Рут Ренделл

Демон в моих глазах

Посвящается Маргарет Раббс, с любовью

…Из потока, от истока,

…С красных круч горы высокой,

От светила на заре

В золотистом сентябре,

От зарницы озорной,

Пролетевшей надо мной,

Из грозы, под грома стук,

Да из тучи, ставшей вдруг

На лазурных небесах

Демоном в моих глазах [1].

Эдгар Аллан По «Один»

Ruth Rendell

A Demon in My View

Copyright © 1976 by Ruth Rendell

The Author has asserted her right to be identified as the author of the work

© Петухов А. С., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

* * *

Подвал был разделен на отдельные комнаты. Каждая из них, за исключением последней, была забита мусором, какой обычно загромождает подвалы старых домов. Здесь валялись сломанные велосипеды, старые, покрытые грибком кожаные чемоданы, деревянные ящики, деревянные стулья без ножек или подлокотников, разбитые китайские вазы, желтеющие старые газеты, или перевязанные веревками, или наваленные просто кучей. Все пространство было забито невероятным количеством коробок и тюбиков от пасты без каких-либо наклеек, удочками, железными кольцами и обрывками проволоки, которые когда-то, очень давно, свинчивали, скрепляли или привязывали что-то к чему-то. Все это было покрыто толстым слоем черной грязи, неизбежной в подвалах. Всюду стоял стойкий запах копоти и плесени. Среди всех этих груд мусора была расчищена узкая дорожка, ведущая от входных ступеней к первому дверному проему без двери, затем ко второму, такому же, и наконец в пустую комнату, расположенную прямо за ним. И именно в этой комнате, невидимая пока в этой кромешной темноте, к стене прислонилась женская фигура. Мужчина спустился по ступенькам с фонарем в руке. Фонарь он включил только после того, как аккуратно закрыл и запер входную дверь. Затем, в тусклом луче света, вошедший медленно пошел по дорожке, среди куч мусора. В подвале было не слышно абсолютно ничего, кроме шаркающих шагов по покрытому грязью каменному полу, однако, войдя во вторую комнату, мужчина убедил себя, что услышал, как впереди кто-то судорожно вдохнул воздух и издал приглушенный хрип ужаса. Улыбка появилась на лице вошедшего, хотя его била дрожь, а фонарь в его руке слегка подрагивал. У второго дверного проема он поднял фонарь и стал водить им по комнате, двигая луч широкими зигзагами от левого нижнего угла и дальше по направлению к правому верхнему. В луче фонаря были видны неровные стены и оштукатуренный потолок, покрытый паутиной старых трещин. С потолка свисали давно не используемые и проржавевшие электрические провода, а по стене текла струйка воды, спускавшаяся широкой дугой по раскрошенному кирпичу стены и исчезающая в полу. Наконец луч света осветил фигуру женщины.

Ее лицо было абсолютно белым, и ничто не портило его совершенной красоты – ни дефекты кожи, ни нарушенные пропорции. Женщина смотрела на него невидящими глазами. Но мужчине с дрожащим фонарем в руке казалось, что женщина извивается около стены, стараясь как можно глубже вжаться в нее всем своим телом, одетым в короткое черное платье. На ее руке висела дамская сумочка, а на ногах были надеты изношенные черные туфли.

Вошедший ничего не говорил. Он никогда не умел разговаривать с женщинами – он умел делать с ними только одну вещь, и сейчас, подходя все ближе и ближе, мужчина собирался сделать именно ее.

Прежде всего он укрепил фонарь на кирпичной стене на уровне своих колен. Теперь женщина находилась в тени, а комната стала напоминать темную аллею, освещаемую тусклым светом уличного фонаря. Когда вошедший подошел к ней, парализованной страхом, и не встретил никакого сопротивления – хотя ему хотелось бы, чтобы женщина отчаянно сопротивлялась, – он сомкнул пальцы у нее на шее. Сопротивления все еще не было, но то, что произошло в следующий момент, было не менее приятно. Руки мужчины сжимали горло несчастной до тех пор, пока его пальцы не сомкнулись полностью, и в этот момент прекрасное белое лицо изменилось – его исказила судорога, и оно провалилось внутрь. Вошедший издал хрюкающий звук, который должен был означать удовлетворение, когда женщина стала боком заваливаться на пол. Он отпустил ее шею, стараясь справиться со взрывом эмоций у себя внутри, и позволил телу упасть ничком на истоптанный грязный пол.

Мужчине понадобилось несколько минут, чтобы полностью прийти в себя. Он вытер уголки губ и руки чистым белым носовым платком. Закрыв, а затем вновь открыв глаза, глубоко вздохнул. После этого поднял пластиковый манекен и опять прислонил его к стене. Лицо манекена все еще было вдавлено. Он вытер его все тем же платком, а потом, просунув пальцы через дырку около шеи – дырку, которая с каждым посещением становилась все больше и больше, – аккуратно стал выдавливать изнутри ввалившиеся нос, глаза и подбородок до тех пор, пока лицо не приобрело свою первозданную красоту. Мужчина расправил платье и опять повесил упавшую сумочку на руку манекена. Женщина была опять готова к смерти. Может пройти неделя или две, а она все так же будет ждать его. Самым лучшим в его жизни было осознание того, что она там, в этом подвале, ждет следующей смерти…

Глава 1

Дома походили на садки для кроликов. Каждый из них, изначально предназначенный для одной семьи, теперь был разделен на четыре-пять отдельных квартир. Эта неприкрытая теснота подтверждалась наличием множества звонков – в восьмикомнатном доме их могло быть целых семь штук – на входных дверях и мусорными ящиками, заменившими розовые кусты в палисадниках. Медленное угасание было хорошо видно в забитых фанерой окнах, балконных решетках, связанных проволокой, и воротах без замков, монотонно хлопающих на своих столбах.

Дома, расположенные по четной стороне Тринити-роуд, были высокими, с поднятыми полуподвалами, поэтому ступени, ведущие на первый этаж, больше походили на осадные лестницы времен средневековых войн. Фасады домов смотрели на противоположную сторону улицы, где располагались более скромные трехэтажные здания из коричневого кирпича. Перед домом номер 142 была припаркована большая блестящая машина – зеленый «Ягуар». В заднее окно машины была видна фигурка собаки, которая радостно качала головой при малейшей вибрации корпуса, а с зеркала заднего вида в салоне свешивалась кукла-блондинка в раздельном розовом бикини.

На Тринити-роуд, которую все предпочитали проезжать даже не останавливаясь, такая машина выглядела как пришелец с другой планеты. За невысокой кирпичной стеной, отделявшей палисадник дома номер 142 от тротуара, росли два лимонных дерева с обрубленными верхушками. На обрубках уже были видны ростки с кожистыми листьями, делавшие их похожими на доисторические папоротники. За ними находилась крохотная земляная полянка, заросшая травой. В цокольном этаже располагалось эркерное окно, занавешенное оранжевыми занавесками; два окна на первом этаже закрывали поношенные шторы зеленого цвета с дырой в одной из них; окна последнего этажа были не до конца закрыты коричневыми шторами из вельвета, и между ними виднелись легкомысленные кружевные занавески, больше похожие на женскую ночную рубашку.

К передней двери вели пологие ступеньки, сделанные из розового гранита, но невероятно грязные. Сама же дверь могла быть зеленой, серой или коричневой – ее так давно не красили, что определить первоначальный цвет было невозможно. Стеклянные вставки в двери – те, которые еще не успели разбиться, – были двух цветов: тусклого зеленого цвета фикуса и темно-бордового цвета кислого вина; из-за этого входная дверь походила на мозаичные окна в церквах прошлого века.

На косяке входной двери располагались пять дверных звонков, и все они, за исключением последнего, были подписаны. Хороший психиатр многое смог бы рассказать об обитателях дома, посмотрев на эти надписи. Надпись под самым верхним была напечатана на пишущей машинке; бумажка была помещена в коричневый, специально предназначенный для этого футляр. На ней было написано: Квартира № 2. Мистер А. Джонсон.Под следующим звонком, на карточке, приклеенной клейкой лентой, было размашистым почерком написано: Джонатан Дин.Под третьим звонком, казалось, воевали две бумажки: на одной, коричневой, пластиковой, с рельефными буквами, было написано: Квартира № 1, Б. Котовски; на другой, теснящей ее бумажке, приклеенной клеем, было написано фломастером: Миссис В. Котовски. И, наконец, под четвертым звонком был прикреплен фривольный розовый овал с китайскими иероглифами, написанными кисточкой, которые человек, знающий китайский язык, мог бы прочесть как: Комната № 1, Ли-Ли Чан.

Место под самым нижним звонком было свободно, так же как и комната № 2, которая ему соответствовала. В грязном замызганном закутке, располагавшемся под наклонным потолком, образованным внутренней лестницей, и рядом с входом в свободную комнату располагался офис Стэнли Каспиана, владельца здания и арендодателя. В этот закуток были втиснуты стол и два венских стула. На верху полок, набитых бумагами и занимавших всю заднюю стену, стояли электрический чайник и две чашки с блюдцами. Больше в холле никакой мебели не было, за исключением прямоугольного столика из красного дерева, установленного рядом с перилами внутренней лестницы и смотрящего на туалет нижнего этажа. За столом восседал Стэнли Каспиан. Это было его обычное место, которое он занимал во время своих еженедельных приездов по субботам в номер 142. Напротив него расположился Артур Джонсон. На столе перед ними были разложены платежные ведомости и чеки жильцов. Каждая платежная ведомость помещалась в коричневый конверт, на котором было напечатано имя жильца. Это было изобретение Артура, чем он очень гордился, и поэтому сам напечатал все имена на конвертах. Стэнли старательно записывал что-то в ведомости, сильно нажимая на ручку и ставя никому не нужные точки после каждого слова или цифры.

– Рад, что наконец расстанусь с этим Дином, – произнес он, занеся в ведомость последние 50 пенсов и поставив последнюю точку. – В середине следующего месяца он уматывает.

– Вместе со своим проигрывателем и винными бутылками, которые забили все наши бачки для мусора, – добавил Артур. – Уверен, что большинство из нас только перекрестится.

– Только не Котовски. Теперь у него не будет любимого собутыльника. Но, еще раз говорю, слава богу, что он решил съехать сам. Я бы никогда в жизни не смог от него избавиться, и все из-за этого долбаного нового закона о найме. Поставь-ка чайник, старина. Пора бы уже и подкрепиться – одиннадцатый час на дворе.

А до этого был десятый, а потом будет двенадцатый, подумал Артур. Он воткнул чайник в розетку и расставил чашки. Самому бы ему и в голову не пришло есть в такое время, но Стэнли, толстяк, живот которого почти вываливался из рубашки семнадцатого размера [2], открыл один из принесенных с собой пакетов. Он стал поглощать рогалики с плавленым сыром. Крошки сыпались на грудь Стэнли, однако он не обращал на это никакого внимания. В такие моменты Каспиан походил на гигантского ребенка-переростка. Артур загадочно наблюдал за ним. Он был абсолютно равнодушен к арендодателю. Как и большинство людей, Стэнли не вызывал у Артура никаких эмоций. Самого Артура волновало только, чтобы его уважали, чтобы общался он с правильными людьми и чтобы он занимал соответствующее его понятиям место в обществе.

– Птичка принесла мне на хвосте, что ты собираешься сдать эту комнату, – произнес он, кивнув на дверь у себя за спиной.

– Точно, – подтвердил Стэнли с полным ртом. – А птичка-то была китайская, а?

– Честно признаюсь тебе, что меня несколько покоробило то, что ты сказал об этом мисс Чан прежде меня. Ты ведь знаешь, я всегда за открытый диалог. И меня это слегка ранило. В конце концов, я ведь твой самый старый жилец. Я живу здесьуже двадцать лет, и думаю, что не ошибусь, если скажу, что никогда не причинял тебе неудобств.

– Это точно. Мне бы хотелось, чтобы все жильцы походили на тебя.

Артур насыпал в чашки растворимый кофе, налил кипяток и добавил по капле холодного молока.

– Не сомневаюсь, что у тебя были на это причины. – Он поднял на Стэнли голубые глаза, такие выцветшие, что они казались белыми. – Наверное, я просто слишком чувствителен.

– Дело в том, – сказал Каспиан, насыпая в чашку уже пятую ложку сахара, – что мне хотелось посмотреть, как ты к этому отнесешься. Понимаешь, этот новый парень – тот, который поселится в комнате № 2, – твой тезка. – Стэнли бросил на Артура настороженный взгляд, а затем фыркнул от смеха. – Ну, и что же ты не смеешься? Вот совпадение, а? Мне было интересно, как ты это воспримешь.

– Ты хочешь сказать, что его тоже зовут Артур Джонсон?

– Ну, все не так плохо, как тебе кажется. Нет, ну ведь правда, это же очень смешно. Его зовут Антони Джонсон. Теперь тебе придется следить, чтобы почту не перепутали. Ты же не хочешь, чтобы он читал твои интимные письма, а?

Казалось, что глаза Артура стали еще белее, а мускулы на его лице сократились, превратив лицо в неподвижную маску.

– А мне скрывать нечего. Моя жизнь – это открытая книга, – он вдруг попытался сказать это с утонченным, аристократическим произношением.

– А вот его, может быть, нет. Если бы я не был официальным лицом, то я бы сказал тебе, что здесь можно неплохо повеселиться, старина. – Стэнли покончил с рогаликами и достал пончик из второго пакета. – Сексуальная жизнь взрослого мужчины– вот какая история будет разворачиваться здесь, прямо перед твоими глазами. Этот дьявол очень хорош собой. Можешь не сомневаться – будет притягивать молоденьких девчонок как хорошая мухоловка.

Артур не переносил подобных разговоров. От них ему делалось физически нехорошо.

– Надеюсь только, что у него есть приличная работа и хорошая кредитная история.

– В этом можешь не сомневаться. Он уже заплатил налом за два месяца вперед, а для меня это гораздо лучше, чем все ваши банковские гарантии, вместе взятые. Парень переезжает в понедельник. – Стэнли тяжело поднялся на ноги; крошки мгновенно засыпали стол, конверты и ведомости. – Надо заглянуть в эту комнату, Артур. Миссис Каспиан сказала мне, что в ней есть ваза для фруктов, которая ей очень нравится, а то ведь малыш Антони все равно ее раскокает.

Артур понимающе кивнул. Если он и его арендодатель в чем-то и сходились во мнении, так это в том, что все остальные жильцы – разрушители по своей натуре. Кроме того, Артур обожал посещать комнаты, которые в обычное время были ему недоступны. К этой же комнате он испытывал особый интерес. Она была маленькая и обставлена всяким барахлом. Артур воспринял это как должное, отметив только про себя, что в комнате очень грязно. Он сразу же подошел к окну. Стэнли, разыскав свою бело-красную фруктовую вазу венецианского стекла среди разномастной посуды и столовых приборов на сушилке, теперь любовался на единственную вещь в комнате, которой было меньше двадцати лет.

– Вот это настоящий умывальник, скажу я тебе, – произнес он, похлопывая по фарфоровому объекту бледно-желтого цвета. – Пятнадцать фунтов, как одна копеечка, включая установку. Помнишь, твои же ребята все и установили.

– Да, это был бракованный умывальник, – заметил Артур рассеянно. – Там в мыльнице течь. – Он смотрел из окна, которое выходило на узкий внутренний двор, окруженный кирпичными стенами. Над стенами можно было увидеть только самые верхушки деревьев. Двор был забетонирован и уже успел позеленеть от лишайника – по двум дренажным трубам по обеим его сторонам текла – а иногда и вытекала – использованная вода из двух верхних квартир и комнаты Джонатана Дина. В стене, находившейся перед окном, была дверь.

– Ты что это там рассматриваешь? – спросил Стэнли не слишком любезно, так как замечание Артура об умывальнике его разозлило.

– Да так, ничего, – ответил Артур. – Просто подумал, что вид из этого окна далек от идеального.

– А чего бы ты хотел за семь фунтов в неделю? Не забывай, что ты тут единственный, кто платит семь бумажек за всю квартиру, и то только потому, что это долбаное правительство не позволяет мне брать больше за немеблированные комнаты. Согласись, что тебе здорово повезло, когда ты въехал в нее, еще до того, как был принят этот гребаный закон. И не думай спорить. Но времена, слава богу, изменились, и теперь за семь бумажек в неделю все, что тебе остается, это любоваться на дверь в подвал и ни в чем себе не отказывать. Согласен?

– Меня это абсолютно не касается, – ответил Артур. – Надеюсь, что мой однофамилец будет много времени проводить вне дома, как думаешь?

– Если у него с мозгами все в порядке, то да, – ответил Стэнли, потому что именно в этот момент через потолок на них обрушились богатырские звуки третьей части Восьмой симфонии Бетховена.

– Чайковский, – произнес Каспиан с умным видом. – Опять Дин завел свою шарманку. Мне все-таки нравится что-нибудь посовременнее.

– Никогда не увлекался музыкой, – заметил Артур и вышел в холл. – Ну, мне пора дальше. За покупками и так далее. Ты не хочешь выдать мне зарплату?

Держа хозяйственную сумку в одной руке, а пластиковый пакет с грязным бельем – в другой, Джонсон отправился по Тринити-роуд в прачечную самообслуживания на Бразенос-авеню. Конечно, он мог воспользоваться «КоинРамой» [3]на Магдален-хилл, но по Магдален-хилл он каждый день ходил на работу, поэтому в выходные предпочитал разнообразить свои маршруты. В конце концов, по некоторым причинам Артур не так уж часто выходил на улицу, и никогда не делал этого после наступления темноты.

Поэтому, вместо того чтобы пройти через проезд Ориэл-мьюз, мимо паба «Водяная лилия », а затем выйти на перекресток, он спустился мимо церкви Всех Святых, где, еще будучи ребенком, тщательно выучив библейский текст, проводил по два часа каждый День Господень [4]. А тетушка Грейси всегда встречала его из церкви ровно в четыре часа. У Артура остались воспоминания, что она всегда ждала его под зонтом. Неужели тогда по воскресеньям всегда шел дождь и терраса на противоположной стороне улицы всегда была в серой дымке? Теперь этой террасы уже не было – место застроено домами с коммунальным жильем.

Джонсон прошел еще какое-то расстояние по пути, по которому они с тетушкой Грейси всегда ходили домой. Сделав предостерегающий знак рукой, пересек Баллиол-стрит по пешеходному переходу. Порадовался, что автобусу маршрута К12 пришлось затормозить перед переходом из-за него одного. Здесь он спустился по Сент-Джонс-роуд, на которой еще сохранились старые дома, построенные каким-то деловым, но не очень прозорливым предпринимателем в конце прошлого века, с фасадами в голландском стиле. Сейчас деревья на улице перед этими домами перемешались с фонарными столбами.

Служащий прачечной поздоровался с Артуром, и тот холодно кивнул ему в ответ. Джонсон всегда использовал только свой собственный стиральный порошок. Та голубая ерунда, которую прачечная предлагала по цене пять пенсов за маленький пакетик, не для него, благодарю покорно. Артур не доверял служителю загружать свое белье в сушилку, а кроме того, всегда с подозрением относился к другим посетителям, как бы они не украли его белье. Поэтому тридцать пять минут он, не шевелясь и ни с кем не общаясь, провел на скамейке перед барабаном, пока не закончился цикл стирки. Особое удовольствие доставил ему тот факт, что его голубые простыни, белоснежные полотенца, нижнее белье и рубашки намного превосходили по качеству безвкусное, купленное на дешевых распродажах белье в соседних машинах. Пока белье сушилось, Артур зашел в мясной магазин, расположенный по соседству, и в зеленную лавку. Он никогда не покупал продукты в супермаркетах, которые управлялись индусами и которых было, к сожалению, очень много в районе Кенборн-вейл. Джонсон тщательнейшим образом отобрал свои бараньи отбивные и выбрал себе кусочек нежной говяжьей вырезки к воскресному обеду. Три хорошо прожаренных кусочка он съест в воскресенье, а остальное тщательно порубит и употребит в картофельной запеканке, которую приготовит на понедельник. Фунт стручковой фасоли, и покрупнее, пожалуйста, мне совершенно не нужен полный рот волокон.

Назад он возвращался уже другим путем. С бельем, которое было так аккуратно сложено, что его совсем не надо было гладить – хотя Артур все равно гладил его, – он прошел вверх по Мертон-стрит. Улица была застроена все теми же муниципальными домами, такими высокими, что казалось, что их крыши упираются прямо в тяжелое, затянутое тучами небо. Артур с удовлетворением заметил, что детям запрещалось играть на лужайках, которые разделяли эти дома. Поэтому дети или играли прямо на улице, или уныло восседали на скульптурах, расставленных вдоль тротуаров. Скульптуры эти Артуру никогда не нравились – они выглядели так, как будто их вырезали из скелетов доисторических животных; да еще и назывались они Весна, Общественный Разумили Мужчина и Женщина, – однако он полагал, что детям не следует на них сидеть или играть прямо на улице. Тетушка Грейси никогда не позволяла ему играть на улице.

Когда он вернулся, «Ягуар» Стэнли Каспиана уже уехал, так же как и потрепанный донельзя «Форд» Котовски. В почтовом ящике, как всегда, оказалась куча купонов, предоставлявших предъявителю трехпенсовую скидку на зубную пасту или пробный кусочек мыла тому, кто купит громадную бутылку шампуня. Артур отобрал те, которые могли пригодиться лично ему, и взобрался по лестнице к двери своей квартиры. На середине первого пролета из десяти ступенек была сделана лестничная площадка, и там на стене висел платный телефон. Еще четыре ступеньки – и Джонсон попал на первый этаж. Дверь квартиры Котовски находилась у него по левую руку, дверь комнаты Джонатана Дина – прямо перед ним, а справа располагалась дверь в общую ванную комнату. Дверь в комнату Дина была открыта, и Пятую симфонию Шостаковича можно было легко услышать еще у здания районной управы. По всей видимости, хозяин хотел сделать такой звук, чтобы музыка еле-еле была слышна в ванной комнате, из которой именно в этот момент и появился сам Дин, высокий мужчина с красным лицом и рыжими волосами. Он был голым, за исключением небольшого полотенца, повязанного на манер набедренной повязки.

– Тело – это только жалкие одежды, скрывающие душу, – заметил он, увидев Артура.

Джонсон слегка покраснел. Он был абсолютно уверен, что Дин сумасшедший, и во многом эта уверенность основывалась на том факте, что Джонатан всегда говорил абсолютно книжными фразами.

– Не будете ли вы так любезны слегка приглушить вашу музыку, мистер Дин? – произнес Артур, повернув голову в направлении распахнутой двери.

Поглаживая свою волосатую и покрытую веснушками грудь, Дин пробормотал что-то о том, что музыка врачует душевные раны. Однако, захлопнув дверь с силой, но без обычной злобы, он таки приглушил звук, и когда Артур поднимался к себе на этаж, до него доносились только отдельные звуки славянских мелодий.

Наконец-то Артур достиг своего собственного, отдельного владения. В этом здании ему принадлежал весь верхний этаж. Поставив сумку с покупками и пакет с чистым бельем около двери, он отпер квартиру и со вздохом облегчения вошел.

Глава 2

Артур приготовил себе ланч, состоявший из двух отбивных на ребрышках, картофеля со сметаной и стручковой фасоли. Благодарю покорно, но ваших замороженных продуктов я не употребляю. Тетушка Грейси научила его получать удовольствие от свежей, хорошо приготовленной пищи. Ланч завершился куском сливового пирога, который Джонсон испек в четверг вечером. После этого он сразу же вымыл грязную посуду. Одна из заповедей тетушки Грейси гласила, что только неряхи копят грязную посуду в раковине. Поэтому Артур всегда мыл посуду сразу же, как только заканчивал есть. Он прошел в спальню. Кровать была разобрана. Артур застелил чистые розовые простыни и надел на подушки такие же розовые наволочки. Он не мог выносить вида грязного постельного белья. Однажды, собирая арендную плату, Артур мельком увидел разобранную кровать Котовски. Ужинать в тот день он уже не смог.

Очень тщательно Джонсон стер пыль с мебели в спальне и протер все серебряные колпачки на хрустальных флаконах тетушки Грейси. Мебель в квартире принадлежала к поздневикторианской эпохе – красивая, но немного тяжеловатая. После тщательной полировки она становилась как новая. Артур все еще чувствовал себя виноватым за то, что отказался от традиционного воска и пользовался теперь всякими полиролями. Тетушка Грейси никогда не одобряла легких путей. Он критически осмотрел тюлевые занавески на окнах. Они были слишком тонкими, чтобы стирать их в прачечной, поэтому он стирал их дома руками, раз в месяц. По идее, до срока оставалась еще целая неделя. Но район был такой грязный, а ничто не собирает на себя грязь лучше, чем белые тюлевые занавески. Артур стал снимать их и во второй раз в день оказался перед видом подвальной двери.

В квартире Котовски не было окна, которое выходило бы на эту сторону. Дверь можно было видеть только из его квартиры и из окна комнаты № 2. Это Артур выяснил уже очень давно, еще в самом начале своей жизни в этом доме. За эти двадцать лет в его жизни во внутреннем дворе почти ничего не изменилось. Дверь в подвал никогда не красили, хотя со временем кирпичные стены потемнели, а бетон во дворе выглядел влажным и был зеленоватого цвета. Никто никогда не видел, как он пересекает этот двор, подумал Артур, аккуратно развешивая занавеси на спинке стула, и никто никогда не видел его входящим в подвал. Он смотрел на дверь, погрузившись в воспоминания.

Со Стэнли Каспианом они вместе ходили в школу – начальную школу на Мертон-стрит, – и уже тогда Стэнли был большим, грубым толстяком. И всегда – задирой.

– Тетушкин сынок! Тетушкин сынок! А где твой папашка, Артур Джонсон? – дразнил он Артура, а потом, с находчивостью, неожиданной для любого, кто хоть раз заглядывал в его школьные тетрадки, вдруг выдавал: – Курица без яйца, у Артура нет отца!

Но годы делают людей терпимее или, во всяком случае, сдержаннее. Когда они снова случайно встретились на Тринити-роуд в возрасте тридцати двух лет, Стэнли был благожелателен и даже участлив.

– Мне очень жаль, что ты потерял тетушку, Артур. Ведь она была тебе заместо матери, да?

– Да.

– Теперь тебе понадобится новая квартира. Настоящий приют холостяка, а? Не хочешь переехать на верхний этаж 142-го?

– Ну что же, над этим стоит подумать.

Ответ Артура прозвучал чопорно. Он знал, что миссис Каспиан оставила своему сыну много недвижимости в районе Западного Кенборна.

В то время дом больше походил на руины, а верхний этаж был просто ужасен. Однако Артур сразу увидел его потенциал – и всего-то за два фунта десять шиллингов в неделю! Поэтому он принял предложение Стэнли. А через пару дней, когда стал приводить квартиру в порядок, спустился в подвал, чтобы поискать там стремянку.

Она лежала в самой дальней комнате на кипе плотных черных занавесей – затемнения, оставшегося после войны. Она была голой, и ее белая пластиковая кожа выглядела прохладной и блестящей. Артур так никогда и не выяснил, кто притащил ее в подвал и оставил там. Сначала Артур почувствовал себя неудобно, как он чувствовал себя неудобно всякий раз, когда разглядывал обнаженные манекены в витринах магазинов. Но потом, понимая, что он с ней один на один и в подвал никто не войдет, Артур подошел к ней поближе. Так вот как они выглядят в действительности… Со страхом, трепетом и неприязнью он рассматривал две полусферы у нее на груди и слегка выступающий треугольник между ее сжатых ног. Что-то внутри него заставило Артура одеть манекен. В своей жизни он делал так много тайных вещей – почти все, что он делал, или хотел сделать, было тайным, секретным и не предназначенным для чужих глаз, – что он не задумываясь принес из квартиры черное платье, сумку и туфли. Все это когда-то принадлежало тетушке Грейси, и все это он перевез вместе со своими вещами из их старого дома на Магдален-хилл. Кто-то предложил ему передать эти вещи в ближайшую церковь, чтобы их раздали беднякам, но он не мог себе представить, как какая-нибудь грязнуля из Западного Кенборна будет вышагивать в одежде тетушки. У его белой женщины были худые ноги, а ростом она была почти с самого Артура. Платье тетушки Грейси едва доставало ей до колен. У манекена были рыжие нейлоновые волосы, завивавшиеся над скулами. Артур надел туфли и повесил на руку сумку. Для того чтобы лучше видеть, что делает, он ввернул в патрон стоваттную лампочку. Но, опять-таки, что-то внутри него велело ему вывернуть ее. В свете фонаря манекен выглядел как живая женщина, а подвальная комната, с неоштукатуренными кирпичными стенами, выглядела как темная аллея в лабиринте городских улиц. Конечно, одеть ее в одежду тетушки Грейси было святотатством, но именно это святотатство придало всему ощущение реальности и остроты…

Артур задушил ее прежде, чем понял, что делает. Задушил, сжав своими руками ее прохладную гладкую шею. Облегчение, которое он почувствовал, было почти настоящим. Артур опять прислонил ее к стене и вытер ее прекрасное белое лицо. После такого убийства не надо ни бояться, ни прятаться, ни бежать: закон позволяет убивать все, что угодно, если это только не живые люди… Артур оставил ее в подвале и вышел во двор. В то время в той комнате, которая сейчас была комнатой № 2, никто не жил. Да и весь дом был пуст, за исключением его квартиры. А когда комнату № 2 заняли, то первый жилец, как и его последователь, работал в ночную смену и пять дней в неделю уходил из дома в пять часов вечера. Но решение Артур принял уже тогда. Эта женщина его спасет. Она станет для него – как сказали бы те, кто хочет наложить на него свои руки, – его терапией. Женщины, которые ждали в темных аллеях и сами нарывались на неприятности, – они Артура не трогали, их боль и ужас были для него ничем. Однако собственная судьба его очень волновала. И чтобы обеспечить свою судьбу, он убьет в ее лице тысячи женщин – так она спасет его. И тогда уже ничто не будет угрожать ему, если он только не будет выходить после наступления сумерек и не будет пить алкоголь. Со временем Артур даже стал гордиться таким решением. Казалось, что оно камня на камне не оставляло от теорий тех специалистов – а в периоды обострений он их все изучил, – которые утверждали, что у мужчин с его проблемами полностью отсутствуют самодисциплина и самоконтроль над их навязчивой тягой к насилию. Артур всегда знал, что они несут ахинею. Почему у него не может быть ремиссии, как у члена Общества анонимных алкоголиков или пролеченного наркомана?

Но что же будет теперь? Антони Джонсон. Артур, который ставил своей целью знать как можно больше о жизни своих соседей и об их секретах, надеялся, что очень скоро будет знать все о рутинных действиях нового жильца. Ведь наверняка Антони Джонсон будет проводить два или три вечера в неделю вне дома? А как же иначе? Потому что альтернатива в этом случае совсем не радовала Артура Джонсона.

Ему ничего не оставалось делать, как ждать. Сама мысль о том, что белую женщину можно перетащить к себе в квартиру и убивать ее там, пришла ему в голову лишь однажды, и он ее с негодованием отверг. Артуру претило то, что в этом случае его встречи с ней станут похожими на игру. Только давящий потолок подвала, его запущенность и тусклый свет фонаря, его незаметное приближение придавали всей картине необходимую реальность. Нет, подумал он, она обязательно должна оставаться в подвале, а он подождет и посмотрит, что же произойдет в будущем. Артур отвернулся от окна – и одновременно отодвинул от себя все эти мысли. Его совершенно не интересовала ни она, ни кем она в действительности была. Женщина должна оставаться в подвале, забытая и никому не нужная до тех пор, пока у него не появится необходимость в ней. Именно эти мысли промелькнули в голове Артура, когда он замачивал тюлевые занавески.

Забыв о ней, как мужчина забывает об уступчивой и всегда доступной любовнице, Джонсон перешел в гостиную. Всего через шесть месяцев после смерти тетушки Грейси софу и два кресла заново перетянули, но Артур так заботился о них, что материя все еще выглядела как новая. Он аккуратно почистил мебельный плюш платяной щеткой. Кремовые кружевные мебельные накидки тоже можно простирнуть вместе с занавесками. Артур тщательно отполировал овальный стол из красного дерева, высокий комод, ножки и спинки стульев, взбил сине-коричневые подушки и метелкой из перьев смахнул пыль с двух пергаментных абажуров, расписанных вручную, и с телевизора. Затем этой же метелкой он прошелся по фарфору из Челси [5], стоявшему в горке.

Теперь очередь за пылесосом. Конечно, громадный ковер бежевого цвета на весь пол влетел ему в копеечку, но он того стоил. Медленно и старательно Артур пропылесосил каждый сантиметр ковра. Он не торопился, надеясь, что Джонатан Дин сможет полностью насладиться ревом прибора, хотя и сомневался, что до него дойдет этот тонкий намек. Наконец прополоскал занавески и мебельные накидки и развесил их на веревках в ванной. Мыть кухню и ванную не имело смысла. Они мылись каждое утро, и это была рутина, которая никогда не нарушалась. Ванная мылась сразу же после утреннего душа, а кухня – после завтрака. Теперь Артур уселся в кресло перед окном, выходящим на улицу, и, оставив все двери открытыми, внимательно осмотрел сверкающую чистотой квартиру. В квартире стоял запах полироли, мыла, жидкости для чистки серебра и трудового пота. Артур вспомнил, как тетушка Грейси, когда он недостаточно тщательно отполировал окно в своей спальне, дала ему монетку в три пенса и послала в «Винтерс».

– Попроси продавца продать тебе фунтик «седьмого пота», Артур. И давай быстренько, одна нога здесь – другая там.

Продавец в магазине хохотал так, что чуть не свалился со своего стула. Но он так и не объяснил мальчику, почему у него не было «седьмого пота», и Артуру пришлось, вместе с трехпенсовой монеткой – в те времена их называли «детенышами» – вернуться домой.

– Я так и думала, что он расхохочется, – сказала тетушка Грейси. – И надеюсь, что ты запомнишь этот урок. – Она погладила руку Артура через серую фланелевую рубашку. – Вот чем добывают «семь потов» – своими собственными руками. Их нельзя купить, а можно только заработать самому.

Артур не обиделся на тетушку, потому что понимал, что она хочет ему добра. Если бы у него был ребенок, он бы поступил точно так же. Детей надо учить, иногда жестоко, и эта наука наставила его на путь истинный. Была бы тетушка довольна, если бы увидела его, Артура, сейчас? Если бы она могла видеть, как он ухаживает за своей квартирой, следит за своим балансом в банке, как организована его жизнь, как он за почти двадцать лет не пропустил ни одного рабочего дня в «Грейнерс»? Наверное, да. А когда тетушка была жива, она почти никогда не бывала им довольна. Артур никогда не смог достичь тех высот совершенства, которые тетушка определила для него как необходимые для того, чтобы он мог отмыться от грязи своего рождения и происхождения.

Артур вздохнул. Надо было вымыть фарфор из Челси. Ведь и ребенку понятно, что смахивание пыли этой щеткой не сделает его действительно чище. Уставший, но настроенный выполнить все до конца, он поставил пастушку, джентльмена в фартуке, собак и маленькие корзинки с цветами на поднос и понес их в кухню.

Глава 3

Артур всегда хорошо спал. Обычно он засыпал через пять минут после того, как его голова касалась подушки, и редко когда просыпался до того, как в семь тридцать утра звонил будильник. Эта способность спать была, по-видимому, нужна ему для того, чтобы сбить с толку тех многочисленных невидимых психиатров, чьи слова он читал, но никогда не слышал, и которые, несомненно, отнеслись бы к нему крайне отрицательно. А ведь это было неправильно. Ни невротики, ни тем более истерики не отличаются хорошим сном. Артур прекрасно знал, что он был абсолютно нормальным человеком, у которого – как и у всех нормальных людей – была одна маленькая особенность, которую он мог прекрасно контролировать. В доме Джонсон всегда был последним, кто уходил на работу, и первым, кто возвращался домой. Это происходило потому, что все остальные жильцы работали дальше от дома, чем Артур. Джонатан Дин уходил первым. Он отправлялся в пять минут девятого, в то время, когда Артур еще принимал ванну.

В этот понедельник Дин захлопнул дверь в свою комнату с такой силой, что вода в ванной заплескалась, как чай в наклоненной чашке. Входная дверь была закрыта с таким же грохотом. Артур вытерся и, надев для приличия купальный халат, вымыл ванну, раковину и пол в ванной. Одевшись, отпер свою собственную дверь и оставил ее закрытой на щеколду.

Семейка Котовски выбежала из своей квартиры в тот момент, когда он заливал молоком хлопья. Как всегда, они ссорились.

– Послушай, я все уже понял, – услышал Артур слова Брайана Котовски. – Ты уже три раза сказала мне, что вечером тебя не будет дома.

– Я просто не хочу, чтобы вечером ты стал обзванивать моих подруг, разыскивая меня.

– Но в этом случае ты могла бы сказать мне, где ты будешь, Веста. Все же очень просто…

Они спускались по лестнице, продолжая свой спор, но ответа Весты Котовски Артур так и не смог разобрать. Входная дверь закрылась почти бесшумно, что означало, что ее закрыла Веста. Джонсон подошел к окну гостиной и посмотрел, как они садятся в свою машину, которая вечно, вне зависимости от погоды и времени суток, была припаркована прямо на улице перед домом. Артур почувствовал радость оттого, что сам никогда не решился на такое сумасшествие, как женитьба; более того, предпринял серьезные шаги, чтобы этого никогда не произошло. Возвращаясь на кухню, он услышал, как Ли-Ли Чан поднялась на лестничную площадку и подошла к телефону. Ли-Ли говорила на очень приличном английском, но манера ее речи походила на манеру говорящего попугая. У нее был высокий, отрывистый голос, и она постоянно хихикала, без всякой на то причины.

– Ты скоро меня заберешь? В восемь пятнадцать? – прохихикала она в трубку. – Ты просто прелесть, прелесть, прелесть. Ты хочешь знать, люблю ли я тебя? А я не знаю. Ну конечно, конечно, я тебя люблю. Я ведь люблю очень-очень многих. Ну, до встречи.

По дороге вниз по ступенькам Ли-Ли не переставала улыбаться. Артур фыркнул, но так, чтобы она его не услышала. Лондонский общественный транспорт на этой особе ничего не заработает, это уж точно. Эта девица никогда не потратила на автобус или метро и пенни, подумал Артур. Потом у него мелькнула мысль, а что же все эти мужики в ней находят? Но он не стал распространяться на данную тему – это было слишком противно.

Девушка вышла из дома ровно в восемь пятнадцать. Дверь она всегда закрывала очень осторожно, как будто хотела что-то скрыть. На этот раз за ней приехал тщательно промытый молодой англичанин. Он выглядел вполне респектабельно и управлял красной спортивной машиной. Стыдоба, подумал Артур, но таким мальчикам некого винить, кроме самих себя, – чувство самодисциплины им совсем незнакомо.

Оставшись в доме один, Артур закончил завтрак, вымыл посуду и тщательно протер все поверхности на кухне. Почту обычно приносили в девять. Когда он чистил щеткой свой лучший костюм № 2 и подбирал галстук, услышал, как ее опустили в почтовый ящик. Артур всегда сам разбирал почту и раскладывал письма на столике в холле. Но сначала надо было разобраться со своим мусором. Он достал пластиковый мешок из мусорного ведра, завязал его веревкой и вышел на лестницу, предварительно убедившись, бросив быстрый взгляд в зеркало, что его галстук аккуратно завязан, а в нагрудном кармане пиджака торчит чистый белый платок. И не важно, был ли он в доме один или нет, Артур никогда не спускался вниз одетым неподобающим образом. Он также никогда не выходил из дома, не заперев дверь, даже если шел к мусорному баку. Опять из бака высыпались пожелтевшие ростки фасоли, которые даже не удосужились завернуть в бумагу. А все эта бесхозяйственная Ли-Ли. Надо будет наконец объяснить Стэнли Каспиану, что один мусорный бак совершенно недостаточен для пяти взрослых человек – даже для шести, когда сегодня въедет новый жилец.

Отперев дверь и войдя в холл, Артур занялся почтой. Обычное еженедельное письмо от отца Ли-Ли Чан из Тайваня, который так и не привык к западному стилю и подписывался на старинный китайский манер – Чан А Фэнь. Доверчивый бедняга, подумал Артур, как же мало ты знаешь. Еще один счет для Джонатана Дина. Так недалеко и до судебных приставов – это сильно «укрепит» репутацию дома. Два письма для Котовски – одно только для нее, а второе для всего семейства. Этот порядок никогда не менялся. Артур аккуратно сложил в стопку рекламные проспекты и ваучеры – он никак не мог понять, кто их так зверски перемешивает, не иначе как какой-то псих делает это специально. Письма он аккуратно разложил на столике, выровняв их края по отношению друг к другу и к краям стола. Девять десять. Находиться в доме совсем одному было так приятно, что Артур даже негромко с сожалением вздохнул, поднимаясь наверх за своим портфелем. Вообще-то портфель был ему совсем не нужен, потому что Артур никогда не брал работу на дом, но свой первый портфель он получил от тетушки Грейси на свой двадцать первый день рождения, и с тех пор этот нынешний был уже третьим. Ну и, кроме того, он хорошо смотрелся с портфелем. Тетушка Грейси всегда говорила, что джентльмен, выходящий на работу без портфеля, выглядит таким же голым, как леди, выходящая на улицу без перчаток. Артур спустился по ступенькам в последний раз и вышел на Тринити-роуд. Стоял яркий, солнечный день и в воздухе пахло осенью. А чего еще можно было ожидать в конце сентября?

«Грейнерс», супермаркет стройматериалов, открывался в девять тридцать, и Артур не торопился. Он слегка затормозил у дома, в котором они раньше жили вместе с тетушкой Грейси. Дом стоял на углу Баллиол-стрит и Магдален-хилл в том месте, где улица переходила в Кенборн-лейн; высокое узкое здание, предназначенное под снос и ожидающее, вместе с соседями, своей участи. Входная дверь и окна нижнего этажа были забиты блестящим серебристым рифленым железом, чтобы в него не могли пробраться сквоттеры [6]и другие бездомные. Артур часто думал, что бы сказала тетушка Грейси, если бы увидела их дом сейчас. То, что вход заколотили, ему определенно нравилось. Артур остановился на тротуаре и посмотрел на заколоченный прямоугольник, который когда-то был окном его спальни. Тетушка Грейси всегда была очень добра по отношению к нему. Как бы Артур ни старался, он до конца жизни не сможет отплатить ей за все, что она для него сделала. А он очень хорошо знал обо всем, что она для него сделала, потому что, помимо вещественных доказательств, окружавших его, тетушка не переставала постоянно говорить ему об этом.

– И это после всего, что я для тебя сделала, Артур!..

Она выкупила его у его матери, своей собственной сестры, когда Артуру было всего два месяца от роду.

– Мне пришлось заплатить ей целых сто фунтов, Артур, а в те годы это была целая куча денег. После этого мы с тобой ее никогда больше не видели. Она испарилась, как пот со лба.

Как все-таки тетушка любила слово «пот»! Семь потов, пот со лба; придется тебе попотеть, Артур…

Она рассказала ему о его рождении, как только посчитала его достаточно взрослым, чтобы что-то понять. К сожалению, Стэнли Каспиан и другие, ему подобные, решили, что он достаточно взрослый, на несколько месяцев раньше, но это была не ее вина. Больше тетушка никогда не упоминала о его матери, а об отце, кто бы он ни был, не говорила никогда. Но в этой спальне с открытой дверью – тетушка настаивала, чтобы дверь в его спальню была всегда открыта, – он провел много долгих часов, размышляя о том, кем мог быть его отец. Как все-таки глупы и неблагодарны бывают дети…

Артур встряхнулся и кашлянул. Через несколько минут на него начнут обращать внимание. Джонсон всегда старался избегать действий, которые могли бы привлечь к нему внимание посторонних. С чего это он вдруг так рассопливился сегодня – ведь он проходит мимо этого дома каждый день? Да и в жизни его вроде бы ничего нового не произошло. Но это была неправда – в жизни его как раз и произошли изменения. В комнату № 2 въезжал новый жилец. А поэтому естественно, что сегодня Артур вспоминает свое прошлое. Естественно, но вполне контролируемо. Он резко отвернулся от дома, когда часы на церкви Всех Святых пробили полчаса. Вход в «Грейнерс» находился через дверь от заколоченного дома, рядом с пустырем, размером с акр или около того, дома на котором уже были разрушены, а новое строительство еще не началось; за пустырем находилась станция метро «Кенборн-лейн».

Артур отпер двойные ворота и вошел в домик из стекла и кедра, в котором находился его офис. Мальчишка, в обязанности которого входило готовить чай, убираться, выполнять всякие поручения и, в частности, отпирать входные ворота перед началом рабочего дня, еще не появился. Как, впрочем, и всегда. Он бы не позволил себе так опаздывать изо дня в день, если бы его воспитывала тетушка Грейси.

Артур поднял жалюзи, чтобы впустить солнечные лучи в небольшую аккуратную комнатку, и снял чехол со своей пишущей машинки. С пятницы пришла масса писем, в основном счета с оплатой. Среди них была одна жалоба от возмущенного клиента, который жаловался на то, что вместо заказанной раковины цвета нержавеющей стали «Грейнерс» установил у него на кухне пастельно-голубую. Артур внимательно прочитал письмо, мысленно подбирая дипломатичные выражения, которые он употребит в своем ответе.

Когда у Джонсона спрашивали, какую должность он занимает, он отвечал – инспектор-контролер. Хотя Артур ничего никогда не контролировал и просто не знал, как это делается. Его работа состояла из простого сидения за столом с девяти тридцати утра и до пяти вечера. Он отвечал на телефонные звонки, рассылал счета на оплату и вел бухгалтерские книги. Он уже давно досконально изучил свою работу, но все равно увлеченно занимался ею – ибо никогда не забывал о высоких стандартах тетушки Грейси.

– Никогда не откладывай на завтра то, что ты можешь сделать сегодня, Артур. Запомни: если ты что-то делаешь, то делай это хорошо. Твой работодатель в тебя поверил. Он поручил тебе ответственный участок работы, и ты не можешь его подвести.

Именно с этими, или похожими, словами тетушка проводила его на работу в «Грейнерс» в качестве мальчика на побегушках через день после того, как ему исполнилось четырнадцать лет. И он убирался лучше, чем кто-либо другой, и заваривал чай лучше всех. Когда Артуру исполнился двадцать один год, он был назначен на свою нынешнюю должность: отвечал за то, чтобы крыша каждого клиента «Грейнерс» была покрыта лучше, чем у других, а плиточный пол был выложен лучше всех. И он за этим следил. Он и здесь был незаменим.

Уважаемый сэр, – печатал Артур, – с большим сожалением я узнал, что раковина «Роузбад де люкс» (артикул Е/4283, голубая пастель) была…

В этот момент в офис ворвался Барри Хопкинс, с набитым жвачкой ртом.

– Привет.

– Доброе утро, Барри. Немного запоздал, а? Ты знаешь, сколько сейчас времени?

– Около девяти тридцати, – ответил Барри.

