Девочка с голодными глазами

(Из сборника «Вампиры в полночь»)

Фриц Лейбер

ДЕВОЧКА С ГОЛОДНЫМИ ГЛАЗАМИ

(Рассказ-предупреждение, и особенно для мужчин)

Ну хорошо, я расскажу вам, почему при виде Девочки меня бросает в дрожь. Почему я терпеть не могу центра с этой толпой, которая пускает слюни, глядя на башню, где она рядом с банкой пива, сигаретами и прочей ерундой. Почему я не беру в руки журналов, зная, что где-нибудь она выскочит в бюстгальтере или пене для ванн. Почему мне противно думать о миллионах американцев, упивающихся ее ядовитой полуулыбкой. Это целая история, и в ней скрыто больше, чем вы предполагаете.

Нет, дело не в том, что я ни с того ни с сего, как какой-то сноб, стал возмущаться рекламой и национальным культом женского тела. Для человека с моим занятием это просто смешно. Хотя, думаю, вы согласитесь, что доля извращенности в такой спекуляции на сексе есть. Впрочем, я не возражаю. Понятно, что, если нам даны Лицо, Тело, Внешность и все остальное, то почему бы тем, кто в совершенстве знает цену на все это, не сделать из нее то, что мы называем Девочкой и не выставить на всех рекламных щитах от Тайм-сквер до Телеграф-Хилл?

У Девочки нет соперниц. Она сверхъестественная. Она неземная. В ней есть какая-то дьявольщина.

Современный человек, — скажете вы, — а намекает на мракобесие, которого давным-давно и в помине нет. Но дело в том, что, доходя до определенной черты, я и сам не уверен, на что я намекаю. Есть вампиры и вампиры, и не все из них пьют кровь.

И вообще, были убийцы или их не было?.. И еще позвольте задать такой вопрос. Почему, если Девочка оккупировала всю Америку, мы о ней ничего не знаем? Почему мы не видим ее на обложке «Тайм» с занимательной биографией внутри? Почему нет статей в «Лайф» и «Зе Поуст»? Очерка в «Нью-Йоркере»? Почему ни «Шарм», ни «Мадемуазель» не сочиняют саг о ее карьере? Не готовы для этого? Черта с два!

Почему ее до сих пор не сняли в кино? Почему о ней не говорят в «Вопросах и ответах»? Почему мы не видим ее на выборах, целующей кандидатов? Почему на конкурсах ее не выбирают королевой какой-нибудь дребедени? Почему мы не читаем о ее вкусах, увлечениях и взглядах на русских — вопрос?

Почему фельетонисты не берут у нее интервью на последнем этаже высочайшего в Манхеттене отеля и не сообщают нам, кто у нее любовник?

И, наконец, — убийственный вопрос — почему ее никогда не рисовали и не писали с нее портретов?

Нет, я не ошибся. Будь вы знакомы с коммерческим искусством, вы бы меня поняли. Все эти проклятые картинки сделаны по фотографиям. Мастерски? Конечно. На них работают классные художники. Вот и весь фокус.

А теперь я отвечу на все «почему». Потому что сверху донизу во всем этом мире рекламы, информации и бизнеса, нет ни одной живой души, которая знает, откуда пришла Девочка, где она живет, чем занимается, кто она такая, и даже как ее зовут.

Вы не ослышались. Более того, ни одна живая душа ее не видит, за исключением несчастного фотографа, который делает на ней бешеные деньги, и который не знает ни минуты покоя, потому что перепуган до смерти.

Нет, я понятия не имею, кто он и где у него студия. Но я знаю, что такой человек должен быть, и я уверен, что чувствует он себя именно так.

Да, я мог бы отыскать ее, если бы захотел. Впрочем, не уверен — к этому времени у нее, возможно, появились новые приемы. А в общем, я и не хочу.

О, у меня не все дома, правда? В атомную эру такого быть не может? Женщины не бывают таинственнее самой Гарбо?

Но я отвечаю за свои слова, потому что в прошлом году я был тем самым несчастным фотографом, о котором только что говорил. Да, в прошлом году, когда первые ядовитые брызги сенсации упали в нашем маленьком, но славном городке.

Разумеется, в прошлом году вы здесь не были и ничего об этом не знаете. Но даже Девочка начинала с малого. И если бы Вы порылись в подшивках местных газет, вы нашли бы кое-какие рекламы, и я сам отобрал бы для вас несколько старых фотографий — думаю, в «Амазонке» они и сейчас в ходу. В свое время у меня хранились горы таких снимков, пока я их не сжег.

Да, деньжат я с нее состриг порядком. Не сравнить, конечно, с доходами нынешнего бедолаги, но мне до сих пор хватает — скажем, на эту бутылку виски. К деньгам у нее было странное отношение. Об этом я вам еще расскажу.

Но сначала немного о себе. На четвертом этаже Хаузер-билдинг, этой крысиной дыры, недалеко от Ардлей-Парк, у меня была студия.

Раньше я работал в студии Марш-Мейсон, но она мне осточертела, и я решил обзавестись собственной. Хаузер-билдинг это просто кошмар — никогда не забуду, как скрипела лестница — но зато дешево плюс дневной свет.

Дела шли хуже некуда. Я был на грани краха. Счета горели. Черт побери, у меня даже на девочек не было денег.

Это случилось в один из мрачных серых вечеров. В доме было очень тихо, а я только что закончил работать со снимками, которые наудачу сделал для «Пояса Амазонки», «Бадфорд Пул» и «Плей-граунд». Моя модель ушла. Некая мисс Леон. Она преподавала гражданское право в школе, а позировала, чтобы подработать, тоже наудачу. Просмотрев снимки, я с первого взгляда понял, что мисс Леон — это не то, что нужно «Амазонке», равно как и моя работа. Я уже собирался плюнуть на все это.

Четырьмя этажами ниже хлопнула дверь, раздались шаги по ступеням, и вошла она.

На ней было дешевое черное платье с блеском. Черные туфли-лодочки. Никаких чулок. И если не считать полотняного пальто, переброшенного через одну руку, эти ее тощие руки были голыми. Тощие у нее руки — неужели не видно, или вы в этом уже ничего не понимаете?

И потом, эта худая шея, длинное постное лицо, спутанные черные космы, из-под которых выглядывают самые голодные в мире глаза.

Вот истинная причина, из-за которой она подстерегает вас за каждым углом — ее глаза. Никакой пошлости, но все равно в этом голодном взгляде секс, секс и еще что-то большее, чем секс. Именно то, чего жаждет человек со дня творения — чего-то большего, чем секс.

Да, ребята, представьте себе — я наедине с Девочкой, в темной комнате и почти пустом доме. Ситуация, которую миллионы мужчин-американцев рисовали в своем воображении с разными причудливыми подробностями. Что я чувствовал? Страх.

Секс иногда бывает страшным. Это обмирание и галоп сердца, когда ты наедине с девушкой и чувствуешь, что вот-вот к ней прикоснешься. Но если на сей раз это и был секс, то что-то к нему примешивалось.

Во всяком случае, я о сексе не думал.

Я помню, что отступил на шаг назад, а рука у меня дернулась так, что фотографии полетели на пол.

Было едва заметное тошненькое чувство, будто что-то из меня вытягивают. Чуть-чуть.

Но не более того. Она начала говорить, и странное чувство пропало.

«Я вижу, вы фотограф, мистер, — сказала она. — Вам не нужна модель?»

Голос у нее был далеко не светский.

«Не знаю», — сказал я, подбирая снимки. Она мне не понравилась. Коммерческие возможности ее глаз я не сумел оценить сразу. — «Чем вы занимаетесь?»

Она выдала мне какую-то туманную легенду, поэтому я проверил, насколько она знакома с агентствами, студиями, ставками и тому подобным, и после этого сказал: «Послушай, ты никогда в жизни не позировала фотографу. Просто ты зашла наобум».

Она признала, что в какой-то степени я прав.

Все время, пока мы с ней говорили, я видел, что она чувствует себя не в своей тарелке. Не то, чтобы она была неуверена в себе или во мне, но вся ситуация ее как-то волновала.

«Ты думаешь, позировать может кто угодно?» — снисходительно спросил я.

«Конечно», — ответила она.

