположения духа, у молодого человека имелись и более веские причины для оптимизма и веры в успех своего путешествия. Судьба вручила ему один из ценнейших своих даров: возможность учиться у человека, лучше всех знающего секреты ксилографии, гравировки и письма, — аббата Лауренса Янсзона, известного под прозвищем Костер, [28]поскольку он еще в юные годы занял должность пономаря при соборе.

Костер, родившийся в 1370 году, был в то время уже мужчиной почтенной внешности. Он ходил в просторной складчатой рясе, покрывавшей его от подбородка до щиколоток, на голове носил треуголку, а шею его закрывал широкий меховой воротник, так что для лица оставалась только узкая щелочка. И все-таки его ясные светлые глаза выделялись на лице так, как будто бы горели своим собственным светом. Увидев Костера, Гутенберг простерся перед старым аббатом ниц — то была спонтанная реакция, проистекавшая от истинного уважения и ничего общего не имевшая с нормами этикета. Затем молодой человек представил старцу свои верительные грамоты из Страсбурга и выразил глубокое восхищение заслуженной славой мастера. Костер, человек простой и скромный, сильно смутился и попросил Гутенберга поскорее встать. Вообще-то, старый клирик вполне заработал такое поклонение, и чтить его был обязан любой гравер.

С тех пор как Лауренс монашком пришел в собор, он выполнял любые, даже самые мелкие и презренные, работы с величайшей ответственностью: он начал свой путь с изготовления свечей. Он поочередно отливал все свечи, необходимые для религиозных служб или для освещения. На этой первой работе юноша опробовал себя в качестве формовщика: формы для свечей он делал из глины, а из оставшегося воска лепил разные фигурки. Пребывая в убеждении, что ему никогда не постичь человеческой души без знакомства с простыми людьми и их повседневным трудом, Костер порешил сложить с себя ризы и заняться самыми разными мирскими делами: он был поденщиком и делил с крестьянами тяжкие работы, зарабатывая черствый хлеб насущный; он держал таверну самой скверной репутации — там он познал душу преступников, нищих духом, топивших свои печали в алкоголе, познал отчаяние бессонных и продажность власть имущих, которые покупали услуги преступников и использовали для своих целей нищих духом и отчаявшихся. Он служил офицером в городской гвардии и дослужился до капитана. Он работал казначеем, плотником, кузнецом, ювелиром, плавильщиком, гравером. Он был учеником и был учителем. Когда руки его сделались заскорузлыми, обветренными и сильными, когда душа его познала нужду, страдание и безнадежность, общие для большей части бедняков, — только тогда Лауренс решился вновь вернуться в церковь, чтобы выглядеть как монах, каковым он никогда и не переставал быть.

Снова оказавшись в соборе, Лауренс Костер занялся распространением Слова среди людей неграмотных: он печатал гравюры, иллюстрировавшие библейские сцены. Костера всегда поражало, что лучшие картежники из его таверны не могли разобрать ни буковки, — что не мешало им прекрасно разбираться в цифрах и символах. Получалось так, что, если Костер хочет достучаться до тех, кто больше всех нуждается в Слове, он должен прибегнуть к изображению. И тогда Лауренс Костер создал карточную колоду, в которой все языческие символы заменил священными образами: вместо шпаг были кресты, вместо короля он изображая Иисуса, вместо дамы — Богоматерь и так далее, с заменой всех обычных картинок на библейские.

В те времена карточная игра находилась под запретом почти во всех крупных городах Европы: в 1310 году она была объявлена незаконной в Барселоне, в 1337 году — в Марселе, чуть позже то же случилось в Венеции. Власти Харлема неоднократно пытались преследовать картежников, однако эти хитрецы всегда отыскивали места для подпольной игры. Колода Костера работала в этой ситуации весьма странным, парадоксальным образом: теперь уже не картежники избегали установленных норм морали, а сама мораль контрабандой проникала в их отравленные души. Путешественники изумлялись, видя, как завзятые шулеры в голос призывают Иисуса, Марию и Иосифа, кидая на стол их изображения.

Но если вопрос о нравственной пользе от колоды Костера остается спорным, истинно то, что эти карты отличались небывалой красотой. В отличие от грубых обыкновенных колод карты монаха являли собой произведение искуснейшего художника. Они выглядели ничуть не хуже, чем его гравюры на стенах дворцов и церквей, — вообще-то, они были даже лучше.

Изготовление таких карт шло в несколько этапов. Вначале Костер с помощью резца гравировал изображения на деревянных дощечках размером с обычную игральную каргу. Когда набиралось сорок дощечек, Костер делил их на четыре группы по десять и покрывал чернилами собственного изготовления. Затем накладывал дощечки на плотную хлопковую бумагу и прижимал прессом, устройством своим напоминающим виноградный жом. Когда мастер вынимал бумажный лист, на нем чудесным образом оставались изображения десяти карт. Костер обрезал лишнее остро отточенным шарнирным ножом. Потом он повторял ту же процедуру еще три раза, и вот колода готова. Пользуясь этим методом, Костер в один день мог изготовить несколько десятков колод. Конечно, это было лишь начало: такая несложная технология позволяла ему не только печатать карты и копии со знаменитых картин, украшавших церкви и дворцы, но и сделать их легкодоступными для простого люда — такие гравюры стоили всего лишь несколько медяков.

Лауренс Костер принял Гутенберга в ученики и был для него хорошим учителем. А Иоганн сумел заработать доверие голландского монаха своим талантом, но главное — своей готовностью к работе: новый немецкий ученик казался неутомимым. Он мог проводить весь день за работой и учебой, мог сутками не спать. Чем больше прилежания выказывал ученик, тем больше секретов узнавал: Костер обучал его новой технике, прежде никому не известной. Иоганн чувствовал себя по-настоящему избранным. При этом ученик из Майнца подозревал, что старый Лауренс Янсзон Костер до сих пор таит свой главный секрет, который решил не открывать никому. И Гутенберг положил себе не уезжать из Голландии до тех пор, пока не вызнает последнюю из тайн граверного мастерства.

18

Заметив, как болезненно отреагировал Гутенберг на его последнее обвинение, Зигфрид из Магунции продолжил бить в ту же рану.

— Господа судьи, перед вами всего лишь мелкие воришки, и ничего больше! — возопил прокурор.

А потом он встал напротив Иоганна, указал на него вытянутой рукой и трагичным голосом, почти срываясь на рыдание, объявил:

— Этот человек не только забрал у меня единственное, чем я владею, — мое скромное ремесло переписчика; нет — он не колеблясь присвоил себе труды и инструменты голландского мастера Лауренса Костера, который принял его в своем доме, предоставил кров и еду и обращался с ним как с любимым учеником.

Гутенберг, стоя перед трибуналом, вспоминал свою жизнь в Голландии и отношения, сложившиеся у него с учителем, — Костер порою щедро расточал свои познания, а иногда в ответ на расспросы замыкался в непробиваемом молчании. Иоганн заметил, что, когда он интересовался нюансами книжной ксилографии, Лауренс Костер всегда отвечал лаконично и загадочно. Если ученик проявлял настойчивость, старый аббат пытался как-нибудь отделаться от вопроса — хотя все другие детали граверного мастерства объяснял с явным удовольствием. Однако настойчивость ученика из Майнца была столь велика, что однажды, уже на пределе терпения, монах ответил ему загадочно, но решительно:

— Если не хочешь нажить себе лишних проблем, занимайся гравюрами. А с книгами будь осторожен, иначе тебе придется туго.

От этого заявления любопытство Иоганна только возросло. С тех пор Гутенберг удвоил свое внимание: он повсюду тайно следовал за учителем и следил за ним, слившись с тенью, чтобы отыскать тайники, какие есть в каждом соборе. В те времена не существовало церкви без потайной дверцы в полу, ведущей в подвалы, без высокого окна, через которое можно проникнуть в запретную комнатку наверху, или спрятанной где-то за шкафом двери, за которой находился еще один зал, сокрытый для непосвященных. Иоганн крался за старым монахом по пятам — и все же ему никак не удавалось застать Костера за какими-нибудь тайными перемещениями.

В тот день, когда аббату потребовалось ехать в соседний Амстердам по делам, ученик воспользовался его отлучкой и пробрался в его комнату. Он обшарил ящички, в которых Костер хранил свое невеликое имущество, перелистал книгу для записей, осмотрел внутренности шкафа и жесткой кровати и даже простучал половицы. Ничего. И вот, когда Гутенберг был уже готов уходить, убедившись, что его учитель не скрывает никаких секретов, произошло непредвиденное. Иоганн раскладывал все вещи на свои места и вдруг заметил, что маленькая печатка, лежавшая на ночном столике, — непрошеный гость ее уже видел, но не обратил внимания — скользнула по корешку тетради и упала на пол. Подняв ее, Гутенберг отметил два странных обстоятельства: для печатки у нее была слишком вытянутая форма и, что еще примечательнее, на ней не было ни инициала «К» — Костер, ни «Л» — Лауренс, ни даже «Я» — Янсзон. Стояла только необъяснимая строчная буква «а». В соборе не было человека, чье имя начиналось бы с «А». Да и к тому же — кто, каким бы скромным он ни был, стал бы использовать печатку со строчной буквой? Гутенберг спрятал странную деревянную вещицу под одеждой; он решил отыскать ответ на эту маленькую загадку.

Убежденный, что вырезанная на дереве буква — на первый взгляд пустячок — на самом деле представляет собой часть куда более важного целого, Иоганн решил дождаться возвращения монаха в надежде, что Костер сам подведет его к раскрытию тайны. Раз за разом осматривая деревянный брусок с выступающей буквой «а», молодой ученик так и не смог понять, что это такое и для чего может сгодиться. Когда Костер вернулся из своего недолгого путешествия, Гутенберг решил возобновить изыскания. У него имелось две возможности: первая — рассказать учителю о случайной находке и напрямик спросить, что это такое; вторая — спрятать деревянную букву и понаблюдать за ее бесплодными поисками до тех пор, пока Костер, как лесной зверек, не отправится в норку, в которой хранит свои загадочные изделия. Первая возможность выглядела проще, но, конечно, была не так надежна: существовал риск, что аббат просто откажется отвечать и заберет деревяшку, тем самым лишив Иоганна важной находки. К тому же такой шаг мог навести Костера на мысль, что ученик из Майнца копался в его вещах. Вторая возможность тоже не гарантировала успеха, однако, если Гутенберг и не отыщет тайную мастерскую Костера, у него, по крайней мере, останется печатка и он сможет и дальше раздумывать о ее предназначении. Возможно, размышлял Иоганн, все его подозрения вообще лишены смысла и эта буковка — всего лишь часть большой гравюры, или ксилографической пластины, или просто упражнение в каллиграфии. И все-таки по какой-то неясной причине Иоганн чувствовал, что эта простая буква «а», строчная и незначительная, является мельчайшей частичкой неизвестной вселенной.

Уже через несколько дней после возвращения Костера Гутенберг подметил, что аббат так мрачен и хмур, каким никогда не бывал прежде; он рыскал по собору, раз за разом перерывая каждый ящик, каждый шкаф, каждую книжную полку. Иоганн видел, как его учитель на четвереньках ползает среди скамеечек, в алтаре, на кафедре, ступенька за ступенькой обшаривает лестницы и вообще все уголки просторного собора. Понимая, что именно ищет Костер, Иоганн подошел с вопросом:

— Вы что-то потеряли?

— Да так, кое-что… — Аббат не стал уточнять.

— Могу я вам помочь?

— Нет, не думаю…

— Я правда помогу — только скажите, что искать.

— Мелочь, ничего существенного. — Костер не мог скрыть отчаяния от бесплодных поисков.

— Скажите, что вы ищете, и я вам помогу.

На мгновение Гутенбергу показалось, что старик готов произнести слово, которое сразу же прольет свет на загадку.

— Ничего особенного, просто деревяшка, память об одном… в общем, пустяк, деревяшка вот такого размера. — Костер слегка развел большой и указательный пальцы.

Только тогда Гутенберг почувствовал, насколько важна для старого монаха эта вещица, название которой он всячески избегал произносить.

Вечером Гутенберг долго размышлял и наконец понял, что находится в шаге от чего-то важного, от того, что сам так долго искал, — хотя до сих пор и не понимал, от чего именно. Иоганн в одиночку поужинал ничем не приправленным картофелем. Еда в монастыре всегда отличалась умеренностью. Да к тому же в этот вечер кишки у Иоганна были напряжены, словно струны у лиры. Костер тоже поужинал в одиночестве в своей комнате: он выпил чашку бульона с краюхой хлеба. Оба, ученик и учитель, не переставая думали о деревяшке с вырезанной буквой — маленькой вещице, которую один нашел, а другой потерял. После краткого одинокого ужина оба легли в постели и почти одновременно погасили светильники.

Казалось, в Харлемский собор нагрянули инкубы: Иоганн и монах — каждый на своей постели — долго ворочались, не в силах успокоиться и заснуть. Обоих внезапно пробирал холод, и вот они укутывались в одеяла до самого подбородка — только затем, чтобы через минуту скинуть мокрые от пота покровы. Мысли их мешались с тревожными хаотичными образами. Сердца бились с такой силой, что бессонным ученику и учителю приходилось переворачиваться с боку на бок, чтобы биение не отдавалось эхом от стен. И вот неожиданно Гутенберг услышал скрип дверных петель, затем раздался приглушенный стук закрываемой двери, а потом мимо его двери по коридору прошелестели стремительные шаги. Гутенберг поднял голову и прислушался. А потом — столь же осторожно, сколь и быстро, — оделся, бесшумно открыл дверь и высунул голову. Он успел заметить, как старик все дальше уходит по узкому коридору, соединяющему спальни с внутренним двориком. Иоганн поспешил следом за Костером. Монах двигался решительным и, учитывая его возраст, довольно быстрым шагом. Вот он дошел до внешней стены, остановился перед одной из дверок, которая вела из собора в город, достал большой железный ключ, открыл дверку и вышел наружу. Оказавшись за пределами собора, Костер снова запер дверь.

Иоганн метался взад и вперед, не зная, что предпринять, — у него ведь не было никаких ключей. И тогда, преисполнившись молодой отваги, он вскарабкался на стену по толстым побегам плюща. А вот на другой стороне плюща не было — не было вообще ничего, что могло бы помочь спуститься. Сверху Гутенбергу удалось разглядеть, как монах уходит все дальше по мощеному переулку. Ни о чем больше не раздумывая, молодой человек закрыл глаза, перекрестился, препоручил себя Провидению — и спрыгнул.

Приземление оказалось очень болезненным — Гутенберг сильно ударился о землю. Он зацепился за острый камень, запутался в собственных одеждах и упал на спину. Однако именно такое замедленное падение и уберегло храбреца от переломов. Убедившись, что он по-прежнему цел и невредим, Гутенберг одернул рясу, прикрыл обнажившиеся при падении части тела и вновь поспешил за аббатом.

Улица была пустынна, слышался только плеск воды, со всех сторон окружавшей город. Иоганну приходилось двигаться бесшумно, чтобы Костер не заметил погони. Один за другим аббат и его ученик пересекли по диагонали рыночную площадь, прошли по мосту через канал, покружились по узким проулкам, и вот наконец запыхавшийся Костер достиг своей цели. Радость Иоганна от обнаружения тайника сменилась изумлением, когда он увидел, в какое здание так торопился проникнуть голландский гравер.

19

Судьи в молчании внимали словам обвинителя. Писец Ульрих Гельмаспергер тоже ловил каждое слово безжалостного Зигфрида из Магунции, который продолжал вещать пламенно и остро. Слушая язвительную речь прокурора, обвиняемые уже не надеялись выйти живыми из этого процесса.

Блуждая по закоулкам памяти, Гутенберг заново переживал свое пребывание в Голландии. Его тогда сильно удивила немногочисленность женского населения. На улицах, площадях и в лавках мужчины определенно преобладали. Но Иоганн удивился еще больше, когда узнал, что на самом деле в городе женщин почти в два раза больше, чем мужчин. «И где же они прячутся?» — недоумевал молодой немец. И получил ответ — в hofje.

Hofjeпредставляли особый уклад жизни, давно укоренившийся в Харлеме. Как правило, это было большое, подковообразное в плане здание, опоясывавшее парк с цветами и деревьями; иногда такие парки по своей площади могли сравниться с небольшой рощей. Некоторые hofjeбыли окружены каналами и высокими крепкими стенами. Резные темно-синие двери были украшены фигуркой Богородицы под защитой маленького козырька. Но самое любопытное в этих местах заключалось не в архитектуре, а в их населении: то были настоящие городки, в которых жили только женщины. В отличие от монастырей в hofjeжили не монахини; здесь не существовало жесткой иерархии и церковной дисциплины, здесь не правила несгибаемая мать настоятельница. Да, женщины были религиозны, но принадлежали к миру, и организация жизни здесь основывалась больше на мирских, нежели на монастырских принципах. Такие общины, зародившиеся в двенадцатом веке в бельгийском Льеже, получили название «обители бегинок» — по имени их основателя Ламбера Ле Бега — и вскоре распространились по всем Нидерландам. Но нигде их не было так много, как в Харлеме. Здесь эти обители возникали как дома призрения, где находили пристанище вдовы, бедные женщины, те, что по разным причинам лишились крова или семьи, или просто те, что приходили, дабы учиться ремеслу или посвятить себя духовной жизни без монастырской строгости. В любом случае бегинки были вольны покинуть hofjeпо своему желанию и ни перед кем не держали отчета, если решали вступить в брак.

В отличие от монастырей, где женщины вели жизнь закрытую, если не сказать жертвенную (а порой доходило и до самобичевания), в hofjeжизнь была легкая, направленная из келий наружу, к чистому воздуху просторного сада. Работы были мирские, приятные — женщины учились и развивали свои ремесленные навыки в различных мастерских. Такие обители, как правило основанные богатыми меценатами, позже продолжали существовать за счет труда самих бегинок и поддержки властей. Когда Гутенберг приехал в Харлем, там было несколько десятков hofje,рассыпанных по всему городу. Приезжих эти светские монастыри изумляли и внушали им самые разнообразные фантазии, вдохновленные обычно слухами. Некоторые мужчины представляли себе hofjeнастоящими храмами разврата; поскольку те были окружены водой, многие сравнивали эти обители с мифическим островом Лесбос, где поэтесса Сафо воспевала свою страсть к женщинам. Распространению таких домыслов помогал тот любопытный и предосудительный для многих клириков факт, что бегинки, как и Сафо, были поэтессами, писательницами и любительницами чтения.

Наверное, самой знаменитой из бегинок являлась Гадевик из Антверпена, жившая в тринадцатом веке и оставившая обширное поэтическое наследие, письма и дневники своих духовных упражнений. К возмущению клириков, Гадевик писала не на латыни, языке Священной империи, но на родном, голландском, который почитался Церковью грубым языком. И больше того, многие из ее стихов были не просто светскими, но даже откровенно еретическими. Самое известное ее стихотворение «Любить любовь» представляло собой подлинное восхваление мирской плотской любви, ничего общего не имеющее с монашескими догматами, которые допускали любовь лишь к одному мужчине — Иисусу Христу. Вот отчего многие стихи этой бегинки были сожжены на кострах.

Этой участи не избежали и произведения Матильды Магдебургской, бегинки и поэтессы, чья книга «Свет, исходящий от Бога» [29]была запрещена Церковью. Инквизиторы не могли смириться с тем, что эти женщины, писательницы-мирянки, позволяют себе писать на земные темы или, что еще страшнее, писать о священном без предварительного церковного одобрения и отказываясь от последующего церковного истолкования. На самом деле эти премудрые мужи не могли потерпеть, что женщины-мирянки вообще что-то пишут и что они излагают свои еретические или, хуже того, религиозные мечтания на народных языках, таких как фламандский, нидерландский, французский и немецкий.

Но кто из бегинок пострадал сильнее всех, приняв худшую из смертей, так это Маргарита Поретанская. Она написала чудесную книгу стихов «Зерцало простых душ»; [30]и книгу, и ее автора инквизиция отправила на костер. По приговору епископа Шалонского Маргарита была сожжена живой на Гревской площади 1 июня 1310 года.

Из-за долгой истории судов и предрассудков, тяготевшей над бегинками, многие путешественники, включая и самого Иоганна, давали волю своему воображению всякий раз, когда проходили мимо синих дверей hofje,этих крепостей, населенных исключительно женщинами. Гутенберг втайне лелеял мечту о своем триумфальном вторжении в такую обитель: стоит ему преодолеть стену, как орды отчаявшихся, алчущих секса женщин набросятся на него, мужчину, сорвут с него одежды и подарят такое наслаждение, которого доселе никто не испытывал. Именно поэтому молодой человек никак не мог прийти в себя, увидев, что Костер собирается проникнуть именно в это запретное место. Гутенберг совершенно позабыл о маленькой деревяшке с вырезанной на ней первой буквой алфавита; его мысли теперь приняли совершенно иное направление.

Спрятавшись за деревце бирючины на краю канала, он наблюдал, как старый монах поднимает с земли камешки и с интервалом в несколько секунд швыряет их на крышу одного из строений по ту сторону стены, — это было похоже на условный знак. Затем монах отошел на безопасное расстояние и замер. Тишина внутри женской крепости нарушилась стуком шагов, и вскоре изумленный Иоганн увидел на фоне полуоткрытой синей двери силуэт женщины, которая пропустила внутрь аббата из собора Синт-Бавокерк. Как же мог этот старец, почитаемый всем Харлемом, осмелиться проникнуть в убежище, которое, как предполагалось, надежно оберегает женщин от мужчин? А если на самом деле все наоборот и hofjeоберегают мужчин от женского любострастия? Так или иначе, какая связь существует между буковкой, которую он украл у монаха, и таинственными делами, творящимися за стенами этого запретного места? Гутенберг не собирался уходить, пока не получит ответа на все свои вопросы.

20

Пока обвинитель продолжал затянувшуюся речь, Гутенберг вспоминал о своем давнем вторжении в загадочную женскую обитель.

Тело его в ту минуту болело после падения с высоты, но молодой человек сказал себе: Господь в буквальном смысле воздвигает перед ним стены, чтобы испытать его силу. Гутенберг снова хотел карабкаться. Однако в отличие от его предыдущего подвига на сей раз ему пришлось бы залезать без помощи крепкого плюща: перед ним была высокая, совершенно гладкая стена. Иоганн огляделся в поисках чего-нибудь, что могло бы облегчить ему подъем. В канале прямо перед собой он увидел пришвартованную лодку. Недолго думая, Гутенберг ухватился за веревку и умелыми руками развязал узлы; ему не было никакого дела до того, что, оставшись без швартова, лодка медленно заскользила вниз по течению. С веревкой в руках Гутенберг снова метнулся к hofje,соорудил скользящую петлю и с ловкостью укротителя необъезженных жеребцов забросил ее на одну из башенок на стене. Любопытство Иоганна было столь велико, что он даже не задумывался о последствиях подобного безрассудства. Нарушение спокойствия в женской обители могло стоить молодому человеку жизни. Однако поведение Костера было чем-то вроде дозволения, которое отчасти распространялось и на него.

Дернув несколько раз, Гутенберг удостоверился, что веревка хорошо привязана и достаточно прочна, чтобы выдержать его вес. А потом намотал оставшийся конец на запястье, уперся ногами в стену и начал медленно подниматься. Добравшись до верха, Гутенберг заглянул на другую сторону и был поражен увиденным. Лунный свет озарял внутренний парк, белые цветы блестели, словно открытые глаза. Все здесь было так прекрасно, что напоминало рай на земле: в центре парка располагалось озерцо, на глади которого колыхались чудесные растения: цветущие кувшинки, водяные фиалки и лилии. Балконы и окна тоже были заставлены цветочными горшками. От дверей, украшенных разноцветными лентами, так и веяло гостеприимством. На многих крылечках перед комнатами бегинок Гутенберг увидел корзины с фруктами. Нежные женские руки прикоснулись здесь ко всему. В ночном ветерке Иоганн уловил аромат женских тел, который ни с чем не перепутаешь. Только теперь он осознал, какая пропасть отделяет hofjeот монастыря. Различие было абсолютным, кардинальным: белое и черное, свет и тьма, аромат и зловоние, добро и зло, здоровье и болезнь, непорочность и разврат, мужчина и женщина. И правда, подумал Иоганн, мужское присутствие тотчас нарушило бы хрупкую гармонию, которую могут создать только женщины.

Гутенберг уже задумался, не повернуть ли ему обратно, не отказаться ли от святотатства, но именно в этот момент укрывшийся за башенкой ученик увидел своего учителя вместе с женщиной, которая открыла ему дверь. Их встреча отнюдь не выглядела случайной — как раз наоборот. Костер шел по парку, сложив руки за спиной, женщина улыбалась и что-то увлеченно рассказывала. Они обошли озеро, пересекли весь парк и скрылись в коридоре, который вел к другому зданию. И тогда Гутенберг перекинул веревку на другую сторону стены и осторожно спустился. Бесшумно приземлившись, он заскользил от дерева к дереву, от стены к стене и таким образом подобрался к помещению, куда только что вошли мужчина и женщина. Иоганн на коленках подполз к окну и просунул голову между цветочными горшками. То, что он увидел, было и вовсе невероятно.

Гутенберг смотрел на мастерскую, устройство которой напомнило ему зал переписчиков на отцовском монетном дворе. Вот только вместо близоруких мужчин здесь трудились миловидные улыбчивые женщины; перед каждой лежала огромная драгоценная книга. Изумление Гутенберга достигло крайних пределов, когда он заметил, что ни одна из работниц не держит в руке пера, — они вынимали буквы из ящичков, заполненных маленькими резными деревяшками. Эти буквы были точь-в-точь такие же, как и та, что он обнаружил в комнате своего учителя! Там был весь алфавит, гравированный на раздельных деревянных пластинках, которые можно было компоновать в любом порядке.

Из этих буковок Костер составлял слова и, подглядывая в зеркальце изнутри ящика, заполнял словами целые страницы. Прячась за цветами на окне, Гутенберг сумел проследить за этим процессом от начала до конца. Как только ящик с будущей страницей был готов, работница с помощью скрученной тряпицы наносила чернила на поверхность букв. Затем она переставляла ящик под пресс, накрывала листом бумаги соответствующего размера, а потом три женщины объединенными усилиями опускали рычаги. По команде Костера они поднимали пресс, вытаскивали бумагу, и, словно по волшебству, на ней оставалась напечатанная страница. Этот процесс не сильно отличался от чеканки монет — как будто на готовые монеты наносят чернила, прикрывают бумагой и пускают в действие пресс.

Увидев готовую страницу, Гутенберг прикусил язык, чтобы не завопить, и, сидя на корточках, был вынужден обхватить колени руками, чтобы не запрыгнуть в мастерскую через окно. У молодого человека не было и капли сомнения: он наблюдал за настоящим и действенным колдовством. Под одеянием Костера скрывался не кто иной, как Сатана. Да и чем еще могли быть эти новые книги, если не измышлениями Лукавого, которые столько раз были прокляты Отцами Церкви? Конечно же, эти огромные раскрашенные тома представляли собой произведения еретических бегинок. Гутенберг предполагал, что из-под этого дьявольского пресса выходили стихи Гадевик из Антверпена, Хайлиге Блоемарт и Матильды Магдебургской. Гутенберг был уверен, что эти дочери Лукавого решились распространять книги Мари де Уаньи, Лютгарды Тонгеренской, Юлианы Льежской, Беатрисы Назаретской и, конечно же, Маргариты Поретанской.

Иоганн понимал: Господь привел его сюда, чтобы он исполнил предопределенную ему миссию. Это убеждение избавляло его от клейма осквернителя святилища, несмотря на то что Гутенберг продолжал прятаться, как вор, и подглядывал за работающими женщинами. Стояла уже глубокая ночь. Молодой человек был готов ждать в своем укрытии, пока Костер и его помощницы не закончат работу, даже если придется проторчать за окном до зари.

Так долго дожидаться не пришлось. Когда последняя страница была напечатана, монах коротко, но сердечно попрощался, вышел из мастерской, дошел до синей двери в сопровождении все той же бегинки и покинул hofje.Женщины отерли страницы от случайных пятен, распределили их по порядку и повесили сушиться на веревке, как стираное белье. Покончив с этим делом, они задули свечи и тоже вышли из мастерской. Иоганн из осторожности выжидал еще некоторое время, а когда убедился, что все бегинки разошлись по спальням, раскрыл окно и бесшумно, как кошка, проник в мастерскую.

21

Гутенберг исследовал мастерскую, освещенную лишь проникавшим из окна светом полной луны. Глаза, привычные к темноте, и чудесная память помогали ему отлично ориентироваться в помещении, он помнил, где располагается каждый предмет из тех, которые он прежде видел через окно. Иоганн знал, что ему нужно: на одном из больших столов, в локте от пресса, в длинном ящике лежал полный набор деревянных букв, таких же, как и строчная «а», которую он нашел в келье Костера: там был представлен весь алфавит и цифры от нуля до девятки. А еще Гутенберг хотел проверить свои подозрения насчет книг, стоявших на полках.

К большому удивлению Иоганна, он не обнаружил там запретных авторов, таких как Маргарита Поретанская, еретичка Гадевик из Антверпена и прочих опасных бегинок: первая книга, которую он снял с полки, оказалась прекрасным экземпляром «Латинской грамматики». Гутенберг в волнении принялся читать другие названия: все прочие книги были посвящены предметам Божественным. Он с удивлением снял с полки «Biblia pauperum». Костеру, великому мастеру гравировки, удалось соединить вместе два искусства — ксилографию и каллиграфию: «Библия бедняков», вышедшая из-под его пресса, содержала ряд гравюр на тему Ветхого Завета — те эпизоды, в которых возвещалось о приходе Мессии, и сцены из жизни Иисуса, в которых подтверждались слова пророков Израиля. И это не была книжка с иллюстрациями — как раз наоборот, то была последовательность рисунков, сопровождаемых краткими подписями и расположенных таким образом, что слова, казалось, вылетали из уст персонажей. «Biblia pauperum» была создана для того, чтобы любой — даже тот, кто еле-еле знает грамоте, — смог понять заложенный в ней смысл.

Рядом на полке стояло сокращенное изложение «Ars Moriendi» [31]— серия рекомендаций для того, чтобы умереть смертью, достойной доброго христианина. Так же как и «Библия бедняков», эта книга состояла из одиннадцати гравюр: первые пять изображали Сатану в обличье разных искушений, еще пять показывали способы их избежать; последняя гравюра представляла умирающего на ложе: его, равнодушного к искушениям Лукавого, ждали объятия Господа, а инкубы и суккубы убегали от его постели обратно в ад. В те времена эта книга оказывала на людей огромное влияние, ее, кстати сказать, перевели на большинство европейских языков. Гутенберг держал в руках голландский перевод.

Книга, только что вышедшая из-под пресса — ее страницы до сих пор сушились на бельевой веревке, — называлась «Ars Memorandi». [32]Посвящена она была, в соответствии с заглавием, искусству запоминания Библии. И здесь все было просто и лаконично: книга состояла из тридцати страниц — пятнадцать с иллюстрациями и пятнадцать с текстами, в той последовательности, в которой новозаветные события излагались апостолами. Костер использовал «Ars Memorandi» для обучения семинаристов. И все-таки Иоганн оставался в убеждении, что в этой мастерской, спрятанной в стенах женской крепости, заключено что-то темное. Гутенберг долго искал, пока наконец не прочел на одной из обложек слово «Speculum». [33] «Вот оно, — возликовал Гутенберг, — доказательство их ереси!» Это не могло быть ничто иное, кроме как «Зерцало простых душ», причем, в довершение святотатства, переведенное на латынь, как если бы речь шла о священном тексте. Но, вглядевшись, Иоганн — почти с негодованием — обнаружил, что это «Speculum Humanae salvationis», [34]знаменитый анонимный текст четырнадцатого века, который в ту эпоху превратился для клириков в самую цитируемую книгу после Библии. Строго говоря, это было практическое пособие по обретению спасения души, написанное простым и понятным языком, не так, как мудреные трактаты классической теологии.

Гутенберг уже сумел себя убедить, что им движет не постыдное желание выкрасть у монаха набор передвижных букв, но самое благородное побуждение: спасти мир от инструмента, с помощью которого распространяются дьявольские помыслы. А теперь осознание, что в напечатанных книгах нет ничего от Лукавого — и даже наоборот, — лишало Иоганна всех аргументов для оправдания своего поступка. И тогда он решил подойти к делу с другой стороны. Изучив одну из напечатанных страниц в бледном свете луны, Гутенберг убедился, что это определенно фальшивка; ему был не нужен даже солнечный свет, чтобы заметить: эти буквы созданы не человеческими руками. Обман выглядел очень грубо: Костер, например, даже не позаботился вырезать букву «т» — для ее воспроизведения он использовал две «nn», одну за другой, — эта хитрость сразу бросалась в глаза, стоило только обратить внимание на зазор между ними. Иоганн даже не подумал о том, что задачей Костера было не копирование рукописи, а упрощение труда переписчиков. К тому же, размышлял Гутенберг, чернила не лучший материал для таких букв: они наполовину впитываются деревом и только потом попадают на бумагу, так что след выходит слабый и неровный — как от старой печатки. А еще буквы получились чересчур большие — Иоганн приписал это обстоятельство сложности резьбы по дереву, невозможности повторить ажурные детали каллиграфии. Исполнившись желанием вершить справедливость, Гутенберг схватил кусок ткани и смастерил из него сумку. Он спрятал туда ящик с набором букв, несколько отпечатанных страниц и склянку с чернилами. Повесив сумку с добычей на плечо и в последний раз осмотрев пресс, чтобы запомнить каждую деталь, Иоганн выбрался из мастерской, как и вошел, через окно. Выпрыгнув наружу, он пробежал через парк и вздохнул с облегчением, увидев, что веревка по-прежнему свисает со стены. Гутенберг вновь взобрался наверх и наконец покинул hofje сосвоими драгоценными трофеями.

Несясь во всю прыть по переулкам Харлема, молодой человек боялся только одного: чтобы никто не спутал его с обыкновенным грабителем. [35]

22

Гутенберг пустился в обратный путь в Страсбург, не дожидаясь рассвета, даже не попрощавшись с учителем. Чтобы оправдать перед собой похищение комплекта букв, он убедил себя, что Лауренс Костер вовсе не почтенный старый монах, каким кажется, а еретик в маске священнослужителя. Только приспешник Сатаны смог бы пробраться в прибежище ведьм и заставить их работать на себя, воплощая в жизнь свои темные помыслы. И что с того, что книги в мастерской не только не оказались святотатственными, но, напротив, составляли часть религиозного канона Священной империи? «Без обмана тут обойтись не могло, — думал Иоганн, — иначе зачем бы Костеру заниматься своим ремеслом тайно в hofje?»При этом собственными изысканиями Гутенберг предполагал заняться с той же осторожностью, которую так яро порицал в аббате. То, что для себя он объяснял разумной предусмотрительностью, в случае монаха из Харлема оборачивалось скрытностью и обманом.