– Понятно. Около девяти тридцати. Ты, наверное, самый вялый и равнодушный…

Артур хотел посоветовать мальчишке заняться работой и пролить все семь потов, но молодежь нынче пошла слишком искушенная. Поэтому он только приказал:

– Выплюнь изо рта эту гадость.

Барри не обратил на это никакого внимания. Вместо этого он выдул громадный пузырь бледно-аквамаринового цвета и, усевшись около окна, бесцельно уставился на улицу.

– Через двор идет старина Грейнер, – лениво произнес мальчишка.

Артур встрепенулся. На его лице мгновенно появилось выражение заинтересованности, уверенности в себе и самодовольного низкопоклонства. Его пальцы запорхали по клавиатуре пишущей машинки.

Глава 4

Никакой мебели у Антони Джонсона не было. У него вообще не было ничего, кроме небольшого количества одежды и очень большого количества книг. Все это он привез в дом номер 142 по Тринити-роуд в большом старом чемодане и матерчатом рюкзаке. Библиотека Антони состояла из книг по социологии, физиологии, словаря по психологии и учебника, который являлся библией для любого аспиранта, изучающего его курс: «“Психопат” Уильяма и Джоанны Маккорд». Если ему понадобится еще что-то, то он может всегда получить это в Британском музее или в отличной библиотеке по криминалистике – как утверждали, лучшей в Лондоне, – расположенной в Колледже Рэдклиф на Кенборн-вейл. В этой же библиотеке он напишет свою работу на тему «Некоторые аспекты психопатической личности», которая, как он надеялся, принесет ему титул доктора наук в Лондонском университете.

Часть этой работы, размышлял Антони, рассматривая комнату № 2, будет написана здесь. Возможно, даже в этом самом кресле у камина, сиденье которого все уделано катышками от женской твидовой юбки. И на этом трехногом столе, под лампой, свисающей с потолка и выглядящей как громадная игрушечная медуза. Антони очень хотел стать доктором философии [7], и все вот это – та цена, которую ему придется заплатить за право именоваться Доктор Джонсон. Естественно, сам он не будет называть себя доктором. Ведь Хелен отметила, что в этой стране парадоксов интерна [8]называют доктором, а доктора философии – мистером. Она очень хорошо чувствовала весь юмор титула «доктор» и засыпала его эпиграммами и разговорами о Босуэлле [9], пока до него наконец тоже не дошло. Но ведь в этом не было ничего нового. Иногда Антони казалось, что, несмотря на его оксфордский диплом, почетную грамоту от Министерства внутренних дел и опыт работы с бедными, больными и ущербными, до встречи с Хелен его способности к состраданию и пониманию спали. Именно Хелен на многое открыла ему глаза.

Размышляя над этим, он обратил внимание на зеленоватое зеркало, все заляпанное пальцами, и внимательно изучил свое отражение в нем. Антони не был тщеславным человеком. Он очень редко задумывался над тем, как выглядит. То, что он был высок, хорошо сложен и имел правильные черты лица и густые светлые волосы, его мало волновало. Антони считал, что это просто свидетельства его физического здоровья. Однако в последнее время он стал задумываться. Его интересовало, что же такое было в Роджере, чего не было в нем. Ведь он был симпатичный, общительный – компанейский парень, ведь правда? – высокообразованный и в будущем мог претендовать на высокую зарплату. А Роджер был скучным, глупым собственником, которого хватало только на то, чтобы выигрывать соревнования по стрельбе. Однако Антони понимал, что дело совсем не в Роджере. Все дело было в Хелен, которая, несмотря на всю свою проницательность, никак не могла сделать свой выбор. Именно для того, чтобы дать ей возможность все обдумать и сделать наконец этот выбор, Антони и перебрался в эту дыру. Конечно, близость к библиотеке была большим преимуществом, но работу он с таким же успехом мог написать и в Бристоле. Антони придерживался теории, что разлука заставляет сердца биться чаще. Если бы он уехал к родителям в Йорк, то Хелен могла бы звонить ему каждый вечер. Здешний телефонный номер он ей не сообщит – он еще и сам его не знает, – а общаться с ней будет только раз в месяц, каждую последнюю среду, когда Роджер будет уезжать в свой стрелковый клуб. Писать письма Антони вообще не мог, так как они могли попасть в руки Роджера. Хелен сама будет писать ему раз в неделю. Разбирая книги, Джонсон подумал, что было бы, если бы он предоставил ей возможность организовать все самой. Ну что ж, он поставил ей предельный срок. К ноябрю она должна решить, останется ли в своей тюрьме или вместе с ним выйдет на свободу.

Антони распахнул окно – воздух в комнате был застоявшимся и спертым. Сразу под окном располагался узкий дворик. Свет на него падал от крохотного кусочка неба, обрамленного верхушками деревьев. Это пространство имело треугольную форму, ограниченную пересекающимися на высоте четырех ярдов кирпичными стенами. В одной из этих стен, украшенной проходящими прямо по ней толстыми трубами, которые, в свою очередь, были, как лианами, опутаны трубами потоньше, находилась дверь. Так как рядом с ней не было никакого окна, Антони решил, что эта дверь должна вести в подвал. Однако уже пять часов вечера. Наверное, пора уже посетить близлежащий магазин и купить себе какой-то еды, которую ему теперь придется готовить вот на этой старой и, наверное, малоэффективной плите.

В холле стоял едва уловимый запах чеснока и гораздо более сильный запах старой, нестираной одежды. Скорее всего, это ванная комната – вот эта дверь между его дверью и дверью комнаты № 1, а другая дверь, с другой стороны старого столика, – туалет.

Размышляя о том, что за женщиной или девушкой окажется мисс Чан и будет ли она занимать ванную именно в тот момент, когда она будет нужна ему самому, Антони вышел на улицу Тринити-роуд. Через Ориэл-мьюз вышел на Баллиол-стрит. Подумал, что топонимика лондонских улиц требует отдельного изучения. Ведь должен же быть кто-то, кто знает, почему улицы в этой части города названы именами городов Девоншира, а улицы в Криклвуде – именами Гибридских островов. Были ли Барбара, Доринда и Лесли, в честь которых названы дороги к северу от Сити, когда-то любовницами Барнсбэри? А на Уорлок-роуд в Килбурн-парк действительно ли жила колдунья? В той части Кенборн-вейл, в которую судьба забросила Антони, какой-то умник назвал убогие аллеи и террасы именами оксфордских колледжей. Наверняка никто не имел в виду ничего плохого. Член городского совета, или городской архитектор, или строитель чувствовали патриотический прилив, давая улицам названия Тринити-роуд, Олл-Соулз-гроув, Магдален-хилл, Бразенос-авеню и Вадхэм-стрит. Одно было совершенно очевидно, подумал Антони, – тот, кто дал улицам эти названия никогда не учился и не жил в Оксфорде, никогда не бродил по его старинным улочкам и не любовался шпилями его церквей. Подобные изысканные размышления раньше никогда бы не пришли Антони в голову. Однако после знакомства с Хелен он научился смотреть на мир ее глазами – сравнивать, мечтать и придумывать ассоциации. Она всегда витала в облаках; он из них двоих был самым практичным. И, будучи практичным человеком, подмечал по дороге множество важных вещей. Кафе «Вейл», для быстрого перекуса, «Кемаль’с кебаб хаус» – пахнущий тмином, кунжутом и пажитником – это когда захочется чего-то более существенного; паб «Водяная лилия», который сейчас только открывался. Сквозь окна Антони увидел стулья с красными сиденьями, коричневый потолок со следами плесени и экраны из резаного стекла по бокам от барной стойки.

Черные пластиковые мешки с мусором загромождали все тротуары. Скорее всего, мусорщики бастуют. Школьные занятия уже закончились. Антони задумался, где же располагаются игровые площадки. Или что, здесь дети играют прямо на тротуарах, выложенных портлендским булыжником? Или вон на том клочке пустыря, огороженном ржавой сеткой, поврежденной во многих местах, который расположился между строительным магазином «Грейнерс» и станцией метро?

Дома в этой части города явно предназначены к сносу. И чем быстрее их снесут, тем лучше – пусть на их месте строят новые, с большими квартирами, широкими окнами и зелеными пространствами между домами. В районе было не так уж много настоящих англичан. Женщины с коричневой кожей толкали перед собой коляски с темнокожими младенцами, на тротуарах стояли похожие на цыганок женщины с суровыми, усталыми лицами; проходили индианки в кардиганах из «Маркс энд Спенсер» [10], наброшенных поверх лиловых и золотистых сари. Вдоль всех тротуаров были припаркованы машины; транспортные фургоны парковались вторым рядом на улицах, засыпанных рваной бумагой, раздавленными овощами и серебристой рыбьей чешуей – по-видимому, в этом месте был рынок, который только что закончил работу. Пять тридцать вечера. Будем надеяться, что вот тот магазин на углу, «Винтерс», все еще работает. Антони вошел в него и купил себе упаковку ветчины, банку фасоли, хлеб, яйца, чай, маргарин и замороженный горох. Подхваченный толпой окрестных жителей, направляющихся домой после рабочего дня, он вернулся на Тринити-роуд, 142. К этому моменту в доме уже появились люди.

Мужчина лет пятидесяти стоял около стола в холле, держа в руках целый ворох дешевых скидочных купонов. Ростом он был выше среднего, худой, с грубым лицом красноватого оттенка. Его жидкие волосы грязно-белого цвета были тщательно зачесаны на уже появившуюся лысину и покрыты бриллиантином. Одет он был в великолепный костюм, белоснежную рубашку и темно-бордовый галстук в мелких серебристых точках. На его длинном, прямом и узком носу были надеты очки в позолоченной оправе. Увидев Антони, мужчина вздрогнул от неожиданности.

– Они валялись на ковре, – объяснил он, кивая на бумаги в руке. – Их присылают каждый день. Глядя на эти кипы, никогда не подумаешь, что в мире проблемы с бумагой, правда? Я их просто складываю. Ведь они никому не нужны. А я все никак не могу решиться их выбросить.

Антони никак не мог понять, к чему эти объяснения.

– Я Антони Джонсон, – представился он, – переехал только сегодня.

– Ах вот как, – произнес мужчина и протянул руку. У него был довольно чопорный вид – судя по нему, он вполне мог отвечать за наименование улиц в этом районе. Однако произношение выдавало в нем простолюдина – в его разговоре постоянно звучали интонации кокни, присущие именно этому району Кенборн-вейл. – Так это вы въехали в комнату на первом этаже? Мы все здесь держимся очень обособленно. Вы ведь не собираетесь пользоваться телефоном после одиннадцати вечера, нет?

Антони спросил, где находится этот самый телефон.

– На первой лестничной площадке. Моя квартира на второй площадке. У меня здесь квартира, а не комната, понятно?

– Так вы, часом, не другойДжонсон? – догадался Антони.

– Наверное, вы хотите сказать, что это вы другойДжонсон, – ответил мужчина с сухим, неодобрительным смешком, – я-то живу здесь уже двадцать лет.

На это Антони не нашелся что ответить. Он вошел в комнату № 2 и закрыл за собой дверь. В такие мягкие, тихие летние дни в комнате, со всех сторон окруженной кирпичными стенами, темнело уже к шести вечера. Антони включил лампу-медузу и посмотрел, как свет осветил весь дворик под окном. Высунувшись из окна, посмотрел наверх. В кирпичной стене, возвышавшейся над его головой, было еще всего одно окно. Оно располагалось на верхнем этаже. Легкомысленные тюлевые занавески в этом окне пошевелились. Было понятно, что кто-то смотрит на него и на свет, льющийся из его окна, но Антони еще слишком плохо знал расположение комнат дома, чтобы можно было определить, кто же это был.

С того самого дня в течение всей недели Артур каждое утро внимательно прислушивался, когда же Антони Джонсон отправится на работу. Но Джонатан Дин и семейка Котовски по утрам всегда уходили с таким шумом и грохотом, что остальных постояльцев просто не было слышно. Однако Артур был совершенно уверен, что по вечерам Антони Джонсон оставался дома. Каждый вечер Артур наблюдал из своего окна пятно света, перечеркнутое крестом от оконной рамы, падавшее из окна другого Джонсона,который даже не удосуживался задергивать шторы. Пока Артур еще не испытывал острого желания посетить подвал, однако он уже начинал нервничать.

Разбирая почту в пятницу утром, Артур увидел, как дверь комнаты Антони открылась, и тот прошел в ванную, одетый только в джинсы. Этот человек что, никогда не работает? Именно в этой почте и было первое письмо, пришедшее на имя Антони Джонсона. Артур знал, что письмо адресовано именно Антони, потому что отправлено оно было из Йорка, и адрес отправителя был: Миссис Р. Л. Джонсон, 22 Вест-Хайэм-гейт, Йорк. Однако адрес получателя был написан с явной претензией: А. Джонсону, эсквайру [11], 2/142 Тринити-роуд, Лондон W15 6HD. Артур в раздражении прикусил губу, и, когда через минуту из ванной вышел Антони Джонсон, весь пахнущий зубной пастой и свежестью, Артур не преминул обратить его внимание на возможные последствия подобной неточности.

Казалось, что на молодого человека это не произвело никакого впечатления.

– Письмо от моей матушки, – пояснил он. – Если это так уж важно, то я скажу ей, чтобы впредь она писала «комната № 2».

– Буду вам очень благодарен, мистер Джонсон. Подобная небрежность может привести к значительным затруднениям и неловкости.

Антони Джонсон улыбнулся, продемонстрировав великолепные зубы. Казалось, что он лучится здоровьем, жизнелюбием и мужским началом до такой степени, что Артур Джонсон даже поежился. Кроме того, Артур не любил смотреть на обнаженные мужские торсы в девять десять утра – это совсем не для него, благодарю покорно.

– К значительной неловкости, – повторил он.

– Не думаю. Давайте не будем бежать впереди паровоза. Я полагаю, что мне будет приходить не так уж много писем, и все они будут или из Йорка, или из Бристоля.

– Очень хорошо. Я считал своим долгом предупредить вас, что я и сделал. Теперь вы не сможете сказать, что не были предупреждены, в случае если письма перепутаются.

– Да я и не собираюсь в чем-то вас обвинять.

Больше Артур ничего не сказал. Манеры этого человека обезоружили его. Антони был совершенно спокоен, доброжелателен и великолепно небрежен. Артур мог бы согласиться на извинение или попытку оправдаться, но подобное холодное признание вины – да нет, даже не холодное, а теплое и дружелюбное – было чем-то, с чем ему еще никогда не приходилось сталкиваться. Все это выглядело так, как будто из них двоих Антони Джонсон был старше и мудрее и поэтому мог себе позволить относиться к подобным бытовым проблемам со снисхождением.

Это происшествие здорово выбило Артура из колеи. Когда он разбирал письма на следующий день, у него было желание взять, да и распечатать письмо из Бристоля, якобы по ошибке. Конечно, он этого не сделал, хотя штамп почтового отделения был совсем бледный, а адресовано оно опять было А. Джонсону, эсквайру, 2/142 Тринити-роуд, Лондон W15 6HD. Конверт был сделан из толстой бумаги, лилово-лавандового цвета, явно не из дешевых.

Артур поместил его на самом краю стола справа – именно это место он определил для корреспонденции на имя Антони Джонсона. После этого вышел в палисадник, чтобы хоть как-нибудь попытаться привести в порядок разруху внутри и вокруг бака для мусора. Мусорщики бастовали уже две недели. В неподвижном воздухе мусор издавал резкий вонючий запах с примесью сероводорода.

Когда он вернулся в дом, конверта уже не было.

Артуру было абсолютно все равно, что было написано в письме или кто его написал. Он вообще обращал внимание на Антони только для того, чтобы понять расписание его передвижений. И вот, в последнюю среду месяца, вечером следующего дня, он наконец получил частичные ответы на вопросы, которые его мучили.

Было около восьми вечера, и на улице уже стемнело. Артур уже давно отужинал, вымыл посуду и собирался уже расположиться перед телевизором, как вдруг вспомнил, что забыл закрыть окно в спальне. Тетушка Грейси всегда особенно обращала его внимание на опасности, которые таил в себе ночной воздух. В тот момент, когда он тянул за шнур, стараясь, чтобы тонкие тюлевые занавески не попали между кольцами шторы, Артур увидел, как огонь в нижнем окне погас. Он быстро прошел к входной двери, открыл ее и прислушался. Однако, вместо того чтобы выйти из дома, Антони Джонсон стал подниматься по лестнице.

Артур услышал, как вращается телефонный диск. Цифр было много, а не только семь, как для Лондона. И, естественно, много монеток было вставлено в приемник.

– Как я понимаю, побережье безлюдно, он не подслушивает и не появится завтра здесь, чтобы застрелить меня, – раздался голос Антони. Пауза. – Ну конечно, я шучу, любимая. Да, мне кажется, что все совсем плохо. – Артур внимательно прислушивался. – Получил от тебя письмо. Милая, мне нужна расшифровка. Мне кажется, что ты единственная замужняя женщина в мире, которая в письме к любовнику цитирует «Путешествие Пилигрима» [12]… Ах, так это была «Духовная война»? [13]Ну, тогда мне точно нужна расшифровка. – Длинная, длинная пауза. Было слышно, как Антони тихо ругается, так как ему приходится скармливать телефону все новые и новые монетки.

– Счет за этот разговор переслать тебе? Нет, ну конечно, нет. Ведь Роджер может увидеть счет, ну и так далее. – Тишина. Смех. Опять тишина. Потом: – Семестр начинается на следующей неделе, но я буду ходить только на те лекции, которые меня касаются. А так я все время здесь – работаю и, наверное, размышляю. Выходить вечером? Детка, куда и с кем?

Артур совершенно бесшумно закрыл дверь – умение, которое он выработал многолетней практикой.

Глава 5

Воздух в Западном Кенборне, и так никогда не отличавшийся свежестью, насквозь пропах мусором. Мешки, коробки и пакеты с мусором образовали стену вдоль тротуара между «Водяной лилией» и «Кемаль’с кебаб хаус». Остатки жизнедеятельности фабрики и ресторанов, вытекающие из картонных коробок, заливали Ориэл-мьюз, а вся Тринити-роуд была заполнена горами домашнего мусора, воняющего на солнце.

– А у нас всего-навсего один маленький мусорный бачок, – втолковывал Артур Стэнли Каспиану.

– Да хоть бы и все десять. Все равно они уже были бы полны. Почему вы не складываете мусор в эти черные мешки, которые раздавал муниципалитет?

– Здесь весь вопрос в принципе. Если мусорщики бастуют, то пусть власти находят выход из положения, – сменил пластинку Артур. – Если я аккуратно плачу налоги, то имею право требовать, чтобы мой мусор так же аккуратно вывозили. Я напишу в районную управу. Им не помешает, если они получат жесткое письмо от своего налогоплательщика.

– Если бы да кабы, во рту росли бобы, – расхохотался Стэнли. – Кстати, я как раз не прочь перекусить. Поставь-ка чайничек, старина Артур.

Он открыл упаковку арахиса и еще одну, с чипсами с запахом бургера.

– Как там этот новый парень? Обживается?

– И не спрашивай меня, Стэнли. Ты же знаешь, что я никогда не сую нос в чужие дела, – ответил Артур.

Он приготовил Каспиану кофе, получил свой конвертик и поднялся к себе. Перспектива обсуждать Антони Джонсона со Стэнли его совсем не привлекала, во многом потому, что в комнате № 2 было прекрасно слышно все, что говорится в холле. Конечно, Стэнли Каспиану на это глубоко наплевать. Артур тоже хотел бы не брать это в голову, однако за последние несколько дней ему в голову не раз приходила мысль, что он должен постараться установить добрые отношения с Антони Джонсоном, а не оскорблять его или вызывать у него недовольство. Сейчас он даже сожалел о тех резких словах, которые произнес по поводу неточно написанного адреса. Смутные мысли о том, что с Антони Джонсоном надо подружиться– само это слово было неприятно Артуру, – становились все более и более навязчивыми. Ведь в этом случае он, может быть, сможет уговорить Антони задергивать шторы, когда тот зажигает по вечерам свет. Или, может быть, тогда он сможет подарить Антони жалюзи как средство для сохранения тепла (Стэнли Каспиан до такого никогда не додумается). А может быть, ему удастся убедить нового жильца – но это, конечно, потребует долгой и кропотливой работы, – что в подвале Артур занимается вполне себе безобидными вещами – например, печатает фотографии или работает за верстаком.

Однако, собирая грязное белье в желтый мешок, Артур вдруг почувствовал раздражение. Он вовсе не собирается связываться ни с этим человеком, ни с кем-нибудь другим. Как же это напрягает, когда надо знакомиться с новыми людьми, и как здорово, что двадцать лет в этом не было никакой необходимости!

Психопат асоциален по своей сути – более того, он находится в постоянном конфликте с обществом. Он подчиняется только своим атавистическим желаниям и жажде получить самоудовлетворение. Эгоистичный, импульсивный, он полностью игнорирует социальные табу…

Антони работал над своими записками все утро, но сейчас, услышав, как Стэнли Каспиан покинул дом, положил ручку. Имеет ли смысл продолжать, или лучше подождать, пока он прослушает ту лекцию по криминалистике? А с другой стороны – делать абсолютно нечего. Музыка, грохотавшая наверху и мешавшая ему сосредоточиться все утро, вдруг смолкла, и Антони услышал, как хлопнули две двери. До сих пор ему не удавалось познакомиться с другими жильцами, кроме Артура Джонсона, поэтому, услышав шум на лестнице, Антони вышел в холл.

На ступеньках сидели двое мужчин. Один из них, тот, что поменьше и с черными волосами, пытался завязать шнурки ботинок. Другой напевал:

На небесах нам не нальют, поэтому мы выпьем тут,

Отличное занятье, чтобы забыть несчастья,

Чтоб стать храбрее и мудрей,

С друзьями вместе дружно пей,

Достойное занятье, чтобы забыть несчастья.

Антони поздоровался.

Завязав шнурки, невысокий темноволосый мужчина спустился по лестнице, протянул Антони руку и произнес шутливым тоном:

– Если не ошибаюсь, мистер Джонсон?

– Так точно. Антони. Другой Джонсон.

Это замечание вызвало взрыв хохота, совершенно не соответствующего смыслу слов.

– Послушайте, обязательно прикрепите такую надпись к вашему звонку, очень вас прошу. Брайан Котовски к вашим услугам. А это Джонатан Дин, лучший друг, который может быть на свете.

Была протянута еще одна рука, большая, рыжая и волосатая.

– Мы как раз собираемся потренировать наши правые руки в забегаловке, которую ее постоянные посетители называют «Лилией», и ежели вы соблаговолите…

– Это он так приглашает вас выпить вместе с нами.

Антони улыбнулся и принял приглашение, хотя в душе он уже стал сомневаться, правильно ли поступает и не придется ли ему пожалеть об этом впоследствии. Джонатан Дин с грохотом захлопнул входную дверь, заметив при этом, что это слегка растрясет потолки старины Каспиана. Они пересекли Тринити-роуд и пошли по Ориэл-мьюз, покрытому булыжником проезду, все стойла по бокам которого были превращены в небольшие фабрички и склады [14]. Булыжники покрыты картофельной кожурой и кофейными выжимками, которые вываливались из горы мусорных мешков, загромождавших улицу.

– И давно вы здесь живете? – спросил Антони, наморщив нос.

– Целую вечность и еще целый день. Но скоро я сматываюсь.

– И оставляет меня один на один с этим дьяволом в женском обличье, – добавил Брайан. – Без твоего умиротворяющего воздействия она меня точно прибьет, просто разорвет на куски.

– И поделом тебе. Так живут все, даже самые лучшие, семейные пары. Не на ложах из роз, а на поле битвы. Почитай Толстого, Лоуренса…

Они продолжали оживленно обсуждать Толстого и Лоуренса, пока наконец не вошли в «Водяную лилию». Заведение было набито под завязку. Здесь было очень сильно накурено и жарко. Антони первым заказал на всех – это было самое мудрое решение на тот случай, если ему захочется быстро уйти. Проделав это, он задал наконец вопрос, который давно вертелся у него на языке:

– И что вы здесь делаете?

– Пьем, – просто ответил Джонатан.

– Я не имею в виду данное конкретное заведение. Я имею в виду вообще – Кенборн-вейл.

– Пьем, спорим и занимаемся любовью.

– Например, здесь есть «Тадж-Махал», – вмешался Брайан. – Раньше он назывался «Одеон», но сейчас там показывают только индийские фильмы. А, ну и потом есть Рэдклиф-парк. А в Рэдклиф-холле бывают концерты.

– О боже, – простонал Джонатан. – Тони, будет лучше, если ты сразу зарубишь на своем носу – делать здесь нечего, кроме как пить. Вот в этом заведении. Потом есть еще «Далматинец», «Великий герцог», ну и так далее. Что же еще человеку надо?

Но прежде чем Антони смог ответить, в пабе появилась женщина, которая направилась прямо к их столу. Руками с грязными обломанными ногтями она оперлась на крышку стола и обратилась к Брайану:

– И какого черта ты здесь делаешь без меня?

– Но ты же спала, – объяснил Брайан. – Я не мог тебя добудиться.

– В кровати, пропитанной любовным потом и воняющей бостонским ликером, – вставил Джонатан.

– Заткнись и не выводи меня из себя, – женщина посмотрела на Дина взглядом, полным презрения, который женщины обычно приберегают для друзей своих мужей, которые, по их мнению, отрицательно на тех влияют. В том, что Брайан – ее муж, Антони не сомневался даже до того, как тот ее представил:

– Моя жена, Веста.

– Твоя жена Веста хочет выпить. Большой джин с тоником, – произнесла женщина, усаживаясь.

Она достала сигарету из своей пачки, а Дин – из своей. Но вместо того чтобы поднести ей зажигалку, он прикурил сам и демонстративно погасил огонь. Повернувшись к нему спиной, женщина чиркнула спичкой и глубоко затянулась. Антони с интересом рассматривал ее. Ей было лет тридцать пять, и она появилась в пабе, даже не попытавшись смыть с себя ту самую влагу, о которой раньше сказал Джонатан. Ее темные волосы были выкрашены хной и торчали клоками в разные стороны – они были похожи на неухоженные волосы ее мужа, только гораздо длиннее. Довольно сильно помятое лицо с жирной кожей. Тонкие губы. Большие коричневые злые глаза с красными прожилками. От нее исходил запах пачулей. Веста была одета в длинное платье из старого индийского хлопка, которое было украшено камнями и цепочками. На плечи наброшена мятая красная шаль. Когда муж принес ей ее джин, она обхватила стакан двумя руками и уставилась в него, как предсказательница, смотрящая в волшебный кристалл. Принесли еще три пива. Высказав несколько завуалированных оскорблений по отношению к Весте – она на них на этот раз внимания не обратила, а ее мужу они, казалось, даже понравились, – Джонатан начал обсуждать Ли-Ли Чан. Вот она была настоящая «штучка». И как он понимает всех этих строителей империи, которые с удовольствием меняли своих жен с обесцвеченными волосами на восточных любовниц. Просто настоящие цветы. И так далее и тому подобное. Антони решил, что на сегодня с него довольно. Годы, проведенные в закрытых школах, студенческих общежитиях и на съемных квартирах, научили его, что не стоит заводить друзей только ради их количества. В один прекрасный день может оказаться так, что у тебя действительно появится тот самый, настоящий и единственный друг, и придется потратить много времени и усилий, чтобы избавиться от всех остальных.

Поэтому, когда Брайан вслух принялся обсуждать дальнейшие планы на вечер, предлагая совершить гигантский паб-кролл [15], Антони твердо отказался. К его удивлению, Джонатан тоже отказался, сославшись на какое-то таинственное свидание. Веста, которая к тому времени стала больше похожа на зомби, чем на нормальную женщину, заявила, что она отправится по своим делам. Она свободная женщина, ведь правда? И она не для того выходила замуж, чтобы ее постоянно публично оскорбляли.

Антони даже пожалел Брайана, чье похожее на морду спаниеля лицо стало совсем несчастным.

– Как-нибудь в другой раз, – искренне сказал ему Джонсон.

На улице светило солнце, и в его распоряжении был целый вечер.

Рэдклиф-парк, подумал Антони, и сел на подошедший автобус К12. Парк был очень большим и совершенно нецивилизованным. Антони уселся на траву в том месте, где на ней лежала тень от платанов, и перечитал письмо Хелен.

Милый Тони, я знала, что буду скучать по тебе, но не подозревала, что это будет так тяжело. Мне все время хочется спросить, кому в голову пришла эта дурацкая идея. Но я знаю, что она пришла в голову нам обоим и почти одновременно. Ведь ни ты, ни я не сможем быть счастливыми, если нам придется скрываться и обманывать. Я знаю, что сама мысль о необходимости соблюдать тайну кажется тебе низкой и грязной, а я, я никогда не могла врать Роджеру. Когда ты сказал – или это я сказала, – что нам надо или все, или ничего, то ты, я, мы оба были абсолютно правы. Наверное, я совсем не умею ничего скрывать, потому что вижу, что Роджер почувствовал какой-то подвох. Он всегда был беспричинно ревнив, но никогда не позволял себе демонстрировать это. А сейчас звонит мне на работу по два-три раза в день, а на прошлой неделе открыл два письма, пришедших на мое имя. Одно было от моей матери, а второе – приглашение на показ мод, но я так и не смогла разыграть перед ним оскорбленную невинность. В конце концов, у меня действительно есть любовник, и я действительно обманываю своего мужа…

Ребенок, который играл на некотором расстоянии от Антони, так сильно ударил по своему мячу, что тот приземлился около Джонсона. Тот отбросил его владельцу. Смешно, но почему-то считается, что только женщины хотят выйти замуж и завести детей.

Я хорошо помню все, чему ты меня научил, все те принципы, вокруг которых человек должен строить свою жизнь. Прикладной экзистенциализм. Я повторяю себе, что не отвечаю ни за какого другого взрослого человека, и на этот свет я появилась не для того, чтобы удовлетворять желания Роджера. Но ведь я же вышла за него замуж, Тони. А выходя за него замуж, разве я не дала этим обещание отвечать за его счастье? Ведь у бедняги Роджера в жизни его было так мало. Я ведь никогда даже не притворялась, что люблю его. Я не сплю с ним вот уже шесть месяцев. Я вышла за него замуж только уступив его постоянному давлению – он ведь отказывался слышать мое «нет».

Антони улыбнулся, дочитав до этого места. Как же он ненавидел ее слабость, ее нерешительность. В ее личности были целые области, которые он еще и не начал понимать. Но вот здесь шла цитата из Баньяна, и она была полна здравого смысла.

Почему бы мне просто не рассказать ему все и не уйти? – Погрузись в вечность, даже если не видишь пути, выплыви или утони, попади или в рай или в ад. – К сожалению, здравый смысл на этой фразе и закончился. – Что это, страх или сострадание? Боюсь, что сострадание к нему у меня сейчас сильнее, чем к тебе, кто находится в одиночестве в Лондоне…

Антони сложил письмо и убрал его в карман. Он совсем не чувствовал себя подавленным, просто ему было одиноко. В конце концов, она может приехать к нему, ведь ее чувства слишком сильны, чтобы от них можно было просто так отмахнуться. Между ними произошли вещи, которые она будет вспоминать в его отсутствие, и эти воспоминания окажутся сильнее любого сострадания. Ну а что же теперь? Он еще раз отбросил мяч ребенку, повернулся на бок и заснул.

Проехав одну остановку на метро, Антони вновь оказался в Кенборне. На выходе из метро к нему подошел мальчишка и попросил «пенни для отличного парня Гая» [16].

– В сентябре? Не слишком ли рано?

– Приходится начинать пораньше, мистер, – ответил мальчуган. – А то как бы не обогнали.

– Но что-то я чучела не вижу, – рассмеялся Антони, протягивая ему десять пенсов.

– Вот на него-то мы с друзьями и собираем.

Неожиданно в голову Антони пришла идея. Ему нужна работа – по вечерам и, иногда, в уик-энд, – работа, которой его долго и старательно обучали… На часах было шесть. Он вошел в комнату № 2, написал письмо, надписал на конверте адрес и приклеил марку. На все это у него ушло не более десяти минут, но пока он этим занимался, в комнате так потемнело, что ему пришлось зажечь лампу-медузу.

В холле Антони столкнулся с Артуром Джонсоном, который тоже держал в руках запечатанное письмо. Антони так бы и прошел мимо, улыбнувшись и сказав «добрый вечер», однако другой Джонсон– или им был он сам? – повернулся, практически перегородив ему проход, и уставился на него напряженным, любопытным и… почти голодным взглядом.

– Могу ли я поинтересоваться, мистер Джонсон, вы собираетесь провести вечер в городе или идете только на почту? – спросил Артур.

– Только на почту, – удивленно ответил Антони.

Огонек надежды, блестевший в глазах Артура, погас. Но Антони-то до этого какое дело? Или мужчина все-таки получил именно тот ответ, который и хотел? Потому что вот он протягивает руку с видом отчаянной решимости и заискивающе произносит:

– В таком случае, поскольку я сам направляюсь туда же, позвольте мне захватить и ваше письмо.

– Благодарю, – ответил Антони. – Очень мило с вашей стороны.

Артур Джонсон взял письмо и, не произнеся больше ни слова, вышел из дома, бесшумно и очень аккуратно закрыв за собой входную дверь.

Глава 6

В последний понедельник сентября Артур наконец прочитал в своей газете, что забастовка мусорщиков закончилась. Двумя днями позже, первого октября, он услышал громыхание крышек мусорных баков, звуки работающих механизмов и слишком (по его мнению) громкое переругивание рабочих, что говорило о том, что Тринити-роуд наконец-то очищают от мусора. Оказалось, что письмо в местную управу можно было бы и не писать. Хотя подобные письма заставляют их держаться в тонусе: ведь ответили они достаточно быстро. На коричневом конверте стоял штамп «Районная управа Кенборна», а адресовано оно было А. Джонсону, эсквайру, 2/142 Тринити-роуд, Лондон, W15 6HD. Артур положил письмо к себе в карман. Остальную почту – обувной каталог для Ли-Ли Чан и лавандовый конверт из Бристоля для Антони Джонсона – он разложил по обычным местам на столике в холле.

Кроме него самого, в доме больше никого не было. Из подслушанного вчера телефонного разговора Артур знал, что другой Джонсонсегодня уходит в колледж или куда-то там еще, и ему доставило особое удовольствие проводить его взглядом из окна в гостиной, направляющегося в девять ноль пять утра в сторону станции метро. Артуру было приятно осознавать, что этот жилец тоже иногда уходит из своей комнаты. Это было хоть каким-то началом.

Артур поднялся к себе наверх и вскрыл письмо одним из серебряных ножей для фруктов, принадлежавших когда-то тетушке Грейси.

«Районная управа Кенборна. Отдел социального обеспечения. Лондон». Что ж, он думал, что ответ ему пришлет санитарный инспектор или кто-нибудь в этом роде, но в наши дни никогда ничего не знаешь наверняка.

Уважаемый сэр, в ответ на Ваше письмо от 28 числа сего месяца, в котором Вы спрашиваете о наличие вакансий в детских центрах в нашем районе, сообщаем, что таковые центры находятся под управлением Департамента образования г. Лондона и не…

Артур понял наконец, что произошло, и был совершенно потрясен. Как же так могло произойти, что именно он из них двоих умудрился по ошибке вскрыть не свое письмо! Было бы гораздо проще, если бы это было чье-то другое письмо – ну, например, этой вечно хихикающей китаянки или пьяницы Дина. Понятно, что письмо необходимо вернуть. Артур был настолько потрясен произошедшим, что даже не смог сразу сочинить записку с извинениями. Кроме того, если он сейчас сядет ее писать, то опоздает на работу. Времени уже девять пятнадцать. Артур положил письмо вместе с конвертом в свой портфель и отправился в магазин.

Строительные рабочие разбирали остатки бывшей гостиной тетушки Грейси – всюду торчали обрывки коричневого линкруста [17], розового линолеума и остатки розового камина. На стене, выкрашенной охрой, остался невыцветший прямоугольник, отмечающий то место, где стоял буфет, в ящике которого он когда-то запер мышь. Его первое убийство. Тетушка Грейси умерла именно в этой комнате, и именно из этой комнаты он уходил убивать… Почему он думает обо всем этом именно сейчас? Артур почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Он отпер ворота и вошел в свой офис. Звуки отбойных молотков и рушащихся строительных конструкций тяжело отдавались у него в голове, однако к тому моменту, как в офисе появился Барри – а это произошло без четверти десять, – Артур уже был полностью погружен в сочинение извинительной записки на имя Антони Джонсона.

К счастью, в этот день в «Грейнерс» было не очень много почты, а все книги находились в идеальном порядке, поэтому Артур писал все новые и новые варианты, находя захватывающим сам процесс сочинения. Большинство из вариантов оказывалось в корзинке для мусора, но к часу дня он создал наконец окончательный вариант – это был почти идеальный образец писем такого рода, написанный от руки – печатать подобные письма было признаком дурного тона.

Уважаемый мистер Джонсон, прошу Вас принять мои искренние извинения за то, что по ошибке я вскрыл письмо, изначально предназначавшееся Вам. Принимая во внимание всю серьезность вмешательства в Ваши личные дела, считаю своим долгом объясниться. Я сам ожидал письма из районной управы Кенборна в ответ на мое собственное письмо. В этом письме я требовал от них принять меры в связи с прекращением регулярной уборки мусора в нашем районе. Увидев на конверте штамп районной управы, я не задумываясь вскрыл конверт и только тогда понял, что письмо предназначается Вашему вниманию. Заверяю Вас, что прочел я ровно столько, сколько было необходимо, чтобы понять свою ужасную ошибку. В надежде на то, что Вы извините мне этот непреднамеренный проступок,

остаюсь искренне Ваш,

Артур Джонсон.

Когда же Антони Джонсон вернется домой? Артур вошел в 142-й дом в час пятнадцать. В доме стояла тишина. Он был пуст, и лавандовый конверт все еще лежал нетронутым на столике в холле. Рядом с ним Артур аккуратно положил письмо из управы и свою собственную записку, скрепленные скрепкой для бумаг. Когда он вернулся с работы около половины шестого, письмо все еще лежало на том же самом месте, а в доме все еще никого не было.

Поднявшись к себе в квартиру, Артур принялся размышлять о том, какой может быть реакция Антони Джонсона. А может быть, все это происшествие было не чем иным, как Божьим даром? Антони Джонсон прочитает записку, растает от ее искренности и прямоты и немедленно поднимется в квартиру Артура, чтобы сказать ему, что он все понимает и не держит на него зла. Вот это будет его, Артура, шанс. Он поставил чайник и расставил на подносе свой самый лучший чайный фарфор. После этого открыл замок и оставил дверь запертой только на щеколду, чтобы Антони сразу увидел, что здесь его ждали. Потому что, хотя поить кого-то чаем и вести светские беседы было само по себе непереносимо, сейчас это было самым главным из того, что мог сделать Артур. А как будет здорово, если во время разговора Антони Джонсон сообщит Артуру о своем намерении найти работу – ведь именно об этом шла речь в злополучном письме…

Артур уселся у окна и стал следить за улицей. Первой дома появилась Ли-Ли Чан. На этот раз ее привез домой другой молодой человек, на зеленом спортивном автомобиле. Через десять минут после того, как они вошли в дом, Артур услышал, как китаянка щебечет по телефону.

– Нет, нет, я же говорю тебе, что мне очень жаль, – у нее было очень мягкое произношение и иногда вместо буквы «р» у нее получалась почти буква «л». – Тебе надо отдать театральные билеты какой-нибудь хорошей девушке. Я помою голову и останусь дома. Глупый! Я не люблю тебя, потому что мою голову? Да ты сам-то слышишь, что говоришь? Конечно, я люблю тебя – я люблю очень, очень, очень многих людей! Ну а теперь – до свиданья!

Артур чуть не свернул себе шею, пока смотрел, как она, вместе со своим молодым человеком, запрыгнула в автомобиль и они умчались в направлении Кенборн-лейн. Артур продолжил свое ожидание. Появилась, как всегда угрюмая, Веста Котовски. Вот уж кому бы точно не помешало провести вечерок дома и вымыть наконец свои жирные космы.

Антони Джонсон появился из арки, ведущей к Ориэл-мьюз, в шесть ноль пять. Артур наблюдал, как он приближается к дому – высокая, хорошо сложенная фигура, симпатичное лицо с прямыми чертами, копна густых волос на гордо посаженной голове. Неожиданно в душе у Артура зашевелилось чувство то ли зависти, то ли раздражения. Но это чувство не было вызвано тем, что другой Джонсоноказался красивым мужчиной – Артур считал, что и сам был совсем недурен собой, – и не тем, что он заселился в комнату № 2. Скорее это было вызвано тем, что в процессе своей таинственной работы природа оказалась добрее к Антони, чем к нему самому. Природа не наделила этого человека склонностью, которая ставила его свободу и жизнь под постоянную угрозу…

Входная дверь закрылась со звуком, который был чем-то средним между почти бесшумным закрыванием двери самим Артуром и сотрясающим все здание хлопаньем Джонатана Дина. Прошло десять минут, пятнадцать, полчаса. Артур сидел как на иголках. Для чая было уже поздновато. Ему уже пора готовить себе ужин. Мысль о том, что кто-то может постучать к нему в дверь, не говоря уже о том, чтобы войти в квартиру, когда он ест, была непереносима. Нужно ли ему спуститься самому? Возможно. Возможно, он должен спуститься и еще раз, устно, повторить то, что было написано в записке.

Хлопнула дверца машины. Артур бросился к окну и увидел, как из машины Котовски вылезает сам Брайан, вместе с Джонатаном Дином. Через минуту раздался оглушающий хлопок входной двери. Длинная пауза, а затем шаги одного человека, поднимающегося по лестнице. Неужели наконец… Но нет. На первом этаже хлопнула дверь в комнату Дина.

Артур продолжал стоять у окна, чувствуя себя очень неудобно. Опять появился Брайан Котовски. У Артура перехватило дыхание, когда он увидел, что вместе с ним из дома вышел Антони Джонсон. Он выглядел колеблющимся и чем-то недовольным.

– Ну, хорошо, только чтобы это было недолго, – услышал Артур слова Антони. – Мне еще работать сегодня.

Оба мужчины пересекли перекресток и направились к «Водяной лилии». Артур на цыпочках спустился на первый этаж. За дверью комнаты Джонатана Дина звучали приглушенные голоса, а потом раздался низкий грудной смех. Артур спустился еще ниже. Сквозь перила он увидел, что на столе в холле ничего не было, кроме обычной кипы ваучеров. И обувной каталог Ли-Ли Чан, и два письма Антони Джонсона исчезли. Ошеломленный Артур подошел прямо к этому пустому столу. Затем он обратил внимание на обрывки каких-то бумаг в мусорной корзинке, которую наконец-то установил Стэнли Каспиан. Это оказались обрывки записки, которую он с таким старанием и тщательностью сочинил на имя Антони Джонсона, и конверта, в котором пришло письмо из управы.

Сотрудники Управления образования Лондона в письме сообщили Антони то, что почему-то не смогли сообщить по телефону. Когда он позвонил им в первый раз, они попросили прислать им официальный запрос относительно наличия рабочих мест в детских развлекательных центрах. Он написал такой запрос и получил, с большой задержкой, ответ, который в очень запутанной форме советовал ему обратиться по этому поводу еще раз, и уже после Рождества. Ответ Кенборнской управы, по крайней мере, не заставил себя ждать. Антони печально улыбнулся, вспоминая тот вечер, когда получил письмо из Управления образования. Оно было полно почти неприкрытого раздражения.

А в этот вечер он получил еще и письмо от Хелен, письмо, которое выглядело скорее как эссе, посвященное несчастьям Роджера.

Я сижу с книгой по эскапизму [18] , и каждый раз, когда поднимаю глаза, встречаю его взгляд, с осуждением смотрящий на меня. Любое, самое невинное замечание, которое я делаю, он мгновенно начинает обсуждать (Что бы это должно обозначать? А что ты этим хочешь сказать?), поэтому я чувствую себя мелким магазинным жуликом, которого допрашивает важный детектив. Прошлой ночью я расплакалась и – о, ужас – он тоже начал плакать. Он встал передо мной на колени и молил меня о любви…

Это письмо полностью выбило Антони из колеи. А ведь от радости, что письмо пришло от Хелен, он стал читать его прямо в холле, едва открыв. Поэтому прошло несколько минут, прежде чем он заметил второе письмо, тоже адресованное ему. Когда же он его заметил, открыл и прочитал совершенно дурацкую записку от соседа сверху, его раздражение достигло своего апогея, и он разорвал этот шедевр, бросив его, вместе с самим письмом из управы, в корзинку для мусора. Именно в этот момент подъехал Брайан Котовски и, брошенный лучшим своим другом, предложил Антони пройтись до «Водяной лилии». Там Антони пришлось выслушивать длиннющую повесть об ужасах матримониальных отношений и о том, какую нежелательную независимость дает женщине наличие у нее работы. Все это сопровождалось жалобами на то, что Брайан совершенно не представляет, что будет делать после того, как переедет Джонатан. Антони хватило только на полчаса подобных излияний, после чего он вернулся домой. Войдя в холл, подумал, что неплохо бы было подняться к Артуру Джонсону и перекинуться с ним словечком. Парень явно находился в состоянии острого невроза. Любой другой на его месте просто написал бы на письме: Простите, я открыл Ваше письмо, – и забыл бы об этом. А эти многосложные околичности в записке Артура звучали слишком патетически. Они просто кричали о сильнейшем желании сохранить свое эго; от них за версту несло паранойей, страхом перед наказанием и желанием нравиться всем подряд, включая незнакомцев. К сожалению, подумал Антони, таких людей уже не переделаешь. Их вера в свою собственную никчемность настолько глубоко в них укоренилась, что в возрасте пятидесяти лет их уже не заставишь поверить в самих себя. Кроме того, Артур Джонсон не любил общества других людей, и нарушение его одиночества могло только еще больше его разволновать. Лучше всего подождать, пока они случайно не встретятся в холле.

В течение всей следующей недели Антони ни разу не пересекся с Артуром Джонсоном. Зато он опять встретил детей на выходе из метро.

– Монетку для отличного парня Гая, мистер?

– А где вы собираетесь устраивать ваш фейерверк? – спросил Антони. – В Рэдклиф-парке? – Он протянул им еще десять пенсов.

– Мы спрашивали, но смотритель парка нам не разрешил, старая вонючка. Придется устраивать все у нас на заднем дворе, если мой папаша не будет против.

– Старуха Винтер, – вмешался еще один мальчуган, – вызвала полицию в последний раз, когда мы устраивали фейерверк у него на заднем дворе.

Антони отправился вниз по Магдален-хилл. И дети, и их родители называли улицу Ма-га-да-лин, так же как Баллиол-стрит они называли Баэлиал-стрит. Какими все-таки дураками были эти псевдоинтеллектуалы, включая сюда и Джонатана Дина, когда кривились при звуках неправильного произношения. Если люди, живущие здесь, не имеют права называть свои улицы так, как им удобно, то тогда кто имеет?