«Но ты пойми, — сказал я, — фотограф может истратить дюжину негативов, прежде чем получит одно более-менее человеческое фото средней женщины. Как ты думаешь, сколько ему придется истратить, чтобы сделать из нее конфетку?»

«Мне кажется, у меня должно получиться», — сказала она.

Вот в ту же минуту ее и надо было выставить. Может быть, меня восхитило спокойствие, с которым она гнула свою линию. Может быть, меня задел ее несытый взгляд. Но скорее всего, я был озлоблен всеобщим презрением к моим талантам и хотел отыграться на ней, поставив ее в дурацкое положение.

«Ну, ладно. Давай сейчас же и попробуем, — сказал я. Я сделаю с тебя пару снимков. Но имей в виду, я ничего не обещаю. Если кто-нибудь заинтересуется твоей физиономией, я буду платить тебе за работу обычную ставку. На большее не надейся».

Она улыбнулась мне. В первый раз. «Шикарные условия», — сказала она.

Короче говоря, ничем не украшая ее дешевое платье, я сделал три-четыре крупных плана лица, что вполне соответствовало моему сарказму. Затем я вспомнил, что у меня все еще валяется это тряпье из «Амазонки», и, думаю, остатки злобы еще шевелились во мне, потому что я протянул ей пояс, велел зайти за ширму и надеть, что она и сделала, ни капли не смутившись вопреки моим ожиданиям. А поскольку мы уже так далеко зашли, я предложил снять пляжную сцену и на этом закруглиться.

Все это время я, в общем, не чувствовал ничего особенного, разве что изредка накатывала легкая тошнота, и я думал: с желудком у меня что-то не то, или: с этими химикатами надо быть осторожнее.

Теперь мне кажется, что все это время мне было дурно.

Я швырнул ей карточку и карандаш. «Напиши свое имя, адрес и телефон», — сказал я и пошел в лабораторию.

Немного погодя, она ушла. Я даже не выглянул с ней попрощаться.

Меня задело то, что она не суетилась, не казалась озабоченной правильностью поз и даже не поблагодарила, если не считать этой единственной улыбки.

Я закончил проявлять негативы, сделал несколько снимков, взглянул на них и пришел к выводу, что она не хуже и не лучше мисс Леон. Недолго думая, я смешал их с фотографиями, которые собирался взять утром в свой обычный поход.

В тот день я уже много работал, поэтому порядком вымотался и был на взводе, но позволить себе потратиться на выпивку для разрядки я не мог. Есть мне не очень хотелось. Кажется, я пошел в дешевую киношку.

Я совсем не думал о Девочке, только слегка удивился, почему в своем нынешнем неприласканном состоянии я не попытался к ней пристать. Судя по ее виду, она наверняка принадлежала к менее щепетильным слоям общества, нежели мисс Леон. Но, конечно, для моей нерешительности была еще масса мыслимых причин.

На следующее утро я пустился во все тяжкие. Первую остановку я сделал на пивоваренном заводе Мунша. Они как раз были в поисках «Королевы Мунш». Папа Мунш симпатизировал мне, хотя не упускал случая поиздеваться над моими фотографическими опусами. Впрочем, на это у него было природное чутье. Пятьдесят лет назад он мог бы стать одним из тех ребят без гроша в кармане, которые с нуля начинали Голливуд.

На заводе я застал его за любимым занятием. Он поставил на стол вспененный бокал, облизал губы, протараторил кому-то нечто техническое насчет хмеля, вытер свои пухлые руки о фартук и заграбастал ими мою жалкую стопку фотографий.

Он просмотрел уже больше половины, полируя языком передние зубы, когда очередь дошла до нее. Я обзывал себя последним идиотом за то, что вообще ее туда вставил.

«Вот она, — сказал он. — Фотография не высший класс, но девочка что надо».

Вопрос был решен. Теперь я удивляюсь, почему Папа Мунш вычислил Девочку с первого взгляда, а я — нет. Думаю, потому что я увидел ее впервые во плоти, если так можно выразиться.

А в тот момент меня охватила слабость.

«Кто она?» — спросил он.

«Одна из моих новых моделей», — попытался я произнести как ни в чем не бывало.

«Привези-ка ее завтра утром, — сказал он. — И свою фанаберию. Мы ее здесь сфотографируем. Да что ты скис, в самом деле, — добавил он. — Хлебни пивка».

Я вышел, бормоча себе под нос, что это просто случайность, что завтра она наверняка завалит все со своей неопытностью, и тому подобное.

То же самое произошло, когда я с должной почтительностью протянул пачку фотографий мистеру Фитчу из «Амазонок», этому розовощекому бумагомараке. Ее фотография легла сверху.

Мистер Фитч вообразил себя большим знатоком искусства. Он откинулся на спинку, прищурил глаза, пошевелил своими длинными пальцами и сказал: «Хм. Что вы на это скажете, мисс Уиллоу? Освещение, конечно, выбрано неудачно, и профиль смазан… А как вы думаете, может пора нам заменить наших ангелочков на эдакую чертовочку? Да, эта девочка… Подойдите сюда, Бинз. — (Томный взмах рукою.) — Я хочу услышать мнение женатого мужчины».

Девочка его зацепила, и он не мог этого скрыть.

В точности то же самое случилось в «Бидфорд Пул» и «Плей-граунд», правда, Да Косте не понадобился авторитет женатого мужчины.

«Хороша штучка, — сказал он, облизав губы. — Ах вы, фотографы, ах, черти!»

Не чуя под собой ног, я примчался в студию и схватил карточку, которую дал ей для имени и адреса.

Карточка была чистой.

Не скрою от вас, что следующие пять дней были, пожалуй, ужаснейшими во всей моей прожитой к тому времени жизни. Когда наступило следующее утро, а от нее не было ни слуха ни духа, мне пришлось выкручиваться.

«Она болеет», — сказал я Папе Муншу по телефону.

«В больнице, что ли?» — спросил он.

«Да нет, не настолько серьезно», — ответил я.

«Ну так тащи ее сюда. Подумаешь, голова разболелась!»

«Извини, но я не могу».

Папа Мунш что-то заподозрил. «У тебя действительно есть эта девочка?»

«Ну конечно, есть».

«Тогда я не знаю. Я бы подумал, что это какая-нибудь нью-йоркская модель, если бы не узнал твою паршивую работу».

Я засмеялся.

«Ну ладно. Чтобы завтра утром она была здесь, понял меня?»

«Я попытаюсь».

«Нечего пытаться. Я тебе все сказал».

Он не мог представить себе и половины моих мучений.

Я обошел все студии и агентства по трудоустройству. Как детектив, я шнырял по фото- и художественным мастерским. Я истратил свою последнюю мелочь на объявления в трех газетах. Я просматривал школьные альбомы выпускников и фотографии ищущих работу в местных домоуправлениях. Я ходил по ресторанам и аптекам, вглядываясь в официанток, по лавкам и универсальным магазинам, заглядывая в лица продавщиц. Я впивался взглядом в женщин, выходящих из кинотеатров. Я бродил по улицам.

По вечерам я делал тщательный обход Пик-ап Роу. Почему-то мне казалось, что она где-то рядом.

В пять часов я уже знал, что это конец. Крайний срок, определенный Папой Муншем — он дал мне несколько, но это был последний — истекал в шесть часов. Мистер Фитч уже отказался от моих услуг.

Я стоял у окна в студии, глядя на Ардлей-Парк.

Она вошла.

Эту ситуацию я столько раз прокручивал мысленно, что знал наперед, как себя вести. Даже легкая тошнота не сбила меня с толку.

«Привет», — сказал я, едва удостоив ее взгляда.

«Привет», — сказала она.

«Еще не потеряла надежду?»

«Нет».

В ее ответе не было ни напряжения, ни вызова. Она просто констатировала факт.

Я быстро взглянул на часы, встал и без церемоний заявил: «Слушай, я, пожалуй, дам тебе кое-какой шанс. Есть у меня один клиент, которому нужна среднестатистическая внешность, вроде твоей. Если ты очень постараешься, может быть, он возьмет тебя в свой бизнес».

«Нам нужно поторопиться, чтобы застать его сегодня, — добавил я, собирая свои орудия труда. — Пошли. И в следующий раз, если ты на что-то рассчитываешь, не забудь оставить свой адрес».

«Хм», — сказала она, не двигаясь с места.

«Что это значит?» — возмутился я.

«Ни к каким твоим клиентам я идти не собираюсь».

«Черта с два ты не пойдешь, — сказал я. — Ты твердый орешек, но и не таких раскусывали».

Она медленно покачала головой. «Не делай из меня идиотку, малыш, у тебя на это мозгов не хватит. Я нужна им». И она улыбнулась во второй раз.

Я сразу подумал, что она читала мои объявления в газетах. Сейчас я не так уверен.

«А теперь я скажу тебе, как мы будем работать, — продолжила она. — Ты не получишь ни моего имени, ни адреса, ни телефона. И никто не получит. И все фотографии мы будем делать здесь. Только ты и я».

Можете себе представить, какой скандал я устроил. Что только я ни делал — орал, издевался, терпеливо втолковывал, сходил с ума, угрожал и умолял.

Я бы разукрасил ей физиономию, не представляй она коммерческой ценности.

В конце концов, мне оставалось только позвонить Папе Муншу и доложить о ее условиях. Я знал, что ничего не выгорит, но что я мог сделать?

Он обозвал меня последними словами, несколько раз сказал «нет» и положил трубку.

Ее это не волновало. «Завтра, в десять утра, начинаем съемку», — сказала она.

Избитые фразы из киножурналов — это в ее стиле.

Около полуночи позвонил Папа Мунш.

«Не знаю, в каком сумасшедшем доме ты подцепил эту девку, — сказал он, — но я ее беру. Приходи завтра утром, и я попытаюсь вбить тебе в голову, что именно мне нужно. Я рад, что вытащил тебя из спячки!»

После этого все пошло как по маслу. Даже мистер Фитч сдался и, попрепиравшись два дня, тоже принял ее условия.

Вы, разумеется, так очарованы Девочкой, что не можете представить, сколько самопожертвования понадобилось мистеру Фитчу, чтобы отказаться от личного наблюдения за моделью, превращаемой в чертовку и ведьму для его журнала.

На следующее утро она пришла ровно в назначенное время, и мы приступили к работе. К ее чести должен сказать, что она никогда не уставала и никогда не настаивала на своих идеях. Все шло гладко, если не считать чувства, будто из меня что-то потихоньку вытягивают. Возможно, и вы это чувствовали, глядя на ее изображение.

Когда мы закончили, выяснилось, что она предъявила еще не все свои требования. Я хотел выйти вместе с ней и перехватить где-нибудь сандвич с кофе.

«Ну нет уж, — сказала она. — Я пойду одна. И запомни, малыш, если ты когда-нибудь попытаешься выследить меня, если ты хотя бы высунешь свою голову из этого окна, чтобы посмотреть, куда я иду, можешь искать себе другую модель».

Можете себе представить, как весь этот бред подействовал на мои нервы и — воображение. Помнится, после того, как она ушла, я, выждав несколько минут, открыл окно и стоял там, глотая свежий воздух и пытаясь понять, что за этим кроется — или она скрывается от полиции, или она чья-то сбежавшая дочь, или такой темперамент она считала привлекательным, или — как предположил Папа Мунш — с головой у нее действительно было не все в порядке.

Но, как бы то ни было, а дело свое я делал.

Оглядываясь назад, я просто диву даюсь, как быстро ее чары обволокли весь город. Вспоминая о том, что за этим последовало, я ужасаюсь тому, что происходит сейчас с целой страной, а может быть, и целым миром. Вчера в «Тайм» я прочитал, что фотографии Девочки появились на рекламных щитах в Египте.

Остаток моего рассказа поможет вам понять, почему мой страх переходит все границы. Кроме того, у меня есть и своя теория, хотя она из того разряда, который находится за той самой «определенной чертой». Теория относится к Девочке. Я изложу вам ее в нескольких словах.

Вы знаете, как современная реклама умеет заставить всех думать в одном направлении, хотеть одних и тех же вещей, мечтать об одном и том же. И вы знаете, что современная наука уже далеко не так скептично, как раньше, относится к телепатии.

Объединим две версии. Предположим, идентичные стремления миллионов людей направлены на одного человека-телепата. Скажем девушку. Они держат ее образ в своем воображении.

Представим, что она знает о потаенном вожделении к ней миллионов мужчин. Представим, что она видит его скрытые истоки глубже, чем сами эти люди, видит за их похотью ненависть и стремление к смерти. Представим, что она создает свой собственный влекущий образ, оставаясь при этом холодной, как мрамор. Но еще представим и ту жажду, которая возникает в ней в ответ на жажду ее обожателей.

Впрочем, все эти предположения все же далеки от фактов моей истории. А некоторые из этих фактов были дьявольски серьезными. Например, деньги. Мы делали деньги.

Я обещал вам рассказать кое-что забавное. Я боялся, что Девочка с меня три шкуры сдерет. Я действительно наживал на ней состояние.

Но она не требовала от меня больше обычной ставки. Позже я настоял на более высоких расценках, чтобы уравнять наши доходы. Она, однако, принимала эти деньги с неизменным презрительным видом, будто собиралась вышвырнуть их в первую попавшуюся канаву.

Возможно, так она и делала.

Но, чтобы там она ни делала, а деньги теперь у меня были. Впервые за столько долгих месяцев я мог позволить себе выпить, купить новую одежду, взять такси. Я мог бы окрутить любую красотку, стоило мне только захотеть. Оставалось лишь выбрать.

Разумеется, мне оставалось только пойти и выбрать…

Но сначала я расскажу вам о Папе Мунше.

Папа Мунш не был первым из тех молодцов, которым дозарезу хотелось повидаться с моей моделью, но, думаю, он был первым, у которого от нее и в самом деле млело сердце. Я видел, как туманился его взгляд, когда он смотрел на ее фотографии. Он становился сентиментальным и благоговейным. Мама Мунш уже два года как была в могиле.

Он продумал каждую мелочь своего плана. Он заставил меня проговориться о времени ее прихода на работу и затем, в одно прекрасное утро на несколько минут раньше его грузные шаги раздались на лестнице.

«Я должен ее видеть, Дэйв», — сказал он.

Я спорил с ним, высмеивал его, я объяснял, до какой степени серьезно она относится к своим идиотским правилам. Я даже пригрозил, что в таком случае нам обоим крышка. Я даже доставил себе удовольствие, наорав на него.

Он ни на что не реагировал в своей обычной манере. Заладил одно: «Дейв, я должен ее видеть».

Входная дверь хлопнула.

«Это она, — сказал я, переходя на шепот. — Ты должен отсюда убраться».

Он упирался, и поэтому мне пришлось втолкнуть его в лабораторию. «И сиди тихо, — прошептал я. — Я скажу ей, что не могу работать сегодня».

Я знал, что он попытается взглянуть на нее, и, по всей вероятности, просто ворвется в комнату, но делать было нечего.

Шаги достигли четвертого этажа. Но дверь не открылась. Мне стало не по себе.

«Убери эту жирную задницу отсюда!» — крикнула она из-за двери. Не очень громко, своим обычным невозмутимым тоном.

«Я поднимусь на верхнюю площадку, — сказала она. — И если этот хрен толстобрюхий сейчас же не выметется на улицу, то пусть плюет в свое вшивое пиво — от меня он ни единого снимка больше не получит!»

Папа Мунш вышел из лаборатории. Он был абсолютно белым. Он даже не взглянул на меня, выходя из студии. И больше никогда не смотрел на ее фото в моем присутствии.

Это что касается Папы Мунша. А теперь я расскажу о себе. Долго я ходил вокруг да около этой темы, намекал, мялся и, наконец, сделал попытку.

Она сняла мою руку со своей, будто это была мокрая тряпка.

«Нет, малыш, — сказала она. — Сейчас рабочее время».

«Да, но после…», — настаивал я.

«Я своим правилам не изменяю». И в дополнение — пятая, по моим подсчетам, улыбка.