Лауренс Костер за годы мирской жизни до возвращения в собор убедился, что, в противоположность расхожему мнению, женщины намного лучше мужчин умеют хранить тайны и оправдывать доверие. И действительно, если судить по тому, как ученик из Майнца расплатился за учебу и гостеприимство, убежденность аббата получила лишнее подтверждение. Женщины умели быть не только более осторожными, более прилежными, ответственными и аккуратными, но даже могли заниматься такими делами, которые для мужчин запрещены. Самому Иоганну полагалось бы знать об этом лучше других — ведь в его жизни был близкий и красноречивый пример его матушки. Однако, чтобы облегчить груз вины и очистить совесть, Гутенбергу требовалось запятнать своего учителя.

Иоганн держался за украденное у Костера сокровище так, как будто спас человечество от страшнейшей опасности. Оказавшись в Страсбурге, он сразу же возобновил работу на бургомистра. Все навыки, полученные учеником от Костера, нашли отражение в новых гравюрах — последние теперь снабжались подписями, выполненными столь искусно, что казалось, будто эти буквы вышли из-под пера лучшего из каллиграфов. Бургомистр Страсбурга пришел в восторг от мастерства Гутенберга, он понял, что не зря отправлял молодого человека учиться в Голландию. Бургомистр не знал другого: работы, которыми Иоганн занимался в тайном одиночестве своего дома, были куда более поразительны, нежели его гравюры.

Гутенберг быстро обнаружил недостатки в книгопечатной технике Костера. Во-первых, чернила, хотя и были чуть гуще, чем те, что использовались для письма, все равно не имели достаточной консистенции для повторения тонких каллиграфических изысков. Во-вторых, пристально изучив украденные буквы, Гутенберг пришел к выводу, что, каким бы твердым ни было дерево, оно все равно портится слишком быстро: под давлением мощного пресса буквы постепенно трескались и расплющивались, так что отпечатки на бумаге тоже теряли свою форму. А еще Иоганн заметил, что, несмотря на деревянную рамку, буквы плохо становились в ряды. Чтобы справиться с этой проблемой, Гутенберг изобрел простое, но эффективное средство: он проделал дырки в боковинах рамки и связал их тугой бечевкой, так что деревянные буквы выстроились точно по линейке. Но даже после этого оставалась еще одна сложность: правое поле. Среди множества секретов переписчиков было и искусство незаметно уширять буквы и слова, и в итоге строки были точно выровнены по левому и правому полю. Однако с подвижными деревяшками дело обстояло совсем не так: поскольку все они были одинакового размера, расстояние между буквами тоже оставалось постоянным, и из-за этого последние слова в строчках не достигали правого края. Иоганн и здесь нашел решение: он изготовил пустые деревянные брусочки разных размеров, чтобы незаметно заполнять пространство между буквами, словами и знаками пунктуации, и строки снова выровнялись по обоим полям.

Впрочем, все отпечатки одной буквы выходили одинаковыми, и это было очень важное обстоятельство, сразу выдававшее подделку. Даже человек, незнакомый с книгами, догадался бы о хитрости изготовителя. Но и помимо этого недостатка — легко устранимого, если изготовить по нескольку слегка различных вариантов каждой буквы, — во всей системе Костера было еще что-то, с чем Гутенберг никак не мог примириться: голландец так и не вышел за узкие рамки ксилографии и гравюры. Иоганн был убежден, что необходимо сделать еще один шаг. Но в какую сторону?

Ксилография, разумеется, значительно упрощала работу с печатными изображениями, однако в этом удобстве заключался и важный недостаток. Гутенберг предполагал, что для изготовления совершенных книг следует избавиться от оков ксилографии и разорвать путы гравюры, — только тогда откроются новые горизонты. А еще Иоганн знал, что они с Костером не единственные, кто преследует сходные цели. Один из переписчиков у бургомистра как-то обмолвился о том, что слышал своими ушами: итальянский филигранщик Мазо Финигерра разрабатывает метод резьбы по меди для улучшения качества отпечатков. Его гравюры во Флорентийском баптистерии [36]были, по словам тех, кто их видел, великолепны. Итальянец воспроизвел «Распятие», «Мир» и «Коронование Богоматери», превзойдя качеством любые гравюры по дереву.

Подобно тому как гравюра привела голландского мастера к технике ксилографической книги, когда для каждой страницы использовалась отдельная деревянная плита, а от ксилографии — к подвижным деревянным компонентам, так и Гутенбергу следовало поторопиться, чтобы итальянские ювелиры не обогнали его с переходом к печати при помощи металлических литер.

В кругу граверов поговаривали о пражском ювелире по имени Прокопиус Вальдфогель — создателе новой техники, которую он именовал «Ars scribendi artifialiter», то есть «Искусство искусственного письма». Пражанину удавалось придавать книге вид рукописи, используя железные литеры. А еще, как будто всех этих изобретений было недостаточно, чтобы пробудить в Гутенберге тревогу, сам он, заинтересовавшись успехами своих зарубежных коллег, узнал, что некий Панфило Кастальди из Милана работает над методами печати, описанными венецианцем Марко Поло в его хрониках китайских путешествий. В соответствии с этими рассказами Кастальди создал печатки из знаменитого муранского стекла. На каждой такой печатке было по одной букве; из них миланец составлял слова, целые строки и страницы. А для облегчения работы Кастальди решил использовать пресс. Однако Иоганну казалось невероятным, чтобы стекло могло выдержать подобную нагрузку. Чтобы развеять свои сомнения, мастер из Майнца поставил винную бутылку под пресс, схожий с оливковым жомом. Результат опыта поразил Гутенберга: стекло выдерживало давление куда лучше, чем дерево. Таким образом, Гутенберг убедился: если он хочет вырваться вперед, ему следует приниматься за дело незамедлительно.

23

Сохраняя верность древней традиции, которая брала начало еще в ритуальной проституции, Почитательницы Священной корзины никогда не раздевались перед клиентами. Вместо того чтобы скинуть одежды, они облачались в церемониальные наряды и, подобно блудницам библейских времен, надевали драгоценные украшения. Экзотические одеяния были одной из притягательных особенностей лупанария. Чаще всего женщины появлялись в алькове, где в ожидании лежал клиент, обернутые в традиционное покрывало каунакес, закрывавшее их плечи и руки, обернутое вокруг тела и шлейфом ниспадавшее со спины. А еще они могли войти в диковинном свободном одеянии, состоявшем всего-навсего из прямоугольного куска газовой ткани с отверстием для головы и с просторными накладными плечами, спрятанными в складках одежды.

И вот на глазах у случайного любовника, стоявшего возле ложа, проститутки снимали верхнюю одежду, открывая свои формы, затянутые в антилопью шкуру. В верхней части облегающего костюма было два отверстия для грудей, а точнее, только для сосков; между ногами на высоте клитора начинался длинный разрез, он проходил по всей волнистой границе, разделяющей две ягодицы. Антилопья кожа была так тонка и эластична, что повторяла всю женскую мускулатуру, все выпуклости, впадинки, изгибы и даже самые тонкие волокна. Кожа была великолепной выделки, так что клиентам часто казалось, что женщины совершенно обнажены. В других случаях, наоборот, шкура антилопы была богато инкрустирована металлическими вставками — золотые и бронзовые части шли вокруг шеи, рук и щиколоток. А еще кожа могла быть украшена павлиньими перьями или чешуйками в виде змеи, ползущей к гениталиям. Другой наряд представлял собой шумерскую юбку каунакес, приподнимавшую зад благодаря наполненному шелком куколю из козьей кожи, который крепился к женским бедрам при помощи широкого черного пояса, украшенного блестящими металлическими вставками.

Женщины подвязывали волосы золочеными лентами или собирали в пучки и закалывали острыми фибулами. [37]В мочки ушей они вдевали серьги в форме полумесяца или полукруга, свисавшие до самых плеч. Проститутки входили в альков, прикрывая лицо тканью так, как этого требовал вавилонский закон. Но перед самым началом ритуала они поднимали свой покров на лоб, чтобы рот был свободен и глаза внимательно следили за клиентом. В особых случаях женщины могли одеться и как монашенки, но все равно под этими церковными облачениями на них была облегающая антилопья кожа.

— Чтобы стать хорошей проституткой, нужно научиться быть безразличной к чарам наслаждения, — часто повторяла Ульва своим неопытным дочерям, которым становилось жарко даже рядом с величественной статуей Приапа.

Если одна только скульптура так их возбуждала, как смогут они противиться наслаждению, соприкоснувшись с мужчиной из плоти и крови?

— Во-первых, вам надлежит знать, что распределение плоти и крови в большинстве мужчин столь же несправедливо, как и распределение богатства. Они бедны там, где полается быть богатыми, — Ульва указывала на монументальный фаллос бога сладострастия, — и богаты там, где полагается быть бедными, — заключала мать всех проституток, указывая на атлетичный живот статуи.

Для подтверждения этих слов Ульва предлагала своим дочерям выглянуть из окна на запруженную народом улицу и присмотреться к мужчинам. В большинстве своем те были старые и обрюзгшие или, наоборот, изнуренные до болезненности. А еще попадались хромоногие, паралитики и оборванцы.

— Вы можете сидеть у окна часами, но, уверяю вас, вы не только не встретите вашего Адониса, но навряд ли вообще увидите мужчину, достойного отвести вас в альков. А если судьба вам улыбнется и вы увидите такого мужчину, он уж точно не станет платить за то, что может получить и даром.

И всякий раз, обращая внимание на нового прохожего, юные ученицы убеждались, что, как и обещала мать всех проституток, он не вызывал у них даже тени влечения. Это открытие порождало в девушках противоречивые чувства: с одной стороны, тревогу при мысли, насколько же неблагодарна будет их работа, а с другой стороны, страх, что, если им однажды случится принять у себя молодого привлекательного юношу, он — по контрасту с прочими — сумеет пробудить в них вожделение. Это беспокойство основывалось на слухах, передававшихся от ученицы к ученице: поговаривали, что тем, кто бессилен перед своим сладострастием, отсекали — из-за опасности побега с клиентом — единственный человеческий орган, предназначенный исключительно для наслаждения, то есть клитор. И действительно, эти страхи имели право на существование. Старинная картина в апартаментах Ульвы представляла изначальный — возможно, мифический — момент основания Общества Священной корзины.

То была мирская картина с группой женщин и новорожденной девочкой по центру. И здесь было не избежать сопоставления с множеством религиозных картин на мотив обрезания Христова: вместо Младенца Иисуса — маленькая девочка; вместо Богоматери — такая же молодая женщина; там, где обычно изображали Иосифа, стояла старуха с окровавленным ножом в руке, а у ее ног — корзина, в которую старуха бросала маленький отрезанный орган. Все женщины были одеты в белые, почти прозрачные туники; сцена в целом напоминала не о библейском предании, а скорее о легендарных вавилонских садах, где отправляли культ богини Иштар.

Вообще-то, отсечение клитора давно уже не практиковалось. Его место заняла ритуальная церемония, когда новорожденным девочкам в знак принадлежности к секте острым скальпелем наносили особый шрам. Общество Священной корзины возникло за 1800 лет до Рождества Христова, в далеком Вавилоне. О маленьком лупанарии в Майнце ходили нехорошие легенды, ведь от горожан не могло укрыться, что внутри его стен проживают старушки, молодые девушки, девочки и даже младенцы. Нередко из Монастыря Священной корзины доносились и пронзительные вопли новорожденных. А еще было известно, что все проживающие в Монастыре, независимо от их возраста, — особы женского пола. Разумеется, беременные проститутки — штука обычная для всех борделей. Но как же так выходило, что в лупанарии Ульвы рождались на свет только девочки? Некоторые предполагали, что мальчиков здесь убивают, едва они выходят из материнского чрева. И эта догадка тоже имела право на существование: в одной из комнат Монастыря висела другая картина, имевшая явное сходство с сюжетом об избиении младенцев; на ней те же самые женские персонажи, что были и на «обрезании», убивали малюток мужского пола. Большинство женщин держали мальчиков за шею и, так же как было при царе Ироде, мечами пронзали их в самое сердце.

Сколько правды заключала в себе эта картина? Таким безмолвным вопросом задавались юные ученицы Ульвы.

24

Зигфрид из Магунции, стоявший на высокой кафедре и озаренный солнцем, которое сквозь витражи проникало в зал суда, знал, как произвести впечатление на членов трибунала. Он уже понял, какие аргументы вызовут у них суровое негодование, как заставить их разинуть рты в изумлении, что нужно сказать, дабы они глухо зарычали от еле сдерживаемой ярости. Прокурор знал, что надежнее всего представить Иоганна Гутенберга поддельщиком, который, прикрываясь именем Господа и Священным Писанием, задумал обмануть добрых христиан ради собственного обогащения. Сами судьи являлись высокопоставленными клириками, и это облегчало Зигфриду выстраивание обвинения. Сидя в своем уголке рядом с судьями, значительно ниже кафедры, писец Ульрих Гельмаспергер продолжал неблагодарную работу на заднем плане, фиксируя каждое слово, исторгаемое устами Зигфрида из Магунции.

— Господа судьи! Кто он таков на самом деле, этот человек? Перед нами — сын уважаемого и честного чиновника, который, имея в своем распоряжении все городские сокровища, ни разу не присвоил из них даже мелкой монетки, или же, напротив, его подлый ученик, обучавшийся изящным искусствам, дабы превратить их в искусства страшные и бесовские? Кто перед нами — благочестивый муж, который пытается убедить нас, что единственная его цель состоит в распространении слова, или же, напротив, человек, приумножающий Библии при помощи мерзостных лап Сатаны?

Слушая эти выкрики, Гутенберг был уверен, что, хотя обвинитель и обращался к судьям, вопросы адресовались именно ему.

Гутенберг был человек с двумя разными лицами. Одно из них, публичное, принадлежало служащему при бургомистре, талантливому, любезному, благоразумному граверу. Люди, помнившие старого Фриле, видели в его сыне верный портрет отца. Однако тайное лицо Гутенберга представляло собой полную противоположность этому образу: каждый день, когда он, услужливый и исполнительный, приступал к своим рабочим обязанностям, второе лицо кривилось от раздражения; когда он выказывал внимание и интерес к мнению кого-нибудь из коллег, под его видимой улыбочкой проявлялась брезгливая усмешка превосходства. Если он почтительно посмеивался, в уголках его глаз возникала злая враждебная гримаса. Деньгами он распоряжался щедро и расточительно, однако при виде монет глаза его начинали ярко сверкать — только тогда проступало его истинное лицо. Но это второе лицо до сих пор оставалось невидимым для людей. Монета с решкой и орлом пока что крутилась в воздухе, и только судьба могла решить, на какую сторону она в конце концов упадет.

Точно так же как, согласно утверждению Архимеда, два объекта никогда не займут одно и то же пространство, двум душам никогда не ужиться в одном теле. Такому двойному существованию вскоре предстояло переполнить дух Гутенберга, направляя его первый шаг к ликующему крику «Эврика!». Да, у него было всем известное помещение в управе бургомистра — светлая мастерская, где он создавал лучшие в Германии гравюры, — однако он нуждался в другом пространстве, где его темное «я» могло бы развернуться во всю ширь и запустить механизм его потаенных планов. Разумеется, эти темные помыслы требовали места, размеры которого отвечали бы грандиозности чаяний Гутенберга. Вот только его финансовые возможности никак не позволяли приобрести такое помещение. И даже если бы деньги нашлись, это могло быть только особое место, удаленное от подозрительных глаз. Новая граверная мастерская не могла остаться незамеченной для соседей и тем паче для неумолимых сборщиков налогов. Иоганн обшарил все уголки Страсбурга в поисках подходящего места. И с горечью понял, что во всем городе нет ни одного дома, отвечающего его потребностям. Гутенберг возвел очи горе, и тогда судьба подарила ему неожиданную возможность. За стеной старинной крепости высилась туманная гора; дурная слава этого места превращала его для Гутенберга в желанную мекку. Иоганн не мог не приписать это внезапное откровение Божественному вмешательству.

Эта мрачная возвышенность, на которую мало кто рисковал взобраться, была крутая и обрывистая. Над склоном из ненадежных камней росли кусты; их извилистые стелющиеся ветви давно завладели древними развалинами какого-то строения. В отдалении виднелся серо-зеленый утес, и на его вершине можно было различить на фоне неба очертания высокой башенки, а ниже — нечто напоминавшее ряд арок и стену. Однако же все это могло оказаться и капризом природы, который, смешиваясь с воображением наблюдателя, создавал иллюзию, будто к этому пейзажу прикоснулась человеческая рука.

Об этой труднодоступной скале ходило немало слухов. Поговаривали, что где-то наверху похоронен монах-отшельник по имени Арасках. Согласно легенде, христианский отшельник в четвертом веке приплыл из Ирландии, чтобы проповедовать в Эльзасе и Германии. Провозглашенный епископом Страсбурга, который в те времена также назывался Аргентиной, священник был заново крещен под латинизированным именем Арбогаст. Согласно его последней воле, епископ был похоронен на горе, где раньше хоронили разбойников, казненных преступников и бродяг, чьи тела никто не желал забирать.

Над могилой Арбогаста по традиции возвели монастырь, названный в его честь. Но в 1298 году в поселке на склоне горы вспыхнул пожар; покончив с крестьянскими домами, пламя быстро взобралось по увядшим от засухи веткам и достигло западного крыла аббатства — от него остались одни руины. Через несколько лет, когда монастырь Святого Арбогаста успел отстроиться, на него снова обрушились безжалостные превратности климата — на сей раз дело было не в засухе, а, наоборот, в обильных дождях, пролившихся потопом: в тот самый миг, когда строители заканчивали настилать кровлю, подмытый пол провалился, и лавина навсегда похоронила под собою монастырь.

Во времена Гутенберга уже не имело значения, правдивы эти истории или нет: непонятные каменные нагромождения на горе теперь именовались руинами монастыря Святого Арбогаста, и одно упоминание о нем вызывало почтительный страх. Легендам о привидениях не было числа. Многие горожане клялись, что своими ушами слышали, как из зарослей кустов раздаются вопли и мольбы повешенных разбойников, молящих святого проявить милосердие к их душам. Другие утверждали, что видели призрачные эшафоты, на которых висят трупы, пронзительными голосами умоляющие путников освободить их из петли. И не было недостатка в рассказчиках страшных историй о самом святом Арбогасте, который появлялся в арках древнего монастыря, огненным посохом угрожая тем, кто осмеливался нарушить его вечный отшельнический покой. Иоганн Гутенберг, с детства чтивший науку и христианскую веру, никогда не принимал суеверий, разделяемых только язычниками и идолопоклонниками. Однако он понимал, что простые люди, какими бы ревностными христианами они себя ни называли, в глубине души сохраняли самые древние суеверия: призраки, гадания, каббалистика, некромантия и оккультные науки служили пугалами, вселявшими жуткий страх в души большинства. Гутенберг также знал, что Церковь, не пытаясь развеять эти страхи, часто пользовалась доверчивостью народа в ущерб истинной вере. Как бы то ни было, думал Иоганн, если истории о привидениях заставляют людей держаться подальше от развалин монастыря, быть может, эта сумрачная обрывистая гора станет хорошим местом для потаенной работы.

Однажды на закате дня Гутенберг удостоверился, что на дороге к горе нет крестьян из соседней деревни, и, вооружившись посохом и светильником, решил подняться и собственными глазами увидеть, что представляют собой эти так называемые развалины. Как он и предполагал, подъем затруднялся с каждым уступом, острые камни впивались в подошвы его ботинок и даже кололи ступни. Когда Гутенберг в конце концов достиг границы каменного пояса, он понял, что кусты еще больше усложняют его продвижение. Зеленые ветви, как змеи на голове горгоны Медузы, расползались в стороны, охватывая все, что встречалось на их пути. Гутенберг то и дело натыкался на острые шипы. Ветер на вершине горы завывал, путаясь в кронах деревьев. Солнце закатилось за неровную линию холмов, оставив после себя лишь фиолетовое пятно, которое сливалось с тревожными темными облаками.

Когда Иоганн подобрался к вершине, небо окончательно померкло. Бледные отсветы лампадки перепрыгивали с ветки на ветку, их дрожащие тени наполняли неуверенностью и самого Гутенберга. Внезапно все вокруг показалось ему не просто живым, но одушевленным, как будто вовсе не ветер колебал ветви. В горле у Иоганна вырос ком невыразимой тоски. Ноги его то и дело путались в ползучих отростках, которые, точно длинные кривые руки, наделенные собственной волей, старались преградить нежеланному гостю путь наверх. Сердце Гутенберга скакало в бешеном галопе, и не только из-за трудного подъема. Тревога его возрастала с каждым шагом. Он пытался успокоить себя мыслью, что, возможно, просто попал под влияние легенд, витавших над этим местом. Неожиданно Гутенберг споткнулся, посох не помог ему удержать равновесие, и он покатился по склону. Иоганн уже испугался, что сорвется с уступа, но тут что-то ухватило его за одежду, и стремительный спуск прервался.

Когда Гутенберг рассмотрел, какую защиту приготовило на его пути Провидение, сердце его замерло: то была белая, холодная, мертвая рука. Иоганн попробовал встать и освободиться, но пальцы накрепко вцепились в край его одежды. Подобно мошке, которая стремится вырваться из паутины, Иоганн с каждым движением увязал все сильнее: руки его путались в ветках, а когда он в отчаянии задергал ногами, камни из-под башмаков полетели в пропасть. А потом Гутенберг сквозь густую листву разглядел лицо, которое в буквальном смысле вылезло из-под земли и пялилось на Иоганна мертвыми глазами, абсолютно белыми, лишенными зрачков и радужной оболочки. Лицо было такого же мраморного цвета, как и рука, не отпускавшая Гутенберга. Гравер попробовал применить силу, он заколотил по своему пленителю кулаками, но это было то же самое, что стучать по скале. И тогда Гутенберг понял, что погиб.

25

Происхождение Монастыря Почитательниц Священной корзины было куда более древним, чем могло себе вообразить большинство самих почитательниц. Корни этой общины уходили в такие глубокие слои, куда не проникала память даже самых далеких династий. Если говорить точно, это была последовательность нескольких линий. Начало общине было положено на заре Вавилона, во время правления амореев, [38]когда этот город еще не обрел своего величия.

В жалком борделе на окраине занималась своим ремеслом группа свободных проституток под водительством Шуанны, самой старшей из них. Этот маленький лупанарий — комната, разделенная на части выцветшими занавесями, единственной роскошью в которой были лежащие на полу вытоптанные ковры, — ничем не отличался от соседних публичных домов, которые образовывали неровный глиняный пояс вокруг зарождавшегося города. В этих скромных апартаментах ученицы Шуанны предлагали себя мелочным торговцам, пастухам и горожанам, которые отваживались выйти за стены, в мрачный пригород, населенный ворами и разбойниками худшего пошиба. Маленький бордель, как и все соседние заведения, находился в непростых отношениях с властями, его судьба зависела от настроения вечно сменяющихся мелких чиновников: хрупкие домики без всякой причины легко могли разрушить, а их обитательниц — бросить в тюрьму. Время от времени какую-нибудь старую проститутку для примера забрасывали камнями. Однако понемногу, постепенно женщины восстанавливали стены и кровлю и снова принимались за работу, и никто не мешал им до следующей смены настроения власть имущих.

А правители в первую очередь думали о накоплении богатства, чтобы использовать его к собственной выгоде. Если у них оставались излишки, их тратили на нужды общества, так что возмущение народа никогда не доходило до той точки, в какой правители рисковали бы головой. Проститутки не только поддерживали веселье в мужчинах, но вдобавок способствовали приросту казны — тем, что выплачивали налоги. Во времена тучных коров правители почитали себя победоносными воинами нравственности и принимались сносить бордели, бросавшие нехорошую тень на город. Однако, если коровы начинали тощать и никакими денежными поступлениями нельзя было побрезговать, сборщики вдруг переставали ощущать стыд, когда стучались в двери лупанариев, чтобы собрать свою безжалостную дань.

Первая династия вавилонских царей, идущая от Суму-абума, [39]без колебаний примирила два элемента, до сей поры противопоставленные: проституция была не только легализована, но и объявлена священной. И тогда царь вытащил проституток из жалких клетушек, присвоил им титул жриц и повелел отдаваться мужчинам в храмах. Шуанна и ее ученицы превратились в хранительниц храма Иштар и сделались любимыми проститутками знати.

С приходом царя Хаммурапи [40]проституция не только сохранила свой законный религиозный статус — ее священная роль была навсегда записана клинописью на прочном камне: законы Хаммурапи легитимировали ритуальную проституцию. К жрицам в храм Иштар стекалось все больше почитателей, они выкладывали целые состояния, чтобы вкусить блаженство и насладиться милостями богини плодородия, жизни и любви. Однако процветание никогда не длится вечно: Иштар являлась также и богиней войны. И вот настал день, когда народ потребовал от своей богини защиты, чтобы противостоять захватчикам.

После смерти Хаммурапи внутреннее единство вавилонян пошатнулось и защита города ослабла. Воинственные соседи взяли город в осаду, а Вавилонское царство тем временем распадалось на мелкие царства под началом разных династий.

С севера подступали хурриты, [41]с юга — шумеры, с востока — касситы, [42]а с запада — другие арийские народы. Город подвергся нашествию царя Агума, а потом — Мурсили Второго. Покоренный, разграбленный и сожженный Вавилон в буквальном смысле исчез с лица земли. От города ничего не осталось. Ничего, кроме храма Иштар: Шуанна и ее подопечные были единственными, кто уберегся от вторжения и спас свою жизнь, свой храм и имущество, не имея другого оружия, помимо собственных тел, и не зная никаких боевых искусств, помимо науки наслаждения.

С тех пор Шуанна и ее сладострастные жрицы становились бастионом Вавилона при каждом новом нашествии — а тех было неисчислимое множество. Шуанна прожила сто десять лет, до последнего дня вершила ритуал и успела назначить себе преемницу и передать ей все секреты ублажения мужчин: она сама записала их клинописью на глиняных табличках. На Вавилон поочередно нападали ассирийцы, халдеи, персы и греки. В конце концов город был окончательно стерт с лица земли. Однако питомицам Шуанны удалось пережить даже разрушение храма Иштар.

Женщины отправились в долгий поход и расселились по разным городам. Они во всем обходились без мужчин — их использовали, только чтобы из поколения в поколение продолжать род. Девочек, рождавшихся в общине, воспитывали в соответствии с древними правилами из глиняной книги Шуанны. А мальчиков бросали на произвол судьбы или, смотря по обстоятельствам, приносили в жертву во славу Иштар или ее различным воплощениям: Инанне в Шумере, Анаит в Армении, Астарте в Ханаане и Финикии, Афродите в Греции, Изиде в Египте. Наследницы Шуанны побивали детей мужского пола до тех пор, пока — с помощью науки либо ведовства — не добились того, что у них стали рождаться только девочки. Этот новый секрет женщины добавили в книгу, завещанную Шуанной, вместе с другими тайнами, которые прибавлялись от поколения к поколению.

На протяжении веков, сообразно меняющейся ситуации, этим женщинам приходилось то возвращаться к положению обычных проституток, то снова становиться жрицами при храме; бывало даже и так, что их новая религия исключала проституцию, но они всегда оставались верны заветам Шуанны. Куда бы они ни отправились, они неизменно несли с собою глиняные скрижали, тщательнейшим образом сокрытые ото всех, кто не входил в их секту. Позже они заменили глиняные таблички пергаментными свитками — этот материал из обработанной кожи был намного прочнее, его было куда удобнее переносить и прятать.

Несчетные поколения наследниц изначальной группки, основавшей маленький бордель в предместье Вавилона, испытывали преследования, канонизацию, казни, вожделение и новые этапы поклонения. В Греции появились жрицы-пифии, или пифонисы, — пророчицы при оракуле; в Помпеях — лучшие проститутки из всех проституток; в Риме — девственницы-весталки, которым было доверено поддержание священного огня до тех пор, пока они не перестали быть девственницами и не ввергли себя в пламень сладострастия. В Иудее они снова стали проститутками, водительствовала ими Мария Магдалина. Они сделались и христианками, но никогда не забывали уроков Шуанны. Святой Павел направлял им послания, в которых признавал их жрицами. Они были монашенками различных конгрегаций, их представительница Иоганна Ингельхайм, [43]рожденная в Майнце и выдававшая себя за мужчину, вошла в историю под именем папы Бенедикта Третьего. С тех пор эти женщины поселились в Майнце, где и основали Монастырь Священной корзины.

Вот она линия наследования — со времени далекого основания в Вавилоне, в 1800 году до Рождества Христова, от Шуанны и до Ульвы, ее достойнейшей наследницы в веках, которой было поручено заботиться о тайной книге и беречь ее от любопытных, разбойников и, самое главное, от убийц.

26

Обвинитель спустился с кафедры и молча направился к судьям. Проходя мимо них, он наградил каждого тревожным взглядом, точно желая возложить на них ответственность за мрачное будущее всего человечества. А потом он подошел к обвиняемым, остановился перед Гутенбергом и вопросил трибунал:

— Так кто же на самом деле этот человек? Неужели перед нами — как он сам утверждает — Божья десница, проводник истины? Господа судьи, спешу предупредить вас, что обвиняемый наверняка заявит, что единственной задачей его изобретения было распространять Слово среди простецов.

Зигфрид из Магунции ловко предвосхитил единственный аргумент, которым могли бы воспользоваться злоумышленники: они занимаются вовсе не подделкой, а осваивают новую технологию, упрощающую производство книг. И прокурор решил завершить этот спор еще до его начала:

— Ваши преподобия, если дело обстоит именно так, то мне непонятно, отчего они трудились скрытно, таясь от людей, пряча и оберегая свои злокозненные деяния от надзора властей. Господа судьи, доказательством моей правоты служит ужасное святотатство, на которое пошел преступник, воздвигнув свой потайной дьявольский храм в священных покоях аббатства. Он осмелился привести Сатану в святейшие дома Господа! Так каким же словом, господа судьи, именовать нам это преступление?

И тогда Гутенберг вспомнил тот день, когда он карабкался на мрачную обрывистую гору, склоны которой скорее принадлежали не Богу, но дьяволу.

Угодив в ловушку на горе, Иоганн заметил, что костяшки пальцев у него кровоточат, и только тогда понял, что колотил по человеку из камня. Постепенно он разобрался, что его держит поваленная статуя, наполовину ушедшая в землю, наполовину укрытая листвой. Из густой зелени высовывалась вытянутая рука, и вот по воле Провидения край мантии Гутенберга зацепился за каменные пальцы. Когда Иоганн наконец разглядел, что его не отпускает святой Арбогаст, он разразился громоподобным смехом, высвобождая накопившиеся страхи. Он вознаграждал себя за собственную глупость безбрежной радостью. Однако эта эйфория продолжалась недолго.

Как только Гутенбергу удалось освободить мантию от поваленной статуи, он подобрал светильник и продолжил подъем. По его расчетам, вершина была уже совсем близко. Гравер был возбужден, голова кружилась, и вот он заметил, что ноги его ступают не по твердой земле, а по зыбкому ложу из сплетенных ветвей. Иоганн попытался утвердиться на одном из скальных выступов, но, как только он сделал шаг, ветви под ним затрещали, и он провалился в черный колодец, которому, казалось, не было конца. Падение Иоганна замедлялось буйной растительностью, и вот наконец он рухнул на твердую и ровную поверхность — никакой больше зыбкости и шаткости в отличие от того, что было там, наверху. От удара тело болело так, что Гутенберг не мог встать. Он поднял светильник над головой и увидел вокруг себя кошмарное зрелище: он оказался в жуткой комнате, где повсюду были разбросаны человеческие кости.

Груды черепов, ребер, позвонков и других костей, которые Гутенберг не мог классифицировать, ковром устилали влажный заплесневелый пол. Этот подземный лес казался кошмарным адским раем, если такое вообще возможно: свод из плюща, лиан и можжевельника, произраставших еще в садах Эдема, служил зеленым саваном для бесчисленного множества трупов, разрушенных временем и подземным зверьем. Гутенберг отодвинул ногой череп, который как будто следил за ним пустыми глазницами, потом соскреб каблуком земляной слой и увидел пол из мозаики, темные и светлые фрагменты которой были расположены в шахматном порядке. Именно в этот момент Гутенберг осознал, где он очутился: то были развалины древнего монастыря Святого Арбогаста.

Растения полностью завладели остатками аббатства. Иоганн с трудом поднялся на ноги и, хромая, побрел по мрачным руинам. Все оказалось именно так, как утверждали известные Гутенбергу легенды: до, во время и после существования монастыря это место являлось кладбищем, на котором бок о бок лежали разбойники, бродяги, нищие и монахи.

Представив себе архитектуру монашеских общин, Гутенберг решил, что находится в центральном дворе. Он дошел до возвышения, которое показалось ему колонной, и убедился, что не ошибся в своих расчетах: здесь начиналась галерея с монашескими кельями. Потолки давно обвалились, а крышу заменили живые перекрытия из плюща, дикого винограда и других вьющихся растений. Там, где раньше находились двери, теперь были лишь сиротливые проемы — они вели в абсолютную черноту.

Над старинным аббатством потрудилось не только время — тут и там виднелись красноречивые следы самых разных грабежей: люди, растения и животные, сменяя друг друга, забрали все, что только было возможно забрать. Бесконечная тоска, которую вызвал в душе Иоганна этот сумрачный пейзаж, вскоре сменилась возбуждением — смесью беспокойства и растущего восторга. Наконец-то Гутенберг отыскал идеальное место для воплощения своих тайных планов. Теперь он обходил разрушенный монастырь с неудержимым хохотом, подсвеченным дрожащим пламенем, так что распугал все неприкаянные души монастырских покойников. И даже если бы из темного угла за этой сценой наблюдал жестокий беглый убийца, он бы тоже бросился наутек: эта фигура в рваных одеждах, ковыляющая среди скелетов под аккомпанемент громоподобного смеха, была поистине страшна. Лучшего места не нашлось бы и во всем мире: Гутенберг получал в распоряжение целую громадную мастерскую. По размерам эти развалины ничем не уступали монетному двору. Впрочем, у Иоганна нигде не нашлось бы столь могущественного войска, как эти мрачные черепа, угрожающие горгульи среди листвы, готические колонны, которые, хотя ничего уже не поддерживали, выглядели как острые копья, способные пронзить любого, кто рискнул бы продвинуться за их ограждение.

Иоганн бродил по старинному аббатству и чувствовал себя отмеченным знаками Всевышнего; он всегда был верующим, но в эти моменты с небывалой остротой ощутил присутствие и волю Господню. Он не только освободился от груза вины, но и убедил себя: его задача столь высока и благородна, что никто, кроме Бога, прочесть ее и не сумеет. Если Гутенбергу предстояло уйти от человеческих законов и действовать подпольно, то лишь потому, что современники не способны его понять.