Внимание Антони привлек кусок пустыря, обнесенный сеткой, которую обычно используют для теннисных кортов. Ну что же, если власти не хотят, чтобы он официально занялся работой с детишками в округе, то кто мешает ему заняться этим самому, на свой страх и риск? Почему бы, например, не попытаться организовать празднование Пятого ноября [19]на вот этом пустыре? Неожиданно идея ему понравилась. Он рассмотрел сквозь решетку неровную поверхность, поросшую дикой травой. По одному краю участка проходила какая-то труба, исчезавшая в сторону Лондона, по другому высились горы кирпича, сломанных деревянных конструкций и желтой штукатурки – все то, что осталось от разрушенных домов. С тыла пустыря располагались серо-коричневые задние стены домов по Бразенос-авеню, высокие конструкции, на которых висели пожарные лестницы совсем в стиле Пиранези [20]. Человек, который займется устройством костра на этом пустыре, очень скоро привлечет к себе внимание всего детского населения окрестных улиц. А потом он сможет привлечь и родителей, особенно матерей, чтобы организовали праздничный ужин.

Великая вечеринкана Кенборн-вейл в честь Гая Фокса, подумал Антони. Что ж, вполне возможно, что он создаст прецедент и подобный праздник станет здесь ежегодным. Было шесть часов вечера, пятница, 10 октября. Если он хочет, чтобы все это свершилось, то заниматься организацией надо прямо с завтрашнего дня. А сегодня надо еще поработать. Усевшись за стол, под сломанную ножку которого был для устойчивости подложен труд Ариети «Интрапсихическое «я», Антони разложил свои заметки.

…не может быть классифицирован как шизофреник, параноик или человек с маниакально-депрессивным психозом. Ни один из вышеперечисленных диагнозов не подходит на все 100 %.

Особенностью психопата является то, что он не может формировать эмоциональные взаимоотношения. Если же таковые возникают – как правило, мимолетные и спорадические, – целью их является только удовлетворение собственных желаний. В этих отношениях отсутствуют чувство вины и любовь. Психопат, как правило, знает несколько социально допустимых способов бороться с фрустрацией. И те, которые находятся в его распоряжении (например, увлечение «жесткой» порнографией), могут принимать гротесковые формы…

Неожиданно, громко зашипев, перегорела лампочка в люстре-медузе.

Антони выругался. Несколько минут он сидел в темноте, размышляя, стоит ли обратиться за помощью к Джонатану или Котовски. Однако это неизбежно повлечет за собой выпивку. Негромкий звук закрываемой входной двери несколько минут назад говорил о том, что Ли-Ли Чан уже ушла. Придется идти на улицу и покупать где-то эту чертову лампочку. Хорошо, что «Винтерс» закрывается только в восемь. Проходя к входной двери, он услышал шаги на первой лестничной площадке. Артур Джонсон. Но пока Антони раздумывал, глядя на ступеньки, – может быть, именно сейчас стоит поговорить с соседом, – фигура, чьи контуры он увидел только мельком, исчезла. Антони пожал плечами и вышел на поиски своей лампочки.

Глава 7

Артур был уверен, что нанес моральное оскорбление Антони Джонсону и тем самым разрушил все свои надежды. Теперь ему не оставалось ничего другого, кроме как ждать и наблюдать. Ведь рано или поздно другой Джонсонкуда-то выйдет. Конечно, он уходил по субботам и воскресеньям, но это случалось днем и Артуру совершенно не подходило. Ему была необходима именно темнота, темнота, которая создавала иллюзию боковых переулков, внутренних двориков, подвалов – всего того, что наиболее соответствовало его внутренним желаниям. Темнота и тишина – отсутствие шумных толп людей, хлопанья автомобильных дверей, чьего-то вмешательства…

Он точно помнил, когда у него впервые появилась эта необходимость. Необходимость использовать темноту. Ему тогда было двенадцать лет. Тетушка Грейси пригласил на чай двух своих подруг, и они сидели возле камина, попивая чай и наслаждаясь угощениями именно с того фарфора, который он приготовил к несостоявшемуся приходу Антони Джонсона. И говорили они о нем, об Артуре. Ему тогда очень хотелось, как это часто случалось в последнее время, скрыться у себя в спальне. Но это не разрешалось, за исключением того времени, когда надо было ложиться спать. Как только он ложился в кровать, тетушка Грейси тут же гасила свет выключателем, который был расположен прямо у притолоки двери с внутренней стороны, и ему под страхом наказания не позволялось самому включать свет в спальне. Свет на площадке продолжал гореть, поэтому Артуру не было страшно. Хотя сам он предпочитал или достаточное количество света, чтобы можно было читать, или уж абсолютную темень.

Подруг звали миссис Гудвин и миссис Кортхоуп. Артур должен был присутствовать в комнате и демонстрировать всем, какой он хороший и воспитанный мальчик. Они все время говорили о каком-то мальчике без имени, которым, как Артур предполагал, был он сам. Об этом он догадался, слыша их загадочные фразы и чувствуя на себе их многозначительные взгляды.

– Естественно, это оставляет в душе ребенка след, от которого он уже никогда в будущем не избавится, – произнесла миссис Гудвин.

– Артур, сходи в соседнюю комнату и принеси мне еще одну чайную ложечку из комода. Самую лучшую, с инициалами, – сказала тетушка Грейси вместо того, чтобы ответить миссис Гудвин.

Артур отправился выполнять ее поручение. Дверь за собой он оставил открытой, но кто-то из них встал и плотно прикрыл ее. В холле горел свет, поэтому он не стал зажигать его в комнате, и именно поэтому по ошибке открыл не тот ящик. В тот самый момент по комоду как молния промелькнула мышка и свалилась в отрытый ящик. Артур мгновенно его захлопнул, достал из другого ящика ложечку с инициалами – да так и замер, чувствуя, как сильно колотится его сердце. Мышь кругами бегала в ящике, ударяясь головой и всем телом о деревянные стены своей тюрьмы. Звуки, которые она издавала, были похожи на писк голодного птенца, но в то же время было абсолютно ясно, что звуки эти выражают боль и отчаяние. Артур вдруг почувствовал глубочайшее удовлетворение, граничащее со счастьем. Он был один, кругом было темно, и у него было достаточно власти, чтобы заставить кого-то умереть. Странно, но казалось, что женщины не замечают его отсутствия, хотя его не было уже больше пяти минут. Когда Артур вернулся в комнату, разговор подруг внезапно прервался.

После того как миссис Гудвин и миссис Кортхоуп ушли, тетушка Грейси вымыла посуду, а Артур вытер ее. Тетушка велела ему отнести на место серебро, и это было здорово, потому что если бы она сделала это сама, то наверняка услышала бы мышь. Писк грызуна уже не был таким громким, как раньше, – из ящика доносились еле слышные царапающие звуки. Не открывая ящика, Артур с удовольствием прислушивался к ним. Когда же он все-таки открыл ящик вечером следующего дня, мышь была уже мертва. Весь ящик, в котором лежали несколько колец для салфеток и запасная бутылочка для специй, был забрызган мышиной кровью. Но труп Артура уже не интересовал. Он позволил тетушке Грейси обнаружить его где-то через недельку или около того – тетушка тогда громко визжала и сильно дрожала.

Темнота. В те дни он много думал об испуганной мыши, попавшей в ловушку в темноте, и о своей власти над ней. Как хотелось Артуру, чтобы ему разрешили выходить на улицу после наступления темноты! Но даже если вечерами он работал, тетушка Грейси требовала, чтобы после работы он прямиком направлялся домой.

И Артур поступал именно так, чтобы доставить ей удовольствие. Мальчик очень хотел быть достойным своей тетушки. Кроме того, попытка обмануть ее казалась ему таким невероятным грехом, что даже не приходила ему в голову. Поэтому по вечерам Артур выходил только вместе с тетушкой, и они вмести шли в «Одеон», который теперь стал индийским и назывался «Тадж-Махал». Но однажды вечером во дворе магазина его остановил старый мистер Грейнер. Было уже половина шестого вечера, и рабочий день Артура закончился, однако старик попросил его сбегать на другую сторону Кенборна и принести оттуда электрическую дрель, которую один из рабочих, проводивших в доме новую проводку, по небрежности там оставил. По дороге домой сам Грейнер обязательно предупредит мисс Джонсон, что послал Артура с поручением, а тому надо выполнить его как можно быстрее.

Артур забрал дрель. Темнота – а была середина зимы – была еще прекраснее, чем ему представлялось раньше. А как в те времена было темно на улицах – гораздо темнее, чем сейчас! Затемнение. Абсолютная темнота военного времени. Идя в темноте, он касался других пешеходов, многие из которых шли со своими потайными фонариками. И в крохотном переулке, продуваемом всеми ветрами, в переулке, который давно перестал существовать – сейчас на его месте высился громадный жилой комплекс, – он встретил торопящуюся по своим делам девочку. Что заставило его дотронуться до нее? Если бы он это знал, то понял бы ответы и на множество других вопросов. И вот Артур дотронулся до нее, протянув руку – он уже был высоким, как взрослый мужчина, – и проведя пальцем по ее теплой шее. Ее испуганный крик долго звучал в его ушах и был неизмеримо приятнее, чем писк несчастной мыши. Артур смотрел, как девочка убегает от него в темноту, и эмоции обволакивали его, как обволакивает тяжелый запах нагреваемого алкоголя. Он знал, что ему хочется сделать, но здравомыслие остановило его. Артур читал газеты, слушал радио и знал, что случается с людьми, которые делали то, что ему так хотелось сделать. Было ясно, что после наступления темноты лучше не выходить. Тетушка Грейси была мудрой женщиной. Как будто она действительно знала, что с ним происходит – а ведь это была глупость; ей и в голову не могла прийти…

Эти воспоминания мучили Артура последние две недели и были прямым результатом фрустрации. Каждый вечер в одиннадцать, прежде чем лечь в постель, он бросал последний взгляд из окна своей спальни на внутренний дворик, освещенный светом из окна комнаты № 2. Теперь он воспринимал это уже как выпад против него самого, Артура Джонсона, и как осквернение всего места.

Более того, Антони Джонсон не приближался к нему и избегал всех контактов. Артур так и не знал бы, дома Антони или нет, если бы со столика в холле периодически не исчезали письма, приходившие из Бристоля, и если бы не свет в окне комнаты № 2.

И вот наконец в пятницу вечером, около восьми часов, свет погас. Захватив фонарь, Артур спустился по лестнице. Он услышал, как закрылась входная дверь, но это могла быть и Ли-Ли Чан. И она, и Антони Джонсон закрывали дверь достаточно аккуратно. И это действительно была девушка, потому что, пока Артур размышлял, стоя на лестнице, в холле появился Антони Джонсон. Артур отступил в тень, и входная дверь немедленно захлопнулась. Размытая фигура мужчины, спускающаяся по мраморным ступеням крыльца, была еще какое-то время видна сквозь красно-зеленые стеклянные вставки входной двери. Артур решил про себя, что никто не будет в такое время выходить из дома, если только он не собирается провести несколько часов где-то в городе. Поэтому он спустился по лестнице, задержался на несколько минут в холле, чтобы дать жильцу комнаты № 2 отойти подальше, а затем вышел из дома, прошел по лужайке и свернул в боковой проулок.

Луны не было видно. Тьма была не абсолютной, а разбавленной светом от далеких уличных фонарей и светом, проникавшим сквозь занавеси на окнах жилых квартир. Небо, кусочек которого виднелся между кирпичными стенами, было серо-красного цвета, а сама темнота напоминала по цвету водную заводь в портовых трущобах. А этот проулок воображение Артура превратило в аллею, ведущую от главной улицы к целому лабиринту крохотных улочек и переулков. Отдаленный звук транспорта был едва слышен, но это только усиливало иллюзию. Артур пересек внутренний двор и открыл дверь в подвал. Все его мышцы напряглись от волнения, ведь он не был здесь уже три недели. Столь долгое ожидание, которое сопровождалось таким нетерпением и волнениями, только усиливало его вожделение. Его ощущения почти в точности соответствовали тем, что он испытал в случае с Морин Кован и Бриджит О’Нил. Поэтому он очень медленно шел между горами мусора, заполнявшими подвал, а пятно света от его фонаря плясало на предметах, возникавших перед ним.

И вот он наконец увидел ее, ждущую в самой дальней комнате. Реакции Артура на манекен менялись в зависимости от его состояния. Иногда она была просто лекарством от болезни, прибором для быстрого облегчения. Но случались моменты – и сейчас был один из них, – когда воспоминания настолько овладевали им, а ожидание становилось настолько нестерпимым, что вся сцена – и она в этой сцене – оживала благодаря его болезненной фантазии. Именно это сейчас и происходило. Артур находился совсем не в подвале на Тринити-роуд, а на пустынном, редко посещаемом дворе, располагавшемся между складом и оградой кладбища; и это был не манекен в человеческий рост, а живая женщина, ожидающая, например, любовника. Свет его фонаря падал на нее. Свет заставил ожить ее глаза, а затем бросил на нее тень, как будто на ее лице мелькнул страх. Сам Артур стоял неподвижно, но был готов поклясться, что женщина шевелилась. Бежать ей было некуда – ее окружала покрытая паутиной кирпичная стена, уходящая в небо. Фонарь Артура теперь превратился в уличный, который из угла бросал на них свой бледный свет. Подчиняясь импульсу, Артур выключил его. Абсолютная тишина, абсолютная темень. Она попытается убежать от него. Так оно и есть – когда он на ощупь добрался до стены, то не смог сразу обнаружить женщину. Артур дотронулся до влажной стены, и по его пальцам стекла струйка воды. Мужчина стал двигаться вдоль стены, пытаясь найти свою игрушку, ворча и хрипло выдыхая воздух. Наконец его рука коснулась одежды и стала двигаться вверх, к прохладной шее. Шея казалась ему теплой и нежной, как у Бриджит О’Нил. Кто сейчас издал этот сдавленный испуганный крик – он или она? На этот раз он задушил ее галстуком, затягивая его до тех пор, пока руки не заболели от напряжения.

Около десяти минут Артур приходил в себя – гораздо дольше, чем обычно. Но и то, что случилось, было гораздо приятнее и ярче, чем обычно, поэтому долгое восстановление было вполне объяснимо. Он опять поставил манекен около стены и вернулся к подвальной двери. Очень осторожно открыл ее. Окно комнаты № 2 было все еще темно. Хорошо. Просто отлично. Артур вышел во двор и повернулся, чтобы запереть дверь. И именно в этот момент свет неожиданно залил весь двор. И свет этот был для Артура таким же страшным, как свет полицейского фонаря для ночного грабителя. Однако он взял себя в руки и медленно-медленно повернулся к источнику света, ожидая увидеть глаза Антони Джонсона.

Сначала Артур увидел только внутренности комнаты № 2 – бледно-зеленые, потрескавшиеся стены, стол со сломанной ножкой, подпертый стопкой книг, и умывальник цвета примулы. Лампа горела внутри полиэтиленового прозрачного абажура, который почему-то медленно раскачивался, как маятник. Потом под этой раскачивающейся лампой появился Антони Джонсон, который пересек комнату. Теперь, казалось, он смотрит прямо на Артура. Тот не стал ждать и бросился через двор, чувствуя, как багровеют его щеки и шея и бешено колотится сердце. Артур пролетел по проулку, ворвался в дом и взлетел к себе на этаж.

Здесь, в своей собственной квартире, он тяжело опустился на стул. Пока его не было, Веста Ковальски подсунула свой чек с арендной платой ему под дверь, однако Артур был настолько расстроен, что не обратил на это никакого внимания. Его руки все еще дрожали. Антони Джонсон вернулся меньше чем через тридцать минут. Все это выглядело почти как попытка поймать Артура на месте преступления. Но откуда Антони мог знать о подвале? Вот теперь он точно знает, ну, или о чем-то догадывается. А может быть, другой Джонсонпросто искал способ отомстить ему за вскрытое письмо? С одной стороны, это письмо было не таким уж и личным, не таким, как те, что Антони получал из Бристоля, но кто знает… Может быть, у него в колледже были какие-то правила, запрещающие студентам заниматься подработками – Артур был вынужден признаться себе, что ничего не знает об этом университетском мире, – и за такие дела его могут выгнать, отчислить или как там у них это называется? Ведь ничем, кроме злобы, невозможно было объяснить факт столь пренебрежительного отношения Антони Джонсона к его, Артура, извинительной записке, его демонстративное нежелание общаться и его попытки шпионить за Артуром, одна из которых завершилась нарочитым включением света именно в тот момент, когда Артур вылезал из подвала?

Эйфория, которую он обычно чувствовал после убийства, была полностью разрушена, и ночь Артур провел очень неспокойно. Он так сильно вспотел, что его постельное белье провоняло по́том, и ему пришлось с отвращением заменить его.

Рано утром Ли-Ли Чан тоже подсунула свой чек с оплатой ему под дверь. К половине девятого утра Артур собрал ее чек, два чека Котовски – Веста настояла на том, что сама будет оплачивать свою половину арендной платы, – и свой собственный, и уселся внизу в холле в ожидании Стэнли Каспиана. Джонатан Дин, который сегодня съезжает, слава всевышнему, платить ничего не должен, а Антони Джонсон (опять-таки – слава всевышнему) заплатил за два месяца вперед.

В холле было холодно и сыро. Туманное утро напоминало о зиме, которая была уже не за горами. Стэнли появился в начале одиннадцатого, одетый в клетчатую ветровку, которая выглядела так, словно ее сделали из автомобильных ковриков, и с большим целлофановым пакетом, полным сырных палочек. Артур почувствовал, как ему к горлу подступила тошнота – толстые, жирные, оранжево-коричневые сырные палочки напомнили ему опарышей-переростков.

Стэнли открыл пакет еще до того, как сел, и часть сырных крошек просыпалась на стол.

– Сооруди-ка для меня чайничек, старина Артур. Хочешь палочку?

– Нет, спасибо, – ответил Джонсон и прочистил горло. – Вчера вечером я спускался в подвал. – Пытаясь произнести тщательно продуманную ложь со всей небрежностью, на которую он только был способен, Артур продолжил: – Пытался найти отвертку. Провода в моих розетках держатся на честном слове.

– Что-то ты слишком много стал ворчать, Артур, – резко произнес Стэнли. – Сначала эти чертовы баки для мусора, теперь электричество… Ты что, хочешь этим сказать, что мне пора поменять здесь проводку?

– Вовсе нет. Я просто объясняю, зачем вчера спускался в подвал. Ну, если… На тот случай, если кто-то меня видел.

Стэнли стряхнул крошки со своего брюха. Казалось, что его форма была специально выбрана для того, чтобы задерживать все, что вываливается изо рта хозяина.

– Да мне абсолютно до фонаря, был ты в подвале или нет, старина. Если тебе так хочется – вперед, наслаждайся. Пригласи девчонок. Если тебе нравится проводить вечера в подвале, то это твое дело. Правильно?

Хотя Стэнли хотел просто пошутить, он неожиданно попал почти в точку. Артур покраснел. Он с трудом сдерживал дрожь. И ему пришлось держать себя в руках все то время, пока Стэнли заполнял арендные книжки, расставляя в них точки с таким видом, как будто хотел сломать ручку. Артур сам разложил всё по конвертам и, как всегда пробормотав что-то о том, как он занят по субботам, отправился восвояси. Добравшись до половины лестницы, он услышал, как из комнаты № 2 вышел Антони Джонсон и, наверняка издеваясь над Артуром – он, должно быть, подслушивал под дверью, – обратился к Стэнли со словами, которые несколькими минутами ранее произнес Артур: «Вчера вечером я спускался в подвал…»

Глава 8

В тот вечер в «Винтерс» были только лампочки по 40 ватт, поэтому Антони пришлось тащиться в супермаркет на севере Кенборн-лейн, который работал до одиннадцати вечера. Это полностью нарушило его настрой на работу, и когда он увидел Артура Джонсона выходящим из подвала, то очень заинтересовался. Сам войдя в подвал, он не прошел дальше первой комнаты, но и этого было достаточно.

– Вам что, тоже понадобилась чертова отвертка? – спросил Стэнли, колыхаясь от хохота.

Антони пожал плечами. Сквернословие из уст человека возраста и объемов Каспиана ему было неприятно.

– У вас в подвале очень много деревянного и бумажного хлама. Если вам он не нужен, то могу ли я его использовать? Для костра в День Гая Фокса?

– Да ради бога. Все почему-то заинтересовались моим гребаным подвалом. Вы ведь не собираетесь устраивать ваш чертов костер на моем участке, я надеюсь?

Антони ответил, что нет, так как этот участок мало подходит для костра, и оставил Стэнли наедине с его арендой. Было видно, что ответ Каспиану не очень понравился.

Антони направился к станции метро, где мальчишки уже заняли свой пост. На этот раз с ними был еще и темнокожий мальчик. Ребята узнали Антони и, вместо того чтобы просить деньги, просто поздоровались.

– А почему бы нам не устроить костер на вот этом пустыре?

Но, даже начав говорить, Антони пытался себя контролировать. Ведь именно так может начать разговор с детьми любой педофил и извращенец.

– Если вы не против, – быстро продолжил он, – то давайте обсудим это с вашими родителями.

Лерой, темнокожий мальчик, жил со своей матерью в одном из домов на Бразенос-авеню. Оказалось, что Линтия Карвиль трудится социальным работником на полставки, что сразу вызвало симпатию Антони, хотя и без этого он не прошел бы мимо этой женщины. Он не мог отвести взгляда от этой статной дочери африканских богов, с ее идеально пропорциональным темнокожим лицом и черными шелковистыми волосами, намазанными маслом, которые были собраны в тяжелый узел у нее на затылке. Однако при этом Антони не забыл про свой план, рассказал его, и через десять минут к ним присоединились белые соседи, председатель местной Ассоциации жителей района Бразенос и мать одного из приятелей Лероя, Стива. Председателю идея Антони очень понравилась. Уже много месяцев ассоциация боролась за то, чтобы управа превратила пустырь в детскую площадку. Подобное событие наверняка сыграет им на руку. 5 ноября можно устроить большой праздник и, может быть, даже пригласить на него представителей управы. Линтия сказала, что берет на себя хот-доги, а в помощь себе пригласит маму еще одного мальчика, Дэвида. А когда Антони рассказал им о залежах дерева в подвале своего дома, то Стив сообщил, что у его старшего брата есть тележка с корзиной, которую он может подкатить к 142-му в следующую субботу. Потом они обсудили чучело Гая, которое мама Стива обещала нарядить в старый костюм своего мужа. Линтия приготовила много крепкого и очень вкусного кофе, и на Тринити-роуд Антони появился только ближе к ланчу. Он совершенно забыл, что Джонатан переезжает на новую квартиру. Переезд, как убедился Антони, был в самом разгаре. Брайан и Джонатан таскали вниз коробки и укладывали их в сильно потрепанную машину Брайана.

Весты нигде не было видно.

– Я вам сейчас помогу, – вызвался Антони и тут же пожалел об этом. Брайан хлопнул его по спине и торжественно заявил, что теперь он знает, к кому можно обратиться, если ему потребуется дружеское участие после отъезда Джонатана.

У Джонатана, так же как и у Антони, не имелось собственной мебели, но у него были сотни пластинок и довольно много книг, самой тяжелой и часто используемой из которых был Оксфордский словарь цитат. Пока они работали и подкреплялись рыбой с жареной картошкой, которую купил Брайан, проигрыватель продолжал играть. Взрывы хохота из «Электры» Штрауса раздавались с такой маниакальной последовательностью, что Антони боялся, что в любой момент может появиться Артур Джонсон. Однако тот не появился даже тогда, когда Джонатан грохнул ящик с продуктами прямо на лестнице и чуть не умер от хохота, наблюдая, как из обломков вытекают яичные желтки, коричневый соус и «долгоиграющее» молоко.

Ездить туда и обратно им пришлось несколько раз. Новое жилище Джонатана было гораздо меньше, чем то, которое было у него в 142-м. Находилось оно в старом доме, расположенном в самом неблагоприятном районе Кенборна. Подобная альтернатива Тринити-роуд поразила как Брайана, так и Антони. «Что же такое случилось с Джонатаном? – не преставал он спрашивать себя. – Почему бы не отказаться от задуманного даже сейчас? Если Дин попросит, Каспиан точно согласится предоставить ему его старую комнату».

– Нет, – сказал Джонатан, – он этого не сделает. Комната уже сдана какому-то цветному. – А потом добавил, как Цицерон – правда, не так высокопарно: – O tempora, o mores! [21]

Проигрыватель выносили в самом конце. Для этого была необходима коробка, и Брайан с Антони отправились в комнату последнего – тот вспомнил, что видел у себя в шкафу подходящую коробку. Книги произвели на Брайана большое впечатление, и через какое-то время он уже все знал о научной работе Антони. По-видимому, Брайану казалось, что написание научной работы сродни написанию захватывающего триллера.

– А вот был еще один случай, который может показаться вам интересным, – сказал он Антони, когда они проезжали мимо кладбищенской ограды. – Может быть, и в работе удастся использовать. В прошлом месяце исполнилось двадцать пять лет с того момента, как Кенборнский убийца задушил свою первую жертву. Девушку звали Морин Кован.

– Прямо на кладбище?

– Нет. На тропинке, которая проходит сзади. Множество людей используют ее, чтобы сократить путь от Военного госпиталя до остановки Элм-Грин. Она была проституткой, которая промышляла в этом районе. Я тогда был еще маленьким, но все хорошо помню.

– Маленьким? – переспросил Джонатан. – Да брось придуриваться, тебе тогда было уже тринадцать.

Казалось, что это замечание задело Брайана, но отвечать Дину он не стал.

– Убийцу так и не поймали. Свой следующий удар он нанес через пять лет, – Брайан с такой легкостью использовал эту газетную формулировку, как будто говорить подобными клише для него было обычным делом. – На этот раз это была учащаяся медицинского училища Бриджит Как-ее-там. В общем, ирландка. Он задушил ее на клочке свободной земли между больницей и железнодорожным мостом. Как думаешь, Тони, он был психопатом?

– Думаю, да. Это что, был один и тот же человек в обоих случаях?

– Так думали копы. Но больше убийств не было – то есть я имею в виду, нераскрытых. Как думаешь, Тони, почему все так получилось?

– Мог переехать в другой район, – ответил Антони, которому этот разговор начинал надоедать. – Или умер, – добавил он, потому что самому ему в год первого убийства был всего один год.

– А может быть, сел за что-то совсем другое, – предположил Брайан. – А может, находится в психушке. Меня всегда интересовало, появится ли он где-нибудь и нанесет ли еще один удар. – Он припарковал машину перед новым жилищем Джонатана. – Ну и трущоба! Джон, старина, еще не поздно вернуть все назад. А пока можешь пожить у нас с Вестой. Будешь спать на диване.

– О боже! Вот уж действительно каждую минуту рождается лох [22], – произнес Джонатан. Его слова прозвучали словно очередная цитата, и, вполне вероятно, подумал Антони, так оно и было.

Они пригласили Антони в «Великого герцога», чтобы закончить день хорошей выпивкой, но тот отказался. Было уже почти пять часов. Вернувшись домой, Антони погрузился в изучение докторской диссертации Дж. Г. Миллера «Предварительная оценка первичных и невротических психопатов», мысленно напомнив себе перевести часы – летнее время заканчивалось.

Сидя у своего наблюдательного пункта и глядя из окна столовой, Артур увидел, как прибыл новый жилец комнаты № 3. Сначала он подумал, что это просто еще один посетитель, может быть один из приятелей Ли-Ли Чан или Антони Джонсона, потому что никогда еще новые жильцы не появлялись в доме таким образом. Мужчина был абсолютно черным – таким же черным, как такси, на котором он приехал. Черными были не только его кожа и волосы – он был одет в черное кожаное пальто, и даже на таком расстоянии Артур понял, что оно, должно быть, стоило немалых денег; а из багажника машины прибывший извлек два больших черных кожаных чемодана. Артур в ужасе подумал, что новый жилец выглядит в точности как какой-то гаитянский тонтонмакут [23]. Он видел таких персонажей по телевизору и не удивился бы, если бы ему сказали, что под дорогим и стильным пальто у новоприбывшего спрятаны пара револьверов и нож. Наверняка приехал к нам, но к кому именно?

Артур закрыл свою дверь на щеколду и прислушался. Входная дверь в холле тоже тихо закрылась, человек пересек помещение и стал подниматься по лестнице. Артур выглянул как раз вовремя, чтобы увидеть, как рука цвета сепии с простым перстнем-печаткой вставляет ключ в замок комнаты № 3. Артур был в ярости. Стэнли Каспиан в очередной раз не удосужился сказать ему, что сдал комнату. Его еще раз унизили. За два подобных оскорбления он напишет жесткое письмо Стэнли и выскажет все, что думает о нем. А какой во всем этом смысл? Стэнли опять скажет, что просто не успел и что не стоит жаловаться по поводу цвета кожи нового жильца, потому что он связан по рукам и ногам этим новым Актом о расовых отношениях, который не дает арендодателю права выбора.

Во вторник Артур выяснил имя нового жильца. Как всегда, он занялся утренней почтой. В это утро писем было очень много. Одно письмо из Тайваня для Ли-Ли Чан – отправитель Чан А Фынь; два письма для Антони Джонсона – на одном штамп Йорка, на другом, цвета лаванды, – Бристоля. Ееписьма, подумал Артур, всегда приходят по вторникам или средам, и на них все еще стоит адрес: А. Джонсону, эсквайру, 2/142 Тринити-роуд. А вот миссис Р. Л. Джонсон научилась наконец писать на своих конвертах «комната № 2». Вся остальная корреспонденция, пять писем официального вида, была адресована Уинстону Мервину, эсквайру, 3/142 Тринити-роуд. Уинстон! Только представьте себе – внуки рабов из Вест-Индии дают своему сыну имя величайшего англичанина XX века! [24]А сам факт, что этот нахальный черномазый получил письма почти сразу же после своего переезда, Артур воспринял как личное оскорбление. Только подумайте – целых пять писем, которые полностью заполнили весь столик в холле!

Однако Артур не встречал нового жильца и совсем не слышал его, хотя по ночам и ждал, когда же наконец зазвучат барабаны вуду [25].

Как и предвидел Антони, отъезд Джонатана Дина послужил Брайану сигналом усилить давление на самого Антони. Он выбрал жильца из комнаты № 2 как наследника Джонатана, и теперь каждый вечер тот слышал стук в дверь и настойчивое приглашение пропустить по стаканчику в «Лилии».

– Мне надо работать, – сказал Антони после четвертого приглашения. – Жаль, но ничего не поделаешь.

– Думаю, что все потому, что я тебе не нравлюсь, – сказал Брайан со своим всегдашним видом побитого спаниеля. – Я тебя раздражаю. Ну, давай, имей мужество, признайся. Я сам знаю, что я зануда. Веста так много раз говорила мне об этом.

– Ну, коли тебе это так интересно, то да, – ответил Антони. – Меня раздражает, что я каждый день должен напиваться с тобой до бесчувствия. И я не могу себе этого позволить. – Он на секунду задумался. – Послушай, если хочешь, приходи ко мне завтра вечером. Я проставлюсь пивом.

Брайан расцвел и сказал, что Антони настоящий друг. На следующий вечер, ровно в семь, он появился на пороге комнаты № 2 с бутылкой водки и бутылкой французского вермута. Шесть банок пива, выставленные Антони, выглядели настоящей насмешкой. Весь вечер Брайан нудно рассказывал о своей работе – он торговал антиквариатом в магазине брата Весты, – об ужасах жизни на съемных квартирах; о том, что Веста не хочет ребенка, даже если у них будет свой дом; о ее постоянных отсутствиях по вечерам – на этой неделе чаще, чем раньше, – и о своем пьянстве. Тони, я что, действительно алкоголик?

Антони дал ему выговориться, время от времени вставляя односложные замечания. Он размышлял о письме Хелен. Легко было говорить о том, что расставания сближают, но «с глаз долой – из сердца вон» тоже еще никто не отменял. Антони не ожидал, что ее письма будут почти полностью посвящены страданиям Роджера. Ведь в то лето их мимолетных встреч и двух недель тайных любовных свиданий, пока муж был в какой-то командировке, о Роджере вообще не было никаких разговоров. А теперь это был Роджер, и опять Роджер, и только Роджер.

Иногда я спрашиваю себя, не лучше ли нам забыть друг друга. Мы ведь можем это, Тони. Даже я, которую ты всегда называл сверхромантичной, знаю, что люди не могут платонически любить друг друга всю жизнь. История Троиля и Крессиды прекрасна, но нереальна. Нам надо преодолеть самих себя. Ты женишься на девушке, которая будет свободна и не создаст тебе дополнительных проблем, а я смирюсь со своей жизнью с Роджером. Мне просто кажется, что я не смогу годами наблюдать за мучениями и страданиями Роджера. Ведь все эти годы я буду чувствовать ответственность за то, что разрушила его жизнь…

Как это все глупо и нелогично, подумал Антони. Они совсем не собираются платонически любить друг друга годами – это больше подходит именно Роджеру. Вся эта иррациональная чепуха…

Антони уже раз пятьдесят повторил Брайану «да», «понятно», «а вот это плохо». Это ему так надоело, что он наконец выставил Брайана за порог, сунув ему в руки две наполовину пустые бутылки с выпивкой. Сам он выпил не больше пинты пива, и поэтому опять уселся за работу и продолжал писать до двух утра.

Хриплый голос Стэнли Каспиана, который, как всегда, говорил с набитым ртом, разбудил его в десять. Антони подождал, пока Стэнли с Артуром не уйдут, прежде чем пройти в ванную. Было очень удачно, что он оказался в холле, когда пришли Линтия Карвил, ее сын, Стив и Дэвид, потому что позвонили они в звонок Артура Джонсона. Антони увидел их силуэты за красно-зеленым стеклом и подумал, что ему надо написать свое имя под своим звонком. Он вышел и провел их на задний двор к двери подвала. Линтия захватила фонарь и две свечки, а мальчики привезли тележку с корзиной. Они не стали опускать корзину в подвал, а грузили ее руками прямо на тележке. На Антони большое впечатление произвела физическая сила Линтии. У нее было идеальное тело – мускулистое, но в то же время со всеми необходимыми изгибами в нужных местах. Джинсы и свитер, которые она надела, не скрывали ее грациозных движений, за которыми Антони следил с виноватым удовольствием.

– Там гораздо больше дерева, чем я думал, – сказал он отрывисто, когда понял, что она заметила его взгляд. – Придется приезжать еще раз. – И толкнул дверь, как будто хотел ее захлопнуть.

– Не забудьте, мой мальчик все еще там, внизу, – заметила Линтия. – Все мальчишки еще там. И у них ваш фонарь.

Профессиональная подготовка спасла их от попадания во всегдашнюю ловушку для взрослых: мы сделаем все сами, потому что так будет быстрее и лучше, чем если этим будут заниматься дети. Но после того как тележка наполнилась, они позволили ребятам исследовать оставшуюся часть подвала.

– Лерой! Где ты? – позвала Линтия, и в ответ они услышали приглушенное «мам!», полное восторга и озорства.

Стив и Дэвид сидели в первой комнате подвала на перевернутой коробке, и между ними лежал фонарь. Увидев Линтию, они захихикали. Со свечой в руке она прошла через вторую комнату, двигаясь довольно неуверенно среди гор мусора. Антони шел сразу за ней, поэтому, когда, приблизившись к порогу третьей комнаты со свечой, которая только слегка разгоняла черную пустоту, Линтия вскрикнула от ужаса, он схватил женщину за плечи.

Ее страх был мимолетным. Крик ужаса уступил место веселью в стиле Вест-Индии, и она, сбросив руки Антони со своих плеч, бросилась вперед, чтобы поймать мальчика, который прятался в углу. Пока женщина ловила смеющегося мальчугана в пляшущем свете свечи, Стив высветил фонарем у противоположной стены бледную фигуру, опирающуюся на стену, с сумкой, надетой на согнутую руку.

– Ты хотел довести свою бедную мамочку до инфаркта, я тебя знаю, – сказала Линтия.

– Испугалась, испугалась, испугалась! – повторял мальчик не переставая.

– Да все они тут в заговоре, – сказал Антони. – Интересно, как эта штука здесь оказалась?

Он подошел к манекену, с интересом рассматривая помятое лицо и большую дыру на горле. А потом, сам не понимая почему, дотронулся до гладких, прохладных плеч. И ему сразу же вспомнилось теплое тело Линтии под его пальцами, и Антони понял, насколько он изголодался по простым прикосновениям к женщине. В фигуре, которая лежала перед ним, было что-то непристойное – казалось, что эта бездушная кукла с небывало белой кожей, твердой, как панцирь черепахи, и неестественно тонкими и длинными конечностями просто издевается над ним. Ему хотелось пнуть этот манекен и оставить его валяться на грязном полу, но он сдержал себя и быстро отвернулся. Остальные уже ждали его у выхода, собрав фонари и свечи.

Глава 9

В ноябре кончался срок, который Антони дал Хелен на размышление и принятие решения. Теперь ноябрь был уже не за горами, и он должен был звонить Хелен в среду, 30 октября. Письмо, которое Антони получил во вторник, было посвящено на этот раз не страданиям Роджера, а их с Хелен чувствам. В письме она писала о своей любви и вспоминала о том, как они занимались любовью, поэтому когда он читал его, то почувствовал напряжениевнизу живота, которое обычно появляется при воспоминании о каком-то одном, особенном соитии. Понимая это, он решил, что в телефонном разговоре обязательно вспомнит о том разе, чтобы усилить давление на женщину. Именно из-за этого Антони не хотел, чтобы его разговор услышала Ли-Ли Чан, или семейка Котовски, или новый жилец, которого он мельком видел один или два раза. Почему бы не попросить у Линтии Карвил разрешения воспользоваться ее телефоном? Это может дать ему двойной выигрыш. Во-первых, полное уединение, а во-вторых, подобная просьба, которую надо будет объяснить, что, несомненно, приведет к обсуждению его отношений с Хелен, сможет укрепить зарождающуюся дружбу между ним и Линтией.

Однако ситуация вновь изменилась к 29 октября. Антони выудил из-под горы официальных писем, пришедших на имя Уинстона Мервина, письмо Хелен и распечатал его только для того, чтобы очень сильно расстроиться.

Когда ты позвонишь мне в среду, ты будешь, я знаю, требовать от меня ответа. Тони, я еще не приняла никакого решения. Я просто не могу. Мы с Роджером провели ужасный уик-энд. Он вдруг начал задавать мне вопросы о том, что я делала в те две недели, когда он ездил в Штаты в июне. Раньше я говорила ему, что одни выходные провела у своей сестры. Боюсь, что он узнал от моего шурина, что я к ним не приезжала. Он сильно угрожал, бесновался и дулся на меня, однако вечером впал в патетику и пришел в мою комнату после того, как я легла. И снова стал изливать на меня все свои беды: говорить о том, как он мечтал, чтобы я вышла за него замуж, как он семь лет добивался этого – что само по себе глупость, так как я не так стара, – и как он не перенесет, если я вычеркну его из своей жизни. Тони, это продолжалось много часов. Я понимаю, что это шантаж, но ведь большинство людей на него поддается, правда?

Антони почувствовал облегчение, что не успел переговорить с Линтией. Может быть, стоит лучше перестраховаться? А почему нет? Девушка из Вест-Индии казалась ему сейчас более привлекательной, чем когда-либо, даже больше, чем во время того ланча, который они втроем, вместе с Лероем, съели в прошлую субботу, когда все вместе встретились в Ассоциации жильцов после сбора древесины. А если – и все к этому, по-видимому, идет – ему предпочтут этого метко стреляющего барана и он потеряет Хелен?.. Может быть, в этом случае не стоит рисковать своими отношениями с Линтией – уж ее-то мужа нигде поблизости не видно. Ей ведь может и не понравится, что ее выбрали в качестве замены, как опцию, так сказать…

С горечью Антони подумал, что теперь ему все равно, кто сможет услышать его разговор с Хелен. Одно он знал точно – этот разговор не услышит Веста Котовски, которая пронеслась мимо него в длинном черном платье с капюшоном, когда он поднимался по ступенькам станции метро. Антони зашел в табачный киоск и купил коробку спичек, протянув фунтовую бумажку. На сдачу он получил кучу десятипенсовых монеток, которые нужны были для телефона. И ему наверняка понадобится вся эта куча до последнего пенса.

Чувствовалось, что Хелен нервничает, когда сняла трубку, но это все-таки был ее голос, который он не слышал целый месяц, поэтому Антони мгновенно забыл про свой гнев. Этот голос был таким мягким, нежным и завораживающим. Антони сразу вспомнил губы, которые произносили эти слова – нижняя губа была слегка надута, поэтому рот имел форму сердечка, – и позволил Хелен говорить, не прерывая ее, весь погруженный в воспоминания об этих губах.

Затем он наконец вспомнил, насколько важен для них был этот разговор и о том, что он должен ей сказать.

– Я получил твое письмо.

– Сильно рассердился?

– Ну конечно, Хелен. А ты как думаешь? Я сыт всем этим по горло. Кажется, что я уже готов согласиться даже с тем, что ты предпочтешь мне Роджера. Наверное, ты была права, когда писала в одном из своих писем, что рано или поздно мы забудем друг друга. Но я не могу больше находиться в подвешенном…

Антони замолчал. Дверь квартиры Котовски открылась, и оттуда появился Брайан. Он стал делать Антони сигналы, показывая, как подносит воображаемый стакан ко рту.

– Не могу! – рявкнул Антони. – Как-нибудь в другой раз.

– Тони, что ты сказал? – прошептала Хелен.

– Это я не тебе. Телефон находится на виду у всех. О, черт побери! – воскликнул он, услышав короткие гудки – телефон требовал новой порции монет. – Хелен, ты не могла бы перезвонить мне? Я дам тебе номер…

– Нет, пожалуйста, – прервала она его, и в ее голосе звучал неподдельный страх. – Мне ведь придется объяснять, откуда взялся этот счет!

– Так ты собираешься все еще быть там, когда придет этот чертов счет? – спросил он после короткой паузы.

– Тони, я ничего не знаю! Я подумала, что ты мог бы приехать на Рождество, остановился бы в гостинице, и мы бы смогли увидеться, и все еще раз обговорить, и я бы смогла объяснить тебе, как сложно…

– Ну нет! Только не это! – взорвался Антони. – Приехать на неделю и увидеть тебя минут на пятнадцать, ну, от силы на один вечер, когда тебе удастся сбежать из этой твоей тюрьмы? А потом, может быть, на Пасху? А потом, если повезет, летом? Пока ты все еще колеблешься, а я все еще пытаюсь понять? Ну нет, Хелен, я не собираюсь быть ручной болонкой замужней женщины.

Гудки раздались снова. Он вставил следующую порцию монеток.

– У меня мелочь заканчивается.

– Я люблю тебя, и ты должен это знать.

– Нет, я этого не знаю. И, пожалуйста, прекрати плакать – это очень важно. Твое следующее письмо будет очень важным для нас; может быть, это будет самым важным письмом из всех, которые ты когда-либо писала. Если ты приедешь ко мне, то я найду нам квартиру и буду о тебе заботиться. И тебе не надо будет бояться Роджера, потому что я буду с тобой. Роджер разведется с тобой, когда поймет, что у него нет шансов, и мы поженимся. Но ты должна понять, что следующее письмо – это твой последний шанс. Я сыт всем этим по горло. Мне надоело, что меня пинают, как собачонку, и мое терпение не безгранично. – Ярость заставляла его говорить все быстрее – ярость и то, что он боялся, что опять раздадутся эти короткие гудки. – Не забывай, что в мире существуют и другие женщины. И когда ты говоришь мне, что боишься, если твой муж увидит счет, который придет через три месяца, то все это начинает напоминать мне французский фарс. Я начинаю думать, что мы уже опоздали.

В ответ Антони услышал всхлипывания, которые были прерваны отрывистыми короткими гудками. Он с грохотом повесил трубку, даже не удосужившись сказать «до свидания». В тишине прислонился к стене. Его дыхание было таким тяжелым, как будто он только что вернулся с пробежки. В руке у Антони оставалась последняя двухпенсовая монета. Повинуясь импульсу, он набрал номер Линтии.

Лишь услышав его голос, она пригласила его на чашку кофе.

Антони заколебался. Его разговор с Хелен был настолько эмоциональным, что он никак не мог вспомнить, дал он ей свой телефон или нет. А что, если она ему перезвонит?.. Нет, он не может прийти, но, может быть, Линтия согласится прийти к нему? С удовольствием, вот только попросит жильца с верхнего этажа присмотреть за Лероем.

Артур слышал все, или, по крайней мере, все, что человек может услышать из телефонного разговора. Так как ответов женщины он не слышал, то не мог понять, уйдет или нет жилец из комнаты № 2. Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть он уйдет. Артур с удивлением понял, что молится. Может быть, тому богу, портрет которого, с короной из терновника, висел в церкви Всех Святых, куда он ходил в воскресную школу? Хотя в действительности ни он, ни тетушка Грейси в бога не верили. Ну, пожалуйста, пусть он уйдет.

Но свет из окна № 2 продолжал освещать поросший лишайником бетонный двор. Артур услышал, как открылась и вновь закрылась входная дверь, а затем увидел то, чего никогда еще не видел в этом доме. На двор упала тень сразу двух голов – Антони Джонсона и другой, с тяжелым, заколотым заколками на затылке шиньоном. Весь задрожав, Артур отвернулся, сорвал с кровати розовое покрывало и стал хватать подушки. Одну за другой, погружаясь пальцами в их мягкость и теплоту, сжимая и сдавливая их ногтями с такой силой, что в одной из них появилась прореха. Но это не принесло Артуру никакого облегчения, поэтому, когда приступ бесцельной ярости прошел, он бросился лицом вниз на кровать и разрыдался.

На этот раз на Линтии была надета длинная шерстяная юбка, расшитая оранжевыми цветами. Верхнюю часть ее тела скрывало желтое пончо, а в волосах были маленькие золотые заколки.

– Как видите, я оделась, – сказала она, – потому что вы ждете еще гостей. Устраиваете вечеринку?

Антони расстроился, потому что она не оделась только для него.

– Я никого больше не жду. Почему вам пришла в голову мысль о вечеринке?

– Но ведь вы же не захотели прийти ко мне, – она подняла брови идеальной формы, которые походили на арки над белыми лунами ее зрачков. – А, теперь я все поняла.Вам настолько нравится эта изысканная комната, со всем ее антиквариатом и роскошным видом на древний, как мир, подвал, что вы просто не хотите из нее никуда выходить. А вы знаете, что ваша люстра похожа на «португальский кораблик»? [26]

– Я знал, что она похожа на медузу, – рассмеялся Антони, – но не догадывался, на какую. Все дело в том, что мне могут позвонить.

– А-а-а…

– И совсем не «а-а-а», – Антони включил чайник и достал чашки. – Когда-нибудь я расскажу вам об этом звонке. А сейчас лучше расскажите мне о себе.

– Да там не так уж и много рассказывать. Мне двадцать девять лет, и родилась я в Кингстоне. Который на Ямайке, а не здесь, в Англии. Сюда я переехала вместе с родителями, когда мне исполнилось восемнадцать. Здесь же, в Кенборне, получила профессию социального работника. Вышла замуж за врача, – она взяла в руки выпавшую заколку. – Мой муж умер от рака три года назад.