В это трудно поверить, но она ни на дюйм не отступала от своих сумасшедших правил. Я не мог пристать к ней в студии, так как наша работа была слишком важной, ей она нравилась, и, значит, ничто не должно было нам мешать. Но в другом месте я не мог ее видеть, потому что после первой же попытки я мог бы ее навсегда лишиться, — а это, при том, что деньги сыпались со всех сторон, и при том, что мои таланты не имели к этому ни малейшего отношения. Конечно, я не был бы мужчиной, если бы не предпринял еще нескольких попыток. Жест с мокрой тряпкой повторялся снова, но улыбок после этого я уже не получал.

Я сильно изменился. Я как будто свихнулся, и в голове у меня стало пусто — лишь иногда было такое чувство, что она вот-вот лопнет. И еще я стал с ней без умолку говорить. О себе.

Это было похоже на бесконечный бред, который шел, не пересекаясь с работой. Своей тошноте я уже не придавал значения. Она казалась естественной.

Я ходил по студии и временами экран превращался в моих глазах в добела раскаленный стальной лист, тени порхали как стаи мотыльков, а камера становилась угольно-черным лимузином. Но через секунду все возвращалось на свои места.

А временами, я помню, она нагоняла на меня смертельный ужас. Она казалась самым странным, самым жутким человеком в мире. Но иногда…

И я говорил. Неважно, что я в это время делал — освещал ее, подбирал позу, возился с подставкой, щелкал аппаратом, — и неважно, где была она — на площадке, за ширмой, в кресле с журналом в руках — я не умолкал ни на минуту.

Я рассказал ей все, что знал о себе. Я рассказал ей о своей первой девушке. Я рассказал ей о велосипеде моего брата Бобби. Я рассказал ей о своем побеге в товарном поезде и о том, какую взбучку получил за это от отца. Я рассказал ей о путешествии по морю в Южную Америку — каким синим было ночное небо. Я рассказал ей о Бетти. Я рассказал ей, как однажды меня побили в парке за баром. Я рассказал ей, как умирала от рака моя мать. Я рассказал ей о Милдред. Я рассказал ей о первой фотографии, которую удалось продать. Я рассказал ей, как выглядит Чикаго с парусной шлюпки. Я рассказал ей о своем самом долгом запое. Я рассказал ей о Марш-Мейсон. Я рассказал ей о Гвен. Я рассказал ей о первой встрече с Папой Муншем. Я рассказал ей о том, как искал ее. Я рассказал ей, что со мной происходит сейчас.

Она не обращала ни малейшего внимания на все, что я говорил. Мне даже казалось, что она меня не слышит.

Это случилось после того, как к нам стали поступать заказы от крупнейших фирм страны. Я решил проследить за ней, когда она отправится домой.

Но подождите, для ясности я хочу добавить кое-какие факты. Провинциальные газеты могут напомнить вам о тех самых предполагаемых убийствах, которые я уже упоминал. Кажется, их было шесть.

Я говорю «кажется», потому что полиция колебалась между убийством и сердечным приступом. Но никуда не денешься от подозрений, если приступы случаются с людьми, у которых сердце было в полном порядке, а тем более, если все это происходило ночью, без свидетелей, далеко от дома, и спрашивается — что они там делали?

Эти шесть смертей послужили поводом для ужасающих слухов о «таинственном отравителе». И к тому же, оставалось такое чувство, что он продолжает орудовать, но только с большей осторожностью.

И это именно та мысль, которая ужасает меня до сих пор.

Но в тот момент, когда я решил выследить ее, я почувствовал облегчение.

В один из дней я заставил ее работать допоздна. Объясняться мне не пришлось, потому что мы были просто завалены заказами. Я подождал, пока хлопнет дверь, и сбежал с лестницы. На мне были туфли на резиновой подошве. Я надел темное пальто, в котором она меня никогда не видела, и темную шляпу.

Я остановился на пороге и отыскал ее взглядом. Она шла мимо Ардлей-Парка к центру города. Стоял тихий осенний вечер. Я пошел за ней по противоположной стороне улицы. Моей задачей в тот вечер было определить, где она живет. Так мне легче было бы до нее добраться.

Она остановилась перед витриной универсального магазина Эверли, повернувшись спиной к проходящим людям. Она стояла и смотрела на витрину.

Я вспомнил, что для Эверли мы сделали большую фотографию, из которой они соорудили плоский манекен для демонстрации женского белья. Вот на него она и смотрела.

Она никогда не упускала случая полюбоваться собой, поэтому я не удивился.

Когда кто-нибудь приближался, она наклоняла голову или пряталась поглубже в тень.

Мимо нее прошел какой-то мужчина. Мне не удалось как следует рассмотреть его лицо, но судя по фигуре, он был средних лет. Он остановился и принялся рассматривать витрину.

Она выскользнула из темноты и подошла к нему.

Что бы, ребята, вы почувствовали, если бы смотрели на плакат с Девочкой и вдруг — раз! — она рядом с вами и под ручку вас держит?

Реакция этого парня оригинальностью не отличалась. Его безумная мечта стала явью.

Какую-то минуту они разговаривали. Потом он подозвал к тротуару такси. Они сели и уехали.

В эту ночь я напился. Впечатление складывалось такое, что она знала о моей слежке и таким образом хотела меня проучить. Могло быть и так. И это был бы конец.

Но на следующее утро она пришла в свое обычное время, и у меня снова был бред, правда с некоторыми новшествами.

В эту ночь, когда я пошел за ней, она остановилась под уличным фонарем напротив одной из реклам с «Королевой Мунш».

Теперь мне страшно вспоминать об этой ее охоте.

Где-то минут через двадцать мимо нее проехал автомобиль с открытым верхом, притормозил, попятился и остановился у тротуара.

В этот раз я был поближе. Я смог хорошо рассмотреть лицо этого парня. Он был моего возраста или чуть моложе.

На следующее утро я увидел это самое лицо на первой странице газеты. Машину обнаружили припаркованной на одной из пустынных улочек. А в машине — его труп. Как и в случае других якобы — убийств, причина смерти была неясна.

Какие только мысли не проносились в моей голове в этот день, но две вещи я знал наверняка. Первое — то, что я получил настоящее приглашение от центрального агентства, и второе — то, что после работы я возьму Девочку под руку и выйду вместе с ней на улицу.

Ее это как будто не удивило. «Ты знаешь, что ты делаешь?» — сказала она.

«Да, знаю».

Она улыбнулась. «А я все думала, когда же ты, наконец, решишься».

О, это было блаженство. Я на всем ставил крест, лишь бы вот так держать ее под руку.

И снова был тихий осенний вечер. Мы подошли к Ардлей-Парку. Здесь было темно, но многочисленные рекламы расцвечивали небо над собой в желтовато-розовые оттенки.

Мы долго гуляли по парку. Она ни слова не говорила, не смотрела на меня, и вдруг я увидел, как мгновенная судорога пробежала по ее губам, и в ту же секунду рука ее напряглась.

Мы остановились. Мы шли по траве. Она упала на траву и потащила меня за собой. Она положила руки мне на плечи. Я сверху смотрел на ее лицо. От него шло легкое желтоватое свечение, как от неба над рекламами. Ее голодные глаза превратились в два расплывчатых пятна.

Я возился с ее блузкой. Она убрала мою руку, но не так, как в студии. «Я не этого хочу», — сказала она.

Сначала я расскажу вам, что я сделал потом. Затем скажу, почему я это сделал. И, наконец, я скажу вам, что она мне сказала.

Я сбежал — вот что я сделал. Я не помню всего, потому что меня тошнило, и розовое небо качалось над верхушками черных деревьев. Спотыкаясь, я выбрался на освещенную улицу. На следующий день я закрыл свою студию. Телефон разрывался, когда я запирал дверь, а на полу валялись нераспечатанные письма. Я больше никогда не видел Девочку во плоти, если можно так выразиться.

Я сделал это, потому что не хотел умирать. Я не хотел, чтобы из меня вытянули жизнь. Есть вампиры и вампиры, и те, которые пьют кровь — еще не самые худшие. Если бы не эти приступы тошноты, Папа Мунш и лицо в утренней газете, со мной было бы кончено, как и с остальными. Но в последнюю минуту, успев от нее оторваться, я понял, что меня ожидает. Я понял, что, откуда бы она ни пришла, какой бы ни была природы, она была сгустком ужаса за каждым ярким рекламным щитом. Она — это улыбка, которая заставляет вас швырять на ветер и деньги, и саму жизнь. Она — это глаза, в которые вы смотрите, смотрите и, наконец, видите смерть. Она — это существо, за которое вы отдадите все, и которого никогда не получите полностью. Она — это создание, которое забирает все, что у вас есть, и ничего не дает взамен. Когда вы вздыхаете у лица на рекламном щите, помните об этом. Она — ловушка. Она — сеть. Она — Девочка.