27

И вот, находясь в самой высокой точке Страсбурга, вдалеке от смертных и рядом с Богом и святым Арбогастом, Гутенберг испытал мистический восторг. Подобно монахам-отшельникам, Иоганн ощутил, как Всемогущий своею дланью отделяет его от прочих людей и облекает особой миссией. Гравер опустился на колени, склонил голову и услышал благостный небесный голос:

— Иоганн, взгляни на меня, раскрой глаза. Я здесь.

Веки Гутенберга, обильно смоченные слезами, распахнулись с трудом. И тогда он увидел рядом самого святого Арбогаста, идеально ровный круг света венчал его бородатую голову. То была не поваленная временем статуя, а призрачный образ, который и разговаривал, и шевелился.

— Радуйся, Иоганн, с этого мига ты обретаешь бессмертие. Верни жизнь этому святому месту, вызволи его из мрака и приведи к свету. Тебе незачем использовать его тайком, как будто ты разбойник. Подари этому месту второе рождение и преврати в святилище, где суждено возникнуть и приумножиться Слову, дабы добралось оно до всех людей в мире.

Услышав эти слова, Гутенберг разразился детским плачем. Его затрясло так, что он не мог произнести ни слова. И тогда святой наклонился, успокаивающе притронулся к спине Гутенберга и продолжил:

— С этого дня ты должен покрепче держать факел, который озарит светом землю во славу Небес и людей. Все народы, обитающие в мире до самых крайних его пределов, включая идолопоклонников в землях далеких, коих еще не затронуло Слово, — все смогут читать и таким образом воспринимать священные истины, распространять и приумножать их, словно огонь, передаваемый с факела на факел. Ты получишь признание за свою работу и будешь провозглашен бессмертным теми самыми святыми, которых тебе предстоит обессмертить.

А потом наступило долгое молчание. Иоганн поднял голову и обнаружил, что призрак улетучился так же загадочно, как и появился. И тогда с ним заговорил совсем другой голос. Гутенберг не смог бы объяснить, откуда тот исходит. Казалось, звуки раздаются отовсюду и в то же время ниоткуда, как будто бы на самом деле они зарождались внутри его головы.

— Не слушай его, Иоганн. Отступись от своего намерения раз и навсегда. Ты хочешь стать бессмертным, чтобы люди запомнили тебя на веки вечные? Это понятно. Но какую же цену ты готов заплатить?

Разве мысли тебе подобных настолько святы и чисты, что их можно высказывать всему человечеству? К тому же откровения праведных книг слишком возвышенны, чтобы низводить их до уровня толпы. Сумеют ли простецы их усвоить? Ведь они даже не умеют читать! И, кстати говоря, сколько книг заслуживает распространения и приумножения? Ты что, не видишь опасности?

Иоганн, людей недобрых и злонамеренных больше, чем мудрых и хороших. Если твое изобретение попадет в чужие руки, твои благие намерения будут использованы ко злу. И память о тебе вовсе не будет благословенна — ее запятнают страшнейшие проклятия. Найдутся люди, чье умение писать будет столь же соблазнительно, сколь и ядовито. Сердца их, горделивые и гнилостные, наполнят гнилью и надменностью тех, кто позволит себя запутать прекрасными словами. И наоборот, без твоего изобретения такие люди останутся в темной тесноте, они не смогут рассеять свой яд по земле, по поколениям, по эпохам. Если ты откроешь людям свое изобретение, они сами преисполнят бедами и пороками все возрасты, все сословия. Ты увидишь, как тысячи душ разлагаются из-за одной-единственной разложившейся души. Зло от чтения будет распространяться как чума.

Ты увидишь молодых людей, извращенных книгами, страницы которых наполняют души ядом.

Ты увидишь юных девушек, пораженных гордыней, развратностью и коварством по вине книг, которые наполняют их сердца злом.

Ты увидишь матерей, которые оплакивают своих сыновей.

Ты увидишь отцов, которым стыдно за своих дочерей.

Иоганн, не слишком ли дорого бессмертие, которое обойдется во столько слез, во столько скорбей? Хочешь ли ты добиться славы такой ценой? Не пугает ли тебя ответственность за эту славу, которая бременем ляжет на твою душу? И вот я снова умоляю тебя, Иоганн, — позабудь о своем изобретении и живи так, как жил. Думай о нем как о соблазнительной, но гибельной мечте, воплощение которой было бы свято и полезно, если бы сам человек был хорош. Однако человек плох. Да неужели вооружать людей злонамеренных не есть пособничать их преступлениям? [44]

Гутенберг в смятении вскочил и попытался понять, откуда исходит этот голос. Но никого не увидел. Он обернулся — и сзади было пусто. Голова гравера кружилась, он понимал, что стоит перед сложным этическим выбором. Как он должен поступить? В этот момент раздался страшный скрежет, и Иоганн увидел, как разбросанные по полу кости сползаются в одну точку и соединяются в правильном порядке. И вот скелет поднялся с пола и пошел к Иоганну. Его шаги по каменным плитам отдавались деревянным клацаньем. Ужасный кадавр сел на подоконник разрушенного окна и зашевелил белой челюстью; раздался тонкий резкий насмешливый голос:

— Не обращай на них внимания, Иоганн, бессмертие — это просто химера. Уж можешь мне поверить. Да разве тебе хотелось бы выглядеть так, как выгляжу я, — столетиями, целую вечность? Ведь было уже сказано Иисусом: «…кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее…» [45]Нет ничего такого, чего нельзя было бы купить за деньги: почести, признание, титулы, отпущение грехов.

После этих слов скелет встал с подоконника, наклонился к Гутенбергу и, окатив его ледяным зловонием, прошептал на ухо:

— Купить можно даже Небеса.

Иоганн отстранился, чувствуя отвращение и страх; казненный разбойник скрипуче рассмеялся и снова заговорил:

— Если Святейшая Церковь достигла вершины мира, стоя на своих золотых колоннах, на своих несметных сокровищах, — чего же ожидать от простого смертного? Для достижения цели, Иоганн, тебе потребуются деньги. Деньги, которые — не стоит даже и напоминать — ты сам можешь изготовить. Ты желаешь послужить Богу? Да ты никогда этого не сможешь и дело свое не сумеешь осуществить без денег. Посмотри на своего отца: он стал изгнанником, он жил в самой жалкой бедности, он упускал свои возможности, точно воду меж пальцев. Неужто ты полагаешь, что теперь место старого Фриле одесную от Всевышнего? — Мертвый разбойник издал саркастический смешок. — Даже бессмертие имеет свою цену.

Скелет помолчал, затем заговорил уже без смеха, суровым тоном:

— Иоганн, никому не открывай своего изобретения, сохрани его для себя и получай с него всю выгоду. Распространяй книги, не важно, какого содержания, — ведь ты никому не судья. Воспроизводи их десятками, сотнями, тысячами и не проверяй, святые они или запретные, церковные или еретические, — следи за тем, чтобы они были ценными и чтобы за них платили.

Часть вторая

1

Дождь падал на Майнц стеной. Буря опередила наступление ночи и заставила купцов позакрывать свои лавки. Лоточники с площади безуспешно пытались удержать бьющую по ветру парусину; порою бывало и так, что с места срывались целые палатки. Вместе со струями дождя ветер завивал в круговерть листья и рыночную зелень. Тыквы раскатывались по брусчатке во все стороны, подвешенные ягнята, как живые, трепыхались на своих крючьях. Молнии били в башни собора, и близкие раскаты грома вторили ослепительным вспышкам. Люди в панике искали себе убежища, оскальзывались на мокрой мостовой, сталкивались друг с другом. И дело было не только в древнем страхе перед ненастьем. В городе царил новый, живой страх перед любыми более или менее неожиданными переменами. С тех пор как смерть вошла в Монастырь Священной корзины и тень ее пала на весь Майнц, люди ощущали на себе ее мрачный надзор. Ночь перестала быть спокойным прибежищем для отдыха; даже самые доверчивые горожане запирали двери на засовы и укрепляли ставни задвижками, а ложась в кровать, прятали нож под подушкой.

Несмотря на молнии, бившие в шпили базилики, и на тяжелые капли, которые барабанили по крыше и оглушали собравшихся, суд продолжался и на второй день. Прокурор Зигфрид из Магунции уже готовился к обвинительной речи, а писец Ульрих Гельмаспергер — к ее записи, когда их остановил председатель трибунала. Старейший из клириков, чья лысая голова в буквальном смысле ушла в плечи, покашлял, прочищая горло, повернулся к обвиняемым и сообщил, что один из судей — председатель не уточнил, кто именно, — счел, что для их содержания под стражей нет оснований. Поскольку основное обвинение, которое им вменялось, — подделка книг — не представляло серьезной опасности, подсудимых не следовало наказывать тюрьмой до тех пор, пока обвинения не будут подтверждены.

— Итак, трибунал большинством голосов постановил, что обвиняемые будут освобождены из-под стражи под залог в двести гульденов.

Собравшихся как будто окатили холодной водой — еще холоднее, чем та, что лилась снаружи. Такой новости не ожидали ни прокурор, ни публика, ни уж тем более обвиняемые. Рука Ульриха Гельмаспергера замерла в воздухе, отразив замешательство самого писца, и только потом удостоверила решение трибунала записью в официальном документе. До этой минуты Зигфрид из Магунции был убежден в действенной силе своих аргументов и тактики. Подобное случалось с ним не в первый раз: велеречивые выпады достигали своей цели здесь и сейчас, но потом, во время закрытых судейских совещаний, здравый смысл брал верх и истина отделялись от сиюминутных эмоций. А истина состояла в том, что слово «убийство», многократно произнесенное обвинителем, применительно к книгам могло быть только метафорой. Лицо прокурора сделалось более мрачным и угрожающим, чем черное небо, рассекаемое молниями. Зигфрид из Магунции склонил голову, закрыл глаза и прошептал:

— Отче! прости им, ибо не ведают, что творят. [46]

Председатель трибунала сделал прокурору суровое внушение: пускай он и не разобрал этих тихих слов, никому в зале не позволялось говорить без дозволения судей. Зигфрид из Магунции, всегда склонный к театральным эффектам, сплел пальцы в замок, прошелся из стороны в сторону и наконец замер в красноречивом молчании, пафос которого подчеркивался шумом грозы. Писец Ульрих Гельмаспергер, обладавший тренированным слухом, разобрал слова Зигфрида и, понимая, что может доставить прокурору неприятности, пунктуально записал злосчастную цитату — получалось, что Зигфрид из Магунции сравнивает себя с самим Иисусом. Это было как небольшой счет, который писец предъявлял каллиграфу, взявшему на себя роль обвинителя, за его всегдашнее молчаливое презрение.

Фуст с Шёффером переглянулись, они пытались не выказывать бурной радости. Однако лицо Гутенберга оставалось невозмутимым. С той далекой ночи на вершине горы, среди сокрытых развалин монастыря Святого Арбогаста, когда мертвецы восставали из могил перед его оторопелым взором, Иоганн так и жил с отсутствующим выражением лица.

Посреди раскатов грома, молний и страшного стука воды по крыше Гутенберг, вспоминая своих призраков, даже, казалось, не обрадовался счастливой вести об освобождении.

Иоганн вспоминал ту глухую одинокую страшную ночь, когда он, весь разбитый, обессилевший и ошарашенный, лежал на шахматном полу. Он постигал громадность своего замысла и стоящий перед ним моральный выбор. Быть может, сказал себе Гутенберг, каждый из этих трех призраков отчасти прав. Впрочем, моментального решения от него и не требовалось. Ему нужно было прийти в себя и все спокойно обдумать. Единственное, в чем Гутенберг был уверен, — это что разрушенный монастырь сделается для него тайным прибежищем, где он возьмется за работу, каков бы ни был ее окончательный результат.

Следующие дни Иоганн полностью посвятил своей секретной миссии. При свете солнца он оставался трудолюбивым, старательным работником, с которым был знаком каждый чиновник, самым умелым гравером при бургомистре. Однако с закатом Гутенберг превращался в тень, в ночного отшельника, одиноко бороздившего темные недра монастыря Святого Арбогаста.

То был титанический труд. Подобно Христу, Гутенберг влачил на собственных плечах все, что было необходимо для обустройства мастерской. Каждую ночь он пускался в утомительный путь с грузом дерева или железа, с простейшими предметами мебели, оливковыми жомами, металлическими болванками и трудноописуемыми деталями сельскохозяйственных машин. Он трудился без отдыха, почти не спал, очень мало ел.

Гутенберг поднимался на гору с последними лучами заходящего солнца и спускался при первых проблесках зари. Никакой случайный прохожий не заприметил бы изменений на обрывистом склоне. Снаружи все выглядело как прежде. Если бы сбившийся с дороги путник подобрался к укрытому среди листвы аббатству, он тотчас бросился бы в ужасе назад: Иоганн принял меры предосторожности и выставил в переднюю линию обороны свою армию мертвецов. Через каждые десять шагов он разместил человеческие черепа — они стояли на скалистых уступах и грозно озирали подходы к монастырю слепыми глазницами. А еще Гутенберг позаботился о том, чтобы уничтожить все следы бежавшей к монастырю тропки, — усеял ее препятствиями, которые на первый взгляд казались непреодолимыми, хотя на самом деле служили лишь декорацией: на тропе теперь лежали громадные стволы, выдолбленные изнутри, — Иоганн легко передвигал их для прохода туда и обратно, словно дверцы в ловушке на мелкого зверя. А вот перемены, происшедшие в сердце горы, выглядели поистине чудесно: старое аббатство, удаленное от людских глаз, снова пробудилось к жизни, причем очень странной.

Под живым куполом из переплетенных вьюнов возник целый городок, выстроенный на развалинах аббатства из самых разных материалов, которые Иоганн затаскивал на гору с упорством муравья. Он залатал деревянными листами дыры в провалившихся крышах над кельями и над центральным нефом старинной часовни. Он выкорчевал и вынес из внутренних помещений все папоротники, сорняки, лианы и лишайники, и тогда впервые за много веков снова стала видна ровная прямоугольная кладка стен и мозаичные полы. Гутенберг разместил в смежных кельях мастерские, которые должны были вдохнуть жизнь в его проект.

Повторяя устройство монетного двора в Майнце, в первой комнате Гутенберг разместил литейный цех: для этой цели в центре помещения он соорудил плавильную печь. Выглядела она необычно: это был куб внутри куба, пропорции большого тигля идеально повторяли пропорции кельи. Ни один из монахов, проживавших когда-то в этой комнате, не смог бы и вообразить, какой необычной цели послужит их скромное обиталище. Из задней части печи выходила труба: она проходила сквозь крышу и поднималась даже над зеленым куполом из плюща и кустов. Иоганн мог рассчитывать только на медленный огонь из совершенно сухих поленьев, чтобы клубы дыма было невозможно заметить из города и его окрестностей.

В следующей комнате Гутенберг предполагал устроить печатный цех. Используя технологию, придуманную отцом, он собрал гигантский пресс наподобие тех, которыми жмут масло из оливок, только вместо сосуда для сбора масла лежала гладкая металлическая плита. Верхний рычаг на спиральной оси опускал другую металлическую плиту, которая давила на основание. Любому постороннему зрителю это приспособление показалось бы абсолютно бесполезным.

Из печатного цеха коридор вел в следующую комнату, напоминавшую зал переписчиков на монетном дворе. Гутенбергу удалось скопить здесь немалые запасы черных и красных чернил и несколько стопок бумаги, которую обычно используют каллиграфы. Основное различие заключалось в том, что, как ни странно, здесь не было ни одного места, предназначенного для переписчика. Не было ни конторок, ни стульев, не было даже и обыкновенных письменных столов. Чернильниц, перьев и кисточек тоже нигде не было видно — в общем, ничего похожего на письменные принадлежности, приспособленные для человеческой руки.

Обстановка в главном нефе возрожденной часовни больше всего напоминала кошмарный сон: на месте бывшего алтаря выросла целая гора искореженных железяк. Тяжелые заржавленные цепи, никому не нужные гвозди, изломанные кандалы, ключи, покривившиеся подковы и совсем уж непонятные предметы были свалены в груду, которая достигала почти до потолка. Несомненно, то была карикатурная версия золотой пирамиды на монетном дворе — вместо ровных золотых слитков здесь высился монумент из железного лома. Всякий, кто бывал в необыкновенном здании, над которым много лет начальствовал старый Фриле, мог бы поклясться, что его сын бесповоротно рехнулся, что эта пародия среди руин, спрятанная под зеленым сводом, всего лишь бессмысленное подражание, из которого не может выйти ничего путного.

А Гутенберг не только не допускал мысли о святотатстве, устраивая потайную мастерскую для изготовления подделок, — с каждой ночью, проведенной на горе, он все больше убеждался в Божественной природе своей миссии. Словно безумный аббат, он бродил по своим подземным владениям, проверяя, чтобы каждая мелочь была на своем месте.

Финансовое положение Иоганна оставляло желать лучшего: все сбережения, накопленные на разных работах, он потратил на бумагу, чернила, дерево и металлический лом, который покупал в кузницах по окрестным деревням, чтобы не возбуждать подозрений у своих соседей. От страсбургского гравера остались кожа да кости, он был изможден и разорен, не спал и не ел — ему требовалось как можно скорее запустить свое секретное предприятие. Одна только мысль о печальной судьбе отца приводила его в ужас. В самой глубине своей души Гутенберг верил, что ему предназначена великая будущность. Вот почему, когда он решил, что подготовительный этап пройден, он, подобно тому как открывают сундук с сокровищами, достал из ящика деревянные буквы Костера и приготовился к первым экспериментам.

2

Утреннюю тишину улицы Корбштрассе нарушил женский вопль. Он вылетел из открытого окна Монастыря Священной корзины, отразился от уличных стен и достиг рыночной площади. Солнце еще не взошло, когда одна из самых юных обитательниц Монастыря, повинуясь безотчетному беспокойству, подошла к комнате своей старшей сестры по имени Ханна. Девушка робко постучалась в дверь. Ответа не последовало. Она подергала за ручку, но дверь была заперта изнутри. Девушка в панике бросилась будить Ульву. Всхлипывая и прерывисто дыша, она поведала матушке о своих страхах. Мать всех проституток вскочила с постели и столь же стремительно бросилась вверх по лестнице. И вот они снова стучатся в дверь — на сей раз колотят изо всех сил. Молчание. Ульва прекрасно знала, что Ханна — следующая по линии наследования священной книги. Она побежала на кухню и вернулась с железным прутом, которым ворошили дрова в печи. Ульва вставила тонкий конец его между дверью и косяком и давила на прут, как на рычаг, пока задвижка не сломалась. Когда женщины наконец попали внутрь, они увидели то, чего так боялись: верхняя часть тела мертвой Ханны лежала на постели, ноги доставали до пола. Именно в этот момент младшая сестра жертвы испустила пронзительный вопль, разбудивший остальных женщин. В отличие от трех предыдущих смертей на теле не было ни капли крови. И кожу с Ханны не содрали. К телу ее как будто и не прикасались: на нем не было рубцов, ссадин, синяков или порезов. Ульва даже надеялась, что дочь ее до сих пор жива. Она положила Ханну на постель, проверила пульс, сердцебиение, искала признаки самого легкого дыхания. Ничего этого не было. Очевидно, убийца задушил ее так же, как задушил и остальных. Кожа ее оставалась белой и незапятнанной. Только на лопатке стояла маленькая отметина, которую при рождении ставили всем обитательницам Монастыря. То был их отличительный знак: восьмиконечная звезда, обозначавшая и богиню Иштар, и город Вавилон. Как ни странно, рыдающие женщины, окружившие тело, задавались вопросом, почему с Ханны не содрали кожу, хотя стоило бы спросить: почему кожу содрали с трех предыдущих жертв? Может быть, предполагали женщины, у убийцы просто не хватило времени? Возможно, предчувствие, заставившее младшую сестрицу постучать в дверь, вынудило убийцу отказаться от своего намерения и он, чтобы не раскрыть себя, сбежал через окно?

Однако ответ на этот вопрос знали только два человека: Ульва и убийца.

В отличие от первого дня процесса обвиняемые должны были предстать перед судом без принудительной помощи стражей порядка. Поскольку судьи решили на время процесса предоставить им свободу, подсудимых не выводили из камеры в зал суда: им полагалось явиться в собор самостоятельно. За тридцать минут до колокольного звона, возвещающего семь часов и начало слушания, в собор вместе вошли Фуст и Шёффер. Трибунал собрался в полном составе через пятнадцать минут. А первым в зале появился Зигфрид из Магунции: он пришел в шесть, нагруженный ворохом бумаг, каковые и принялся изучать в уголке. Вторым, несколькими мгновениями позже, вошел Ульрих Гельмаспергер. Писец поздоровался сухо, но вежливо и получил в ответ самое неприязненное молчание. Ульрих скрипнул зубами от обиды, чинно прошествовал к своей конторке и приготовил перо, бумагу и чернильницу. Потом, чтобы выиграть время, писец озаглавил судебный протокол. Тогда прокурор встал с места, заложил руки за спину и принялся расхаживать по периметру соборного нефа. Добравшись до маленькой конторки, он остановился рядом с писцом и вопросил безжалостным голосом:

— Не мог бы ты писать поразборчивей?

Гельмаспергер зажмурился и сжал кулаки — ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не вцепиться Зигфриду в горло. В других обстоятельствах он мог бы и убить каллиграфа. Но сейчас Ульрих ограничился пристальным взглядом в глаза прокурору, словно предупреждая, что тот зашел чересчур далеко. Зигфрид из Магунции впервые рассмотрел лицо своего недруга — до сей поры тот всегда втягивал голову в плечи и скрючивался над бумагой. И Зигфрид узнал этого человека, — несомненно, они раньше пересекались совсем в другой обстановке. Почувствовав себя обнаруженным, Гельмаспергер быстро опустил глаза. Он испугался, что прокурор видел, как он заходил в лупанарий на улице Корзинщиков. И Ульриху захотелось, чтобы Зигфрид из Магунции тотчас же испустил дух. Появление членов трибунала положило конец этой неприятной сцене.

Единственным участником процесса, который до сих пор не появился в соборе, был Иоганн Гутенберг. В зале суда повисло красноречивое молчание. Прокурор отмерял ход времени, барабаня указательным пальцем по крышке аналоя, акцентируя каждую секунду промедления. Если подсудимый не выполнит своих обязательств перед законом, он будет объявлен беглецом, за розыски возьмется городская стража, и тогда, если его поймают, смертной казни вряд ли удастся избежать. Помимо того что отсутствие подсудимого воспринималось как немое доказательство всех обвинений, судьи посчитали себя обманутыми в лучших чувствах и оттого становились безжалостными. До семи оставалось две минуты. Члены трибунала обменивались яростными взглядами, словно упрекая друг друга за собственное решение, принятое после долгих споров. Фуст и Шёффер не знали, что делать — ликовать или предаваться отчаянию. С одной стороны, им казалось, что если Гутенберг, совершив побег, заявил о своей виновности, то они могут перевалить всю вину на отсутствующего. Однако могло быть и так, что трибунал, признав виновным Иоганна, со всей яростью ополчится и на двух его сообщников. Оставалась минута. Зигфрид из Магунции уже готовил обращение к судьям: Иоганна Гутенберга следует объявить беглым преступником и без проволочек приговорить к сожжению на костре. Монастырский колокол уже пришел в движение, но в тот миг, когда должен был прозвучать первый удар, в зал влетел запыхавшийся потный Гутенберг. И тогда колокол зазвонил: семь часов. Зигфрид из Магунции посмотрел на гравера с ненавистью и, напитавшись новой порцией враждебности, приступил к своей речи:

— Господа судьи, я вижу, что один из обвиняемых до самого крайнего срока откладывал свое появление перед высоким трибуналом. Быть может, испугавшись убедительности обвинений, он до последней минуты обдумывал решение покинуть Майнц.

Все еще запыхаясь после бега и отирая рукавом пот, Гутенберг плюхнулся на стул и попытался восстановить дыхание. Воздух не желал проникать в его легкие, Иоганн дышал ртом, по-собачьи. Постепенно пульс его вошел в норму, кислород помог восстановить обычный цвет лица. Но как только Гутенберг услышал первые слова обвинительной речи, сердце его снова застучало быстрее.

— И это был бы уже не первый раз, когда подсудимому приходится бежать из города: подобным образом он ускользнул из Харлема, чтобы его не арестовали за ограбление учителя, моего досточтимого коллеги Лауренса Костера! — выкрикнул Зигфрид из Магунции.

Слова прокурора заставили Гутенберга вспомнить о его поспешном бегстве из Голландии после того, как он выкрал у учителя набор литер. Иоганн и вправду долго думал, что самое ценное в его мастерской, созданной на руинах аббатства, — это деревянные буквы Костера. Чтобы сберечь этот набор от нежданных похитителей, Гутенберг хранил его в тайном подвале под незаметной крышкой, спрятанной внутри разграбленной могилы. Без любого другого предмета можно было как-то обойтись или в худшем случае найти ему замену, однако драгоценные литеры, вывезенные из Голландии, были поистине незаменимы.

Иоганн готовился к первому опыту. Для начала ему следовало проверить каждое из решений, которые он придумал, чтобы улучшить метод Костера. Страшась повредить деревянные буквы, он проделал в них сквозные отверстия, при этом стараясь попадать точно в середину. Затем Гутенберг набрал первую строку книги Бытие и соединил буквы тонкой прочной тугой нитью. Он разложил буквы второй строки, проредив их пустыми болванками собственного изготовления с таким расчетом, чтобы строки идеально сошлись по длине. Точно так же Гутенберг поступал и с другими строками, пока не набралась полная страница. Сердце Иоганна колотилось от восторга, когда он убедился, что строки идут параллельно и к тому же точно выровнены по обоих полям. Однако торопиться не следовало. Гутенберг еще не разрешил другую проблему: как готовить чернила.

У Иоганна до сих пор сохранился флакон чернил, которые использовал Костер. Гутенберга удивляло, что чернила эти черные, блестящие и густые, пока они находятся в склянке, а на бумаге теряют густоту и четкость. Края у букв получались мутные и размытые. А когда чернила полностью высыхали, то становились сероватыми и водянистыми. Иоганну никак не удавалось разобраться, отчего так происходит — из-за бумаги или из-за чернил, хотя он и предполагал, что дело тут в сочетании двух элементов. К тому же Гутенберг догадывался, что дерево тоже впитывает немалую часть черной жидкости. Чтобы получить идеальный состав, ему для начала требовалось разобраться с этими вопросами.

В то время существовало три способа изготовления чернил: самыми распространенными были угольные чернила, которые получались из смеси угольной пыли, воды и гуммиарабика. Если готовили дымные чернила, то угольную пыль заменяли на мелкие частички, продукты сжигания растительных смол. Черный дым придавал смеси цветовую глубину и насыщенность, притом что густота могла меняться в зависимости от того, сколько добавлялось гуммиарабика. Многие художники изготовляли свои чернила, скребя внутренние стенки каминов, — там в больших количествах накапливались частички дыма и несгоревшие остатки угля. А гуммиарабик делали из сока акаций, который получали из надрезов на коре. Третий способ приготовления чернил заключался в использовании металла. Эта технология мало кому была известна, она требовала специальных знаний о химических реакциях, в которые вступают минералы и органические соединения. Считалось, что формулы металлических чернил родились в экспериментах алхимиков: разыскивая способ превращать неблагородные металлы в золото, они случайно открыли темное золото, которое прекрасно годилось для записи самых важных секретов. При смешивании солей железа и зеленого купороса (иначе именуемого sal Martis [47]) с танинами из дубовой коры, в которой отложили свои личинки осы, получались чернила несравненной чистоты. В дело также годились танины из семян черного винограда и скорлупок грецкого ореха.

На основе угольных, дымных или металлических чернил каждый писец разрабатывал свой собственный тайный состав, и многие секреты были известны Гутенбергу еще по залу переписчиков в монетном дворе. Тамошние мастера, как правило, добавляли в смесь выжимку из толченого чеснока, что придавало чернилам особенный блеск и вязкость. У всех известных Иоганну чернил — от простейших до самых необычных — имелись как достоинства, так и недостатки. Однако основная проблема, с которой столкнулся еще Костер, состояла в том, что все эти смеси были разработаны, чтобы писать пером, от руки, а не для печати. Слишком водянистые чернила впитывались в дерево и в бумагу, а густые приклеивались к бумаге так, что литеру порой было сложно оторвать.

Гутенберг экспериментировал с сотней смесей, сотней пропорций, но испорченные листы бумаги неизменно отправлялись в огонь. Только тогда он понял, что должен откинуть традиционные методы и отказаться от всех известных ему чернил. Тут-то к Гутенбергу и пришло озарение: во время путешествия в Голландию его поразила чудесная фламандская живопись, по технике совершенно не похожая на живопись всей остальной Европы. Фламандские художники достигли совершенства, они вызывали зависть у самых прославленных живописцев Германии и даже у гениальных мастеров из итальянских королевств. Не так давно Иоганн получил редкую возможность своими глазами лицезреть полотна Яна Ван Эйка и Робера Кампена, Ганса Мёмлинга и Рогира ван дер Вейдена. Гутенберг даже представить себе не мог, что подобные цвета изобретены человеком. Старый Костер возил своего ученика в Гент, в собор Святого Бавона, чтобы он воочию узрел полиптих работы братьев Ван Эйк. Увидев, что ученик из Майнца не в состоянии произнести ни слова, голландский гравер объяснил, что у этих необычайных картин есть имя, и это имя — масло.И только теперь, в монастыре Святого Арбогаста, Иоанн снова вспомнил об этом термине.

Масло.

То было магическое слово, ключ, открывающий двери, которые до сих пор казались ему неприступными. Гутенберг не мог даже предполагать, каковы они, тайные формулы фламандских мастеров, однако само слово «масло» являло собой очень важный след. Гутенбергу не требовалось постигать тайны этих оттенков ярко-алого, этих голубых тонов, прозрачных, как небо, этого золота, сверкающего, как солнце. Ему было достаточно черного цвета, который был бы чернее, чем смерть, чем пустота, чем ничто. Это абсолютное ничто было необходимо Гутенбергу, чтобы выплеснуть на бумагу все познания человечества.

Иоганн произвел сотню новых опытов, соединяя различные масла с металлами, углем и другими материалами. Он использовал виноградное масло как закрепитель для дымной сажи; он смешивал ореховое масло с угольной пылью; он связывал оливковое масло с солями железа; он перемешивал опилки и окислы меди, свинца и титана с льняным маслом, а потом все переделывал и возвращался к уже испробованным комбинациям. И чем дальше он продвигался, тем яснее видел, что перед ним открывается темный путь, прекрасный, как чернильная струя. Иоганн чувствовал себя счастливым в этом уютном полумраке, где только он мог разгуливать по своему хотению. Он, словно рыба, плавал по черному океану. И чем глубже и чернее был этот океан, тем ярче разгоралась его надежда. После долгих и напряженных дней и ночей Гутенберг наконец открыл формулу идеальных чернил: он мог придать им нужную густоту — стоило только вскипятить масло. Если он желал добавить блеска — оставалось только замешать в него купорос. Чернила подчинялись воле Гутенберга, словно пес — послушный, верный и, главное, черный.

Иоганн нанес чернила на литеры Костера с помощью кожаной подушечки, заботливо накрыл их бумагой — словно мать, которая укутывает свое дитя, — и с отцовской суровостью положил своего ребенка под тяжелый пресс. Когда Гутенберг поднял верхнюю плиту, он обнаружил, что бумага легко отделяется от литер, а буквы отобразились с удивительной четкостью. Он впервые держал в руках первую напечатанную страницу Библии. И это было само Бытие, начало начал.

Гутенбергу удалось придумать идеальные чернила. Однако упоение его было столь же кратким, как и промежуток, разделяющий молнию и гром. Внимательнее рассмотрев страницу, он заметил, что деревянные буквы не оправдывают ожиданий: зазубрины от долгого употребления, легкое расщепление и другие деформации, появившиеся в результате длительного использования, теперь отразились на бумаге — по контрасту идеальных чернил с несовершенным деревом.

В припадке ярости Гутенберг швырнул литеры голландского мастера в огонь.

3

Позднее появление Гутенберга в зале суда настроило судей против всех подозреваемых. В Германии опоздание без весомых причин воспринималось как оскорбление. А то, что подсудимый только в последнюю минуту предстал перед трибуналом, который совсем недавно даровал ему свободу, выглядело и вовсе непростительно. Зигфрид заметил на лицах судей раздражение и решил извлечь из него максимальную выгоду:

— Господа судьи! Главный обвиняемый смеется над вами прямо в лицо. Его вызывающее поведение, его враждебность и презрение к правосудию, явленные сегодня, — они же направляли его шаги на пути воровства, подделки, мошенничества и ереси. Как только Гутенбергу освободили руки, он употребил ваше бесценное доверие ко злу.

Гутенберг, раздраженный буффонадой прокурора, пытался восстановить в памяти каждое звено в цепи событий, которые привели его в зал суда. Пронзительный голос Зигфрида из Магунции, продолжавшего вещать с кафедры, превратился для Иоганна в пытку, с каждым словом все более мучительную. Среди разнообразных шутовских талантов прокурора была и счастливая способность передразнивать людей: всякий раз, передавая высказывания того или иного лица, он с пугающим сходством имитировал голос, мимику и особенные присловья этого человека.

Освободившись от оков ксилографии, Гутенберг принял решение отправиться по новой дороге, которая должна была привести его к идеальным отпечаткам. Разрешив проблему с чернилами, он взялся за следующую задачу: воспроизвести почерк лучшего переписчика. Литеры Костера были такие большие, что на странице помещалось всего пятнадцать строк, а в хороших рукописях их насчитывалось до сорока, разделенных на две колонки. И если Иоганн желает получить безупречную копию, ему для начала нужно раздобыть лучший из оригиналов. Однако такая книга была для Гутенберга совершенно недостижима: рукопись хорошего качества стоила не меньше сотни золотых.

В Страсбурге хранилась самая прекрасная Библия из всех, что видел Гутенберг, — а ведь он повидал их немало. На монетном дворе, которым столько лет управлял его отец, их было создано несколько сотен, и все эти Библии, разумеется, отличались превосходным качеством. Библии из Майнца высоко ценились по всей Европе. И все-таки Священная Библия из библиотеки Страсбурга была неподражаема. Если бы Господь пожелал что-нибудь написать своею десницей, Его почерк определенно походил бы на каллиграфию этой Библии. Именно эта непохожесть на человеческие писания и завораживала Иоганна. Буквы были поистине совершенны, так что между двумя одинаковыми знаками действительно не замечалось никакой разницы. Самыми сложными знаками считались те, в которых сочетаются прямые и изогнутые линии, — такие буквы, как «G», «B», «b», «e», «P», «d», и цифры 2, 5, 6 и 9. Показателем мастерства для любого каллиграфа было умение писать так, чтобы читатель не замечал разницы между одинаковыми буквами. Многие знаки имели сходство с человеческим телом, что придавало им особенную сложность. Так, восьмерка походила на голову с торсом, «X» — на человека с разведенными руками и ногами, «O» — на голову или на открытый рот, «Y» — на человека, тянущего руки к небесам. Неграмотные переписчики, незнакомые со значением букв, действительно воспринимали их как формы тела. А для тех, кто умел читать, буква являлась не только формой, но и звуком. Так, например, для грамотных буква «Р» всегда звучала одинаково, как бы она ни была написана, — такие люди как будто «видели» звук. А вот человек безграмотный мог, например, увидеть в букве «Р» профиль человека с раздутой грудью, а если следующая буква выходила более вытянутой, он видел более худощавого человека. Таким образом, безграмотные намного острее воспринимали дефекты в написании, поскольку не постигали смысла букв. Именно поэтому Фриле предпочитал, чтобы его переписчики читать не умели.