– Мне очень жаль.

– Да, – она взяла чашку кофе, предложенную Антони. – Теперь ваша очередь.

– Моя? Ну, я тот, кого называют вечным студентом…

Произнеся это, он вспомнил, что первой его так назвала Хелен, которая, по-видимому, цитировала какую-то из пьес Чехова. Она ему не перезвонит. По крайней мере, не сегодня. Антони стал рассказывать Линтии о своей работе, но мягко отобрал у нее свои заметки, не дав их прочитать.

Психопат испытывает очень мало сожаления по поводу своих действий, по поводу своей жестокости по отношению к детям и животным, даже по поводу убийства. Гораздо больше он расстроится, если не сможет выполнить обычные или обязательные действия, которые, с точки зрения их ценности для общества, совершенно бесполезны.

Антони совсем не об этом хотел говорить сегодня вечером. Жаль, что в комнате не было дивана, а только два разнокалиберных стула – один с прямой спинкой, а другой обитый твидом – и то, что с большой натяжкой можно было назвать пуфиком. На нем-то Антони и расположился. Постепенно и, как ему казалось, с большим искусством он придвигал пуфик все ближе и ближе к Линтии. Он был уже очень близок к ней и к тому, чтобы рассказать ей обо всем, что происходило между ним и Хелен, как вдруг раздался резкий стук в дверь. Ему звонят. Сам бы он отсюда звонок не услышал… Антони распахнул дверь. На пороге стоял новый жилец из комнаты № 3, высокий и симпатичный, похожий на Мухаммеда Али.

– Прошу прощения, что беспокою вас, – сказал Уинстон Мервин на безукоризненном академическом английском языке, который сильно отличался от мягкого, теплого, наполненного солнцем акцента Линтии. Мужчина протянул стеклянную солонку. – Не могли бы вы одолжить мне немного соли?

– Конечно, – ответил Антони, распахивая дверь. – Заходите.

Никакого телефонного звонка. Конечно, он не дал ей своего телефона. Теперь Антони это хорошо помнил. Уинстон Мервин вошел в комнату. Он подошел прямо к Линтии, которая, если это вообще можно сказать о негритянке, сильно побледнела. Она привстала, протянула руку и произнесла:

– Таких совпадений не бывает. Это просто невероятно.

– Ну, это не совсем совпадение, – ответил посетитель. – Соль была только поводом. Я видел, как ты входила в дом.

– Да, но поселиться здесь, именно в этом доме… – Линтия повернулась к хозяину. – Мы знали друг друга на Ямайке, Антони. А не встречались уже двенадцать лет.

Глава 10

На коврике возле двери лежали три письма на имя Уинстона Мервина, счет для Брайана Котовски и письмо в лавандовом конверте из Бристоля на имя Антони Джонсона. Держа его в руке, Артур размышлял, что бы в нем могло быть написано. Решилась ли женщина бросить мужа и переехать к Джонсону? Хотя большого интереса по этому поводу он не испытывал; его сейчас вообще ничто не волновало, кроме того, что ему было необходимо проникнуть в подвал. В ночь на 5 ноября было довольно холодно, и с утра все стены домов, провода и ступени были покрыты толстым слоем изморози. Желтые листья, забившие все канавы, блестели на морозе металлическим блеском. Артур взялся за створку ворот и понял, что они уже отперты. Первый раз Барри появился раньше него. Артур увидел мальчишку, стоящего перед кучей деревянных деталей и собирающегося поднести спичку к шутихе.

– Немедленно прекрати, – сказал Артур голосом, в котором явственно слышалась угроза. – Ты что, хочешь здесь все поджечь?

Он вошел в свой офис. Барри появился следом и угрюмо прислонился к притолоке.

– В твоем возрасте меня очень сильно наказывали, если мне приходило в голову даже просто дотронуться до фейерверка.

– А чего это вы такой злой прямо с утра? – поинтересовался Барри, выдув оранжевый пузырь.

– Да как ты смеешь так со мной разговаривать? – прогремел Артур. – Убирайся с глаз моих и приготовь мне чашку чая.

– В половине десятого утра?

– Делай, что тебе говорят. Когда я был в твоем возрасте, то был счастлив, если утром мне вообще удавалосьвыпить чашку чая.

Когда я был в твоем возрасте… Глядя из окна своей каморки на белую пустоту двора, Артур задумался о своем потерянном детстве. Наказали бы его за фейерверк? Возможно, что к тому моменту, как он достиг нынешнего возраста Барри, его уже отучили делать любые необдуманные шаги.

– До тех пор, пока ты не вырастешь, – говорила обычно тетушка Грейси, – хозяин в доме я.

Ее собственная слабость и неряшливость, вероятно, привели к тому, что и Артур вырос ленивым, неаккуратным, пренебрегающим своей работой и обязанностями. Только посмотрите, что он сделал, как только получил эту самую свободу – он сразу натворил такого, что точно лишился бы всякой свободы, если бы это только стало известно. Так же как тот случай с младенцем миссис Гудвин… Но прежде чем Артур перешел к этим воспоминаниям, появился Барри с чаем.

– А вы уже видали костер, который сложили на пустыре?

– Осторожнее, не разливай чай, я предпочитаю пить его из чашки, а не из блюдца, – заметил ему Артур. – Нет, не видел. И кто же это его сложил?

– Люди, дети, ну, я не знаю… Но они натаскали туда чертову уйму деревяшек. Думаю, что это будет лучший костер в Кенборне. Из вашего окна его, пожалуй, хорошо не разглядишь. Он как раз сзади решеток на Бразенос.

– Будем надеяться, что не произойдет никакой катастрофы, – заметил Артур, прихлебывая чай. – Думаю, что сегодня у пожарных будет тяжелая ночь. Ну а теперь, когда ты уже вдоволь попользовался сахаром мистера Грейнера, может быть, соизволишь очистить мою корзинку для мусора?

На столе лежала внушительная пачка писем. Артур стал аккуратно открывать конверты. Однажды, в спешке, он разорвал пополам чек на приличную сумму денег. Но сегодня утром Артур просто никак не мог сосредоточиться. По тем образам, которые возникали у него в мозгу, по тем воспоминаниям, которые вдруг там всплывали, – он думал, что многие из них давно забылись, – по тому давлению, которое почти раскалывало его голову, он понимал, что его терпению подошел конец. Эти образы, естественно, включали в себя мертвые лица – тетушки и тех двух девушек.

А теперь он, ко всему прочему, опять увидел этого младенца и услышал его крики. Тетушка Грейси приглядывала за младенцем по просьбе матери. Артур смутно припоминал, что у миссис Гудвин заболел какой-то родственник, и ей обязательно надо было его посетить.

– Если мне придется выскочить в магазин, – сказала тетушка Грейси, – то здесь останется Артур. – Она со значением посмотрела на мальчика. – Для него будет полезно доказать, что на него можно положиться.

Как только за ней закрылась дверь, Артур подошел и встал около младенца, рассматривая его с непонятным вожделением. Младенцу было месяцев шесть, и он был толстый и сонный. Артур убрал одеяло и приподнял теплую распашонку, которая была на нем надета. Младенец так и не проснулся. Сейчас Артуру хорошо была видна белая ворсистая салфетка, закрепленная безопасной булавкой над его штанишками. «Безопасная» было достаточно странным определением для такого очевидно опасного оружия. Артур отстегнул булавку и, переполненный сознанием собственной власти и непонятной радостью, воткнул ее до самой загибающейся головки в живот ребенку. Младенец проснулся с оглушительным криком, а на его коже появилась большая капля бордовой крови в том месте, где Артур вытащил булавку. Какое-то время он прислушивался к крикам и наблюдал за младенцем; наблюдал за его ртом, широко раскрытым в крике, за его глазами, из которых слезы лились на бордовое от натуги лицо. Он просто наблюдал и слушал. Тетушка Грейси никогда не ходила по магазинам долго. К счастью. Ведь Артуру надо было все привести в порядок, чтобы его не ругали. И, тоже к счастью, булавка, кажется, не задела никаких жизненно важных органов. Он поменял пеленку, которая насквозь пропиталась мочой и была испачкана кровью, выстирал ее – тетушка Грейси это одобрила и даже похвалила его! – и к тому моменту, когда она возвратилась из магазинов, младенец только жалобно плакал, как большинство младенцев, без всякой видимой причины. Ведь ничего плохого с этим младенцем не произошло. Артур подумал, что теперь он уже был мужчиной старше тридцати. Ни его, ни тетушку никогда не обвиняли в том, что у младенца появилась рана, да и вряд ли ее тогда вообще заметили. Однако Артур был и сейчас рад тому, что тетушка всегда быстро возвращалась с покупками. Потому что только одному богу ведомо, куда бы он еще воткнул булавку и сколько бы еще раз он это сделал, если бы знал, что тетушка Грейси придет не скоро. Нет, все-таки она действительно была его ангелом-хранителем и защитницей, которую после ее смерти сменила та, другая защитница, его терпеливая белая леди, одетая в одежды тетушки…

Был уже час дня, а Артур еще не ответил ни на одно письмо. Может быть, после хорошего ланча… Он надел свое пальто из серого твида с серебристым отливом, на один тон светлее, чем его шелковый галстук со стальным отливом. Этот галстук Артур перед выходом затянул так, что тот его чуть не задушил. По пути в кафе он остановился и осмотрел сложенный костер. Тот был высотой футов пятнадцать [27], и с двух сторон его подпирали козлы. Артур покачал головой – он никак не мог понять, что именно вызвало у него такое недовольство, – затем быстро пошел в сторону кафе, надеясь, что морозный воздух, если его вдыхать с правильными интервалами, очистит его голову от пульсирующей боли. Вернувшись, он обнаружил у себя в офисе женщину в пальто из верблюжьей шерсти, которая проводила опрос для какого-то исследования. Артур назвал ей свое имя и адрес, а затем рассказал, что поддерживает консерваторов, не женат и работает в должности инспектора-контролера. Назвать свой возраст он отказался. Женщина все записала, и Артуру стало немного легче.

Корреспонденция все еще ожидала его, и теперь, поскольку утром он предпочел бездельничать, все шло к тому, что ему придется задержаться после работы. Зимой, когда сумерки наступали в пять часов, Артур предпочитал уходить из офиса именно в это время. В это время на улицах было полно людей, и он мог спокойно, что называется «под наблюдением», попасть домой до наступления темноты. Однако Артур успокоил себя тем, что сегодня люди будут на улицах до позднего вечера. Уже сейчас можно было видеть золотые, пурпурные и белые ракеты, взлетающие в бледное и все еще освещенное солнцем небо.

Однако из-за извращенного желания увидеть, как праздник будет испорчен, Артур мечтал о том, чтобы пошел дождь. Он даже несколько раз выходил на крыльцо, чтобы посмотреть на термометр. Во время ланча на небе появились облака. Но с того времени облака как-то сжались и исчезли, как будто съеденные морозцем, так как термометр постоянно падал, начиная с 37 градусов до 36, 35, а теперь, в пять тридцать, он показывал уже 29 градусов [28].

Солнце еще не успело сесть, как на голубое небо, чистое и блестящее, как пластинка ляписа, высыпали звезды. И эти звезды, яркие и вечные, спокойно наблюдали, как шутихи, эти искусственные метеориты, взлетали в эфемерные галактики. Артур опустил жалюзи, чтобы хлопки праздничных фейерверков больше не мешали ему, хотя до него ясно доносились голоса и смех людей, собиравшихся на костер и праздник. В десять минут седьмого Артур закончил последнее письмо и напечатал последний адрес. Все письма он положил в лоток «исходящие», чтобы Барри утром не забыл их отправить. Надев пальто, еще раз подтянул галстук и вышел из офиса, заперев ворота. Празднующие, по мнению Артура, шумели совершенно непристойно. Он вышел на Магдален-хилл и подошел к металлической сетке. За ней, на пустыре, уже собралась небольшая группа жителей из близлежащих домов. Столы на козлах были закрыты бумажными скатертями, и на них высились горы сэндвичей, булочек, хот-догов и стояло множество чашек с супом. Пар от супа поднимался в воздух. По прикидке Артура, здесь собралось около ста человек, в основном детей и женщин, но было и с полдесятка мужчин. Все были одеты в ветровки или в толстые пальто с шарфами. Трава уже подмерзла и была в изморози, поэтому ботинки присутствовавших оставляли на ней темные полосы. Огни из окон домов на заднем плане бросали оранжевые отсветы на движущиеся фигуры, траву, покрытую инеем, внушительную гору деревяшек: на всю эту сцену, напоминавшую картины Брейгеля [29].

Одна из женщин поставила на стол коробку, полную клубней картошки. Артур предположил, что ее собираются печь в углях, оставшихся после костра. Ну и вкус же у нее будет, подумал Артур, увидев, как мужчина, чернокожий мужчина – а все эти негры были для Артура на одно лицо, – поливает жидкостью для растопки костра дерево, картон, бумагу и саму фигуру Гая Фокса. Артуру пришлось признать, что чучело было сделано мастерски, если только вы вообще интересуетесь подобными вещами: человеческая фигура в полный рост, одетая в мужской костюм, с маской из папье-маше вместо лица и большой соломенной шляпой на голове. Артур уже собирался отвернуться – его любопытство было полностью удовлетворено, и он ощущал даже некоторое отвращение ко всему происходящему, – как вдруг краем глаза он заметил что-то (или кого-то), что заставило его замереть на том месте, где он стоял. Потому что из толпы появился мужчина с коробкой спичек в руках, высокий мужчина с копной светлых волос, которые спускались на воротник его кожаной куртки, и этим мужчиной был Антони Джонсон.

Артур даже не задумался, что он здесь делает и почему занимается этой детской ерундой. Он понял только одно: человек не может находиться одновременно в двух разных местах. Если Антони Джонсон находится здесь – а, судя по детским крикам, он был главным церемониймейстером всего праздника, – то он не может в это же время быть в доме номер 142 по Тринити-роуд. Создавалось впечатление, что здесь Антони проведет еще несколько часов, и все это время за подвалом никто не будет наблюдать. Там будет темно и очень холодно, и очень пусто, но в эту ночь, полную громких криков и взрывов смеха, все это придаст его фантазиям еще большую, чем всегда, реальность.

Все существо Артура наполнилось яркой и в то же время какой-то усталой радостью. До этого момента он даже не подозревал, насколько срочно ему нужна женщина из подвала. Ни одно из его воспоминаний, ни одна из его фрустраций не сказали ему об этом так ясно, как сказал вид Антони Джонсона, зажигающего первую спичку и подносящего ее к куче деревяшек. Но, наслаждаясь этим чувством и прислушиваясь к тому, как оно растет в нем, Артур понимал, что должен позволить ему вырасти до самого неба. У него для этого было время, очень много времени. И кульминация, и последующий оргазм будут тем сильнее, чем дольше он будет их сдерживать.

Артур стоял, продолжая дрожать, но теперь это была уже дрожь экстаза. Он больше не боялся темной стороны своего «я». Он находил счастье и удовлетворение в том, что наблюдает, как Антони Джонсон бросает все новые и новые горящие спички в гору дерева, пока наконец не появились первые язычки пламени, которые затрещали и загудели в этой деревянной пирамиде. Когда пламя занялось и его языки стали лизать ноги чучела, раздались первые залпы салюта. Ракета взлетела, окутанная искрами, а вдоль загородки, под наблюдением чернокожего мужчины, дети зажгли первое в длинном ряду Огненных Колес [30]. Одно за другим они начинали свое вращение в желтых и зеленых сполохах пламени. А все еще бледные, но крепнущие с каждой минутой языки пламени костра подбирались все ближе и ближе к ногам чучела, доставая уже до черного костюма, в который оно было одето, пока наконец не добрались до его головы и лица, пробиваясь из пустых глазниц маски и превращая соломенную шляпу в пылающую корону.

Шляпа свалилась. Костюм сгорел и тоже свалился вниз. Белые, длинные и блестящие конечности непристойно торчали из-под обгоревшего костюма, пока огонь наконец не добрался и до них и не стал жадно их пожирать. Артур подошел еще ближе к сетке. Его пальцы вцепились в ее холодные переплетения. Маска превратилась в горящий шар, который неожиданно свалился с головы чучела и, как шутиха, упал на землю, разбрасывая вокруг себя фонтаны искр. Вскрикнул ребенок, и мать отвела его в сторону. Теперь языки пламени лизали обнаженное лицо. И это было не мужское, а женское лицо: белое, спокойное и даже красивое в своем окончательном безразличии ко всему происходящему. Казалось, оно двигалось, и все приближалось и приближалось к Артуру, пока наконец полностью не заслонило собой и сам костер, и взлетающие фейерверки. Теперь перед его глазами было только знакомое и любимое лицо. Оно слегка скривилось, как бы пародируя лица тех, кого заживо сжигали на кострах. Дырка под подбородком увеличилась и широко раскрылась, как будто горло перерезали бритвой, и вот наконец пламя полностью охватило это лицо, с похотливой жадностью поглощая деформированные черты.

Его белая леди, его тетушка Грейси, его ангел-хранитель…

Глава 11

Дом 142 по Тринити-роуд стоял пустой и темный. Окна, выходящие на улицу, блестели, как темные стеклянные провалы, в мрачном обрамлении неподвижных штор. Светлые занавески на окнах верхнего этажа выглядели как бальные кружевные платья женщин, которые тщетно ждут, когда их пригласят на танец. Внутри дома стояла абсолютная, неподвижная тишина. Артур, прислонившийся горячим лбом к прохладным деревянным перилам, подумал, что еще никогда не видел дом таким пустым и безмолвным – ни стука каблуков, ни тихого смеха, ни приглушенных разговоров, ни шума чайника, ни журчания воды, ни гудения нагревателей, ни хлопанья дверей… ни единого признака жизни вообще. Казалось, что дом заснул, но заснул как животное, готовое мгновенно проснуться при малейшей опасности. Артур мог бы разбудить дом, поднявшись к себе наверх и проделав все те обычные, рутинные действия, которые проделывал каждый вечер. Он мог бы зажечь лампы, наполнить чайник, включить телевизор, разобрать постель, открыть окно в спальне – и посмотреть вниз, на внутренний дворик, который наконец был темным, но лишенным всех своих соблазнов.

Ярость охватила Артура. Он включил свет в холле и сделал несколько шагов по направлению к комнате № 2. Его натуре претила мысль об уничтожении чужой собственности, потому что он всегда уважал ее, но если бы ему удалось попасть в эту комнату именно в тот момент, то он, скорее всего, уничтожил бы книги Антони Джонсона. Один за другим он стал открывать ящики стола Каспиана. Все знали, что Стэнли иногда оставляет там запасные ключи, но сейчас в них не было ничего, кроме каких-то скрученных бумажек и обрывков веревки. И все-таки, подумал Артур, он должен отомстить. Он нисколько не сомневался, что действия Антони Джонсона были актом мести по отношению к нему, Артуру Джонсону. Все эти недели Антони таил против него обиду – разве это не было видно по его поведению? – потому что Артур случайно, по ошибке, открыл то письмо из управы. Теперь пришла очередь Артура. И он должен постараться отомстить Антони той же монетой. Но как?

Когда он отвернулся от стола и двери комнаты № 2, его взгляд случайно упал на столик в холле. Он почувствовал, как все внутри у него сжалось. Все письма еще лежали на своих местах: счет на имя Котовски, официальная корреспонденция на имя Уинстона Мервина и конверт лавандового цвета на имя Антони Джонсона из Бристоля. С самого утра никто еще не возвращался в дом и не брал своих писем. Артур накрыл рукой конверт, который предназначался Антони Джонсону. Рука его слегка дрожала. Эта дрожь появилась в тот момент, когда он увидел костер и его последствия. С того самого момента дрожь жила в его теле, заставляя пальцы постоянно мелко вибрировать. Кровь стучала в висках, как будто там у него находились поршни какого-то чудовищного механизма. Артур вспомнил о телефонном разговоре, который подслушал несколько дней назад. «Следующее письмо – это твой последний шанс…» Ее следующее письмо. Артур поднял конверт, осторожно держа его за края, как будто середина его была раскалена. В его мозгу раздались слова тетушки Грейси: «Чужая переписка неприкосновенна, Артур. Открыть чужое письмо – все равно что украсть чужое».

Но сейчас ее не было рядом с ним. Она уже больше не направляла его действия, не следила за ним, не оберегала его… Артур вскрыл конверт. Он разорвал его так яростно, что конверт развалился на две части. Артур достал письмо. Оно было напечатано на машинке, подобной той, что стояла в его офисе, на тонкой бумаге, которую обычно используют для вторых или третьих копий.

Милый Тони, мне кажется, что с нашего последнего разговора по телефону я очень сильно изменилась. Может быть, я стала взрослой. Внезапно, когда ты повесил трубку, я поняла, что ты абсолютно прав. Я больше не могу прятаться и играть в эту отвратительную игру. Я вдруг отчетливо поняла, что должна наконец выбрать между тобой и Роджером. Я бы перезвонила тебе в тот же день, но оказалось, что не знаю твоего номера. Абсурд, правда? Я только знаю, что фамилия твоего хозяина похожа на название то ли реки, то ли моря. Тони, я сделала свой выбор. Я наконец выбрала тебя, полностью и окончательно. Навсегда ли? Очень на это надеюсь. Ты же знаешь, что я уже один раз давала обещание любить вечно, поэтому я очень боюсь теперь делать такие многозначительные и далеко идущие обещания. Но я готова уйти от Роджера и выйти за тебя замуж, если ты все еще этого хочешь. Не злись на меня, но я пока еще ничего не сказала Роджеру. Я боюсь, ну конечно я боюсь, но не только из-за этого. Я не могу сказать ему, что ухожу от него, пока мне некуда и не к кому идти. Все, что нужно для того, чтобы я наконец ему все сказала, это твое письмо – ты можешь написать мне на рабочий адрес, – в котором ты скажешь мне, где и когда мы встретимся. Если ты получишь это письмо во вторник, то, значит, твой ответ придет ко мне самое позднее в пятницу. Ты же понимаешь, что все, что мне сейчас необходимо, – это знак от тебя, что я тебе не опротивела и что ты все еще меня хочешь. Я сделаю все, что ты велишь мне. Командуй.

Тони, прости меня за то, что я так долго играла с тобой в кошки-мышки. Но теперь все игры закончены. Мы можем быть вместе уже в эту субботу. Скажи, что это так, и я приеду, даже если мне придется убежать от Роджера в одной ночной рубашке. Я превращусь в Марию Стюарт и буду вечно сопровождать тебя в твоих блужданиях. Люблю тебя. Х.

Артур почувствовал, как его переполняет ощущение всемогущества. Так же как его судьба и душевное спокойствие находились еще совсем недавно в руках Антони Джонсона, так и судьба и душевное спокойствие Антони находились сейчас в руках Артура. Око за око, зуб за зуб. Антони Джонсон отобрал у него его белую леди; теперь Артур отберет у него его женщину и лишит его последнего шанса, так же, как он сам был его лишен.

Артур смял письмо и конверт и засунул их в карман брюк, затем пересек холл и подошел к ступеням лестницы. Как ужасна и одновременно прекрасна была эта тишина! С чувством, похожим на волнение, он подумал о подвале, незащищенном и неохраняемом. А не может случиться так, что он все-таки сумеет получить там какое-то облегчение – от той атмосферы, которая так долго питала его фантазии, от тех образов, которые, возможно, еще смогут у него там появиться? Кто знает, может быть, ему удастся еще раз увидеть ее во плоти? Артур выключил свет и вышел из дома. Пройдя по боковому проулку, он оказался у входа в подвал и только тут понял, что у него нет фонаря, а есть только коробок спичек. Одну из них он зажег, проходя через первую комнату. Затем зажег вторую, и в ее пламени увидел на полу гору одежды, которая когда-то принадлежала тетушке Грейси: сумку, туфли, платье – все покрытое таким слоем мусора, что, казалось, они никогда не скрывали под собой его любимую.

И в этот момент все его фантазии умерли. Воображение Артура сжалось, и он превратился в озлобленного мужчину, разглядывающего в грязном подвале кучу старого тряпья. Спичка догорела и обожгла ему пальцы; пламя перекинулось на коробок, который неожиданно превратился в огненный шар. Артур бросил его на пол и растоптал. В темноте он попытался взять себя в руки и остановить свои всхлипывания, а потом стал на ощупь пробираться сквозь залежи мусора к входной двери.

Через проулок он вышел к фасаду дома. Здесь повернул направо и пересек лужайку. Поставил ногу на нижнюю ступеньку крыльца. Как и сотни людей, он оказался бы в безопасности, не оглянись в тот последний момент, не задумайся. Темная бездна звала Артура. Ее челюсти сомкнулись вокруг него, темные улицы приняли его, и он полетел по ним, как капля яда по венам.

Столы опустели, костер догорел, и теперь пылали только бенгальские огни, чье пламя было холодным и безопасным даже для детей. Одни они, да еще звезды, сверкали над засыпанным мусором пустырем. Линтия собрала посуду и, захватив своего сына и Стива, оставила их одних, одарив на прощание одной из своих сверкающих улыбок и взмахом руки. Антони и Уинстон Мервин стали снимать столешницы, стоящие на козлах, которые надо было вернуть в церковь Всех Святых. Последние вспышки огня, появлявшиеся на тлеющих углях, давали достаточно тепла, чтобы они не замерзли. Уинстон, казалось, полностью отдавшийся своему нынешнему занятию, произнес что-то на языке, который Антони узнал как что-то очень знакомое, но из которого не понял ни слова.

– Что вы сказали?

З везда моя – взгляни на звезды; хотел бы быть я небом,

Чтобы смотреть на красоту твою его глазами,

– перевел Уинстон, рассмеявшись.

– Вы удивительный человек. Не удивлюсь, если вы окажетесь преподавателем древнегреческого.

– Когда-то я подумывал об этом, – серьезно ответил Уинстон. – Но цифры приносят больше денег, чем Аристотель. Поэтому я и стал бухгалтером.

Антони удивленно поднял брови. А почему же тогда бухгалтер живет в такой дыре на Тринити-роуд? Вопрос был уже готов сорваться с его губ, но он остановился.

– Осторожнее, – предупредил Уинстон. – Вы держи́те с той стороны, а я возьмусь с этого угла и пойду вперед.

Они потащили столешницы вверх по Магдален-хилл и вдоль Баллиол-стрит. Громадная «римская свеча», зажженная возле «Водяной лилии», освещала зеленоватым светом похожий на пещеру вход в Ориэл-мьюз. Антони, идущий вслед за Уинстоном, подумал, что хотя тот и назвал ему процитированное произведение, но так и не объяснил, почему процитировал именно его. Сторож в церкви Всех Святых забрал у них столешницы, и Уинстон предложил выпить в «Водяной лилии». Антони согласился, но сказал, что должен сначала зайти домой, так как ждет важное письмо.

142-й был большим темным пятном в ряду ярко освещенных домов. Уинстон вошел первым и взял свои письма со столика. Для Антони ничего не было. Ну что ж, письма от Хелен не всегда приходили по вторникам. Оно обязательно придет завтра.

– Ну, вот это уже лучше, – сказал Уинстон. – Может быть, я даже взгляну на него завтра. – Он передал напечатанный на машинке листок Антони, который сразу понял, что это было предложение агента по недвижимости на дом в Северном Кенборне, самой лучшей и дорогой его части. Цена дома была 20 000 фунтов.

– Вы абсолютная загадка, – только и смог произнести Тони.

– А вот и нет. Просто потому, что я цветной, вы ожидаете, что я окажусь совсем необразованным, а потому, что я живу здесь, вы ожидаете, что я окажусь бедняком.

Антони открыл рот, чтобы сказать, что Уинстон ошибается, но понял, что тот прав, и сказал только:

– Наверное, вы правы. Прошу прощения.

– Я живу сейчас здесь, потому что фирма, на которой я работаю, переехала в Лондон, и в данный момент я занят поисками дома, который мог бы купить.

– Вы ведь не женаты, не так ли?

– О нет, я не женат, – ответил Мервин. – Ну что, пошли?

Выходя из холла, они столкнулись с Брайаном Котовски, который только что открыл входную дверь.

– Сразу видно, что вы испытываете жажду, – произнес Брайан. – Я тоже всегда хочу пить. Как насчет того, чтобы пересечь дорогу и поискать там оазис?

Избавиться от него не было никакой возможности. Он вприпрыжку двигался рядом с ними и занудно талдычил о Джонатане Дине, которого, как он говорил, не видел с самого дня переезда. А все это потому, что Джонатан и Веста ненавидят друг друга. Брайан был уверен, что Джонатан ему звонил, но Веста всегда сама отвечала на звонки и по злобе не говорила о них Брайану. Они прошли через конюшни, в которых сильно пахло порохом, и вошли в «Водяную лилию» незадолго до девяти.

В это время в другом питейном заведении, «Великий герцог», которое располагалось в отдаленной части Кенборна, сидя в одиночестве за столом, Артур пил бренди с содовой. Когда он только начал эту кошмарную прогулку, он был в ужасе – от самого себя. Но постепенно страх уступил место любопытству. Артур с интересом наблюдал за изменениями, которые произошли на соседних улицах, на их блистающие огни и витрины, на пустынные места, куда выходили темные аллеи, проезды и переулки, которые вели в крошечные дворики, полностью растворившиеся в темноте, как шепот в ночи. За прошедшие двадцать лет Артур еще не забыл географию этого района, в котором родился. Он хорошо представлял себе, какие лабиринты улочек, переулков и тупиков скрываются за этими блестящими новыми фасадами. Артура приятно волновало то, что во время этой своей прогулки он очень часто оказывался единственным прохожим на какой-нибудь широкой, но абсолютно пустой улице, ярко освещенной, с проносящимися автомобилями и темными впадинами переулков и проездов между высокими стенами зданий. Схема, уже дважды испытанная, повторялась без всякого его вмешательства. Как и в первые два раза, у него не было цели, или он не хотел ее признавать; как и в прошлые разы, он зашел в паб; как и тогда, он заказал бренди. Артур знал название только этого алкогольного напитка – тетушка Грейси держала его дома в лечебных целях. Потягивая свое бренди и чувствуя, как по телу разливается непривычное тепло, он размышлял о следующем повторении известной ему схемы…

Глава 12

В «Водяной лилии» было много незнакомых лиц. В основном это были мужчины с северным акцентом, закутанные в желто-зеленые полосатые шарфы своей футбольной команды. Брайан Котовски тут же подружился с одним из них, толстяком с мясистым лицом, которого звали Поттер. Это полностью устраивало Антони Джонсона, который хотел обсудить с Уинстоном вопросы покупки домов. Однако Брайан постоянно окликал его «Тони, старина» и всячески старался вовлечь его в свою беседу с Поттером. До знакомства с Хелен, которая оказала на него очень сильное влияние, Антони никогда не обратил бы внимания на рыжеватые волосы, торчащие из ушей и ноздрей Поттера, и не смог бы, наверное, определить, чем от того пахнет. А воняло от него смесью лука, пота, виски и ментола. А вот то, что Поттер абсолютно пьян, определить было очень легко. Обняв одной рукой Брайана за плечо, он внимательно выслушал историю о том, как Веста пытается отвадить от мужа всех его друзей.

– Была с ним очень груба, да? – спросил он с акцентом, который выдавал в нем жителя Западного Рединга. – А он все время грубил ей в ответ? Вроде как подкалывал? Ага, я все понял.

– У тебя небось у самого такая же фря.

– Ну уж нет, парень. Я сам еще никогда не совал свою голову в петлю по собственной воле. Но я всегда за всем слежу и все вижу. Если женщина начинает грубить мужчине, а тот – ей, это значит только одно. Он нравится ей, а она – ему.

– Да ты шутишь, – не поверил Брайан.

– Точно тебе говорю, парень. Вот попомнишь мои слова. Ты вот сейчас его нигде не видишь, потому что он и твоя благоверная грубят где-то друг другу. – Поттер громко рыгнул.

– Я ухожу, – сказал Антони. – Это место меня уже достало.

Он поднялся на ноги и посмотрел на Уинстона, который разложил все предложения агентов по конвертам.

Они повернули в проезд и очень скоро поняли, что Брайан и Поттер упорно следуют за ними. Было начало одиннадцатого.

– Ночь обещает быть просто великолепной, – пошутил Уинстон. – Они будут пить и колобродить у меня за стеной до утра.

Но тут выяснилось, что Поттер не в состоянии забраться на крыльцо. Он уселся на нижней ступеньке и затянул похабную крестьянскую балладу о том, как какой-то фермер устроил своей дочери хорошую взбучку. Антони заметил, что Ли-Ли еще не возвращалась, а все окна на верхнем этаже были темными. Это значило, что Артур уже лег. И, будем надеяться, крепко уснул.

– Послушай, его надо отсюда убрать, – сказал он Брайану. – Ведь он твой друг, а не наш.

– Друг? Тони, старина, я вижу его первый раз в жизни. – Брайан притащил откуда-то початую бутылку водки и теперь потягивал прямо из горлышка. – И куда я его теперь дену? Выброшу на улицу? Он ведь приехал из Лидса.

– Ну так пусть туда и возвращается. На следующем поезде. Вокзал Кингс-Кросс.

Брайан беспомощно посмотрел на Поттера, который мычал какую-то мелодию и дирижировал воображаемым оркестром.

– Да не хочет он никуда возвращаться. Бедняга приехал, чтобы посмотреть завтрашний матч.

– Какой еще, к чертовой матери, матч? – спросил Антони, который очень редко ругался. – Что ты, черт возьми, несешь? – Антони ничего не знал про футбол и никогда им не интересовался.

– «Лидс» играет с «Кенборн кингсмейкерс». – Брайан помахал бутылкой перед лицом Антони. – Хочешь русской самогонки? Ну и как хочешь. Я бы его никогда сюда не притащил, если бы знал, что он так нажрался. Наверное, ты не согласишься пока разместить…

– Нет, – ответил Антони. Но в тот момент, когда для усиления мысли он собирался добавить крепкое словцо, Поттер неожиданно поднялся на ноги, размахивая руками для равновесия и вертя в разные стороны головой.

– Ему нужно в туалет, – заметил Уинстон. Он взял Поттера за руку и потянул по коридору в сторону туалета. Антони открыл дверь комнаты № 2, и Брайан, безо всякого приглашения, ввалился вслед за ним и уселся на кровати. Его лицо было бордового цвета, и выглядел он очень свирепо.

– Мне не очень понравилось то, что он нес про Весту.

– Он ее даже не знает, – ответил Антони. – Какой смысл выслушивать какие-то пьяные обобщения о человеческом поведении? Они всегда будут неправильными.

– Ты настоящий друг, Тони. Лучший друг, который у меня когда-нибудь был.

Из туалета донесся звук спускаемой воды. Вернулись Уинстон вместе с Поттером, который был очень бледен и вонял еще хуже, чем в пабе. Он уселся на стул, откинул голову на спинку, и рот его широко раскрылся. На улице неожиданно взорвалась ракета, и они все подпрыгнули, за исключением Поттера, который стал громко храпеть.

– Пусть поспит еще полчасика, – предложил Уинстон. – Потом попробуем влить в него горячий крепкий кофе. Когда я работал водителем на «Скорой помощи», мне и не таких приходилось видывать.

– Да, жизнь вас точно побросала, – съязвил Антони. – Греческий, финансы, немного медицины… Еще немножко, и вы скажете мне, что занимаетесь юридической практикой.

– Нет. Я посылал свои документы в Коллегию адвокатов, но меня так туда и не пригласили, – спокойно ответил Уинстон и, взяв с ночного столика том Руха «Психология и жизнь», углубился в чтение.

– Мне не нравится то, что он говорил о моей жене, – повторил Брайан. Бутылка водки была уже наполовину пуста. Он взглянул на Поттера и сильно потряс его за плечо. Тот выпрямился, застонал и опять бросился в туалет.

– И про Джонатана ему тоже не стоило говорить всякие гадости. Джонатан мой лучший друг.

– Кофе лучше приготовь! – рявкнул Уинстон, сердито глядя на Брайана поверх книги. – И давай пошевеливайся. Тебе тоже не помешает, так же как и ему.

Тот повиновался, поскуливая, как маленькая собачонка. Пока Антони доставал кофе и сахар, Брайан поставил чайник. Неожиданно почувствовав усталость, Антони уселся на пол, потому что больше мест для сидения не было, и прикрыл глаза. Последнее, что он увидел, прежде чем погрузился в дремоту, был Брайан, по обвисшим щекам которого текли слезы.

Артур зашел в мужской туалет, порвал бристольское письмо и конверт на мелкие клочки и спустил их в унитаз. В этих действиях была какая-то завершенность, которая и радовала, и одновременно пугала его. Теперь путь назад был закрыт. Не было никакой возможности восстановить письмо и вернуть его с извинениями. Поступок был совершен, и его месть была закончена. Артур подумал, сможет ли осознание этого сдержать его и позволит ли оно ему спокойно вернуться домой? Будет ли это безопасно для него? Когда он вышел в зал заведения, то почувствовал, как страх возвращается. И тем не менее Артур заказал еще одно бренди. Он откладывал момент выхода из «Великого герцога» до самой последней возможности. Было уже без двадцати одиннадцать. Пока его не было, кто-то занял его место. Артуру пришлось встать около стеклянной стены, которая отделяла барную стойку от собственно зала. Стекло было матовым, но на него был нанесен цветочный узор из прозрачного стекла. Взглянув через один из прозрачных лепестков, Артур увидел знакомый профиль всего в нескольких ярдах от него.

К счастью, он увидел только профиль, а не все лицо Джонатана Дина, поэтому Артур был уверен, что сам Дин его не заметил. Джонсон стал быстро двигаться, прокладывая локтями дорогу сквозь толпу. Губы Дина шлепали, как белье на ветру, – было понятно, что он оживленно беседует с кем-то невидимым. Или, скорее, невидимыми. С Брайаном Котовски, и, может быть, с Антони Джонсоном и тем цветным. Все птички в гнездышке. Надо срочно сматываться.

Только выйдя на улицу, Артур задумался над всей этой спешкой. Если он сейчас пойдет прямо домой, то не имело никакого значения, кто мог увидеть его в баре в столь поздний час. Какое значение имеет то, что кто-то сможет засвидетельствовать, что в это время его не было в 142-м по Тринити-роуд? Или что он не пойдет прямо домой, а продолжит бродить по улицам, с раскалывающейся головой, пока недостающая часть схемы не встанет на свое место? Артур задрожал. В нескольких ярдах от «Великого герцога», на Хай-стрит была остановка автобуса, который мог бы довезти его до «Водяной лилии». То была ближайшая к Тринити-роуд остановка. С другой стороны, такси довезет его прямо до входной двери. Артур знал, что в этом районе такси появляются на обратном пути из Северного Кенборна, куда они отвозят богатеньких клиентов. Однако минуты проходили за минутами, а такси все не было видно. Без десяти одиннадцать. Скоро гости «Великого герцога» высыплются на тротуар. На противоположной стороне улицы Артур увидел деревья начинающегося Рэдклиф-парка. Главный вход был уже закрыт, но крохотная калиточка, которая вела на тропинку, бегущую вокруг всего парка, была, скорее всего, открыта.

Артур увидел женщину, которая вошла в эту калитку – перед этим ее тень мелькнула на ярко освещенном тротуаре. Его сердце сжалось, и он сцепил пальцы. Морин Кован, Бриджит О’Нил…

Наконец показалось такси. Артур лихорадочно замахал руками и попросил водителя отвезти его на Тринити-роуд.

– А где это, приятель?

Артур объяснил.

– Прости, приятель. Я еду назад в город и хочу как можно быстрее лечь в постель. Сижу за рулем с девяти утра, и хорошенького понемножку.

– Я запишу ваш номер, – сказал Артур голосом, срывающимся на визг. – Вы обязаны довезти меня. Я сообщу об этом вашему начальству.

– Да хоть самому господу богу, – ответил водитель и уехал.

Последний автобус маршрута К12 подойдет без двух минут одиннадцать. Артур решил, что выбора у него нет. Он доедет до «Водяной лилии», но потом пойдет не через темный проезд Ориэл-мьюз, а по ярко освещенной Магдален-хилл. Однако ему пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы остаться на автобусной остановке, а не отправиться пешком по той тропинке, по которой пошла женщина, или по извилистой Рэдклиф-лейн. Эта улица шла мимо пустырей, приготовленных под строительство, мимо комплексов невысоких жилых таунхаусов и небольших скудных магазинчиков, пока наконец не выходила к больнице, мосту и насыпи железнодорожной ветки Исамбард – Киндом – Брунел.

К счастью, в тот момент, когда желание сделать это стало почти непереносимым, со стороны Рэдклиф-колледж подошел автобус К12.

Артур зашел внутрь, и автобус начал движение. Однако он затормозил и опять остановился, чтобы посадить женщину в развевающемся платье с капюшоном, которая бежала от «Великого герцога», пытаясь догнать его. Внизу свободных мест больше не было, и женщина поднялась наверх. Автобус ехал достаточно быстро – на улицах было совсем мало машин. Он проехал мимо кладбища, возле которого Морин Кован занималась своей древнейшей профессией и на котором, в фамильной могиле, рядом со своими родителями, покоилась тетушка Грейси. Автобус повернул на улицу с односторонним движением, а затем еще раз, на короткое время, выскочил на Хай-стрит, прежде чем окончательно повернуть на Кенборн-лейн. И все время, пока они ехали, в холодном и темном небе продолжали разрываться серебряные шутихи, рассыпающиеся в верхних точках своих траекторий каскадами искр.

Они повернули направо на Баллиол-стрит, и Артур, который очень редко ездил на автобусах, но уж если ездил, то готовился к выходу задолго до того, как объявляли его остановку, стал подниматься со своего места. Темная фигура в капюшоне уже ждала на площадке… Как монах или большая птица, подумал Артур. Женщина сошла первой; казалось, она очень нервничала и торопилась, чтобы попасть домой.

«Водяная лилия» уже закрылась, так же как и все магазины в округе. Артур увидел, как дальше по Баллиол-стрит погасло последнее окно в «Кемаль’с кебаб хаус». Однако сама улица была ярко освещена. Желтые пятна падали на тротуар от фонарей над входными дверями, уличные фонари напоминали украшенные деревья, а высокая башня вдалеке выглядела как гробница фараона, смотрящая на мир сотнями мигающих глаз. По тротуару были разбросаны упаковки от использованных петард. Однако прохожих видно не было – никого, кроме самого Артура и женщины в капюшоне, которая торопилась мимо входа в проезд к Камера-стрит. Изредка проезжали отдельные машины.

Артур стоял неподвижно. Казалось, что он рассматривает внутренности паба, однако краем глаза он внимательно следил за женщиной. Проезжающая машина затормозила около нее, и женщина остановилась. Водитель что-то сказал. Артур решил, что досчитает до десяти: к этому моменту женщина или уедет с водителем машины, или повернет на Камера-стрит – в любом случае для него она будет потеряна, и оба они, он и она, будут в безопасности, а потом он развернется и пойдет по Магдален-хилл. Однако прежде, чем Артур успел досчитать до пяти, он увидел, как женщина резко отшатнулась от машины и побежала в сторону, противоположную той, в которую шла. Его сердце пропустило удар, замерло и бешено заколотилось. Под аркой проезда были установлены три белых столбика; ни одна машина не могла туда въехать. Женщина пробежала именно под арку. Казалось, что машина пожала своими крыльями, прежде чем двинуться вниз по холму в поисках более удобной и сговорчивой добычи.

Артур тоже вошел в проезд Ориэл-мьюз, двигаясь неслышно, как кошка. Внутри было темно. Темнота была чувственной и очень красивой. Женщина шла быстро, почти бежала – ее гротескная развевающаяся фигура виднелась уже достаточно далеко, – однако Артур шел еще быстрее. Он догнал ее и услышал, как она резко втянула воздух, когда, проходя мимо, он коснулся ее юбок.

Оказавшись сзади, женщина замедлила темп, как он и предвидел. Она будет плестись, пока не увидит его силуэт на фоне освещенного выхода на Тринити-роуд, пока она не убедится, что он исчез.

Артур позволил ей увидеть себя. Но вместо того чтобы выйти на свет, он вжался в каменную стену бывших конюшен и отодвинулся в темноту на ярд, может быть, два. Артур чувствовал запах женщины, но не мог ее видеть.

Его галстук был очень сильно затянут, и он чуть не обломал себе ногти, пытаясь его развязать. У него вдруг появилось столько сил, что если бы галстук был действительно сделан из металла, на который он был похож своим цветом, то у Артура все равно хватило бы сил, чтобы разогнуть его. Сейчас шутихи шипели и взрывались у него в голове. Последняя из них разлетелась снопом ярких искр в тот момент, когда женщина и Артур оказались совсем рядом.

Она даже не закричала. Звук, который она издала, был слышен только его настороженным ушам – это был всхлип абсолютного ужаса, и запах этого ужаса заполнил его ноздри. Артур не почувствовал, как она коснулась его своими руками. Женщина упала на землю, как умирающая птица, и Артур, весь сотрясаясь от внутреннего взрыва, позволил трупу тяжело опуститься на свои ботинки. Через несколько минут он аккуратно освободил ноги и не торопясь отправился прочь.

Глава 13

Когда Антони открыл глаза, было двадцать минут двенадцатого. Уинстон продолжал читать «Психологию и жизнь», а Поттер все еще спал. Оба нагревателя были включены, и в комнате было очень жарко.

– А где Брайан?

– Он ушел с полчаса назад. Сказал, что отыщет этого самого Дина и во всем разберется, – ответил Уинстон, закрыв книгу.

– О боже, – только и смог произнести Антони. – Давайте избавимся от этого Поттера.

– Как только, так сразу, – спокойно согласился Мервин. – Пока вы спали, я осмотрел содержимое его карманов. У него довольно много денег, а остановился он в отеле «Флер» на Джадд-стрит.

– Отлично, сержант! Вы далеко пойдете… – Вдруг Антони пришла в голову мысль. – А вы, случайно, в полиции не служили, а?

– Никак нет, никогда, – улыбнулся Уинстон. – Посадим его в такси?

Антони кивнул в знак согласия, и они разбудили Поттера. Однако, как и раньше, пробудившись, тот почувствовал тошноту и потребность посетить туалет. Туда он и направился, а Антони и Уинстон стали ждать его в полном молчании. Ждать пришлось довольно долго. Поттер вернулся только через десять минут, с зеленым лицом, нетвердой походкой и текущими изо рта слюнями.

Артур вошел в дверь дома номер 142 по Тринити-роуд без двадцати пяти двенадцать. Воротником пальто он прикрывал горло, так чтобы нельзя было заметить, что он без галстука. Холодная температура делала такой жест вполне естественным для человека, который испытывает проблемы с легкими. Но увидеть его никто не мог, поэтому Артур совсем не боялся. Сначала дом выглядел таким же безлюдным и темным, как тогда, когда он ушел из него много часов назад. В окнах Ли-Ли Чан и Уинстона Мервина не было видно никакого света. В холле тоже было темно и тихо, но, остановившись у начала лестницы, Артур заметил полоску света под дверью комнаты № 2. Увидел он и свет, пробивавшийся сквозь не плотно закрывавшуюся дверь туалетной комнаты. Антони Джонсон. Кроме него некому. Артур бесшумно поднялся по ступеням, но, еще не успев дойти до первой площадки, услышал, как дверь в туалет открылась, и сноп света осветил холл. Ему показалось, что Антони Джонсон остановился и смотрит на лестницу – иначе зачем еще ему задерживаться в холле? Артур не стал оглядываться. К тому моменту, когда оказался на площадке, он услышал, как дверь в комнату № 2 закрылась.