И вот, что она сказала: «Я хочу тебя. Я хочу твою память. Я хочу все, от чего ты был счастлив и все, что приносило тебе горе. Я хочу твою первую девушку. Я хочу этот блестящий велосипед. Я хочу эту взбучку. Я хочу этот дешевый фотоаппарат. Я хочу ноги Бетти. Я хочу синее небо со звездами. Я хочу смерть твоей матери. Я хочу твою кровь на булыжнике. Я хочу рот Милдред. Я хочу первую проданную фотографию. Я хочу огни Чикаго. Я хочу джин. Я хочу руки Гвен. Я хочу тебя, хотящего меня. Я хочу твою жизнь. Накорми меня, малыш, накорми меня».

Ута Гэллоп

СЕРДЦЕ ЛЬВА

Страшная и кощунственная смерть проповедника Лео Харта наделала много шума в Уайтстоуне, маленьком, ничем не примечательном городке штата Вирджиния, о котором знали, пожалуй, только его обитатели. Единственной гордостью жителей этого города была величественная церковь в готическом стиле, построенная в начале этого века одним из тогдашних легендарных золотопромышленников, сделавшим свои миллионы на Клондайке и вдруг, без всяких видимых причин, решившим удалиться на покой. Именно это внезапное решение привело его в тихий Уайтстоун. Что же заставило его заняться богоугодными делами — об этом никто не знал. Поговаривали, что на его совести не одно убийство, не одна жертва, принесенная на алтарь Желтого Дьявола. Но, как бы то ни было, новая просторная церковь пришлась городу как нельзя кстати, ибо, как и в тысячах других американских местечек, еще цепко державшихся за свои добрые традиции, жители Уайтстоуна были людьми религиозными и ходили на богослужения все, от мала до велика.

Лео Харт появился в городе десять лет назад. Еще не улеглись волнения после убийства пастора Кинга, продолжали приходить страшные цинковые гробы из Вьетнама, преступность достигла апокалиптических размеров, шаманили негритянские секты, и по стране прокатилась волна самоубийств. Как это часто бывает в маленьких городах, где все друг друга знают и ни одна тема не проходит мимо внимания сплоченной общественности, все эти события становились предметом долгих обсуждений и пересудов, обрастали слухами и легендами собственного сочинения, вследствие чего настроения горожан все больше окрашивались в тревожные и безрадостные тона грядущего возмездия за грехи мира. Все чаще пастор Греймс, и без того склонный выбирать для своих проповедей наиболее устрашающие места Священного Писания, обращался к Откровению Иоанна. «Братья и сестры, — взвивался в стрельчатый купол церкви его дребезжащий тенор, — приблизилось Царствие Господне. Уже летят три Ангела Божиих, дабы возвестить и грешным, и праведным о Страшном суде. Обратите духовные очи ваши, братья и сестры, к Отцу небесному и Господу нашему Иисусу Христу, кайтесь и молитесь, ибо Антихрист проник и в души, и в помыслы, и в дела ваши в образе зверя, поедающего веру и святость. Прислушайтесь к сердцу вашему, братья и сестры, и вы услышите голос третьего Ангела, говорящего: «Кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое и руку свою, тот будет пить вино ярости Божией, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и мучим будет в огне и сере перед святыми Ангелами и перед Агнцем; И дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью, поклоняющиеся зверю, и образу его и принимающие начертание имени его».

Жизнь, однако, шла своим чередом, и священный ужас, нагоняемый на сограждан пастором Греймсом, не мешал им, выходя из церкви, бросать любопытные взгляды на дом тетушки Дейзи, в котором квартировал невесть откуда взявшийся молодой проповедник. Церковное управление рекомендовало его на место скоропостижно скончавшегося брата Джозефа.

Лео Харту было в то время двадцать шесть лет. Это был высокий сухощавый молодой человек с черными волнистыми волосами, разделенными на безупречный пробор, и мягким, как бы обращенным в себя, взглядом карих глаз. Его комната и немногочисленные предметы гардероба отличались безукоризненной чистотой, что больше всего нравилось тетушке Дейзи. «Настоящий священник, до того аккуратный!» — не уставала восхищаться она.

У новичка оказался тихий завораживающий голос. После угроз и проклятий пастора Греймса прихожане с наслаждением вслушивались в проповеди брата Лео, сами не замечая того, как начинают улыбаться, а у некоторых слезы умиления наворачиваются на глаза. Только любовь и милосердие были темами его проповедей. Его слова, казалось, оживляли и придавали смысл изречению апостола Павла: «Бог есть любовь», — выведенному золотом по лазури центрального нефа.

Молодой проповедник разительно отличался от остальных служителей уайтстоунской церкви — пастора Греймса и двух пресвитеров, братьев Томаса и Питера О’Коннор, которые во всем подражали старому пастору, — и этим заслужил неприязнь с их стороны. Но надо сказать, что и быстро завоеванная любовь прихожан, которые очень скоро стали доверять ему свои тайны и советоваться по всевозможным вопросам, не спасала его от одиночества. Он всегда был чрезвычайно внимателен и чуток ко всем, кто к нему обращался, но состояние отрешенности и даже обреченности, которое многие замечали в его взгляде, — не покидало проповедника Лео. «Конечно, он лицо духовное, — говорила тетушка Дейзи, — но молодому человеку нельзя быть таким одиноким». Некоторые соглашались с этим мнением, другие возражали, что человек, всей душой преданный Богу, одиноким быть не может, но если бы кто-нибудь из них спросил у него: «Брат Лео, скажите, почему вы так одиноки?» — он, возможно, и не ответил бы на этот вопрос.

Если вам приходилось бывать во Флориде, вы… Впрочем, речь пойдет не об отелях и пляжах, что далеко не каждому по карману, а о лавочке с кустарными сувенирами Мери Эпл. Обыкновенная лавчонка и обыкновенная девчонка — такого добра в любом штате навалом. Единственным отличием этой лавочки со всем ее содержимым, включая хозяйку, был, так сказать, местный колорит. Среди глиняных статуэток преобладали крокодилы, дельфины, пепельницы-черепахи, загорелые красавицы в купальниках из ракушечного перламутра и красавицы без купальников, что на спине у акулы, открывшей пасть с перламутровыми зубами. И, конечно, кольца, пуговицы, ожерелья, амулеты из раковин и ракушек, яркие панно из перьев тропических птиц — все, что мимоходом можно приобрести на память о сказочной Флориде.

Что же касается хозяйки, Мери Эпл, то местный колорит выразился в ней тем особым бледноватым загаром, который всегда выдает коренных южан на фоне бронзово-дымящихся туристов.

Что еще сказать о ее внешности?

«Почему тебя зовут Мери Эпл? Потому что ты яблоко, мое маленькое золотое яблоко, и я тебя сейчас съем! — Фу, как пошло! — А не пошло мыть голову яблочным шампунем? — Тебе не нравится? — Ну, что ты! Это просто яблочный рай! Мне все в тебе нравится. Ну, скажи, как могут не нравиться эти прохладные волосы, волосы-водоросли, эти волоросли? Ты моя русалка! Как может не нравиться этот маленький изящный клювик? Ты моя птичка! А эта кожа, сиреневые глаза? А эти перламутровые зубки, крепкие и цепкие, как у… ай!.. Ты моя маленькая акула! Нет погоди, Мери Эпл, я еще не все сказал. Вот что это у нас такое? Не райские ли яблочки, те самые? Так и просят, чтобы их съели. — Ну, Лео, перестань, что за глупости! — Нет, не перестану. Как нежно пульсирует голубая жилочка на этой хрупкой шейке. Сейчас мы посмотрим, что хранится в этом несравненном сосуде, который зовут Мери Эпл, — кровь или яблочный сок. — Ну перестань же, Лео, я начинаю тебя бояться! — Ха-ха! Умрешь со смеху. Лео Харт — вампир. А что, неплохая идея. Что думает об этом моя бесценная Дева Мария?»

Двадцатитрехлетний студент последнего курса, философ и теолог Лео Харт влюбился. Однажды он вынужден был со стыдом признать это перед самим собой и, не находя других слов, он возмущенно хлопнул себя по колену и сказал: «Влюбился, как последняя свинья!» — что для него было еще хуже, чем напиться до такой же степени.

Будущий богослов, решив перед окончанием университета укрепить свой не слишком сильный организм, снял на лето маленькую комнатушку в старом доме на окраине Майами. В тот вечер, память о котором мучила его все последующие годы, он вышел из дому и направился к своему университетскому приятелю, жившему через два квартала. Он шел не торопясь, решив насладиться медленной ходьбой и блаженной пустотой в голове, пока не опустилась тьма. На ум ему вдруг пришли две назойливые строки из нелюбимой им «Баллады» Оскара Уайльда: «Ведь все убивают любимых своих, но не все умирают потом». Эти занудно жужжавшие слова были неприятны ему, он попытался отогнать их, но ничего не вышло — с липкой настойчивостью они возвращались назад. Поэтому, чтобы заглушить их, он принялся насвистывать какой-то джазовый мотивчик. «Эй, парень!» — окликнул его женский голос из-за спины. Он остановился и посмотрел назад.

К нему подошла рослая стройная мулатка. «Красивая, — подумал Лео, а вслух сказал: — В чем дело?» Она склонила голову набок и молча окинула его взглядом с головы до ног. От этого откровенно оценивающего взгляда у него захватило дух.

«В чем дело?» — не сразу повторил он.

«А ты не очень вежлив, парень, — тягучим и слегка презрительным голосом произнесла она. — Не бойся, я не собираюсь предлагать тебе ни себя, ни наркотики. И так видно, что ты маменькин сынок».

Это замечание задело Лео своей несправедливостью.

«Ну, так в чем же дело, наконец?» — нетерпеливо произнес он.

«Да так, ерунда. Ты сейчас насвистывал один мой любимый мотивчик, блюз «Твои сладкие губы», правда? Я давно его не слышала. Я подумала, что это хороший знак».

«Какой еще знак?»

«Ну просто я подумала, может ты захочешь пойти со мной на одну вечеринку. Не бойся, там будет только джаз».

«С какой это стати я должен бояться? Я просто не…»

Он хотел отказаться, но вдруг — то ли ветерок какой-то особенный повеял, то ли снисходительный тон мулатки задел его — но он решил развлечься в кои-то веки.

«Я просто не понял тебя сразу, — сказал он. — Пойдем, почему бы и нет. Меня зовут Лео Харт».

«А я — Дайана Мун, — ответила мулатка и взяла его под руку. — Тебя не смущает моя кожа?»

«Нет, я не страдаю расовыми предрассудками».

«Ну вот и отлично. А я сегодня одна», — сказала она полушепотом, будто это могло его заинтересовать.

Лео пожал плечами. «Мун — твое настоящее имя?» — спросил он, чтобы поддержать разговор.

«Конечно, настоящее. А что?»

«Так, ничего. Просто красиво — Лунная Диана. Охотница при луне».

Она повернула голову и, приоткрыв рот, испытующе-томно посмотрела на него.

«У тебя тоже ничего себе имечко. Сердце Льва, — хрипло прошептала она и вдруг залилась хохотом. — Подумать только, у этого паиньки — сердце льва!»

Она зарычала, оскалив свои крупные белые зубы, и легонько укусила Лео Харта в плечо. От неожиданности он оттолкнул ее и сам смутился из-за этого.

«Брось свои дурацкие ужимки, иначе я с тобой никуда на пойду», — сказал он, глядя куда-то в сторону.

«Ну ладно-ладно, — примиряюще ответила она. — Успокойся. Я тебя не съем».

«Надеюсь», — усмехнувшись, сказал он.

Идти им пришлось недолго. Увитый глициниями павильон, в котором черная молодежь собиралась на свои джазовые вечеринки, находился совсем рядом с квартирой Лео Харта, за домом на перекрестке. Раньше он ничего не знал об этом месте, хотя по вечерам отсюда доносилась музыка.

Уже совсем стемнело. На маленькой площадке было сумрачно и душно. Все освещение состояло из пяти больших стеариновых свечей. В центре, посреди разместившейся на полу однородной массы тел, извивался в такт своей блюзовой импровизации саксофонист.

«Куда сядем?» — спросил, оглядев площадку, Лео.

«А вон туда», — Дайана неопределенно махнула рукой в темный угол.

Они осторожно пробрались между слушателями, автоматически поднимавшими головы, в дальний угол, где оказалось два круглых столика. Мулатка подвела Лео ко второму. Лео удивился, увидев белую светловолосую девушку, в одиночестве сидевшую за столом.

«Куда ты запропастилась, Дай?» — не поздоровавшись и едва скользнув по нему взглядом, тоном хозяйки спросила она Дайану.

«Да вот, случайно встретила старого приятеля, сто лет не виделись, — не моргнув глазом, соврала Дайана. — Познакомься. Это Лео Харт».

«Мери Эпл, — ответила девушка. — Садись, что ты стоишь».

Лео сел справа от девушки и приготовился слушать музыку. Недолгое молчание прервала мулатка.

«Дрянь, а не игра, — фыркнув, сказала она. — Нет в ней настоящей крови».

Лео хотел возразить, что свинг у парня совсем неплох, но Дайана опередила его.

«Мери — моя любимая и единственная подруга», — сказала она, обняв девушку за плечи и устремив на нее нежный взгляд. Мери улыбнулась и ответила ей таким же долгим взглядом.

Лео Харту стало неуютно. Он поежился и опасливо скосился на чернокожих парней, сидевших за соседним столиком. «Подруги? — пробормотал он. — Я так и понял».

«Нет, все-таки я в тебе не ошиблась, — засмеялась Дайана. — Все-таки ты маменькин сынок! Мы просто подруги, понимаешь, — просто! Знаешь, как все ее здесь зовут? Дева Мария. К ней никто не смеет прикасаться, даже я».

Выпалив все это, она отвела своим смуглым пальцем волосы девушки в сторону и поцеловала ее в шею. Мери приняла это как привычную ласку.

Лео Харт не сразу пришел в себя после наскока мулатки. Он долго молчал.

«Почему?» — наконец, спросил он.

«Что — почему?» — не поняла Дайана.

«Почему Дева Мария?»

«Ну это очень просто, — сказала Дайана. — Ты кто по гороскопу?»

«Козерог».

«Ну вот. Ты — Козерог. Я — Скорпион. А она — Дева. И Мария, потому что Мери. Хотя, вообще-то дело не только-в этом…»

«Ну, хватит вам болтать, — вмешалась в разговор Мери, — дайте послушать». — И закрыла глаза.

Она была его первой женщиной. Сколько раз ни повторяй эту избитую фразу — на губах все равно остается привкус горечи и тоски. Потому что все это было, было — и уже больше ничего нельзя изменить…

До нее Лео Харт не позволял себе этого. Его родители были очень религиозны, а он был старшим ребенком в большой и дружной семье, сплоченной строгими принципами. С самого раннего детства он привык разделять заботы родителей, и его желания никогда не расходились с их требованиями. Поэтому, от природы осторожный и предусмотрительный, вступив в тот возраст, когда юноши начинают безудержно предаваться соблазнам жизни, он сделал для себя — как тогда ему казалось — окончательный выбор. Он сказал себе: «Я хочу жить. И я хочу любить. Я хочу любить, потому что жизнь без любви невозможна. Я не знаю, что такое любовь к женщине. Но я знаю, что такое любовь к Богу. Нельзя разделить единую душу на две части, на две любви. Нельзя обманывать себя тем, что на все хватит сил. Нельзя одновременно любить женщину и Бога. Это обман… Я не хочу, чтобы моя жизнь была обманом».

Поэтому естественно, что после окончания колледжа он выбрал кафедру философии и богословия. И естественно, что, заканчивая университет, он, по зрелому размышлению, решил выбрать себе в жены девушку из числа своих будущих наиболее ревностных прихожанок.

С чего же все это началось? Пожалуй, не с того джазового концерта в павильоне, где он впервые встретился с ней. Разговор у них не клеился. Прощаясь, они обменялись несколькими пустыми фразами и разошлись, даже не успев составить мнения друг о друге. Наверное, никто из них и не вспомнил бы об этой встрече, если бы не Дайана. Все началось с Дайаны.

Однажды утром, через день после их нечаянного знакомства, она подстерегла его на улице и, несмотря на его явное нежелание, затеяла разговор, в котором, как бы между прочим, промелькнула такая фраза: «Знаешь, я даже не ожидала, что ты произведешь на Мери такое впечатление! Она вообще к мужчинам равнодушна». «Да?» — как можно рассеяннее попытался произнести Лео. Однако после этой фразы он стал намного разговорчивей и сам не заметил, как рассказал Дайане о своей семье, учебе и видах на будущее. Она внимательно слушала и бросала на него восхищенные взгляды. Поймав один такой взгляд, он умолк и стал неловко прощаться.

«Извини, Дайана, — сказал он, — я, кажется, опаздываю. У меня… у меня деловая встреча».

Она удержала его за руку.

«Но я же еще ничего не рассказала о себе!» — сказала она обиженно.

«Да, ты извини, но понимаешь, я… Завтра, хорошо? Здесь, в это же время».

«Ладно. Я, может быть, не одна приду».

«Что?»

«Ну давай, беги. До завтра».

Дайана действительно пришла не одна. С ней была Мери.

«Дай сказала, ты хочешь посмотреть на нашу работу», — заявила она сразу после приветствия.

Лео опешил. «Да, наверное», — неуверенно промямлил он.

«Ну конечно! — поспешила вмешаться Дайана. — Мы ведь с Мери вместе работаем».

Через полчаса они были в лавочке.

«Нравится?» — спросила Мери. Довольно равнодушным взглядом Лео скользил по дешевому великолепию лавки.

«Да, нравится, — ответил он, поймав себя на том, что соврал. — Вы сами все это делаете?»

«Конечно, — сказала Мери. — Я, например, больше всего люблю заниматься панно и украшениями, а у Дай бесподобно получаются эти чудища», — она показала на акул и крокодилов, выставленных в ряд.

«Да, — подтвердила Дайана. — Я считаю, что люди несправедливы к этим животным. В конце концов, они не виноваты в том, что Бог создал их такими. Но это не самый большой предмет моей гордости, — добавила она, открывая маленький плоский ящик, — смотри».

В ящике лежали кинжалы с узкими лезвиями длиной в женскую ладонь. Их крестообразные рукояти были изящно инкрустированы перламутром и мелким жемчугом.

«Что это?» — спросил Лео.

«О, это «честь Мадонны», — ответила Дайана. — Такие кинжалы до сих пор носят девушки в Испании. Возьми себе этот. Дарю». Она уложила один из кинжалов в перламутровые ножны.

Он снова хотел отказаться и снова не смог. «Возьми», — повторила она, и, как только его пальцы прикоснулись к холодному скользкому металлу, он понял, что влюбился.

С ним происходило что-то до одури странное, что-то умопомрачительное. Он готов был списать это на счет нового для него климата, если бы не заставил себя честно признаться в том, что причина всему — Дайана. Молитвы его уже не спасали. Он был влюблен в нее. Он не находил себе места от желания. Поэтому он был ревниво обескуражен, когда Дайана перестала кокетничать с ним и взяла на себя роль дуэньи-сводницы.

Что она с ним творила! Сначала он заподозрил, что это только новый ее маневр, рассчитанный на разжигание ревности и страсти. Иначе что означали эти намеки и нашептывания, материнские взгляды и улыбки, когда она уходила вперед и, оборачиваясь, смотрела на него и Мери, идущих рядом. Или наоборот — чем можно было объяснить эту нарочитую демонстрацию нежности к подруге, эти поцелуи, объятия и прикасания — как будто его вообще не существовало? А комплименты, передаваемые ему от Мери, а Мери от него, — слова, которые никогда не говорились? Лео сходил с ума — при том, что Дайана охладевала к нему с каждым днем все больше и больше. Ясно было одно — она сводила его с Мери.

Он не хотел этого. Он чувствовал, что Дайана втягивает его в какую-то абсурдную игру, в которой преследует свои цели. Но отказаться от встреч с ней он уже не мог. А она никогда не расставалась со своей подругой.

Мери раздражала его. Рядом с живой и горячей Дайаной она казалась ему дешевой глиняной статуэткой. Но — то ли из желания отомстить Дайане, то ли от того, что он окончательно потерял свободу действий, попав под влияние чужой мистической воли, — эта странная игра начала затягивать его. Что же касается Мери, то она приняла посыпавшиеся на нее знаки внимания, как откровение. В ней тоже произошла внезапная перемена. Тревожное и влекущее чувство, смешанное со страхом и лихорадочной радостью, не покидало ее.

В один из вечеров Дайана пропала. Все вместе они должны были встретиться у нее дома, чтобы пойти в кино. Лео пришел в назначенное время. Дверь ее комнаты оказалась незаперта. Он вошел и увидел Мери, стоявшую у окна спиной к двери. На звук шагов она испуганно обернулась: «Дай?» «Нет, это я, — сказал Лео. — А где Дайана?» Мери молча покачала головой и протянула ему клочок салфетки. Это была записка.

«Дорогие Мери и Лео! Я ухожу. Наверное, навсегда. Не ищите меня. Человек, с которым я ушла, скрывается от полиции. Прощайте. Я верю в то, что благородное сердце льва всегда будет биться рядом с сердцем Девы Марии. Будьте счастливы.

Всегда ваша,

Лунная Диана».

У него закружилась голова. Волна слабости прокатилась по всему телу. До боли, до судороги он сжал записку в руке. «Я люблю тебя», — пробормотал он, не слыша собственных слов. Мери подняла голову и тревожно заглянула в его потемневшие глаза. «Что ты сказал, Лео?» — тихо спросила она. «Я люблю тебя», — словно в бреду, повторил он.

«Это правда?»

Он очнулся. Перед ним стояла Мери. «Иди ко мне», — сказал он и поднял ее на руки. «Нет, нет, Лео, пожалуйста, не делай этого!» — эхом отозвался в нем ее шепот-крик. Он опустил ее. «Да, нужно закрыть дверь», — холодно посмотрев на девушку, сказал он.

Когда он вернулся, Мери стояла в углу, вжавшись в стену. Он подошел и погладил ее по голове.

«Не бойся. Я люблю тебя. Мы всегда будем вместе. Ты мне веришь?»

«Да, но я… я не могу, Лео, понимаешь, я… Но ведь нельзя же так… просто… Ты ведь должен это понимать!»

«Ах да, ну конечно, — зло сказал он. — Я и забыл, что я почти священник. Почти! Никто не заставит меня быть им. Я не святой. Весь мой Бог не здесь, — он показал на сердце, — а вот где!» — Он постучал пальцем по лбу.

«А здесь, — он снова приложил руку к сердцу и замолчал. — Здесь у меня только… ты».

Нельзя сказать, что он не любил ее. Наверное, он любил ее. Он любил ее ровно семь дней.

Он был ее первым мужчиной.

На восьмой день, вечером, он отправился к своему университетскому приятелю, о котором, за всеми событиями, почти забыл. Как всегда, у них разгорелся спор на богословские темы. В этот раз они говорили об искуплении греха. Лео, ссылаясь на всевозможные источники от Библии до собственной диссертации, пытался доказать, что истинная вера и покаяние искупают любой человеческий грех, так как милосердие Бога безгранично. Он волновался, путался в цитатах и категориях и, в конце концов, далеко за полночь ушел, досадуя на самого себя.

Все эти семь дней он жил у Мери. Он открыл дверь ключом, который она дала ему, и вошел в дом. Мери спала. Чтобы не будить ее, он, не включая света, разделся и лег с краю. Но что-то не давало ему уснуть. В лицо ему светила полная луна. Он встал и задернул штору. Но сон снова не шел. И вдруг он понял причину — он не слышал дыхания Мери…

Врачи констатировали мгновенную смерть от спазма сосудов.

Лео чувствовал свою вину перед несчастной девушкой. И в то же время он не мог избавиться от ощущения, что все, происшедшее с ним этим летом, было дьявольским наваждением, которое не имеет отношения к нему — настоящему Лео Харту. Единственное, чего он не мог себе простить, — это слабости. Как посмел он отступить от своих принципов! Как посмел он предать свою единственную любовь! Как посмел он забыть — Бога?!

Но Мери, Мери…

Он понял, что этот грех ему придется искупать всю свою жизнь.

Закончив университет, он стал участвовать в делах церковной общины, в которой состоял и раньше. Вскоре ему начали доверять проповеди в церкви и лекции в университете. За три года он сумел заслужить отличную репутацию, на него возлагали большие надежды. Одинаково уверенно он чувствовал себя и за церковной, и за университетской кафедрой.

Поэтому лишь немногие поняли его неожиданное решение. Почему Вирджиния? Почему какой-то Уайтстоун? «Потому что там освободилось место», — коротко объяснял он непонимающим, после чего они и вовсе отказывались его понимать.

Он устал. Он снова не рассчитал своих сил. И не было покоя в его душе.

В Уайтстоуне, захолустном городке штата Вирджиния, молодой проповедник появился десять лет назад. Через пять лет он женился на девушке из уважаемой в городе семьи. Ее звали Кейт Блоссом, ей было двадцать лет, и она была его прихожанкой. Отец Кейт был протестантом, мать католичкой — ее предки переселились из Латинской Америки. От матери молодая жена проповедника унаследовала заводной темперамент, известное упрямство, смуглую кожу, темно-карие с поволокой глаза, ожерелье из аметистов и глиняную статуэтку Мадонны с Младенцем, перед которой она каждый вечер молилась, хотя и посещала протестантскую церковь.

«Ave, Maria, gracia plaena…»[1] — проходя мимо комнаты жены, слышал по вечерам проповедник Харт. Зайдя к себе, он тоже опускался на колени, начинал молиться и знал, что сейчас делает это только для того, чтобы заглушить в себе голос, произносивший слова католической молитвы. «Отче наш — Отче наш — Отче наш…» — помногу раз повторял он молитву. — «И прости нам долги наши!.. И не введи нас во искушение!..» — Молитва успокаивала его.

Детей в семье проповедника не было. Чего Кейт Блоссом не унаследовала от своей матери — так это ее плодовитости. Это обстоятельство угнетало обоих супругов. Поэтому, прожив четыре года с любимым мужем и не получив от него ребенка, — поскольку признал врач, причина была в ней, — и не вымолив ребенка у Девы Марии, несмотря на всю свою веру и терпение, однажды она заявила о своем решении ехать в Майами, где, как она слыхала, успешно лечат бесплодие. Отговаривать ее было бессмысленно. Лео Харту оставалось только молиться о том, чтобы все прошло хорошо.

Через неделю она улетела во Флориду. А еще через неделю Кэтрин Харт скоропостижно скончалась от острой сердечной недостаточности в своем гостиничном номере.

Проповедник Харт тяжело пережил смерть жены. Он долго болел, отказывался есть и принимать лекарства. Временами на него находило помешательство — он смеялся и с открытыми глазами бредил о каких-то яблоках и охотницах.

С тех пор прошло больше года. Умер пастор Греймс, и проповеднику Харту даже не предложили занять его место, зная, что здоровье не позволит ему справиться со всеми обязанностями. Он сильно сдал за это время и, хотя продолжал читать проповеди, делал это теперь намного реже.

В одно из воскресений сентября в церкви появился новый человек. Это была молодая женщина с младенцем на руках. Она была одета в темное платье несколько старомодного покроя и шляпку с черной вуалью, закрывавшей пол-лица. Раньше в городе ее никто не видел. Она села на переднюю скамью, и так просидела все богослужение, склонившись над ребенком. Брат Лео был последним из проповедников, выходивших на кафедру. Когда он закончил, ему передали записки от прихожан, собранные для последней общей молитвы. Взгляд проповедника Харта упал на записку, лежавшую сверху. «Брат Лео, — говорилось в ней, — помолитесь за душу грешника, отравившегося яблоком». Он вздрогнул, застонал и, теряя сознание, успел заметить, как сверкнули перламутровые пуговицы на платье поднявшейся с первого ряда незнакомой женщины.

Старая тетушка Дейзи хотела остаться и присмотреть за проповедником Хартом в эту ночь, но он, поблагодарив, отказался. Он сказал, что ему уже намного лучше, и что всю ночь он хочет посвятить молитве, поэтому должен остаться один.

Он долго не мог сосредоточиться. Простые и ясные слова покаяния и молитвы не шли из души. «Ведь все убивают любимых своих», — вдруг пронеслось у него в голове. И потом — вихрем, звоном, гулом. — «Какие сладкие у тебя губы, бэби! Я не вынесу этой разлуки! — Эй, парень! — лунная, ты лунная — нет! нет! — Никто не заставит! — птичка — яблоко — А е…»

Дверь открылась. На пороге стояла женщина с младенцем на руках.

«Я пришла, Лео», — сказала она.

«Да», — ответил он.

«Я пришла за тобой», — сказала она.

«Да», — повторил он.

«Ты слышишь меня, Лео Харт?»

Он поднялся с колен. «Кто ты?»

Женщина подошла к нему вплотную и подняла вуаль.

«А, это ты», — сказал Лео.

«Как видишь, — ответила женщина. — Значит, узнал?» «Как же. Эти синие, нет, сиреневые, нет, сиреновые глаза. А эти перламутровые зубки… Так ты жива?»

«Почти».

«Знаешь, Мери, я сегодня неважно себя чувствую, поэтому-плохо тебя понимаю. Объясни».

«Хорошо. Дайана Мун оказалась ламией. Женщиной-вампиром. Среди них есть такие, которые пьют кровь только женщин. Ни мужчин, ни невинных девушек они не имеют права трогать. Дайана охотилась за мной, но, пока я оставалась девушкой, она ничего не могла со мной сделать. В ту ночь она пришла и сказала: «От тебя пахнет кровью, Дева Мария». Она набросилась и стала целовать меня в губы, как ты, кусать меня, как ты, называть своей любимой, как ты. Она пила мою кровь… Я тоже стала ламией. Это не моя вина. Только ты в этом виноват. Я умоляла тебя не делать этого».

«Да, я виноват перед тобой, Мери. А чей это ребенок?»

«Твой. Я зачала его от крови твоей жены. В ней была и часть твоей крови тоже. Твоя жена не могла подарить тебе ребенка. За нее это сделала я. Ты должен быть с нами, Лео. Я люблю тебя».

«Но я не люблю тебя, Мери».

«Но ведь ты любил меня когда-то».

«Нет».

«Зачем же ты сделал это?»

«Не знаю. Наверное, так было нужно».

«В таком случае, я тоже сделаю то, что нужно. Ты заслуживаешь наказания, Лео. И я сделаю из тебя вампира».

«Ах, Мери, Мери… Глупая ты девочка. Все заслуживают наказания. Все — вампиры. Разве вино, которым мы причащаемся, не кровь Христа?»

«Опомнись, Лео! Ведь ты священник!»

«Да, в самом деле. Я, кажется, снова забыл об этом. Ты сейчас же займешься мною?»

«Нет. Я приду завтра, в полночь. Завтра полнолуние».

«Да, Мери. Я буду ждать тебя».

Утром проповедника Лео Харта пришел проведать новый пастор уайтстоунской церкви Питер О’Коннор.

Дверь была незаперта. Пастор сразу пошел в комнату проповедника.

На столе в комнате лежал открытый анатомический атлас. На полу лежала опрокинутая навзничь глиняная статуэтка Девы Марии с кровью на губах. Рядом с ней лежало мертвое тело проповедника Харта. Черная кровь застыла на полу вокруг его левой руки с перерезанными венами. С левой стороны груди, между третьим и четвертым ребрами, торчала рукоять кинжала с изящной инкрустацией из перламутра и мелкого жемчуга.

Примечания

1

Начало католической молитвы «Дева Мария, радуйся…»

Content

Девочка с голодными глазами

Фриц Лейбер ДЕВОЧКА С ГОЛОДНЫМИ ГЛАЗАМИ

Ута Гэллоп СЕРДЦЕ ЛЬВА

Примечания