Копия, хранившаяся в библиотеке Страсбурга, чудесным образом приближалась к совершенству — не по роскошному переплету, не по яркости буквиц, а по своей изумительной каллиграфии. Гутенберг умел различать почерки всех переписчиков с монетного двора, потому что, как и следовало ожидать, у каждого из них имелись свои особенности. Однако эта Библия для Иоганна являлась уникальной именно в силу полного отличия характерных черт — для него она содержала платоновскую суть книги, идею книги как таковую. То была буква в первозданном виде. Неслучайно создатель этой чудесной Библии почитался одним из лучших каллиграфов в мире. И это был преподобный Зигфрид из Магунции.

В одно ничем не примечательное утро Гутенберг после бессонной ночи в монастыре пришел в управу бургомистра с ясной идеей и темными помыслами. От чиновников, видевших, как он вошел, не укрылось, что этот невеселый человек омрачен больше обычного: он выглядел бледнее, чем всегда, с потерянным взглядом вышагивал из стороны в сторону и нигде не находил покоя. Когда Гутенберг садился за рабочий стол, рука его замирала в воздухе, сжимая бесполезное долото; глаза его блуждали в некой смутной области универсума. Потом он неожиданно приходил в себя и вертел головой по сторонам, точно опасаясь, что кто-нибудь проникнет в его мысли. Гутенберг перескакивал от рассеянности к возбуждению, от тремора к мертвенному спокойствию. Подчиненные не отваживались с ним заговаривать; когда Иоганну казалось, что за ним наблюдают, он озирался так яростно, что его предпочитали оставить в покое.

И вот когда Гутенберг заметил, что рядом с ним никого нет, он по-кошачьи скользнул к лестнице, ведущей в библиотеку. Он ухватился за перила, чтобы облегчить свой вес, и поднялся по ступенькам бесшумно. Таким образом, Гутенберг добрался до просторного зала наверху; когда он уже был готов броситься к высоким дверям архива, то увидел старого библиотекаря, который вошел в архив и тотчас закрыл за собой двери. Обычно этот старый прислужник просто дремал на стуле, свесив голову на грудь. К тому же он был глух как пробка, да и зоркость его глаз осталась где-то в далеком прошлом. Впрочем, библиотекарь прекрасно обходился и без этих качеств: никто лучше его не знал, в каком порядке стояли на полках этого огромного зала бессчетные архивы, документы и книги. Когда у него заказывали какую-нибудь рукопись, старик не раздумывал ни секунды — он, не колеблясь, подходил к нужному месту, протягивал руку, снимал с полки указанную книгу, вручал ее просителю и возвращался на свой стул.

Ни одна книга ни при каких обстоятельствах не могла покинуть библиотеку, ни один человек, какой бы властью он ни был облечен, не мог вынести рукопись из этих стен — будь то бургомистр, король или его святейшество Папа Римский. Внутри архива ни один смертный не мог воспротивиться власти старого библиотекаря. Гутенберг выжидал, притаившись за колонной, чтобы старик занял свое привычное место на стуле и задремал. Он еле слышно приблизился к порогу, приложил ухо к двери и услышал посапывание библиотекаря. Осторожно повернув дверную ручку, Гутенберг улыбнулся: дверь, по счастью, не была заперта на замок. Он легонько толкнул одну из створок и, словно тень, просочился внутрь, оставив дверь полуоткрытой, чтобы лишний раз не шуметь.

Старик, по своему обыкновению, крепко спал. Сердце Гутенберга стучало как барабан, он на цыпочках прокрался к полке, на которой хранилась Библия, — прямо над головой библиотекаря. К ужасу грабителя, книга стояла намного выше, чем ему помнилось. Он поднял руку, вытянул кончики пальцев, но так и не смог до нее дотянуться. Наверное, здесь может помочь осторожный прыжок, решил Гутенберг. Это было очень рискованное движение — ведь пришлось бы перегнуться через плечо спящего. Иоганн согнул колени, изготовился прыгать, но потерял равновесие и пошатнулся под тяжестью собственного тела. Гутенберг едва не обрушился на прислужника, но счастливый случай распорядился так, что Иоганну удалось ухватиться за стеллаж и устоять на ногах. Вот только пола его куртки скользнула по щеке старика. Гутенберг замер и в ужасе смотрел, как библиотекарь трясет головой и подносит руку к пухлой щеке, отгоняя несуществующую муху. Иоганн все-таки разбудил старика — тот просто не пожелал раскрыть глаза.

Незваный посетитель совсем разнервничался — он боялся, что биение его сердца разнесется по всему залу. Он замер и перестал дышать, пока снова не услышал громкий храп. И тогда Иоганн предпринял еще более рискованный маневр: он поставил ногу на нижнюю полку, рукой зацепился наверху и вот наконец завис над библиотекарем и протянул правую руку к Библии. Опускался Гутенберг с неменьшей осторожностью; когда обе его ноги упрочились на полу, он вздохнул с облегчением. И тогда по залу пролетел мощный порыв ветра. Иоганн с ужасом увидел, что дверь, которую он оставил открытой, начала закрываться так резко, что хлопка было не миновать. Гутенберг бросился к ней плавными скачками — так выступает голенастая птица, и вот в тот самый момент, когда дверь была готова захлопнуться, Гутенберг вытянулся изо всех сил и сумел избежать стука, просунув между двумя створками бесценную Библию. Все так же балансируя на растянутых ногах, Иоганн перекрестился: он возблагодарил Бога и при этом извинился перед Ним за то, что употребил Его Книгу столь вульгарным образом. А библиотекарь продолжал спать.

И вот наконец Гутенберг вышел из архива, как можно тише притворив за собой дверь. Когда гравер повернулся, чтобы уходить, он натолкнулся на другого посетителя библиотеки. Придя в себя от неожиданного удара и удивления, Иоганн увидел, что перед ним стоит сам страсбургский бургомистр. У гравера не было никаких причин умирать у библиотечных дверей — вот только в правой руке он держал прекраснейшую во всем городе Библию, которая к тому же никогда не покидала пределов библиотеки. Ему удалось спрятать Священное Писание за спиной. Цвет лица, взгляд, само состояние Гутенберга придавали ему столь необычный вид, что бургомистр даже спросил, все ли с ним в порядке.

— Да… вполне… нет, вообще-то, — промямлил незадачливый похититель Библий, еле удерживая равновесие.

— Вам бы лучше отдохнуть, вы действительно неважно выглядите, — произнес бургомистр.

Гутенберг поблагодарил его за заботу и за неожиданное дозволение. Он склонил голову и рассыпался в благодарностях, целью которых было ненароком не показать Книгу. Как только высокое начальство вошло в библиотеку, Иоганн спрятал Библию под одежду и покинул здание все с тем же ошарашенным видом, с каким и вошел.

Никто не знал, что под его одеждами таится сокровище ценою более сотни гульденов.

4

Прокурор встал, прошагал к аналою и снова взял Библии, которые показывал судьям в первые дни процесса. После никем не замеченного столкновения писца и прокурора пульс Ульриха Гельмаспергера стал неровным, а почерк — мелким и менее разборчивым. Но как бы то ни было, это обстоятельство, на которое могли обратить внимание лишь профессионалы-каллиграфы, не помешало писцу верно отражать слова прокурора.

— Господа судьи! Я уже рассказывал, что был крайне озадачен, обнаружив, что в подпольных мастерских этих злоумышленников была создана фальшивая Библия, совершенно неотличимая от той, которую я сам когда-то переписал. Я спрашивал, способны ли вы отличить истинную работу от фальшивки, поскольку даже мне, скромному переписчику, создателю истинной копии, не удалось обнаружить различий. И если мое изумление было велико несколько дней назад, то теперь оно возросло еще более — ведь я сумел выяснить, что ни одна из этих версий не является подлинной.

Члены трибунала пришли в смятение; Зигфрид из Магунции вернулся к аналою и вытащил из ящика третий экземпляр, но виду неотличимый от двух первых Библий. Теперь прокурор напоминал придворного чародея. Зигфрид обеими руками поднял третью книгу и заговорил:

— Путем кропотливых исследований я установил, что мною была переписана именно эта Библия. Вы тоже сможете в этом убедиться, поскольку две другие книги полностью между собой совпадают, а у этой есть небольшие отличия — ведь она была написана человеческой рукой, а не создана дьявольской машиной, способной породить сотни, тысячи, миллионы абсолютно одинаковых фальшивок.

Судьи были совершенно подавлены этой новостью. Они еще не успели прийти в себя, а прокурор воспользовался тишиной, чтобы выдвинуть новое обвинение:

— Ваши преподобия, я обвиняю подсудимых в воровстве, ведь для создания своих фальшивок они воспользовались моими рукописями. Вот эта Библия, написанная мною, была обнаружена в подпольной мастерской Иоганна Гутенберга, и она служит неопровержимым доказательством моих слов.

Гутенберг вовсе не планировал присвоить себе прекрасную Библию из библиотеки, он собирался вернуть книгу прежде, чем ее хватятся. Конечно, сотня золотых была для гравера изрядной ценностью. Но Гутенберг знал, что, если у него получится запустить свое дело, его выгода приумножится ad infinitum. [48]Самое главное, действительно, заключалось в умении приумножать. Гутенберг нуждался не в городской Библии, а в каллиграфии Зигфрида из Магунции. Убедившись в ограниченных возможностях деревянных брусков, Иоганн решил изготовить подвижные литеры из металла. Все, кто знал этого человека, признавали его большой талант и способности к самым различным ремеслам; однако же талантом переписчика он не обладал. Гутенберг раз за разом пытался скопировать почерк лучшего каллиграфа Германии, вооружившись пером, бумагой и чернилами. Вначале он переписывал Библию целыми главами, потом ограничился перепиской одного стиха — таким образом Гутенберг заполнял листок за листком; в конце концов он принял решение просто выписывать буквы, повторяя каждую из них множество раз, — так учатся писать маленькие дети. Иоганн с раздражением убедился, что его буквы не только отличаются от букв Зигфрида из Магунции, но и друг на друга не похожи. Гравер волновался: если он не способен даже перенести знаки мастера на бумагу, как же ему осилить их в металле? Поражение обошлось Гутенбергу минимум в сотню листов, несколько флаконов чернил и немалое количество перьев. По сравнению со всем, что он уже потратил, этот расход выглядел совсем ничтожным, однако для человека, лишившегося всех своих сбережений, даже одно перо равнялось целому состоянию.

Гутенберг испробовал разные способы копирования, которые пригождались ему в гравировке. Он попробовал перевести написанные буквы на чистую бумагу, слегка надавливая на каждый символ короткой затупленной иголкой. Однако результат был ужасающий: бесценная городская Библия оказалась неисправимо испорчена. Иоганн предпринял еще одну попытку — с помощью легкого прозрачного тюля: он положил ткань на Священную Книгу и принялся водить по тюлю тонкой кисточкой. Конечно, ему удавалось таким образом почти идеально повторять очертания знаков, но этот способ не давал возможности перевести буквы на другую поверхность: под давлением иголки тюль комкался. И вот, прежде чем Гутенберг отдал себе отчет в происходящем, он остался без бумаги, и восполнить эту нехватку было очень сложно.

В Страсбурге работала только одна бумажная фабрика, принадлежавшая братьям Хайлманн. Со старшим из них, Андреасом, Иоганн был неплохо знаком. Друзьями они не были, но поддерживали приятельские отношения. Дом Хайлманнов снабжал бумагой управу бургомистра, и именно Гутенберг осуществлял все деловые операции: он решал, сколько бумаги требуется для изготовления гравюр. Андреас всегда интересовался воздействием разных типов чернил на разные типы бумаги, степенью поглощения чернил, сроками высыхания, воздействием деревянных и металлических прессов. Гутенберг, со своей стороны, обогащался сведениями об изготовлении бумаги. Он хотел узнать об этом процессе как можно больше — и о древнем египетском папирусе, который делали из тростника, произраставшего по берегам Нила, и о старинном пергаменте.

Хайлманн рассказывал, что на самом деле свитки из бычьей кожи использовались еще в самые отдаленные времена и даже первые экземпляры Библии писались на пергаменте. Впрочем, Марко Поло сообщал в своей «Книге о разнообразии мира» о том, как китайцы производят бумагу из риса, тростника, хлопка и даже из отходов шелкового производства. Андреас утверждал, что льняная бумага, изобретение которой приписывали себе французы, вообще-то, была придумана намного раньше, на Дальнем Востоке.

Хайлманн заметил, что в последнее время Гутенберг стал заказывать больше бумаги, хотя производство гравюр не возросло. Андреас сам доставлял заказы на склад при управе бургомистра и не понимал, почему бумага так быстро расходуется. Городского казначея это обстоятельство тоже удивляло. Им обоим было неведомо, что Иоганн тайно собирал излишки бумаги, с муравьиным упорством выносил их под одеждой и доставлял в свой тайник в аббатстве.

Гутенберг понимал, что действия его весьма рискованны, что перерасход бумаги уже становится заметен и что это несоответствие скоро возбудит подозрения. И весь его замысел обречен на провал, если он немедленно не обеспечит себе постоянный источник бумаги. Хайлманн, особо проницательный в денежных вопросах, уже догадался, что у талантливого гравера имеется и другое прибыльное занятие. Нескрываемый интерес Гутенберга к определенным техническим деталям, беспокойство из-за бумаги, настойчивость его расспросов, удивительная для обычного гравера, — все это побудило Андреаса выяснить, какими тайными делами занимает свою голову и время этот сдержанный человек. Однажды, скинув с плеч тяжелый тюк бумаги и уловив отчаянный взгляд Гутенберга — тот был похож на голодающего перед началом пира, — Хайлманн задал прямой вопрос:

— Что за странные дела у вас появились? Вы можете быть со мной откровенны. Я ведь вижу, что ваш интерес к моей бумаге выходит далеко за пределы граверных работ при управе бургомистра.

Гутенберг побледнел и сглотнул слюну; он не мог произнести ни слова, по лицу его блуждала идиотская улыбка.

И тогда Андреас удвоил ставку:

— Я не хотел бы вмешиваться не в свое дело, но для меня очевидно, что бургомистру не нужно столько бумаги, сколько вы заказываете каждую неделю.

Хайлманн заметил, что последние слова привели его приятеля в ужас, и, дабы успокоить собеседника, сразу же сменил тон; речь его стала тихой и доверительной:

— Вообще-то, казначей успел со мной поделиться своими сомнениями, но я, конечно, постарался его убедить, что все в порядке.

После этих слов Гутенберг понял, что Андреас готов сохранить свои подозрения в тайне — в обмен на участие в деле. Мысль о том, чтобы вовлечь в свое предприятие единственного во всем Страсбурге изготовителя бумаги, тотчас представилась Гутенбергу указанием свыше. Все складывалось как нельзя лучше. И тем не менее он не собирался раскрывать Андреасу свою тайну — Гутенберг не доверял даже собственной тени. Молчаливая борьба, происходившая в душе гравера из Майнца, не укрылась от Хайлманна. Он понимал, что сейчас ему лучше помолчать. Фабрикант провел рукой по стоике бумажных листов, словно поглаживая собаку; он давал Гутенбергу понять, кто он таков: полновластный хозяин бумаги. Это простое действие сработало незамедлительно: Иоганн глубоко вздохнул и заговорил.

— Это святые реликвии, — шепнул он на ухо приятелю. — Самые потрясающие реликвии, вам такие и не вообразить.

Лицо Андреаса просияло. Ему было известно, что в последнее время многие мошенники весьма топорно подделывают гвозди распятия, крайнюю плоть Христову, священные саваны, плащаницы, терновые венцы, щенки Святого Креста и даже целые кресты, но ему было известно также, что из рук Гутенберга всегда выходят вещи исключительные.

— Реликвии? Очень интересно. А можно полюбопытствовать, какие именно реликвии? — поддержал разговор Андреас.

Гутенберг ответил с убежденностью, идущей от самого сердца:

— Подлинные реликвии.

И тогда Хайлманн звучно расхохотался.

— Вы собираетесь подделывать подлинные реликвии? — изумился фабрикант, давясь от смеха.

— Божье Слово подделать невозможно — его можно только разносить по свету, как ветер разносит добрые семена. Семя, которое слетит с моих рук, принесет плоды. А фальшивое семя никогда не принесет плодов — ни подлинных, ни фальшивых. И больше я вам ничего не скажу.

Гутенберг говорил с такой загадочной убежденностью, что у Хайлманна пропала всякая охота смеяться. Краткая речь Иоганна прозвучала столь искренне, что Андреас понял: что бы ни слетело с этих рук, будет грандиозно. И спрашивать больше ни о чем не следовало.

— Приходите завтра на фабрику, я выдам вам достаточное количество бумаги. А если через неделю я смогу лицезреть ваш загадочный плод, вы получите новую партию.

— Через месяц, — поправил Гутенберг.

Фабрикант тряхнул головой, оценил это обещание и согласился.

— Мы компаньоны, — объявил он, протягивая руку.

— Мы компаньоны, — согласился Гутенберг, подкрепив свои слова рукопожатием.

Вот так в подвальном складе управы бургомистра Андреас Хайлманн и Иоганн Гутенберг заключили тайный союз.

5

Весь город был поражен известием о смерти Ханны. Кошмарная последовательность женских смертей затмила даже суд над изготовителями фальшивок. Впрочем, жители Майнца, за отсутствием виновного и даже подозреваемого, чувствовали себя совершенно беззащитными. И хотя были среди них и такие, кто утверждал, что убийца проституток оказывает неоценимую услугу всему городу и освобождает от неприятной работы власть имущих, мало у кого руки были настолько чисты, чтобы бросить первый камень: почти каждый мужчина в Майнце хоть раз да заходил к шлюхам. В этом городе харчевню от бардака отделял в буквальном смысле один шаг. Женщины боялись, что их или, куда хуже, их дочерей перепутают с проститутками, — в конце концов, как отличишь на взгляд женщину достойную от шлюхи? К тому же ярость, с которой Почитательниц убивали и истязали, свидетельствовала о больном рассудке убийцы: такой человек из одного только каприза мог решить расширить круг своих жертв. Самим судьям, ведущим процесс по подделке Библий, иногда начинало казаться, что они попусту тратят время на этих никчемных мошенников, тогда как весь город трепещет перед поистине кошмарными преступлениями. И Зигфрид из Магунции решил оседлать чувство всеобщего сострадания к женщинам, чтобы подбросить, в огонь новых дров и сформулировать еще одно обвинение в адрес Гутенберга:

— Господа судьи! Подсудимый, не удовольствовавшись кражей и мошенничеством в достижении своих отвратительных целей, без колебаний воспользовался еще и беззащитной женщиной.

Сидя перед судейским трибуналом, Гутенберг вспоминал тот день, когда познакомился с единственной женщиной, полюбившей его без границ и без условий.

Финансовые дела Гутенберга шли из рук вон плохо, он убедился, что все его попытки продвинуть свое изобретение разбиваются о несокрушимую стену нищеты. Он уже разрешил проблему с чернилами, разработал систему подвижных металлических литер, получил в свое распоряжение самую лучшую рукопись для образца и построил мастерскую вдалеке от любопытных взглядов, однако Гутенберг так и не сумел повторить почерк Зигфрида из Магунции, а для этого ему требовалось время и, главное, деньги. Иоганн совершенно изнемог, все его достижения оборачивались новыми заботами, обещаниями и долгами.

Во-первых, Гутенберг торопился вернуть Библию на прежнее место, в библиотеку, пока ее не хватились. Во-вторых, бумага, которую предоставлял ему Хайлманн, была как аванс вслепую в счет проекта, о котором фабрикант ничего не знал. Каждый листок, который тратил Гутенберг, уходил в дебет, пополняя собою растущий пассив предприятия.

Судьба распорядилась так, что именно в это время Иоганн познакомился с Эннелин фон дер Изерн Тюре, девушкой из богатой страсбургской семьи. Если бы не ее аристократическое происхождение, любой сказал бы, что ей суждено окончить свои дни в монастыре. Эннелин с изрядным преимуществом опережала всех остальных претенденток в борьбе за титул самой некрасивой женщины в городе. Казалось невероятным, что эта девушка может быть любима кем-нибудь, помимо Христа, и выйдет замуж за кого-нибудь, помимо Господа.

Уродство ее служило поводом для самых безжалостных комментариев. Во время аристократических приемов, когда Эннелин одиноко сидела в самом дальнем углу, до нее доносилось приглушенное хихиканье и едкие шепотки. Однажды она услышала:

— А по-моему, несправедливо утверждать, что Эннелин — женщина некрасивая.

— Она что, кажется вам красивой?

— Нет, она мне не кажется женщиной.

Как бы жестоко ни звучало это утверждение, доля истины в нем была. Эннелин обладала каким-то коровьим выражением лица и чертами, которые — хотя и не вписывались ни в какие каноны красоты — придавали ее лицу особую нежность, невинность и добродушие. И внешность ее не лгала: Эннелин была действительно добра. Она кротко слушала, как гости, прикрывая рот ладошками, шушукаются:

— Отцу следовало бы поступить с ней так, как подсказывает ее фамилия: запереть за Isern Ture, [49]а ключ потом выбросить в воду.

Эннелин опускала голову, и ее большие черные глаза, окруженные жесткими, как щетинки, ресницами — ну точно как у коров, — наливались слезами под закрытыми веками. Тело ее, казалось, на самом деле приноровилось к фамилии: эта девушка анфас была похожа на дверь: никаких женских изгибов на талии, на бедрах, на груди. Однако сердце Эннелин и чувства были сильны и прочны, как железо. Она научилась противостоять жестокости людей, умеющих судить только по внешности. Те, кто лучше знал эту девушку, отвечали нежностью на ее нежность — безусловную и бескорыстную.

Эннелин была светом очей для своего отца. В детстве она получала столько любви и щедрости, что позже, превратившись во взрослую девушку, ей было трудно понять, отчего ее внешность вызывает столько злобы и даже ненависти. Но все эти унижения так и не зародили в Эннелин ядовитой злости. Ей были неведомы ни гнев, ни ярость, и, хотя ее нередко посещала печаль, эта девушка никогда не выказывала раздражения. Она обладала веселым характером, неиссякаемой улыбкой и умением наслаждаться жизнью. В отличие от большинства аристократических отпрысков Эннелин не чувствовала, что ее благосостояние и обеспеченная жизнь суть блага, справедливо ниспосланные ей Божьим провидением. Девушка сострадала участи бедняков, и ее щедрые подаяния объяснялись вовсе не соблюдением приличий и не боязнью Божьего гнева. Шли годы, Эннелин взрослела и наблюдала за тем, как ее сестры, кузины, подруги и даже племянницы — совсем еще девочки — выходят замуж и заключают брачные договоры, составленные из бессчетного множества статей, условий, поправок, обещаний и — как же без этого — наказаний в случае неисполнения. Редким счастливицам удавалось насладиться любовью к своим супругам. Эннелин радовалась всякий раз, когда выходила замуж еще одна подружка или родственница. Она никогда никому не завидовала и, хотя в тайная тайных своей души и желала познать любовь мужчины, все-таки даже не надеялась, что такое может выпасть на ее долю.

Часто случалось так, что девушки, обрученные еще в детстве, выходили за мужчин, намного превосходивших их годами; вовсе не редким исключением был брак двенадцати-тринадцатилетней девочки со стариком, которому шел уже седьмой десяток. Девушки и не ожидали — разве что в мечтах, — что их супруг будет молодым, красивым или хотя бы любезным. Достаточно было получить в мужья человека справедливого, уравновешенного или — в лучшем случае — безразличного. Единственное преимущество старости заключалось в том, что мужчинам в возрасте редко хватало сил взобраться на супружеское ложе и исполнить свои законные обязанности. Для жен не существовало музыки слаще, чем гулкий мужнин храп, обещающий спокойный сон на всю ночь.

Для мужчин условия брачного договора выглядели намного более приемлемо. Если у женщин не было никакой возможности выбрать себе супруга или воспротивиться решению родителей, то мужчины обладали значительно большими свободами. Семья не могла требовать от будущего супруга своей дочери внешней привлекательности, а вот женская красота, напротив, являлась важным активом, который обретал свою ценность при подписании брачного договора. Вот только у Эннелин, выражаясь в терминах купли-продажи невест, этот капитал отсутствовал напрочь. К несчастью, ее духовная красота, все ее внутренние достоинства не имели никакой ценности для холодных статей междусемейного обмена, каковой по сути и представлял собой брак. Поскольку основной его целью являлось продолжение рода и благосостояния путем наследования всевозможных благ, то никакую подробность не следовало оставлять на волю случая. Мать семейства, как то и подсказывало латинское слово mater,привносила материю, а отец, in nomine Patris, [50]давал имя, то есть принадлежность к роду. По мнению семейств городской знати, материя Эннелин представлялась не самой желательной для украшения и продолжения ветвей какого-нибудь достойного генеалогического древа.

Впрочем, хотя семейство фон дер Изерн Тюре и принадлежало к аристократии, оно не входило в круг самых богатых в Страсбурге: некоторые новые торговцы, представители зарождающейся буржуазии, могли похвастать состоянием в несколько раз большим, хотя кровь их даже отдаленно не напоминала голубую. Семейный замок, в прежние времена величественно возвышавшийся на берегу Рейна, ныне выглядел серым, выцветшим и полужилым; его центральные железные ворота, давшие семейству их фамилию, ныне были покрыты вековым налетом ржавчины.

Отец Эннелин, Густав фон дер Изерн Тюре, был дальним родственником и близким другом городского бургомистра. Вот каким образом протянулась связь между Эннелин и Иоганном. Всякий раз, стоило Густаву повстречать нового человека из своего круга, он тотчас без обиняков спрашивал, женат ли его знакомец. Узнав, что молодой гравер из управы бургомистра холост, он посчитал, что лучшего кандидата на брак с его дочерью и не найти. Густаву с самого начала было ясно, что у Гутенберга нет никакого достояния, помимо приличного рода, — никак иначе он не мог себе объяснить, отчего ученый юноша из Майнца в поте лица добывает свой хлеб ударами молотка по резцу. Ничего еще не зная о бедственном финансовом положении Иоганна, Густав фон дер Изерн Тюре положил себе быть к этому кандидату не очень требовательным. Впрочем, отцу Эннелин было известно о бедствиях и изгнании, которым после мятежа подверглись знатные горожане Майнца. Среди аристократии разных городов до сих пор сохранилось чувство кастовой солидарности, — в конце концов, ни одно семейство не было застраховано от подобного несчастья.

Гордый владелец замка с железной дверью был человек добродушный, с любезными манерами и приветливым лицом. Однако за этой мягкой внешностью угадывался суровый дух. Густав фон дер Изерн Тюре был из породы людей, которые, облекая кого-нибудь своим доверием, способны на самые благородные поступки, но, если ответом на их дружбу становилось предательство, такие люди превращались в опаснейших врагов.

Иоганн, со своей стороны, никогда не ощущал принадлежности к знати — до тех пор, пока его семье не пришлось бежать из Майнца. Голубая кровь в венах не принесла Гутенбергу никаких плодов. Несмотря на благородство своего происхождения, семейство Генсфляйш далеко уступало своим предкам в богатстве. Если говорить точно, отец Иоганна был чеканщиком, и его закаленные в работе руки больше походили на руки простого ремесленника, чем на руки чиновника высокого ранга, коим он на самом деле являлся. И, несмотря на все свое сопротивление, сын опасался, что его ожидает та же самая участь. Он никогда не верил, что фамилия его будет хоть чего-то стоить.

У фамилии Гутенбергов было то, чего не хватало дер Изерн Тюре, — и наоборот. Густав принялся чаще навещать управу бургомистра и общался все больше не со своим старым другом, а с Иоганном. Вскоре отец Эннелин превратился в страшного поклонника гравюр и без меры превозносил таланты художника из Майнца. Гутенберг развил в себе поразительный нюх на близость свежих денег, в которых он так нуждался. Теперь он чувствовал, что интерес его нового друга имеет какой-то мотив, вот только он не мог понять — какой именно. И не понимал до тех пор, пока Густав фон дер Изерн Тюре не заговорил с Гутенбергом напрямую:

— Для меня было бы большой честью, если бы вы согласились взять в жены мою старшую дочь, мою любимую Эннелин.

Иоганн стоял как громом пораженный, он не мог произнести ни слова. Отец семейства предлагает ему руку своей дочери — это очень странно. Обычно предложение происходило обратным порядком. И все-таки Гутенберг знал, что знаменитая куртуазная любовь, полная пылких заверений, рыцарских ухаживаний и смутно трагического платонизма, случается лишь в стихах и в песнях трубадуров. Тайные любовники, залезающие на балконы юных красавиц, приключения, кончающиеся смертью от рук ревнивых мужей или самоубийством, обрывающим любовные узы, — все это было не более чем литература. В соответствии с канонами куртуазной любви влюбленный должен был вести себя с любимой точно так же, как вассал со своим господином. Подобно тому как эпический жанр обычно использовали, чтобы скрыть недостатки нынешних государей, их темные договоры и беззаконные дела, так и куртуазная любовь являлась сладкоречивой маской, за которой скрывались брачные договоры.

Гутенберг понял, что Густав фон дер Изерн Тюре делает ему коммерческое предложение. Даже не зная еще, чем ему придется пожертвовать согласно договору, Иоганн помнил о своей отчаянной нехватке денег. И вот, с обыкновенной холодностью купца, ни секунды не поколебавшись, он задал отцу Эннелин такой же прямой вопрос:

— Сколько вы предлагаете в качестве приданого?

— Восемьсот гульденов, — ответствовал Густав так, словно давно уже рассчитал эту сумму.

— Тысяча двести.

— Девятьсот.

— Тысяча сто.

— Тысяча.

— Ну что же, пусть будет тысяча, — согласился Гутенберг и добавил новое условие: — Пятьсот при подписании договора, а еще пятьсот после свадьбы.

— Двести при подписании и восемьсот после свадьбы.

— Четыреста и шестьсот.

— Триста и семьсот.

— Да будет так, — кивнул Гутенберг и протянул руку своему будущему тестю.

— Да будет так, — ответил владелец железной двери и пожал протянутую руку.

Тогда же в гравюрной мастерской бургомистра отец Эннелин взял один из многих листов белой бумаги, лежащих на столе, попросил у хозяина перо и чернила и тотчас же начертал документ — брачный договор. Потом Густав отправился за своим приятелем-бургомистром, и вот документ был подписан, заверенный самым авторитетным в городе свидетелем.

Как только подписи заняли положенное место на бумаге, Густав, желая еще сильнее изумить своего зятя, извлек из кошеля точно обговоренную сумму, как будто заранее знал, на чем кончится торг. Он расплатился золотыми монетами.

Отец с женихом снова пожали руки, а потом Густав, гарантировавший благородное происхождение своей дочери, удалился, унося с собой обещание Иоганна.

Оставшись наедине со своим гравером, бургомистр поспешил спросить:

— Вы знакомы с Эннелин?

— Нет пока, — отвечал Гутенберг, складывая деньги в кошель.

Прежде чем отправиться в свой кабинет, бургомистр явственно кашлянул; Иоганну послышался даже короткий смешок.

6

Произведя бесчисленное количество экспериментов, Гутенберг убедился, что пресс, которым он пользуется, несовершенен. Учитывая, что изначально этот аппарат был предназначен для выжимания масла, он оказался слишком грубым для печатания букв, которые должны были повторять человеческий почерк. Было очень сложно выровнять пресс таким образом, чтобы давление на всю доску оказалось равномерным: то буквы на правой стороне доски выходили слишком блеклыми, то наверху получалось ровнее, чем внизу, — это зависело от совпадения подвижной и неподвижной частей. Впрочем, пресс оказался слишком массивным для деревянных букв, которые часто ломались; не годился он и для первых металлических литер, с которыми начал экспериментировать Иоганн. Лишнего времени у Гутенберга не было. В тот же день, когда подписал свадебный контракт, он с наступлением ночи бросился в свое тайное убежище, к Святому Арбогасту. Не успев даже задуматься о своей новой женатой жизни, он принялся чертить планы нового пресса, который будет способен работать с подвижными металлическими частями, и вот, прежде чем разгорелась заря, у Гутенберга была готова миниатюрная модель пресса. Не сомкнув глаз, не перекусив даже ни крошки, с утра Иоганн был уже в городе, в мастерской Конрада Заспаха — лучшего в Страсбурге изготовителя машин и механизмов. Заспах мастерски соединял в себе навыки плотника, кузнеца и слесаря. Он умел делать сельскохозяйственные машины — прессы, водяные и ветряные мельницы. Из громадной его мастерской выходили также лучшие военные машины: от легких и точных арбалетов до тяжелых разрушительных катапульт.

Гутенберг и Заспах относились друг к другу с доверием и уважением, что часто случалось между представителями двух цехов, чьи интересы соприкасаются, но не сталкиваются. В своем ремесле каждый из двоих был лучшим, поэтому между ними не было места ни зависти, ни спорам. Они поддерживали отношения насмешливые и нарочито грубоватые, как будто каждый хотел показать другому, что занят более мужественным делом.

Явившись в мастерскую Конрада, Иоганн выглядел и вел себя как помешанный: глаза его покраснели от бессонной ночи, долгой усталости и восторга перед своим ночным открытием. Плотник спутал Гутенберга с простым нищебродом и уже готов был вышвырнуть из мастерской пинками. Когда Конрад наконец разобрался, кто перед ним, он подумал, что досточтимый гравер из Майнца сошел с ума.

— О господи, да если бы тебя сейчас увидал сам дьявол, он в ужасе выбежал бы отсюда! — усмехнулся Заспах, пытаясь скрыть, как и сам он напуган.

— Да полно, ты-то ведь никуда не бежишь, — в обычной своей манере ответил Гутенберг.

— Откуда ты в такую рань? Или, судя по твоему лицу, мне бы следовало сказать: откуда ты в столь поздний час?

— Дело в том, что я, в отличие от некоторых плотников, работал…

В доказательство своих слов Иоганн вытащил из сумы миниатюрную модель и выложил ее на рабочий стол Конрада. Если сам Иоганн выглядел необыкновенно, то этот маленький аккуратный механизм — даже на взгляд опытного Конрада — смотрелся немыслимо.

— Я хочу, чтобы ты как можно скорее соорудил для меня эту машину и, разумеется, дело осталось в полной тайне, — выпалил Гутенберг.

Заспах взял лупу и придирчиво осмотрел макет.