Двор был залит светом из окна, расположенного под окном его спальни. Но сейчас это было не важно. Самым страшным было быть пойманным на месте преступления. Потом уже не страшно, потому что его ничто не связывало с задушенной женщиной – так же, как ничего не связывало его с Морин Кован и Бриджит О’Нил. Никому не будет интересно, в каком часу Артур пришел в эту ночь домой, и поэтому никому не придет в голову спрашивать его об этом.

Беспокоиться было совершенно не о чем. Наверное, такие моменты были единственными в его жизни, когда ему не надо было ни о чем беспокоиться. Артур старался продлить их, ни о чем не думая, а только наслаждаясь этим изысканным покоем, совсем как делал бы это хищник, только что настигший свою жертву. Впервые не думая о том, что надо вымыться, он снял с себя всю одежду, оставив сверху этой кипы перекрученный серо-стальной галстук, и залез под голубое стеганое одеяло. Через несколько минут Артур уже глубоко спал.

Как правильно подметил Уинстон, на Тринити-роуд было практически невозможно поймать такси – улица не сквозная, а живущие на ней люди такси себе позволить не могли.

– Мы можем довести его до стоянки около станции.

– Нет, этого мы не сможем, – ответил Антони.

Они и так уже потратили массу усилий, чтобы вытащить находящегося в полубессознательном состоянии Поттера, который вонял все сильнее и сильнее, на улицу из комнаты № 2. Веса в нем было никак не меньше 16 стоунов [31]. Теперь он сидел там, где они его оставили – на низком бордюре, отделявшем лужайку от улицы, – прислонившись головой к обрубку лимонного дерева.

Холод, заставлявший их дрожать, не производил на Поттера, который опять начал похрапывать, никакого впечатления.

– Тогда я пойду на стоянку, – предложил Уинстон, – если вы останетесь здесь и проследите, чтобы несчастный не свалился носом в траву.

Но пока он говорил это, на Магдален-хилл показалось такси, которое подъехало и остановилось около дома № 142. Из него выпорхнула Ли-Ли Чан в зеленом комбинезоне и розовом боа из перьев и протянула водителю фунтовую бумажку.

– Девяносто восемь, леди, – сказал водитель, протягивая ей два пенса.

– Вы можете оставить сдачу себе, – прощебетала Ли-Ли и направилась к двери.

Пока водитель с совершенно ошарашенным видом наблюдал за ней, она сказала мужчинам: «Привет, сегодня холодно» – и танцующей походкой поднялась на крыльцо.

– Кто бы рассказал, ни за что бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами, – недоверчиво произнес мужчина и уставился на монетку у себя в руке, как будто боялся, что она сейчас исчезнет, так же как и ее дарительница.

Уинстон подхватил Поттера под одну руку, а Антони под другую. Они дружно запихнули его на заднее сиденье.

– У этого парня хватает наличности, и он не в состоянии спорить по поводу чаевых. Гостиница «Флер» на Джадд-стрит, хорошо?

– Если только он не соберется блевать, – ответил водитель.

Ночь затихала, разрывов петард не было слышно уже больше получаса.

Комнату № 2 пришлось проветривать не меньше часа. Поэтому Антони улегся очень поздно, а утром, естественно, проспал. Он проснулся только в 8.30, и у него почти не осталось времени на умывание и бритье, так как Антони твердо решил приступить к работе в библиотеке колледжа ровно в 9.30. В холле находился какой-то незнакомец. Это был ничем не примечательный мужчина средних лет, который кивнул и поздоровался с Антони. Тому показалось, что мужчина осмотрел его оценивающе. Джонсон решил, что мужчина, скорее всего, был полицейским в штатском, еще до того, как увидел полицейскую машину, припаркованную перед домом. Почему-то ему сразу пришло в голову, что этот визит как-то связан с Брайаном Котовски. Вчера вечером Брайан ушел от них, настроенный на ссору с Джонатаном Дином, а может быть, и на драку с ним…

Люди, сидящие в машине, не попытались заговорить с Антони, и он пересек дорогу в направлении Ориэл-мьюз. Однако проход здесь был блокирован. Вход в проезд был закрыт куском брезента, натянутого на раму, высотой около восьми футов, поэтому внутри ничего не было видно.

Артура разбудил стук в дверь. Это произошло буквально за несколько секунд до его будильника. Кто-то барабанил в одну из дверей на нижнем этаже – то ли к Котовски, то ли к Мервину. Потом Артур услышал голоса Мервина и кого-то еще. Он так привык ко всяким нецивилизованным звукам, раздающимся в самые неподходящие часы, что совсем не обратил на это внимания. Минут через десять, после того как шум наконец стих, Артур вылез из постели и принял ванну. Он тщательно вымыл и ванну, и раковину, аккуратно промокнул воду на полу, взбил голубые подушки и вытряс стеганое одеяло. Затем достал из ящика комода чистое белье и рубашку.

К этому времени началось хождение вверх и вниз по лестнице. Может быть, кто-то еще выезжает. Вполне в стиле Стэнли Каспиана ни о чем не предупредить его, Артура. Он прошел на кухню и включил чайник, отстраненно размышляя, нашли ли уже мертвое тело. С его стороны было неосторожно совершить это так близко от дома, но вчера ему было совсем не до осторожности. Он все сможет прочитать в вечерних газетах, которые сообщат ему, как и любому другому, известные полиции факты. И уж на этот раз Артур не потеряет сознания и не заболеет от психологической травмы, а будет внимательно наблюдать за тем, как полиция будет искать убийцу.

Чайник крепкого чая, два яйца всмятку, пара кусочков бекона и два обжигающе горячих тоста. Если они уже нашли тело, рассуждал Артур, моя посуду, они каким-то образом перекроют проезд. А вход в него хорошо виден из окна его гостиной. Любопытство пересилило осторожность, и Артур одним глазом взглянул сквозь задернутые шторы. Действительно, проезд Ориэл-мьюз заблокирован, а вход в него закрывает большой кусок какой-то непроницаемой материи. Скорее всего, ее обнаружил водитель, который привез какие-то товары в магазины. Артур поискал взглядом полицейские машины и не увидел их. Опустив глаза ниже, он обнаружил машину в том месте, где меньше всего ожидал ее найти, – прямо у себя под окном.

Сердце Артура остановилось, и он почувствовал, как его грудная клетка словно наполняется обжигающе горячей жидкостью. Но они ведь не могут знать, они не могут приехать за ним… Ни одна живая душа не видела, как он входил в проезд, а с убитой его совершенно ничего не связывает. Возьми себя в руки, приказал себе Артур голосом тетушки Грейси, который он приберегал именно для таких случаев. Хотя никогда раньше он не переживал ничего подобного.

Джонсон почти упал на стул и, посмотрев на свои руки, увидел, что держит посудное полотенце точно так же, как вчера держал свой галстук, туго натягивая его вцепившимися в концы пальцами. Расслабился. А не может случиться так, что полицейская машина припарковалась здесь потому, что ближе места для парковки не нашлось? Он еще раз выглянул из окна. В это время Антони Джонсон пересекал улицу в направлении закрытого проезда.

Длинный звук дверного звонка Артура вошел в его мозг, как входит острый нож в мягкие ткани. Артур повернулся и подошел к двери.

– Мистер Джонсон?

Артур кивнул, а лицо его побледнело и непроизвольно скривилось.

– Мне хотелось бы с вами переговорить. Могу я войти?

Мужчина не стал дожидаться разрешения. Он переступил порог и показал Артуру свое удостоверение. Детектив-инспектор Гласс. Высокий, худощавый мужчина был инспектором Глассом, с широким приплюснутым носом и тонким ртом, губы которого при разговоре раздвигались, чтобы продемонстрировать крупные желтые резцы.

– Мистер Джонсон, в районе произошло убийство. В связи с этим я хотел бы, чтобы вы рассказали обо всех ваших перемещениях прошлым вечером.

– О моих перемещениях? – Артур ничего не репетировал. Он был абсолютно не готов к подобному разговору. – Что вы имеете в виду?

– Это очень просто. Говоря простым языком, я хочу знать, как вы провели вчерашний вечер.

– Я был здесь, в своей квартире. Я был здесь с того момента, как вернулся с работы в шесть тридцать вечера. И никуда не выходил после этого.

– Вы были здесь один?

Артур кивнул. У него кружилась голова, и ему казалось, что он сейчас потеряет сознание. Мужчина явно ему не верил.

На лице полицейского было выражение абсолютного недоверия, граничащего с каким-то отвращением. Верхняя губа изогнулась над этими невозможными зубами.

– Согласно моей информации, вы провели вечер в компании мистера Уинстона Мервина, мистера Брайана Котовски и человека по имени Поттер.

Теперь Артур уже ничего не понимал. Перед глазами мелькали сцены в «Великом герцоге», профиль Дина, но ведь он ни в коем случае… Потом наступило просветление.

– Мне кажется, что вы путаете меня с мистером Антони Джонсоном, который живет на нижнем этаже. В комнате № 2.

Теперь, убедившись, что Гласс действительно ошибся, Артур добавил твердым голосом:

– Вчера весь вечер я провел один.

– Приношу вам свои извинения за эту ошибку, мистер Джонсон. Вы согласитесь, что такое вполне вероятно. То есть вы не можете помочь нам в розыске мистера Котовски?

– Я об этом ничего не знаю. Я вообще его почти не знаю. Человек я по своему характеру довольно нелюдимый.

Но Артуру было необходимо выяснить до ухода инспектора Гласса, почему полиция появилась в этом доме – почему именно здесь?

– Это убийство… вы что, считаете, что мистер Котовски с ним как-то связан?

– Это совершенно очевидно, мистер Джонсон, – ответил инспектор, открывая входную дверь. – Ведь убита миссис Веста Котовски.

Глава 14

Антони весь день провел в библиотеке колледжа и только к пяти часам вечера добрался до остановки метро «Кенборн-лейн». Здесь он увидел газеты с кричащими заголовками: Убийство женщины в Кенборнеи Кенборнский убийца опять на охоте?Хотя по роду своей научной деятельности Антони всегда интересовало, что приводит человека к убийству, само убийство как таковое его совсем не привлекало, поэтому газеты он покупать не стал. Письмо Хелен, наверное, уже ждет его. С того момента, как он вышел из библиотеки, Антони мог думать только о том, что она могла написать ему. На столике в холле лежала куча писем, на этот раз совсем неразобранная. Антони жадно просмотрел конверты. Три предложения от агентов по недвижимости для Уинстона, письмо Ли-Ли Чан с Тайваня, счет для Брайана, счет для Весты, счет, который надо будет переслать Джонатану Дину. И ничего для него. Хелен опять ничего не написала. В первый раз с того момента, как он переехал в дом № 142 по Тринити-роуд вторник и среда прошли без ее писем. Однако прежде чем Антони задумался о причинах этого: не был ли он слишком резок с ней, не боялась ли она писать ему, передняя дверь открылась, и в нее вошли Уинстон Мервин и Джонатан Дин – насколько Тони было известно, друг друга они не знали и никогда прежде не встречались.

– А вас когда они выпустили? – спросил Уинстон. – Нам вас там очень не хватало.

– Выпустили? – переспросил Антони.

– Я хочу сказать, что мы не видели вас в полицейском участке.

Антони обратил внимание, что впервые видит Джонатана Дина таким мрачным и опустошенным – и в то же время таким живым и естественным, как будто он забыл про все свои роли и театральные позы.

– Я ничего не понимаю.

– Он ничего не знает, – заметил Джонатан. – Совсем ничего. Вчера ночью убили Весту, Тони. Ее задушили, а Брайан исчез.

Все они поднялись в комнату Уинстона – она была больше и просторнее, чем комната Антони. Джонатан осмотрел свои бывшие владения совсем больными глазами и, не найдя в памяти никакой цитаты или стихотворной строчки, которые подошли бы в данном случае, растянулся во весь рост на продавленной красной софе. Холодный туман, белый в опускающихся сумерках, стлался по стеклам, как дым. Уинстон задернул аккуратно раскроенные занавески.

– Полиция появилась здесь в половине восьмого утра, – рассказал он Антони. – Они не могли достучаться до Брайана, поэтому подняли меня. Их интересовало, когда я видел Брайана в последний раз и в каком тот пребывал настроении. Я все рассказал им о вчерашнем вечере. Другого выхода у меня не было.

– Вы хотите сказать, что рассказали им обо всех инсинуациях Поттера, да?

– Антони, у меня не было другого выхода. А что бы вы сделали на моем месте? Сказали бы, что Брайан был трезв, спокоен и отправился спать с чистой душой? В любом случае, полиции удалось разыскать Поттера. Он наверняка пропустил свой футбольный матч. Думаю, что после разговора с ним они решили не беспокоить вас. А Поттер наверняка многое вспомнил, несмотря на все его похмелье, потому что меня пригласили в полицейский участок и прямо спросили, кипел ли Брайан от ревности. Мне пришлось сказать, что он ушел от нас в поисках Весты и вот его. – Уинстон махнул рукой в сторону лежащего Дина.

– Но ведь это полная ерунда, – удивился Антони. – Все это были только пьяные фантазии Поттера. Под ними не было никакого основания, и мы все это прекрасно знаем.

– Нет, было, – произнес Джонатан Дин.

– Хотите сказать, что вы и Веста…

– Господи ты боже мой, ну конечно. Именно поэтому я и переехал. Не могли же мы заниматься этим здесь, как вы думаете? За стеной от несчастного бедняги. Боже, я вчера весь день провел с ней. Мы провели вместе весь вечер, а потом решили пойти выпить к «Великому герцогу». Она убежала незадолго до одиннадцати, чтобы не опоздать на последний автобус.

Антони пожал плечами. Он почувствовал беспомощность.

– Вы сказали, что Брайан исчез?

– Последнюю неделю я не жил в той проклятой дыре, – сказал Джонатан, запустив пальцы в копну своих непричесанных рыжих волос. – Там воняет и слишком много мышей. Сестра разрешила мне пожить у нее, пока она в Германии. У нее своя квартира в Западном Хэмпстеде. Именно туда я вчера и вернулся после «Герцога». Я пришел где-то в полночь, значит, Брайан появился в районе половины первого. Он был пьян до полного опупения, грозился и обвинял меня во всех смертных грехах. Потом он отключился, и я уложил его в постель.

– А откуда он узнал, что вы именно на той квартире?

– Это одному богу известно… Я бывал там и раньше, когда уезжала сестра. – Джонатан передернул плечами. – Дело в том, что Веста могла ему рассказать, перед тем как…

– Тогда где он сейчас?

– Я оставил его отсыпаться и пошел на работу, – покачал головой Джонатан. – Копы разыскали меня около полудня, и я все им рассказал. Но когда они добрались до квартиры сестры, Брайана там уже не было. Теперь они повсюду его ищут. Тут уж никуда не денешься, Тони, старина, но по всему выходит, что это сделал именно он. Иначе почему он испарился?

– Он мог выйти на улицу, увидеть вечерние газеты и запаниковать. Я не верю, что он способен на убийство.

– А ты думаешь, что я верю? Ты что думаешь, что я так думаю о своем лучшем друге? Мы ведь с ним как… как две розы на одном стебельке.

Сыграла ли свою роль бестактность подобного сравнения, а может быть, сам факт, что Джонатан в подобной ситуации стал что-то цитировать, но Уинстон вдруг на него окрысился.

– Если он это даже и сделал, то все равно, во всем виноваты вы сами. Нечего было крутить любовь с его женой.

– Ах ты, черномазая обезьяна! – Джонатан уткнулся лицом в подлокотник софы, и по его телу прошла дрожь. – Боже, как мне хочется выпить…

Совсем не обидевшись на его оскорбительный эпитет, Уинстон спокойно произнес:

– Интересно, сколько раз за все эти долгие годы эти стены слышали подобные высказывания? – Он сильно потряс Джонатана. – Почему я не оставил вас там, на ступеньках участка, в совершенно разобранном состоянии, чтобы уборщик просто смел вас в свой совок и выбросил в мусорное ведро, я, наверное, уже никогда не пойму. Поднимайтесь, если уж вам так хочется выпить. В «Водяной лилии» нам точно нельзя показываться, пока весь этот шум не уляжется.

– Говорят, – заявил Барри, – что эта птичка, которую пришили вчера вечером, жила в вашем доме. И чего, это правда?

– Да, – коротко ответил Артур.

– Тока номер они в газете не сообщают, просто пишут: «Тринити». – Барри отправил в рот ложку сахара и захрустел им. – Вот здесь вот, – сказал он и сунул номер «Ивнинг стандард» прямо Артуру под нос.

Сегодня утром в проезде Ориэл-мьюз, Кенборн-вейл, в районе Восточного Лондона, было найдено мертвое тело миссис Весты Ковальски, 36 лет, проживавшей на Тринити-роуд. Она была задушена. Полиция завела уголовное дело по факту убийства.

Шрифт поплыл перед глазами Артура. На странице газеты появились совсем другие слова:

Вчера ночью на тропинке возле кладбища на Кенборн-вейл было найдено тело женщины. Убитую звали Морин Кован, ей было 24 года, и она проживала по Парслоу-стрит, Кенборн-вейл, Восточный Лондон. Представители полиции… Тело женщины Бриджит О’Нил, 20 лет, студентки медицинского училища…

Все они были ему чужими, абсолютно чужими. Он ни разу даже не взглянул им в лицо. А он вообще смотрел в лицо каким-нибудь женщинам, кроме тетушки Грейси и Берилл?

Берилл была дочерью миссис Кортхоуп. Когда Артур однажды вечером пришел домой после работы и увидел, как она пьет чай с тетушкой Грейси из тех самых фарфоровых чашек, которые он сейчас так тщательно хранил, то почувствовал ревность. Кто она была такая, чтобы врываться в их закрытый мирок? А после этого она стала появляться снова и снова, иногда с матерью, иногда одна. Лучше было, когда она приходила вместе с матерью, потому что тогда тетушка Грейси тоже сидела в комнате, вместо того чтобы оставлять Артура и Берилл наедине. Он никогда не знал, что должен говорить, когда остается с Берилл один на один, и сейчас был вообще не уверен, что хоть что-то бормотал тогда. Он не мог вспомнить, была ли Берилл хорошенькой или нет, разговорчивой или молчаливой, и сейчас сомневался, интересовало ли это его когда-нибудь. Артур был к ней совершенно равнодушен. Но тетушка Грейси говорила, что он ей нравится.

– Ты очень нравишься Берилл, Артур. И это неудивительно. Ты уравновешенный юноша, с хорошей работой и, хотя я и не должна тебе этого говорить, довольно симпатичный.

Берилл стала ходить вместе с ними в «Одеон». Тетушка Грейси всегда садилась так, чтобы Берилл оказывалась между ней и Артуром. Однажды Артур решился сказать, что все было гораздо лучше до того, как они узнали Берилл, когда они жили только вдвоем.

– А я не вижу причин для расставания, Артур. У нас большой дом. Я всегда хотела, чтобы однажды ты самостоятельно поселился на верхнем этаже.

Артур не понимал, почему она так сказала. Ему было невдомек, почему она копит свои купоны на одежду, или так часто пересматривает свое лучшее постельное белье, которое лежало спрятанным столько времени, или вдруг заводит разговоры о том, как тяжело в эти послевоенные времена купить приличную мебель. Артуру очень не нравилось оставаться один на один с Берилл, а еще больше ему не нравилось, когда друзья тетушки начинали говорить о Берилл так, как будто она была его близкой подругой.

В тот вечер, когда все произошло, у тетушки Грейси разболелась голова и она не в состоянии была смотреть в «Одеоне» фильм об американских солдатах в Тихом океане. Артур сказал, что в этом случае он тоже никуда не пойдет.

– Но ты обязательно должен пойти, Артур. Ты не можешь так подвести Берилл. Она ждала этого вечера, чтобы выйти вместе с тобой, целую неделю. Ты даже не представляешь, как ты ей нравишься. И я знаю, что она тебе тоже нравится, просто ты слишком застенчивый. И я рада, что ты никогда раньше не дружил ни с одной девушкой.

Дружил… Берилл появилась у них в доме на Магдален-хилл, и они вместе отправились в кино в полном молчании. Но когда они перешли через дорогу, Берилл взяла его за руку и не отпускала до самого кинотеатра. Ее тело было теплым и, казалось, липло к нему. Вдруг ее словно прорвало – она стала нести всякую ахинею. Это девочка была просто сумасшедшая.

– До тебя у меня никогда не было друга, Артур. Мама не разрешала мне гулять с мальчиками до тех пор, пока не появился ты. Я знаю, что не слишком привлекательна, ничего такого особенного, но у меня могли бы быть мальчики. А теперь я рада, что ждала. Понимаешь, мама мне все рассказала.

– Рассказала что? – хрипло спросил Артур.

– Что я тебе очень нравлюсь, только ты стесняешься сказать мне об этом. Мне нравятся скромные мальчики. Я все ждала и ждала, когда же ты пригласишь меня выйти с тобой вдвоем и вот наконец дождалась.

– Моя тетушка заболела. Поэтому она не смогла пойти вместе с нами. Она просто больна.

–  Ну, Артур. Тебе больше не надо со мной притворяться. Я прекрасно знаю, что многие и многие недели ты пытался сделать так, чтобы мы пошли в кино только с тобой вдвоем.

Они вошли в кинотеатр. В фойе продавали первые послевоенные сладости, и Артур купил Берилл большой пакет малиновых суфле. Затем невнятно пробормотал что-то о том, что ему надо в туалет.

– Мне надо выйти, – сказал он совсем как в школе.

Запасной выход находился как раз между фойе и туалетом. Артур прошел через него прямо на улицу. Он шел и шел, не останавливаясь, пока добрых две мили не пролегли между ним и Берилл, а потом, первый раз в жизни, зашел в паб. Там он выпил бренди, потому что не знал больше никаких других алкогольных напитков.

После десяти вечера Артур вышел из паба и направился в сторону дома по тропинке, которая шла вдоль изгороди кладбища. В конце тропинки стояла девушка, и когда он поравнялся с ней, она вдруг поздоровалась с ним. Позже он узнал, что она была проституткой, которая ждала, когда закроются пабы, хотя в то время он ничего не подозревал о существовании проституток.

Артур подошел к ней и засунул руку в карман, в который незадолго до этого положил шейный платок. Наверное, девушка подумала, что он полез за бумажником, потому что она положила руку ему на запястье. Именно там он ее и задушил, а она была слишком удивлена, чтобы кричать или сопротивляться. Позже, когда до него дошло, что он натворил, Артур испугался, что его поймают, осудят и повесят – но ничего такого не произошло. Полиция так и не появилась в доме на Магдален-хилл, но даже если бы она и пришла, то ничего не узнала бы, потому что Берилл не сказала ни матери, ни тетушке, что он оставил ее одну в кинотеатре. Она представила все так, как будто это она сама увлекла его, а потом бросила, в тот же вечер, в одиннадцать часов, и больше не хочет с ним никогда встречаться. Естественно, что тетушка Грейси сильно разозлилась на нее за ее неблагодарность и непостоянство, и, естественно, именно разочарованием в любви тетушка объяснила то, что Артур подхватил какой-то неизвестный вирус и не выходил на работу целых шесть недель. Больше он никогда не встречал Берилл, хотя позже слышал, что она вышла замуж за зеленщика и родила двоих детей…

– Наверняк ее уконтрапупил ее собственный старик, – предположил Барри.

У Артура не было сил, чтобы сделать Барри замечание за его неграмотный и некультурный сленг. Он попытался вникнуть в то, что сказал мальчишка. Они решат, что Весту убил Котовски. По-видимому, это была основная версия Гласса. Однако Артур все еще не мог избавиться от страха, который парализовал его в восемь тридцать утра. Было невозможно пренебречь тем фактом – хотя и смириться с этим фактом было не легче, – что он не только убил женщину, которую знал, но и которая жила с ним в одном доме. И так же невозможно смириться или забыть еще один аспект происходящего. Он соврал инспектору Глассу, этому похожему на пиранью полицейскому, соврал, будучи охвачен паникой и забыв, что ложь было очень легко обнаружить. Антони Джонсон мог легко разоблачить его. Он видел Артура, когда выходил из туалета без двадцати двенадцать – в это время Артур крался в темноте вверх по лестнице. Конечно, он мог сказать, что спускался выбросить мусор. Он? В такое время? В пальто? Нет, чтобы он ни говорил, свидетельские показания Антони Джонсона привлекут к нему внимание полиции. А Антони Джонсон молчать, естественно, не будет. Наверняка полиция уже все знает и ждет его в доме номер 142 по Тринити-роуд.

Артур пошел домой, потому что больше идти ему было некуда. Перед домом не было полицейской машины, а в холле – полицейских. Артур остановился в холле, прислушиваясь и прикидывая, что, наверное, полиция ждет его на верхней площадке.

Дверь на первом этаже грохнула с такой силой, что ему показалось, что вернулся Джонатан Дин. Оказалось, что именно так оно и есть. Артур вытаращил глаза. По лестнице спускался Джонатан Дин с этим черномазым и Антони Джонсоном.

Артур поздоровался. Уинстон Мервин поздоровался в ответ, а Джонатан Дин ничего не сказал. Наверное, он был пьян. По крайней мере, выглядел он как пьяный, повиснув на руках Мервина с серым и опухшим лицом. Все они вышли на улицу. Антони Джонсон сказал: «Я вас догоню» – и, вернувшись в холл, стал просматривать пачку писем, которые Артур не смог разобрать с утра. Артур не мог позволить себе оставить его за этим занятием и пройти домой. Он стеснительно жался к стене холла, а сердце его колотилось от ужаса. Антони Джонсон выглядел расстроенным.

– Как все ужасно с этим убийством, – почти небрежно сказал он.

– А вас полиция уже допрашивала? – Артур услышал свой голос, хриплый и слабый, который звучал откуда-то из глубин его грудной клетки.

Теперь уже Антони повернулся и посмотрел на Артура внимательными голубыми глазами.

– Нет. Это достаточно странно, но еще нет. Честно сказать, я удивлен, потому что мне есть что им рассказать.

– Понятно, – Артур слышал и не узнавал свой странный, гортанный голос. – А сами вы не пойдете и не расскажете им, как все было? Без приглашения?

– Нет, не думаю. Если им это надо, то они сами могут прийти ко мне. А сам я не рассматриваю себя как орудие правосудия или как инструмент для того, чтобы «закрыть» человека на всю оставшуюся жизнь. Если только речь не идет об очень специфических обстоятельствах. Я имею в виду, если ущерб нанесен мне или моим близким, например.

Артур кивнул. От облегчения он вдруг весь покрылся по́том и почувствовал прилив жара. Сказанное Антони Джонсоном было абсолютно понятным. А для того чтобы еще усилить эффект от сказанного, Антони окликнул Артура, который повернулся к лестнице.

– Мистер Джонсон?

– Слушаю вас?

– Я все хотел поблагодарить вас за ту записку. Много времени прошло, но мы все как-то не встречались. Вы помните. Ну, тогда, когда вы случайно открыли мое письмо.

– Да.

– С вашей стороны было очень мило написать эту записку. – Голос Антони Джонсона звучал мягко и очень сочувствующе. Ему только показалось, что в словах Антони промелькнул намек на угрозу, или он действительно угрожал ему, Артуру? – Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, что я затаил обиду. Тем более что это было не такое уж личное письмо.

– О нет, – произнес Артур заикаясь, – конечно, нет. Личное письмо – вот это было бы ужасно. – Он прочистил горло. – Это было бы настоящее оскорбление.

Глава 15

Брайан Котовски был сыном польского еврея, который иммигрировал в Англию в 30-е годы. Его отец давно умер, и Стэнли Каспиан рассказал Артуру, что Джонатан Дин и брат Весты были единственными близкими друзьями Брайана. Именно из-за этого полиция долго допрашивала их, пытаясь выяснить, где может скрываться Котовски. Шурин вспомнил, что однажды слышал о тетке Брайана, сестре его матери, которая жила в Брайтоне, но когда полиция появилась в ее доме, то быстро выяснила, что женщина легла в больницу на операцию за день до смерти Весты.

– Ну, я не знаю… – Этим Артур хотел сказать, что не понимает, откуда у Стэнли такие сведения. Наверное, какая-то система тайного обмена информацией между арендодателями, которая давала такие хорошие результаты.

– Он уже сбежал в Южную Америку, – сказал Стэнли, вколачивая точки в арендную книжку Ли-Ли Чан. – У них наверняка припрятано где-то целое состояние, ведь они оба работали, а платили мне сущую ерунду – всего шестнадцать бумажек в неделю за такую квартиру.

– Две комнаты, – машинально произнес Артур.

– Двухкомнатная квартира, с холодильником и обогревателем. За такую цену это все равно что даром. Поставь-ка чайничек, Артур, старина. У тещи сестры миссис Каспиан есть один знакомый, у которого писчебумажный магазин в Западном Хэмпстеде, на Вест-Энд-лейн. Так вот, он рассказал, что полиция допрашивала его по поводу того, что в среду утром к нему заходил Котовски, чтобы купить сигарет и газету. Этот парень, ну, из писчебумажного магазина, он узнал Котовски по фотографиям. И он – последняя живая душа, которая его видела. Хочешь пирога?

– Нет, спасибо, – ответил Артур.

– Одному богу известно, что Котовски делал в Хэмпстеде. Я вообще не могу понять, как мужик может прибить собственную благоверную. Вот мы с миссис Каспиан – живем как настоящие голубки всю нашу совместную жизнь. На вершинах страсти, как говорится. Слава богу, что это не случилось под этой крышей. А то бы хорошенькая была мне реклама – сразу же репутация испортилась бы. Что меня действительно волнует, так это когда я смогу снова сдать квартиру? Говорю тебе совершенно точно, сейчас я не могу позволить себе терять на аренде.

– Я не удивлюсь, – мстительно заметил Артур, – если полиция опечатает ее на много-много месяцев. А теперь, наконец, могу я получить свой конверт?

В его кармане лежал еще один, цвета лаванды, со штампом Бристоля, который Артур подобрал с дверного коврика десять минут назад. Кто бы мог предположить, что она напишет еще раз, после того как ее киданули или собирались кидануть? И письмо придет в субботу? Увидев, что Стэнли паркуется перед входом, Артур схватил конверт. Теперь он задавал себе вопрос – зачем? Ведь он больше не собирался мстить Антони Джонсону. Совсем нет. Так же как Антони Джонсон простил Артура за то, что тот открыл письмо из управы, так и Артур простил Антони Джонсона за тот акт сожжения. Он просто долженпростить Антони, ведь теперь он был полностью в его власти. Бросив письмо из Бристоля на стол, Артур заставил себя все проанализировать еще раз. Антони Джонсон четко объяснил ему, что не простит, если будет вскрыто его личное письмо. Ни одно письмо не может быть более личным, чем то, которое пришло в прошлый вторник. Поэтому Антони ни за что не должен узнать, что его взял Артур. Иначе, как только он пронюхает, что Артур химичит с его личной перепиской, он сразу же пойдет в полицию и расскажет там все, что знает. Поэтому письмо надо передать Антони Джонсону. А что, если в нем Х. упоминает, что было еще одно письмо, во вторник? Артур включил электрический чайник. Клапан конверта послушно отклеился под струей пара. Очень осторожно Артур достал тонкий листочек.

Милый Тони, почему ты ничего не пишешь? Я не поверила сама себе, когда не увидела в почте твоего письма. Иногда письма теряются, правда? Или ты не хочешь мне писать, потому что сердишься на меня и хочешь заставить меня ждать так же, как я раньше заставляла ждать тебя? Или тебе нужно время, чтобы обдумать, где мы будем жить, и всякое такое? Думаю, что тебе понадобится время, чтобы привыкнуть к своему новому статусу и разрушить ту новую жизнь, которую ты только что наладил. Но даже если на это тебе нужны недели, даже если ты хочешь дождаться конца семестра, неужели ты не понимаешь, что я все пойму? Я теперь настолько принадлежу только тебе, Тони, что сделаю все, что ты ни прикажешь. Только не оставляй меня в неведении, не позволяй мне бояться. Но ведь мне нечего бояться, ведь правда? Я знаю, что ты мне напишешь. А может быть, кто-то из жильцов твоего дома случайно взял твои письма? Но я уверена, что если кто-то и сделал это, он никогда не оставит себе такое письмо, как мое, настоящее любовное письмо. И все-таки я продолжаю надеяться, что именно это и произошло… А может быть, полиция стала задерживать почту жильцов из-за того ужасного убийства на твоей улице, о котором пишут все газеты? Я все-таки уверена, что ты так и не получил моего письма, поэтому пишу тебе еще раз – я готова оставить Роджера и переехать к тебе, как только ты скажешь.

Самая верная и любящая, Х.

Артур прочитал письмо несколько раз. Он никак не мог понять эмоции, которыми оно было полно. Для чего изливать всю эту драму, все эти чувства на бумагу? Но догадалась она совершенно правильно. Ее предыдущее письмо попало в руки одного из жильцов дома, и поэтому Антони Джонсон не должен получить это письмо, так же как он не получил и предыдущее. С этого момента он не должен больше получать лавандовых конвертов со штампом Бристоль…

Когда к воскресным дням от Хелен все еще не было писем, Антони стал разрываться между чувством справедливого возмущения и подозрением, что они где-то потерялись. В любом случае она напишет на следующей неделе. Мысль о том, что в потерянном письме Хелен пишет о том, что сделала свой выбор в его пользу, доставила ему мимолетную, но горькую радость. Какая ирония в том, что потерялось именно это письмо и Хелен теперь сходит с ума, думая, что он решил отплатить ей ее же монетой! Однако в глубине души Антони не верил, что выбор был сделан именно в его пользу. Самым логичным объяснением было то, что она опять написала ему со своей обычной нерешительностью, попросила подругу или коллегу по работе опустить письмо в ящик, и теперь это письмо трется в кармане коллеги или сумочке подруги…

В субботу вечером Антони позвонил Линтии. Ответила няня Лероя и сказала, что Линтии нет дома. В воскресенье она была свободна, и Антони получил приглашение в квартиру на Бразенос-авеню.

Все воскресные газеты были полны фотографиями Брайана Котовски, похожего на собаку, с копной нечесаных волос и несчастными глазами.

Полиция ведет активные поиски мужа Весты Котовски. Теперь женщина для всех стала просто Вестой, именем, которое больше подходит для домашнего употребления, чем для полицейской хроники. Когда люди произносили его, то перед глазами у них моментально вставали сцены насилия, террора, страсти и смерти. Однако, не зацикливаясь только на истории семейства Котовски, самые отмороженные газеты поместили на разворотах истории, одна из которых была озаглавлена «Была ли Веста жертвой Кенборнского убийцы?», а заголовок второй в точности повторял слова, которые когда-то сказал несчастный Брайан: «Кенборнский убийца наносит еще один удар?»

Занимаясь приготовлением цыпленка по-мэрилендски, Линтия рассуждала на кухне об этом убийстве, хладнокровно и логично, как заправская героиня детективного романа.

– Если Брайан Котовски действительно убил ее, то он не мог сразу же после этого направиться к этому Дину, потому что от вас он ушел без четверти одиннадцать, а она вышла из «Великого герцога» только без пяти одиннадцать. То есть полиция хочет сказать, что он прятался на улице, на этом ужасном холоде, в надежде, что она случайно пройдет мимо него. А когда она все-таки появилась, то они не пошли ссориться домой, а предпочли ссору в темном проезде, где он ее и укокошил. Все это просто смехотворно.

– Но ведь мы не знаем, что думает полиция.

– Полиция всегда думает, что все убитые женщины убиты их мужьями, и, принимая во внимание то, с чем мне приходится сталкиваться по работе каждый день, меня это не удивляет.

Антони представил себе, как бы об этом же самом говорила Хелен с ее интуицией и ярким воображением, которое помогло бы ей описать действия участников этой ночной драмы. Вот Линтия, так же как и он, смотрит на жизнь спокойно и практически. У него гораздо больше общего с Линтией, чем с Хелен. Удивительно, что девушка, наделенная таким ярким воображением, таким утонченным восприятием мира, как Хелен, выглядит такой обычной, спокойной и невозмутимой, а та, которая на самом деле очень практична и спокойна, – такой экзотической и необычной. Сегодня длинные волосы Линтии были распущены по плечам. На шее у нее была надета тяжелая золотая цепь, которая отбрасывала желтые блики на ее шею и подбородок. Антони задумался о ее умершим муже и о том, ведет ли сейчас Линтия монашескую жизнь. Позже, когда ужин закончился, а Линтия полностью исчерпала тему Котовски, закончив свой анализ вероятностей, обстоятельств и временных отрезков, Антони почувствовал почти непреодолимое желание рассказать ей о своих отношениях с Хелен. Но он вспомнил, что один раз уже собирался это сделать. Интересно, может ли мужчина, который хочет заняться любовью с женщиной, рассказать ей о своей сильной и непростой любви к другой женщине?

Конечно нет, особенно когда в соседней комнате находится ее сын, который требует поиграть с ним в «Скрэббл» [32].

– А он у вас поздно ложится.

– У него свободное посещение. В школу он завтра не идет, и я тоже завтра свободна. – У нее был приятный смех, и она была смешлива, как большинство жителей Вест-Индии. – А «Скрэббл» ему полезен – он совсем не умеет правильно писать. Ну вот как ты хочешь стать врачом, когда вырастешь, – она обняла мальчика, – таким, как Антони, если ты совсем не знаешь, как писать слова?

Они играли в «Скрэббл» до полуночи, а потом Лерой отправился в постель. Линтия прямо сказала Антони:

– А теперь вам пора отправляться домой. Вы должны хорошо выглядеть перед вашими психопатами завтра утром.

Однако во вторник утром Антони выглядел не слишком отдохнувшим. Он проснулся в четыре часа утра, да так и не смог заснуть опять. Весь день он мог думать лишь о том, ждет ли его дома письмо, хотя и не поддался искушению уйти домой пораньше и выяснить это. Но когда Антони появился в доме в пять часов, никакого письма не было. В тот день жителям дома номер 142 по Тринити-роуд вообще не пришло никаких писем, и столик в холле стоял абсолютно пустой. Поэтому на следующее утро, разволновавшись уже не на шутку, Антони сам дождался девяти часов, когда обычно приносили почту, и сам взял пришедшие письма. Два письма – одно Ли-Ли Чан, другое Уинстону. Вот уже две полные недели, как он не получает писем от Хелен.

Не может быть так, чтобы потерялись сразу два ее письма подряд. Тони подумал, не стоит ли нарушить договоренность и позвонить ей на работу. Хелен работала помощницей смотрителя Музея морской живописи. Но зачем давать ей именно то, чего она ждет, зачем изображать из себя взволнованного влюбленного, зачем играть в эту куртуазную любовь, когда сама она ему ничего не дала? Нет, подумал Антони, звонить он не будет. Может быть, он не позвонит и в последнюю среду месяца, как у них было договорено. К тому времени он, вполне возможно, сможет найти свое утешение. Линтия, подумал Антони. Линтия, которая ничем не связана, которая живет и работает в том обществе, которое ему понятно, которая не избалована поэзией и не испорчена мечтами и метафорами и которая не будет чересчур щепетильна в их отношениях.

Закончив изучение данных различных психометрических тестов, Антони записал в свою рабочую тетрадь:

В обзоре было высказано предположение, что большинство психопатов боятся своей агрессивности и относятся к своим поступкам с таким же чувством вины и беспокойства, как и большинство нормальных людей. При изучении их отношения к женщинам и людям, обладающим властью, у психопатов наблюдалась более высокая степень возбудимости, чем у непсихопатов. И хотя у психопатов было выявлено также более высокое чувство вины, дальнейший анализ показывает, что их чувство вины свидетельствует скорее о том, что они считают, что сами поставили себя в сложную и неприятную ситуацию, а не об их реальных угрызениях совести. Когда психопату предоставляется выбор между эгоистической линией поведения и той, которая является альтруистической и, таким образом, более приемлема для общества, то он может быть достаточно проницателен, чтобы выбрать последнюю. Если же он имеет возможность поступать только в соответствии со своими понятиями, то его выбор чаще всего определяется эгоистичными соображениями…

Антони прервал негромкий и какой-то вкрадчивый стук в дверь. На пороге стоял Артур Джонсон, одетый, как всегда, в один из своих костюмов с металлическим отливом и в белоснежную рубашку, которая сделала бы честь рекламе стирального порошка. Он слегка откашлялся.

– Я очень извиняюсь за это вторжение, но вынужден побеспокоить вас по вопросу оплаты вашей арендной платы. Ваша первая, так сказать, плата приходится на завтрашний день.

– Ах да, конечно, – сказал Антони. – Чек вас устроит?

– Обязательно устроит, вне всякого сомнения.

Пока Антони пытался разыскать свою чековую книжку, похороненную где-то между «Приобретенными рефлексами» Соколова и «Влиянием удовольствия на поведение человека» Штайна, Артур Джонсон жеманно помахал перед ним маленькой красной арендной книжкой и коричневым конвертом, на котором, очень тщательно, с большим вниманием к деталям, было напечатано: Мистер Антони Джонсон, Комната № 2, д. 142, Тринити-роуд, Лондон, W15 6HD.

– Вас не затруднит в будущем класть каждую пятницу ваш чек в эту книжку, а книжку – в этот конверт? А я потом буду забирать конверт у вас. Или вы можете оставлять его на столике в холле.

Антони кивнул в знак согласия и подписал чек.

– Слава богу, что полиция перестала нас мучить.

– До меня они вообще еще не добрались, – заметил Антони.

– Ну, конечно, ведь любой нормальный человек прекрасно понимает, что убийца – этот мистер Котовски. Говорят, что он сейчас в Южной Америке и его собираются экстрадировать.

– Ну что за бред, – произнес Антони грубее, чем ему бы этого хотелось. – Я во всем этом очень сильно сомневаюсь. Я ни на йоту не верю, что это сделал именно Брайан.

На предыдущей неделе Артур был слишком взволнован, чтобы заметить, что два раза по утрам почту забирал кто-то из других жильцов. Однако начиная с субботы он вновь занял свой постоянный пост у окна гостиной, чтобы видеть, как почтальон поворачивает из-за угла Камера-стрит, и успеть спуститься вниз к тому моменту, как он подойдет к их дверям. Женщина больше писать не будет. Она уже дважды получила по носу и больше рисковать не станет. Прошли вторник 19 ноября и среда 20 ноября. Это были критические дни, но пришло только письмо от матери Антони Джонсона из Йорка. Артур чувствовал себя гораздо спокойнее и расслабленнее, чем за все то время, которое прошло с 5 ноября. И хотя он с горечью заметил, что за последнюю неделю дважды свет из комнаты № 2 не освещал внутренний дворик по вечерам, но причины отсутствия Антони его радовали. Почти ничего из происходящего не проходило мимо Артура. Он видел, как темнокожая женщина приходила к ним в дом вместе со своим ребенком. Он видел, как она приходила одна. Иногда Артур наблюдал за тем, как тени от их силуэтов падали на зеленоватые плиты двора. И теперь, когда он увидел Антони Джонсона, готового к выходу с бутылкой вина под мышкой, Артур уже знал, куда он направляется. Хотя Артуру и не нравилась сама идея того, что светловолосый англичанин увлекся темнокожей женщиной, он понимал, что это отвлечет внимание Антони Джонсона от Бристоля.

Пятница, 22 ноября, выдалась холодной и сырой. Артур видел, как Антони Джонсон вышел из дома в половине девятого. Уинстон ушел через пять минут после него. Потом появилась Ли-Ли Чан. Она стояла у ворот дома под зонтом в форме пагоды и внимательно рассматривала машины, поворачивающие с Магдален-хилл на Тринити-роуд. Затем входная дверь захлопнулась с шумом, который бы сделал честь самому Дину, и Артур услышал, как платформы Ли-Ли Чан прогремели по ступеням. Артур отпер дверь и оставил ее закрытой на щеколду.

Девушка говорила по телефону.

– Ты сказал, что заберешь меня в восемь тридцать. Ты что, проспал? А почему ты не купишь себе будильник? Ах, ты бы не проспал, если бы я спала рядом? – Услышав такое, Артур поцокал языком. – Может быть, и дождешься, а может, и нет. Ну, конечно, я люблю тебя. А теперь приезжай поскорее, пока меня не вышвырнули с работы.

Без пяти девять за ней приехала машина – на этот раз это был старый, потрепанный фургончик. Артур спустился, чтобы забрать почту. На коврике ничего не оказалось, так что почтальон, по-видимому, еще не появлялся. Но, обернувшись, он увидел, что на столике, который вчера был совсем пустым, если не считать скидочных ваучеров, лежит пачка конвертов. Почтальон, должно быть, появился раньше, в то время, когда он подслушивал разговор Ли-Ли Чан. И китаянка сама положила почту на столик. Артуру прислали его новую кредитную карточку из «Барклайз», два письма были адресованы Уинстону Мервину – и, совершенно невероятно, на столике лежал конверт цвета лаванды со штампом Бристоль. Х. написала еще раз. Она что, никогда не остановится? Артур держал конверт кончиками пальцев на вытянутых руках, как будто тот вот-вот взорвется. Что же, он уже решил, что ни одно письмо из Бристоля не должно дойти до Антони Джонсона, и от своего решения не откажется. Лучше уж сразу сжечь это письмо, так же, как он сжег предыдущие. И тем не менее… Артур почувствовал страх. Неизвестно, заметила ли конверт Ли-Ли, которая подняла почту с коврика. И как он может узнать это наверняка? Если Антони Джонсон, не получающий писем вот уже третью неделю, начнет расспрашивать жильцов – так, как, в сущности, посоветовала ему Х., хотя он об этом и не знал, – тогда Ли-Ли может все вспомнить.

Артур опять открыл конверт с помощью пара.

Милый Тони, что я тебе сделала? Почему ты отказался от меня, ничего не объяснив? Ты ведь сам умолял, чтобы я приняла решение и сразу же сообщила тебе о нем. Я сообщила тебе во вторник. Я написала тебе, что готова уйти от Роджера и переехать к тебе, как только ты меня позовешь. Это было 5 ноября, а сейчас уже 21-е. Пожалуйста, скажи мне, что я сделала не так. Это что, потому что я написала тебе, что не могу обещать тебе вечной любви? Видит бог, я уже тысячу раз пожалела, что написала эти слова. Или все это из-за того, что я еще ничего не сказала Роджеру? Поверь мне, я бы все ему рассказала, как только услышала бы твое согласие. Мне кажется, что я тебя потеряла. И тогда, когда я начинаю думать рационально, мне приходит в голову, что я тебя больше никогда не увижу. Тони, ты бы пожалел меня, если бы узнал, какое черное отчаяние я испытываю. Мне все время кажется, что я не доживу до следующего дня. Я бы даже приехала к тебе сама, если бы не боялась так твоего гнева. Ты сказал, что на свете есть и другие женщины. Мне страшно, что если я приеду, то найду тебя с другой женщиной. Это меня убьет. Ты ведь говорил мне, что я единственная женщина, к которой ты испытываешь какие-то чувства кроме желания дружить или уложить в постель. Ты говорил мне, что раньше думал, что «любить » – это такое старомодное и бессмысленное слово, но теперь ты понял, что это слово значит, потому что любишь меня. Я не верю, что такие чувства могут исчезнуть только потому, что я умудрилась написать бестактные вещи в своем первом письме. Кому нужна была эта откровенность? Роджер в командировке в Шотландии. Он проведет там не меньше двух недель и хотел, чтобы я поехала с ним, только мне не удается освободиться раньше чем к следующей среде. Тони, пока я здесь одна, пожалуйста, позвони мне на домашний телефон. В любое время, в выходные – я совсем никуда не буду выходить – или на следующей неделе. Я тебя умоляю. Если я хоть что-то значила для тебя в прошлом, если мы что-то значили друг для друга, я умоляю тебя позвонить. Даже если ты изменил свое отношение – я хочу услышать это от тебя. Не будь жестоким и не заставляй меня ждать у телефона все выходные. Я смогу – мне кажется – перенести, если ты скажешь, что все кончено. Я не могу переносить это ужасное молчание. Но, Тони, если ты не позвонишь, а я не могу исключить такую возможность полностью, больше я тебе никогда не напишу. Не знаю, что буду делать, но те крохи гордости, которые у меня еще остались, не позволят мне продолжать безрезультатно бросаться в твои объятья. Поэтому, что бы ни случилось, это письмо – последнее. Х.

Вот за это, подумал Артур, перечитывая последнюю фразу, тебя стоит поблагодарить. Но если Антони Джонсон прочитает это письмо, то он немедленно, уже сегодня, позвонит. И он выяснит все даты, когда она писала письма, и все, что в них было написано. А вот это письмо от Антони Джонсона утаить не удастся, потому что его видела Ли-Ли Чан.

Было уже почти девять двадцать утра. Артур даже подумал, что стоит позвонить мистеру Грейнеру и, сославшись на гастрит, отпроситься на сегодня с работы. Однако перед его взором встала тетушка Грейси, которая качала головой, осуждая его за лживость и трусость. Дрожа, как будто он действительно заболел, Артур натянул плащ и взял свой зонт из стойки в холле. Что же делать с письмом от Х.? Надо взять его на работу и еще раз попытаться найти какой-то выход. Он ведь может прийти домой во время обеденного перерыва и опять заклеить письмо, если не найдет приемлемого решения. Тогда он сможет лично вручить его Антони Джонсону.

Естественно, что он опоздал, первый раз за многие годы. Порывы ветра горстями бросали дождь в стекла, и на них оставались дорожки от стекающих капель. В самом мерзопакостном состоянии, чувствуя себя одновременно очень возбужденным и в то же время совершенно апатичным, Артур стал открывать почту, хотя у него было ощущение, что он был бы счастлив, если бы до конца своих дней не прикоснулся больше ни к одному конверту. Просьбы потенциальных заказчиков, которые хотели, чтобы им перекрыли крышу или установили центральное отопление, плясали у него перед глазами. Артур с трудом напечатал два ответа, все с ошибками, и в конце концов понял, что просто должен достать письмо Х. из портфеля и еще раз все обдумать. Стоит ли рискнуть и понадеяться на то, что Ли-Ли не обратила на письмо внимания? Был небольшой шанс, что она просто не заметила этот конверт среди кучи других. Так как другой альтернативы Артур не видел, то ему, по-видимому, придется рискнуть. Надо сейчас же уничтожить это письмо и молить бога, чтобы Антони Джонсон не стал ни у кого о нем спрашивать или чтобы Ли-Ли о нем не вспомнила. Однако новый приступ ужаса заставил Артура сжать листки письма в руке: даже если Антони Джонсон не получит последнего письма Х., он все равно поймет, какой ему был нанесен урон. Потому что в среду, 27 ноября, в следующую среду, в последнюю среду месяца, он позвонит в Бристоль, как он это всегда делает, и все раскроется.

Артур вставил два листа бумаги в пишущую машинку и попытался сочинить ответ мистеру П. Коулмену, который хотел, чтобы его каретный сарай XIX века был переделан в апартаменты для его тещи. Письмо Х. надо будет вернуть на Тринити-роуд № 142 к часу дня, а сейчас еще только одиннадцать. Артуру придется заклеить это письмо так, чтобы Антони ничего не заподозрил. А потом он будет стоять намертво и отрицать, что когда-либо дотрагивался до писем Антони Джонсона. Глупо постоянно думать об одном и том же, когда все равно ничего не можешь придумать. Артур посмотрел на бумагу, на которой печатал ответ, и увидел, что вместо инициала П. он поставил перед фамилией Коулмен инициал Х., а там, где должно было стоять слово «обновляемый», он написал «обвиняемый». Ответ был разорван, и Артур вставил новый лист в машинку. Антони Джонсон сразу же обратится в полицию. И полиция прекратит поиски Брайана Котовски и обратит пристальное внимание на Артура Джонсона, который никогда по вечерам не выходил из дома, но почему-то вышел именно в ночь убийства; который жил на Кенборн-вейл во время убийства Морин Кован и во время убийства Бриджит О’Нил; который так нагло врал полиции… Артур сжал пальцы, пытаясь унять противную дрожь. Невероятное усилие воли и невероятная концентрация интеллектуальных усилий привели к созданию более-менее приемлемого ответа мистеру Коулмену, в котором Артур советовал ему обратиться в одно архитектурное бюро на Кенборн-вейл. Но как только он закончил печатать и перечитал текст, то понял, что если этот ответ случайно попадется на глаза мистеру Грейнеру, тот будет очень недоволен. Мистер Грейнер предпочел бы, чтобы Артур, упомянув вскользь архитектурное бюро, подчеркнул бы, что сам магазин «Грейнерс» будет счастлив выступить генеральным подрядчиком работ. Артур почувствовал, что теперь им будут недовольны все, кто что-то для него значил, что теперь весь мир ополчится против него. Он прерывисто выдохнул. Надо срочно сочинить новое, совершенно другое письмо. Он вставил чистые листы бумаги в каретку, прежде чем осознал значение того, что сам только что чуть слышно произнес. Надо сочинить новое, совершенно другое письмо…

Глава 16

Для своих писем Х. всегда использовала тонкую бумагу, которую в «Грейнерс» использовали для вторых и третьих копий. Машинка у нее была такой же, как у Артура. Что, если он сам напечатает письмо Антони Джонсону и вложит его в конверт цвета лаванды? Конверт будет оригинальным, штамп и дата будут соответствовать действительности, и его можно будет спокойно положить на журнальный столик в холле задолго до того, как Антони Джонсон появится дома. Просто содержание письма будет другим.

Артур, который уже однажды провел полдня, сочиняя со страхом и большим тщанием извинительную записку, был заворожен масштабом и сложностью предстоящей работы. Но, с другой стороны, письмо не должно было быть слишком длинным. Его целью, которую он уже почти сформулировал для себя, было сделать письмо как можно короче. Он вполне сможет повторить истеричный тон писем Х. – прочитал их он достаточно много – и сможет сделать те же ошибки, которые обычно делала она: нажать не на ту клавишу, чтобы вместо запятой иногда появлялась цифра 8, или слишком долго нажимать на верхний регистр, чтобы вторая буква в слове после заглавной тоже оказывалась заглавной. А инициал Х. он сможет поставить своей синей шариковой ручкой.

Артур вставил два листка тонкой бумаги в машинку. Начнем с даты: НOябрь, 21. Причем так, чтобы буква О после Н тоже получилась заглавной.

Дорогой Тони– нет, женщина не станет называть его дорогимв таком письме, которое Артур собирается сочинить. А как она назовет его? Единственные личные письма, которые Артур писал в своей жизни, были письма одному кузену тетушки Грейси, который делал ему денежные переводы на пять шиллингов на его дни рождения. Дорогой дядя Альфред, большое спасибо за ваш денежный перевод. Ваши деньги я положу в свою копилку. У меня был хороший день рождения. Тетушка Грейси подарила мне новый школьный пиджак. Любящий вас Артур. Дорогой Тони? Наконец, не имея ни малейшего представления можно ли так писать, Артур написал Тони. Просто Тони.

С чего же начать? Во всех своих письмах Х. просила Антони простить ее. Прости меня. Неплохо и достаточно убедительно. Мне очень жаль, продолжил он следя за тем, чтобы вместо запятой появилась точка, что я не написала тебе. как обещала.А почему она ему не написала? Я знала. что ты рассердишься если я напишу, что все еще не могу ни на что решиться.Хорошо, у него получается совсем неплохо. Но пора переходить к сути. И вот теперь я решила, что останусь с Роджером. Я его жена и должна быть с ним.Эта фраза Артуру не очень понравилась – совсем не в стиле Х., – но ничего лучшего он придумать не смог. Ведь ему было необходимо, чтобы в письме было сказано именно то, что было нужно ему. Надо бы добавить что-то про любовь. Артур напрягся, пытаясь вспомнить что-нибудь из телевизионных сериалов или из этих старых фильмов. Я тебя никогда по-настоящему не любила. Это просто была безумная страсть.Ну, и теперь самое главное – то, ради чего все это было написано, что должно положить конец всем будущим контактам между Х. и Антони Джонсоном…

Барри влетел в офис незадолго до часа дня и сказал, что уже пообедал, поэтому готов сидеть и отвечать на звонки, пока Артура не будет.

Дождь все еще не перестал. Артур взял зонт и отправился на Тринити-роуд через конюшни. Он прошел мимо того места, на котором задушил Весту Котовски, и почувствовал легкую ностальгию. А еще почувствовал досаду оттого, что ему приходится жить в обществе, которое заставляет его совершать такие поступки, но которое, в свою очередь, с удовольствием приговорит его за то, что он их совершил.

Дом был пуст. Никто ничего не тронул на столе. Артур убедился, что клапан конверта надежно приклеен, и поместил конверт на самый центр столика из красного полированного дерева.

Дом имел одну общую стену с соседним, как напоминание об архитектуре 60-х, и был построен из бледно-красных кирпичей с большими окнами, пропускавшими много света. Семья, которая жила в нем с самого начала, каждое Рождество сажала в переднем саду елку, и сейчас десять этих норвежских красавиц украшали фасад дома, выстроившись в линию по ранжиру. Выходя из дома вместе с Уинстоном, Антони подумал о Хелен, о том, как бы отнеслась к этим елям она. Наверняка увидела бы в этом какой-то тайный ритуал, свидетельство домашней гармонии, спокойствия и будущих благ.

Улица была очень тихим тупиком. Дети могли бы играть здесь в полной безопасности. Но сейчас детей не было видно – в шесть часов вечера уже было темно, как в полночь.

– Ну, и что ты думаешь? – спросил Уинстон.

– Очень здорово, особенно если есть лишние двадцать тысяч фунтов. Но тебе придется жениться – этот дом не для холостяка. Надо жениться, завести детей, и, если повезет, ты сможешь посадить перед фасадом еще не менее сорока елок.

– Это сарказм, или мне показалось?

– Прости меня, – ответил Антони. Осмотр дома испортил ему настроение. Он был далек от его идеала – слишком буржуазный, скучный, защищенный; и все-таки, где еще можно было найти такое идеальное место, чтобы завести семью и растить детей? Трудно найти в жизни свою половинку, и поэтому, когда она находится, мужчина почти всегда очень сильно меняется. Антони вдруг подумал о своей молодости, которая прошла в поисках Хелен, и о тех воображаемых детях, которые могут никогда не появиться на свет, из-за нерешительности их вероятной матери.

– Думаю, я его куплю. Очень хочется пожить среди сливок общества, – сказал Уинстон. Повернув за угол и выйдя на более широкую улицу, он заметил: – Ведь и Каспиан живет в одном из этих маленьких дворцов, и все благодаря тому, что обдирает нас как липку.

Они направились к остановке К12. Сыпал мелкий холодный дождь. Он тончайшим слоем ложился на тротуары и на более темный асфальт дороги, который отражал желтые и красные уличные огни. Неожиданно окружающая картина полностью изменилась, как это часто случается в Лондоне. Они опять оказались среди многоквартирных доходных домов, длинных рядов таунхаусов без палисадников или оград, подозрительных угловых магазинов и вновь построенного муниципального жилья.

– Муниципальное жилье всегда можно отличить по крохотным окнам, – заметил Антони. – Ты когда-нибудь задумывался над этим?

– И по отвратительной архитектуре. Думаю, это потому, что городской совет дает всяким неудавшимся архитекторам экспериментировать над теми людьми, у которых нет возможности отказаться от такого жилья.

– В отличие от некоторых из здесь присутствующих.

– У тебя сегодня плохое настроение. Прости, я зайду купить газету.

Антони остался ждать Уинстона на улице. Что с ним такое происходит, что он умудряется грубить даже этому своему новому другу, который так ему нравится?

Дождь усилился, и, стоя под ним, Антони чувствовал, как погружается в депрессию. Вечер пятницы, 22 ноября. Надо как-то прожить еще пять дней, пять дней до последней пятницы месяца. И тогда он позвонит ей, обязательно позвонит. Антони подумал, что не видел лица Хелен уже два месяца. И оно, как по волшебству, появилось перед ним в пелене дождя – утонченное, нежное, раскаивающееся и тоскующее. Последний раз, когда они занимались любовью – сейчас он вспомнил это очень хорошо, – ее широко открытые глаза пристально смотрели на него, и было видно, что для Хелен это не просто ничего не значащая интрижка. Как же он хотел этой любви, пусть даже не регулярно, пусть изредка. Ради этого он готов был даже поступиться своей мужской гордостью и достоинством. И в среду он опять будет умолять ее. Он начнет все сначала…

На ходу читая заголовок на первой странице, из киоска вышел Уинстон.

– Посмотри, – протянул он газету Антони.

Сначала Джонсон увидел фотографию Брайана, ту самую фотографию на паспорт, которая мелькала последние дни на страницах всех газет. Копна волос, морщинистое и дряблое лицо, глаза, которые о чем-то умоляли и в то же время раздражали своей глупостью. Сначала была фотография, а потом он прочитал и заголовок: «Муж Весты найден утонувшим». Под этим крупным заголовком, написанным черными буквами, была небольшая заметка:

Тело мужчины, выброшенное на берег в Гастингсе, Сассекс, было сегодня идентифицировано как тело Брайана Котовски, 38 лет, мужа Весты Котовски, задушенной в День Гая Фокса на Кенборн-лейн в Восточном Лондоне. Мистер Котовски исчез на следующий день после убийства его жены. Полиции стало известно, что у мистера Котовски, торговца антиквариатом с Тринити-роуд, Кенборн-вейл, были родственники в Брайтоне. Его тетя, миссис Янина Шоу, сказала сегодня, что не видела его уже девять лет.

– Когда-то мы были очень близки, – рассказала она нашему корреспонденту. – Но после его женитьбы все изменилось. Я не знаю, приезжал ли ко мне мой племянник перед смертью, так как находилась в больнице.

Полиция ведет расследование.

Антони посмотрел на Уинстона. Тот пожал плечами – лицо его было непроницаемым. Капли дождя падали на газету и превращались в большие влажные темные пятна.

По дороге домой они едва говорили. Из чувства деликатности, хотя они это и не обсуждали, мужчины не воспользовались проездом, а пошли на Тринити-роуд длинным окружным путем.

– Не надо было позволять ему уйти. Мне надо было разубедить его и уложить в постель. Тогда бы ничего подобного не случилось, – произнес наконец Уинстон.

– Никто не может отвечать за действия взрослого человека.

– А ты можешь дать определение взрослого человека? – спросил Уинстон. – Ведь с возрастом это точно никак не связано.

Антони не стал больше ничего говорить. Войдя в холл, он вспомнил, как встретился с Брайаном в первый раз. Тот сидел на ступеньках и шнуровал обувь, а потом встал, подошел к Тони и сказал:

– Я полагаю, мистер Джонсон?

А теперь он умер. Шел в сторону открытого моря, пока не утонул. Антони услышал, как Уинстон сказал что-то о встрече в половине восьмого, на которой ему надо быть. Голос его звучал глухо, как из бочки.

– Ну а мне надо работать. Желаю хорошо провести время.

– Постараюсь. Хотя лучше бы я прочитал эту газету завтра утром.

Уинстон поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы, а затем, посмотрев сквозь перила, повернулся, подошел к журнальному столику и взял со столика три конверта.

– Теперь, когда дом уже выбран, надо будет написать риелторам, чтобы они больше не беспокоились.

Четвертый конверт, цвета лаванды со штампом Бристоля, он протянул Антони.

– Для тебя тут тоже кое-что есть.

Ну, наконец-то. После стольких дней ожидания она все-таки написала ему. Для того, чтобы попросить его еще немного подождать? Сообщить о том, что она болела? Или – о чудо из чудес – сказать ему наконец, что уходит от Роджера? Антони открыл дверь комнаты и включил электрический камин. Одним движением большого пальца он вскрыл конверт. Вытащил один тоненький листочек. Всего один? Это значит, что говорить ей нечего, кроме того, что она приняла решение в его пользу. Полный надежд на счастливые перемены в жизни, на осуществление своих желаний, Антони прочитал:

Ноябрь, 21.

Тони. Прости меня. Мне очень жаль. что я не написала тебе, как обещала. Я знала. что ты рассердишься если я напишу, что все еще не могу ни на что решиться. И вот теперь я решила. что останусь с РОджером. Я его жена и должна быть с ним. Я тебя никогда по-настоящему не любила. Это просто была безумная страсть. Не звони мне больше. Ты не должен пытаться связаться со мной. Никогда. А то РОджер рассердится. Запомни это окончательно. Я тебя больше никогда не увижу, и ты не должен контактировать со мной.

Антони еще раз перечитал послание – он просто не мог поверить своим глазам. Как будто в его конверт случайно попало письмо, предназначенное совсем другому человеку и написанное совсем другим, неизвестным ему человеком. В конверт, чей цвет, форма и выработка бумаги имели для Тони особое значение. Эти… эти непристойности не могла написать ему Хелен; они совсем не предназначены для него. И все-таки это было ее письмо. Ее пишущая машинка, эти ошибки, присущие только ей. Антони прочитал письмо в третий раз, и неверие уступило место ярости. Да как она посмела написать ему эту ерунду, состоящую из одних пошлых штампов! Как она посмела заставить его три недели ждать вот этого? Она должна быть с Роджером! А этот оборот из бульварных романов – безумная страсть? А контактировать? Отличный образчик того, что пишут журналисты, когда хотят сказать «общаться» или «разговаривать»! Антони стал внимательно изучать письмо, как будто пристальный анализ его семантики мог облегчить его боль. И неожиданно решил, что все понял. Ну конечно. Хелен начала писать, а концовку ей продиктовал Роджер. Но вместо того чтобы успокоить его, эта мысль вызвала у Антони новый прилив гнева. Она все рассказала Роджеру, и он заставил Хелен написать это письмо. Но что же она тогда за женщина, если позволяет мужу так собой распоряжаться? Она что, живет в XIX веке? Она ведь имеет право голоса, у нее собственный доход, она умна и независима. Антони почувствовал себя глубоко оскорбленным, как будто увидел, как они сочиняют это письмо вместе: женщина, униженная и благодарная за то, что ее простили, и мужчина, давящий на нее, желающий превратить его, Антони, в никчемного жиголо.

«Дай-ка этому самонадеянному идиоту от ворот поворот. Дай ему понять, чья ты жена и в чем заключается твой долг. И не забудь написать ему, чтобы больше он с тобой и не пытался контактировать, если только он дорожит своей шкурой. Ради всего святого, Хелен, пусть он наконец поймет, что все кончено…»

Антони смял письмо, а затем расправил и разорвал его на мелкие кусочки, чтобы у него не появилось никакого искушения прочесть его еще раз.

Глава 17

Артур узнал о смерти Брайана Котовски из телевизионных новостей в девять вечера. Диктор сказал не много – только то, что утонувший мужчина был идентифицирован и что полиция проводит досудебное расследование. Но Артур был полностью удовлетворен. Ему и в голову не могло прийти, что все связанное с расследованием возможной причастности Котовски к убийству своей жены будет вызывать у него такую отрицательную реакцию и даже позывы к рвоте. Сам Брайан был для Артура ничем – его безразличие к этому мертвому человеку было абсолютным, за исключением той ненависти, которую он обычно испытывал ко всем пьющим и шумным людям. Но ведь в какой-то момент Котовски могли оправдать! А вот теперь это было невозможно. Его самоубийство заклеймило его как убийцу так же надежно, как любое признание или суд. Теперь полиции не остается ничего, кроме как закрыть расследование.

Артур почувствовал легкое расстройство из-за того подлога, который ему пришлось совершить утром. Он так много времени промучился от этого ужаса, так много времени потратил на никчемные волнения… И все это впустую. Но Артур успокоил себя мыслью, что в тот момент выбора у него не было. Ведь о смерти Котовски не сообщалось в утренних выпусках газет, поэтому если бы даже он и купил газету, то все равно бы не узнал, что подмена письма никому не нужна. Зато теперь, даже если Антони Джонсон все узнает, он все равно не сможет причинить ему, Артуру, никакого вреда. У полиции есть тело – мертвое и молчаливое.

Поэтому надо продолжать жить. Артур посмотрел очень старый фильм о строительстве Суэцкого канала с Лореттой Янг в роли императрицы Евгении и Тироном Пауэллом в роли де Лессепа. Фильм шел до одиннадцати часов вечера и доставил Артуру большое удовольствие – ведь когда-то, когда ему было тринадцать лет, он уже видел его вместе с тетушкой Грейси. Да, вот было времечко! Артур явно находился в состоянии эйфории. Завтра суббота. В прачечной появилась новая служащая – жена племянника мистера Грейнера, которая решила немного подзаработать на булавки, – и Артур подумал, что, наверное, сможет оставить на нее свою стирку, пока ходит по магазинам. И, может быть, на воскресенье в качестве праздничного обеда он приготовит себе утку!

Любовную связь можно закончить многими способами. Антони вспомнил, как он расставался с девушками в недалеком прошлом и как они расставались с ним. Спокойные обсуждения, бурные ссоры, псевдоблагородные прощания, жизнерадостные пожелания всего самого хорошего. Но ни одна из них не рассталась с ним, написав подобную цидульку. Это было совсем не похоже на Хелен. Хотя каждая из тех девушек имела на это гораздо большее право, чем Хелен, – потому что ни одну из них он не любил и ни с кем из них не говорил о длительных и постоянных отношениях. Антони готов был согласиться на последнюю встречу, окончательное объяснение, на честное письмо, в конце концов, в котором она пригласила бы его позвонить ей для окончательного разговора. А то, что он получил, было невозможно принять, и Антони не хотел этого принимать. Все-таки еще оставалась последняя среда месяца. Завтра. Он попросит у Линтии разрешения воспользоваться ее телефоном, чтобы можно было не думать об этой чертовой мелочи. Хелен должна, наконец, понять, что не может порвать с ним, как если бы он был каким-то мужиком, которого она сняла на пару ночей.

Лерой все еще был в школе, когда Антони позвонил Линтии по дороге домой.

– Ну конечно, – ответила она на его просьбу. – Только мне надо будет уйти в районе восьми часов, поэтому, когда закончишь свой разговор, посидишь с Лероем пару часиков?

Это было не совсем то, чего ожидал Антони. Он думал, что Линтия утешит его после того, как он побеседует с Хелен. Но, с другой стороны, она в этом случае так и не узнает, кому и зачем он будет звонить. А позже, на неделе, или через неделю, у них еще будет много времени на утешения. Все время на свете будет принадлежать только им…

Линтия была уже готова к выходу, когда Тони появился у нее. Лерой в спальне играл в «Монополию» со Стивом и Дэвидом. Так как было еще всего десять минут восьмого, Антони решил убить время, читая подробности расследования самоубийства Брайана Котовски в вечерних газетах. В них рассказывалось об убийстве жены Брайана три недели назад, о его исчезновении, но нигде не упоминалось, что Брайан может быть как-то связан с убийством женщины. Тело пролежало в воде две недели, и его было сложно идентифицировать. Вскрытие не обнаружило в крови спирта, однако состояние артерий и печени показало, что мужчина давно и в больших количествах употреблял алкоголь. Вердикт был простой – несчастный случай, так как Брайан не оставил никакой посмертной записки и никто не упоминал о том, что у него были какие-то серьезные проблемы в последнее время перед смертью. Отдельно было приведено высказывание старшего суперинтенданта Говарда Форчуна, главы отдела криминальной полиции Кенборн-вейл: «В настоящее время мне комментировать нечего».

Восемь часов. Он подождет еще десять минут. Стив и Дэвид отправились по домам, а Антони стал рассказывать Лерою истории об одном приюте, в котором ему пришлось работать, где дети по ночам убегали через окна, чтобы воровать машины. Лерой был потрясен, однако Антони его собственный рассказ совсем не увлек. В восемь пятнадцать он включил телевизор, дал Лерою молока с бисквитами и заперся в спальне Линтии, где находился второй телефон.

Антони набрал бристольский номер и стал слушать гудки. На двенадцатом он понял, что Хелен ему не ответит. Это что же, после всего, что между ними было, она сможет просто сидеть и смотреть на звонящий телефон? Ведь она же знает, что это он звонит. Тони еще раз набрал номер, и на звонок опять никто не ответил. Через какое-то время он вернулся к Лерою и попытался вместе с ним посмотреть по телевизору какую-то викторину. Наступило девять часов, а он совершенно забыл уложить Лероя в постель, как обещал Линтии. Он опять набрал номер Хелен. Она куда-то специально выходила, подумал он, зная, что он будет звонить. Именно так Хелен решила себя вести, если он попытается вступить с ней в «контакт». А когда Роджер будет дома, то они договорятся, чтобы трубку снимал только он… Антони положил трубку и продолжал сидеть рядом с довольным маленьким мальчиком, которого наконец уложили в постель только за пять минут до прихода его мамы. Пришла она вместе с Уинстоном Мервином.

– Я тебе ничего не должен, – заметил Антони. – Не смог дозвониться.

Вскоре после этого Тони отправился домой и, улегшись на постель, стал обдумывать, как он может связаться с Хелен. Естественно, он может поехать к ней. Завтра суббота, а до Бристоля всего два часа поездом. Да, там будет Роджер, но Антони не боялся ни самого Роджера, ни его ярости, ни его пукалок. Однако Роджер там будет, и, возможно, откроет ему дверь. И что он, Тони, скажет, столкнувшись лицом к лицу с воинственным и разозленным Роджером и испуганной и покорной Хелен, которая имела наглость написать ему, что будет теперь выполнять свой долг? Да он вообще ничего не скажет, потому что Роджер не пустит его дальше порога. Он мог бы позвонить ее матери, если бы знал, как ее зовут и где она живет. Сестра и ее муж? В прошлом они уже доказали свою ненадежность…

В конце концов Тони забылся беспокойным сном. Когда в семь утра он проснулся, то ему пришло в голову, что он может позвонить ей в музей. Он никогда раньше так не делал из-за ее постоянного невроза и боязни, что у Роджера повсюду были свои глаза и уши, но сейчас он так и сделает, и пусть Роджер катится к черту.

Антони планировал провести весь день в библиотеке Британского музея, но было неважно, когда он там появится. В девять он вышел и купил две банки консервированного супа в «Винтерс», чтобы у него было достаточно мелочи для звонка.

По пути назад Антони столкнулся с Артуром Джонсоном, который являлся воплощением респектабельности в своем сером пальто с серебристым отливом и с портфелем в руках. Артур поздоровался и заметил, что погода как раз по сезону, с чем Антони рассеянно согласился. 142-й был пуст, и в нем стояла абсолютная тишина. Соответствие погоды сезону подчеркивалось порывами ветра, и поэтому по полу холла метались пятна света от раскачивающихся уличных фонарей, который проникал сквозь красные и зеленые вставки во входных дверях.

Антони поднялся на площадку и набрал номер. Раздались короткие гудки, и он опустил свои первые монетки. Ответил женский голос, но это была не Хелен.

– Музей Фробишер. Чем я могу вам помочь?

– Я хочу переговорить с Хелен Гарвиц.

– Могу я узнать, кто ей звонит?

– Это частный звонок, – ответил Антони.

– Боюсь, что мне нужно ваше имя.

– Антони Джонсон.

Девушка попросила его не класть трубку. Где-то через минуту он услышал ее ответ:

– Боюсь, что миссис Гарвиц нет на месте.

– Этого не может быть, – сказал Антони, поколебавшись.

– Боюсь, что ее нет.

И вот тогда он понял. Она бы подошла к телефону, если бы он не назвал своего имени, если бы настоял на анонимности. Но так как Хелен с ним не хотела разговаривать, хотела избежать разговора любой ценой, то она заставила девушку сообщить ему заведомую ложь.

– А могу я переговорить с куратором музея? – твердо потребовал Тони.

– Минуточку, я узнаю.

Опять раздались короткие гудки. Антони засунул в телефон новую порцию монет.

– Норман Ле Кеё у телефона, – произнес тонкий голос с академическим акцентом.

– Я знакомый миссис Гарвиц и звоню из Лондона. Из телефона-автомата. Я хотел бы поговорить с миссис Гарвиц. Это очень срочно.

– Миссис Гарвиц взяла две недели отпуска, мистер Джонсон.

Как он легко назвал его имя… Его тоже предупредили.

– В ноябре? Такого не может быть.

– Простите?

– Прошу прощения, но я вам не верю. Она вас попросила так ответить, ведь правда?

На другом конце провода повисла удивленная тишина.

– Думаю, что чем скорее мы закончим эту беседу, тем лучше будет для нас обоих, – произнес наконец куратор и повесил трубку.

Антони остался сидеть на ступеньках. В некоторых ситуациях очень легко стать параноиком и поверить, что весь белый свет против тебя. Но был ли весь белый свет, а особенно люди, которые для тебя важны, действительно против тебя? Почему вдруг Хелен взяла отпуск в этот холод? Если бы она хотела его взять, то наверняка бы упомянула об этом в своем последнем письме. Нет, это была не паранойя. Было очень легко поверить в то, что, не желая с ним больше общаться, Хелен предупредила Ле Кеё и других сотрудников, чтобы они говорили человеку по имени Антони Джонсон, что ее нет на месте. Естественно, они согласились ей помочь, особенно когда она сказала, что этот мужчина ее преследует.

– Сегодня Котовски кремируют, – произнес Стэнли Каспиан.

Артур положил конверты с арендой перед собой.

– В местном крематории? – уточнил он.

– Да, на кладбище. Не думаю, что будет, как говорится, большое сборище. Миссис Каспиан считает, что я должен там показаться, но всему есть свой предел. А куда я засунул пакет с хрустящим картофелем, Артур?

– Вот он, – ответил Джонсон, с отвращением доставая пакет из мусорной корзины, в которую тот перед этим провалился.

– Дурацкий день для похорон. Мне сказали, что кремация в половине двенадцатого. Но меня это мало трогает. Наоборот, Артур, у меня прекрасное настроение. Ведь сегодня я получил две хорошие новости. Первая – из полиции: я могу сдавать квартиру № 1, и сделаю это уже на следующей неделе. Неплохо было бы ее слегка подкрасить. Как говорится, навести марафет. Нам бы с тобой это тоже не помешало бы, старина. Но ни мы, ни она этого не получим. Хотя я не буду возражать, если новый жилец начнет с красок и кистей.

– Ну а какая же вторая хорошая новость?

– Да, тебе ее обязательно надо узнать; правда, я не знаю, как ты к этому отнесешься. Я повышаю твою арендную плату, Артур. Все абсолютно честно и законно, так что не смотри на меня так. До четырехсот пятидесяти фунтов в год – то есть на две бумажки в неделю. Будь любезен, клади их теперь в свой конверт.

Артур и боялся и ждал этого. Нельзя сказать, что он не мог себе этого позволить. И он знал, что Акт об аренде допускал подобные повышения в эти сложные времена. Но не собирался уступать Стэнли без боя.

– Не сомневаюсь, что ты прав, – произнес он, стараясь держать дистанцию. – Но я не могу не попытаться соблюсти свои собственные интересы. Я, пожалуй, покажу наш новый договор, когда ты мне его передашь, своим адвокатам. – И на прощание ехидно добавил: – Думаю, что сдать эту квартиру будет не так-то просто. Все-таки две насильственные смерти… И хотя люди об этом редко задумываются, но жить в таких местах обычно не хотят.

Он взял свой конверт и поднялся к себе. Его душевное равновесие, которое за последнюю неделю колебалось все сильнее и сильнее с каждым днем, окончательно развалилось. Артур надеялся, что потенциальные съемщики квартиры Котовски появятся в доме, когда и он будет здесь. А уж в этом случае он позаботится о том, чтобы они узнали все. Угрюмый день, заполненный туманом и мелким дождем. Однако дождь не настолько силен, чтобы брать зонтик. И, взяв в одну руку оранжевый пластиковый пакет с грязным бельем, а в другую – хозяйственную сумку, Артур отправился в прачечную.

Жена племянника мистера Грейнера согласилась приглядеть за его бельем, пока оно стирается, и сделала ему комплимент, отметив качество самого белья. На ланч он купил дуврского палтуса, фунт стручков фасоли и кусочек лучшей гусиной шейки на воскресенье. Автобус К12 остановился возле «Водяной лилии», и Артур, повинуясь какому-то внезапному импульсу, сел в него. Вышел он возле ворот кладбища.

С этой стороны располагалась старая его часть – некрополь с небольшими надгробиями, похожими на домики, этими покрытыми лишайниками жилищами мертвецов. Несколько лет назад на одном из надгробий в семейном склепе была найдена мертвая молодая девушка. Артур, замедлив шаг, прошел мимо ворот, закрывающих подход к этому склепу. Он уже бывал здесь и даже заходил внутрь, потому что девушку тоже задушили, и Артуру было интересно, посчитает ли полиция убитую его третьей жертвой, хотя в те дни он и находился под охраной своей белой леди. Ее убийцу скоро поймали. Артур прошел под статуей крылатой Победы, мимо надгробия Великого герцога, давшего свое имя пабу, и дальше, к крематорию. Дверь в церковь была закрыта, и Артур осторожно приоткрыл ее. Казалось, что в церкви идет беседа, потому что как еще можно назвать то, когда один человек разговаривает с другим? Говоривший был священником, а слушающий, единственный присутствующий член конгрегации, – Джонатаном Дином. У Брайана Котовски оказался только один друг, который пришел его оплакать. Начала играть музыка, но это была фоновая музыка, звучавшая как запись в супермаркете, которую неожиданно стали проигрывать с религиозными интонациями. Гроб, задрапированный пурпурным покрывалом, начал свое медленное движение, и бежевые занавеси бесшумно сомкнулись за ним. Брайан Котовски, как и белая леди Артура, исчез в пламени.

Джонсон выскользнул из помещения. Он не хотел, чтобы его видели. Поэтому назад к воротам он пошел уже по другой тропинке, сильно заросшей кустами ежевики, ползучего плюща и сорняками, которые еще не убили наступившие холода. Крупные капли дождя стекали по стенам памятников и дрожали на листьях растений. Наконец Артур подошел к гранитной плите, на которой было выгравировано:

Артур Леопольд Джонсон 1858–1921

Мария Лилиан Джонсон 1857–1918,

его любимая жена

Грейс Мария Джонсон 1888–1955,

их любимая дочь

Да будут благословенны умершие

под сенью Господа нашего

Ни для него, ни для его матери, хотя она, наверное, тоже уже умерла, места под этой плитой не было. Скорее всего, мать не появилась на похоронах тетушки именно потому, что была к тому времени уже мертва.

Он сидел в своем лучшем темном костюме и черном галстуке в гостиной дома на Магдален-хилл и читал газету. Вся газета была посвящена размышлениям журналистов о Кенборнском убийце и его последней жертве. Артур читал газету, ожидая плакальщиков, дядю Альфреда, который переводил ему деньги на дни рождения, Винтеров, мать Берилл и миссис Гудвин, соседку из дома напротив. Именно миссис Гудвин сказала ему, что тетушка Грейси умерла.

В тот понедельник в марте было очень холодно. Спальня Артура была как ледник, но в те времена никому и в голову не приходило, что спальню можно отапливать. Тетушка Грейси разбудила его в семь тридцать утра. Он никогда не спрашивал, зачем ему подниматься в половине восьмого, если работает он в соседнем здании, а на работу ему надо приходить в половине десятого. Так вот, она разбудила его в половине восьмого и оставила ему в ледяной ванной кувшин горячей воды для бритья. Там же лежала чистая смена белья, потому что был понедельник.

– Если ты будешь регулярно мыться, Артур, то белье тебе нужно будет менять только раз в неделю.

А вот рубашку надо менять каждый день, потому что она белая и ее видно. Он спустился вниз, на кухню, где работал бойлер и стол был накрыт на одного. После того как Артур стал мужчиной, тетушка Грейси перестала вести себя с ним как с ребенком. Она съедала свой завтрак до него, а потом ждала, когда он спустится к завтраку, потому что хозяином дома был теперь он. На завтрак всегда подавалось одно и то же – чашка хлопьев, одно яйцо, два кусочка бекона. И сама тетушка была в то утро такой же, как и всегда, – седые волосы, все в завитках от нового перманента, который она еще не успела расчесать; темная юбка, лиловый джемпер, черно-лиловая шаль, повязанная крест-накрест, и тапочки, такие твердые, блестящие и негнущиеся, что их легко можно было принять за уличную обувь.

– Похоже, что будет дождь, – после того как Артур очистил тарелку, тетушка взяла и тут же вымыла ее. Закончив, она встала у окна и стала внимательно смотреть на крыши домов на Мертон-стрит. – Не забудь взять зонтик.

Однажды Артур запротестовал и сказал, что для того, чтобы пройти каких-то несчастных двадцать ярдов по улице даже под дождем, ему не нужны ни зонт, ни шляпа, а если идет снег, то он не обязательно должен укутывать горло шарфом. Теперь он стал взрослее и больше уже не протестовал. Артур понял, что если будет молчать, то не услышит слов, которые вызывали у него приступы бессилия и стыда:

– А вот когда ты заболеешь, как в прошлый раз, то опять будешь ждать, что я разобьюсь в лепешку, ухаживая за тобой.

Поэтому он молчал и даже не пытался спорить, что может провести лишний час в кровати, вместо того чтобы сидеть перед бойлером и читать газету. Тетушка ходила по дому, выкрикивая через равные интервалы: «Без десяти девять, Артур»; «Девять, Артур». Когда он собрался уходить, за десять минут до начала работы, она вышла на крыльцо вместе с ним и подставила ему щеку для поцелуя. Артур всегда вспоминал эти поцелуи, когда, предаваясь воспоминаниям, думал о том, какие у них были прекрасные отношения. Именно тогда он затаил сильный гнев против матери Берилл, которая однажды сделала тетушке бестактное замечание:

– Ты так подставляешь мальчику щеку, Грейси, как будто демонстрируешь врачу чирей на шее.

В то утро он, как обычно, поцеловал ее. Много раз с тех пор Артур жалел, что не задержал губы у нее на щеке или не обнял ее за покатые плечи. Но думать так значило немного фантазировать и отождествлять себя с героями фильмов – сам Артур понятия не имел, как надо целоваться или обниматься. На этом месте он всегда прекращал свои воспоминания, потому что ему всегда приходил в голову тот единственный способ, которым он умел закончить объятие…

В одиннадцать, когда Артур занимался бухгалтерскими книгами «Грейнерс» в комнате рядом с производством – в то время еще не было маленького офиса из стекла и дерева, – в комнату вошел мистер Грейнер вместе с миссис Гудвин. Он видел их как сейчас: мистер Грейнер откашливается, а у миссис Гудвин по щекам текут слезы.

– Отошла… Сердце… упала прямо у меня на глазах… и отошла, Артур. Никто ничего не мог сделать.

Кто-то пришел и переодел тетушку. Артур не позволил служителям крематория забрать ее раньше следующего дня. И он знал, что был прав. В первую ночь после смерти за мертвыми надо следить. Вот он и следил за ней. И думал обо всем том, что она для него сделала. О том, кем она для него была – матерью, отцом, женой, советчиком, домработницей и самым задушевным другом. Спокойное восковое лицо с крупными чертами лежало на чистой белой наволочке. Артур тянулся к ней, отчаянно желая, чтобы она вернулась – но для чего? Чтобы он стал лучше, чем раньше? Чтобы он смог доставить ей такое удовольствие, какое никогда раньше не доставлял? Чтобы что-то объяснить ей или чтобы она что-то объяснила ему? Артур не думал об этом и боялся к ней прикоснуться, боялся даже провести своим холодным пальцем по ледяной щеке тетушки. Пульс в его голове стучал зло и настойчиво.

Вот уже почти шесть лет Артур не выходил на ночную улицу один. Но в тот вечер он вышел в девять тридцать вечера, оставив тетушку одну. Пройдя через проезд на Мертон-стрит, шел по ней и шел, пока не дошел до паба, в котором его не могла знать ни одна живая душа. Там он выпил два бренди.

Больницу от набережной отделяла полоса перепаханной бомбами земли, которая уже успела зарасти сорняками. Здесь же находились железнодорожные пути и пешеходный мост, проходивший над ними. Артуру ни к чему было переходить через пути. Путь домой лежал по длинной тропинке, которая шла мимо построек и таунхаусов к Хай-стрит. Но Артур прошел на разбомбленный участок и бродил там, среди гор булыжников, пока не увидел девушку, почти бегущую по мосту.

Бриджит О’Нил, студентка медицинского училища. Она закричала, когда увидела его, закричала еще до того, как он до нее дотронулся; но на этом пустыре не было никого, кто мог бы ее услышать. Девушка пыталась убежать, споткнулась о кирпич и упала. Вот там, на земле, он и задушил ее голыми руками, и там же он и оставил ее, вернувшись темными закоулками на Магдален-хилл. Скоро он уже спал. Провалился в сон, почти такой же глубокий, хотя и не вечный, как тот, которым навсегда заснула его тетушка Грейс.

Артур никогда не ухаживал за ее могилой. Трава проросла по краям плиты, а имя тетушки было закрыто плющом. Артура со всех сторон окружала смерть – холодная, прокисшая и заплесневелая, а не та теплая, о которой он мечтал. Он понял, что опять жаждет смерти, и, испуганный и измученный этим желанием, которое могла излечить только сама смерть, вернулся к остановке автобуса, прачечной и воскресной генеральной уборке квартиры.

Любовь обычно лечат любовью. Антони понимал: что бы ни произошло между ним и Линтией, это, в лучшем случае, несколько отвлечет его от Хелен. Ну и что в этом плохого? Он любил Хелен глубокой, нежной и ни на что не похожей любовью. Было бы глупым ожидать, что подобные чувства можно прекратить простым усилием воли. Но любовь разнообразна, и многие лики этой любви могут легко отвлечь его от той, единственной…

Поэтому Антони направился на Бразенос-авеню если и не как веселый, процветающий ухажер, то уж точно как человек, имеющий перед собой ясную цель. В жизни ему очень редко отказывали. Его мысли полетели по накатанной дорожке: может ли случиться так, что одинокая вдова, старше его по возрасту, вдруг ему откажет? Когда он позвонил, дверь практически мгновенно распахнула сама Линтия, которая молча втащила его в квартиру и обняла за шею. Позже он благодарил бога за то, что не ответил ей так, как хотел. Видимо, даже в том своем состоянии он почувствовал, что это поцелуй счастья, такого большого, что оно, несомненно, подразумевает наличие третьей стороны.

В гостиной сидел Уинстон. Они пили шампанское. Антони быстро поставил свою бутылку красного бордо на буфет, туда, где ее никто не заметит.

– Ты можешь первым поздравить нас, – сказал Уинстон. – Ну, то есть не самым первым, если считать Лероя.

– Итак, вы женитесь, – это прозвучало как утверждение, а не как вопрос.

– В субботу через неделю, – ответила Линтия, опять обнимая Антони. – Ты обязательно должен быть.

– Естественно, он будет, – заявил Уинстон. – Мы бы сказали тебе и раньше, потому что приняли решение еще неделю назад, но сначала хотели убедиться, что Лерой не будет против.

– И как он?

– Все в порядке, – рассмеялся Уинстон. – Правда, когда Линтия сказала, что выходит замуж за меня, он сказал, что лучше бы это был ты.

Так что Антони тоже пришлось над этим посмеяться, выпить шампанского и выслушать романтический, но совсем не сентиментальный рассказ Уинстона о том, как он всегда хотел жениться на Линтии, но думал, что навсегда потерял ее после того, как она вышла замуж. А потом, ведомый надеждой, проехал вслед за ней полмира. Однажды Хелен говорила Антони, что на счастье лучше всего смотреть чужими глазами. Мысленно он сказал себе, что все ее цитаты и эта ее английская литература его окончательно достали. Она еще хуже, чем Джонатан Дин. После этого Антони отправился к себе, чтобы продолжить работу над диссертацией.

Хотя психопат может страдать от неизбежных сильных желаний или всепоглощающего невроза, его состояние связано с пониженным уровнем кортикостероидов и хронической потребностью в дополнительной стимуляции. Именно поэтому он может, с одной стороны, успешно противостоять рутинным проявлениям ежедневной жизни, а с другой стороны, совершенно не может переносить рутину без возбуждающего стиму…

Антони бросил писать, потому что никак не мог сосредоточиться. Он хотел написать совсем другое. Он хотел – ему было просто необходимо – сделать то, чего он никогда еще не делал, – написать письмо Хелен.

Глава 18

Он не пошлет его на ее домашний адрес – это будет совершенно бесполезно и только осложнит ситуацию. Тогда что, на адрес музея? Антони вспомнил, что хотя у них в музее и не было секретарши, Хелен говорила, что всю почту, приходящую на ее имя и на имя Ле Кеё, открывает какая-то девочка. Хорошо бы, конечно, написать на адрес ее матери, если бы только знать этот адрес. Антони попытался вспомнить имена друзей, которых Хелен называла, когда они были вместе. Должен же быть хоть кто-то, кому он мог бы послать письмо, предназначенное только для нее.

Перечитывать старые письма Хелен в поисках такого имени или адреса было довольно болезненно.

МИлый ТОни, я знала, что буду скучать по тебе, но не думала. что это будет так тяжело…В этом письме она писала что-то о приглашении на демонстрацию мод. Если бы он только знал адрес этого магазина… А что люди, с которыми она ходила в школу и в колледж? Антони мог вспомнить только имена: Венди, Маргарет, Хилари. А что, если написать на адрес ее колледжа? Но они, скорее всего, просто переадресуют письмо на ее нынешний домашний адрес. Любой так поступит, если только Антони не приложит сопроводительное письмо, в котором специально подчеркнет, что этого делать не следует. А он сможет написать такое письмо? Возможно, что и да, особенно принимая во внимание, что в письме, которое он собирался написать Хелен, он не собирался робко умолять ее о чем-то. Антони приступил к сочинению письма. С первого раза оно не получилось, но он настойчиво писал вариант за вариантом, до тех пор, пока не задал себе вопрос: а не такой же он сумасшедший, как те больные, которых он изучает? Окончательный вариант ему тоже не понравился, но улучшать его сил больше не было.