— Осторожность бывает дороже спешности, — ответил Конрад слегка в шутку, слегка всерьез.

Он повертел механизм и так и сяк, и снизу и сверху, взгляд его неожиданно сделался близоруким, и вот он изрек:

— Я не могу этого сделать.

— Вот старый лис! Да у тебя это получится с закрытыми глазами! Тебе не добиться, чтобы я упрашивал тебя на коленях или чтобы заплатил тебе больше, чем эта штука стоит.

— Я совершенно серьезен, Иоганн. Я не шучу, — произнес Конрад и даже не подумал усмехнуться.

А вот лицо Иоганна расплылось в улыбке. С ухмылкой, под которой он пытался спрятать гнев, гравер ответил:

— Твою работу дальше и упрощать некуда. Она почти уже и сделана. Тебе остается только увеличить масштаб в десять раз.

— Да нет, ты не понимаешь, — возразил Заспах, возвращая модельку Гутенбергу. — У меня нет дозволения готовить пыточные машины без прямого распоряжения архиепископа или императорского указа.

Иоганн рассмеялся в ответ. Только теперь он рассмотрел, насколько его изобретение похоже на пыточную машину или на — вытянутую жесткую кровать с длинным углублением. Вот только вместо рычага, параллельного койке, здесь был рычаг наверху, работавший в перпендикулярном направлении, — словно для того, чтобы прижимать голову преступника.

— Да нет, как же ты мог и вообразить такое? Ты что, правда перепутал меня с нечистым? — заговорил Гутенберг со смехом, который время от времени перемежался усталым кашлем.

— Тогда, черт побери, что же это такое? — спросил Конрад Заспах с серьезным, инквизиторским выражением лица.

Иоганн никогда не думал о том, что ему придется давать отчеты плотнику. Но теперь, казалось, выбора у него не было.

— Это пресс, — сухо бросил он, решив ничего больше не уточнять.

— Я вижу, что это пресс, но это легко может оказаться прессом для плющенья черепов.

— Это ксилографический пресс, — солгал Гутенберг. — Вот лежит болванка, вот пресс, снабженный металлической рукоятью, он отпечатывает форму на бумаге. Напомню тебе: я гравер, а не палач. Хотя, полагаю, и с этим ремеслом я бы справился. — Гутенберг снова вернулся к шуточному тону, чтобы сломить ледяную стену, стремительно выраставшую между двумя приятелями.

И эти последние слова убедили Заспаха.

— Триста гульденов, половину вперед. Тогда я справлюсь за месяц.

— Я могу выдать тебе триста гульденов прямо сейчас в обмен на обещание, что вещичка будет готова через две недели.

Плотник в сомнении покачал головой.

— Я сделаю все возможное, — порешил он.

Конрад выписал Иоганну поручение с обещанием завершить работу через две недели. [51]Гутенберг расплатился теми же деньгами, которые только что получил от своего будущего тестя, и, прежде чем покинуть мастерскую, добавил:

— Если она не будет работать так, как мне нужно, я клянусь расшибить тебе череп этой самой моделью.

7

Эннелин была обеспокоена, как никогда; неведомый страх захватил врасплох эту девушку, всегда такую спокойную. Густав фон дер Изерн Тюре с супругой приготовили все для столь необычного случая. Впервые за много лет замок с железной дверью отчасти обретал свое былое величие. Все свечи, лампады и даже факелы на внешней стене были зажжены — чего не случалось уже множество лет. Эннелин, считая дни, часы и даже минуты, дождалась наконец того момента, когда звонкий стук копыт смолк перед ее дверью.

Иоганн был одет в свой повседневный наряд. Он знал, что его новый пресс находится в процессе подготовки, и это слегка успокаивало гравера: после нескольких безостановочных суток работы он сумел немножко отдышаться и прийти в себя. Ему давно уже не удавалось проспать шесть часов подряд. Грядущая свадьба с женщиной, с которой он даже не был знаком, вовсе его не волновала, — наоборот, Гутенберг знал, что когда-нибудь ему придется жениться и что лучшей партии ему не сыскать. В данном случае он сразу же получал приданое, дававшее немалую свободу для исполнения задуманного проекта. Он уже расплатился за работу с Конрадом Заспахом, а после свадьбы к нему придут еще семьсот гульденов, которые он сможет вложить в свое дело. Этого капитала должно было хватить для обустройства мастерской. Вдобавок, Иоганн предполагал, как обрадуется матушка известию о свадьбе, — чего ей еще и желать: юная девушка, богатая, принадлежащая к страсбургской аристократии.

Вот о чем размышлял Иоганн, направляя свои шаги к замку, праздничные огни которого отражались в водах Рейна. Он видел блеск в окнах, ему предстояло стать их новым хозяином — огни были намного ярче тех, что освещали его родной дом в Майнце, его маленький хутор Эльтвилль-ам-Райн и уж тем более маленькую комнатенку, где мастер проживал в Страсбурге. Не успел Гутенберг подойти к замку, как одна из створок огромных железных ворот растворилась и ему навстречу вышел Густав фон дер Изерн Тюре, разряженный, точно император.

— Прошу пожаловать в мое скромное жилище, — произнес он Гутенбергу с честной улыбкой.

После двух поцелуев, по одному в каждую щеку, хозяин церемонным жестом пригласил гостя войти.

Иоганн не знал, куда и смотреть: высокие потолки, арки в два человеческих роста, каменные стены, живопись, украшавшая огромный зал, персидские ковры, мебель благородного дерева — все здесь обладало пропорциями собора и роскошью натурального дворца. Гутенберг был настолько зачарован подобными богатствами, что не заметил ни многолетних черных пятен на сводчатом потолке, ни облупленных фриз, ни выцветших шелков, укрывавших стены, ни потертой обивки кресел, ни ржавых железных фигур. В конце концов, в этих недостатках не было ничего страшного. Патина времени необязательно была признаком упадка — она подчеркивала древность рода подлинной аристократии, печать традиции, каковую, кстати сказать, не сумели бы продемонстрировать новые бюргеры в своих узеньких домишках, несмотря на гербы, украшавшие капители их колонн.

Почетный гость долго не мог сфокусировать взгляд на группе людей, поджидавших его в зале. А группа эта как будто повторяла семейный портрет. В центре зала в кресле с высокой спинкой восседала супруга Густава фон дер Изерн Тюре. По бокам от матери гостя дожидались две юные девушки с алыми щечками — их улыбки были протокольными и вымуштрованными. Определенно, то были дети счастливого семейства. Гутенберг беглым взглядом осмотрел их с ног до головы: старшая унаследовала приветливый взгляд отца и правильную осанку матери. Та, что помоложе, обладала округлым — скорее даже полноватым — лицом и открытым корсажем, под которым открылась ямочка на месте соединения двух объемных полушарий. Если бы у Иоганна была возможность выбирать, он, без сомнения, остановился бы на второй, однако ему подошла бы любая из двух красавиц. Позади дам стояли трое мужчин: двое молодых — быть может, дети от того же брака — и один постарше, возможно супруг одной из девушек. Последнюю линию, в самом темном месте возле задней двери, занимала прислуга. Гутенберг был счастлив. На лице его разливалась улыбка неподдельной радости. Долгие одинокие ночи в монастыре Святого Арбогаста в мрачной компании мертвецов с древнего кладбища, его вечный статус чужака, отсутствие матушки, братьев и друзей детства превратили Иоганна в угрюмого отшельника. В первый раз за много времени этот мужчина почувствовал тепло семейного очага. Все складывалось как нельзя лучше: аристократическая семья, замок на берегу реки и восхитительная юная супруга.

В конце концов хозяин дома начал формальное знакомство. С отеческой любезностью отец семейства возложил руку на плечо гостя и весело произнес:

— Вот он благородный господин Генсфляйш цур Ладен из досточтимого дома Гутенбергов из Майнца.

Иоганн склонился перед хозяйкой дома и, кажется, получил в ответ взгляд полного одобрения. И тогда Густав взялся поочередно представлять каждого из членов семейства.

— Моя супруга Анна, — произнес он, а женщина отвечала легким наклоном головы.

— Мои сыновья: Эдуард и Вильгельм. — (И оба по-военному поклонились.)

— Моя дочь Мари, — указал Густав на хрупкую девушку, стоявшую справа от кресла и присевшую в реверансе.

— Ее супруг Йозеф. — Взмах рукой в сторону молодого человека, стоявшего рядом со спинкой стула.

— Лизбет, моя младшая дочь.

Иоганн, до сих пор не верящий в свою удачу, посмотрел на девушку — ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы взгляд его тут же не опустился к вырезу платья — гордому, вызывающему, соблазнительному. Когда Лизбет поднялась со стула и присела в реверансе, Иоганн отметил для себя ее высокий рост и волнующие изгибы тела. И таково было упоение Гутенберга, что имени красавицы он даже не разобрал.

Иоганн, уже готовый упасть на колени, буквально окаменел. Раньше чем он успел произнести хоть слово, хозяин дома указал на дверь главного зала и торжественным тоном возгласил:

— Эннелин!

И тогда из проема двери появилась Иоганнова суженая в сопровождении двух служанок.

Гутенберг лишился дара речи. Прежде чем прийти к какому-либо заключению, ему требовалось расшифровать непростую анатомию своей невесты. Было совсем непросто понять, как распределяется это человеческое существо — за неимением лучшего слова — внутри своих просторных одежд. Там, где полагалось быть изгибам, виднелись выпуклости, а там, где поверхность должна была являться ровной, вырастали возвышенности. Да и способ ее передвижения тоже не казался человеческим. Эннелин на каждом шагу словно бы делала полуповорот бедрами. Она казалась коровой, которая внезапно научилась ходить на двух ногах. Это впечатление поддерживалось платком на ее волосах — двурогим геннином [52]в точности напоминавшим рога на голове коровы. Эннелин улыбнулась своему суженому маскарадной улыбкой: верхняя челюсть выступала вперед по всей линии, точно балкон, перилами которого служили редкие, кривые, пожелтевшие зубы. Глаза, огромные и выпуклые, точно яйца, были обрамлены единственной прямой непрерывной бровью, которую, можно сказать, прорисовала простая кисточка одним-единственным мазком.

Узрев будущую супругу, Иоганн передумал многие из своих недавних мыслей: об отшельничестве, о затворнической жизни на руинах Святого Арбогаста, о бессонных ночах, о мрачной компании мертвых преступников; в тот момент ничто не казалось ему столь ужасным, как эта неопределимая сущность, переодетая женщиной. Ничто, кроме нищеты. Только когда в голове Иоганна сформировалась эта стойкая убежденность, жених сделал шаг навстречу Эннелин, низко склонился и объявил:

— Я счастливейший из смертных.

8

Погрузившись в воспоминания, Иоганн вытаскивал из недр памяти тот первый день в доме Эннелин. Он чувствовал себя обманутым. Теперь, увидев свою суженую воочию, Иоганн уловил смысл давешней ухмылочки бургомистра. Иоганн никогда не ожидал такого вероломства со стороны Густава фон дер Изерн Тюре. Тысяча гульденов казалась ему лишь горсткой монет за доставшегося в придачу троянского коня. Впрочем, будущая супруга скорее напоминала Гутенбергу не мифического коня, а Минотавра — если допустить, что под платьями Эннелин могла бы скрываться мужская анатомия. Знай он Эннелин прежде, Гутенберг мог бы потребовать весь замок с железной дверью и всеми его владениями в придачу.

Иоганн давно уже не наслаждался близостью женщины. Он, как идиот, позволил себе возмечтать о прекраснейшей из дочерей Густава. Различие с сестрицей было потрясающим. Сколько бы усилий он ни прилагал со своей стороны, Иоганн теперь не мог даже помыслить об исполнении супружеского долга. Его маленькое alter ego,столь нуждающееся в плотском соитии, никак не было готово к подобному подвигу. Однако Гутенберг заключил контракт и никоим образом не мог его расторгнуть; невыполнение договора между семействами Гутенберг и фон дер Изерн Тюре грозило судебными тяжбами и серьезными экономическими последствиями, а благородное имя Иоганна навсегда было бы запятнано бесчестьем. Вдобавок он уже забрал причитающийся ему аванс и отчаянно нуждался в остальных деньгах.

А Эннелин была сама доброта. При следующих встречах она вела себя с будущим супругом поразительно ласково и кротко. Сознавая, какое впечатление ее внешность производит на других, она всегда находила способ разместиться так, чтобы Иоганну не пришлось на нее смотреть. Если встреча проходила в зале, Эннелин садилась в кресло позади своего суженого или занимала самый темный угол. Эннелин обладала мягким голосом, в разговоре она умела коснуться самых разных тем. Она была умна и обладала еще одной добродетелью, которую нечасто встретишь даже в умных собеседницах: все ее комментарии звучали уместно. Девушка была склонна скорее слушать, чем говорить, скорее воспринимать чужие мысли, чем предлагать собственные, и скорее мириться с заблуждениями собеседника, нежели критиковать их и осуждать чужое поведение. К тому же она была в восторге от талантов Гутенберга и от ремесел, которыми он занимался. Стоило девушке увидеть новую гравюру своего жениха, как с языка ее слетали слова искреннего восхищения.

— Эннелин, тебе следует знать, что я человек бедный, почти что ремесленник. Ах, как бы я хотел полностью посвящать мое время тебе и, разумеется, восхищению перед Всевышним, распространению Слова Божия! — признался однажды Иоганн.

И тогда Гутенберг заговорил о преклонении перед книгами. Желая отвлечь невесту от своего тайного проекта — от печати книг с помощью подвижных металлических литер, — он показал ей лучшие образцы ксилографии. Когда Эннелин увидела прекрасный экземпляр «Библии бедняков», глаза ее наполнились слезами.

— Что тебе нужно, чтобы посвятить себя твоему истинному призванию?

Гутенберг опустил голову, жалобно вздохнул и произнес наигранным тоном:

— Лучше об этом не говорить.

— Может быть, тебе нужны деньги?

— Нет, дорогая Эннелин, мне нужны не деньги. То, что требуется моему сердцу, — это служение Господу.

— Но как же ты сможешь служить Ему без денег для твоих замыслов?

— О, если бы я знал ответ на этот вопрос…

— Деньгами может быть наделен всякий, а вот талант — это редчайший дар. Любезный мой Иоганн, если бы ты мне позволил, я, быть может, сумела бы тебе помочь.

— Каким образом?

— Если бы ты позволил, я нашла бы для тебя денег.

— Нет-нет, да как же это тебе пришло в голову? Я никогда не смогу принять…

— Сделай это не для меня, но для Него.

Отношения Иоганна с Богом зависели от внешних обстоятельств его жизни. В несчастьях и безденежье в них проступало нечто мистическое. И если, как в тот раз, счастье ему улыбалось, он не считал, что поминает Господа всуе. Гутенберг возвел очи к небесам, помотал головой, словно решая неразрешимую задачу, глубоко вздохнул и в конце концов согласился.

— Значит, ты позволишь, чтобы я тебе помогла? — спросила Эннелин, подпрыгивая от радости на своих коротких ножках, похожих на свиные окорочка.

— Только если ты мне пообещаешь…

— Да-да, ну конечно!

— …что не скажешь об этом ни слова батюшке.

— Но ведь он был бы так горд работать вместе с тобой над этим богоугодным делом…

— Мы просто поразим его первой Библией, которая выйдет из-под моего пресса.

Лицо Эннелин озарилось улыбкой, и она бросилась в объятия Иоганна. Жених деликатно отстранился с помощью ласковых фраз — таким образом он привык избегать отвращения, которое причинял ему физический контакт с этим телом. В тот самый день Гутенберг получил сто пятьдесят гульденов из маленьких щедрых ручек своей невесты.

9

Гутенберг не терял ни минуты. С не успевшими еще остыть деньгами он бросился в мастерскую к Заспаху. Да, ему не терпелось увидеть, как продвигается строительство пресса, но еще он желал заказать мастеру свою новую задумку.

— Тебе так не терпится заполучить свой пыточный инструмент?

— Да вот, жду не дождусь испробовать его на твоей голове, впрочем, мне кажется, сколько ее ни сжимай, ничего оттуда не выдавишь.

Плотник провел гравера в соседнее помещение, в самый центр мастерской, и вот Гутенберг увидел свой недостроенный пресс. И был тот столь прекрасен, что Иоганн созерцал его, словно скульптуру или причудливый дворец. Изделие выглядело столь величественно, что ничем не походило на обыкновенный жом. Никто не нашел бы ничего общего между этим творением и грубыми машинами для выдавливания жмыха из винограда или масла из оливок. Только тогда у Гутенберга появилось ощущение, что он изобрел нечто новаторское, небывалое, что не стоило и называть старым и неправильным словом «жом». Иоганн еще не представлял, как именовать этот инструмент, сразу выделявшийся на фоне множества других устройств и приспособлений, стоявших по углам мастерской.

Заспах как будто прочитал мысли своего заказчика.

— Ты его уже окрестил? — спросил он.

Эта машина представляла собой много больше, чем заурядный жом. В отличие от жома его задачей было не выдавливать жидкость, а оставлять отпечаток, то есть след более жесткого материала на более мягком.

— Печатный стан, — процедил Гутенберг сквозь зубы, как будто раздумывая вслух.

— Как-как? — переспросил плотник.

— Никак. Это пока еще никак не называется, — ответил осторожный Иоганн.

А затем вытащил из рукава лист бумаги и показал Конраду чертеж:

— Изготовь-ка для меня эту штуку.

Это было похоже на клин, посредством которого Фриле чеканил свои монеты, — только гораздо меньше, и на том месте, где должен был находиться орел или решка, было пусто. То была прямоугольная металлическая призма, плотно вставленная в деревянную коробочку. Размером все изделие не превышало мизинца. Плотник внимательно изучил чертеж и спросил:

— Какой нужен металл?

— Я собираюсь попробовать разные варианты, поэтому пусть будет и железо, и свинец, и медь.

— И сколько же тебе надобно?

— По сотне!

— Сотня из каждого металла — значит, триста?

Гутенберг молча кивнул.

— Если ты расскажешь, за каким чертом тебе нужны эти штуки, я тебе, быть может, и помогу.

— У Господа меньше вопросов, чем у Сатаны.

— Фу ты, какие загадки, — усмехнулся Заспах.

Если бы он не знал о несравненных талантах гравера из Майнца, то решил бы, что его приятель окончательно свихнулся. В этих слепых брусочках не могло быть никакой пользы. Конрад легко догадался, что оба изделия каким-то образом связаны, — вот только как? Сухое замечание Гутенберга о полезности нового изобретения ни в чем не убедило плотника, но и загадку разрешить не помогло. Верно было лишь то, что Иоганн выдал деньги вперед. Каждый из этих двух мастеров решал свои задачи. Заспах не понимал, чего добивается гравер из Майнца, но свою выгоду умел просчитать хорошо. Поэтому он с полным сознанием своей правоты положил чертеж на стол и объявил:

— Сто пятьдесят гульденов за триста штук.

Иоганн прикусил язык чтобы не сказать слова поперек: он знал, что Заспах не допускает торговли и способен пинками вытурить посетителя из своей мастерской, — именно так он и поступал с заказчиками, которые отваживались оспаривать его цену. А во всем Страсбурге никто другой не смог бы выполнить этот заказ.

— Сколько тебе понадобится времени?

— Для начала мне нужно закончить жом… — принялся высчитывать Конрад, но Гутенберг его перебил:

— Было бы лучше, если бы ты для начала изготовил эти болванки.

— Ну нет, — возмутился Заспах. — Твоя кобыла [53]заняла почти всю мою мастерскую, я не могу ее долго здесь хранить.

И вот между плотником и гравером завязался долгий спор, который окончился, лишь когда Иоганн выложил на стол сто пятьдесят гульденов.

— Вот тебе полная плата вперед, и я прошу тебя изготовить мои детальки за неделю.

— Это невозможно.

И тогда глаза Иоганна превратились в суровые щелочки. Голосом властным, которым говорят о жизни и смерти, он повторил:

— За неделю.

Конрад перевел взгляд на чертеж, повертел его так и этак, разбираясь во всех подробностях, принял деньги и в конце концов согласился:

— Тогда твоему жому придется подождать еще недельку.

Гутенберг отметил важное совпадение: в назначенный Заспахом день должна была состояться его свадьба с Эннелин.

10

Все семейство фон дер Изерн Тюре занималось предстоящей свадьбой Эннелин. Отец невесты предложил будущему зятю разместиться в западном крыле замка с железной дверью, пустовавшем вот уже много лет. И это вовсе не являлось жестом доброй воли или знаком особого расположения к Гутенбергу. Вообще-то, это предложение являлось частью брачного договора: поскольку приданое за Эннелин было назначено весьма щедрое, Густав решил потратить семьсот гульденов на работы по ремонту дворца, а ремонт, надо сказать требовался нешуточный. Иоганн любезно воспротивился этой затее: он со всей сердечностью дал понять своему тестю, что такого пункта в заключенном ими договоре не было.

— Дражайший Густав, я тебе кое-что обещал, а слова своего я никогда не нарушаю. Однако, если в нашем договоре появляется новое условие, я с большой охотой желал бы его обсудить.

Не теряя своего природного добродушия, отец Эннелин напомнил Гутенбергу, что приданое не является коммерческой операцией, а служит вкладом в безбедное существование невесты.

— Дражайший Иоганн, — Густав повторил протокольное обращение Гутенберга, — условие, о котором ты упомянул, является неотъемлемой частью брачного договора. Жилище, в котором будет обитать моя дочь, — это важнейшая составляющая того, что в договоре именуется «содержанием».

Гутенберг вымученно улыбнулся и покачал головой, притом что этот жест не выражал ни отказа, ни согласия. Он просто раздумывал, как бы возразить будущему тестю, но Густав решил окончательно прояснить ситуацию на случай, если Иоганн чего-то еще не понял:

— Дражайший Иоганн, я ни за что не допущу, чтобы моя любимая Эннелин провела хотя бы секунду в той страшной конуре, где ты обитаешь.

Стыд вспыхнул одновременно с гневом, и щеки Гутенберга, обыкновенно бледные, налились густой краской; ему стоило титанических усилий сохранять вежливость.

— В соответствии с traditio puellae [54]муж имеет право увести жену жить в свой семейный дом. Мы могли бы уехать в мою усадьбу Эльтвилль-ам-Райн или в мой дом в Майнце.

Отец Эннелин издал короткий, но звучный смешок, положил руку на плечо Гутенберга и решительно объявил:

— Люблю хорошие шутки: назвать усадьбой крестьянский хутор в Эльтвилле — это и правда весело. Да только представить мою крошку среди свиней и кур — это уже оскорбление…

— Среди свиней и кур… — повторил Гутенберг сквозь зубы, чудовищным усилием воли продолжая сдерживаться.

«Крошка» Эннелин обладала статью и грацией кабана, и другие животные вряд ли пустили бы ее в свой загон.

По счастью, возмутительная речь Иоганна, произнесенная шепотом, почти что in pectore,даже не достигла ушей Густава, который продолжал оглашать свой приговор:

— С другой стороны, в Майнце моей дочери и жить небезопасно. Народ, конечно, все забывает, однако недовольство тамошними аристократами, быть может, не совсем еще сошло на нет.

Густав фон дер Изерн Тюре встал, обошел вокруг своего будущего зятя и суровым тоном объявил:

— Вы будете жить здесь, в моем доме. И это не рекомендация, не предложение и не просьба. Я не позволю разлучать мою дочь с семьей. И вот еще что не подлежит обсуждению: оплата работ по переделке западного крыла будет производиться за счет приданого. Как я уже и сообщил, и это определенно указано в брачном договоре, крыша над головой — основополагающая часть заботы о супруге.

Гутенберг мрачно кивнул в ответ. И все-таки этой беседе было суждено стать не последней битвой в войне, которую объявил граверу из Майнца Густав фон дер Изерн Тюре.

11

Недели перед свадьбой принесли с собой ураган новостей. Казалось, все наконец движется по планам Гутенберга. В назначенный день Иоганн явился в мастерскую Заспаха; и, разумеется, плотник, как человек обязательный, поджидал его с тремя сотнями металлических деталей, выполненных в соответствии с заказом. Гутенберг точно так и воображал себе эти изделия: деревянные кубики служили опалубкой для вытянутых металлических прямоугольников. Конрад Заспах с интересом наблюдал за радостью на лице самого загадочного из своих клиентов:

— Вот твои слепые заготовки.

— Нет слепца хуже, чем тот, кто не желает видеть.

— Да я и вправду лучше закрою глаза, чем стану соучастником твоего безумия.

— Ну что ж, так оно и лучше, — приговаривал Гутенберг, придирчиво разглядывая одну заготовку за другой.

Затем он уложил детали в аккуратный деревянный ящик, который Заспах изготовил для него точно по размеру, и через минуту уже бросился прочь, как будто времени у него было в обрез. Пробежав по улице метров десять, Гутенберг вдруг вернулся к мастерской и с порога крикнул Заспаху:

— Через неделю я вернусь за прессом, — надеюсь, он уже будет готов!

Конрад презрительно махнул рукой и вернулся к работе.

В ту же ночь посреди руин аббатства Гутенберг принялся обрабатывать заготовки. Он гравировал буквы на металлических краях, подражая рукописной Библии. Работать с железом было куда тяжелее, чем с деревом. Зато и результат смотрелся много лучше: очертания литер проступали более четко. Затем гравер проделал ту же операцию с медными брусками, и эффект оказался еще лучше: с одной стороны, медь была мягче железа и легче поддавалась обработке, с другой — этот пластичный металл был более послушен человеческой руке. И вот наконец Гутенберг обратился к свинцовым брускам, использовав при этом новую методу: вместо того чтобы работать резцом, мастер принялся плавить металл. И результат превзошел все ожидания: свинец поддавался гравировке легче, чем дерево, обладал прочностью всякого металла и при этом был мягок и ковок.

Охваченный детским азартом, Гутенберг составил первую строчку из металлических литер. Из железных он сложил слово «Иоганн», из медных «Генсфляйш», а из свинцовых — «Гутенберг». И хотя настоящий его пресс был еще не готов, переделанный масличный жом вполне годился для первой печатной пробы. Иоганн выложил строку в наборный ящик, поместил под пресс и кинулся искать чернила. Когда Гутенберг открыл флакон, лицо его исказилось от ужаса: от чернил остался только сухой порошок, который невозможно было выколупать. Иоганн поискал бутыль с маслом, чтобы изготовить хоть каплю чернил, но и бутыль была пуста. Он осмотрел все свои склянки и бутылки — припасов не осталось. Он опустился на колени и зашарил в самом дальнем углу своей кладовой, где хранил сосуды с различными пигментами: и здесь ничего, только бесцветный воздух. И тогда Гутенбергу пришлось признать, что все его запасы исчерпаны. Гравер решительным шагом направился в тайник, в котором держал свои сбережения. Но и шкатулки его были пусты: все деньги ушли на оплату труда Конрада Заспаха. Гутенберг снова был полностью разорен. И в довершение всего он вспомнил, что подходит срок его отчета перед Андреасом Хайлманном, снабжавшим его бумагой. Тогда Гутенберг решил, что настало время для нового свидания с невестой.

Эннелин была как громадный сундук, наполненный добродушием, любовью и — что особенно важно — деньгами. Достаточно было нежно прикоснуться к ее руке, произнести ласковое слово — и тогда ее сердце и ее шкатулка раскрывались настежь. Эта женщина расплачивалась за любую ласку золотыми сережками, за страстное признание — серебряным медальоном, за каждое объятие — горстью гульденов. Она была даже готова на поцелуй до свадьбы, однако Иоганн как мог избегал этих обвислых губ, похожих на брыли мастифа, — он говорил, что не хочет раньше времени лишать свою нареченную невинности. Она знала, что ее будущий супруг трудится со всей набожностью и без какого бы то ни было личного интереса ради приумножения Слова Божьего, — то была благороднейшая из задач, которую не оплатишь никакими деньгами. И все-таки Эннелин настаивала на своем щедром участии, несмотря на сопротивление суженого, который, впрочем, в конце концов всегда соглашался.

Итак, приобняв неохватную фигуру своей невесты, Гутенберг разжился деньгами на покупку большого количества солей железа. В обмен на достаточно нежное «любовь моя» он получил гульденов на целую партию зеленого купороса. Любовное поглаживание ее волос — нежных, как ослиная грива, — было вознаграждено суммой, достаточной для приобретения восточного гуммиарабика и самых чистых масел первого отжима из лучших оливок, орехов и льна. И вот, трудясь в поте лица своего и при потрясающем терпении своего желудка, Иоганн через несколько дней имел все необходимое для изготовления большого количества чернил.

Наконец-то он смог вернуться в аббатство и справиться с насущной задачей. Он покрыл чернилами свою первую композицию, подложил сверху лист бумаги и потянул рукоятку пресса. Все три металла прекрасно отработали свое предназначение. Конечно, самодельный пресс обладал немалыми недостатками, однако никто бы не поверил, что напечатанное имя Иоганн Генсфляйш Гутенберг не написано от руки. Иоганн теперь мечтал о том, как улучшится качество изображения, когда Заспах доделает настоящий печатный стан. Однако проблемы Гутенберга на этом не заканчивались: он так и не сумел повторить изумительный почерк Зигфрида из Магунции. Вконец обессилев, мастер закрыл лицо руками и окончательно убедился, что у него нет выбора: придется прибегнуть к услугам каллиграфа. До сих пор Гутенберг прилагал нечеловеческие усилия, чтобы никто не прознал про его тайный замысел. Вообще-то, у Гутенберга уже был соучастник, снабжавший его бумагой, и он до поры до времени не задавал лишних вопросов, однако как утаить секрет от привлеченного к делу переписчика?

Все эти вопросы отвлекали Гутенберга от заботы, с которой тоже следовало покончить как можно скорее, — от женитьбы на Эннелин, к тому же выпадавшей на день получения долгожданного печатного стана.

12

Однажды утром к Гутенбергу явился Хайлманн с лицом мрачнее тучи; он сунул граверу под нос список партий бумаги, которые успел ему передать, а сам при этом не получил взамен ничего. Стоимость бумаги уже достигала двух сотен гульденов. Андреас, мужчина с мощными мускулистыми руками, привычными к тасканию больших тюков, хлопнул кулаком по стулу и предложил Иоганну либо немедленно расплатиться, либо вернуть бумагу, либо раскрыть секрет своего таинственного предприятия.

— Денег у меня сейчас нет, но…

— Никаких «но».

— Я потратил бумагу на опыты…

— Прекрасно, тогда я готов выслушать твой план.

Иоганн покачал головой, примирительно взмахнул руками и еще раз попытался оправдаться. И тогда Андреас схватил его правой рукой за горло, а левым кулаком нацелился прямо в нос. В тот момент, когда кулак уже приближался к намеченной цели, Гутенберг выкрикнул:

— Ладно-ладно, я расскажу!

Хайлманн мягко опустил своего собеседника на стул, пригладил огромной лапищей его замявшуюся одежду и совершенно спокойно произнес:

— Я тебя слушаю.

Гутенберг уже научился хитрить со своей невестой — так чтобы не раскрыть главного секрета; теперь он тоже принялся импровизировать:

— Речь идет о реликвиях из базилики Акисгран.

Андреас широко распахнул глаза и с интересом закивал. Иоганн обхватил до сих пор болевшую шею и продолжил:

— И главным образом, о голове святого Иоанна Крестителя.

Хайлманн восторженно улыбнулся, не подозревая, что на самом деле мысль о голове Крестителя пришла к Гутенбергу только что, когда его собственная голова едва не пострадала от кулака фабриканта.

В соборе Акисгран хранились четыре важнейшие немецкие реликвии: покров Богоматери, пеленка Младенца Иисуса, набедренная повязка, которая была на Иисусе во время распятия, и плат, которым накрывали после казни голову Иоанна Крестителя. Эти реликвии Карл Великий собрал в Имперской базилике, они выставлялись на всеобщее обозрение каждые семь лет. И тогда в собор стекались толпы паломников со всех концов света. Все так же потирая шею, Гутенберг продолжал свой рассказ:

— Я разрабатываю зеркало специальной конструкции, которое, если навести его на плат святого Иоанна, сможет сохранить его отражение. И тогда каждый из тысяч паломников, — Гутенберг слегка завысил цифру, — унесет с собой этот образ и будет наслаждаться целительным благословением святого.

Хайлманн оглушительно расхохотался. Иоганн не понимал, искренний это смех или только шутовская прелюдия к избиению. На всякий случай он прикрыл лицо руками.

— Гениально, прямо-таки гениально! — воскликнул Андреас, от всей души встряхивая измученное тело Гутенберга. — Я должен на это посмотреть.

— Мне нужно еще немного времени, чтобы все подготовить к показу.

— Ну хорошо, еще неделю.

— Да, за неделю я бы, наверное, управился, но именно на этой неделе я женюсь.

— Поздравляю, но прежде ты должен уладить все дела со мной. Этот день много чем запомнится. Неделя. И никаких больше отсрочек.

Теперь Гутенберг должен был выдумать что-то убедительное, что можно было предъявить Хайлманну. Ему неожиданно показалось, что судьба его головы будет не сильно отличаться от головы Иоанна Крестителя. В тот же день, ровно через неделю, Заспах должен был подготовить и его печатный стан.

Несомненно, этот день много чем запомнится.

13

Зигфрид из Магунции поднялся на кафедру и, словно из сундучка фокусника, извлек откуда-то предмет, который на первый взгляд походил на ручное зеркальце. Члены трибунала взирали на новый трюк обвинителя детскими глазами.

— Ваши преподобия, как и я, когда впервые увидел этот предмет, вы, наверное, сочтете, что в руке у меня обыкновенное зеркало. И вы не будете ожидать, что увидите в нем нечто особенное помимо отражения вашего собственного лица.

Судьи, как кучка ребятишек, дружно закивали в ответ.

— И все-таки, господа судьи, вы заблуждаетесь. Это небольшое изделие, столь простое, мирское на вид, есть также порождение дьявола, демона, который поселился в злокозненном рассудке обвиняемого! — выпалил прокурор, тыча пальцем в Гутенберга.

Судьи в очередной раз побледнели. И вот, вглядевшись в их лица, Зигфрид из Магунции в очередной раз удвоил ставку: он поднял зеркало над головой и провел перед членами трибунала. Каждый из судей узрел собственное удивленное лицо. Обвинитель прошел чуть дальше, к освещенному солнцем большому витражу, и задержался перед ним, стоя спиной к залу. Затем развернулся и снова предъявил судьям овальное стекло, в которое они только что смотрелись. То, что их преподобия увидели в зеркале, исторгло у них панический вопль, который перерос в общий гул, когда Зигфрид из Магунции продемонстрировал результат всем присутствующим в соборе. Ульрих Гельмаспергер, пораженный не менее прочих, впервые в жизни едва не упустил нить протокольного повествования.

Гутенберг вжался в спинку стула и заткнул уши, чтобы не сойти с ума от паники, завладевшей всем залом. И вот, зажмурившись и заткнув уши, он снова погрузился в свои воспоминания. Великий день наконец наступил. В соответствии с немецкой традицией свадьба должна была состояться в родительском доме. Как и в большинстве дворцов аристократии, в замке с железной дверью имелась своя часовня. Церемония бракосочетания всегда проходила торжественно. Отец подводил невесту к священнику. Священник вершил обряд, потом проводил венчальную мессу. И наконец, благословив невесту, он препоручал девушку ее супругу. По завершении религиозного обряда отец невесты передавал супругу приданое — в случае с Гутенбергом, ту его часть, которая оставалась после задатка, — и наступал самый долгожданный момент для гостей, то есть пиршество.

Все было готово для праздника. Часовня сияла новым убранством, Густав заготовил самые изысканные яства и достал самые лучшие вина. Эннелин всю ночь не смыкала глаз. Она увидела рассвет сквозь пелену слез радостного волнения. Девушка никогда не думала, что для нее настанет такое утро. Все казалось ей сном: не только сбывалось желание, которое представлялось ей неосуществимым, но больше того — Эннелин собиралась сочетаться браком с мужчиной, которого любила, что выпадало на долю далеко не всякой женщины. Эннелин провела ночь не в тоскливой бессоннице — то была сладкая полудрема, в которой самые нежные мысли и чувства мешались с другими, до вчерашнего дня почитаемыми в ее глазах греховными; как бы то ни было, это будет ее последняя одинокая ночь. Страх, нервозность и возбуждение изнурили ее тело и обострили все чувства. Эннелин была готова предаться телом и душой своему возлюбленному Иоганну. В свой последний незамужний день девушка не только воображала себе первую брачную ночь, но и следующее утро, когда новоявленный супруг должен вручить невесте свой donum matutinale [55]— подарок, который причитается девушке за то, что она отдала мужу свою невинность.

Гутенберг тоже провел ночь без сна, однако совсем по другим причинам. В предстоящий день ему следовало справиться с тремя безотлагательными задачами: рано утром он должен был показать Андреасу Хайлманну, как продвигается дело с реликвиями; в полдень он договорился забрать пресс из мастерской Конрада Заспаха, а в пять часов вечера — исполнить все требования по договору с Густавом фон дер Изерн Тюре, то есть жениться на Эннелин. Из всех этих обещаний Гутенберга больше всего беспокоила встреча с Хайлманном: в этом случае он просто опасался за свою жизнь.

Всю ночь Иоганн трудился над приспособлением, в котором удалось бы запечатлеть образы реликвий во время паломничества в базилику Акисгран — как он и обещал поставщику бумаги, — и теперь у него просто не было пути назад. При этом новое изобретение должно быть выполнено с использованием материала, в котором Гутенберг нуждался для осуществления своего тайного проекта, — то есть бумаги. Если у Гутенберга что-то и имелось в избытке помимо долгов, так это изобретательность. В долгие часы, отделявшие закат от зари, Иоганн выдумал любопытнейшее приспособление, проверить которое он мог только при солнечном свете. На первый взгляд это было обыкновенное ручное зеркальце, однако — если все выйдет так, как задумано, — это ничем не примечательное зеркало сможет чудесным образом показывать голову святого Иоанна Крестителя уже и по окончании процессии, на которой представляют плат, покрывавший эту голову после усекновения. Вот только времени изобретателю не хватало: Иоганну не оставалось ничего другого, кроме как произвести первое испытание под суровым взглядом Хайлманна.

Отполировав зеркало, Гутенберг покрыл его тонким слоем гуммиарабика, растворенного в составе, который придавал этому слою прочность, так что его можно было легко отделить от поверхности, не повредив. Проделав эту последнюю операцию, Гутенберг спрятал зеркало под одеждой, выбрался из своей мастерской в руинах монастыря Святого Арбогаста и понесся вниз по склону, словно за ним по пятам гнался сам дьявол.

В назначенный час запыхавшийся, потный Гутенберг вбежал на фабрику Андреаса Хайлманна.

— Какая приятная, встреча, — приветствовал его Андреас. — Я уж опасался, что мне придется вмешаться в ход бракосочетания, дабы забрать свой должок в момент передачи приданого.

Иоганн знал, что Хайлманн вполне способен на подобное.

— Я надеюсь, ты принес кое-что побольше пустых слов, — продолжал фабрикант.

— Ну конечно, и я не могу терять ни минуты, — ответил Гутенберг, отчасти чтобы придать побольше важности своей персоне, отчасти говоря чистую правду.

Андреас, всерьез заинтересованный, пригласил Гутенберга в отдельный кабинет. И тогда Гутенберг с ловкостью площадного чародея приступил к своему номеру; Андреас, казалось, развлекался представлением, удобно расположившись в кресле. Стоя посреди кабинета, гравер из Майнца извлек из складок одежды сверток туго замотанной ткани. Вытянув руки вперед, он, как фокусник, принялся разматывать слой за слоем. И фабрикант с изумлением увидел перед собой плат Иоанна Крестителя — тот самый, которым обернули голову святого и на котором чудесным образом запечатлелся его лик.

— Он что, настоящий? — наивно спросил мастер бумажных дел.

— А тот, что хранится в базилике Акисгран, — он настоящий? — загадочно вопросил Гутенберг в ответ.

Хитрец не посчитал нужным объяснять своему сообщнику, что целую ночь выписывал лик Крестителя на этой тряпице. В принципе это была лишь мелкая подробность; по-настоящему чудесная часть представления еще не началась. Гутенберг попросил Андреаса держать плат двумя руками над головой, как делает священник во время процессии. Ошарашенный фабрикант повиновался с детской покорностью. И тогда Гутенберг вытащил из мешочка свое зеркало и направил его поверхность, покрытую матовой пленкой, на полотно. На несколько секунд двое мужчин застыли в этих странных позах.

— Можешь опускать платок, — скомандовал Иоганн и сам опустил зеркало.

А потом Гутенберг передал свое изделие Хайлманну и предложил ему снять слой гуммиарабика. Пленка легко отделилась от зеркальной поверхности.

— Что ты видишь в зеркале? — спросил Иоганн.

Андреас вгляделся и ответил полным разочарования голосом:

— Кроме моей дурацкой рожи — ничего.

— Ты уверен? Может, тебе стоит подойти к окну и присмотреться получше?

— Ну хватит! Ты балаганный шут, но не надо держать меня за идиота!

— Пожалуйста, посмотри еще раз.

И тогда ярость на лице Андреаса сменилась глубочайшим изумлением. Его отражение в зеркале постепенно уступало место голове Иоанна Крестителя — точно в том же виде, в котором она была изображена на платке. С течением минут чудесный лик проступал все более и более отчетливо. Исполинская рука Хайлманна дрожала, как лист на ветру, — в результате он выронил зеркальце, и только проворство Гутенберга, успевшего подхватить его над самым полом, помогло сохранить волшебный предмет.

— Кто зеркало разобьет, тому семь лет удачи не видать.

— Как ты это сделал?

— Когда буду чуть посвободней, я тебе все объясню, но сейчас мне пора. Можешь оставить зеркало у себя и попросить его о трех желаниях. Да, и вот еще что: выдай-ка мне сотню гульденов в счет будущего.

Андреас замялся. Тогда Гутенберг объяснил, что каждое зеркальце можно будет продать за пять флоринов, — остается только умножить эту цифру на тысячи и тысячи паломников, которые участвуют в каждой процессии.

И снова Гутенберг несся во всю прыть, чтобы успеть справиться со своим вторым делом: забрать пресс из мастерской Заспаха. И все-таки он заранее знал, что столкнется с серьезнейшей проблемой: как затащить эту махину в его секретное убежище, в монастырь Святого Арбогаста на вершине горы?

Он знал, что — как обычно — что-нибудь да придет ему в голову.

У него было десять минут, чтобы обдумать этот вопрос.

14

Иоганн не доверял никому. Он не открыл свой тайный замысел компаньону Андреасу Хайлманну и с Конрадом Заспахом тоже откровенничать не собирался. Тем меньше он был расположен рассказывать им о своей тайной мастерской в руинах монастыря Святого Арбогаста. Поэтому на помощь Хайлманна или Заспаха в переноске пресса рассчитывать не приходилось. Но ведь и перед первым встречным возчиком Гутенберг тоже не мог открыться. К тому же последний этап пути — крутой склон — был для животных недоступен, там можно было двигаться только пешком. Иоганн на ходу ломал голову над этой новой задачей, которая казалась неразрешимой.

На коротком отрезке пути, отделявшем бумажную фабрику от мастерской плотника, Иоганну попался на глаза дом призрения, что находился в ведении архиепископства. Это обветшалое здание давало пристанище юношам, у которых по разным причинам не нашлось другого крова: сиротам, подкидышам, калекам и слепцам. Гутенберг уже собирался пробежать мимо, когда его вдруг озарило: слепцы! Да как же он раньше не додумался?

Повинуясь той же инерции спешки, Иоганн развернулся и вошел в приют. Будучи добрым христианином, он собирался облагодетельствовать этих несчастных детишек. Гравер направился прямо к настоятелю и постучал в дверь.

— Чем я могу помочь, сын мой? — обратился к посетителю священник.

— Осмелюсь сообщить, святой отец, это я желал бы вам помочь скромным воздаянием для этих бедных детей.

— Ах, как это щедро с твоей стороны. Господь тебе воздаст за благое дело.

— Я не желал бы ограничиться простой милостыней: я хочу предоставить нескольким вашим юношам достойную и честную работу.

— Боюсь, что это попросту невозможно: большинство из моих подопечных либо калеки, либо слепые.

— Слепота не помешает им впервые в жизни узнать о достоинстве, которое достигается трудом.

— Что ты имеешь в виду?

— Я стану их глазами, а они — сильными руками и молодыми ногами, которые нуждаются в упражнении. Для этих юношей будет благотворно почувствовать свою полезность. Я просто хочу, чтобы они помогли мне перенести одну машину, которая обеспечит работой многих нуждающихся. Чем платить перевозчику — я предпочитаю пожертвовать эти деньги вам и тем самым помочь вашему приюту.

Священник кротко улыбнулся и промолвил:

— Ах, если бы все христиане поступали как ты.

А затем он повел Гутенберга по лабиринту приютских коридоров. По дороге им попадались безногие подростки — переползали с места на место, как ящерицы. Другие, охваченные безумием, издавали отчаянные вопли. Безрукие дети, горбатые дети, паралитики выходили из своих комнат, чтобы посмотреть на чужака, и глаза их мерцали каким-то нехорошим любопытством. Настоятель, вооруженный палкой, гнал их прочь, словно диких зверей. Повсюду витал запах экскрементов. От страха и отвращения Гутенберг почувствовал тошноту. Но вот последний коридор закончился, и настоятель с Иоганном вошли в большой зал, полный мальчиков и подростков; взгляд Иоганна заметался по их пустым глазницам, по белесым, водянистым, потухшим глазам.

Священник короткой воинской командой выстроил детей в шеренгу и предложил великодушному посетителю отобрать тех, кто кажется ему наиболее пригодным для работы. Гутенберг осмотрел всех слепцов, одного за другим, и остановил свой выбор на самых крепких. Затем он обсудил со святым отцом характер каждого из кандидатов — Иоганн хотел быть уверенным, что слепые работники не воспротивятся хозяйской воле.

— Не волнуйся, все они послушны и услужливы.

Чтобы окончательно успокоить благотворителя, священник вручил ему длинную крепкую палку и присовокупил:

— Даже не сомневайся, пускай ее в дело всякий раз, когда сочтешь нужным.

Вот так с помощью небольшой армии слепцов Гутенберг устроил переезд печатного стана из мастерской Заспаха в монастырь Святого Арбогаста, и при этом никто не увидел его тайного убежища, не узнал, где оно находится.

А Эннелин в это время наслаждалась самым счастливым днем своей жизни. Как и полагалось по немецкой традиции, она должна была венчаться в алом платье. Сестры приготовили для нее свадебный убор: шелковый чепец такого же алого цвета, с завязанной под подбородком лентой, с кружевным воротником, а наверху — золотая тиара. Эннелин стала настоящей принцессой. Несмотря на бессонную ночь, вид у нее был сияющий. В сравнении с ее каждодневной внешностью ее можно было назвать красивой. Чепец значительно улучшал ее лицо — не потому, что привносил нечто новое, а скорее потому, что многое прикрывал. Платье — длинная туника, перехваченная под грудью, — было украшено тонкими золотыми нитями, которые гармонировали с венцом на голове и вдобавок рисовали правильный силуэт в тех местах, где, вообще-то, не было ни единого изгиба.

И по народным приметам, которые, кстати сказать, весьма уважались германской аристократией, все складывалось как нельзя лучше: наступало полнолуние, символ плодородия и достатка. К тому же была пятница: согласно римской мифологии, брак, заключенный в этот день, подпадал под покровительство Венеры, богини любви, которой были по нраву прочные союзы. И в довершение всего пятница достаточно далеко отстояла от вторника, рокового дня для совершения браков: ведь за этот день отвечал бог войны Марс, а стало быть, жди самых серьезных размолвок, ссор и разногласий. Звезды выстроились так, чтобы брак удался на славу. Эннелин попеременно то рыдала от волнения, то смеялась от счастья.

А в это самое время Гутенберг, словно обезумевший генерал с жезлом в руке, руководил своим войском слепцов, неверным шагом взбиравшихся по крутому склону горы. Десять воспитанников дома призрения — по пятеро с каждой стороны пресса — пытались сохранять равновесие под невозможным грузом. Неровная обрывистая тропа под ногами ничуть не упрощала дела для людей, начисто лишенных дара зрения. Несколько раз основание печатного стана ударялось о камни, и тогда Иоганн в ярости колотил своей палкой по икрам провинившихся. Время от времени какой-нибудь юноша оступался и катился по склону. И всякий раз, когда такое происходило, группе приходилось останавливать свой подъем. Гутенберг спускался выручать упавшего и заставлял его подниматься, направляя концом палки. Когда в конце концов слепцам удавалось выровнять шаг и двигаться более или менее поступательно, вся процессия часто теряла верное направление и тащила свой груз куда придется.

— Сюда! — вопиял Иоганн, размахивая руками, как будто несчастные могли его увидеть.

Несколько раз и сам пресс едва не покатился по уступам, и еще несколько раз он едва не задавил насмерть слепых переносчиков. Солнце поднималось по небосклону быстрее, чем эта горемычная процессия по склону горы. Гутенберг высчитывал расстояние, отделявшее их до вершины, и часы, отделявшие его от свадьбы. И ему казалось, что дорога все удлиняется, а время летит все быстрее.

Наконец они достигли развалин аббатства. Изможденные слепцы напились воды и рухнули на прохладный пол старинного собора. Они не знали, где находятся, да и не пытались это узнать — они просто хотели вернуться в свой дом. Эти бедолаги предпочитали заточение и мерзостное зловоние приюта воплям, ударам и невыносимой работе, которую заставлял выполнять этот странный незнакомец. Иоганн с восторгом созерцал огромный печатный пресс, установленный точно по центру его мастерской. И ему не терпелось проделать первый опыт. Он был готов начать прямо сейчас, в окружении слепых юнцов, растянувшихся на полу и по-рыбьи хватавших воздух ртом, — мешал только договор, заключенный с Густавом фон дер Изерн Тюре.

15

Было уже четыре часа вечера. В замке с железной дверью все было подготовлено: священник ожидал в часовне; невеста сидела вместе с матерью и сестрами, готовая выйти по торжественному сигналу; отец проверял, насколько изысканно представлены блюда для праздника; и уже начали собираться первые гости. Все было на своих местах, кроме жениха. Как бывает в подобных случаях, гости начали перешучиваться, однако условленный час еще не настал. Разумеется, все чувствовали бы себя гораздо спокойнее, если бы Гутенберг явился чуть заранее, но ведь беспокойство и нервозность перед свадьбой — это самое нормальное явление.

Эннелин молча сидела перед туалетным столиком, а ее сестры от радости щебетали без умолку. Невеста смотрела в одну точку на полу, не отваживаясь взглянуть в зеркало, — наверное, ее внешность никому не была так отвратительна, как ей самой. По мере того как замок наполнялся гостями, шумом и светом, душа Эннелин все больше мрачнела. Убеждение, которое прежде жило в ней подспудно и незаметно, начало разрастаться, как сорняк среди цветов. Ее коровьи, но при этом проницательные глаза до сих пор просто не желали замечать очевидного. И пока музыканты настраивали свои инструменты, мощнейшая вибрация зарождалась в чувствительных струнах души Эннелин. Эта девушка всегда была счастливой: с тех пор как матушка в первый раз баюкала ее на руках, она росла, окруженная любовью всей семьи, под нежной защитой отца. По другую сторону железных ворот их замка начинался враждебный мир, населенный чужаками, которые обычно видели в ней то единственное, что, казалось, для женщины запрещено: уродство. Эннелин их не винила, — в конце концов, она и сама не решалась посмотреть на себя в зеркало. Так готова ли она рисковать этим счастьем, которое, хотя и замыкалось в стенах родного дома, для нее было безбрежным? Внезапно Эннелин поняла со всей определенностью, что ее семья, Иоганн и она сама играют в жмурки, [56]вот только повязки сегодня — на глазах у всех игроков. Однако теперь эта забава подходила к концу: оставалось ровно три четверти часа до того момента, когда повязки спадут.

А вот Гутенберг, напротив, ликовал; никогда еще будущее не рисовалось ему в столь светлых красках. Опьянение победой, почти что эйфория, заставляло его сердце биться чаще, а рот — расплываться в улыбке. Переодеваясь к самому важному событию в своей жизни, Иоганн не мог отвлечься от мыслей о грядущем, уже совсем близком блаженстве. Его сердце внезапно наполнилось любовью ко всему сущему. Для Гутенберга как будто окончилась долгая одинокая ночь и все озарилось благодатным светом: крыши Страсбурга, прозрачное небо, деревья, — в общем, каждая частичка мира, которой достигал его взгляд, обретала очарование новизны.

Иоганн смотрелся в зеркало и был очень доволен образом, который возвращала ему полированная поверхность: к его лицу вновь прилили краски, болезненная бледность отступила, а борода больше не придавала ему вид нищеброда. Первая седина, проглянувшая в усах, только подчеркивала его зрелость и значительность. Гутенберг был уверен: с этого долгожданного мига ничто не останется таким, как прежде.

Густав начинал беспокоиться. Он мерил шагами замок, выходил в сады и снова заходил в комнаты, приложив ко лбу руку козырьком, смотрел с балкона на дорогу — проверяя, не спешит ли по ней, в конце концов, его будущий зять. Тому давно было пора появиться. Шуточки в кругу семьи сменились взволнованными перешептываниями: да уж не случилось ли с ним несчастья? Чтобы развеять все сомнения, хозяин дома послал к Гутенбергу слугу. Тихие реплики гостей становились уже издевательскими. Священник, грозно сдвинув брови, напоминал всем и каждому про гнев Господень.

На лице Эннелин появилась улыбка тихого смирения. Сестрицы всячески пытались ее подбодрить:

— Он просто немного опаздывает.

— Он вот-вот будет здесь.

— Наверное, он уже в пути.

— Может быть, у него легкое недомогание.

— Но главное, ты не волнуйся.

Эннелин улыбалась и молча кивала в ответ. На самом деле она, единственная из всех, не волновалась, не печалилась и не впадала в отчаяние. Наоборот, Эннелин была счастлива в компании своих сестриц и матушки, в уверенности, что ее батюшка тоже здесь, рядом, и, как и всегда, оберегает свою дочь. Эта крепость с каменными стенами и непробиваемой железной дверью была ее маленькой вселенной, и ничего иного ей не требовалось.

Ровно в пять часов вечера Иоганн Гутенберг нарядился и привел себя в порядок точно так, как требовало данное им обещание. Он шел по центральном нефу часовни к своей любимой под взглядом Христа, занимавшего центральное место под потолком храма. А она стояла в центре алтаря, омываемая светом свечей в двух канделябрах, и была она великолепна, девственна, непорочна. У Иоганна не было никаких сомнений, что она, предмет его ночных вожделений, будет сопровождать его в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть их не разлучит. Преисполнившись этих чувств, Гутенберг шагал к алтарю, окруженный торжественным молчанием. Конечно, она была огромная, тяжелая, почти квадратная, лишенная изгибов, но он смотрел на нее глазами влюбленного и видел ее красоту. Он шел решительно, но неторопливо, словно желая продлить блаженство этого момента. Вот он прошел за аналой из благородного дерева и сам озарился сиянием этой округлой изящной тиары, которая венчала ее стать. Когда наконец Гутенберг оказался перед нею, он опустился на оба колена и при свидетельстве лежавшей рядом Библии скрепил их союз металлическим предметом. Вот так ровно в пять часов вечера Иоганн Гутенберг, стоя на коленях перед своей девственной, еще не испробованной печатной машиной в разрушенной часовне Святого Арбогаста, вложил в нее первую набранную в металле страницу Священного Писания. Оставалось только провернуть огромную корону — именно в виде короны была сделана рукоять пресса.

Густав фон дер Изерн Тюре рассылал свой яростный рык на все четыре стороны света. Супруга безуспешно пыталась его угомонить. Священник высчитывал, в каком кругу ада Сатана приготовил место для подлеца. Гости начинали расходиться, чтобы не раздражать семью своим присутствием. Слуги воспользовались общей неразберихой, чтобы отведать яств с праздничного стола. Музыканты спрашивали, кто теперь им заплатит. Сестры Эннелин безостановочно и безутешно рыдали. А сама Эннелин, призвав на помощь присущие ей спокойствие и силу духа, пыталась всех утешить и умиротворить. Она попеременно бросалась обнимать то сестер, то мать, то батюшку, убеждая их, что самое главное счастье для нее — это ее семья и что, в конце концов, учитывая поведение жениха, его бегство явилось для всех наилучшим исходом. Эннелин была убеждена, что унижение и боль вскоре должны утихнуть. А вот если бы свадьба состоялась, жизнь рядом с этим подлым человеком превратилась бы в нескончаемую крестную муку.

16

Судьи молчали как зачарованные. Зигфрид из Магунции держал в руках официальный брачный договор, подписанный Гутенбергом, и два документа по выплате приданого.

— Ваши преподобия, к уже выдвинутым мною обвинениям я должен добавить обвинения в неисполнении брачного обязательства и присвоении подсудимым части приданого.

Судьи давно потеряли счет провинностям, которые перечислял прокурор. Все его доказательства казались неопровержимыми. Перед ними уже лежали две фальшивые Библии, подписанные обвиняемым договоры, инструмент для подделки реликвий и обвинительные свидетельства, написанные Эннелин и Густавом фон дер Изерн Тюре.

В течение ночи, которой полагалось быть первой брачной ночью, Гутенберг и его машина слились в единое беспримерное существо, слепленное из плоти и дерева, сердца и металла. Вот так, оглаживая крепкую дубовую стать рукоятки, замешав в своем семени чернила и свинец, Иоганн зачал в плотно сжатых недрах своей машины первый плод типографской печати: главу книги Бытие, напечатанную на сорока двух строках, разделенных на две колонки.

Конрад Заспах по праву звался лучшим плотником Страсбурга. Сочетание металлических литер, чернил на основе оливкового масла и равномерного сжатия обернулось полным успехом. Технология была проста: сначала буква за буквой, пробел за пробелом набирают строку в верстатке — это такой вытянутый подносик размером ровно в одну строку. Затем строки помещаются на наборную доску — здесь проверяются и исправляются опечатки. Затем всю страницу, обжатую с боков, переносят в деревянный ящик. На поверхность литер с помощью подушечек на деревянных ручках наносят чернила. Сверху накладывается крышка печатного стана, то есть рама с натянутым пергаментом, на котором и закрепляется бумага; шарниры позволяют абсолютно точно подогнать бумагу к ящику с набранной страницей. И вот тогда нажимается рычаг пресса — и окрашенные литеры оставляют свой идеальный отпечаток на бумаге.

Новый пресс работал столь точно, что не было никакой возможности отличить печатную книгу от рукописи. Но при этом рукопись отнимала у переписчика не меньше года работы, а печатный стан Гутенберга позволял воспроизвести целую книгу за один день. С другой стороны, рукописная книга стоила примерно сотню гульденов. По подсчетам Иоганна, печатная книга могла стоить два-три золотых. Таким образом, продажа одной Библии давала дневную прибыль в девяносто семь монет. При самом пессимистичном подсчете Гутенберг получал возможность заработать около тридцати тысяч золотых гульденов в год — настоящее состояние.

И все-таки оставалась одна нерешенная проблема: буквы, которые Иоганн изобразил на своих литерах, были — по самой милостивой оценке — едва-едва узнаваемы. А в сравнении с буквами Зигфрида из Магунции они больше всего походили на шествие горбунов. Теперь у Гутенберга появилась возможность нанять работника: он мог бы на паях с Хайлманном изготовлять волшебные зеркала для уловления реликвий. Но проблема заключалась не только в деньгах. Ему нужен был каллиграф-сообщник, который сумел бы в совершенстве отобразить почерк переписчика, книги которого ценились по всему свету. А Страсбург — в свете последних событий — сделался для Гутенберга неуютным городом.

Невыполнение брачного договора вынудило Иоганна оставить работу в управе бургомистра и маленький домик в центре города. Но не мог же он, словно беглый преступник, вечно скрываться в руинах монастыря Святого Арбогаста! Изобретение его было доведено до совершенства и надежно спрятано в потайной мастерской, и Гутенберг порешил вернуться в Майнц, чтобы найти подходящего переписчика и переждать, пока не утихнет скандал после его несостоявшейся свадьбы. Память у людей коротка. И суждения их переменчивы: то, что вначале воспринималось как преступление, которому нет прощения, через несколько дней становилось не более чем происшествием, потом забавным эпизодом и в конце концов совершенно стиралось из памяти. Пройдет совсем немного времени, и он сможет вернуться в Страсбург и довершить свой кропотливый труд. Однако перед путешествием в Майнц Гутенберг должен был навестить свой родовой дом, Эльтвилль-ам-Райн.

Эльза не сразу узнала всадника, который спешился у ворот хутора. Из окна кухни она заметила его приближение и видела, что конь остановился возле изгороди. Вначале Эльза подумала, что это посыльный с письмом, — такое предположение возникало у нее всякий раз, когда кто-то стучался в дверь: с того самого дня, когда ее сын уехал в Страсбург, она ждала от него весточки, пусть даже коротенькой записки. Эльза получила от Иоганна только два письма — в первые месяцы после его отъезда. А потом — ничего. Но когда приезжий зашагал к дому по засыпанной гравием дорожке, она безошибочно определила походку сына. И тогда мать отложила в сторону свое рукоделие, убрала с огня похлебку, бросилась навстречу и прижала Иоганна к себе, словно мальчишку, каким он был больше сорока лет назад. Потом Эльза отстранилась, не выпуская запястий Иоганна, и оглядела его с ног до головы. Годы оставили свой отпечаток и на сыне, и на матери. Гигантское тело Эльзы уже начинало сдаваться под тяжестью собственного веса. Но, даже согнувшись в спине, она все равно оставалась выше своего сына. Время обошлось с Иоганном более сурово: длинная борода с проседью, лохматая шевелюра и мешки под глазами придавали ему почти старческий облик. Эльзе, так же как и в детстве, пришлось заставить сына сесть за стол и поесть.

Укрытый клубами пара, поднимавшимися от миски с чечевицей, Иоганн своим молчанием только разжигал нетерпение Эльзы, которой хотелось узнать как можно больше про его долгое житье в Страсбурге.

— Да рассказывать особенно нечего, — коротко бросил он и снова набил рот чечевицей, чтобы избежать подробных расспросов.

Эльза продолжала настаивать, и Иоганн ограничился рассказом о своем пребывании в Нидерландах и службе в управе бургомистра. Эльза, знавшая своего сына как никто другой, уловила под его бородой то робкое детское выражение, которое всегда возникало на лице ее мальчика, если он пытался что-то утаить. Но еще Эльза знала, что эту стену молчания пробить ничем невозможно.

Улыбка на лице матери сменилась откровенным разочарованием. Конечно, она бы обрадовалась, если бы Гутенберг рассказал, что стал одним из знаменитейших граверов во всей Европе. Однако это обстоятельство, от которого любая мать преисполнилась бы гордости, для сына ровным счетом ничего не значило. Единственным предметом гордости Гутенберга было именно то, чего он никому не мог открыть: изобретение машины для подделки книг. Гутенберг не считал себя героем за то, что нарушил брачное соглашение, но этот поступок и не лежал у него на совести тяжким грузом; он был убежден, что деньги, взятые вперед из приданого, принадлежат ему по тайному праву, которого не признало бы за ним остальное человечество. Включая даже и матушку.

Визит сына оказался много короче, чем того желала бы Эльза. Иоганн объявил, что должен ехать в Майнц, дабы закончить одно деловое предприятие. И тогда беспокойство Эльзы переросло в тревогу.

— Ты не можешь вернуться в Майнц.

Иоганн впервые позволил себе улыбнуться:

— Это мой город.

— Больше нет. Тебе там даже негде жить.

Ни мать, ни сын не знали, каков сейчас юридический статус дома, в котором родился Иоганн. Эльза ни разу не предпринимала попыток это выяснить. Воспоминания о ненависти соседей, о грабежах, пожарах и поспешном ночном бегстве были кошмаром, о котором ей хотелось забыть. А вот Иоганн собирался возвратить семейную собственность. Он попросил у матери все документы, подтверждающие, что их семья владела этим домом и жила в нем.

Эльза так и не сумела убедить сына, что возвращение в Майнц — это безумие. Несмотря на прошедшие годы, она так и не забыла тот далекий день, когда соседи, многих из которых в семье считали друзьями, ограбили их дом и переломали все, что не смогли вынести. Так отчего же Иоганн так уверен, что те самые люди, которые лишили их крова, теперь примут его как ни в чем не бывало?

— Люди забывают обо всем, матушка.

— Я — не забываю!

— Но ты даже и не пыталась.

— Зато ты это сделал! Ты позабыл об образовании, которое дал тебе твой отец. Ты позабыл о своей семье. Ты даже обо мне все это время не вспоминал.

Но Эльзе меньше всего хотелось своими упреками ускорить отъезд сына. Поэтому она нежно взяла его за руку и просила:

— Где ты будешь жить? Деньги у тебя есть?

— Пока нет. Но скоро появятся, и много. Мне нужно завершить в Майнце одно деловое предприятие, — повторил он.

Сколько раз доводилось Эльзе слышать подобные заявления! Именно из-за таких слов разгорались самые жаркие споры между отцом и сыном.

— Как бы то ни было, я пробуду в Майнце недолго. У меня больше деловых предприятий в Страсбурге.

Всякий раз, когда Иоганн упоминал о «предприятиях», Эльза чувствовала, что за этим размытым определением скрывается нечто сомнительное, о чем нельзя спрашивать. Она не понимала, почему гравер, говоря о своей работе, использует это слово. Фриле всегда — не без гордости — произносил «мое ремесло». Впрочем, для коммерсанта ее сын выглядел как-то бедновато. Эльза не знала, на какие темные дела тратит время Иоганн, но он был ее сыном, и ей следовало не осуждать, а помочь. Она встала из-за стола, прошла в спальню, вытащила из шкафа один из ящиков и просунула руку в тайник, где у нее хранилась маленькая шкатулка. Потом вернулась на кухню, села напротив сына и вывалила содержимое шкатулки на стол: там было немного серебра и золота и несколько драгоценностей.

— Матушка, я не могу это взять.

— Я не знаю, что представляет собой твое «предприятие», я понимаю, что не могу дать тебе настоящее богатство. Но мне будет спокойнее, если ты возьмешь хотя бы это и убережешься от неприятностей.

— Матушка, я уже взрослый, я даже постарел…

— Но совершенно не переменился.

Гутенберг подобрал со стола деньги и драгоценности, аккуратно сложил в шкатулку и вернул матери.

— Тебе не о чем волноваться. Со мной все будет в порядке.

17

В то самое время, когда в соборе вершился суд над Гутенбергом и двумя его сообщниками, в нескольких улицах оттуда, в Монастыре Почитательниц Священной корзины, Ульва пыталась успокоить своих отчаявшихся дочерей. Мать всех проституток не могла допустить, чтобы лупанарием завладели страх и тревога. От начала времен этим женщинам приходилось сталкиваться с травлей, изгнанием, унижениями и смертью. Их много раз истребляли, но так и не стерли с лица земли. Вот они и теперь продолжают жить. Ульва не желала смириться с потерей еще одной из дочерей. Настало время дать бой, и они, достойные жрицы богини войны Иштар, будут бороться. Они пережили империи, которые, казалось, предназначены для вечности. На их глазах рождались и умирали одержимые гордостью государи, столь же могущественные, сколь и преходящие. Они помогали строить царства, а потом наблюдали за их падением. Они правили. Они были императрицами. Они были рабынями. Они возрождались не раз и не два. И только последние поколения, привыкшие к долгим годам спокойствия, не имели собственного опыта страданий. Ульва должна была вдохнуть в своих дочерей гордость древних жриц-воительниц. Она не могла допустить, чтобы они пролили еще хоть одну слезинку.

В соборе Гутенберг с нетерпением дожидался, когда же наконец его судебный процесс завершится. Но пока что ему приходилось стоически выслушивать бесконечную речь прокурора.

С того далекого дня, когда Гутенберг вместе с семьей бежал из города, он ни разу не возвращался в Майнц. Когда Иоганн приблизился к родному городу, он уловил в холодном ветре знакомый аромат реки. Город выглядел так же, как и тогда, за день до пожаров. Воспоминания накатывали одно за другим, бесконечной чередой. Гутенберг не чувствовал страха. Конские подковы цокали по мостовой, и всадник легко мог предсказать, какие препятствия встретятся ему на пути: здесь выбоина, здесь бугорок… Встречались ему и бывшие соседи — они приветствовали его поклонами, как будто виделись с ним только вчера. Ему попадались даже те, кто участвовал в разграблении его дома, — эти люди тоже приветствовали Иоганна с былым дружелюбием. Ничего не изменилось.

Гутенберг добрался до рыночной площади и увидел, что торговцы в палатках те же самые, разве только слегка постарели — или их сменили уже повзрослевшие дети. Иоганн повернул к собору, двинулся по берегу реки, а потом с непринужденной простотой подъехал к дверям дома, в котором когда-то родился. Гутенберг спешился, достал связку ключей, которую вручила ему матушка, вставил один из них в замочную скважину — и вот после недолгой борьбы с многолетней ржавчиной ему удалось со скрежетом провернуть механизм. Дверь открылась, как и прежде, поскрипывая на петлях.

Время как будто остановилось в далекий день их бегства: Иоганн увидел именно то, что много лет назад запечатлелось на сетчатке его глаз. Да, их дом подвергся налету, но сохранился точно таким же, как и в последний день. Определенно, после того как закончились грабежи и в городе вновь воцарился мир, никто здесь больше ничего не трогал. Гутенберг для себя отметил, что люди, подобно тихой реке, способны неожиданно выйти из берегов, а затем столь же естественно возвращаются в привычное русло. И продолжают следовать своим привычным путем.

Гутенберг приступил к осмотру своего старого дома. Прихожая была полностью разрушена. Дверь, отделявшая это обширное помещение от остальных комнат, снизу обгорела, но по-прежнему была закрыта. Иоганн взял другой ключ и распахнул одну створку. Он стоял на пороге с закрытыми глазами: ему было страшно увидеть весь масштаб бедствия. Но когда он открыл глаза, то подумал, что у него начались галлюцинации: все осталось на своих местах, точно так, как он запомнил, уходя. И тогда Гутенберг понял, что опалившее дверь пламя, следы которого он только что видел, сыграло роль сторожа, не допустило толпу внутрь дома, а потом угасло само собой. На всех предметах, словно огромный серый саван, лежал толстый слой пыли. Проведя пальцем по столу, Иоганн убедился, что и полировка никуда не исчезла. Затем он открыл все ящики в шкафах и произвел подробную ревизию: ничего не пропало. И даже в платяном шкафу Гутенберг обнаружил одежду, которую семья не смогла забрать с собой в изгнание, развешанную так аккуратно, как умела вешать только матушка. Даже моль не осмелилась сюда проникнуть.

Вечером Иоганн, не помня себя от радости, вышел на улицу. В городе царило веселье: все харчевни вокруг рыночной площади были переполнены. Гравер решил, что встречу с родиной и чудесное возвращение дома со всем имуществом нужно как следует отпраздновать. Он зашел в старую пивную «Шёфферхоф Майнцер», где варили лучшее пиво в городе, — Иоганн собирался напиться вдрызг.

Облокотившись о стойку, Гутенберг присоединил свой голос к группе приятелей, восхвалявших в своих песнях выпивку и женщин. В тот момент, когда он поднимал шестой кувшин, чья-то рука дружески похлопала его по плечу. Иоганн, не глядя, ответил таким же приветствием.

— Гутенберг? — радостно спросил незнакомец. — Иоганн Гутенберг, сын Фриле?

Будь Иоганн чуточку потрезвее, он бы, конечно, насторожился: много лет назад Майнц прощался с ним не слишком радушно. Но теперь хмельной и усталый Гутенберг открыл свое сердце и ослабил защиту.

— Да, друг мой, это я. Дай-ка мне на тебя посмотреть, — ответил он, одновременно пытаясь связать это смутно знакомое лицо с каким-нибудь именем.

Заметив растерянность на лице Гутенберга, собеседник пришел ему на помощь:

— Фуст, Иоганн Фуст.

Гутенберг переменился в лице. Он сразу же вспомнил, что к чему. Когда он покидал Майнц, семейство Фуст владело самым богатым банком в городе. И, судя по роскошному шелковому наряду Иоганна Фуста, продолжало владеть им и теперь. Гутенберг вспомнил, что перед ним — сын старого отцовского знакомого. Отношения между управляющим монетным двором и могущественным банкиром были тесные, но очень непростые.

— Какая честь, ваше превосходительство! — произнес Иоганн почти подобострастно — так на него воздействовали алкоголь и благоговейное почтение к деньгам.

— Давай без чинов. Добро пожаловать в родной город! — выкрикнул Фуст, поднимая кувшин с пышной пенной шапкой.

Банкир увел своего давнего знакомца от компании горланящих пьянчуг и усадил за стол в дальнем темном углу. Щелчком пальцев он заказал еще пива и, приобняв Гутенберга за плечо, объявил:

— Я хочу познакомить тебя с моим компаньоном.

Фуст махнул рукой в сторону двери в служебное помещение, и оттуда вышел мужчина с острым взглядом и элегантной курчавой бородкой.

— Мой друг и компаньон Петрус Шёффер. Иоганн Гутенберг, — представил обоих Фуст.

Шёффер, услышав последнее слово, удивленно переспросил:

— Гутенберг?

Гравер, заинтригованный такой реакцией, молча кивнул.

— Иоганн Гутенберг, собственной персоной?

Иоганн покосился на Фуста, точно желая проверить тот ли он на самом деле Гутенберг, о котором думаю! эти двое, или произошла какая-то путаница.

— Я поражен твоей скромностью, — сказал Фуст.

— Ваше превосходительство, можете располагать мною, как вам будет угодно, — пробормотал Шёффер и церемонно поклонился.

Видя, как растерялся Гутенберг, Фуст почел нужным объясниться:

— Ты, кажется, не знаешь о своей славе здесь, в Майнце.

В подтверждение слов банкира Иоганн сперва кивнул, а затем помотал головой. Он пока не понимал, благоприятно ли для него это известие.

— Нам пора поговорить об одном деловом предприятии, — сказал Фуст.

Последнее слово очень нравилось самому Гутенбергу.

18

Зигфрид из Магунции впервые с начала своей пылкой речи поворотил обвиняющий палец на Иоганна Фуста. Судьи гадали, какой тон изберет прокурор для рассказа о самом могущественном банкире Майнца и, несмотря на иудейское происхождение, одном из самых влиятельных членов городской общины.

Как и указывала его фамилия, банкир был сработан из древесины старого дерева Фаустов [57](на латыни эта фамилия пишется Faustus),корни которого уходят в самую глубину германской истории. Многие его предки занимали важные должности в Священной империи. У своего старшего брата Якоба Иоганн выучился благородному ремеслу ювелира, а у своего дяди Аарона — искусству ростовщичества. К тому же он был готов совместить эти два умения, чтобы еще более приумножить свое и так уже солидное состояние. Опираясь на собственное хитроумие, древность рода, имя и славу предков, Иоганн Фуст поднимался все выше — ступенька за ступенькой — благодаря связям с властями предержащими, нюху на прибыльные дела и, в первую очередь, независимости от общепринятой морали.

В юные годы Фуст был зачарован книгами. В доме его отца — редчайший случай — имелась частная библиотека; вообще-то, такой привилегией пользовались только монаршие семейства и некоторые аристократы самого высокого звания. Фуст унаследовал от своего отца более сотни книг и сам умножил это количество втрое. Он собирал не только экземпляры Библии и другие религиозные писания в богатых переплетах — у него имелись даже старинные папирусы и пергаменты. Среди редкостей у Фуста была и древняя рукопись Торы на папирусе: двадцать четыре свитка, составлявшие Танах, и два свитка Талмуда — Мишна и Гемара. В тайнике за семью замками Фуст хранил десяток запрещенных книг, о существовании которых было известно лишь ему одному.

В молодости Гутенберг и Фуст побывали в одних и тех же местах, хотя и в разное время, ведь Гутенберг был тремя годами старше; Фуст отличался успехами в каллиграфии и ювелирном деле. У них нашлись и общие учителя, и общие друзья. Их семьи были связаны между собой деньгами: отец Иоганна их изготовлял, но не имел; отец Фуста их копил и тратил на роскошные вещи. Жизни двух Иоганнов как будто шли параллельными путями, однако им было суждено пересечься в той точке, которую легко счесть совпадением. В характерах этих людей тоже было немало общего: честолюбие, храбрость и далекая от общепринятой трактовка этических и юридических норм. Однако главным, что их сближало, была все-таки одержимость книгами: священными и мирскими, но также и бухгалтерскими.

В те времена маленький мирок граверов, каллиграфов и ювелиров был охвачен настоящей лихорадкой, похожей на алхимическую; вот только эти люди искали не формулу приумножения золота, а способ воспроизведения ценных рукописей. Ни для кого не были секретом успехи, которых добились Мазо Финигерра и Панфило Кастальди в Италии, Прокопиус Вальдфогель в Праге, Костер в Голландии и Мантель в Страсбурге среди прочих, менее известных; но был один человек, чье имя стояло высоко над всеми, и это был Иоганн Гутенберг, который, укрывшись от мира в своем разрушенном аббатстве, ничего не знал о своей громкой славе в узком кругу конкистадоров слова, которые бесстрашно бросались в плавание по чернильным морям на своих хрупких бумажных кораблях. Именно тогда Фуст решил поучаствовать в этом молчаливом соперничестве, заключив союз с одним из лучших каллиграфов мира, Петрусом Шёффером.

Петрус Шёффер родился в 1425 году в городе Герншайме, что в земле Гросс-Герау. Он был одним из искуснейших переписчиков Германии. То была каллиграфия высшей пробы; красочная расцветка буквиц, богатство украшений, строгая изящность виньеток и солидность переплетов определяли статус его рукописей: по обоим берегам Рейна они ценились выше всех прочих, кроме, конечно, работ Зигфрида из Магунции. Для Шёффера сотрудничество с Фустом с самого начала оказалось весьма плодотворным: помимо щедрых авансов, которые банкир выдавал на эксперименты в книжной мастерской, Петрус получил также и руку его прекрасной дочери Кристины, женился на ней и нажил в этом браке двух детей.

Прежде чем сделаться выдающимся переписчиком, Шёффер обучался самым разным наукам. Он получил образование сначала в Парижском, а затем в Лионском университете, ему были ведомы не только секреты граверного и плавильного дела — он обладал обширными познаниями в различных интеллектуальных сферах и владел множеством ремесел. Словом он пользовался так же умело, как и своими руками. О последнем могла свидетельствовать и дочь Фуста, которой Шёффер до женитьбы давал уроки каллиграфии. К тому же Петрус говорил на нескольких языках, разбирался в вопросах философии, теологии, а также постиг секреты химии, алгебры и геометрии. Совершенства в искусстве каллиграфии он достиг, изучая пифагорейские пропорции. Буквы для него были сочетанием арифметики с геометрическими формами, подчиненными строгим законам.

Сотрудничество банкира и переписчика принесло уже немало плодов в деле печатной имитации рукописей — благородя таланту Петруса, способного воспроизвести почерк любого из лучших каллиграфов на деревянной доске. Однако им так и не удалось выйти за пределы тесных рамок ксилографии: выдающийся талант Шёффера раз за разом натыкался на неподвижность деревянных букв, на примитивность прессов и несовершенство чернил. Стоило отпечатать великолепные пластины работы Шёффера на бумаге, как они тотчас превращались в вульгарные ксилографические книжицы, несомненные подделки, апокрифический характер которых мог обнаружить даже слепой.

Иоганн Фуст, как только увидел входящего в харчевню Гутенберга, сразу понял, что если их союз с Шёффером усилится печатным генералом таких масштабов, то подпольная война европейских граверов будет безоговорочно выиграна.

19

Пока в зале суда прокурор собирался нанести обвиняемым последний удар, женщины в Монастыре Священной корзины как будто готовились к войне, рассчитывая встретить убийцу самым смертоносным своим оружием.

Трое мужчин, волею случая собравшиеся посреди пьяного веселья и бесшабашных песен, не могли знать, что союз, который они заключают не просто за крайним столом харчевни, но и на самом краю законности, навсегда изменит историю человечества. У Фуста были деньги и великолепный переписчик, но ему не хватало провидца, способного в буквальном смысле сломать все старые модели и сделать шаг за пределы ксилографии. Шёффер обладал редкостным талантом и располагал деньгами своего богатого компаньона, а значит, мог проводить эксперименты. Гутенберг, со своей стороны, изобрел технологию и усовершенствовал основные механизмы и материалы: пресс, чернила, подвижные литеры. Однако ему не хватало денег и таланта к каллиграфии.

Выпивохи в таверне решили, что эти трое, склонившиеся над столом, играют в карты. И они были недалеки от истины. Точно так же как и картежники, Фуст и Шёффер с одной стороны и Гутенберг — с другой изучали и проверяли друг друга, слушали больше, чем говорили, — как игроки, которые остерегаются открывать свои карты. Постепенно, при серьезном посредстве пива, их диалог сделался более вольным, и собеседники поняли, что каждый из них составляет треть единого целого.

Но прежде чем заговорить о буквах, они обсудили цифры. Гутенберг, привыкший к скрытности, не хотел расставаться с тайной своего изобретения. Как всегда, как было и с Хайлманном, он пытался получить деньги в обмен на результат. Но торговаться с банкиром было непросто. Фуст сделал ему предложение, на первый взгляд куда более щедрое: он не только был готов дать деньги авансом, но предлагал еще и треть от всей прибыли.

Иоганн в ответ весело расхохотался и рискнул сделать свою ставку:

— Нет, треть мне не нужна. Половину вам на двоих, а половину — мне.

Шёффер давно привык разыгрывать верную карту — притворяться дурачком. Если учесть, что таким образом он уже заполучил дочку Фуста и изрядную часть его денег, стратегия эта была в высшей степени плодотворна. Петрус хранил благоразумное молчание и рассматривал поверхность стола. Фуст быстро сообразил, что Гутенберг, возможно, и гений по части технологии печати, но не знает даже азов коммерции. С тех пор как стоит мир, известно, что лучший способ победить в игре, торге или войне — это разделить своих противников. А Гутенберг — вместо того, чтобы попытаться обрести союзника, — своим предложением только укреплял давнишний альянс Шёффера и Фуста, а сам при этом оставался в меньшинстве. Иоганн и Петрус, два опытных игрока, переглянулись и подумали об одном и том же.

— Если вы претендуете на половину прибыли, то, как мы понимаем, вы вносите также и половинный вклад в наше предприятие. Так в чем же состоит ваша половина? — бесстрастно спросил Фуст.

— Если вы познакомитесь с моим изобретением, вам все станет ясно.

— Прекрасно. Тогда, покажите нам ваше изобретение.

— Ну нет, машина останется исключительно в моем ведении.

Гутенберг, сам того не желая, выдал, в чем состоит его секрет: речь шла о какой-то машине.

И тогда Шёффер решил вмешаться в разговор:

— Мастер Гутенберг, я избавлю вас от неприятного признания. Я и вы — если не учитывать гигантской дистанции между вашей мудростью и моими скромными познаниями, — мы оба владеем ремеслами гравера, ювелира и плавильщика. Нетрудно догадаться, что если вы претендуете на половину прибыли и вносите в дело половинный вклад, то я здесь лишний. Я подозреваю, что ваша машина способна заменить мою работу. Я все понимаю, и у меня нет причин обижаться. А посему позвольте мне вас покинуть! — воскликнул Шёффер в точности как игрок, якобы готовый сбросить свои карты в колоду.

— Петрус, возможно, прав. Давайте поговорим начистоту. Я банкир, и я не занимаюсь благотворительностью. Если кто-то здесь лишний, лучше об этом знать с самого начала.

В тот момент, когда Шёффер уже поднимался из-за стола, Гутенберг схватил его за руку и удержал на месте:

— Присядьте, за этим столом никто не лишний.

— Тогда я должен знать, в чем будет состоять моя работа.

— Мне нужен искуснейший каллиграф, который к тому же владеет техникой гравировки по металлу.

Теперь уже ни Фуст, ни Шёффер не могли скрыть своего изумления. Они не только вытащили из Гутенберга известие о существовании некой секретной машины, но вдобавок узнали, что это таинственное устройство работает не с деревянными, а с металлическими литерами. А Иоганн в этот момент понял, что не сможет скрыть от Петруса свой печатный стан. Как сумеет он уговорить Шёффера гравировать буквы на металлических литерах, не поделившись этой тайной? Компаньоны великолепно распорядились своими картами, они уже почти выиграли партию. И тогда Фуст решил сделать последнюю и самую рискованную ставку:

— Пойдемте прямо сейчас в мою мастерскую. Вы будете первым, кто узнает нашу самую важную тайну.

20

Речь обвинителя, направленная против могущественного банкира, была не так длинна и язвительна, как в случае с Гутенбергом. Но теперь, когда палец его переместился в направлении Шёффера, Зигфрид из Магунции как будто вновь воспылал негодованием. И у него были на это веские причины, ведь молодой зять Фуста присвоил то, что переписчик больше всего на свете ценил в себе самом, — его почерк.

В подвалах дворца Иоганна Фуста тайно содержалась граверная мастерская; лучшего оборудования Гутенбергу никогда видеть не доводилось. Судя по размерам и по роскошному убранству, это помещение ни в чем не уступало главному дворцовому залу. И действительно, подвал не только совпадал с главным залом по размерам — в нем повторялись колонны, фризы и сводчатые потолки верхнего этажа. К одной из стен была привинчена огромная панель, на которой висело несчетное множество инструментов. На полках лежали ровные стопки бумаги различных сортов и прекрасного качества, тонкий папирус и великолепные пергаменты, привезенные из далеких стран. Хватало здесь и дерева самых экзотических пород — твердого, словно камень, гладкого, словно воск. Гутенберг увидел литейные формы, груды металла и даже огромный плавильный тигель со сложной системой труб, проходящих под сводчатым потолком. Здесь же стояло и несколько прессов — оливковые и виноградные жомы, переделанные для печати, и устройства, изначально созданные для этой цели.

Гутенберг понял, что Фуст и Шёффер идут по тому же пути, который недавно прошел он сам. Просто они позже начали. Иоганн проверил чернила и убедился, что, несмотря на хорошее качество, они годятся только для письма и для печатанья эстампов. Увидел он и оттиски на бумаге, но даже не подошел, чтобы изучить их повнимательнее, — Иоганн знал, что с такими чернилами достоверности не добиться.

— Мне нужно посмотреть ваши пластины, — повелительно произнес Гутенберг; ему не терпелось провести решительное испытание.

Шёффер прошел к шкафу и вернулся с книгой в одной руке и деревянной доской — в другой.

— Вы первый, кто увидит мои работы, — взволнованно объявил Шёффер.

Гутенберг придвинул к себе канделябр, взял доску с вырезанными литерами и поднес ее к свету. Когда гравер увидел буквы, ему пришлось ухватиться за скамейку, чтобы не упасть на пол. Он хотел что-то сказать, но неожиданно лишился дара речи. Эта каллиграфия была ему знакома до мельчайших подробностей.

— Это живой почерк Зигфрида из Магунции, — чуть слышно просипел Гутенберг.

— Да, — удивленно ответил Шёффер и раскрыл перед гостем книгу — то была Библия, написанная лучшим каллиграфом Майнца.

Именно этого результата Иоганн добивался так долго, что успел потерять надежду. А теперь он держал искомое в своих руках. Проблема была решена.

Фуст и Шёффер изумленно взирали на то, как мастер Иоганн Гутенберг рыдает, больше не сдерживая своих чувств.

Светало.

Тем же утром трое компаньонов выехали в Страсбург.

Гутенберг впервые открывал двери монастыря Святого Арбогаста для чужаков. С выпученными глазами Фуст и Шёффер продирались сквозь густую растительность, укрывавшую старинное аббатство. Охваченные изумлением и ужасом, смотрели они на ряд черепов, немую стражу этих потаенных мест. Когда они пересекли нечеткую границу между зеленым сводом и остатками старой крыши и миновали колонны портика, глазам их открылось фантастическое зрелище: часовня, замечательно сохранившаяся в лоне горы. И вот под раскинутыми руками Христа они наконец узрели потрясающую машину Гутенберга. Никто из троих сообщников не сумел бы точно сказать, сколько времени прошло между их встречей в харчевне и этим торжественным моментом. Нехватка сна, усталость после долгого путешествия, подъем на гору и череда различных переживаний — все это вызвало у каждого из троих бредовое чувство, как будто он угодил в сновидение своего компаньона.

Фуст и Шёффер долго ходили вокруг пресса, пытаясь разобраться в смысле каждой детали этого механизма. И тогда Гутенберг принес ящик с подвижными металлическими литерами, набрал одну страницу, смазал литеры чернилами, поместил ее в машину, закрепил в раме лист бумаги, установил раму на станину и на глазах у своих новых компаньонов опустил рычаг. Затем изобретатель прокрутил рукоятку в обратном направлении, вытащил листок с отпечатанным текстом и передал Фусту. На бумаге были проставлены имена троих компаньонов, написанные как будто рукой самого Гутенберга:

Johannes Gutenberg — Johann Fust — Petrus Schöffer

Das Werk der Bucher [58]

Шёффер тоже прочел этот короткий текст; не наблюдай он собственными глазами весь чудесный процесс печати, он бы поклялся, что перед ним рукопись. Он подошел к прессу, взял ящик с набором и принялся изучать подвижные литеры, гравированные по металлу. Он подумал, что это великолепная идея, и обругал себя за то, что сам до этого не додумался.

— Осталось только вырезать в металле алфавит, повторяющий почерк Зигфрида из Магунции, — сказал Петрусу Иоганн.

— Это будет очень просто, — задумчиво ответил Шёффер и прибавил: — Мы могли бы еще улучшить эту систему.

Последнее замечание Гутенбергу не понравилось, но все же он хотел выслушать предложение Петруса. Однако Фуст, стоявший за спиной у Иоганна, жестом показал своему зятю: «Замолчи». Чтобы выбраться из трудной ситуации, Шёффер сослался на то, что в этот момент действительно чувствовал искренне и глубоко:

— Я сейчас нуждаюсь в отдыхе, голова кругом идет, мысли спутались.

Все трое изнемогали после нескольких суток, проведенных почти без сна: их кости ломило от долгого путешествия верхом, зрачки были воспалены, рассудок отказывал из-за губительной смеси возбуждения и недосыпа.

Уподобившись монахам этого древнего аббатства, каждый из компаньонов занял отдельную келью; не обращая внимания на бедственное состояние своих спален, все трое растянулись на полу и забылись глубоким сном.

21

Ульва была уверена, что убийца вернется, дабы нанести еще один смертельный удар. Но и убийца, возможно, догадывался, что мать всех проституток ждет его, изготовившись к войне. И может быть, оба они в глубине души страстно ждали этой финальной битвы, этой схватки лицом к лицу не на жизнь, а на смерть.

Определенно, судьи располагали достаточным количеством материала, чтобы вынести приговор главному обвиняемому. Однако в отношении его сообщников у них осталось немало сомнений. И разумеется, Зигфрид из Магунции был готов эти сомнения развеять. Очередь наконец-то дошла до Фуста и Шёффера. Разбирательство уже настолько затянулось, что правая рука Ульриха Гельмаспергера затекла, пальцы были перепачканы чернилами. Ему приходилось следить за тем, чтобы не запятнать бумагу и не утратить начисто способность концентрировать внимание, и так уже порядком истощенную.

Подобно трем монахам-затворникам, Гутенберг, Фуст и Шёффер поселились в руинах аббатства Святого Арбогаста. Запущенные бороды, грязные всклоченные волосы — они были похожи на шайку бродяг. Иоганн Фуст, самый богатый банкир Майнца, жил как отшельник и безостановочно чесал голову, которая превратилась в непроходимый лес, рассадник вшей. У Петруса, достойнейшего выпускника Парижского и Лионского университетов, лицо было перемазано чернилами и вековой грязью со стен аббатства. А Иоганн — тот давно привык к этой безумной затворнической жизни.

Компаньоны трудились днем и ночью, локоть к локтю, в молчании. У Шеффера спина не разгибалась от вечного скрюченного сидения — ему нужно было воспроизвести на каждой литере причудливую каллиграфию Зигфрида. Десять суток эти трое почти ничего не ели. За десять суток изнурительной работы они не видели света дня. То были десять важнейших дней, в течение которых всесильный банкир кротко исполнял обязанности ученика, подсобного рабочего, повара и адъютанта Иоганна Гутенберга — генерала этого оборванного воинства. И вот по прошествии десяти дней и десяти ночей их титанический труд принес свои плоды: всего за десять суток они напечатали десять Библий, совершенно неотличимых от той, которую собственноручно переписал Зигфрид из Магунции. Даже сам каллиграф не сумел бы определить, где здесь оригинал, а где копии.

И тогда, так же как и в ночь заключения их союза, Гутенберг, Фуст и Шёффер устроили празднество и упились пивом. Их первые книги — это было всего-навсего скромное начало: вскоре у них было уже сто восемьдесят Библий — сто пятьдесят отпечатанных на бумаге и тридцать на пергаменте.

Если у этих книг и был какой-нибудь изъян, то, парадоксальным образом, он заключался в их совершенстве. Обычно в работах одного переписчика при тщательном рассмотрении открывается целый ряд различий. Ни один каллиграф, каким бы искушенным мастером он ни был, не может снять с одной книги две совершенно идентичные копии. А эти Библии, напечатанные с одной и той же матрицы, ничем не отличались друг от друга. Но ведь никому не придет в голову утруждать себя поисками различий между двумя книгами с одинаковым названием, даже если допустить маловероятную возможность новой встречи двух экземпляров, проданных разным лицам. Да и вообще, книга в те времена редко покидала пределы своей библиотеки.

Библии были напечатаны, но их еще следовало переплести и снабдить титульными листами. В отличие от небогатых возможностей Гутенберга в мастерской Фуста имелось все необходимое для работ такого рода. В соответствии с планом, разработанным тремя компаньонами, Иоганну предстояло остаться в Страсбурге и продолжать печатать книги; Шёффер вернется в мастерскую Фуста и возьмет на себя раскраску, декорирование и переплетные работы, а Фуст займется продажей уже готовых экземпляров. Первой точкой в его путешествии станет Париж, где банкир без труда сможет найти двух-трех покупателей.

Как и было условлено, Фуст выплачивал Гутенбергу задаток в восемьсот гульденов: четыреста прямо сейчас, а остальное — когда книги будут переплетены. Иоганн обязался вернуть задаток с прибылей от продажи, из каковых, по первому договору, половина причиталась Гутенбергу, а вторую половину должны были поделить Фуст и Шёффер.

Гутенберг не раскаивался, что раскрыл свой секрет новым товарищам. Три части их союза идеально совместились друг с другом, точно как подвижные литеры в верстатке. Перед отъездом компаньонов Гутенберг попросил в последний раз показать ему книги, прежде чем их погрузят в переметные сумы на спинах лошадей. Фуст и Шёффер сердечно с ним распрощались и ускакали по дороге вдоль реки.

Иоганн, обрадованный четырьмя сотнями монет и обещанием целого состояния в будущем, хмельной от алкоголя и самодовольства, подписал все документы, не вникая в детали и не зная, что планы его компаньонов сильно отличаются от его собственных.

Хитрец Фуст не хотел, чтобы Шёффер высказывал свои идеи по улучшению печатного производства в присутствии Гутенберга. А когда они вернулись в Майнц, Петрус рассказал тестю, что изобретение их компаньона можно замечательно доработать. Шёффер объяснил Фусту свое открытие, ставшее впоследствии одной из краеугольных основ книгопечатания: комбинирование подвижных литер должно подчиняться не законам письменной каллиграфии, а логике пропорций и размеров, что еще больше упростит процесс их перестановки. Нет никакого смысла копировать почерк знаменитых каллиграфов, таких как Зигфрид из Магунции, — это не упрощает, а, наоборот, ужасно затрудняет работу. И тогда Петрусу пришла в голову новаторская идея — подделывать самого себя. В этом случае, даже если вдруг обнаружится, что книга не рукописная, никакого преступления все равно не будет: переписчик не может пожаловаться сам на себя в суд. К тому же этот оригинальный метод помог бы Шёфферу разработать новую каллиграфию, идеально подходящую для печатного дела. Вот почему он остановился на готическом шрифте, в то время совсем вышедшем из употребления: его элегантные угловатые формы позволяли колоссально упростить вырезание литер и к тому же разрешить вопрос с пробелами, который в системе Гутенберга, строго говоря, не нашел окончательного решения. А еще этот новый метод позволял использовать зеркальные свойства букв: из одной литеры легко можно было сделать другую, если перевернуть ее вверх ногами.

Фуст понял, что система, предложенная его зятем и компаньоном, способна произвести настоящую революцию в печатном деле. С ее помощью можно не только сократить время на изготовление литер, но и придать книге зрительную гармонию, упростив каллиграфию, облегчить процесс чтения. Да и с точки зрения законности предприятия это все-таки разные вещи — продавать поддельную рукопись третьего лица или подделывать себя самого.

Как бы то ни было, чтобы осуществить и оплатить новый проект, Фусту для начала требовалось продать экземпляры, отпечатанные Гутенбергом. Поэтому банкир отправился в Париж для переговоров с одним из возможных покупателей, увозя с собой три полных текста Библии по сорок две строки на странице, в двух томах: в первом было триста двадцать четыре страницы, во втором — триста девятнадцать.

22

Публичные дома на Корбштрассе давно уже опустели. С тех пор как в город проникла смерть, мужчины не отваживались приходить в бордели, а проститутки носа не высовывали на улицу. Однако, в отличие от того, что происходило в обычных борделях, Ульва и Почитательницы Священной корзины не собирались жить в вечном страхе: они готовились к битве битв, такой, какая предначертана в Апокалипсисе: великая блудница вавилонская против армий Сына Человеческого. Одевшись, как одевались древние жрицы-воительницы, эти женщины были полны решимости оборонять монастырь — ведь их вавилонские праматери умели побеждать, оберегая храм богини Иштар.

А Зигфрид из Магунции в это время старался убедить судей не столько в виновности подсудимых, сколько в опасности, которую влечет за собой распространение книги и чтения среди простецов.

— Ваши преподобия, истинно говорю вам: книга в святых руках — это святая вещь, но святая книга в руках мирянина обратится в мирскую книгу. А святая книга в руках злодея сделается злом. Если предоставить святые книги вольному суду простецов, то простецы почтут себя святыми и сойдут с ума. Только помыслите, что произойдет, если книга будет стоить не сотню гульденов, а всего лишь пригоршню крейцеров. Господа судьи! Вообразите на мгновение, что станется, если любой кухаркин сын сможет держать в своем доме библиотеку! Представьте себе, например, жизнь рыцаря-дворянина: в часы досуга он может предаться чтению с таким пылом и восторгом, что напрочь позабудет о благотворных охотничьих упражнениях и даже перестанет печься о собственном поместье. И столь велики сделаются его любопытство и безрассудство, что он примется продавать свои пажити, дабы только покупать новые и новые книги и заполнять ими свой дом. Ваши преподобия, и что же дальше? От таких занятий наш рыцарь лишится рассудка и будет просиживать ночи без сна, силясь понять и уразуметь смысл прочитанного. А смысла в этих книгах не нашел бы и сам Аристотель, если бы он вдруг воскрес для этой цели. Одним словом, идальго наш с головой уйдет в чтение, и будет сидеть он над книгами с утра до ночи и с ночи до утра; и вот оттого, что он мало спит и много читает, мозг у него станет иссыхать, так что в конце концов он и вовсе утратит рассудок. Воображение его будет поглощено всем тем, о чем он читал в книгах: чародейством, распрями, битвами, вызовами на поединок, ранениями, объяснениями в любви, любовными похождениями, сердечными муками и разной невероятной чепухой, и до того прочно засядет у него в голове мысль, будто все это нагромождение вздорных небылиц — истинная правда, что для него в целом мире не будет уже ничего более достоверного. [59]И многажды почувствует наш рыцарь желание взяться за перо, чтобы дописать книги, сочиненные другими авторами. Вот к чему я веду, ваши преподобия: обезумев от чтения, такой человек без колебаний решится на опасный прыжок и превратится из простого читателя в самонадеянного сочинителя. Только вообразите себе мир писателей-мирян, лишенных вашего мудрого водительства, измышляющих ересь за ересью. И это будет начало конца.

Прокурор, охваченный мистическим порывом, говорил уже как будто сам с собой:

— Что станется с человечеством, если с помощью сатанинского изобретения Гутенберга и его сообщников вместо Библии по свету, подобно семенам на ветру, разлетятся такие дьявольские писания, как «Пир» Ария или «Theologia summi boni» [60]Пьера Абеляра? Что будет, если людям откроется «Contra traducem peccati» [61]Целестин и «Сатирикон» Петрония? Во что превратится этот мир, если любой мирянин сможет прочесть мерзостные строки, посвященные фаллическому богу, в «Приапее» и «Лисистрате» Аристофана, в «Asinus aureus» [62]Апулея, или в греховной «Ars Amatoria» [63]Овидия, или в «Диалогах гетер» Лукиана, или в совершенно непристойных стихах Марка Валерия Марциала? Что будет, если все эти еретические книги окажутся в свободном доступе или, хуже того, если любой мирянин сможет завести дома библиотеку?

Писец Ульрих Гельмаспергер едва поспевал за головокружительными озарениями исступленного прокурора. Ему столько раз приходилось окунать перо в чернильницу и стремительно подносить обратно к бумаге, что он чуть не поставил кляксу на документ. Если бы вместо пера в руке его вдруг оказался кинжал, Гельмаспергер не задумываясь всадил бы его в безжалостное сердце Зигфрида из Магунции.

Пока прокурор вещал, как безумный вертясь вокруг себя и размахивая руками, Иоганн Фуст вспоминал о своей встрече с французским дворянином. Жан-Клод Мутон обладал одной из самых богатых и бережно хранимых библиотек в Париже. Быть может, прекрасное состояние его книг объяснялось тем, что преуспевающий французский коммерсант никогда ни в одну из них не заглядывал. Собственная библиотека не только укрепляла престиж владельца, но и прекрасно украшала его жилище. К тому же книги являлись замечательным вложением капитала, их стоимость только возрастала год от года. Мутон принял Фуста в своем дворце с любезностью, за которой скрывались нетерпение и любопытство. Незадолго до приезда банкир из Майнца написал ему о своем намерении посетить Париж и как бы невзначай упомянул, что собирается продать экземпляр Библии. Книги, переписанные на берегах Рейна, пользовались спросом по всей Европе. Фуст и Мутон заключили уже не одну книжную сделку. Письмо немца сразу же заинтересовало Жан-Клода, особенно учитывая цену, которую запрашивал Фуст, — сто гульденов; было очевидно, что если Фуст написал «сто», то он готов расстаться с книгой самое большее за восемьдесят монет. Это было выгодное предложение. В ответном письме Мутон сообщил, что книга, возможно, его заинтересует, и вдобавок предложил Фусту остановиться в его доме. Такое гостеприимство являлось не только жестом вежливости, но и позволяло путешественнику сэкономить на проживании, а это могло вылиться в хорошую скидку при торге. Ни немец, ни француз не испытывали недостатка в деньгах, однако для обоих главное удовольствие от торговой операции состояло в том, чтобы добиться наилучшей цены.

Фуст приехал во дворец Мутона после долгого путешествия. Он вежливо отклонил предложение лакея отнести его багаж: банкиру не хотелось никому доверять свой ценный груз. Фуст сам затащил тяжелые сумки вверх по лестнице в комнату для гостей. Оставшуюся часть дня хозяин дома предложил потратить на прогулку по уютным парижским улочкам; Фуст, вообще-то, ненавидел этот город из-за давнего соперничества франков и германцев. Они вернулись во дворец с последними лучами зари. Жан-Клод пригласил гостя к раннему ужину — он с нетерпением дожидался окончания трапезы, чтобы наконец увидеть Библию из Майнца. А вот банкир как мог откладывал этот момент — он не хотел, чтобы его хозяин рассматривал книгу при дневном свете.

В течение всего ужина продолжалась пустячная болтовня. Собеседники отличались поразительной способностью часами обсуждать самые банальные предметы. Они снова беседовали о том же, о чем — при схожих обстоятельствах — беседовали уже не раз. Фуст в точности знал, в каком порядке Мутон будет подавать свои реплики, и даже, словно впервые, смеялся над шуточками, которые слышал уже раз по десять. В конце концов собеседники встали из-за стола, и хозяин пригласил банкира в гостиную.

— Мне бы хотелось взглянуть на Библию, — приступил к делу француз, как только они уселись в кресла перед жарким камином.

— Ах да, конечно же, — спохватился Фуст, как будто он мог забыть о цели своего путешествия.

С этими словами банкир направился в свою комнату, убедился, что поблизости никого нет, и запер дверь изнутри. Он так разнервничался, что не мог попасть ключиком в замок дорожного баула. Когда Фусту наконец удалось открыть баул, он вытащил из своей поклажи первый и второй том, то есть один полный экземпляр Библии. Фуст вернулся в гостиную, держа в руках Священное Писание.

Мутон, не скрывая возбуждения, схватил первый том; прежде чем открыть книгу, он огладил переплет из ягнячьей кожи. А потом закрыл глаза и поводил своим громадным носом по всей его поверхности — точно собака-ищейка.

— Нет аромата более сладостного, чем запах книги, — с восторгом прошептал француз: он как будто разговаривал сам с собой.

Мутон остался доволен и выделкой кожи, и позолоченными скрепами на переплете. Он взвесил книгу на руке, надел, как и положено при обращении с ценными томами, тонкие шелковые перчатки и наконец раскрыл книгу.

— Ах! — воскликнул он в изумлении.

В сердце Фуста стучали волнение и страх.

— Ах! — повторил француз, как будто лишившись дара речи.

А Фуст вообще хранил молчание, чтобы не мешать пылкому свиданию человека с книгой. Жан-Клод вооружился огромной лупой и принялся исследовать почерк. Он перелистывал страницы, вглядывался в буквицы и виньетки. У немца на лбу выступили капельки пота, а сердце билось все сильнее. Внезапно лицо Мутона посерьезнело, брови нахмурились. Он опустил лупу, закрыл книгу и, пристально глядя в глаза своему гостю, вынес приговор:

— Чудо. Это просто чудо.

Фуст облегченно вздохнул.

Жан-Клод Мутон не стал торговаться. Он выплатил все сто гульденов, монета к монете.

Фуст вернулся к себе в комнату, из последних сил скрывая ликование. А француз, довольный своею покупкой, отнес оба тома в библиотеку, чтобы поставить на самое видное место. В гостиной он успел посмотреть только одну книгу. Мутон налил себе бокал вина с собственного виноградника и решил изучить второй том. Но, еще не успев его раскрыть, француз с изумлением обнаружил, что на корешке вытиснена цифра I, а не II. Фуст от волнения и спешки перепутал тома и принес Мутону две одинаковые книги. В первый момент француз простодушно решил, что его гость привез с собой два комплекта. Но со второго взгляда он убедился, что переплеты неотличимы друг от друга. И это было очень странно: переплетчики никогда не повторяли своих работ, каждая книга имела отличительные особенности. Жан-Клод снова схватил лупу, открыл оба тома и убедился, что перед ним книги-близнецы: в них совпадали каждая буква, каждая точка, каждая виньетка. Мутон не знал, как его гость добился такого чуда, но в одном он был уверен полностью: у него в руках подделка.

Жан-Клод немедленно отправил слугу в дом своего друга, офицера королевской стражи по имени Жак Бордеро, — и пусть, если понадобится, его поднимут с постели. А сам он тихо подкрался к гостевой комнате, приложил ухо к двери и убедился, что Фуст мирно похрапывает, довольный тем, как облапошил француза. Хозяин дома вооружился мечом и лично встал на стражу у двери, пока не прибыл офицер.

23

Сон Иоганна Фуста был прерван отрядом стражников. Его стащили с постели, даже не дали переодеться, немедленно отобрали книги, сотню гульденов, обманом полученных у Мутона, да и вообще все его деньги и багаж. Банкир пытался что-то объяснить, но единственное, что он получил в ответ, был пинок под зад, выкинувший его вон из гостевой комнаты. Фуст кричал по-французски о своем благородном статусе и по-немецки — о своем состоянии банкира. Солдаты расхохотались и с удовольствием объяснили, что вдвойне рады арестовать самодовольного немца, да вдобавок еще и иудея.

Фуст оказался в сложной ситуации: ведь единственные французы, которые могли бы за него вступиться, были именно те люди, которых он собирался обмануть. Его положение, само по себе бедственное, усугублялось целым рядом дополнительных обстоятельств. Во-первых, речь шла не просто о подделке книги, но о подделке Библии. Во-вторых, он кощунственно воспользовался рукописью, созданной священнослужителем высокого ранга, его преподобием Зигфридом из Магунции. Но было еще и третье, самое важное обстоятельство: священники, которым было поручено рассмотрение дела, не понимали, каким образом обвиняемый сумел скопировать оригинал с абсолютной точностью. Все определенно указывало на ведовство.

Иоганн Фуст был осужден французским трибуналом. Судьи единодушно приговорили его к костру.

Поленья уже пылали, когда в дело вмешался сам Зигфрид из Магунции. Священник и переписчик из Майнца посчитал себя главным пострадавшим в этом деле и добился от Папы срочного постановления о переносе дела в церковный суд Майнца, откуда был родом и сам Иоганн Фуст.

Если бы не это поспешное вмешательство, Фуст унес бы все секреты с собой в могилу, поскольку на парижском судилище ему не позволили произнести ни слова в свое оправдание. Сразу же по прибытии в родной город, еще до начала процесса, Фуст переложил всю ответственность на Иоганна Гутенберга и на Петруса Шёффера, даже не подумав как-нибудь выгородить мужа собственной дочери.

Вот каким образом три самых дерзостных мошенника во всей Европе были арестованы и преданы в соборе Майнца суду, а обвинителем их выступала сама жертва величайшего и загадочнейшего мошенничества, которое только знала Германия.

24

Темная тень скользнула с рыночной площади — совершенно безлюдной в этот ночной час — на улицу Корзинщиков. Надвинутый на лицо капюшон и широкий плащ мешали определить, мужской это силуэт или женский. Небо было ясное, но безлунное, на город опустился почти беспросветный мрак. Темнота коснулась всех зданий на этой улице. Обычно бордели и харчевни на Корбштрассе по ночам наполняли квартал весельем, но с тех пор, как на этой улице поселилась смерть, из пивнушек больше не доносились пьяные песни: все заведения закрывались еще до наступления темноты. Зазывные крики проституток, ожидавших клиентов у окошек, превратились теперь в веселое воспоминание: больше не было ни шлюх, ни прохожих.

Уныло стало на улице Корзинщиков: двери и окна были заперты на задвижки, щеколды и крючья; робкие фонари на углах пытались рассеять темноту, но огоньки в них мерцали слабо, как звездочки, и мрак вокруг сгущался еще темнее. А городские власти, вместо того чтобы усилить меры безопасности и выслать на ночные улицы патрульных, убрали с Корбштрассе и единственного стражника, который стоял там раньше. Убийце удалось добиться того, что было не под силу никаким чиновникам: харчевни теперь закрывались раньше, бордели побуждали смирить плоть. Никто не обратил внимания на это зловредное существо, которое кралось по улице, прижимаясь к стенам, с осторожностью кота. Ночной гость добрался до двери в Монастырь Священной корзины, замер перед входом, посмотрел наверх и вытянулся всем телом, словно надеясь при помощи зрения, слуха и обоняния собрать всю информацию о происходящем внутри. Казалось, он почувствовал нужный ему сигнал. И тогда он двинулся дальше и прошел мимо лупанария. Достигнув следующего угла, незнакомец снова остановился — на этот раз перед крохотной часовней Святого Северина.

Это была самая маленькая молельня во всей Германии, а может быть, и во всем мире. Дверь по высоте не достигала роста взрослого человека и была такая узкая, что толстякам было в нее не протиснуться. Внутреннее помещение имело два шага в длину и шаг в ширину. Там помещались только распятие на стене, табуреточка для преклонения колен и вытянутый ящик для милостыни. Днем часовня раскрывала свою узкую дверь, чтобы прохожий, почти не останавливаясь, мог вознести краткую молитву, пожертвовать какую-то малость и уступить место следующему. Малые размеры молельни позволяли каждому вошедшему внутрь почувствовать себя наедине с Господом, встретиться с Ним, так сказать, лицом к лицу. А поскольку для священника места не оставалось, общение между Всевышним и прихожанином проходило без посредников.

Остановившись возле двери в капеллу, черный незнакомец вынул из-под плаща кинжал, вставил в замок и точным движением провернул задвижку. Рука, запачканная чернилами, толкнула дверь, раздался скрежет. Злоумышленник огляделся по сторонам и, убедившись, что на улице никого нет, вошел внутрь и закрыл за собой дверь. В полной темноте он двигался с точной уверенностью: то ли обладал даром ночного видения, то ли знал это помещение в мельчайших подробностях. Как бы то ни было, загадочный человек широко расставил ноги, так что ступни его уперлись в деревянный плинтус, наклонился, сдвинул центральную плиту, за которой находился тайник, провернул секретную ручку и поднял весь пол у себя под ногами. Внизу оказался второй пол с крышкой, а под крышкой — колодец, куда и проскользнул юркий незнакомец. Утвердившись ногами на каменном дне, он быстро двинулся вперед по длинному узкому туннелю. Из-под ног у него выскакивали испуганные лягушки. Дойдя до другого конца сырого гнилостного коридора, он поднял руки и уперся ладонями в деревянный прямоугольник над головой, и тогда наверху открылось небольшое окошко. Прежде чем взобраться наверх, незнакомец высунул голову в капюшоне и вновь убедился, что поблизости никого нет. А потом оттолкнулся ногами от пола, а руками от рамы люка и одним прыжком выбрался из тайника.

Непрошеный гость находился в подвале Монастыря Священной корзины. Перебраться в кухню Монастыря ему тоже не составило труда. Он скользил бесшумно, как будто знал каждый уголок лупанария, как будто бывал здесь уже много раз. Внезапно послышались чьи-то шаги. Высунув голову в коридор, незнакомец увидел молодую ученицу, входящую в свою спальню. Всего несколько месяцев назад в эти ночные часы женщины и мужчины беспрепятственно проходили по коридорам борделя, превращавшегося в бурлящий котел стонов, придыханий и смеха. Однако после первой смерти в Монастыре переменилось абсолютно все. Раньше было невозможно добраться до спален, чтобы не натолкнуться на кого-нибудь в коридоре. Впрочем, в людской толчее и внимания меньше обращали. Теперь же, наоборот, злоумышленнику приходилось соблюдать величайшую осторожность: одно неверное движение — и тебя обнаружат. Он сжал рукоять кинжала под плащом, дабы убедиться, что оружие на месте. Неизвестный точно знал, в какую из спален пора нанести визит: в ту, где ночует преемница. Последние шаги, и вот фигура в черном остановилась у двери и робко постучалась.

— Кто это? — спросили с той стороны.

— Это Ульва, — прозвучал тихий шепот.

Как только дверь приоткрылась, темная фигура вытянула вперед руку и заткнула девушке рот. Не отпуская свою пленницу, она вступила в комнату, свободной рукой прикрыла дверь и поволокла девушку к алькову. Все это проделывалось беззвучно и было отработано до мелочей: подушка прижималась к лицу лежащей, крепкие ноги обездвиживали ноги жертвы. Дело было почти уже кончено, когда убийца услышал голос за спиной:

— Добро пожаловать, мы вас ждали.

Зловещая фигура изумленно обернулась и увидела над собой спокойное, улыбающееся лицо Ульвы. Мать всех проституток добавила радушным приветливым тоном:

— К нам давно уже не заглядывали посетители. Приготовьтесь к незабываемой ночи.

И прежде чем преступник успел сдвинуться с места, Ульва воздела над головой кочергу, которой обычно помешивала угли в печи, и обрушила ее на спину незнакомца. Если бы Ульва хотела его убить, она легко добилась бы своей цели, ударив по затылку. Однако у нее были другие планы. Незнакомец в черном захрипел и перевернулся на спину. Он попытался подняться, но получил новый удар, теперь в подвздошную впадину. А позади Ульвы стояли другие женщины, одетые в наряды жриц-воительниц.

— Да, мой голос был отлично скопирован, — улыбаясь, произнесла Ульва, отбирая у преступника кинжал, рукоять которого высунулась из складок плаща.

До этой минуты лицо убийцы оставалось сокрыто под капюшоном. По знаку матери всех проституток девушка, все еще лежавшая на постели и хватавшая ртом воздух, потянула за край клобука и скинула покров.

Женщины издали единодушный вопль ярости, гнева, отвращения и негодования. Самый просвещенный человек в Майнце, так кичившийся всем, что им было прочитано и в особенности написано; тот, кто читал мессы с соборной кафедры и возвышался над всеми как защитник справедливости, теперь лежал перед ними на греховном ложе самого еретического лупанария во всей Германии.

Зигфрид из Магунции пытался восстановить дыхание, но удары Ульвы были так точны, что ему до сих пор не хватало воздуха. Четыре женщины разложили его на кровати и привязали руки и ноги к угловым столбикам. Человек, который раздирал на себе одежды и возносил крик до небес, предупреждая об опасности запретных книг, сам же и навещал главное прибежище дьявола в Майнце. И Ульва прекрасно поняла, что за побуждения заставляли лучшего из переписчиков, сурового обвинителя, разоблачавшего поддельщиков Священного Писания, убивать ее дочерей и сдирать с них кожу.

— Какая честь для нас, ваше преподобие! Сегодня будет лучшая ночь в вашей жизни, — пообещала Ульва и повелела дочерям раздеть злодея.

Голый Зигфрид из Магунции с ужасом наблюдал, как двенадцать женщин сбрасывают с себя одежды и выставляют напоказ роскошные тела, обтянутые лишь черной, красной или телесного цвета кожей, повторяющей каждую деталь их женской анатомии.

— Так вы, значит, хотите познать секрет наслаждения. Что ж, ваши желания станут для нас приказами, — произнесла самая юная из них, натирая свои соски через прорези в кожаном наряде, так что от возбуждения груди ее поднялись, как башни, над трепещущим торсом священника.

Ульва поняла, что именно искал переписчик из Майнца. Он хотел завладеть секретом, сберегаемым Почитательницами Священной корзины, — «Книгой запретных наслаждений».

— Вы получите исключительную привилегию и станете единственным на протяжении многих веков мужчиной, который узнает тайны абсолютного наслаждения, — объявила Ульва, в то время как другая женщина, высокорослая, с длинными крепкими ногами и мускулистым телом, поднималась на ложе и расставляла ноги над головой монаха-каллиграфа.

Теперь он видел над собой в прорези наряда из красной кожи розовую вульву с возбужденным клитором. Первая проститутка терлась сосками о млечно-белую кожу Зигфрида, а вторая опустилась на корточки и прижалась объемистым безволосым влагалищем к открытому рту священника — таким образом, что все его многословное красноречие свелось к самому непроницаемому молчанию.

— Сегодня вы наконец-то прочувствуете собственным телом такие наслаждения, которые не доводилось испытывать ни одному смертному, — изрекла Ульва и отдала новые приказания своим ученицам.

С тех пор как шумеры поймали слова в ловушку, так что их больше не уносил ветер, мужчины могли оставлять свидетельства своих деяниях и деяний своих богов, своих побед и поражений, своего величия и ничтожества, своей правды и лжи, своей памяти и размышлений о сущем. Так они творили историю, фиксируя слова на глине, на камне, на дереве, на папирусе, на пергаменте, на бумаге. А еще — на человеческой коже. Они использовали резцы, перья и кисточки. А еще — кинжалы. С тех пор как человек научился записывать и передавать свои слова, всегда находился другой человек, желающий эти слова стереть, выскрести, уничтожить, чтобы в мире от них не осталось и следа. Одновременно с письмом родилась и цензура. Слова были сотворены из той же субстанции, что и желание, вожделение, секс. А закон, наоборот, был выкован из того же металла, что и меч.

— Возможно, вам удалось прочесть книги моих дочерей, которых вы у меня отняли. Возможно, вы уничтожили эти книги, так же как и моих любимых девочек. А теперь вы собственной плотью прочувствуете наслаждение всех наслаждений.

И пока Ульва говорила, все новые и новые женщины подступали к обнаженному телу священника, стонавшего от неописуемого блаженства. И нельзя сказать, что радости плоти были вовсе ему не знакомы, — вообще-то, Зигфрид на своем веку делил ложе и с женщинами, и с мужчинами (по преимуществу монашеского звания), и с детьми. Но то, что происходило с ним сейчас, было совершенно иным. Его возбужденный член вздымался к небесам.

— Сегодня вы наконец-то познаете истинное наслаждение.

Первая ритуальная церемония в жизни почитательницы Священной корзины совпадала с моментом ее рождения: мать всех проституток, копируя технику вавилонян, острым резцом чертила восьмиконечную звезду Иштар. Вот только чертила она не по глине, а по коже новорожденной. Внутри центрального круга, из которого расходились лучи, Ульва клинописью вырезала родословную девочки: «Из касты Шуанны, жрица Иштар, дочь Ульвы». Символы при таком способе письма застывали в виде шрамов: тонкий бурав проникал сквозь кожу, добираясь до мяса. Эту церемонию всегда проводила старшая из проституток, она собственноручно наносила письмена, следуя технике древних вавилонян.

— Так вы хотели узнать самые потаенные формулы наслаждения? Ну что же, ваш день настал.

Сразу три женщины занимались пылающими гениталиями монаха: одна дарила свои ласки крепкой мачте без вымпела, две другие занимались большим и малым ядром. Еще одна дочь Ульвы принялась натирать окружность заднего глаза переписчика маслами и особой смазкой, что доставляло мужчине невыносимое, но сладостное блаженство, а пятая уже вплотную подступала с жезлом длиною в локоть, идеально повторяющим пропорции полового члена. В иных обстоятельствах священник пришел бы в ужас от того, что видел вокруг себя. Однако сейчас, являя собой средоточие оргии, Зигфрид из Магунции начисто позабыл о приличиях, о стыде, о страхе и даже об опасности. Он желал только одного: чтобы наслаждение росло и росло. Сфинктерное кольцо вокруг его анального отверстия сжималось и разжималось, словно требуя к себе особого внимания, а член его, никогда ранее не превышавший средних размеров, теперь не вмещался в уста его гостеприимных хозяек. Когда к старшей из всех проституток приходила старость, ей следовало свершить обряд над своей преемницей. И тогда наступало время самого главного ритуала. Старшая проститутка, как и в случае с новорожденной, должна была нанести на кожу избранницы всю «Книгу запретных наслаждений», пользуясь вавилонской клинописью, прокалывая кожу. Конечно, это был болезненный и даже кровавый ритуал, но преемница отдавалась ему в сладостном убеждении, что она таким образом продолжает древнюю традицию, начатую самой Шуанной. И передает секрет наслаждения следующему поколению женщин. Тело, покрытое такими письменами, обретало редкостную красоту: клинопись складывалась в причудливые фигуры на спине, на животе, на ягодицах и на плечах, превращая женскую кожу в объект искусства, схожий с древними шумерскими скульптурами.

— Сегодня, ваше преподобие, для вас настал великий день. Наслаждайтесь! Наслаждайтесь как можете! — восклицала Ульва.

Зигфрид из Магунции превратился в существо, для которого единственным смыслом жизни было наслаждение в самом чистом виде. И это были уже не радости плоти: его душа перешла на другой уровень бытия. Наслаждение рождалось на земле и воспаряло к пантеону языческих богов — телом Зигфрида словно бы завладела сама Иштар.

— Готовьтесь узреть то, чего от начала времен не видел ни один смертный. Готовьтесь узреть лик Бога!

Переписчик, отдавший свое естество в полную власть рукам и телам двенадцати женщин, безостановочно завывал; его глаза и другие чувства давно вышли за пределы, доступные обыкновенным смертным. Зигфрид ощущал единение с Богом, с каждой частичкой Его человеческой сущности, с каждым элементом творения.

Чудесные письмена на коже не были, конечно же, простым украшением. Те, кто умел прочесть древнюю клинопись — а к таковым, разумеется, относились Почитательницы Священной корзины, — получали доступ к тайнам, хранимым более трех тысяч лет, к секретным чудесам вавилонской блудницы, той, которая, согласно Апокалипсису, должна была вернуться, дабы устроить войну конца света, за которой последует Страшный суд.

Зигфриду из Магунции, вообще-то, не было никакого дела до фальшивых Библий. На самом деле он опасался, что изобретение Гутенберга поможет распространению светских книг, но в первую очередь — «Книги запретных наслаждений». Премудрый каллиграф был вынужден признать, что не может разобрать вавилонскую клинопись, но он понимал, что эти значки на женской коже имеют смысл, который впоследствии может быть кем-то расшифрован. Вот почему Зигфрид решил покончить с Почитательницами Священной корзины, а в первую очередь с книгами, написанными на их коже. Именно по этой причине каллиграф почел себя обязанным убивать преемниц Ульвы и сдирать с них кожу. По давней традиции, начало которой было положено самой Шуанной, после смерти старшей из проституток ее кожу, покрытую письменами, превращали в тончайший пергамент, и таким образом составлялись книги, которые хранились в виде неприметных кожаных свитков. Однако гораздо больше пергаментов, все-таки подверженных разрушению и порче, ценились надписи на живых телах: вечное ущемление в правах, изгнания, грабежи и неожиданные бегства обязывали женщин из этого клана быть легкими на подъем. И лучшим способом защитить книги было письмо по собственной плоти. Но, столкнувшись с убийством и сдиранием кожи, Ульва впервые нарушила завет предков. После смерти Зельды она решила защитить следующих избранниц, не делать их носительницами «Книги запретных наслаждений», пока не отыщется убийца. Старшая из проституток не сумела предотвратить последнюю смерть, но убийце пришлось уйти с пустыми руками: на коже девушки не было вавилонской клинописи.

— Отдавайтесь наслаждению — ведь греха не существует. Берите свое!

Если бы прокурор находился в здравом рассудке, Ульва спросила бы, почему он не убил ее прежде ее дочерей, — таким образом он устранил бы главную носительницу знания и, кстати сказать, единственную женщину, умевшую писать книгу по человеческой коже. Но Ульва и так знала ответ: в глубине своей души Зигфрид желал познать секрет наслаждения в его первозданном виде, а вовсе не в письменном. Больше всего на свете он жаждал этой встречи тела с телом, которая от начала столетий была дарована лишь немногим избранным. Он желал быть не одним из многих клиентов, но специальной жертвой, принесенной сладострастной Иштар. В тайных своих помыслах Зигфриду хотелось отдаться не проститутке, но верховной жрице — чтобы она подвела его прямо к трону вавилонской богини.

Почитательницы Священной корзины вознесли переписчика к высотам метафизического наслаждения, шаг за шагом следуя учению Запретной книги, до тех пор, пока, как и предсказывала Ульва, перед глазами Зигфрида из Магунции не вспыхнул ни с чем не сравнимый небесный свет и в центре этой картины не возник лик Господа Бога. И то было не седое бородатое лицо, которое обычно изображают в церквах, но гладкое и прекрасное лицо женщины. Самое красивое и манящее из всех, что когда-либо открывалось человеческому взгляду: соблазнительность Евы, зеленые змеиные глаза, спокойная улыбка Богоматери, полные губы Марии Магдалины. И не было на свете слов, чтобы его описать. Всемогущий с лицом женщины поднял стража запретных слов с постели, прижал к своей груди и запустил свой священный язык, красный и длинный, в рот Зигфрида из Магунции. Трясущееся тело каллиграфа, вкусив поцелуй Бога, вначале забилось в экстазе, потом успокоилось, лишилось последних сил, перестало дышать и обрело вечный покой.

Ульва видела последний вздох этого человека; он испустил крик наслаждения, который было слышно даже на высоких башнях двурогого городского собора. Он умер так, как хотелось бы умереть любому мужчине. Сладостная жертва Зигфрида из Магунции была не напрасной. Его тело послужило для Ульвы пергаментом, на котором она начертала один из прекраснейших экземпляров «Книги запретных наслаждений»; переписчик из Майнца сделался в итоге чудесным свитком — такие во множестве заполняли залы легендарной Александрийской библиотеки. Он превратился в книгу — а может ли быть лучшая судьба для каллиграфа?

Обвинитель Гутенберга так и не узнал, что сам сделался книгой, которую желал уничтожить любой ценой, несмотря ни на какие жертвы.

Последняя глава

Зигфрид из Магунции исчез с лица земли. Его больше никто никогда не видел, кроме Почитательниц Священной корзины, которые иногда разворачивали его благородные останки, чтобы перечитать «Книгу запретных наслаждений».

Ввиду загадочного исчезновения обвинителя на суде его заменил человек благоразумный и не входивший в тесный мирок переписчиков. Процесс продолжался без новых неожиданностей. Иоганн Гутенберг был объявлен виновным в нарушении брачного договора, обязан выплатить Густаву фон дер Изерн Тюре всю сумму приданого, а также денежную компенсацию его дочери Эннелин. Кроме этого, трибунал приговорил Гутенберга к выплате долга в тысячу шестьсот гульденов по договору с Иоганном Фустом, с причитающимися процентами. Но поскольку у Гутенберга таких денег не было, судьи постановили, что в уплату Фусту он должен предоставить печатный стан, инструменты и литеры. В отношении уже напечатанных Библий было решено разделить их поровну. Все прочие обвинения в адрес Гутенберга трибунал отклонил.

Иоганн Фуст и Петер Шёффер продолжили свое сотрудничество, законно унаследовав изобретенный Гутенбергом печатный стан. Влиятельному банкиру удалось убедить городские власти, что печать с помощью подвижных литер — это не способ подделки, а техника для механического воспроизведения книг. Таким образом, он сумел превратить сомнительный изначально план в достойное и в высшей степени доходное предприятие: Фуст в несколько раз увеличил свое и так уже немалое состояние. В 1457 году компаньоны выпустили в свет «Майнцскую Псалтирь», книгу, на которой впервые было проставлено название книгопечатни и год выпуска. Ни на первой, ни на последней странице — имя Гутенберга нигде не упоминалось.

В 1462 году, после того как город был занят архиепископом Адольфом Нассауским, Шёффер бежал из Майнца и уже в одиночку основал новую печатню во Франкфурте.

Иоганн Фуст умер в 1466 году, Петрус Шёффер — в 1502-м.

Иоганн Гутенберг впал в нищету и всю жизнь страдал от своих кредиторов. Какое-то время он получал кров и призрение у монахов обители Сен-Виктор. После долгих усилий, благодаря бескорыстной помощи чиновника из Майнца, ему удалось открыть печатню для мелких заказов. Наверное, одной из лучших работ Гутенберга стала книжица с названием «Католикон», на колофоне которой стояла надпись: «С помощью Всевышнего эту славную книгу удалось напечатать без дерева, камня либо пера, но по чудесному согласию в пропорции и гармонии ударов и литер, в году от Рождества нашего Господа 1460, в славном городе Майнце». Во время вторжения 1462 года Гутенбергу снова пришлось покинуть родной город. Как и в первый раз, он переселился в семейную усадьбу в Эльтвилле. Там он помогал устроить печатню братьев Бехтермюнце, знаменитую прекрасным изданием «Vocabularius». Признание пришло к нему позже, когда архиепископ Адольф Нассауский в 1465 году даровал ему титул придворного рыцаря. Помимо почестей, Гутенберг получил небольшую денежную сумму и большую корзину со злаками, сухими фруктами и вином. И это было много в сравнении с нищетой. И это было ничто в сравнении с доходами, которые получали Фуст и Шёффер.

Иоганн Гутенберг умер третьего февраля 1467 года.

Преемницы Ульвы продолжают вершить свое древнее благородное ремесло вплоть до наших дней. Они до сих пор узнают друг дружку по лопатке с изображением восьмиконечной звезды.

В Буэнос-Айресе, где я столкнулся с первым упоминанием о секте, которое и привело меня к написанию романа, у этих женщин имелось свое святилище в подвалах малоизвестной дискотеки — рядом со старой скотобойней — с красноречивым названием «Вавилон». В Мадриде их храм располагался на задворках лавочки экзотической одежды на улице Зеленщиков. В Берлине они собирались на верхнем этаже ночного клуба на Постдамерплац. В Мехико дань древней традиции воздавали в женском монастыре со строгим уставом. В Москве они практиковали свои мудрые искусства в том же доме, где располагалось знаменитое издательство. В Лондоне их владением являлся старинный особняк, куда имели доступ только высшие правительственные и королевские чиновники. В Копенгагене их святилище находилось в служебном помещении книжного магазина на улице Строгет. Во время моего последнего путешествия в столицу Дании я заинтересовался древними книгами на латыни, которые обнаружил на одной из полок магазина. Ко мне подошла продавщица, красивая стройная женщина зрелых лет:

— Вы ищете что-то конкретное?

— «Книгу запретных наслаждений», — ответил я полушутя, но повинуясь при этом какому-то неосознанному порыву.

— Сейчас этой книги у меня нет, но с вашей помощью я могла бы раздобыть один экземпляр на пергаменте, в кожаном переплете.

Я так и застыл с дурацкой улыбкой, а потом заметил восьмиконечную звезду на спине у женщины: ее лучи тянулись ко мне из-под открытой блузки.

— Благодарю, но я предпочел бы оставаться в неведении, — сказал я и поспешил выйти в датский вечер.

Женщина посмотрела мне вслед с недоброй улыбкой. Мне стало не по себе.

Примечания

1

Корбштрассе —улица корзин (нем.).

2

В глубине души, беззвучно (лат.).

3

У него два, и висят крепко (лат.).

4

У него нет крайней плоти. Он иудей (лат.).

5

У него два, и он иудей (лат.).

6

У него два, и висят крепко (лат.).

7

Магунция— латинское название Майнца.

8

Колофон —текст на последней странице рукописной или старинной печатной книги.

9

Псалмов (лат.).

10

Бедняк (нем.).

11

Пойте о богине, самой страшной из всех богов,

Да будет благословенна женщина, властвующая над мужчинами, старшая из всех Игиги!

Воспевайте богиню, самую страшную из всех богов,

Да будет благословенна женщина, властвующая надо всеми, старшая из всех Игиги!

(Гимн царя Амми-дитана к Иштар.) — Прим. автора.

12

По собственному побуждению (лат.).

13

Плоть (лат.).

14

Идите, месса закончена (лат.) — этими словами завершается католическая служба.

15

Стефанофор —Щитоносец (греч.).

16

Ретабло— испанский вариант алтарного украшения.

17

Дорога Наслаждений (лат.).

18

Яичко (лат.).

19

Задница (лат.).

20

Синоним testis (лат.).Получается игра слов: testis + culus= testiculus.

21

Губчатое тело (лат.).

22

Пещеристое тело (лат.).

23

Шейка головки (фр.).

24

Добрая гора (нем.).

25

Царская дорога (лат.).

26

По собственной инициативе (лат.).

27

Центральная городская площадь в Харлеме, на которой находятся Ратуша, Дом городской стражи, церковь Святого Бавона (Синт-Бавокерк)и мясные ряды.

28

Пономарь (голл.).

29

«Vliessende lieht miner gotheit», около 1250 года. — Прим. автора.

30

«Mirouer des simples ames anienties», 1305. — Прим. автора.

31

«Наука умирания» (лат.).

32

«Наука запоминания» (лат.).

33

«Зерцало» (лат.).

34

«Зерцало человеческого спасения» (лат.).

35

Адрианус Юниус в своей «Батавии», опубликованной посмертно в 1568 году, упоминает о том, что в конце 1441 года у Костера украли комплект литер, и приписывает кражу ученику по имени Иоганн. — Прим. автора.

36

Баптистерий— помещение для обряда крещения в христианской церкви.

37

Фибула— металлическая заколка, одновременно служащая украшением. Фибулы известны с бронзового века.

38

Амореи— кочевой западносемитский народ древней Передней Азии.

39

Суму-абум— основатель первой Вавилонской (аморейской) династии, правил приблизительно в 1895–1881 годах до н. э.

40

Хаммурапиправил приблизительно в 1793–1750 годах до н. э.

41

Хурриты— народ, появившийся на территории Месопотамии в третьем тысячелетии до н. э. и принадлежавший к неизвестной языковой группе Передней Азии.

42

Касситы— народ, обитавший в горных местностях Западного Ирана и принадлежавший к неизвестной языковой группе.

43

«Иоанн Английский родился в Магунции, был папой два года семь месяцев и четыре дня и умер в Риме, после чего папский престол в течение месяца оставался свободным. Утверждали, что Иоанн на самом деле являлся женщиной, которую в юности, переодетую мужчиной, ее любовник увез в Афины. Там она впитала столько различных познаний, что никто уже не мог ее превзойти, а затем в Риме она в совершенстве овладела семью свободными науками (trivium и quadrivium)и сделалась весьма уважаемым магистром. Высокое мнение, каковое сложилось о ней у римлян, помогло ей сделаться папой. Уже будучи в этом сане, она понесла от своего сообщника. Поскольку она не смогла рассчитать время до родов, то рожала сына прямо во время процессии из базилики Святого Петра в Летран, в узкой улице между Колизеем и церковью Сан-Клементе. Говорят, что после ее смерти именно там ее и похоронили. Верховный понтифик никогда не проходит по этой улице — считается, что из-за отвращения к этим позорным событиям. Бенедикт Третий не включен в список святых понтификов из-за принадлежности к женскому полу и постыдности самого происшествия». Мартин Опавский, «Chronicon Pontificum et Imperatorum»(«Хроники пап и императоров», лат.). — Прим. автора.

44

Вольный перевод сна Гутенберга взят из книги Альфонса де Ламартина « Le Civilisateur, Histoire de I’humanité par les grands hommes»(«Цивилизатор, история человечества в биографиях великих людей», фр.),1852. — Прим. автора.

45

Мф. 16: 25.

46

Лк. 23: 34.

47

Марсова соль (лат.).

48

До бесконечности (лат.).

49

Железная дверь (нем.).

50

Во имя Отца (лат.).

51

Этот платежный документ сохранился до наших дней. — Прим. автора.

52

Геннин— сложный женский головной убор на каркасе из китового уса, металла, накрахмаленного полотна или твердой бумаги.

53

Кобыла— пыточная скамья для привязывания и порки.

54

В средневековом праве: ситуация, когда молодая невеста вводится в дом своего жениха.

55

Утренний дар (лат.).

56

В Германии эта игра была известна под названием Blinderkuh— слепая корова. — Прим. автора.

57

Некоторые историки связывают Иоганна Фуста с доктором Фаустом из старинной немецкой легенды. — Прим. автора.

58

Книжное дело (нем.).

59

Этот фрагмент выполнен по переводу Николая Любимова («Дон Кихот», глава первая первой части).

60

«Теология высшего блага» (лат.).

61

«Против переноса греха» (лат.).

62

«Золотой осел» (лат.).

63

«Наука любви» (лат.).

Content

Федерико Андахази
КНИГА ЗАПРЕТНЫХ НАСЛАЖДЕНИЙ

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Последняя глава

Примечания