Хелен, дорогая,

Я люблю тебя. Мне кажется, что я полюбил тебя в тот самый момент, когда мы встретились в первый раз, и хотя я бы много отдал за то, чтобы избавиться от этого чувства и освободиться от тебя, я ничего не могу с собой поделать. Ты была моей надеждой на будущее и это ты дала смысл всей моей жизни. Но достаточно обо мне. Я не хочу больше заниматься слезливым самобичеванием. Это письмо о тебе. Ты заставила меня поверить, что любишь меня. Ты говорила мне, что никогда никого не любила так, как меня, и что Роджер для тебя – не что иное, кроме как объект твоей жалости. Мы много раз занимались любовью, много прекрасных, незабываемых раз – я знаю, поверь, что ты не та женщина, которая может ложиться в постель только ради удовольствия или разнообразия. Ты почти обещала, что уйдешь ко мне и мы будем жить вместе. И обещала ты это не один раз, откладывая только потому, что тебе нужно было еще время, чтобы во всем разобраться. И тем не менее ты бросила меня в такой леденящей душу и не допускающей возражений манере, что даже сейчас я с трудом в это верю. Когда я вспоминаю твое последнее письмо, то теряю рассудок. Я не хочу обвинять тебя в той боли, которую ты мне причинила, но хочу спросить тебя, что ты делаешь с самой собой? Ты хотя бы раз за прошедшие недели спросила себя, что за женщина может быть способна вести такую двойную жизнь, как ты, обманывая и мужа, и любовника. А что может случиться с этой женщиной, когда она станет взрослее и начисто потеряет понятие о том, что такое правда? Не стоит жить, когда постоянно лжешь, трусишь и теряешь самоуважение, особенно если женщина настолько чувственна, бог не даст мне соврать, как ты. Подумай об этом. Не думай обо мне, если не хочешь, но подумай о тех разрушениях, которые нанесут твоей душе твой страх, невразумительные мысли и вся эта неразбериха. Если ты этого захочешь, то я с тобой встречусь. Но я не хочу сейчас обещать большего. Боюсь, что я займусь добровольным саморазрушением, если опять вступлю в отношения с таким человеком, как ты. А.

Но куда послать это письмо? Кто сможет выступить в качестве почтового ящика? Разговор с Уинстоном о Рождестве дал Антони слабую надежду. Хелен говорила ему о друзьях в Глостере, с которыми она, ее мать и – с того момента, как они поженились, – Роджер ежегодно проводили Рождество. Антони никогда не знал их адреса, а имя благополучно забыл – что-то похожее на священника по латыни…

– В Рождество мы с Линтией, – говорил Уинстон, – все еще будем проводить наш медовый месяц. Здорово встретить Рождество на Ямайке, хотя я беспокоюсь о Лерое. Может быть, нам стоит взять его с собой? На медовый месяц? Наверное, я слишком старомоден, или слишком…

– Как будет священник по латыни?

– Прости, если я утомил тебя своими разговорами, – Уинстон с удивлением уставился на Антони.

– Дело не в этом. Надеюсь, что у вас будет роскошный медовый месяц. Чтоб мне так повезло. Если тебе так уж хочется, то забирай с собой всю начальную школу Лероя и всех жителей Мертон-стрит в придачу. Только скажи мне, как будет священник по латыни?

– Pontifex, pontificis, мужской род.

Антони понял, что это то, что ему нужно, как только услышал эти слова. Понтифекс. Он пойдет в библиотеку, в центральный зал на Хай-стрит, где хранятся телефонные справочники для всей страны.

– Спасибо, – поблагодарил Антони.

– Да не за что, – ответил Уинстон. – Вот теперь я уже и ходячий словарь… Мистер Лиделл или мистер Скотт [33].

В городе Глостере проживали трое Понтифексов (или Понтифицев, как сказал бы Уинстон). Однако по всем статьям подходила только А. У. Понтифекс, проживающая по Дитишам-роуд, дом 26. Мисс Маргарет и сэр Ф. были маловероятны. Антони приготовил конверт, надписав его: Миссис Понтифекс, 26 Дитишам-роуд, Глостер. В качестве адреса отправителя он указал: А. Джонсон, 2/142, Тринити-роуд, Лондон W15 6HD. Письмо к Хелен он положил в меньший конверт, который положил в надписанный. Теперь надо было приготовить сопроводительное письмо.

Антони знал, что ему будет сложно написать женщине, которую он никогда не встречал, давая ей указание передать вложенное письмо другой женщине, да еще так, чтобы об этом не узнал муж последней. Хотя об этом, может быть, писать и не стоит. Предположим, что Хелен с Роджером приедут к Понтифексам накануне Рождества. Миссис Понтифекс передаст его письмо Хелен как только они останутся наедине: или в спальне миссис Понтифекс сразу после их приезда, или, что было наиболее вероятно, она передаст его в присутствии всех, собравшихся на праздник. Имело ли это какое-то значение? По мнению Антони, никакого. Ведь даже если Роджер потребует, чтобы письмо показали ему, Хелен все равно увидит его первая.

Уважаемая миссис Понтифекс!

Как мне стало известно, миссис Гарвиц посетит Вас во время Рождества. Хочу попросить Вас передать ей прилагаемое письмо, как только Вы ее увидите. Я потерял ее нынешний адрес, в противном случае не позволил бы себе беспокоить Вас по таким пустякам. Искренне Ваш, Антони Джонсон.

Антони был вынужден признаться себе, что все это выглядело по меньшей мере странно.

Он умудрился забыть адрес женщины с таким редким именем, как Гарвиц, которую, судя по всему, хорошо знал, и в то же время имел адрес женщины с не менее редкой фамилией Понтифекс, которую не знал совсем. Ведь если одно редкое имя можно найти в адресной книге, то там же можно найти и другое. Антони приклеил марку и оценивающим взглядом посмотрел на результат всех своих трудов. Стоила ли игра свеч? Излечит ли его возможный результат от депрессии, которая полностью овладела им? В любом случае, письмо надо послать не раньше чем за несколько дней до Рождества. Положив письмо на груду книг, бумаг и заметок, Антони задумался, отправит ли он его вообще?

Когда Артур говорил о «своем адвокате», он имел в виду адвокатскую контору на Кенборн-лейн, которая двадцать лет назад помогла ему разобраться со скромным наследством тетушки Грейси. С того момента он никогда больше с ними не контактировал и тем более не посещал их офис, но сейчас он навестил их, и визит стоил ему пятнадцать фунтов. За эти деньги ему объяснили, что если только речь не идет о каком-то ремонте, который обязан сделать арендодатель в его квартире, то у него нет никаких шансов против Стэнли Каспиана. Даже в том случае, если, как он сам это описал в растрепанных чувствах, весь остальной дом «разваливается на глазах». Квартира № 2 находилась в приличном состоянии. Артур, мечтая о том, чтобы его крыша дала течь, сумел отомстить Каспиану, рассказав молодой паре, которую он увидел в холле, ожидающую субботнего прибытия Стэнли Каспиана, что квартира № 1 – это рассадник ужасов и что рента легко может быть уменьшена до восьми фунтов в неделю любым, кто действительно захочет ее арендовать. Молодая пара долго спорила со Стэнли, но решила все-таки не снимать бывшее гнездышко семейства Котовски.

Полиция больше не появлялась. Все были уверены, что Брайан Котовски убил собственную жену. Но Артур хорошо помнил дело Джона Реджинальда Халлидея Кристи. Среди других своих жертв Кристи убил жену одного человека, которого за это и повесили. Однако в конце концов полиция смогла-таки разыскать настоящего преступника. Поэтому Артур не переставал отслеживать появление почты и подслушивать все телефонные разговоры сквозь не плотно прикрытую дверь. Вечер 27 ноября, в среду, был очень волнительным, но Антони Джонсон не стал никуда звонить. Вот уже две недели не появлялось никаких писем из Бристоля. Что же, они действительно больше не появятся? Артур наблюдал, когда Антони уходил из дома и возвращался домой – все это он делал без всякого видимого расписания. Он мало изменился, хотя, наверное, часть его молодого блеска и жизнелюбия, которые Артур заметил в нем во время первой встречи, исчезла. Но нам всем приходится взрослеть, рассуждал Артур, и сталкиваться со сложностями реальной жизни. Однажды, проходя под его окнами, Антони Джонсон помахал Артуру рукой. Большого энтузиазма в этом жесте Артур не увидел, но ему было все равно, ведь для него этот жест означал только, что Антони не держал на него зла.

Утром 7 декабря, в субботу, Артур написал жесткое письмо «своему адвокату», жалуясь на высокую стоимость отрицательного ответа, но приложив, тем не менее, чек на пятнадцать фунтов. Он всегда вовремя оплачивал свои счета, боясь, что это будет началом пути в ад, если только он задержит оплату на день или два. В девять Артур увидел, как почтальон переходит через улицу, и спустился вниз, чтобы забрать почту. Ничего, кроме запроса о ценах на сдаваемую площадь на имя Каспиана, что, по-хорошему, не должно было прийти на Тринити-роуд.

Конверт Ли-Ли Чан с арендной платой, так же как и конверт Уинстона Мервина, лежали на журнальном столике. Конверта Антони Джонсона нигде не было видно. Артур прислушался, стоя под дверью комнаты № 2. Тишина, потом звук чайной чашки, которую поставили на блюдце. Артур тихонько постучал в дверь и закашлялся своим извиняющимся кашлем.

– Кто там?

– Это мистер Джонсон, мистер Джонсон, – произнес Артур, чувствуя, что звучит это совершенно по-идиотски, но не зная, что еще сказать.

– Минуточку.

Не больше чем через четверть минуты дверь открыл Антони Джонсон, в джинсах и свитере, который он явно натянул в спешке. В комнате было очень холодно – электрический камин, по-видимому, только что включили. По тому, что постель была расстелена, а рядом стоял прикроватный столик с недопитой чашкой чая, было ясно, что Антони Джонсон завтракал в постели. И, к неудовольствию своего посетителя, он собирался продолжить свой завтрак. Предложив Артуру чашку чая, от которой тот с негодованием отказался, Антони как был, в одежде, лег в кровать.

– Надеюсь, что вы простите мне это вторжение, но я насчет оплаты.

– Вам не стоит так волноваться, я бы положил свой конверт перед приездом Каспиана. – Антони допил чай. – Он лежит на столе, – добавил он небрежно, – среди всех остальных бумаг.

«Все остальные бумаги» были в беспорядке, как Артур очень мягко назвал это про себя; на столе царил полный хаос из книг, некоторые из которых были открыты, а другие закрыты; при этом некоторые открытые лежали вверх переплетами; везде валялась писчая бумага, потрепанные блокноты с записями и листы наполовину законченного манускрипта.

– С вашего позволения, – спросил Артур и стал осторожно разбирать бумаги, как будто копался в мусорном ведре. Конверт с оплатой нашелся под внушительным томом, озаглавленным «Поведение человека и социальные процессы».

– Вон лежит мой чек на оплату и конверт.

Артур предпочел промолчать. Под коричневым конвертом лежал другой, заклеенный, с маркой и надписанным адресом, но без очков Артур никак не мог прочитать его. Ему тут же пришло в голову, что письмо адресовано Х. в Бристоль. Идея мгновенно пришла ему в голову, и он так же мгновенно ее высказал.

– Я собираюсь на почту, отправить письмо. Хотите, я захвачу ваше?

Было видно, что Антони Джонсон колеблется. Может быть, он вспомнил о том письме, которое когда-то опустил Артур, и о том, к чему это в конце концов привело? Или он подозревал, что его почту просматривают? Антони отбросил одеяло, встал и подошел к столу. Взяв письмо, он молча и задумчиво уставился на конверт. Артур выдавил из себя скромную улыбку, однако внутри он весь трепетал. Письмо было предназначено ей, а кому же еще? Иначе почему Антони так тянет с отправкой – наверняка хочет отложить риск серьезной конфронтации с мужем этой женщины.

Наконец Антони поднял глаза. И странным быстрым жестом, как будто хотел навсегда избавиться от него, протянул письмо Артуру.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Благодарю вас.

Опять оказавшись в одиночестве в холле, Артур поднес конверт прямо к глазам. Затем, чтобы окончательно убедиться, надел очки. Все правильно. Письмо адресовано миссис Понтифекс в Глостер. Артур вздохнул с облегчением, и в этот момент в дверь протиснулся Стэнли Каспиан, жующий молочную тянучку.

Не ожидая просьбы, Артур включил чайник и протянул Стэнли конверты. Первым тот открыл конверт Уинстона Мервина.

– Черт меня побери, если этот Мервин не собрался съезжать. Написал свое гребаное письмо о расторжении договора с первой недели января.

– Птичка принесла на хвосте, что он женится.

Расстроенный Стэнли продолжал писать, с таким остервенением нажимая на ручку, что в тетради Артура появилась дырка.

– Ну вот, теперь весь первый этаж будет свободен. И куда только мир катится?

– Крысы, – заметил Артур, – говорят, крысы всегда первыми бегут с тонущего корабля.

– Но только не ты. Ты никогда не убежишь. Те, у кого немеблированные комнаты, уходят только ногами вперед. Старина, ты и умрешь здесь.

– Очень надеюсь на это, – произнес Артур. – А теперь я могу наконец получить свою зарплату?

Он взял конверт и отправился в прачечную, остановившись напротив «Кемаль'с кебаб хаус», чтобы опустить оба письма в почтовый ящик.

Глава 19

В течение всей следующей недели Артур все больше и больше страдал от пустоты дома номер 142 по Тринити-роуд. Эта пустота действовала на него угнетающе. Ли-Ли никогда не была домоседкой, а теперь и вовсе собралась на Рождество на Тайвань. Уинстон Мервин пропадал где-то каждый вечер. Если так будет продолжаться и дальше и недостаток квартир в Лондоне не заставит желающих преодолеть суеверную боязнь перед номером 142, то скоро они с Антони Джонсоном останутся единственными обитателями дома. Когда-то такая перспектива обрадовала бы Артура. Когда-то он наслаждался моментами, когда весь дом принадлежал только ему, после того как последний из жильцов уходил по утрам на работу, громко хлопнув напоследок входной дверью. Он даже мечтал, что станет единственным жильцом дома, живущим высоко на вершине безмолвной тишины, в то время как она, живущая там, глубоко внизу, в подвале, ждала внимания и капризов своего хозяина.

Но сейчас это молчание пустоты раздражало Артура. Три вечера из семи в неделю окна квартиры № 2 были темными, и свет из них не освещал внутренний двор. Когда он раздвигал шторы в своей спальне, то видел перед собой только темный бездонный колодец, который вызывал у него желания, которым Артур не мог противиться. Он боялся даже думать об этом, но эти подавляемые желания расцветали в его снах как, клубнеплоды, которые, когда их помещают в темноту, выстреливают толстыми, похожими на слизняков ростками. Уже очень давно ему не снилось то, что он совершил трижды за свою жизнь. Но сейчас Артур стал видеть это во сне с пугающей регулярностью, и однажды утром, проснувшись, понял, что наполовину сполз с кровати и крепко сжимает руками полированную ножку прикроватного столика, который каким-то образом подтащил к себе во сне. Визиты почтальона стали очень редкими. За все время, что Артур жил в этом доме, не было ни одной такой недели, когда бы в дом не пришло ни одного письма. Создавалось впечатление, что работники почты забастовали. Конечно, все это было легко объяснить. Уинстон Мервин вообще редко получал письма, за исключением предложений от агентов по недвижимости; отец Ли-Ли не будет писать ей, зная, что увидит свою дочь воочию на следующей неделе; Антони Джонсон тоже редко получал письма, если не считать лавандовых конвертов из Бристоля. И все-таки это отсутствие почты создавало ощущение, что все жизненные соки покинули дом и теперь он превратился в пустой мавзолей.

Однако 14 декабря, в субботу, по дому прошли конвульсии, похожие на предсмертную агонию. Артура разбудил звонок телефона. До девяти утра Уинстону Мервину позвонили целых три раза. Потом Артур услышал, как Мервин бегает вверх и вниз по лестнице, Антони заходит в комнату Мервина, и оба они смеются и оживленно разговаривают. Артур спустился вниз, чтобы проверить, не пришла ли какая-нибудь почта. Ее не было. Дверь комнаты № 1 была открыта, и несущаяся из нее музыка перекрывала звук пылесоса, работавшего в ней. Ни с того ни с сего Ли-Ли решила устроить генеральную уборку. А Стэнли Каспиан, обычно очень трепетно относящийся к своей собственности, внес свою лепту во всеобщий шум, хлопнув входной дверью с такой силой, что его куртка покрылась, как перхотью, побелкой, осыпавшейся с потолка.

Стэнли так долго и нудно жаловался на цены, на жестокость правительства по отношению к честным арендодателям, на привередливость вероятных квартиросъемщиков, что Артур опоздал в магазины. Все стиральные машины в прачечной были уже заняты. Ему пришлось оставить свое белье жене племянника мистера Грейнера, которая в этот раз держалась настороженно и потребовала с Артура двадцать пенсов за услуги.

– Первый раз слышу о подобном, – возмутился тот.

– Как хотите. Но у меня тоже инфляция, как и во всей стране.

Артур хотел было прокомментировать ее требование, но вовремя остановился, испугавшись, что это может дойти до мистера Грейнера. Разговор он завершил грозным:

– Я приду за бельем ровно в два.

– Лучше в четыре, – ответила женщина. – Посмотрите, сколько клиентов.

На этот раз она обошлась без комплиментов Артуру по поводу качества его белья.

Небо в этот день напоминало июньское, только еще более высокое и безоблачное, чем оно бывает в июне. Лучи солнечного света, казалось, заледенели от сильного ветра. Со злости Артур накричал на детей, которые лазали по статуям. Они не обратили на него никакого внимания, только выкрикнули в ответ слово, которое было хорошо известно всем проживающим в Западном Кенборне, но которое все еще заставляло Артура краснеть.

Перед домом номер 142 стояло такси. Когда Артур подошел, из дома вышли Уинстон Мервин и Антони Джонсон и подошли к машине. Артур подумал, как неловко он бы себя чувствовал, если бы ему пришлось сказать таксисту то, что ему сейчас говорил Уинстон Мервин:

– Кенборнское бюро регистрации гражданских актов, пожалуйста.

Произнес он все это громким и четким голосом, как будто гордился сам собой, и одарил всех окружающих широкой улыбкой. Артуру хотелось бы пройти мимо них по ступенькам, не сказав ни слова, но он решил не манкировать правилами приличия, ведь Стэнли Каспиан рассказал ему, что этот цветной настолько богат, что покупает себе дом в Северном Кенборне.

– Позвольте мне высказать вам свои наилучшие пожелания на будущее, мистер Мервин, – произнес Артур.

– Большое вам спасибо.

– Прекрасный день для свадьбы, хотя немного прохладно.

Артур вошел в дом и в холле столкнулся с Ли-Ли Чан, которая собиралась выходить, полностью забыв о своих благих намерениях убраться у себя в комнате. Опять Артур остался один в доме. Он приготовил еду, убрался в квартире и посмотрел по телевизору Майкла Редгрейва в «Связанных судьбой» [34]. И только когда спустились сумерки и в высоких домах напротив стали зажигаться окна, вспомнил, что ему надо забрать выстиранное белье.

Уинстон снял один из кабинетов в «Великом герцоге», чтобы устроить обед по случаю свадьбы. В час тридцать там собрались на ланч сами новобрачные, Лерой, Антони, брат Уинстона со своей женой и сестра Линтии со своим мужем. Линтия вручила Антони розу из своего букета.

– Держи, следующим обязательно женишься ты.

– Ну, это верно только для подружек невесты. – Несмотря на то что сердце Антони болезненно сжалось, он широко улыбнулся, глядя на красивую женщину в зеленом шелковом платье.

– И для шаферов жениха – тоже. Это старинное вест-индское поверье.

Все это сопровождалось криками несогласия и взрывами смеха. Антони произнес речь, которая самому ему не понравилась, хотя и была встречена аплодисментами присутствовавших. Он с трудом мог смотреть на Линтию и Уинстона, которые обменивались таинственными взглядами и чьи улыбки говорили о давно ожидавшемся счастье.

В четыре они все отправились на Бразенос-авеню, чтобы забрать багаж Линтии, а затем так же всем скопом пошли на Тринити-роуд. Из автомата на лестничной площадке Уинстон позвонил в аэропорт и выяснил, что вылет задерживается на целых три часа. К этому времени тетя, с которой ему предстояло жить все это время, уже увела Лероя, и Линтия не захотела возвращаться в пустую квартиру. Они лениво обсуждали, как убить время, оставшееся до вылета, когда входная дверь, запертая на щеколду, с шумом распахнулась, и мужской голос громко произнес:

– Гость на свадьбе – радость в дом!

Это был Джонатан Дин.

– Старина, я решил попытаться застать тебя до того, как ты улетишь. Желаю тебе благополучного полета и все такое.

Антони не заметил, чтобы Дин сильно горевал по поводу смерти своего друга; наоборот, он стал еще толще, а физиономия его была бордового оттенка. Он встретил их посредине лестницы.

– Я правильно услышал, что кто-то что-то говорил о необходимости убить время? Как насчет того, чтобы пропустить по стаканчику в «Лилии»?

– Но еще нет пяти, – заметил Уинстон [35].

С этим Джонатан не стал спорить, однако заметил, что до открытия осталось всего десять минут, а время течет очень быстро. В это время из своей комнаты появилась Ли-Ли. Джонатан встретил ее откровенно похотливым взглядом и произнес двусмысленную шутку, в которой упоминались имя девушки и название паба. Шутка была встречена одобрительными криками со стороны невестки Уинстона.

И вот, без большого энтузиазма со стороны жениха и невесты, вся компания, теперь увеличившаяся до семи человек, направилась в «Водяную лилию».

Когда они вышли на угол Магдален-хилл и Баллиол-стрит – по молчаливому согласию они не пошли через проезд, – Антони увидел на противоположной стороне улицы знакомую худую фигуру в серебристо-сером пальто, с оранжевым пакетом с выстиранным бельем в руках, которая ожидала зеленого света. На лице мужчины было болезненное выражение, которое Антони уже не раз наблюдал раньше, а во всей его колючей фигуре сквозило возмущение, как будто Артур воспринимал так долго не загорающийся зеленый свет и непрекращающийся поток машин на улице как личное оскорбление. В этой толпе, состоящей из рабочих, хиппи, одетых в обноски, и темнокожих иммигрантов, Артур выглядел как инородное тело, погруженное в одиночество. Казалось, что время и перемены прошли мимо него, и он выглядел грустным анахронизмом.

Антони дотронулся до руки Уинстона.

– Давай пригласим старину Джонсона выпить вместе с нами. Конечно, решать тебе, это твой день, но мне кажется несколько неудобным…

Прежде чем Антони закончил, Уинстон замахал рукой Артуру, который начал переходить улицу.

– Хорошо, что ты его заметил, – повернулся он к Антони. – Утром он сказал мне такие теплые слова, что самое меньшее, что мы можем для него сделать, так это пригласить его вместе с нами. Тем более что остальные жильцы дома уже здесь… Мистер Джонсон! – крикнул он. – У вас найдется несколько минут, чтобы зайти с нами в «Водяную лилию» и отпраздновать нашу свадьбу?

Антони не удивился, увидев, что это предложение поставило Артура в затруднительное положение, даже слегка шокировало его. Сначала на его лице появился румянец, а затем раздался поток извинений.

– Нет, я не могу – это очень мило с вашей стороны – меня ждет трудный вечер – вы не должны рассчитывать на меня, мистер Мервин.

Все было совершенно ясно. Однако Антони да и сам Артур не приняли во внимание традиционное вест-индское гостеприимство и энтузиазм. Если бы дело касалось только словесной перепалки, Артур Джонсон, скорее всего, победил бы, но спорить ему не дали, так как ситуацию взял под свой контроль брат Уинстона, мужчина, который так и излучал дружелюбие. Даже Антони, который совсем недавно сочувствовал Артуру Джонсону, ничего не мог с собой поделать – он чуть не расхохотался, когда увидел, как этот жеманный и аскетичный персонаж буквально втащили в «Водяную лилию» и усадили между Перри Мервином и Джонатаном Дином. Артур был удивлен и в то же время испуган. Сжимая свой пакет с бельем, он выглядел как мелкий воришка в окружении двух детективов в штатском, а в пакете, естественно, находились улики преступления. Теперь уже Ли-Ли взяла дело в свои руки и, несмотря на протесты Артура, засунула пакет под скамейку, на которой сидели они с Джонатаном Дином, разделенные этой жертвой гостеприимства.

Это же настоящее похищение, подумал Артур, хотя он был слишком оскорблен, чтобы сказать это вслух. Раньше он никогда не бывал в «Водяной лилии», которую в его юности тетушка Грейси характеризовала исключительно как вертеп и гнездо разврата. Озадаченный и смущенный, он сидел не двигаясь, в то время как Джонатан Дин говорил комплименты Ли-Ли, не обращая на него никакого внимания, а девушка, как всегда, хихикала в ответ. Однако на этом его несчастья не закончились. Сидевшая напротив коренастая и очень чернокожая женщина стала со скоростью пулемета задавать ему вопросы, касающиеся его работы, его личной жизни и того, как долго он живет на Тринити-роуд. Антони Джонсон избавил его от необходимости отвечать на четвертый вопрос – не находит ли он невесту совершенно очаровательной? – спросив Артура, что он выпьет. Естественно, что Артур ответил «маленькое бренди».

– Кларет пьют юнцы, портвейн – мужчины, но тот, кто хочет стать настоящим героем, – пьет бренди, – произнеся эту цитату, Дин расхохотался и сказал, что он процитировал доктора Джонсона.

Артур не понял, что Джонатан имеет в виду, однако почувствовал, что это был выпад лично против него и, может быть, против Антони Джонсона. Бренди принесли вместе с целым набором менее крепких напитков, и Артур задумался, не сделал ли он слишком дорогой заказ, совершив тем самым серьезную ошибку. Вокруг стола начались две совершенно независимые беседы. В одной принимали участие Ли-Ли, Джонатан Дин и невестка Мервина, а в другой – новобрачные и брат Мервина. Артур чувствовал, что он сам и другой Джонсонисключены из этих бесед. Антони выглядел больным. Наверное, слишком много выпил во время праздничного ланча, подумал Артур, – и стал обдумывать, как бы завязать с ним беседу. В конце концов, они были единственными чистокровными англичанами за этим столом, потому что этого омерзительного Дина можно было не считать, так как он почти наверняка ирландец. Они с другим Джонсономдолжны выступать единым фронтом. Артур уже открыл рот, чтобы начать разговор о сильных морозах, которые телевидение предсказало на грядущую ночь, когда Дин, подняв свой стакан, начал то, что он назвал свадебной речью.

Сначала ее слушали в полном молчании, хотя видно было, что Уинстон Мервин нервничает. Не нравится, когда кто-то тянет одеяло на себя, ехидно подумал Артур. А Дин, без сомнения, выпендривался своим образованием, произнося вещи, которые невозможно было произнести экспромтом, а можно было только записать, а затем выучить наизусть. Вся речь была исключительно о любви и семейной жизни; Артур даже хихикнул, когда Дин, глядя на плотного шурина Мервина, произнес, что в семье мужчина становится эгоистичным и слабым и что вообще его мораль претерпевает серьезные изменения. При этом Артур чувствовал, как под столом нога в грубой обуви пыталась через его ноги нащупать изящно обутую ножку. Артуру пришлось поджать колени.

– Жениться, – произнес Дин, – это значит навсегда привязать себя к дому. Тебе ничего не остается, даже права на самоубийство, кроме обязанности быть хорошим семьянином.

Это вызвало смех только у Ли-Ли. Лица родственников молодоженов были непроницаемы. Уинстон Мервин резко встал и отправился к бару, в то время как Антони Джонсон, с яростью, которая удивила Артура, потому что он не мог понять ее причины, произнес:

– Ради всего святого, заткнись! Ты хоть изредка задумываешься над тем, что несешь?

Лицо Дина изменилось. Он сильно покраснел. Не обращая никакого внимания на Артура, как будто тот и не сидел между ними, он наклонился к Ли-Ли Чан.

– Я ведь тебе нравлюсь, детка? Ты же не такая привередливая, как они? – Его дыхание насквозь провоняло пивом.

Ли-Ли опять захихикала. После какой-то непонятной возни Артур вдруг обнаружил, что они целуются у него за спиной.

– Может быть, – заметил Артур, – вы хотите поменяться со мной местами?

Почему его вопрос вызвал такое веселье – всеобщий хохот после мгновения неловкости, – он так и не понял, однако решил, что сейчас наступил удобный момент, чтобы смыться. И он бы смылся, если бы не вернулся Уинстон Мервин со свежими бокалами, включая еще одно бренди. Артур передвинулся на скамейке, оставив Ли-Ли и Джонатана сидеть тесно обнявшись.

В какой-то степени Артур пожалел, что заказал бренди – оно вызывало у него ненужные воспоминания и ассоциации. Но без бренди он не смог бы вынести это сборище, не смог бы даже смотреть на эту попойку или выдержать весь этот непонятный скрытый антагонизм. Теперь же, допив последнюю каплю обжигающего алкоголя, Артур вскочил на ноги и довольно визгливым голосом заявил, что ему пора идти. Он не может более пользоваться гостеприимством хозяев и должен идти.

– Не говори о том, что хочешь уходить, а уходи сейчас же, – продекламировал Дин.

Такую грубость невозможно было перенести, даже если эта грубость была написана в какой-то книге. Артур слегка поклонился Мервину и новоиспеченной миссис Мервин, коротко кивнул на их слова прощания и испарился. Было здорово вырваться наконец на свободу. Артур направился домой через проезд, где однажды в его темной глотке, сжатый его челюстями, он позволил Смерти проглотить женщину, которая била руками, как большая черная птица – крыльями. Мышь, младенец, Морин Кован, Бриджит О’Нил, Веста Котовски… Нет, теперь прямо домой, домой, нигде не задерживаясь.

На верхнем этаже пустого дома он уселся наблюдать за тем, как Джон Уэйн в очередной раз с честью выполняет свой долг полковника кавалерии Соединенных Штатов Америки. Откинулся на коричневые сатиновые подушки – прохладные, чистые и изысканные. Фильм закончился в половине девятого. Довольно поздно для глажки, но лучше поздно, чем в воскресенье. Вот уже двадцать лет Артур гладил свое белье по субботам. Он вошел на кухню, чтобы достать гладильную доску и утюг. Оранжевого пакета не было видно. Его нигде не было. Должно быть, он забыл его в «Водяной лилии».

Глава 20

Первым ушел Джонатан Дин. Антони, который вот уже полчаса наблюдал, как тот пытался переплести под столом свои ноги с ногами Ли-Ли, думал, что они останутся в пабе даже после того, как уйдет он и Мервины. Антони был уверен, что вечер для этой парочки закончится тем, что Ли-Ли займет вакантное место Весты. Однако все оказалось не так. Ли-Ли отправилась в женскую комнату. Рядом с входом туда висел телефон, и, вернувшись за стол, китаянка объявила, что ей скоро надо идти, потому что в половине восьмого у нее свидание. Юния Мервин, женщина, которой, судя по всему, доставляли удовольствие мужские неудачи, весело рассмеялась.

– А как же я? – грубо спросил Джонатан.

– Ты тоже хочешь пойти со мной? – хихикнула девушка. – Тогда подожди, пока я перезвоню своему другу.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду совсем другое.

– Я никогда не знаю, что имеете в виду вы, мужчины. И меня это не волнует. Я всех вас люблю понемножку. Хочешь, я и тебя занесу в свой список? Тогда, когда я вернусь с Тайваня, ты станешь номером третьим или четвертым.

Ли-Ли и Юния обнялись, весело рассмеявшись.

Джонатан встал и, даже не посмотрев на хозяев вечера и не сказав им ни слова, вылетел из заведения. Все мужчины замолчали, вдруг ощутив всю неловкость ситуации. Антони неожиданно почувствовал сквозь свою депрессию приступ мужского шовинизма.

– Как истинный ценитель гадостей, которые способны сделать женщины, я награждаю тебя, Ли-Ли, призом, – произнес он, прежде чем смог остановиться.

Китаянка надула губки, подвинулась поближе к Антони, широко раскрыла глаза и попыталась обрушить на него все свои женские чары. Позже тот часто задавал себе вопрос, смог бы он ударить девушку или сильно оттолкнуть ее. Однако в тот момент вмешался Уинстон, объявив, что пора ехать в аэропорт.

– Хочешь поехать с нами, Антони? – спросил он, вставая во весь рост. – На обратном пути брат подбросит тебя домой.

Антони согласился и тихим голосом извинился перед Линтией. Она поцеловала его в щеку.

– Неужели женщины так плохо обращались с тобой?

– Одна – точно. Но это уже не имеет значения. Прошу тебя, Линтия, забудь об этом.

– Мне что, не засорять свою хорошенькую головку этими мыслями?

Антони улыбнулся. Такое описание ее головы, достойной королевы со всеми своими золотыми заколками, настолько не соответствовало действительности, что он уже был готов сказать Линтии комплимент, но в этот момент раздался голос брата Мервина:

– Ваш друг забыл свою сумку с покупками.

– Только он не наш друг, – заметила Ли-Ли, – и это не покупки, а его выстиранное белье.

Она вытащила пакет из-под лавки и захихикала, демонстрируя всем то, что лежало с самого верха, – пару мужских трусов.

– Ты, – высокомерно обратилась она к Антони, – отнесешь это ему.

– А может быть, это проще сделать тебе? Я ведь еду в аэропорт.

– Чтобы я взяла тряпье этого старика на свидание?

– У тебя достаточно времени, чтобы отнести это домой, – заметил Уинстон. – Сейчас только семь пятнадцать.

Полностью контролируя ситуацию, он сжал ее маленькую белую ручку на лямках пакета и мягко, но твердо усадил Ли-Ли на скамейку. Китаянка молча уселась перед стаканом со свежим мартини. У нее был очень юный вид, и она казалась совсем маленькой.

– Ну, вот и умница, – похвалил ее Уинстон.

На улице стоял зверский холод, который превратил уличные фонари в ограненные волшебные камни. Линтия взяла Уинстона под руку. От холода она передернула плечами, как будто сейчас, отправляясь домой, на теплую Ямайку, могла позволить себе задрожать от холода английской зимы. Когда они переходили через улицу, Антони заметил знакомую спортивную машину, подъехавшую к «Водяной лилии».

Артур оценил содержимое оранжевого пакета в пятьдесят фунтов – все его рабочие рубашки, нижнее белье, постельное белье… Казалось невероятным, что он умудрился оставить пакет в этом чертовом заведении, которое по субботним вечерам заполняется черт знает кем. Но выходить в такое время в темноту?..

Может быть, кто-то из них захватил пакет с собой – бывают же на свете чудеса? Артур вышел на лестничную площадку. Свет, падающий из его прихожей, тускло освещал только верхние ступеньки. Внизу находилось черное пятно холла. Ни перед его дверью, ни на верхних ступеньках ничего не было. Артур зажег свет и спустился вниз. Сначала он постучал в дверь к Ли-Ли, а потом – в дверь комнаты № 2. Он понимал, что все его попытки тщетны. Свет всегда проникал сквозь щели между наличниками, когда жильцы были дома.

Если бы он мог забыть обо всем этом и дождаться, когда «Водяная лилия» откроется на следующее утро! Но он не может позволить себе рисковать столь дорогими вещами. Да и идти-то до паба меньше пяти минут. Артур поднялся по лестнице и надел свое пальто. Не поднимая глаз, он быстро прошел вверх по Камера-стрит. На Баллиол-стрит было полно людей в одежде различных оттенков коричневого; их лица имели желто-коричневый оттенок из-за искажающих свет натриевых фонарей. Спортивная машина, припаркованная возле «Кемаль'с кебаб хаус», тоже была желто-коричневого цвета, но Артур узнал ее как машину ухажера Ли-Ли Чан. Только огни светофоров были достаточно яркими, чтобы светить своими естественными цветами, а не различными оттенками желтого. Зеленый и красный цвета были такими резкими, что смотреть на них было больно, и Артур заморгал.

То, как он один зашел в «Водяную лилию», напомнило ему о трех предыдущих посещениях питейных заведений. Он отмахнулся от этих воспоминаний, подумав лишь о том, как близко он был сейчас к Тринити-роуд. Паб был полон, и Артуру пришлось постоять в очереди к стойке. Он опять заказал маленькое бренди, хотя сначала не планировал ничего покупать. Однако теплота выпивки была ему необходима, чтобы пережить неудобство, которое он испытал, когда владелец спросил у бармена, а бармен у официантки – и все это громкими веселыми голосами, – не видел ли кто-нибудь пакета с бельем мистера Джонсона.

– Вы ведь были с той компанией, которая праздновала свадьбу, правильно?

Артур утвердительно кивнул.

– Оранжевый пакет? Его взяла китаянка. Я видела, как она с ним выходила.

Артур облегченно вздохнул. Ли-Ли сейчас у «Кемаля», а его белье, вне всякого сомнения, лежит в той машине, которую он узнал.

Он почти выбежал из паба. Прошел через конюшни. На улице была припаркована масса машин, выкрашенных в различные оттенки сепии. Но спортивной машины среди них не оказалось. Ли-Ли и ее ухажер исчезли.

Дрожащий Артур стоял у входа в ресторан. Горячий воздух, пропитанный запахом специй, который вырывался из открывающихся дверей, вызвал у него приступ рвоты, и он почувствовал, как во рту у него появился привкус бренди. Чтобы не упасть, Артур оперся рукой о выпуклую поверхность крышки почтового ящика, покрытую изморозью. Он повторял себе, что все, что ему надо, это забрать свое белье у тех, кто по непонятной злобе забрал пакет у него, Артура, и теперь не хочет возвращать.

Куда обычно идут люди, если решают провести вечер вне дома? В пабы, рестораны и кино. В пабе и ресторане Ли-Ли уже была. Какое-то время Артур размышлял, хотя невидимые молоточки в его голове стучали все громче и настойчивее. Наконец он перешел дорогу и направился в сторону Магдален-хилл и «Тадж-Махала».

Теперь уже был огорожен весь угол – и пустырь, и место, где дома были только что разрушены и где еще недавно стоял дом тетушки Грейси. Изгородь была сделана из старых дверей, которые строители сохраняли именно для этой цели. Проходя мимо, Артур заметил в тусклом желтом свете, что все двери покрашены в разные варианты бледных «банных» расцветок: розовые, зеленые, кремовые. Он прошел мимо «Грейнерс» и станции метро. Затрясся, потому что вся улица завибрировала, когда под ней пронесся поезд подземки.

Фильм, который показывали в «Тадж-Махале», был не индийским, а сделан где-то еще дальше на востоке. Артур понял это, увидев на плакате – на фасаде кинотеатра – лица с характерным разрезом глаз, волосы, украшенные драгоценными камнями, и головные уборы, напоминающие пагоды. Именно поэтому он решил, что Ли-Ли пришла сюда. Но вдоль всего тротуара на Кенборн-лейн шла двойная желтая полоса, так что припарковаться здесь было негде. Впрочем, даже если она и внутри, он все равно не сможет разыскать ее и выманить на улицу. Однако Артур продолжал стоять у нижних ступеней входа в кинотеатр, с легкой завистью заглядывая в фойе. Оно было таким же, как и раньше, и в то же время что-то в нем очень сильно изменилось. Сотни раз он проходил через эти вращающиеся двери вместе с тетушкой Грейси, но последние двадцать лет он не посещал кинотеатры, за исключением одного, расположенного в его собственной гостиной. Да и сейчас он туда не войдет. Артур знал, что за зданием кинотеатра находится огромная муниципальная парковка. Он пойдет туда и найдет там красную спортивную машину. Она почти наверняка будет не заперта, нынешняя молодежь очень небрежно относится к таким вещам.

Артур прошел по проулку, разделяющему здание кинотеатра и магазины. До него доносилась восточная музыка, звучавшая из выкрашенного в кремовый цвет здания «Тадж-Махала». Здание выглядело как громадная светлая скала, закрывающая своей тенью парковку, которая была не освещена, хотя по ее периметру полукругом располагалось множество желтых и белых лампочек. В сторожке охранника никого не было, так же как и на самой стоянке. Артур прошел мимо шлагбаума – похожего на обнаженный меч сооружения, которое поднималось и опускалось, позволяя машинам въезжать и выезжать со стоянки. Машины были расположены правильными рядами. Под ногами был не асфальт или бетон, а утрамбованная земля, которая сейчас замерзла и стала твердой, как камень. Шаги Артура на таком покрытии были абсолютно бесшумны. Он медленно двигался вперед, осматривая одну машину за другой, иногда останавливаясь, чтобы бросить взгляд вдоль рядов машин, чьи крыши тускло блестели в рассеянном свете далеких уличных фонарей, как тела каких-то морских чудовищ, лежащих где-то на побережье Северного моря, освещенного луной. Только вот лунный свет не настоящий – тяжелое фиолетовое небо было расцвечено бликами тех же уличных фонарей. Когда Артур добрался до южного угла этого неправильного четырехугольника, до него наконец стала постепенно доходить вся абсурдность его занятия. Конечно, он не найдет эту спортивную машину, а если и найдет, то не посмеет к ней прикоснуться. У него не было никаких доказательств, что Ли-Ли проходила здесь или вообще заходила в кинотеатр. Он совсем не за тем пришел на это пустынное полутемное место. Он пришел за тем, что в его мозгу навсегда было связано с темнотой и отсутствием людей…

Но ведь здесь не было видно женщин. Ни одного из этих существ, которые угрожали его свободе и представляли для него вечную опасность, не появилось здесь. Он сможет найти их, только если покинет парковку через узкие ворота за его спиной, через которые не могла проехать ни одна машина и которые вели на тропинку, идущую к Бразенос-авеню. С болезненной похотью Артур посмотрел на этот узкий проход, а затем повернулся к нему спиной и заставил себя идти в сторону сторожки, между рядами автомобилей.

Когда он подошел к более широкому проезду, то понял, что уже не один на площадке. Машина, один из этих крохотных «Ситроенов» с высокой крышей, въехала на парковку и теперь разыскивала свободное место. Артур выпрямился и постарался придать себе респектабельный и привлекательный вид. Необходимость выглядеть законопослушным владельцем автомобиля, находящимся на парковке с вполне легальной целью, была чуть ли не сильнее, чем его недопустимое, однако растущее черное желание.

«Ситроен» нырнул носом в темноту между двумя большими машинами. Артур находился на расстоянии всего в десяток ярдов от машины. Он видел, как водитель вылез из автомобиля, и этим водителем оказалась женщина. Совсем молодая девушка, высокая и очень худая, была одета в джинсы и афганскую дубленку с меховой окантовкой, всю расшитую узорами, которые слегка блестели в свете далеких уличных фонарей. Волосы девушки были светлыми, и на ее плечи падали похожие на металлические пряди локоны. Дверь машины вновь открылась, и девушка засунула голову внутрь, надевая какое-то противоугонное приспособление. Артур увидел ее сапоги на высоких каблуках, с кожей, собравшейся в гармошку на худых коленях, и у него перехватило дыхание. Во рту опять появился привкус бренди. Бесшумно двигаясь, он приблизился к ней на расстояние ярда. Наконец девушка выпрямилась и закрыла дверцу машины. Но дверца почему-то не хотела запираться. Она еще раз широко открыла ее и сильно, с шумом, захлопнула. От этого хлопка что-то взорвалось в голове у Артура, и он бросился на свою жертву, подняв руки и пытаясь сомкнуть пальцы на ее шее.

Ему показалось, что земля встала дыбом, когда он вцепился в эту тонкую, но на удивление сильную шею. Громадное пурпурное небо ослепило его, выжигая глаза. Девушка сопротивлялась, она была сильной, очень сильной, сильнее, чем сам Артур… Вдруг она мощно повернулась, и ее локоть врезался Артуру прямо в диафрагму. Он согнулся от неожиданной боли, ослабив свою хватку; тут же кулак врезался ему в лицо, и он почувствовал твердую кость на своих зубах. С глухим стоном Артур откинулся на соседнюю машину и стал медленно сползать по ее отполированному кузову. Лицо девушки наклонилось над ним, искаженное от ярости, и Артур вскрикнул, потому что это было лицо молодого человека, с орлиным носом, щетиной на верхней губе и жесткими прядями длинных волос. Кулак вновь взлетел, на этот раз целясь ему прямо в глаз. Артур сполз на замерзшую землю, да так и остался лежать на ней, наполовину заползши под почти черное шасси стоявшей рядом машины.

Артур не шевелился, хотя сознания он не потерял. Рука незнакомца перевернула его на спину, и острый носок ботинка врезался в ребра. Продолжая лежать с закрытыми глазами, Артур не издал при этом ни звука. Тяжело дыша, молодой человек возвышался над ним, издавая утробные победные звуки. Потом Артур услышал, как шаги удаляются в сторону сторожки и шлагбаума, а затем наступила полная тишина.

Артур заставил себя подняться, держась за соседние машины. Его лицо было мокрым от крови, которая текла из разбитой верхней губы, а в голове его стоял такой грохот, который он не испытывал даже на пике своего желания. Постепенно его глаза сфокусировались, и он смог увидеть ряды спящих машин, блестевшие от измороси. Никто не приближался к нему: ни смотритель, ни кто другой…

Артур прополз между машинами, цепляясь то за внешнее зеркало, то за ручку двери. Наконец страх и ужас заставили его распрямиться. Артур зашатался. Резкий холодный порыв ветра был как еще один удар по лицу. Он почувствовал соленый вкус крови, текущей у него между зубов.

Сторожка все еще была пуста, а на дорожке между кинотеатром и магазинами не было видно ни души. Закрыв лицо чистым платком, который он всегда носил с собой, Артур заставил себя двигаться в сторону улицы, двигаться медленно, с большим трудом сдерживая желание бежать и громко кричать. Кенборн-лейн. На улице не было никакой толпы, никто не стоял и не смотрел в направлении, откуда выбежал юноша с золотыми волосами. Никто из прохожих не обращал внимания на Артура. На улице стоял сезон холодов и укутанных до самых глаз лиц. Артур прошел мимо станции метро и продолжал идти, пока не оказался у ворот в «Грейнерс». Слава богу, они не были заперты на висячий замок, а только захлопнуты на английский. Придерживая носовой платок, Артур открыл ворота – трудолюбивый и сознательный сотрудник, который работает даже по субботним вечерам, несмотря на холод и простуду.

Он должен добраться до своего офиса. Там на некоторое время он будет в безопасности. Небольшой домик из стекла и дерева был райским островком посреди громадного и абсолютно пустого двора. Артур пополз по направлению к нему, потому что его ноги, которые так хорошо послужили ему, когда это было нужно больше всего, теперь служить отказывались и вели себя так, как будто их парализовало. Он поднялся со скользкой от заморозков земли и отпер входную дверь. Внутри было еще холоднее, чем на улице. Закрытая чехлом пишущая машинка стояла на столе, корзина для мусора была пуста, в воздухе чувствовался легкий запах жевательной резинки. Артур упал на пол и лежал не шевелясь, пока все его тело сотрясалось от подавляемых рыданий. Потом тщательно вытер кровь, которая легко могла попасть на ковер, сначала носовым платком, а потом шарфом. Когда носовой платок превратился в пропитанный красным кусок материи, Артур услышал вой полицейских сирен – сначала далеко, а потом их завывания, разрывающие уши, раздались уже прямо на Магдален-хилл.

Глава 21

Западный Кенборн был наводнен полицией. Антони, возвращавшемуся из аэропорта на машине Перри Мервина, показалось, что все прохожие на Баллиол-стрит были полицейскими. Пока они ехали по Кенборн-лейн, на которую свернули с Хай-стрит, Антони насчитал пять полицейских экипажей.

– Может быть, кто-то ограбил банк, – предположила Юния.

Было уже половина двенадцатого, но окна в «Далматинце» и «Водяной лилии» горели и двери были открыты. Полиция стояла возле дверей пабов и опрашивала выходивших посетителей. За импровизированным забором, который окружал пустырь, было видно хаотическое движение полицейских фонарей.

– Наверняка банк, – согласился Перри.

Затем оба они – и он, и жена, – проявив удивительное единодушие, поделились с Антони своими мыслями о том, что в ограблении банка нет никакого состава преступления – ведь с моральной точки зрения его никак нельзя так назвать, потому что оно не причиняет никому никакого вреда и так далее и тому подобное. Антони, хотя и был им благодарен за то, что они подвезли его, совсем не расстроился, когда машина остановилась около дома № 142 по Тринити-роуд.

Антони поблагодарил Мервинов, и они клятвенно пообещали друг другу поддерживать отношения в дальнейшем. Антони подумал – и подумал, что Мервины тоже так подумали, – что они больше никогда не встретятся. Помахав рукой, он проследил, как машина отъехала. Мервины сказали, что сделают еще кружок, чтобы поточнее узнать, что же все-таки произошло.

На самой Тринити-роуд ничего не происходило. Номер 142 был абсолютно темен. Артур вошел в холл и медленно пошел по темному коридору в сторону комнаты № 2. Охота, устроенная полицией, его совершенно не интересовала и не вызвала у него никакого любопытства. Ничто на свете не могло вывести его из всеохватывающего состояния серого страдания, которое пришло после неверия, ярости и боли. Свадьба и очевидное счастье Уинстона и Линтии только расцветили его депрессию дополнительными красками. А в аэропорту, когда они пили кофе, появился еще один – ужасный – аспект этого страдания. В этом шумном месте, где люди постоянно приезжали и уезжали, он оказался окружен копиями Хелен. Каждая голова со светлыми волосами, которая смотрела в другую сторону, могла повернуться к нему, и он бы мог увидеть лицо Хелен. Походка одной из женщин на расстоянии была абсолютно похожа на походку Хелен. Другая женщина, возбужденно беседовавшая с мужчиной, который легко мог оказаться Роджером – откуда Антони было знать? – все время повторяла жесты Хелен; ее мягкий и чистый смех звучал в ушах Антони как смех Хелен. Один раз он был настолько уверен, что видит Хелен, что даже встал и задержал дыхание. Другие, наверное, подумали, что он совсем сошел с ума и у него начались галлюцинации.

Антони вставил свой ключ в замок, но прежде чем он успел войти в комнату № 2, входная дверь открылась и появилась Ли-Ли Чан. В руках у нее был оранжевый пакет с бельем Артура Джонсона.

– Ты что, таскала его с собой всю ночь? – осуждающе поинтересовался Антони.

– А вот и не всю – сейчас только двенадцать. – Ли-Ли помахала мешком. – Может быть, ты теперь возьмешь его? Думаю, он обрадуется, что все в целости и сохранности.

– Зная Артура, я думаю, что он почти сошел с ума, беспокоясь о своих вещах. И ты сама можешь отнести ему этот пакет.

Ли-Ли надула губы и с хихиканьем исчезла за первым поворотом лестницы. Антони решил, что будет лучше, если он пойдет вместе с ней. Догнал он ее тогда, когда она взбиралась уже на второй пролет.

– Думаю, что он уже спит. Он всегда рано ложится. Лучше всего оставить пакет перед дверью.

– Окей, – Ли-Ли бросила пакет на лестничную площадку. – Как отвратительно, должно быть, быть таким старым и ложиться в постель в полночь… – Девушка призывно улыбнулась Антони. – Хочешь попробовать настоящего китайского чая?

– Нет, благодарю. Я тоже привык ложиться в полночь.

Антони зашел в комнату № 2 и плотно закрыл за собой дверь. Прошло некоторое время, прежде чем он смог заснуть, – Ли-Ли отомстила ему и, готовясь к завтрашнему путешествию, подняла жуткий шум, хлопая дверью гардероба и бросая свою обувь через всю комнату. Угомонилась она только около трех часов утра.

Артур услышал, как полицейская машина подъехала к воротам «Грейнерс» через полчаса после того, как спрятался в офисе. Он увидел, как лучи фонарей шарят по двору. Полицейские подошли к офису и даже обошли его кругом, но, поскольку дверь была не взломана, а стекла остались целыми, они ушли. Артур услышал, как за ними звякнули ворота. Кровь из губы остановилась. Когда он посчитал, что уже можно безопасно встать, завернул окровавленный платок в лист бумаги и засунул сверток в карман пальто. В комнате было почти совсем темно, ее освещал только тусклый свет фонарей, находившихся на Магдален-хилл. Артур не решился зажечь свет или включить электрический камин, хотя комната больше походила на ледник. Его шарф был весь перепачкан в крови, однако пятна были не такими страшными и заметными, и его вполне можно было надеть. Самым важным было не оставить следов крови или кровавых отпечатков пальцев в помещении. Однако желтого полусвета хватило, чтобы определить, что на ворсе ковра никаких следов не было. Артур облизывал свои пальцы до тех пор, пока не перестал чувствовать вкус соли. Затем он опять улегся на полу и стал ждать, когда пройдет это медленно тянущееся время. Его ребра с левой стороны сильно болели, но ему показалось, что кости были целы.

На улице полиция прочешет весь район. Потом, ничего не найдя, они станут расширять район поисков. Может быть, они вообще не появятся на Тринити-роуд?

Когда же, наконец, рассветет? При свете дня любой прохожий сможет рассмотреть его разбитую физиономию – если бы он только мог посмотреть, насколько она разбита, – однако одинокий человек, бредущий по улицам среди ночи, привлечет гораздо больше внимания.

Когда желтоватый свет фонарей сменился молочно-белым светом рассвета, Артур заставил себя встать и выглянуть из окна на пустой двор. Его тело словно одеревенело, все конечности ныли, а острая переменная боль терзала его левый бок. Часы Артура были разбиты, и стрелки все еще показывали девять двадцать вечера прошлого дня. С того момента прошло уже, наверное, не менее одиннадцати часов. Хотя часы и разбились, но очки в очечнике не пострадали. Он надел их, хоть это и были очки для чтения и видел он в них только размытые контуры, но они вполне могли скрыть его глаза. Что касается разбитой губы, то Артур намочил слюной кончик шарфа и стал вслепую обрабатывать рану, морщась, когда жесткие нити касались ее краев. Утро было очень холодным, и Артур заметил, что с неба стала сыпать мелкая снежная крупа, которая таяла, едва коснувшись земли. В такой день человек с закутанным лицом не привлечет ничьего внимания.

Пытаясь взять себя в руки и унять противную дрожь, Артур вышел из офиса и закрыл за собой дверь. В помещении не осталось никаких следов его пребывания. Снежная крупа превратилась в настоящий снегопад, когда он подошел к воротам. Первый в этом году снег вился вокруг него, и крупные снежинки падали на его разбитую губу. Артур закрыл рот шарфом и, низко опустив глаза, решительно направился в сторону Магдален-хилл. По дороге он не встретил никого, кроме мальчика, который продавал воскресные газеты. Встреча Артура с девушкой-юношей на муниципальной парковке произошла слишком поздно накануне вечером, поэтому в газетах о ней еще ничего не написали. Мальчуган, одетый в теплое пальто и шапку-балаклаву, не обратил на Артура никакого внимания. Мужчина, выгуливавший ретривера на Баллиол-стрит, тоже не посмотрел на него, так же как и уборщица, которая открывала дверь «Водяной лилии». Лицо ее тоже было укутано шарфом, который закрывал всю его нижнюю часть.

В конюшни Артур вошел в тот момент, когда часы на церкви Всех Святых начали отбивать восемь. Кто-то оставил вчерашнюю газету около мусорного ящика в проезде, и Артур, взяв ее, засунул под мышку, так чтобы любой, кто его увидит, подумал бы, что мужчина выходил купить воскресные газеты. Но никто его так и не увидел. Шторы Ли-Ли были плотно задернуты. Артур осторожно поднялся по лестнице, стараясь не нарушить могильной тишины дома. На верхней площадке, прислоненный к входной двери, его ждал оранжевый пакет. В какой-то момент Ли-Ли все-таки принесла его. Интересно, стучала ли она в его дверь? И если да, то решила ли, что он крепко спит? Или китаянка оставила пакет внизу, а Антони Джонсон, последний из оставшихся жильцов дома, решил принести его наверх? Теперь он этого никогда не узнает. Если Антони Джонсон уже проснулся, то в его комнате будет гореть люстра – зимой в комнате номер два было темно до девяти утра. Однако квадратов света, перечеркнутых крестом оконного переплета, на зеленоватой земле дворика не было видно. Снег продолжал падать в этот колодец, пролетая мимо двери в подвал и медленно сползая по кирпичным стенам, как струйки воды.

Артур разрезал свой платок на мелкие кусочки и спустил их в унитаз. Он также выстирал шарф и, вывернув внутренний карман пальто, застирал и его. И только после этого позволил себе взглянуть на свое отражение в зеркале.

Его глазница цветом напоминала кусок мяса, который долго лежал на открытом воздухе, – она была темно-красного цвета, а веко почти совсем закрылось. Верхняя губа была разорвана, и неровный разрыв разделял ее четко посередине. Артур не узнавал сам себя, как будто это лицо с распухшими вывороченными губами принадлежало не ему. Интересно, останется ли шрам? Вроде бы все не так плохо, чтобы надо было накладывать швы. Он аккуратно промыл рану теплой водой и антисептиком. Ему даже негде зашить губу. Любое травматологическое отделение в медицинских учреждениях Лондона будет предупреждено по поводу мужчины с возможным ранением рта.

Он не должен никому показываться. Любой ценой он должен оставаться в квартире до тех пор, пока губа и глаз не заживут. Прошло уже много часов с того момента, когда Артур последний раз ел, но он не мог заставить себя ни проглотить хоть крошку хлеба, ни заснуть. Артур сделал несколько глотков воды и подавился – ледяная жидкость обожгла ему горло. Скрытый фривольными оборочками тюлевых занавесок, он притаился около окна. Если полиция начнет обходить дом за домом – ему конец. Артур наблюдал за прохожими, ожидая в любой момент увидеть похожую на пиранью физиономию инспектора Гласса. Церковные колокола зазвонили к утренней службе, и несколько пожилых женщин, держа в руках молитвенники, прошли в сторону церкви Всех Святых.

В полдень Артур включил телевизор и из последнего репортажа новостной программы узнал, как мог узнать только от самого надежного свидетеля, что же он натворил и как проходят его поиски.

– Вчера на муниципальной парковке около станции метро «Кенборн-лейн» в Западном Лондоне было совершено нападение на мужчину… – На экране появилась парковка, над которой возвышались бастионы «Тадж-Махала». Артур задрожал и крепко сжал руки. Он ожидал, что увидит самого себя, появляющегося между рядами машин, заснятого камерами наблюдения, как загнанное животное. – Судя по особенностям нападения, по мнению полиции, преступник принял свою жертву за женщину. В настоящий момент полиция выясняет, не является ли нападавший тем же самым человеком, который на протяжении двадцати пяти лет был известен под именем Кенборнского убийцы. Массированные поиски в прилегающем районе пока не дали никаких результатов…

Артур выключил телевизор. Он еще раз прошел в ванную комнату и посмотрел в зеркале на лицо Кенборнского убийцы. Никогда в прошлом, когда он думал о том, что совершил, ему в голову не приходило, что он действительно настоящий убийца. Теперь ему сказали об этом по телевизору, а значит, так оно и есть. А эти отметины нанесены на его лицо, чтобы и он, и весь мир об этом не забывали. Вид собственного лица в зеркале заставил его заплакать, поэтому Артур опять перешел к окну, туда, где его лицо было скрыто тюлем. Телевизор он включать не стал, хотя шел старый фильм с Джинджер Роджерс и Фредом Астером [36]. А в следующий раз включил телевизор только к пятичасовым новостям.

На экране появился фоторобот убийцы – жесткое, холодное лицо, изборожденное морщинами и явно принадлежащее пожилому человеку. У преступника на портрете были разбитый глаз и заячья губа. Неужели этот мальчишка в «Ситроене» увидел его, такого элегантного и симпатичного, именно таким? Ему стало нехорошо, и он почувствовал тошноту, когда на экране появился сам мальчишка и, казалось, стал смотреть прямо в глаза Артуру. Юнец поднял руку к этим волосам, которые ввели Артура в заблуждение, и гордо улыбнулся.

– Думаю, что этот парень принял меня за девчонку – знаете, как это иногда случается, потому что я худой и с длинными волосами.

– А вы сможете узнать нападавшего, мистер Харрисон? – с серьезной миной обратился к нему ведущий.

– Легко. В любом случае, я ведь слегка попортил ему фотокарточку, не правда ли? Теперь не только я, но и любой другой его легко узнает.

И вот появился сам инспектор Гласс. Артур в негодовании задрожал, потому что его единственный постоянный собеседник, который доставлял ему ничуть не меньше удовольствия, чем его ночные эскапады, теперь показывал ему его врагов одного за другим.

Губы полицейского растянулись, обнажив устрашающие резцы.

– Вы можете быть уверены, что полиция не прекратит свои поиски до тех пор, пока мы не найдем преступника и не изолируем его от общества. Вопрос только во времени. Но я хотел бы обратить внимание телезрителей на то, что этот человек очень опасен, поэтому если кто-то узнал этого человека, или интуиция подсказывает кому-то, что этот человек живет по соседству, немедленно позвоните по этому телефону.

На темном экране появились белые цифры телефонного номера.

Голос инспектора Гласса, голос этого пожирателя людей, звучал серьезно и зловеще:

– Вы можете звонить по этому номеру в любое время дня и ночи. А если вы почему-то колеблетесь, то подумайте, что следующей жертвой может оказаться ваша жена, или мать, или дочь.

Чихание дизельного двигателя заставило Артура вновь подойти к окну. Подъехало такси, и из дома появилась Ли-Ли Чан с двумя чемоданами наперевес. Вот и еще одна уехала. Уж она-то не стала бы колебаться, если бы увидела его физиономию. Сквозь холодную, пронизывающую темноту опять стал виден падающий снег. Артур проследил, как девушка уселась в машину и уехала.

Теперь он остался наедине с Антони Джонсоном.

Глава 22

В воскресенье Антони проснулся почти в полдень. В комнате № 2 стоял полярный холод, и ему, ко всему прочему, пришлось положить в чай молочный порошок, так как свежее молоко закончилось. Во внутреннем дворике было сыро, хотя дождя вроде не было. Облака на небе говорили скорее о возможном снегопаде.

Было так темно, что Антони не выключал лампу весь день. Он сидел под ней, просматривая свои записи и размышляя, насколько они могли ему пригодиться, однако его внимание, если это можно было назвать вниманием, постоянно отвлекалось на неожиданно появляющиеся образы Хелен. Он понял, что вспоминает свои прошлые разговоры с ней, пытается найти двойное дно в ее, казалось бы, таких простых и искренних фразах. Эти мысли вытеснили все остальные. Он сидел, уставившись на прозрачную розово-зеленую занавеску, которая ритмично колебалась на сквозняке, дувшем сквозь щель в оконной раме. Казалось, что эти движения гипнотизировали его и заставляли впасть в апатию. Вскоре после пяти, когда отъехало такси с китаянкой, Антони надел пальто и решил сходить в «Винтерс».

Бармен из «Водяной лилии», который сегодня был выходным, обсуждал с Винтером вчерашнюю активность полиции. А Антони и думать забыл об этом. И вот теперь, ожидая, пока его обслужат, он понял наконец, что же произошло.

– Молодой парень, лет девятнадцати, студент из Рэдклифа. Я просто хочу сказать, что если они будут продолжать одеваться как девчонки, то рано или поздно все-таки дождутся. Хотя он и смог постоять за себя. Разбил засранцу всю физиономию. Ты новости-то смотрел?

– Самое смешное, что у меня тоже синяк под глазом, – кивнул головой бармен. – Правда, все легально – получил на тренировке по дзюдо. Но если бы он почти совсем не сошел, я бы не решился высунуть носа на улицу.

– Но губа-то у тебя цела, правда? А что, это было бы классно, если бы все местные завсегдатаи в один прекрасный день узнали, что все эти годы Кенборнский убийца цедил им по вечерам пивко. – Винтер рассмеялся и повернулся к Антони: – Что я могу вам предложить, сэр?

– Пинту молока.

– Гомогенизированное, обезжиренное или цельное?

Антони выбрал цельное. Закрывая дверь, он услышал, как они что-то говорят о его прическе и о засилье праздношатающихся бездельников, из-за которых стало невозможно отличить парней от девчонок.

Антони прошел мимо зовущих окон «Водяной лилии» – он считал, что в одиночестве по вечерам в пабы ходят только алкоголики или рассчитывающие на быстрый съем. Снежинки собирались в небольшие снежные дорожки между булыжниками Ориэл-мьюз в тех местах, куда не падал свет и теплый воздух, под которыми они мгновенно таяли. Ветер тонким слоем гнал снег по Тринити-роуд, и тот превращался в еще одни, совсем тонкие и почти прозрачные, занавески на окнах Артура Джонсона. Когда Антони подходил к дому, то ему показалось, что за тюлевыми занавесками в квартире № 2 кто-то прячется.

Пока его не было, комната № 2 снова выстудилась. Антони включил электрический камин и попил молока прямо из бутылки. Оно было таким холодным, что у него свело зубы. Антони уселся возле искусственного огня, и в голове у него появился дорогой и нежный образ Хелен, каким он ему запомнился прошлым летом, когда женщина бежала по платформе в Темпл-мидс, чтобы встретить его поезд, прибывающий из Йорка. Закрыв глаза, Антони почувствовал ее руки на своих плечах и ее теплое дыхание на своих губах. И вдруг он ощутил боль, настоящую боль в левом боку, как будто кто-то ударил его в то место, где у него было сердце. Позже он улегся на кровать лицом вниз, ненавидя себя за свою слабость и задавая себе вопрос, как он сможет пережить эту долгую, одинокую зиму, когда компанию ему может составить один только Артур Джонсон.

Наверху, на лестничной площадке, зазвонил телефон.

Артур слышал звонок, но не стал отвечать на него. Те жильцы, которым могли звонить, разъехались. Артур прошел в спальню и опять посмотрел на свое лицо. И думать нечего о том, чтобы завтра выйти на работу. Звонки прекратились. Артур выглянул из окна и посмотрел на внутренний двор. В комнате Антони Джонсона горел свет, и Артур удивился, почему Антони не ответил на звонок.

В холодильнике было достаточно еды, включая утку, купленную для праздничного воскресного обеда, который так и не состоялся и о котором сейчас Артур не мог даже подумать. С таким количеством еды он сможет продержаться много дней. Он заставил себя проглотить кусок хлеба с маслом, а потом опять полюбовался на свою физиономию, на этот раз в зеркале ванной. Пока Артур размышлял, не поможет ли лед чуть уменьшить припухлость разбитой губы, и поверят ли ему, если он скажет, что порезал ее во время бритья – а может быть, стоит сказать, что и глаз он тоже задел бритвой, – телефон зазвонил снова. Артур открыл свою входную дверь и вышел на темную лестничную площадку. Подсознательно он понял, что кто бы ни звонил сейчас, будет лучше, если он сам ответит на звонок.

Артур снял трубку и услышал голос Стэнли Каспиана:

– Это ты, Артур? Ну, наконец-то. Я звонил тебе минут пять назад.

Неожиданно свет залил нижний холл. Артур повернулся, прикрыв рот левой рукой, и произнес приглушенным голосом:

– Все в порядке. Это мистер Каспиан звонит.

– Окей, – сказал Антони Джонсон и вернулся в свою комнату № 2.

Ожидая, пока погаснет свет, Артур сгорбился над телефонной трубкой.

– Послушай, Артур. Завтра около пяти придет один парень. Он будет приводить в порядок квартиру № 1. Ты сможешь впустить его?

– Я болен, – ответил Артур, чувствуя, как паника охватывает все его существо. – У меня… вирусная инфекция. Завтра я не пойду на работу и не смогу никого впускать. Я весь день буду лежать в постели.

– Боже, я надеюсь, что ты сможешь выбраться из этой чертовой постели, чтобы открыть эту чертову дверь?

– Нет, не смогу, – ответил Артур визгливым голосом. – Я болен. Я и сейчас должен быть в постели…

– Просто прекрасно! И это после всего, что я для тебя сделал… Право, Артур, ты переходишь все границы. Придется мне передоговориться с этим парнем на более раннее время и впустить его самому.

– Мне очень жаль, но я действительно болен. Я пойду и лягу.

Стэнли ничего не ответил, а просто грохнул трубку на место. Артур проковылял к своей двери. Она была почти закрыта. Малейший сквозняк – и он остался бы на лестничной площадке. Еще никогда, никогда в жизни с ним не случалось такого, чтобы он забыл закрыть дверь на щеколду. Дрожа от мысли о том, что могло бы случиться, Артур прошел в ванную и проверил свой глаз и губу. По его щекам потекли слезы, которые щипали его поврежденную кожу.

Когда телефон зазвонил во второй раз, Антони встал, чтобы ответить. Но его надежды, надежды на то, что это звонит она, рассыпались в прах, когда он услышал приглушенный голос, произнесший с площадки: «Это мистер Каспиан звонит».

Что-то в этом низком и глухом голосе не понравилось Антони. Поэтому, вместо того чтобы закрыть дверь и исчезнуть в комнате № 2, что он, несомненно, сделал бы, принимая во внимание степень его депрессии, Антони решил взглянуть на фигуру на лестничной площадке. Артур Джонсон, прикрывая рот левой рукой, быстро отвернулся, согнувшись над телефоном, однако сделал он это не настолько быстро, чтобы Антони не заметил, что его глаз распух и открывается только наполовину. Телефонный разговор продолжался несколько минут, причем Артур повторял, что он болен и что у него вирусная инфекция. О ранах на лице он не упоминал. Антони закрыл дверь и сел на кровать. Еще час назад он был бы благодарен за любую проблему, которая могла бы заставить его забыть Хелен хоть на время. Но такое… Хотел ли он этого и мог ли он с этим справиться?

Перед глазами Антони промелькнул ряд образов: мужчина, явно нервничающий, закомплексованный параноик, говорящий: «Это вы другой Джонсон… Я живу здесь уже двадцать лет…» Манекен в подвале с большой дырой в горле. Огонь, пожирающий этот манекен, и в ту же ночь, в ночь на 5 ноября… Антони высунулся и посмотрел на то, другое, окно этажом выше. В нем не было света, хотя это было окно спальни Артура Джонсона, а он сказал, что болен и должен лежать в постели. Может быть, он и лежит сейчас там, в темноте. Антони вышел на улицу и посмотрел наверх. В этих окнах свет горел, и он окрашивал муслиновые занавески в золотой цвет. За занавесками угадывалось какое-то движение. Антони вошел в дом и быстро поднялся на два лестничных пролета. Он не стал придумывать никаких поводов, чтобы постучаться в дверь к Артуру Джонсону – все эти надуманные поводы выглядели бы в данной ситуации подлыми и нечестными. Но на его стук не было никакого ответа. Он постучал во второй раз – с тем же результатом. Это сказало ему больше, чем сказало бы разбитое лицо на расстоянии шести дюймов от его глаз. Стучать еще раз и настаивать было бы жестоко, а Антони всегда испытывал отвращение к жестокости. В полной тишине ему показалось, что за дверью находится человек, с большим трудом сдерживающий свой ужас.

Теперь Антони все понял. Он бы с удовольствием посмеялся над собой, если бы было над чем, потому что вся ирония состояла в том, что он, пишущий диссертацию по психопатии, он, который все знал о психопатах, три месяца жил с психопатом в одном доме и даже не подозревал об этом. Естественно, что он должен заявить в полицию. Должен? А он уверен? Конечно, уверен. Правда, Хелен однажды сказала ему, что когда мы говорим, что уверены, то это значит, что мы не совсем уверены, не до конца. Антони пробил озноб в этой душной и нагретой комнате. Это был настоящий шок. Он стал просматривать свои книги, и в каждом описываемом случае находил пример Артура или его часть, находил то, что уже давно знал. Ведь он хорошо знал: диагностировать психопатию было очень трудно, но еще труднее было ее лечить. Несчастного ждало пожизненное заключение в тюрьме для душевнобольных, где его будут пожизненно пытаться вылечить, используя бесполезные и болезненные методы. Но Антони сказал себе, что утром обязательно должен пойти в полицию…

Наконец он разделся и улегся в постель. Треугольник неба, видимый из его окна, был бордового цвета, перечеркнутый черными снежинками. Антони никак не мог заснуть – он думал о том, спит ли сейчас человек на верхнем этаже, придавленный гораздо большим грузом проблем, чем сам Антони?

В восемь тридцать утра Артур позвонил мистеру Грейнеру домой. Сегодня он не придет, ему надо взять хотя бы три дня за свой счет, чтобы отлежаться. Пока он говорил по телефону, слышал: Антони Джонсон прошел в ванную, однако подходить к лестнице не стал. Почему он вчера вечером стучал в его дверь? Он что, хотел что-то попросить у него, у Артура? Может быть, мелочь для телефона? Артур никак не мог забыть тот ужас, который сжал все его внутренности и холодной рукой схватил его за поврежденные ребра, когда он услышал этот стук. Но ничто не заставило бы Артура показать соседу свое лицо. Долгие часы он просиживал на подоконнике, покидая свой наблюдательный пункт только для того, чтобы посмотреть на свое лицо и послушать под дверью, не звонит ли Антони Джонсон в полицию. К полуночи, когда ничего ужасного не случилось, а свет, освещавший внутренний дворик, погас, Артур, совершенно измученный, улегся в кровать и провел в ней бессонную ночь.

Сегодня в колледже должна была состояться последняя из четырех лекций по криминалистике, которые читал известный специалист. Антони присутствовал на всех, однако был разочарован тем, что материал подавался в гораздо более элементарном виде, чем он ожидал, поэтому сегодня Антони делал заметки совсем рассеянно. Он был уставшим и чувствовал себя не в своей тарелке.

Он все еще не решился пойти в полицию, хотя и заприметил по дороге в университет, где находится ближайший полицейский участок, – проехал мимо него, когда добирался до университета на автобусе К12. В час дня пошел в столовую, все еще не приняв окончательного решения. Его тошнило от мысли, что он должен выдать человека, который не сделал лично ему ничего плохого. В колледже Антони редко общался со студентами. Все они были гораздо моложе его и казались ему совершенными детьми. Однако сегодня девушка, которая сидела рядом с ним на лекции, сама подошла со своим подносом к столу Антони и указала на длинноволосого молодого человека, разглагольствовавшего в противоположном конце зала в окружении восхищенных слушателей.

– Это Филип Харрисон.

– Филип Харрисон?

– Ну, тот парень, на которого напали на парковке в прошедшую субботу.

Антони даже не взглянул на него. Вместо этого он смотрел на девушек, которые составляли бо́льшую часть его аудитории и одна из которых была невероятно похожа на Хелен. Если бы в тот вечер эта девушка оказалась на парковке, то сейчас бы она не слушала эту безобидную болтовню. Она была бы мертва. От Антони надо только, чтобы он пошел в полицию и рассказал там все, что знает, как бы мало этого ни было, каким бы малоубедительным это ни выглядело, потому что он, Антони, знает, что все это правда. Так ничего и не съев, Антони оттолкнул свою тарелку. Он вдруг почувствовал колоссальную усталость, и главным его желанием было лечь в кровать и заснуть. Антони вспомнил, как однажды, прошлым летом, они с Хелен лежали в объятьях друг друга на поле где-то в Уэст-Кантри [37]. Тогда он отключился на час, чувствуя ее волосы на своей щеке и вдыхая ароматы нескошенной травы и дикой петрушки. Казалось, что с того момента он больше никогда так сладко не спал. Но то лето, как и тот сладкий часовой сон, были в прошлом. Надев пальто, Антони прошел по длинному коридору, через вращающиеся двери, и вышел на снег.

До полицейского участка было около десяти минут пешком. Двор колледжа был безмолвен и пуст, как будто холод выбрил всю растительность, оставив только перемерзшую почву, и вымел всех людей, как ненужный мусор. Во дворе не было никого, кроме самого Антони и девушки, которая входила в главные ворота, расположенные на очень большом расстоянии от него. Они шли навстречу друг другу по длинной подъездной аллее.

Антони стал обдумывать все, что знал об Артуре Джонсоне, и вспоминать все свои подозрения, чтобы подготовиться к заявлению, которое ему надо будет сделать в полиции. Однако вид подходившей девушки отвлек его от этих мыслей. К этому моменту он уже привык к тем злым шуткам, которые играли с ним его зрение и память. Но сейчас его сердце уже не забьется быстрее только потому, что незнакомая девушка идет походкой Хелен, поворачивает голову, как Хелен, и у нее – теперь, когда она подошла ближе, это было хорошо видно – такие же вьющиеся золотистые волосы, как у Хелен. Антони продолжал идти, смотря себе под ноги, отказываясь рассматривать девушку, которая теперь была всего в двадцати-тридцати ярдах от него.

Он интуитивно почувствовал, что девушка остановилась. Она остановилась и теперь смотрела прямо на него. Антони с трудом сглотнул и почувствовал, как сердце его все-таки забилось быстрее. Они смотрели друг на друга через девственно-белый двор. Он увидел, как она поднимает руки, раскрывает их и бежит к нему, крича: «Тони! Тони!» И Антони бросился ей навстречу.

Ее губы были холодными, а тело – очень горячим. Обнимая ее, Антони чувствовал, что уже многие месяцы ему не было так тепло. Было прекрасно обнимать ее и чувствовать тепло ее тела, но Антони боялся посмотреть девушке в лицо.

– Хелен, – спросил он наконец, – это действительно ты?

Глава 23

Они сидели на скамейке в кампусе колледжа и совсем не чувствовали холода. Антони держал лицо Хелен в своих руках. Он убрал локон, упавший ей на лоб, и смотрел ей в глаза, вновь учась видеть и чувствовать свою любимую.

– Я не могу в это поверить, – повторял он. – Я действительно не могу в это поверить.

– Я знаю. Я сама чувствую то же самое.

– Ты больше не исчезнешь? То есть ты не скажешь через минуту, что опаздываешь на поезд или что-нибудь в этом роде?

– Теперь мне просто некуда исчезать. Я сожгла все свои мосты. Тони, пойдем поедим. Я хочу есть, я просто умираю от голода. Ты же знаешь, я всегда хочу есть, когда счастлива.

«Великий герцог» был полон. Им пришлось усесться в маленьком и скромном кафе, в котором почти никого не было.

– Не знаю, как мне сесть – рядом с тобой или напротив? Если напротив, то я смогу смотреть на тебя; если рядом, то трогать.

– Лучше смотри на меня, – ответила Хелен. – Мне тоже хочется на тебя смотреть.

Женщина уселась и стала внимательно изучать лицо Тони. Потом протянула руку через стол и взяла его за руку. Так их руки и лежали на скатерти, и женская ладонь накрывала мужскую.

– Теперь все в порядке, Тони. Теперь все всегда будет в порядке. Дело прошлое, но почему ты не отвечал на мои письма?

– Потому что ты не велела мне. Ты сама сказала никогда тебе больше не писать.

– А как же три моих последних письма? Я ведь умоляла тебя написать мне на адрес музея. Ты что, не получил их?

– С конца октября я получил от тебя только одно письмо, – покачал головой Антони, – и это было то письмо, в котором ты писала, что не хочешь меня видеть – никогда больше.

Сначала Хелен откинулась назад, а потом наклонилась как можно ближе к нему.

– Я никогда не писала ничего подобного!

– Тогда это написал кто-то другой. Роджер?

– Не знаю. Я не… конечно, такое возможно, но… Я написала тебе письмо, в котором сказала, что ухожу от Роджера к тебе. Но как я могла приехать, не получив твоего ответа? Я чуть с ума не сошла от неизвестности. Потом Роджер уехал в Шотландию, а я проводила у телефона вечер за вечером, и все ждала, когда же ты позвонишь.

– Я позвонил, – ответил Тони. – В последнюю среду ноября.

– К тому времени я уже уехала к матери. У меня было еще две недели отпуска, и я уехала к матери, потому что не могла больше оставаться одна, а провести это время с Роджером в Шотландии было бы просто невыносимо. Я решила, что уже никогда больше не увижу тебя.

Так же как он думал, что никогда не увидит Хелен. Но сейчас Антони совершенно не хотелось заниматься какими-то расследованиями. Все казалось совершенно ничтожным по сравнению с радостью просто видеть ее и быть рядом с ней.

– Хелен, а почему ты сейчас приехала? – спросил Антони.

– Но ведь ты же знаешь, – удивленно ответила она. – Потому что ты мне написал.

–  То письмо? То глупое письмо?

– А оно что, было глупым? Я ведь его никогда не видела. Я знаю только, что твои первые слова в этом письме были, что ты меня любишь, – и этого оказалось достаточно.

Хелен наклонилась и через стол поцеловала Тони. Официантка деликатно кашлянула, и, когда они оторвались друг от друга, поставила перед ними их заказ.

– Сегодня утром я вышла на работу. Первый день после отпуска. Не успела я прийти, как раздался телефонный звонок – это был Роджер. На мое имя пришло письмо, на нем был твой обратный адрес, и он вскрыл его.

– Мой обратный адрес на конверте? Но я… – Антони объяснил, как вложил письмо к Хелен в конверт на имя миссис Понтифекс.

– Теперь понятно. Но в этом году мы не собирались ехать к ней на Рождество. Думаю, что она просто переписала твой адрес со своего письма и переслала мое по моему адресу. Хотя не знаю. Я же сказала, что твоего письма я не видела. Я ушла из дома до того, как принесли почту. Роджер просто кипел от ярости. Я знаю, каким он может быть – я видела его приступы ярости, когда он грозился убить и меня, и себя, – но такого я и предположить не могла. Он прочитал мне первую строчку, а потом сказал, как выплюнул: «Это от твоего любовника». Потом приказал: «Немедленно спустись вниз и жди меня перед зданием, Хелен. Если тебя там не будет, когда я подъеду… Но лучше бы тебе там быть, если только ты не хочешь публичной сцены. За мной не заржавеет, и все в вашем здании узнают, кто ты такая в действительности». А потом, Тони, он сказал, что приедет через пять минут. И я знала, что на машине он действительно доберется за пять минут, и я была в ужасе. Я схватила пальто и сумочку и бросилась вниз по ступенькам. Помню, что я еще крикнула, что у меня плохие новости и мне срочно надо бежать.

Выбежав на улицу, я не стала терять ни секунды. Перешла через дорогу и побежала по переулку. Потом увидела такси и смогла только сказать: «Темпл-мидс». Я знала, что должна ехать к тебе в Лондон. Ведь ты написал, что любишь меня, и поэтому все было хорошо. Я не стала стоять в очереди за билетом. Когда я вбежала на вокзал, то услышала объявление: «Поезд с платформы номер два отправится в Лондон в девять часов пятьдесят одну минуту. Остановки в Бате, Суиндоне и Рединге». Было уже девять пятьдесят, и я просто влетела в вагон. Мне пришлось купить билет у кондуктора и заплатить все свои деньги. У меня осталось только пять пенсов. Я ведь не захватила ни чековую книжку, ни кредитную карточку. Тони, я совсем разорена, и у меня осталось только то, что надето на мне. Приехав на Паддингтон, я разыскала автобус, который шел на Кенборн-лейн, но моих денег хватило только на билет до Кенсал-райз. А оттуда я уже пошла пешком.

– Пешком? От самого Кенсал-райз?

– По холодному снегу и совсем без денег, – улыбнулась Хелен, видя его смятение. – Мне только ребеночка в руках не хватало. Я зашла в газетный киоск и посмотрела там карту. Собиралась идти прямо на Тринити-роуд, но потом решила сначала посмотреть здесь. Поэтому-то я и пришла сюда, и вот я здесь с тобой.

Ее глаза сияли, и в ее зрачках Тони наконец смог увидеть свое отражение.

– Ну, теперь ты доволен? – спросила женщина.

– Хелен, я чуть не умер от горя и одиночества, а ты спрашиваешь меня, доволен ли я?

– Я только жалею, что так и не увидела твоего письма. Теперь-то я его уж точно не увижу, а ведь я так долго его ждала. Ты можешь вспомнить, что ты в нем написал?

– Нет, – соврал Тони. – Не помню; помню только, что письмо было глупым. Единственная умная вещь была написана в самой первой фразе.

Хелен глубоко вздохнула, и это был вздох счастья.

– Тони, что же мы будем теперь делать? Куда же мы пойдем?

– Да какая разница. Куда угодно, куда захотим. Мы с тобой обязательно пробьемся. Ну а сейчас пошли на Тринити-роуд.

Произнеся название улицы, Антони все вспомнил. Было уже почти три часа дня, и он и так слишком долго откладывал свой визит.

– Пойдем, любовь моя. Мы идем с тобой на Тринити-роуд, но по дороге мне надо заскочить еще в одно место.

Артур весь день просидел, спрятавшись за шторами и поднимаясь каждые полчаса только для того, чтобы посмотреть на себя в зеркало в ванной. В три часа дня он увидел, как подъехала машина Стэнли Каспиана и припарковалась у одного из домов по четной стороне улицы. Приехал человек, который будет ремонтировать квартиру № 1, и через несколько минут они со Стэнли войдут в дом. Артур следил за машиной, но видел в ней только Стэнли, который сидел на водительском месте. Живот Стэнли и розовая кукла на зеркале не давали рассмотреть, кто еще был в салоне. Возможно, Стэнли и привез рабочего с собой, а может быть, просто ждал еще одного вероятного квартиросъемщика. Артур вернулся в ванную. Было еще совсем рано, но зимний день уже сходил на нет. Если Стэнли все-таки зайдет к нему и ему придется показать свое лицо, то, может быть, в сумерках его раны не будут так бросаться в глаза…

Когда Артур вышел из ванной, то услышал, как звонит его входной звонок. Он замер в прихожей. Понятно, что Стэнли забыл ключи. Ну так пусть съездит домой и возьмет их. Но звонок продолжал настойчиво звонить, и Артур представил себе, как Стэнли сильно и нетерпеливо давит своим жирным пальцем на кнопку его звонка. Он заставил себя вернуться в гостиную и выглянуть из окна. Машина Стэнли была пуста. В любом случае это должен быть Стэнли. Вокруг не было видно полицейских машин, а помимо машины Каспиана, на улице были припаркованы только два фургончика и какой-то кабриолет. Еще одна длинная трель звонка вернула Артура в прихожую. Придется открыть, а то как бы не было хуже. Но он ведь должен был лежать в кровати, поэтому должен выглядеть как человек, который только что из нее вылез. Не прекращая дрожать, Артур быстро снял пиджак и достал с крючка в ванной купальный халат. Приложив носовой платок к лицу, он вышел из квартиры и спустился в холл.

За красно-зелеными стеклянными панелями входной двери был виден контур мощной мужской фигуры. Ну, конечно, это Стэнли. Артур подошел к двери и открыл ее. Мужчина вошел в холл, посмотрел сначала направо, потом налево, туда, где стоял Артур, а затем, взявшись за край двери двумя руками, захлопнул ее с таким грохотом, как это делал раньше Джонатан Дин.

Мужчина был достаточно молод, с черными волосами, и было видно, что его переполняют эмоции, которые гораздо сильнее того страха, который испытывает Артур. Джонсон не мог понять, что это были за эмоции, но он твердо знал, что полицейский так выглядеть не может, он не может так трястись и иметь такие широко открытые и совершенно безумные глаза. Холл освещался только светом, проникавшим через зеленые и красные стекла, в нем было достаточно темно, поэтому Артур убрал платок и отступил на шаг.

– Вас зовут Джонсон?

– Да, – ответил Артур.

–  А. Джонсон?

Заинтригованный, Артур кивнул утвердительно, а мужчина уставился на него так, как будто не мог поверить своим глазам.

– Боже мой! Он совсем старик! Это просто невероятно! – Но потом мужчина все-таки был вынужден поверить в то, что видел перед собой, и хриплым голосом задал следующий вопрос: – Где она?

Теперь Артур тоже все понял. Раньше подобный случай сильно испугал бы его и надолго вывел бы из равновесия, но сейчас он почувствовал облегчение.

– Вам нужен другой Джонсон, – твердо и холодно произнес Артур. – Если хотите, можете посидеть и подождать его. Меня все это не касается.

–  Другой Джонсон? Не держи меня за идиота! – Мужчина пристально осмотрел халат Артура. Он сжал кулаки и повторил свой вопрос: – Где она?

Артур повернулся к нему спиной и стал подниматься по ступенькам. Ему надо срочно добраться до квартиры, запереться в ней и молиться, чтобы Стэнли появился как можно скорей и вышвырнул этого незваного гостя, пока шум не привлек внимания полиции. Поняв наконец, чем все это ему грозит, Артур взбежал на второй этаж и толкнул входную дверь своей квартиры. Раздался вопль отчаяния. Он забыл внутри ключ, не зафиксировал собачку замка, и сейчас дверь в его квартиру была захлопнута.

Трясясь от страха, Артур стоял на площадке, прислонившись спиной к двери и закрывая лицо руками. Что же теперь будет с ним, если Стэнли появится с новым жильцом или если между Антони Джонсоном и мужем Х. начнется потасовка? Этот мужчина уже поднялся по лестнице и теперь смотрел прямо на Артура. Тот же, как загипнотизированный, смотрел на ствол маленького пистолета, или револьвера, он не знал точно, как называется эта штука. По телевизору такого не рассказывали.

– Открой дверь!

– Не могу. У меня нет ключа. Я забыл его внутри.

– Там моя жена. Открой дверь, или я отстрелю замок. Даю тебе тридцать секунд, чтобы ты открыл дверь.

Разбитая входная дверь, висящая на одних петлях, – это гораздо хуже, чем просто захлопнутая входная дверь.

Артур, который отступил, когда увидел оружие, посмотрел сперва на аккуратную металлическую окантовку вокруг личинки замка, а затем, с ужасом, – на аккуратный гладкий цилиндр, нацеленный на эту личинку.

– Я не могу! Я же сказал, что не могу! – закричал он почти женским голосом, голосом жертвы. – Уходите! Убирайтесь отсюда! Оставьте меня в покое! – И, подняв руки, бросился на дверь.

Что-то сильно ударило его в спину, в ее нижнюю левую часть. Боль была просто непереносимой. Сначала Артур подумал, что это сердце, что у него сердечный приступ, потому что боль он почувствовал еще до того, как услышал звук выстрела. Крик Артура смешался с криком того, другого, полным недоумения и ужаса. Артур упал навзничь, прижимая руками ребра. Боль красным потоком хлынула у него изо рта. Тело Артура тяжело покатилось вниз по ступенькам, и кровь укутала его, как длинный алый шлейф. Тело остановилось у двери квартиры Брайана Котовски, и там, испачканной в крови рукой, Артур почувствовал последний удар своего сердца…

Примечания

1

Пер. В. Бойко.

2

Соответствует российскому 44-му размеру воротничка.

3

Сеть дешевых прачечных самообслуживания.

4

Воскресенье по католическому канону.

5

Фарфоровая фабрика в Челси, открытая в 1745 г., была первой значительной фарфоровой мануфактурой в Англии.

6

Сквоттеры – лица, самовольно заселяющие пустующие здания, не являясь его юридическими владельцами.

7

Ученая степень, присуждаемая в некоторых, особенно англоязычных, странах Запада.

8

Студент-медик, стажирующийся в больнице.

9

Шотландский писатель и мемуарист, автор книги «Жизнь Сэмюэля Джонсона», которую часто называют величайшей биографией на английском языке.

10

Сеть универсальных магазинов.

11

Один из низших дворянских титулов в средневековой Англии.

12

«Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» – книга Джона Буньяна, одно из наиболее значительных произведений английской религиозной литературы.

13

Еще одна аллегория того же автора.

14

Мьюз – бывшие конюшни, переделанные под общественные здания.

15

Обычно посещение за один вечер всех пабов в округе с соответствующими возлияниями в каждом из них.

16

Традиционная фраза, с которой дети собирают мелочь на петарды в День Гая Фокса (5 ноября).

17

Строительный материал (покрытие для стен), с моющейся рельефной или гладкой поверхностью.

18

Эскапизм – стремление личности бежать от реальности в мир иллюзий, фантазий.

19

Ночь Гая Фокса, или Ночь костров, или Ночь фейерверков – традиционное для Великобритании празднование (негосударственный праздник) в ночь на 5 ноября.

20

Пиранези, Джованни Баттиста (1720–1778) – итальянский археолог, архитектор и художник-график, мастер архитектурных пейзажей.

21

О времена! О нравы! ( лат.)

22

Фраза приписывается Ф. Т. Брауну, и смысл ее состоит в том, что обманщик всегда может найти доверчивых людей.

23

Тонтонмакуты – тайная полиция гаитянского диктатора Дювалье по прозвищу Папа Док. Отличались большой жестокостью и коварством.

24

Имеется в виду Уинстон Черчилль.

25

Языческий культ, наиболее распространенный на островах Гаити и Ямайка.

26

Вид медузы, живущей в морях Вест-Индии.

27

Около 4,5 м.

28

Температура дана по Фаренгейту. По Цельсию она соответствует 2,87, 2,22, 1,67 и –1,67 градусов.

29

Питер Брейгель-старший (1525–1569) – голландский живописец, мастер пейзажа и жанровых сцен.

30

Вид фейерверка.

31

Около 102 кг.

32

Настольная игра, в которую могут играть от 2 до 4 человек, составляя слова из имеющихся у них букв.

33

Генри Джордж Лиделл и Роберт Скотт – соавторы знаменитого греческого словаря Лиделла-Скотта.

34

Военная кинодрама (1946).

35

По закону, питейные заведения в Англии открываются в 5 и работают до 11 часов вечера.

36

Самая популярная танцевальная пара на киноэкране в 40-х – 50-х гг. ХХ в.

37

Неофициальное название области на Юго-Западе, приблизительно соответствующей современному региону Юго-Западная Англия.

Content

Рут Ренделл
Демон в моих глазах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания