Дональд Томас

Шерлок Холмс. Смерть на коне бледном

Посвящается Тони Хорнеру

Историческая справка

22 января 1879 года. Изандлвана, Юго-Восточная Африка. Силы зулусов уничтожают британский пехотный отряд.

1 июня 1879 года. Наталь, Южная Африка. Претендент на французский престол, принц империи Эжен Луи Наполеон, убит на берегу Кровавой реки.

12 июня 1879 года. Капитан Иахлеил Брентон Кэри, возглавлявший охрану принца империи, осужден общим военным судом в лагере на Кровавой реке и признан виновным в «недостойном поведении перед лицом противника».

16 августа 1879 года. Постановление военного суда признано недействительным.

28 января 1881 года. Трансваальские буры впервые наносят поражение британской армии в Южной Африке.

27 февраля 1881 года. Буры одерживают решительную победу у горы Маюба.

5 апреля 1881 года. Великобритания признает независимость Трансвааля.

22 февраля 1883 года. Капитан Иахлеил Брентон Кэри погибает в Индии «при загадочных обстоятельствах».

31 декабря 1887 года. Газета «Рейхсанцайгер» разоблачает преступные попытки спровоцировать войну в Европе (Германия и Австрия против России и Франции). Обнаружены фальшивые письма, написанные от имени князя Бисмарка, принца Рёйсса (германского посла в Вене), великого князя Болгарии Фердинанда и его сестры, графини Фландрии, которая также являлась родственницей бельгийского короля Леопольда II.

29 марта 1889 года. Потерпевший крушение колесный пароход «Графиня Фландрии» идет ко дну в глубоких водах неподалеку от Остенде.

Приложения к делу

Письмо

Начальнику военной полиции от главного советника правительства Великобритании по межведомственным вопросам

Секретариат кабинета министров, 20 августа 1894 года

О записках полковника Роудона Морана, датируемых февралем 1879 года

Милорд!

Тайный совет ее величества дозволил мне отправить Вам для личного ознакомления копию отчета, написанного полковником Роудоном Мораном для своих преступных нанимателей.

Этот офицер никогда не привлекался ни к гражданскому, ни к военному суду, что могут подтвердить Ваши архивы. И все же именно он тот самый агент, который, как мы выяснили, действовал в интересах заговорщиков. Они и по сей день стремятся подорвать положение Великобритании в Южной Африке. Целью Морана, в частности, были недавно обнаруженные в Трансваале месторождения золота и алмазов. Для ее достижения он использовал незаконную торговлю оружием, которая осуществлялась через Свободное государство Конго.

Перед тем как Моран оставил службу в британских войсках, офицеры-однополчане нанесли ему ужасную рану. Но кто бы счел ее незаслуженной карой? Тогда он поклялся, что им и их товарищам воздастся сторицей. И кто бы счел эту клятву невыполненной?

Прилагаемая к письму рукопись освещает некоторые важные события, произошедшие в Юго-Восточной Африке, в Зулуленде, 22 января 1879 года. Весьма любопытный документ претендует на некоторую литературность. В молодости Моран увлекался охотой, и никому с тех пор не удалось превзойти его по числу трофеев и пристрелить столько бенгальских тигров. Полковник несколько раз описывал свои похождения. По его возвращении в Лондон была опубликована и долгое время пользовалась спросом книга «Охота на крупного зверя в Западных Гималаях». И все же Моран, по всей видимости, опасался, что это повествование о предательстве, совершенном в Изандлване, попадет не в те руки и последствия не заставят себя ждать. Посему он пишет от третьего лица и выставляет себя сторонним наблюдателем, а не главным участником. На самом же деле именно полковник Моран и был тем самым охотником, загадочным всадником, о котором упоминается в его записках.

Отчет предназначался для преступных сообщников, и позднее его обнаружили среди вещей одного из них. Не так давно при необычных обстоятельствах погиб на Рейхенбахском водопаде профессор Джеймс Мориарти, математик, подозреваемый в совершении нескольких преступлений. Если бы не тот несчастный случай, рукопись Морана была бы известна лишь его предполагаемым нанимателям.

Вчера на заседании Тайного совета мне дозволили отослать Вам этот документ. Ваша светлость, конечно же, знает, что необходимо присутствие монарха и хотя бы одного тайного советника, чтобы заседание считалось состоявшимся, а вынесенные решения — законными с точки зрения действующей конституции. Ее величество убеждена: чем меньше людей осведомлено об этом деле, тем лучше. И вчера вечером премьер-министр лорд Розбери и я встретились с королевой в Осборн-хаусе на острове Уайт.

Отныне дело полковника Морана можно считать закрытым. Однако Тайный совет счел, что в интересах военной разведки Вам следует ознакомиться с этими записками. Затем документ на неопределенный срок отправится на хранение вместе с другими секретными государственными бумагами. Едва ли мне нужно напоминать, что Вы не имеете права разглашать содержание рукописи третьим лицам.

Мой агент, сержант Альберт Гиббонс из почтовой службы морской королевской пехоты, будет находиться при Вас, пока Вы читаете документ, а затем передаст его мне.

С почтением остаюсь Вашим покорным слугой,

Уильям Майкрофт Холмс,

член Тайного совета,

кавалер ордена Британской империи

Правительственные документы

ДОСЬЕ: Моран 1879/3

ДОКУМЕНТЫ ЗАПРЕЩЕНО ИЗВЛЕКАТЬ ИЗ ДОСЬЕ

Записки полковника Роудона Морана

Февраль 1879 года

Первые лучи зари раскрасили небо в зеленоватые тона. Раскинув на этом фоне темные косы крыльев, пестрый перепелятник одиноко парил над безмолвной равниной, которую пересекало русло давно высохшей реки. Пыльному ветру не хватало сил даже всколыхнуть высокую траву и колючие заросли акации.

Спешившийся всадник чутко слушал и наблюдал, а над ним птица — воплощение терпеливой грации — снова и снова меняла свой курс.

Перед взором охотника предстала именно та картина, которую он ожидал увидеть. Этим утром из оврага среди восточных холмов доносился необычный тихий звук. Он плыл над выжженной зноем травой, служившей человеку укрытием. Непрерывный гул то стихал, то снова нарастал; более всего он походил на жужжание бесчисленных пчел. Воздух согревался, гул поднимался все выше, в нем уже угадывались голоса — это воины молились перед сражением.

Над восточным плато, над высокими отрогами горы Малагата показался край желтого солнечного диска. Перепелятник в поисках тепла взмыл в просветлевшие небеса. Но затаившийся в траве охотник не мог увидеть то, что открылось птичьему взору. Он терпеливо наблюдал из своего укрытия. На западных скалах появились и поползли вниз по склонам длинные тени.

Те немногие европейские путешественники, кому довелось созерцать белесую вершину, поднимающуюся резной главой из скальных плеч, сравнивали ее со сфинксом. Но воины короля Кечвайо, никогда не слыхавшие о сфинксах, называли гору Изандлваной — Коровьим Брюхом. Ведь главным промыслом этих племен был забой скота.

Над восточными холмами блестело солнце, прохладный свет быстро растекался по западным склонам и наконец полностью озарил широкую долину. У подножия Изандлваны дремал лагерь захватчиков. Сзади его прикрывала скала. Проходы между белыми остроконечными палатками, выстроившимися ровными рядами, напоминали прямые городские улицы. За лагерем — там, где поднимался к перевалу скалистый откос, — громоздились ряды запряженных быками повозок с продовольствием для двух тысяч солдат. Среди поклажи лежали и боеприпасы, коих с лихвой хватило бы, чтобы перестрелять всех мужчин и женщин между рекой Буффало и мысом Доброй Надежды.

Слева от лагеря четверо артиллеристов в темных мундирах и беретах охраняли батарею семифунтовых полевых орудий. В полумиле от них на травянистой равнине среди колючих зарослей конные часовые патрулировали подступы к северному плато. Натальских добровольцев можно было узнать по черным мундирам, а валлийцев из 24-го пехотного полка ее величества — по ярко-красным.

Лагерь просыпался, от полевых кухонь к небу потянулись белые дымки. Охотник видел в бинокль, как растет очередь из бородатых пехотинцев в черном, с котелками в руках дожидающихся своей порции консервов, галет и чая. Холодный воздух над равниной постепенно прогревался в лучах солнца. Возле палаток выстроилась длинная колонна всадников. В столь ранний час звуки разносятся далеко, и лошадиное фырканье, топот копыт и позвякивание упряжи плыли в прозрачном чистом воздухе прямо к восточным холмам.

— Шагом!

Отряд двинулся стройной колонной по бурой равнине. Кавалеристы в алых мундирах направлялись к подножию Малагаты.

Во главе кавалькады скакали несколько человек с золотыми кокардами на белых шлемах — офицеры британского генерального штаба. Разведчик хорошо знал этих людей. Первым ехал лорд Челмсфорд, генерал-лейтенант гренадерского гвардейского полка, главнокомандующий британской армией в Южной Африке. Это был высокий и стройный мужчина с прямым аристократическим носом. Челмсфорд сражался за королеву в Крыму и Абиссинии, в Бенгалии и Пенджабе. Сейчас же, оставив часть войска в лагере, он вел конный отряд на поиски неуловимого врага.

За лордом следовали адъютанты и другие офицеры. Ближайший к нему всадник, долговязый денди, имел обыкновение презрительно усмехаться и апатично растягивать слова. Охотнику был хорошо знаком и этот опустившийся Аполлон, предпочитавший свои отпуска проводить в игорных заведениях увеселительного сада Креморн и публичных домах Риджент-стрит.

Ночью под покровом темноты охотник проник в лагерь противника и выбрался из него, минуя часовых с той же легкостью, с какой облачко скользит по лику луны. Теперь же он не мог даже подняться из травы, освещаемой рассветными лучами, и оглядеть себя. В тот миг он, пожалуй, напоминал больного, умирающего в госпитальном бараке от лихорадки.

Солнце постепенно согревало равнину, но охотника все еще терзал крысиными зубами ночной холод. Время от времени он трясся всем телом и отбивал зубами чечетку; бинокль в руках ходил ходуном, глаза слезились. На протяжении последнего часа ему казалось, что рассвет так никогда и не наступит.

Отряд Челмсфорда продвигался к дальним холмам, за ним стелилась пыль. Вместе с генерал-лейтенантом в поиск отправилась бо́льшая часть кавалерии. Всадники должны вернуться к вечеру, а до того времени лагерь останется под охраной полковника Генри Пуллейна и его 24-го пехотного полка.

Лучи восходящего солнца разогнали остатки утреннего тумана. Доносившиеся из восточного ущелья странные звуки, напоминающие пчелиный гул, постепенно смолкли, словно издававшие их существа испугались приближения всадников.

Молчаливый товарищ охотника, прижав когти к оперенной груди, нырнул вниз, а потом снова воспарил. Птица низко пронеслась над одиноким холмом, возвышавшимся посреди равнины как раз между восточной грядой и лагерем у подножия Изандлваны. Великолепный хищник ничуть не боялся распростершегося в высокой траве человека, ведь тот не мог причинить ему вреда.

Охотник чуть приподнялся, стараясь, чтобы его не выдали блики бинокля. Его лицо было обветренным, скулы под неровной щетиной обгорели на солнце. Подле него на земле лежала фляга, но вода закончилась еще ночью. Время от времени он все же открывал емкость и вместо влаги втягивал прохладный воздух.

Наконец охотник встал. Затекшее тело слушалось плохо. Теперь уже не страшно, даже если кто-то в лагере и заметит его. После наступления рассвета одинокий всадник не вызовет подозрений. Ярдах в двадцати серая в яблоках кобыла выгнула шею и медленно поднялась с примятой травы. Почти все было готово для драмы, которой предстояло разыграться здесь вскоре. Облаченного в форму натальских добровольцев конника примут за одного из патрульных, а значит, можно свободно перемещаться по равнине, пока не настанет время уходить через лагерь. В его распоряжении около часа.

Он направил кобылу к восточной полукруглой оконечности оврага. Теперь здесь царила тишина. Ночью часовые всполошились бы, услышав шаги или шелест травы, но днем никто не обратит внимания на всадника.

Охотник осторожно пробирался по плато, и вот наконец перед ним открылись подступы к одиноко стоящему коническому холму и оврагу. Тут до него снова долетел тот загадочный звук, жужжание неведомых пчелиных войск. На раскинувшейся внизу равнине и окружающих ее отрогах по-прежнему не наблюдалось никакого движения.

Лошадь неторопливой иноходью несла на восток своего хозяина, неотличимого издали от кавалериста из отряда натальских добровольцев. Но вот каменистая тропа оборвалась. Всадник спешился и подвел кобылу к обрыву пятисотфутовой высоты, под которым простирались предгорья. Жужжание таинственного растревоженного улья слышалось теперь громче и отчетливей. Укрывшись за высоким кустом, охотник сквозь просвет в ветвях оглядел убегающий вниз склон. В узком ущелье он увидел как раз то, что и ожидал.

Человек менее опытный и искушенный не поверил бы своим глазам и решил, что причудливые тени и солнечный свет сыграли с ним злую шутку. Ведь вместо иссохшей травы известняковые стены на добрую милю покрывала темная гладкая масса. Кое-где мелькали обтянутые звериными шкурами овальные щиты, порою солнце взблескивало на отполированном металле. Гул усиливался, и в теплом воздухе разносилось приглушенное эхо. Это был голос волнующейся перед битвой армии, ворчание пробудившихся воинов.

Сторонний наблюдатель, наверное, застыл бы, объятый восхищением, ибо представший перед ним покров был живым. В расселине притаились многочисленные отряды армии зулусов, около десяти тысяч бойцов — цвет племен, возглавляемых Кечвайо. Этим юношам еще только предстояло омыть копья кровью врагов и завоевать себе женщин.

Охотник отступил в тень. В ущелье медленно поднимались на ноги первые бойцы, их мышцы еще плохо слушались после сна, но зулусам не терпелось ринуться в битву. Изандлвана станет местом их воинского посвящения. Тут их оружие отведает крови. Они родились на свет и жили ради этого дня.

При виде такого множества туземцев страх на мгновение пронзил охотника ледяной иглой, хотя он тщательно готовился к этому событию. Зная по собственному опыту, что слабость настигает даже храбрецов и с ней необходимо бороться, он вскочил на серую кобылу. Жужжание затихло, сменившись шелестом высоких трав. Могучее воинство, припав к земле, шепотом повторяло боевой клич:

— У-шуту! У-шуту!

Всадник пришпорил лошадь и бодрой рысью спустился с холма, неотличимый от обычного кавалериста. Он снова пересек равнину, миновал выставленный патруль и въехал в тихий лагерь, где разместился 24-й пехотный полк. Никто его не пытался остановить, англичан ввели в заблуждение черный суконный мундир, бриджи и широкополая шляпа с шелковой лентой. Никто из добровольцев не рискнул бы в одиночку разъезжать ночью по саванне, так что человек в подобной экипировке мог возвращаться лишь из патруля. Накануне вечером командир проверил всех всадников, отправлявшихся в дозор. Многие из них теперь проезжали мимо заставы в лагерь, поэтому на лазутчика обратили не больше внимания, чем на бродячего пса из заброшенной африканской деревушки.

На равнине все еще царила тишина. Ветер пока не донес до лагеря глухой боевой клич притаившихся в ущелье зулусов. Всадник спешился, подвел кобылу к командирским шатрам и накинул повод на коновязь. Щеголеватые королевские стрелки не обратили на него ни малейшего внимания, для них он попросту не существовал. Все шло споро и гладко, точно по плану, который охотник разработал для своих сообщников, — с той же легкостью и быстротой разворачивается на ветру знамя.

Будто ненароком он приблизился к палатке полковника Генри Пуллейна, единственного офицера, которому звание позволяло командовать лагерем в отсутствие лорда Челмсфорда. Отряд натальских добровольцев состоял преимущественно из наемников — мародеров и головорезов, известных своей недисциплинированностью и жестокостью. Их предводители в шутку называли себя «Пуллейновыми овечками» и презирали господ вроде полковника, тогда как сам Пуллейн порицал их и им подобных.

Полог командирской палатки был откинут, и охотник увидел приземистого усатого полковника, который гляделся в узкое зеркало. Денщик поправил на нем алый мундир с обшитыми золотом эполетами и полез в сундук за белым пробковым шлемом. Пуллейн пристегнул к поясу саблю в сверкающих серебром ножнах.

Убедившись, что его внешний вид полностью соответствует званию, он повернулся и взял с лежавшей на козлах столешницы донесения ротных командиров. Но тут же положил бумаги на место — перед входом в палатку вытянулся белокурый великан в красно-голубой форме 24-го пехотного полка, сжимавший под мышкой остроконечный шлем.

— Сержант-майор Тиндал, сэр. Разрешите доложить, сэр. Пропажа в офицерской столовой, сэр!

— Пропажа? — непонимающе уставился на него Пуллейн.

Он просмотрел разложенные на столе донесения, но там ничего подобного не говорилось. Полковник хмуро покачал головой.

Никем не узнанный лазутчик стоял неподалеку от входа в шатер и слышал каждое слово. Чтобы не вызывать подозрений, он сосредоточенно прокручивал дырку в своем поясе извлеченным из ранца шилом. Надо же, как быстро обнаружилась кража.

— Докладывайте, сержант-майор. В чем дело?

Тиндал разговаривал тихим доверительным голосом, в котором, как и у многих его однополчан, явственно слышались низкие нотки валлийского акцента.

— Сэр, Оуэн Глиндур пропал из офицерской столовой.

— Чепуха. На кой дьявол кому-то понадобился Оуэн Глиндур?

К тому времени об Оуэне Глиндуре узнали даже натальские добровольцы. Мумифицированная голова абиссинского стрелка была настоящей полковой реликвией. Трофей захватили во время штурма Магдалы в 1867 году, военный хирург заспиртовал голову в стеклянном сосуде, и она превратилась в объект поклонения молодых офицеров, в непременный атрибут шумных празднеств.

— Нет, сэр, — выпалил Тиндал, — это правда, Оуэн исчез. А Дэй Морган говорит, что ночью кто-то шастал по лагерю. Собаки мистера Поупа лаяли. Быть может, сэр, к нам пробрался шпион-туземец с окрестных холмов.

Несколько мгновений Пуллейн молча вглядывался в лицо подчиненного.

— Сержант-майор, передайте рядовому Моргану, а также всем прочим, что главная цель этого похода — отбить нападение зулусов на Наталь. Я не потерплю, чтобы офицеры или солдаты валяли дурака в военное время. Если до меня еще раз дойдут подобные слухи или же я узнаю, что рядовой Морган опять без спросу прикладывался к полковому рому, вы с ним на собственной шкуре изведаете, что такое гнев Божий. Все ясно?

— Да, сэр, — благоразумно кивнул Тиндал.

— Прекрасно, сержант-майор. Вы свободны!

Звуки горна возвестили о построении. Сержанты вот-вот начнут перекличку. Полковник позвал одного из адъютантов:

— Мистер Спенсер!

Охотник, по-прежнему наблюдая за происходящим, сразу же узнал бледнокожего молодого офицера с рыжеватыми усами, который повсюду разгуливал со своим терьером. Спенсер подошел к командирской палатке и, чуть покраснев, неловко отдал честь.

— Мистер Спенсер, прошлой ночью вы были назначены дежурным. Потрудитесь разъяснить мне историю с исчезновением Оуэна Глиндура!

— Сэр, расследованием занимается сержант-майор Тиндал. Похоже, кто-то украл голову из сундука с полковыми трофеями сегодня после полуночи.

— Это я уже понял, мистер Спенсер, — процедил Пуллейн, щурясь от яркого африканского солнца, и положил руку на эфес сабли. — Будьте любезны, разыщите виновника, возьмите под арест и приведите ко мне завтра утром, когда будем разбираться с нарушениями дисциплины. Вам все ясно?

Спенсер задумчиво молчал. Этот робкий молодой человек не походил на других офицеров полка и, казалось, совершенно не был способен к обычной для профессиональных военных браваде.

— При всем моем уважении, сэр…

— Что такое? — Пуллейн поправил ножны.

— Наши люди подозревают, что прошлой ночью кто-то проник в лагерь возле палаток второй роты.

— Да неужели, мистер Спенсер! И почему же, черт возьми, никто ничего не предпринял?

— Морган доложил, что на незнакомце была шляпа с широкими полями. Больше ничего разглядеть не удалось, он стоял близко к повозкам и палаткам патрульных.

— Мистер Спенсер, — тихо отозвался Пуллейн, — широкополую шляпу и темный мундир носят почти все натальские добровольцы. Разумеется, один или несколько этих субъектов непременно должны были находиться на территории лагеря. Сэр, я ожидал от вас большего.

— Но люди мистера Поупа тоже что-то видели, — не сдавался молодой человек.

— Мистер Поуп сейчас в карауле. Можете опросить его, когда он сменится. А я не желаю больше слушать небылицы. Как пить дать это проделки кого-нибудь из полка. Найдите виновника и возьмите под арест. Уверен, выявить шутника не составит труда.

Спенсер отдал честь, подозвал терьера и отправился на построение.

Любопытство охотника было утолено. Он поклялся, что мир еще услышит об Оуэне Глиндуре. Горны смолкли, началась перекличка. По вогнутому зеркалу неба все выше поднималось палящее солнце, его отблески играли на далеких горах, окружавших равнину.

На западе, там, где река Буффало разделяла Натал и земли зулусского короля Кечвайо, показалось облачко пыли. По иссушенной равнине двигалась колонна верховых, за ней рота инфантерии и ракетная батарея — необычного вида устройства на колесных лафетах. Пехотинцы красовались в алых мундирах, офицеры-кавалеристы со щегольскими моноклями — в темно-синих. Впереди шагал полковой оркестр, наигрывающий валлийский марш «Люди Харлека». Солнце ярко сверкало на посеребренных инструментах, и от этого движение отряда подполковника Дернфорда смахивало на карнавальное шествие.

Самого Дернфорда легко можно было узнать среди всадников по пустому левому рукаву, приколотому к поле мундирного сюртука. Отряд добрался до лагеря, подполковник соскочил с коня и отправился с докладом к Пуллейну. Наш наблюдатель терпеливо ждал. Спустя двадцать минут, позавтракав говядиной и выпив темного пива, Дернфорд вышел из командирской палатки. Его всадники построились возле лагеря. Им предстояло прочесать долину с запада на восток и уничтожить противника, если таковой обнаружится.

Пуллейн чувствовал себя вполне уверенно, и на то имелись веские причины. Зулусы были вооружены лишь легкими деревянными щитами, обтянутыми звериными шкурами, и ассегаями — метательными копьями с железными наконечниками. А в лагере полковника стояли многочисленные повозки, в которых лежало с полмиллиона патронов и около двух тысяч скорострельных винтовок Мартини — Генри последней модели. Также наличествовали полевые ракетные станки, батарея семифунтовых нарезных орудий королевской артиллерии, батарея пулеметов Гатлинга на колесных лафетах.

Чтобы остановить нападающих, достаточно было просто открыть залповый огонь из винтовок. Даже на дистанции пятьсот-шестьсот ярдов прицельная скоординированная стрельба обученных пехотинцев, вооруженных винтовками Мартини — Генри, сокрушила бы любого врага.

Отряд Дернфорда неторопливо приближался к подножию восточных холмов. К лагерю же подъехал предводитель натальских добровольцев Босс Стрикланд. Широко ухмыляясь, он протолкался вперед сквозь гикающую толпу своих людей. Их неопрятная одежда разительно отличалась от безупречных алых мундиров британских военных. Зато самоуверенности этим молодчикам было не занимать.

Охотник чуть отступил и сделал вид, будто обхаживает свою кобылу у коновязи, но ему по-прежнему было слышно каждое слово, произнесенное в командирской палатке. Стрикланд громко спорил с полковником. Пуллейн и его люди явились сюда ради защиты Наталя, а Стрикланд со своей бандой — ради наживы. Наемникам не терпелось вырваться на свободу и наброситься на африканские деревни. Предводитель добровольцев растягивал слова и презрительно усмехался. Пуллейн задыхался от возмущения.

— Мистер Стрикланд, запомните раз и навсегда: вы должны охранять этот лагерь до тех пор, пока не вернется лорд Челмсфорд! Только тогда вы сможете с его разрешения отправиться по своим делам. Таков приказ, который был дан мне, равно как и вам.

— А если его светлость не явится до темноты?

— Явится.

— А вдруг нет?

Пуллейн ничего не ответил.

— Ладно. — Массивная спина Стрикланда почти полностью загородила вход в палатку. — Тогда я просто велю своим парням уехать. Вы что, будете стрелять нам в спину?

Полковник стремительно развернулся:

— Нет, мистер Стрикланд, я поступлю иначе. Я отдам вас под трибунал!

Стрикланд расхохотался, будто услышал презабавнейшую шутку.

— Нет, Пуллейн, к стенке вы меня не поставите, я вам не денщик. Трибунал? Попробуйте-ка, дружище, но тогда вам не вернуться за реку Буффало живым. Найдется с полсотни человек, которые вас охотно укокошат.

Стрикланд демонстрировал свои обычные манеры, что всегда давало ему преимущество на рынках Дурбана и в горняцких поселках Трансвааля.

— Давайте так, полковник, — и вашим и нашим. Сейчас мы будем патрулировать северное плато. Но дальше не пойдем. Оттуда видны отроги Конического холма, и там мы дождемся возвращения его светлости. И только потом двинемся дальше.

Пуллейн задумчиво молчал, но Стрикланд не дал ему времени на размышления.

— Полковник, с моими ребятами нужно по-честному, иначе я за них не ручаюсь. Готов поспорить, кража вашего чучела на совести одного из них. Прямо вам об этом заявляю. Дайте им чуток свободы, позвольте одну быструю вылазку за добычей, и потом целый месяц или даже два они будут как шелковые.

Пуллейн не торопился с ответом. За долгие годы службы он привык, что подчиненные выказывают почтительность и ведут себя достойно. Людей вроде Стрикланда он совершенно не мог понять. Послушается ли этот сброд своего вожака?

— Хорошо, мистер Стрикланд, вы доедете до северного плато, но дальше не двинетесь. И возьмите с собой гелиограф. Будете отвечать на любые сигналы, поступающие из лагеря. Если здесь протрубят сбор, вы немедленно вернетесь.

Ухмыляющийся Стрикланд откинул полог палатки. Бородатые «Пуллейновы овечки», выстроившись в колонну по двое, двинулись в сторону северного плато в сопровождении капитана Шепстоуна из кавалерийской роты Дернфорда. Они проехали мимо часовых, затем оставили позади патрульный отряд облаченных в алые мундиры пехотинцев 24-го полка, возглавляемый лейтенантом Поупом, поравнялись с дозорными натальской кавалерии, разместившимися на восточном склоне.

Равнина застыла под лучами палящего солнца. Ничто не нарушало тишину. Западная часть лагеря под склоном Изандлваны почти опустела. Вдалеке постепенно растворялись в нестерпимом сиянии передовые подразделения разведчиков и патрульных. Казалось, станки ракетной батареи, стоявшей неподалеку от лагеря, колеблются почти вровень с вершиной Конического холма. От лорда Челмсфорда по-прежнему не было вестей, и никаких признаков его отряда не наблюдалось ни на холмах на востоке, ни на Малагате на юге.

Натальские добровольцы неторопливо ехали по саванне, залитой ослепительным светом, который отражался от светлых скал. Вот они спустились в сухое каменистое русло, прорезавшее равнину с севера на юг.

Оттуда им уже должны были открыться окрестности Конического холма. Всадники спешились и расположились в траве, собираясь дождаться лорда Челмсфорда. Из лагеря в бинокль можно было различить Стрикланда — его выдавала белая лента на широкополой шляпе. Он все еще сидел в седле. Быть может, его насторожил загадочный звук? Жужжание армии невидимых пчел?

Командир добровольцев осторожно спрыгнул на землю, подвел коня к краю обрыва и заглянул в узкое ущелье.

Спустя мгновение он уже разворачивал лошадь, одной ногой стоя в стремени. Во весь опор, нахлестывая скакуна, Стрикланд помчался к изумленным такой спешкой патрульным. Остальные «Пуллейновы овечки» меж тем, смеясь и болтая, валялись в траве.

Конечно, Стрикланда не услышали в лагере, но охотнику не составило особого труда догадаться, о чем он кричит:

— Спасайтесь! Скачите во всю прыть! В ущелье туземцы! Их тысячи! Скорее в лагерь, иначе нам конец!

Озадаченные караульные вокруг лагеря наблюдали в бинокли, как добровольцы хватаются за упряжь, запрыгивают в седла и галопом несутся вниз по склону. Дисциплинированные воины Кечвайо все еще лежали в засаде. Притихший британский лагерь оказался совершенно не готов к нападению. Издалека донесся протяжный вопль, напоминающий боевой клич. На край ущелья бесшумно поднялись первые ряды зулусов. В руках африканцы держали ассегаи и овальные щиты. Невероятно длинная цепь туземцев загибалась с обоих концов: войско состояло из отрядов, называемых импи. Теперь они спускались с плато и окружали людей Пуллейна, а ударные силы намеревались сковать защитников в центре. Что еще хуже, Пуллейн оказался в ловушке — с тыла лагерь подпирала Изандлвана.

Лазутчик наблюдал за происходящим в притихшей саванне, стоя подле серой кобылы. Издалека доносились приглушенные, но вполне отчетливые выстрелы, похожие на треск поленьев в камине. Пора уходить. Пуллейн выглянул из палатки. Мундир на нем был расстегнут, в руках полковник сжимал полотенце.

— Сержант-майор Тиндал! В чем дело?

— Сэр, перестрелка на северном плато. Мистер Стрикланд и его конный отряд скачут назад!

— Мистер Спенсер! — проревел Пуллейн. — Трубите тревогу и общее построение. Следите в бинокль за северным плато и немедля докладывайте мне обо всем!

Полковник ринулся обратно в палатку, на ходу застегивая пояс и проверяя ножны и кобуру. Наш наблюдатель прекрасно знал, что произойдет дальше, словно репетировал эту сцену. Обернувшись напоследок, он успел заметить сверкающие гневом глаза Пуллейна. Скоро эти глаза закроются навеки. Полковник в ту минуту, несомненно, воображал, как будет отчитывать Стрикланда.

Плоть охотника все еще жгла невидимая рана, но он испытывал не ненависть, а лишь холодное удовлетворение. Кости брошены. Дальнейшее уже не зависит от него, события будут разворачиваться так же неумолимо, как перемещаются по небу сияющие светила.

Он отвязал серую кобылу и повел ее прочь из лагеря, оглядываясь время от времени.

Скрытый рядами палаток мальчишка-горнист из полкового оркестра протрубил сначала тревогу, а потом общее построение. В знойном воздухе раздались крики сержантов, ругательства солдат, на бегу застегивающих обмундирование, а еще через мгновение — команды:

— Рота, стройся! Равнение на-право!

— Сэр! — пронзительно закричал, подбегая к командирской палатке, Спенсер. — Многочисленные силы противника показались на северном плато! Они растянулись по всей гряде!

— Хорошо, мистер Спенсер. Выставить роты вокруг лагеря. Где Дернфорд со своими людьми?

— Их не видно, сэр.

— Его могут отрезать, как и лорда Челмсфорда. — На лице Пуллейна застыла гневная гримаса. — Черт меня подери, если я не отдам этого болвана Стрикланда под трибунал!

Но и в голосе, и во взгляде сквозило смятение; очевидно, полковник понимал, что глупость совершил он сам. Пуллейн достал из чехла бинокль и посмотрел, как бегом выдвигаются на позиции части 24-го пехотного полка, а потом отправился проверять оборону. Лейтенант Когхилл, оставленный лордом Челмсфордом в лагере адъютант, ехал следом.

Наш всадник, который и в седле продолжал наблюдение, знал, что именно Пуллейн увидит в бинокль. Слова Спенсера оказались чистой правдой. Почти на милю растянулась по северному плато черная колышущаяся волна. Воины появились словно из воздуха. Ночной патруль не заметил ни малейших признаков близости врага, зато теперь ярко сверкали на солнце острые железные наконечники ассегаев, то здесь, то там мелькали в темном человеческом море рыжеватые, обтянутые шкурами щиты, будто обломки, подхваченные мощным приливом.

По ближайшей оконечности плато пестрыми точками рассыпались люди Стрикланда. В панике неслись они к лагерю, позабыв о дисциплине, словно то были крысиные бега. Ракетная батарея, конечно, не успеет развернуться и отступить. Артиллеристы, хоть и хорошо вооруженные, брошены посреди равнины на произвол судьбы.

С восточных холмов, не нарушая строй, спустилась рота Дернфорда. Кавалеристы спешились, чтобы занять оборонительные позиции за валунами в сухом русле.

Над лагерем разносились распоряжения Пуллейна:

— Мистер Поуп и его взвод должны немедленно вернуться! Если туземцы атакуют с возвышенности, наш патруль попадет в беду, а мы не успеем даже уточнить свои позиции.

Когхилл отдал честь и ускакал.

Стрикланд со своими добровольцами наконец-то выбрался на равнину и во весь опор понесся к лагерю. Стрелки Дернфорда держали переднюю линию обороны среди камней в сухом русле. Роты 24-го и других полков, находившихся под командованием Пуллейна, образовали на подступах к лагерю двойной заслон. Ясно, что вооруженные казнозарядными винтовками Мартини — Генри пехотинцы будут вести бесперебойный огонь: первыми стреляют с колена солдаты в переднем ряду, а когда они перезаряжают оружие, поверх их голов палит вторая шеренга. Цель как на ладони, даже на дистанции в четверть мили прицельный залповый огонь способен нанести сокрушительный урон плотным рядам туземцев.

Ракетная батарея попала в окружение, потому что была выдвинута слишком далеко от лагеря, но сам он был превосходно защищен. И армия зулусов у подножия плато, похоже, дрогнула при виде двойного строя пехотинцев. Море тел чуть колыхнулось из стороны в сторону, к раскаленному добела небу неспешно поднялся похожий на церковный гимн боевой клич:

— У-шуту! У-шуту!

Временами африканские воины потрясали оружием и грозно стучали копьями о щиты, но потом отступали. Что бы ни обещали им вожди, но даже такой огромной фаланге длиной в целую милю и шириной в восемь или десять рядов грозила неминуемая гибель под ружейным огнем. Артиллеристы навели на туземцев орудия.

Когхилл подъехал к Пуллейну, и тот опустил бинокль. Охотник оглянулся. Его серая кобыла брела по лагерю тихим шагом и не привлекала ничьего внимания. Челмсфорд сейчас где-то милях в пяти к юго-востоку, едет вдоль хребта Малагаты. Когхилл достал карандаш и планшет. Наш наблюдатель мог бы слово в слово воспроизвести донесение, которое продиктовал Пуллейн, ведь все было очевидно.

— Немедленно возвращайтесь. Большая армия зулусов надвигается на левый фланг лагеря.

Охотник увидел все, что хотел, и догадался об остальном. Люди Стрикланда возвращались в лагерь, а значит, скоро его наводнят натальские добровольцы и никому не будет дела до всадника в широкополой шляпе и темной форме.

События разворачивались точно по плану. Когхилл вскочил на коня и поскакал на запад к подножию перевала. Его сопровождали двое кавалеристов и проводник в черном мундире. Нужно просто ехать следом на некотором расстоянии, и нашего наблюдателя примут за отставшего гонца. К тому же пехотинцам ее величества, к счастью, успели внушить, что добровольцы не ровня британским воякам и с ними не стоит связываться. Головорезы Стрикланда не считались настоящими солдатами.

Позади раздался слитный боевой клич, и волна человеческих тел ринулась единым фронтом с плато вниз на равнину. Африканцы больше не кричали, они бежали, сохраняя порядок и дисциплину. Всадник оглянулся. В надвигающемся потоке уже можно было различить отдельных воинов. По иссушенной саванне надвигалась настоящая фаланга. Бойцы Кечвайо перешли на неторопливый размеренный бег, точно так перемещается ускоренным маршем и профессиональная британская пехота.

Основные позиции Пуллейна представлялись вполне безопасными, и ракетчики не спешили открывать огонь, но медлили они слишком долго. Наконец майор Рассел и восемь его подчиненных решили принять бой. Вокруг батареи стояло несколько мулов, нагруженных боеприпасами. Вот два станка навели прямо на бегущих африканцев и зарядили ракетами в стальной оболочке. Солдаты подожгли фитили. Тишину, воцарившуюся на равнине, нарушил демонический визг, и первый снаряд устремился вперед, оставляя за собой шлейф из искр и белого дыма. Он взлетел высоко над шеренгой нападающих, закрутился бешеным волчком и врезался в склон холма, не причинив ни малейшего вреда. Прогремел взрыв, и поднялось облако черного дыма.

Но второй снаряд пролетел достаточно низко и нанес страшный удар по армии туземцев. Ракетчики издали торжествующий вопль и принялись перезаряжать орудия. На миг ряды зулусов заслонили происходящее. Однако у англичан что-то пошло не так. Похоже, фитили никак не удавалось поджечь. Двое солдат безуспешно возились с запалами, а остальные тем временем пытались сдержать африканцев при помощи винтовок и револьверов.

В мгновение ока майор и его подчиненные исчезли, сметенные человеческой волной. Солнце несколько раз блеснуло на наконечниках воздетых ассегаев. Раздался победный клич туземцев, заплясала на копье отсеченная голова. Темный вал схлынул, оставляя после себя перевернутые станки и изувеченные тела девяти артиллеристов.

Конечно же, все в лагере неотрывно смотрели на разворачивавшуюся перед ними драму, и никто не обратил внимания на беглеца, когда он поскакал прочь от отряда гонцов. Охотник пришпорил кобылу и поспешил укрыться возле перевала. Спрятавшись в высокой траве, он наблюдал, как зулусские импи выстраиваются перед основными оборонительными позициями Пуллейна. Солдаты Дернфорда залегли среди валунов в русле пересохшей реки, и только сам подполковник стоял прямо и криками подбадривал своих людей. Пустой левый рукав был приколот к мундиру, правую руку с клинком командир воздел к небу.

Когда до нападающих оставалось около двухсот ярдов, стрелки открыли точный огонь, убойной силой едва ли уступающий пушечному залпу. Двадцать или тридцать туземцев рухнули в траву, но их тут же скрыла волна напирающих сзади воинов. У подножия плато орудийная батарея перезаряжала пушки картечью, стальной дождь косил атакующих десятками.

Отряд Дернфорда начал осторожное отступление к основным позициям, чтобы обезопасить фланг. Стрелки 24-го пехотного полка прикрывали его, каждый оглушительный залп чуть ослаблял напор зулусов. Траву устилали их многочисленные тела.

Тем солдатам, которые выдержали огонь русских орудий при Альме или пережили рукопашную бойню в тумане и грязи под Инкерманом, нынешнее нападение у Изандлваны напоминало не битву, а скорее стрельбу по кроликам или фазанам. Стоявшие в два ряда пехотинцы из 24-го полка беззаботно смеялись и переговаривались, спуская курки и доставая новые патроны из сумок. Офицеры прохаживались вдоль шеренг и выкрикивали слова ободрения, их голоса доносились с поля боя в краткие затишья между залпами:

— Рота лейтенанта Поупа знает свое дело! Молодцы ребята из двадцать четвертого!

Охотник поднялся чуть ближе к перевалу и спешился, укрывшись за скалами. Первые ряды атакующих подбирались к лагерю, расстояние в две сотни ярдов заметно сократилось. Некоторые опытные воины, показывая пример молодым, швырнули свои шестифутовые ассегаи. Копья рассекли воздух с едва слышным свистом и вонзились глубоко в землю, но до британских солдат не долетели.

Снова ринулась вперед волна нападающих. Опять зазвучал слитный гул голосов. Зулусские импи изогнулись и охватили полукольцом весь лагерь. Но их отбросил назад залповый огонь имперских пехотинцев, и боевой клич сменился протяжным низким воем. На севере один отряд африканцев попытался окружить фланг 24-го полка. Однако семифунтовые орудия прикрывали британские позиции, и на нападающих полился настоящий дождь из картечи.

Интенданты и повара повыскакивали из фургонов, расположенных в тыловой части лагеря, и любовались зрелищем, будто перед ними разворачивалось футбольное состязание. Там же стояли и музыканты из полкового оркестра. Во время сражения они должны были подносить стрелкам боеприпасы. Именно на эту часть бивуака направил наблюдатель свой бинокль. Здесь решится судьба битвы, но время еще не пришло.

Стрикланд со своими людьми теперь прикрывал левый фланг. Добровольцы были хорошими стрелками и умели сражаться в саванне. Они успели оправиться от охватившего их на плато ужаса и теперь умелыми и точными выстрелами валили нападающих одного за другим. Африканская фаланга дернулась и, казалось, на мгновение снова заколебалась. Но опытные зулусские ветераны успели кое-чему обучить новобранцев. Оставшиеся в живых воины из отрядов Уви и Умчийо усвоили, что нужно падать на колени перед залпом стрелков, а потом быстро подниматься и бросать копья.

И все же бойцы Уви дрогнули под смертоносными выстрелами. Молодым воинам обещали, что вражеские пули будут отскакивать от них, не причиняя вреда, и теперь они начали терять мужество. Сказки о зловещих огненных птицах, налетающих с неба, оказались правдой. Быть может, вскоре появятся вооруженные собаки и обезьяны в британских мундирах, о которых рассказывали старейшины.

Однако затишье быстро закончилось, и зулусы вновь пошли в атаку. Уцелевшие туземцы поднялись из травы и кинулись на стрелков. Наиболее искусные воины уже могли с такого расстояния добросить ассегай. Стрикланд повернулся, чтобы перезарядить ружье, и в этот миг шестифутовое копье, прямое, словно солнечный луч, вонзилось ему в спину. Стоявшие рядом люди, наверное, отчетливо расслышали резкий характерный треск, когда наконечник пробил грудную клетку. Предводитель добровольцев, гроза африканских рынков и шахт, замертво рухнул лицом вниз, и зулусский ассегай пригвоздил его к земле.

Копья летели одно за другим, а стройный ружейный хор «Пуллейновых овечек» постепенно стихал. Двое наемников тащили тело Стрикланда к лагерю. Наш терпеливый наблюдатель из своего укрытия отметил, что прекратилась стрельба и на северном фланге. Время от времени пехотинцы в алых мундирах ставили винтовки на землю и оглядывались на белые палатки. Вскоре стрельба возобновилась, но уже с перебоями. И эти паузы дорого обходились защитникам. Схватка кипела не на жизнь, а на смерть. Толпа зулусов порой заслоняла происходящее. На южном фланге туземцы все еще продвигались вперед размеренными перебежками, но их быстро косили британские пули. Зато на севере аборигены теснили чужаков.

Пуллейну доверили командование 24-м пехотным полком, потому что у него, одного из немногих, имелся опыт подобных сражений. На его месте охотник тоже твердо верил бы, что нужно продержаться еще чуть-чуть и у зулусов закончатся ассегаи. У каждого воина их было по пять или шесть. Безоружным туземцам придется отступить или погибнуть.

Из своего укрытия на перевале охотник отчетливо видел в бинокль фургоны и ответственных за боепитание солдат, они находились как раз под ним, на краю лагеря. Полковые музыканты в голубых фуражках суетились вокруг повозок. Барабанщики и горнисты должны были во время сражения снабжать патронами стрелков. На месте наблюдателя любой бы поразился, почему же они до сих пор не носятся стремглав между палатками и линией обороны. Однако его это ничуть не удивило.

Нетерпеливые музыканты столпились вокруг продолговатых деревянных ящиков с веревочными ручками. На каждом красовалась черная печать с похожим на воронью лапку знаком военного министерства. Чтобы поднять такой груз, потребовалось бы два человека. Грубо сколоченные, но крепкие сундуки были изготовлены по одному образцу, крышки крепились при помощи медных обручей, привинченных стальными шурупами. Внутри под непромокаемой прослойкой из серебряной фольги лежали завернутые в вощеную бумагу патроны сорок пятого калибра для винтовок Мартини — Генри. В такой упаковке они сохранялись в сухости, к тому же не могли взорваться из-за случайной искры, проскочившей от удара металла о металл.

В свой бинокль охотник видел, что артиллерийская батарея на северном фланге испытывает серьезные затруднения. Незапланированное и приятное дополнение. Ничего удивительного, учитывая полную некомпетентность того, кто поставил подразделение на эту позицию. Судя по действиям зулусов, юные неопытные воины Кечвайо выучили свой урок гораздо быстрее, чем от них того ожидали.

После выстрела железное чудовище, исходящее огнем и дымом, почти на минуту становилось беспомощным, его приходилось перезаряжать. Туземцам всего-то и нужно было сначала упасть в траву и подождать, пока страшная молния с грохотом пронесется над головами, после же орудие оказывалось беззащитным перед ними, зулусы поднимались на колени, потом на ноги и бросались вперед, потрясая копьями.

Каждый раз, пока канониры перезаряжали пушки, офицеры осажденной батареи с неимоверным трудом удерживали врага при помощи револьверов и сабель. И тут начинало сказываться численное превосходство дикарей. Удача была уже не на стороне имперских войск, артиллеристов вот-вот могли отрезать от основных сил и разгромить.

Нужно было спасать орудия, и вскоре поступил соответствующий приказ. Облаченные в темные мундиры солдаты споро подтянули семифунтовые пушки к запряженным лошадьми передкам и отступили к лагерю. Выполненный дисциплинированными и опытными военными маневр занял не более полуминуты. Туземцы вплотную окружили англичан, но по команде Пуллейна справа открыли огонь стрелки первого батальона, прикрывая своих. Ездовые нахлестывали коней, а канониры на ходу запрыгивали на зарядные ящики. Вот один из них схватился за повозку, но его отбросило назад зулусским копьем. До охотника донесся отчетливый, но короткий вскрик.

Передки подскакивали на неровной земле, а те, кто сидел на них, рубили африканцев по рукам и головам. Кое-где солдаты бежали рядом с повозками, а воины Кечвайо преследовали их по пятам.

Британская артиллерия отступала перед дикарями, это уже можно было счесть серьезным поражением, но охотник ожидал гораздо более тяжелого разгрома. В бинокль он видел, как полковник Пуллейн, остановившись на полпути к своей палатке, всматривается в холмы на горизонте. Что же он надеется разглядеть в нестерпимом полуденном сиянии? Наверное, отряд лорда Челмсфорда. Пуллейн поворачивался направо и налево, вот сейчас он услышит, как постепенно затихают выстрелы на поле боя. Эта тишина скажет ему то, о чем наш невидимый наблюдатель знал уже давно: полковник и его люди обречены.

Справа на южном фланге пехотинцы в алых мундирах и белых шлемах все еще сдерживали натиск, ведь там туземцы атаковали не так стремительно. Но в противоположном направлении, куда отступала батарея, грохот ружей смолк. На переднем краю обороны англичане оказались уже почти лицом к лицу с противником. По рядам пронеслась леденящая душу команда:

— Примкнуть штыки!

За ней последовал металлический лязг. Наверное, в ту минуту Пуллейн спрашивал себя, как могло такое случиться. Быть может, он догадался. Хотя, скорее всего, истинной причины своей гибели полковник так и не узнал. Солдаты доставали штыки слаженно и, точно на плац-параде, все разом на счет «три» крепили их к горячим стволам винтовок. Солнце ярко блестело на стальных клинках.

Воины Кечвайо, издав торжествующий вопль, опустили щиты, подняли наточенные ассегаи и ринулись на облаченных в красное врагов. Некоторое время британцам удавалось сдерживать их при помощи штыков, но недолго. Едва пехотинец вонзал лезвие в грудь одному противнику, как на него тут же набрасывалось еще несколько. Солдаты не успевали вырывать штыки из тел поверженных и падали под ударами бойцов Уви и Умчийо.

Двадцать четвертый полк отступал, оставляя на иссохшей траве умирающих и убитых. Туземцы, наоборот, стремительно атаковали. Натальских кавалеристов вот-вот должны были отрезать. Они сражались пешими и были совершенно не готовы к рукопашной. Многие оседлывали коней и галопом скакали к холмам. В обороне северного фланга открылась очередная брешь. Тут и там виднелись брошенные орудия.

Охотник снова направил бинокль вниз, на фургоны с боеприпасами. Вместо организованной очереди из музыкантов теперь вокруг них беспорядочно толпились все подряд: повара, денщики, конюхи. Задние борта повозок были откинуты, а между палаток двумя ровными рядами стояла дюжина тяжелых деревянных ящиков. Интендант Блумфилд безуспешно пытался большой отверткой отвинтить шурупы, намертво приржавевшие к медным полосам.

— Отвертки слишком маленькие! Не тот калибр! — раздался чей-то крик.

— Не может быть! Их же проверяли!

— Боже милосердный! Нам выдали не те отвертки для патронных ящиков!

Гомон не стихал.

— Мистер Блумфилд, нужно ломать тару! Но только прикладами или киянками! Ни в коем случае не металлическим предметом. Нельзя допустить, чтобы проскочила искра! Действуйте! Необходимо срочно доставить боеприпасы, а некоторые роты — в доброй полумиле от нас!

Этот приказ отдал начальник боепитания лейтенант Смит-Доррин. Охотник узнал его. Толпа музыкантов и солдат ринулась на ящики. Откуда-то послышался перестук копыт. Из-за палаток галопом выехал капитан Бонем в сопровождении двух капралов из ньюкаслских конных стрелков. Бонем развернул лошадь перед лейтенантом.

— Мистер Смит-Доррин! Примите поздравления от капитана Ворделла. У восьмой роты полностью закончились боеприпасы. Двадцать четвертому полку придется оставить позиции и отойти прямо сюда, если вы сию минуту не снабдите их патронами. Или, может, вы не в состоянии это сделать? Тогда дайте ящики, мы их сами вскроем!

— Нет, капитан Бонем! — распрямившись, прокричал в ответ Смит-Доррин. — Мы должны соблюдать порядок. А он будет нарушен, если вы увезете ящики! Одни подразделения получат больше патронов, другие — меньше.

— У восьмой роты их не осталось вовсе, сэр! Если мы отступим, невозможно станет удерживать северный фланг! Артиллерия разгромлена. Это не просьба, сэр, а приказ полковника Пуллейна!

— Тогда открывайте ящики прямо тут! Вы и ваши спутники сможете увезти достаточно патронов в седельных сумках. Получится гораздо быстрее, чем идти с грузом в такую даль!

Его слова словно послужили сигналом к началу всеобщего хаоса. Солдаты все разом кинулись выволакивать оставшиеся ящики из фургонов. Это походило скорее на мародерство, чем на дисциплинированное выполнение приказа. О предупреждении Смит-Доррина — не использовать металлические предметы — мгновенно позабыли: вот сверкнул на солнце штык — кто-то пытался отодрать им деревянную обшивку, вот застучали по ящикам молотки.

С помощью штыков солдатам удалось сорвать несколько крышек. Послышались крики облегчения. Все столпились вокруг интенданта, возвышавшегося над открытым ящиком. Сняв прослойку из серебряной фольги, он вскрывал пакеты из вощеной бумаги и ссыпал патроны в подставленные со всех сторон шлемы и фуражки. Охотник из своего укрытия у перевала видел многое, перед ним разворачивалась не только сцена возле фургона. Уже и без бинокля было ясно, что подоспевшие патроны не помогут, время упущено. Капитан Бонем и его спутники галопом помчались к своей роте, поднимая облака пыли.

Туземные воины прорвали оборону на юге, разгромив стрелков Дернфорда. Зулусы уже мелькали между палатками. Вот Бонем, сраженный точно нацеленным копьем, выпал из седла под ноги лошади своего капрала. Испуганное животное встало на дыбы и сбросило седока прямо в руки врагов.

Только один из троих конников сумел прорваться. Музыканты с тяжелыми деревянными ящиками тоже ушли недалеко. Со своего наблюдательного поста охотник видел, что зулусские импи почти сомкнулись вокруг британского лагеря. Если Пуллейн все еще жив, он, несомненно, уже осознал неотвратимость конца.

Двое солдат в темных интендантских мундирах вопили друг на друга, не ведая о разразившейся катастрофе. Офицеры тоже кричали. Смит-Доррину удалось вскрыть еще один ящик, и теперь он ссыпал патроны в двадцать или тридцать подставленных шлемов и ранцев.

— Не трогайте, бога ради! — взывал из фургона Блумфилд. — Это принадлежит нашему батальону, у нас больше нет!

— Черт возьми! — надрывался в ответ какой-то младший офицер. — Вы же не будете в такой момент требовать приказ по всей форме!

За первой брешью в линии обороны открылась другая, потом еще одна. Солдат окружали, они боялись оказаться отрезанными от своих. Пуллейн был все еще жив и командовал 24-м пехотным полком, его люди отступали, соблюдая некое подобие дисциплины. Один за другим падали крайние в ряду пехотинцы. Сражение не на жизнь, а на смерть шло уже среди палаток. Пуллейн, пытаясь сохранить основные силы, приказал отходить к подошве Изандлваны, где фургоны и обломки скал могли дать хоть какое-то прикрытие.

По пути солдаты подбирали боеприпасы павших товарищей. Какая ирония — теперь у оставшихся в живых было вдосталь патронов, хотя лагерь пал. Им следовало удерживать оборону среди каменных глыб на подступах к горе, экономить боеприпасы и дожидаться кавалерии лорда Челмсфорда. Но вскоре и этот заслон дрогнул: то тут, то там прорывались сквозь него туземные воины.

Битва превратилась в полнейший хаос. В лагере, встав по несколько человек спиной к спине, отбивались от зулусов стрелки. Они палили из ружей, кололи штыками, орудовали прикладами, но все равно гибель настигала их. Очаги сопротивления постепенно таяли. Здесь и там вспыхивали рукопашные схватки. Вот раненный в ногу морской пехотинец бешено размахивает кортиком, прижавшись к колесу фургона. У его ног лежит мертвый зулус, рядом — еще один. Но спустя мгновение третий чернокожий воин, пробравшись под повозку, поражает солдата копьем.

Во всеобщей сумятице мелькнул Пуллейн, разыскивающий своих подчиненных. Поуп с десятком солдат пытался остановить наступающих врагов. Британцы выставили вперед штыки и приклады, но безуспешно — ассегай пронзил грудь лейтенанта. Все еще стоя на ногах, он силился выдернуть копье, однако раненого повалили на землю.

На дальнем конце лагеря остатки третьей роты под командованием капитана Янгхасбанда перевернули фургон, чтобы под его прикрытием принять последний бой. Янгхасбанд на прощание торжественно пожал руку каждому солдату. Спустя мгновение их прикончили нахлынувшие со всех сторон зулусы.

Охотник решил, что пришло время подняться чуть выше к перевалу, чтобы какой-нибудь разведчик победоносной армии Кечвайо не застиг его врасплох. Два дня назад он тщательно изучил местность и знал, по какой тропинке можно незаметно ускользнуть. Хотя в тот момент сражающиеся не на жизнь, а на смерть воины вряд ли заметили бы, что происходит на холме над их головами. Наш наблюдатель повел прочь серую кобылу, часто оглядываясь назад.

Подполковнику Дернфорду удалось некоторое время продержаться с десятком своих людей у подножия горы. Патронов у них не осталось, и приходилось драться штыками. Но потом наряженные в леопардовые шкуры и увенчанные великолепными уборами из перьев вожди Уви и Умчийо велели своим воинам использовать в качестве щитов тела мертвых собратьев. Солдаты Дернфорда не успевали выдергивать из трупов клинки и вскоре были перебиты.

Пуллейн снова осматривал в бинокль окружающие долину горы. Он все еще надеялся различить там отряд Челмсфорда, но вместо него видел лишь пустынный горизонт и раскаленные небеса. Если бы полковник повернулся в нужную сторону, его взору предстал бы посланник судьбы, стоявший подле своей серой кобылы.

Охотник не испытывал вражды лично к Пуллейну и, наверное, выразил бы почтение павшему врагу, будь у него такая возможность. Глядя вниз со склона горы, он понимал: тот потерял всякую надежду и готовится принять свой конец. С перевала спешившийся всадник заметил то, что не могло попасть в поле зрения полковника: мертвого сержанта Блумфилда, лежавшего в одном из фургонов; изрубленного мальчишку-барабанщика из 24-го пехотного, тело которого свисало с другой повозки.

Оставшихся в живых британцев ждала верная смерть. Но полковник должен был выполнить свою последнюю миссию. Через несколько часов в лагерь вернется отряд Челмсфорда, его люди займутся изучением следов. В течение получаса у подножия Изандлваны произошла трагедия, какой еще не знала Британская империя. Две тысячи человек, вооруженных новейшими винтовками, полевыми орудиями, ракетами и пулеметами Гатлинга, пали под натиском босоногих туземцев, потрясающих щитами и копьями. Пуллейн, конечно же, поклялся себе, что мир узнает о причинах поражения.

Полковник достал револьвер и осторожно двинулся в сторону командирского шатра. Голова его была непокрыта, мундир он давно расстегнул. Несмотря на всеобщее смятение, битва затронула не весь лагерь. Одним из островков спокойствия оставалась палатка дозорных. Рядом с ней единственный уцелевший адъютант Пуллейна, лейтенант Тинмут Мелвилл, раздавал патроны нескольким стрелкам, которые собирались прорываться к реке.

У Пуллейна была более важная задача, он не мог ехать с ними. Полковник воспользовался предоставленным ему шансом и в последний раз медленно окинул взором горную гряду, будто все еще надеясь на появление Челмсфорда. И теперь охотник явился ему — вскочив в седло, он выехал из-под прикрытия скал и отдал честь. Пуллейн замер, и мгновение эти двое смотрели прямо друг на друга. Полковник передал бинокль стоявшему подле офицеру и указал на перевал.

Рану, нанесенную охотнику, назвали адской меткой. Что ж, теперь это оправдано сполна. Пуллейн снова взглянул вверх, а наш наблюдатель произнес:

— И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним! [1]

Серая кобыла при звуках его голоса прянула ушами. Пуллейн мысленно повторил эти слова, опять взяв бинокль у адъютанта.

— Мистер Мелвилл, что вы видите? Что, сэр? Не смерть ли? Смерть на коне бледном!

Спустя мгновение Пуллейн отдал последний приказ. Сражение было проиграно, надежда покинула его, вокруг лежали трупы британских солдат. Знамя 24-го полка осталось в лагере на холме Хелпмекар, но командующий вынес из палатки другое, королевское, с вышитой в золотом круге полковой эмблемой. Оно лежало свернутым в цилиндрическом футляре. То был символ участия в славных битвах под предводительством Веллингтона и в имперских завоевательных походах, в сражениях при Талавере на Пиренейском полуострове, при Чиллианвалахе, за Кейптаун.

Пуллейн протянул футляр со знаменем побледневшему лейтенанту. Охотник повторил про себя те слова, которые он сам произнес бы в подобном случае:

— Мистер Мелвилл, возьмите мою лошадь у коновязи. Попытайтесь спасти знамя. Скачите за перевал, прорывайтесь через реку Буффало в лагерь у Роркс-Дрифта. С Богом!

Что бы ни сказал полковник на самом деле, мужчины пожали друг другу руки, и Мелвилл, отдав честь, пошел отвязывать коня. Пуллейн же беспрепятственно пересек пропахший смертью и порохом лагерь и зашел в командирский шатер. Возможно, он уже слышал шаги преследователей, но долг, который следовало выполнить, помогал бороться со страхом.

Когда нагруженные добычей победители покинут поле битвы, охотник спустится с перевала и проверит, что же произошло в той палатке. Но пока ему оставалось лишь ждать. На его глазах несколько туземцев подбирались к шатрам. Они не успели войти в командирскую палатку: Пуллейн, видимо, завершил необходимые дела и сам появился на пороге с револьвером в руке. При виде оружия зулусы замерли. Полковник выстрелил, и один из них упал на колени. Остальные укрылись за соседним пологом. Но второго выстрела не последовало. У Пуллейна закончились патроны. Теперь в его распоряжении оставался только клинок. Туземцы ринулись вперед.

Воины Кечвайо покинули лагерь лишь через несколько часов.

Издалека разграбленный бивуак представлял собою странное зрелище. То здесь, то там изредка мелькал между фургонами или палатками человек в красном мундире. На флагштоке как ни в чем не бывало реяло в сгущавшихся сумерках британское знамя. Со стороны казалось: на стоянке царит полный порядок, все притихло, и только несколько солдат расхаживают туда-сюда. Если Челмсфорд и встревожился, получив донесение Пуллейна или услышав звуки выстрелов, то, взглянув на лагерь с расстояния в семь или восемь миль, он уверился бы, что причин для беспокойства нет. Возможно, именно это убедило лорда отложить возвращение до наступления темноты.

Вокруг лагеря не наблюдалось никаких зулусов. Вероятно, первые подозрения появятся у всадников при виде чернокожих солдат в красных мундирах, членов туземного корпуса, выбегающих из офицерских палаток с бутылками, зеркальцами и парадными саблями в руках. Возможно, между британцами и замешкавшимися мародерами завяжется перестрелка, а потом последние туземцы, нагруженные трофеями, растворятся в ночи. Лишь когда кавалеристы въедут в лагерь, перед ними предстанет страшная картина: простершиеся в высокой траве тела погибших.

Вначале всадники не поверят своим глазам: товарищи, с которыми они попрощались только сегодня утром, лежат, уставившись мертвыми невидящими глазами в темнеющую саванну. Никому из людей Челмсфорда не доводилось еще переживать поражения, нанесенного Британской империи. О конце света напомнит им поверженный лагерь. В его центре разведчики обнаружат ритуальный круг, выложенный из голов Пуллейновых офицеров.

Охотник вернулся в лагерь гораздо раньше. Он видел порванные мешки и разбитые ящики, беспорядочно рассыпанные по траве галеты, чай, сахар, муку, овсянку и кукурузу. На месте стоянки фургонов царил настоящий хаос: перевернутые и опрокинутые повозки, трупы убитых лошадей и быков. Но некоторые из них уцелели, они все еще стояли в упряжи, словно ожидая погибших возниц. Охотник не испытывал к животным ненависти или вражды, он освободил их: пусть попытают счастья на воле.

Люди лорда Челмсфорда, конечно, не смогут похоронить такое количество павших. Чтобы соблюсти приличия, придется наспех воздвигнуть несколько каменных пирамид. Но и только. Разбивать здесь лагерь, пусть даже временный, они, разумеется, не станут. Челмсфорд постарается побыстрее собрать как можно больше улик и доказательств и поспешит вернуться к броду Роркс-Дрифт. В первую очередь искать будут послания и документы в офицерских палатках. Должно же найтись хоть какое-то объяснение чудовищным событиям, развернувшимся у подножия Изандлваны в эти роковые часы.

Охотник тщательно обыскал стоянку фургонов и шатер Пуллейна. Исследовать остальную часть лагеря, превратившегося в братскую могилу, его бы заставил лишь очень ценный трофей. Возле повозок наблюдатель ненадолго задержался: нет нужды собирать все бесполезные отвертки, которые он подменил прошлой ночью, достаточно подкинуть несколько настоящих, это собьет дознавателей со следа.

Месть почти свершилась, осталось посетить командирскую палатку. Внутри на ковре валялись осколки стекла, пахло джином.

Вот и труп полковника. Видимо, выпустив последнюю пулю, Пуллейн отбивался от туземцев клинком, а потом его пронзили копьем в спину, через матерчатую стену шатра. Смертельный удар отбросил беднягу прямо на стол из розового дерева.

Дикари накинулись на добычу и даже не стали уродовать тело. Поломанные ящики письменного стола были свалены грудой на полу, рядом поблескивал серебряный медальон. Видимо, туземцы его проглядели. Внутри хранился портрет женщины, позировавшей на фоне зеленой листвы. Портрету было, по всей вероятности, лет десять.

Несомненно, в свои последние минуты, когда убийцы подкрадывались все ближе, полковник писал, стараясь как можно подробнее изложить детали катастрофы: на столе лежал конверт, адресованный главнокомандующему британскими войсками в Африке. Зулусы не обратили на него никакого внимания, и документы забрал охотник.

Оставлять подобное письмо было бы весьма неразумно. Но разжигать огонь тоже не следовало: отблески пламени и дым привлекут внимание. Поэтому охотник разорвал бумаги в клочки и, отъезжая от лагеря, разбросал их, предоставив теплому африканскому ветру довершить дело.

Возле командирского шатра он позволил тщеславию на мгновение взять над собой верх — вытащил из кармана чистую визитную карточку, черкнул на ней несколько слов и засунул в изодранные складки шатра. Пусть эти слова никто никогда не прочтет, неважно, самое главное — они сказаны. Автор поставил на шедевре свою подпись. Смерть на коне бледном. И пусть боги войны решат, будет ли найден этот кусочек картона и поймет ли кто-нибудь хоть слово из прочитанного.

Охотник направился к восточным холмам и спешился, подъехав к примятой траве, где еще утром лежала его серая кобыла. Под колючим кустом светлая земля вздыбилась холмиком, напоминающим муравейник. Наблюдатель разгреб песок и вытащил на свет завернутый в дерюгу предмет размером с футбольный мяч или детский барабан. Ему хорошо заплатили, и свою часть сделки он выполнил. А тех, кто посмеет усомниться, убедит мертвый взгляд одноглазого Оуэна Глиндура.

В последний раз охотник оглянулся вокруг. В лагерь еще не добрались ни стервятники, ни люди лорда Челмсфорда. На небо наползали облака. Человек суеверный поразился бы, почему вдруг при свете дня по саванне пронесся, завывая в колючих зарослях, ночной ветер. Не плач ли это по погибшим воинам двух разных армий, во множестве лежащим в высокой траве? Но когда порывы на мгновение стихали, наступала тишина. И в этой абсолютной тишине в надвигающихся сумерках слышно было, как на далеком холме поет что-то одинокий туземец, пьяный от трофейного вина.

Документы Военного министерства

[ДОКУМЕНТЫ ВОЕННОЙ ПОЛИЦИИ WO/79/4281]

От начальника военной полиции Капской колонии

Майору, достопочтенному лорду Уолсли, адъютанту главнокомандующего

Его королевскому высочеству герцогу Кембриджскому

Штаб конной гвардии

Уайтхолл

Юго-Западный Лондон

Сэр,

имею честь направить Вам для ознакомления депешу. Ее обнаружили за кожаным отворотом правого сапога полковника Генри Пуллейна, когда его тело двадцатого мая прошлого года нашли у подножия Изандлваны члены патруля военной полиции и похоронной команды. Убийцы полковника, очевидно, не заметили документ.

Генри Пуллейн был хорошо знаком с обычаями зулусов. Вопреки расхожему мнению, туземцы не стремятся во что бы то ни стало учинить кровавую бойню. Они совершают ритуальное омовение копий кровью врагов, а последующие убийства на поле брани, по их верованиям, оскверняют дух воина. Поэтому зулусам предписывается взять какой-нибудь предмет одежды павшего от их руки противника и носить его, пока не будет произведен обряд очищения. Полковник Пуллейн также знал по собственному опыту, что африканцы зачастую снимают с трупов мундиры, но никогда не забирают сапоги, ибо сами ходят босиком. О его осведомленности и свидетельствует выбранное для тайника место.

Когда Пуллейн писал эти строки, он, по всей видимости, уже осознавал неизбежность скорого конца, а также представлял, как именно дикари, скорее всего, поступят с его телом. Полковник считал послание весьма важным и, будучи человеком в высшей степени храбрым, сделал все возможное, чтобы доставить его адресату. Глядя на сам документ и на торопливый почерк, становится понятно, что в распоряжении пишущего оставалось всего каких-нибудь несколько секунд.

Имею честь направить Вашей светлости вышеупомянутую бумагу и просить его высочество как можно скорее ознакомиться с ее содержанием, как желал того покойный храбрец Генри Пуллейн. Остаюсь Вашим покорным слугой.

/подпись/

[Прилагаемый документ] ЛАГЕРЬ У ПОДНОЖИЯ ИЗАНДЛВАНЫ, 22 ЯНВАРЯ 1879 ГОДА, 13.35

НАС ПРЕДАЛИ… БОГА РАДИ, ПОЗАБОТЬТЕСЬ О НАШИХ ЛЮДЯХ… БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЕВУ…

Полковник Генри Бурместер Пуллейн,

командующий 24-м пехотным полком ее величества

Досье лондонской полиции — ЛП 3

Помощник начальника полиции / Личное досье / сэр Мелвилл Макнайтен

221б, Бейкер-стрит, Западный Лондон

Сэру Мелвиллу Макнайтену, помощнику начальника полиции

Новый Скотленд-Ярд, Юго-Западный Лондон

30 августа 1894 года

Уважаемый сэр Мелвилл,

уже несколько поздно посылать Вам эти сведения, касающиеся полковника Роудона Морана по прозвищу Охотник, бывшего офицера Индийской армии ее величества, но, возможно, Вы все же решите приложить их к досье. Они, полагаю, имеют непосредственное отношение и к делу его младшего брата, полковника Себастьяна Морана. Последнего повесили сегодня в Ньюгейтской тюрьме. Его приговорили к смертной казни за так называемое убийство на Парк-лейн — злоумышленник застрелил достопочтенного Рональда Адэра. Я сыграл некоторую роль в разгадке этой тайны.

В отличие от брата, Роудона Морана никогда официально не судили за многочисленные преступления. Старший сын сэра Огастеса Морана родился в 1840 году. Сам сэр Огастес в бытность лорда Мельбурна премьер-министром служил английским дипломатом при дворе персидского шаха и в Оттоманской Порте.

Мне кое-что известно и о нем. Огастес Моран и мой собственный батюшка, Сигер Холмс, схлестнулись в деле покушения, совершенного Эдвардом Оксфордом на молодую королеву. Злополучные выстрелы прогремели на холме Конституции на третий год ее правления. Моему рассказу о вышеупомянутых событиях, записанному с отцовских слов, пока лучше остаться в ящике письменного стола.

После неудавшегося покушения сэр Огастес вынужден был отправиться в изгнание в Ганновер. А его старший сын, Роудон, остался в Англии и обучался сначала в Итоне, а затем в Оксфорде. Но колледж Магдалины ему пришлось покинуть из-за дуэли на пистолетах с другим студентом. Впоследствии Моран приобрел весьма дурную репутацию среди повес Лондона.

Бесчестье отца лишило его возможности поступить в престижную часть. Насколько мне известно, в 1863 году Моран пытался купить звание капитана в 11-м гусарском полку принца Альберта, возглавляемом графом Кардиганом, но получил отказ. Там в молодости служил сам сэр Огастес. Тогда Моран едет в Индию, где проступки его родителя не столь известны, становится там во главе индийского отряда телохранителей одного раджи и получает местный чин полковника, принятый у раджпутов. Даже после отставки Моран повсюду пользуется этим «званием».

Со временем он оказывается на службе у британской короны и приобретает место в довольно захудалом 1-м бангалорском полку. Тем не менее Моран отличился в Джовакской кампании, его имя упоминается в депеше в связи со сражением при Чарасиабе. Нельзя не признать, что, несмотря на прискорбное отсутствие моральных принципов, Моран демонстрировал исключительную храбрость перед лицом противника. Когда у его отряда закончились патроны, а вместе с ними иссякла и надежда, он и его наемники защищали раненых солдат в полевом госпитале, отбиваясь от врагов лопатами для рытья траншей. Им удалось убить около дюжины нападающих. Получив признание, Моран переходит в регулярную армию — в 109-й пехотный полк. Впоследствии его доблестных солдат называли альбионскими стрелками.

Говорили, что у Роудона Морана стальные нервы. Рассказ о том, как он со своим младшим братом Себастьяном полз по водостоку, преследуя раненого тигра-людоеда, сделался легендой среди охотников на крупную дичь. Правдивость этой истории независимо друг от друга подтверждают пять разных свидетелей.

Другие его умения также не вызывают сомнений. Так называемый полковник (ибо он продолжал пользоваться этим чином так свободно, будто получил его на службе у ее величества, а не у какого-то индийского князька) был лучшим охотником на крупного зверя, какой когда-либо существовал в наших восточных владениях.

Эти качества, по крайней мере, делают ему честь. Он действительно отличался изощренной изобретательностью. Однако полковнику чужды были какие-либо нравственные принципы. Морана, равно как и его отца, можно назвать дурным плодом на славном родословном древе весьма почтенного семейства. Отвратительные истории рассказывали о нем в Бенгалии. Утверждали, что Роудон Моран был карточным шулером и погубил нескольких женщин. Основываясь на доступных мне фактах, я заключаю, что именно он виновен в скандале в семействе Стюарт и последовавшем за ним необъяснимом самоубийстве миссис Стюарт из Лаудера, которое произошло пятнадцать лет назад.

Да, Моран мошенничал за карточным столом и занимался финансовыми махинациями, вместе с тем ему были свойственны упорство и свирепость. Только безумец мог вызвать его на дуэль на пистолетах. На полковых вечеринках Роудон Моран не раз демонстрировал свое умение: всаживал последовательно пять пуль из револьвера двадцать второго калибра в центр туза пик с расстояния в тридцать семь шагов. Пули поражали мишень с такой точностью, что в ней оставалось лишь одно отверстие. Поэтому пострадавшие от афер Морана склонны были смиряться со своими потерями, и никто не рисковал обвинять подобного человека в нечестности.

Его карьера в Индии завершилась из-за женщины. Вы, без сомнения, помните о трагической гибели молодой офицерской жены, миссис Эммелин Патни-Уилсон. Она пыталась отравить своих малолетних детей, а затем повесилась. Все это произошло из-за насмешек и унизительного отношения Роудона Морана. Так называемый тайный трибунал 109-го пехотного полка обвинил его в недопустимом для офицера и джентльмена поведении. Исполняя приговор, однополчане нанесли ему ужасную рану, что было гораздо унизительнее, нежели позорное изгнание из полка под нестройный аккомпанемент барабанов. После того события Морану опасно стало находиться в Индии.

Он посетил страну зулусов в Южной Африке, а затем вернулся в Англию. Все это время Моран вынашивал планы мести — всему миру и тем, в частности, кто изувечил его. В Лондоне еще не слышали о его проступках, и полковник представлялся всем галантным офицером из Индии, каковым когда-то и являлся. Его хорошую репутацию упрочил выход в свет двух книг воспоминаний, написанных от лица самого Роудона и его брата одним журналистом: «Охота на крупного зверя в Западных Гималаях», изданная в 1881 году, и «Три месяца в джунглях», появившаяся несколько лет спустя. Он жил на широкую ногу в Вест-Энде неподалеку от Бонд-стрит. Клубы, в которых он состоял, не могли на него пожаловаться. До самой своей смерти Моран оставался членом Англо-индийского и Тэнкервильского клубов, а также карточного клуба «Багатель».

Около 1884 года его разыскал покойный профессор Джеймс Мориарти. Это преступное светило за два или три года до упоминаемых событий с позором выгнали с поста преподавателя математики в одном из наших старейших университетов — за проступки столь значительные, что их не смогли заставить себя описать даже его коллеги. Профессору стало известно о скандальной репутации Морана в Индии, а также о его отваге и предприимчивости.

Два негодяя нашли друг друга. Мориарти редко подвергал себя опасности, блестяще используя Роудона Морана в качестве адъютанта. Их преступная сеть в 1880-х охватила аферистов, незаконно торгующих трансваальскими алмазами, а в 1885–1886 годах распространилась на предприятие, окрещенное «Пэлл-Мэлл газетт» «рассадником белой работорговли». В Южной Африке Моран отправил на виселицу одну недалекую молодую особу. Невинную девушку осудили за убийство ее хозяина Андреаса Ройтера, хотя погубил его на самом деле Моран. Моему брату, сэру Уильяму Майкрофту Холмсу, советнику правительства по межведомственным вопросам, по моей просьбе удалось предотвратить казнь и спасти ее жизнь.

Ваши предшественники скептически относились к моей теории о криминальном братстве, объявившем войну всему нашему обществу. Я же по-прежнему твердо уверен в существовании такой организации и могу назвать имена многих людей, ее возглавляющих. У меня имеются прямые доказательства.

Среди этих господ есть и весьма высокопоставленные лица. Как известно, крупной рыбе обычно удается уйти, а в сети попадается в основном мелкая.

Задолго до своей встречи с профессором Мориарти на Рейхенбахском водопаде я знал, что он вряд ли работает в одиночку. А с Роудоном Мораном я столкнулся в 1880-х годах. Моя жизнь тогда оказалась в опасности, и у меня оставалось всего две возможности: либо покинуть Англию, либо, воспользовавшись его же собственным оружием, заманить этого бесстрашнейшего и изобретательнейшего из охотников в ловушку.

Поймать такую дичь нелегко. Роудон Моран хоть и отличался порочными наклонностями и совершенной аморальностью, но слабостей практически не имел. Он играл в карты (к примеру, его нередко можно было застать в клубе «Багатель») и испытывал непреодолимую тягу к шулерству. Ему помогала не столько ловкость рук, сколько умение распознать характер игроков.

Даже не испытывая нужды в деньгах, Моран в силу натуры зачастую играл нечестно, его влекли сильные эмоции. Возбуждение, которое доставлял ему риск — будь то шулерство в баккара, охота на крупного зверя или же преступления, — само по себе служило достаточной наградой.

Общественность так и не узнала о некоторых сторонах его карьеры и о подробностях его «исчезновения». Теперь же я передаю в Ваше распоряжение записки доктора Джона Ватсона, повествующие об этом. В первой главе упоминаются события, произошедшие незадолго до нашего с ним знакомства. Уже тогда нас связало дело, в котором был замешан будущий общий противник. Хотя бы его преступлениям положен конец. Однако природа не приемлет пустоты, будьте уверены, место Роудона Морана, по всей видимости, уже занял кто-нибудь другой.

Если я смогу быть Вам еще чем-либо полезен, мои скромные таланты целиком и полностью к Вашим услугам.

Ваш покорный слуга,

Уильям Шерлок Скотт Холмс

Записки доктора Джона Х. Ватсона

1

Конечно же, читатель поймет, почему помещенные выше материалы никогда до сего момента не публиковались. Отчет о событиях, произошедших у подножия Изандлваны, лежал среди прочих засекреченных государственных документов в папке с пометкой «Роудон Моран», другие же бумаги хранились в Военном министерстве и подведомственной ему военной полиции. Принятый в 1889 году закон о государственной тайне весьма строг в подобных вопросах, но дозволяет каждому новому министру внутренних дел решать, как долго подобные секретные сведения могут находиться под замком: пятьдесят, сто лет или вообще до скончания времен.

Я благодарен Дэвиду Ллойду Джорджу, ведь это именно он пришел к мнению, что по истечении сорока лет обнародование отчета об изандлванских событиях уже не поставит под угрозу национальную безопасность и не навредит действующему правительству.

Разумеется, Шерлок Холмс показывал мне свое письмо Мелвиллу Макнайтену. Но самого Холмса я встретил лишь около двух лет спустя после трагедии, разразившейся в Южной Африке. К тому времени мне довелось совершить путешествие в Индию. В июне 1878 года я получил степень доктора медицины в больнице Святого Варфоломея и в следующем месяце поступил на службу и прошел стандартный краткий курс для военных хирургов в госпитале Нетли, неподалеку от гарнизона Альдершот, твердо намереваясь сделать карьеру на этом поприще.

В конце того года, все еще оставаясь скромным помощником главного врача, я получил приказ отправляться в пятый полк нортумберлендских стрелков, расквартированный тогда в Индии. К Индии были в тот момент прикованы все взгляды, ибо именно она считалась главным сокровищем британской короны. Поездки на Восток стали гораздо короче с открытием Суэцкого канала. А Южная Африка ценилась уже в основном не за возможность удобным путем попасть в Бомбей, а за недавно обнаруженные запасы алмазов и золота.

Да, когда я покинул госпиталь Нетли, самой важной страной для империи оставалась Индия, но не менее значимым был для нас и Афганистан. Великобританией в то время руководил лорд Биконсфилд, и стоящие во главе государства политики считали, что Афганистану грозит нападение северного соседа, России. Британским послам запретили въезжать в Кабул, тогда как русских дипломатов приняли там с распростертыми объятиями. Лорд Литтон, генерал-губернатор Индии, предупредил правительство, что при необходимости ему придется проявить инициативу и начать военные действия, как это предписано конституцией. В противном случае мы рисковали в один прекрасный день обнаружить у своих северо-западных границ на Востоке «русского медведя».

Еще до конца года я вместе с пятью сотнями других военнослужащих всевозможных чинов и званий маршировал по улицам Портсмута от железнодорожной станции к докам. Как же нас приветствовали! Военный оркестр играл «Британских гренадеров» и «Любимую я оставляю». По обе стороны от дороги столпилось столько народу, что можно было в буквальном смысле идти по головам. Отовсюду доносились выкрики: «Помните, старая добрая Англия полагается на вас!», «Задайте им жару!», «Выше нос, старина!», «Мы вас не забудем!».

Никаких сражений на тот момент не велось. Так что не знаю, куда, по мнению тех людей, мы должны были ехать. Когда за нами закрылись портовые ворота, вслед прозвучало тысячеголосое напутствие: «Прощайте! Да благословит вас Господь!»

Нас, будущее подкрепление действующей армии, не отправили коротким путем через Суэцкий канал, ведь с нами путешествовал и пехотный полк, который должен был поступить в распоряжение лорда Челмсфорда в Южной Африке. Судно для транспортировки войск под названием «Клайд» (бывший круизный лайнер, лучшие дни которого остались в прошлом) должно было доставить нас в Кейптаун. Пассажиры спали в трюмах в свисающих с бимсов гамаках. Некоторые предпочитали ютиться на палубе, завернувшись в одеяла. Повсюду летала угольная пыль, пахло разогретым маслом, равномерно крутились лопасти. Сердце корабля тарахтело глубоко внизу, в машинном отделении. Занять себя было почти нечем, оставалось только сидеть, зачарованно уставившись на огромные полированные поршни, ходившие туда-сюда. Так протекали дни и ночи, мы преодолевали милю за милей.

Рождество наше судно встретило близ экватора. В начале января мы бросили якорь возле белых строений у высокой горы неподалеку от Кейптауна. На берегу было не слышно никаких новостей об Афганистане, от которого нас отделял еще один океан. Поговаривали, что несколько полков, включая и моих нортумберлендских стрелков, выступили из Индии и через горные перевалы вторглись на территорию потенциального противника. Но правда ли это — оставалось лишь гадать. В Африке только и разговоров было, что о нападении на Наталь зулусов под предводительством короля Кечвайо.

В Натале вовсю готовились к войне, и в местных газетах писали только об этом. Кечвайо заявил сэру Генри Боулеру: «Мы хотим дружить с англичанами, но я не согласен, чтобы мои люди подчинялись английским законам». Пока сохранялось весьма хрупкое равновесие. Но если начнется заваруха, что помешает голландским поселенцам из процветающего Трансвааля вонзить нам нож в спину и объявить свою провинцию независимым от Великобритании государством? И если нас втянут в одну войну, хватит ли ресурсов, чтобы сражаться и на втором фронте?

Более всего я опасался, что придется остаться здесь. В таком случае мне не доведется посмотреть на чудеса Индии и добраться до своего полка. А я ведь совсем не ради Африки записался на военную службу.

Пребывая из-за этих сомнений в мрачном расположении духа, я повстречал молодого капитана, с которым познакомился еще на борту «Клайда». Его определили в пехотный отряд лорда Челмсфорда, состоящий из четырех с лишним тысяч человек. Подразделение в скором времени должно было выступить против зулусов Кечвайо.

— Приветствую, доктор! — весело поздоровался молодой щеголь. — Вы едете с нами на пикник в Зулуленд?

— Нет, насколько мне известно!

Как же мне тогда повезло. Спустя несколько дней останками этого бедняги и тысячи других солдат лакомились натальские стервятники. Попади я в отряд лорда Челмсфорда, не миновать бы мне гибели вместе с 24-м пехотным полком Генри Пуллейна. Но меня увез военный транспорт «Лондондерри», и только в Бомбее я услышал об изандлванской трагедии.

Жарким и пыльным утром явился я в штаб в Бомбее. В отделе перевозок царил совершенный хаос, и никто ничего не знал об Афганистане. Я спросил у начальника транспортной службы, как мне быстрее нагнать нортумберлендских стрелков, которые, судя по всему, вполне могли через Хайберский проход добраться и до Кандагара.

— Мистер, вам что, не сообщили? — отвечал майор-ирландец, бросив на меня такой раздраженный взгляд, будто это я был виноват в поднявшейся вокруг неразберихе. — У вас в предписании должно быть все указано. Нортумберлендскому полку больше не требуется помощник хирурга. Зато он нужен беркширскому. Их собственный помощник, Макинтош, отправлен на базу в Пешаваре с дизентерией. При первой возможности вас переведут к беркширцам. Проездные документы получите здесь. Поезда до Пешавара не ходят. Садитесь на завтрашний состав, идущий из Дели, и езжайте на нем до Лахора. Там и разберетесь. Следующий!

Так началась для меня служба. Утром я уселся в вагон Бомбейской, Бародской и Центрально-Индийской железнодорожной компании. Несколько таких вагонов было зарезервировано для транспортировки британских офицеров. Широкие окна, мягкие кресла, накрытые скатертями столы — в подобных купе обычно ездят на скачки в сопровождении слуг молодые английские франты, запасшись корзинками для пикника.

Я отгородился от всего мира газетой и читал о положении в Афганистане, которое значительно ухудшилось со времени моего отъезда из Англии. Власть в стране захватил вождь повстанцев Аюб-хан, и нашим войскам пришлось спешно выдвигаться на позиции. Множество офицеров со всех концов Индии, как и я, в тот момент тряслись в таких же вагонах, приближаясь к северо-западной границе. В те дни железная дорога заканчивалась возле Хайберского прохода. В Лахоре мне следовало присоединиться к конному отряду. Перед мысленным взором уже рисовались высокие заснеженные пики и белоснежные стены Кандагара, который некогда был столицей Афганистана.

В пути произошла любопытная сцена. Тогда я еще не знал, что она будет иметь ко мне самое непосредственное отношение, а жаль. Всю дорогу до Лахора меня занимали мелкие неудобства, с коими знаком любой, кому доводилось путешествовать по Индии в военном поезде. Сиденья из соображений гигиены обыкновенно набивают конским волосом. Но, к несчастью, в сильную жару они превращаются в настоящий пыточный инструмент. Вскоре кажется, что сидишь на колючем кусте ежевики, и с каждой последующей милей становится все хуже.

Страдал я не в одиночку. Поезд был переполнен военными, все купе оказались заняты. Со мной ехали капитан и два лейтенанта из полка, который я не буду пока называть. Молодые офицеры представились Джеком и Фрэнком, оба были в штатском. Их куртки и легкие белые брюки больше подходили для пикника на берегу Темзы, нежели для сражения со свирепыми воинами Аюб-хана. На вид я дал бы им лет двадцать или чуть больше. Следовательно, они успели прослужить около года.

Сам я к тому времени семь лет проработал в больнице Святого Варфоломея, и потому из-за разницы в возрасте и опыте эти двое казались мне несносными повесами. Вылитые школьники на прогулке. Одетый в форму капитан был старше и вел себя гораздо сдержаннее, лейтенанты называли его по фамилии — Селлон. Он то и дело бросал на меня подозрительные взгляды.

Сон помогает скоротать томительные часы в дороге, но я обрадовался возможности поговорить с попутчиками и хотя бы ненадолго забыть о злополучных сиденьях. Мы с лейтенантами завязали разговор. Я явно не вызывал у них сильной симпатии, но они поглядывали на меня с дружелюбным любопытством. Оба ехали только до Пешавара, зато были весьма хорошо осведомлены о расквартированных там войсках. На вопрос о моем полке я ответил, что, по-видимому, отправлюсь в беркширский.

Джек и Фрэнк всем своим видом выразили одобрение. Джек даже пожал мне руку и уверил, что беркширцы — прекрасные ребята и драться с ними рядом — сплошное удовольствие.

— Я попал сюда прямо из Кембриджа, — добавил он с заискивающей ухмылкой. — Пробыл там всего год и не могу сказать, что сильно преуспел. Пустая трата времени. Точно так думал и батюшка, к тому же ему, бедняге, регулярно приходилось оплачивать счета из Королевского колледжа. Причем немаленькие. И вот, как говорится, я здесь.

Капитан Селлон слушал разглагольствования попутчиков молча. Эти двое походили на тех юных остолопов, получивших дорогостоящее образование, о которых Холмс как-то выразился: «Такие умеют говорить и умеют думать, но, к сожалению, не умеют делать это одновременно». Я решил, что можно безбоязненно рассказать им немного и о себе самом.

— Меня назначили в сто девятый полк альбионских стрелков, потом перевели к нортумберлендцам, но, похоже, и там доктор не нужен.

Лейтенанты обменялись многозначительными взглядами, словно я отпустил неуместную шутку. Что же такого я сказал? Я ждал каких-нибудь разъяснений, но Джек и Селлон лишь таращились на меня, и только кудрявый темноволосый Фрэнк произнес с улыбкой:

— Тогда, осмелюсь предположить, вы рады переводу в беркширский полк. А что? Думаю, любой другой на вашем месте был бы не против.

Он говорил так, будто это было очевидным фактом. Следовало все выяснить.

— Уверен, беркширцы — это достойный полк.

— Разумеется, — подтвердил Джек, тряхнув светлыми волосами.

Капитан Селлон, отвернувшись, уставился в окно и будто бы не желал ничего обсуждать. Но оба лейтенанта просто-таки лопались от нетерпения. Им, по всей видимости, страшно хотелось поведать какую-то скандальную историю и посмотреть на мою реакцию.

— А вот сто девятый… — осторожно продолжил я.

— Что вы знаете о нем? — поинтересовался Селлон, отворачиваясь от окна. — Об альбионских стрелках?

— Почти ничего.

Фрэнк и Джек залились смехом. Потешались они над моим любопытством или над моим невежеством — бог весть.

— Если так, — произнес Селлон без тени улыбки, — то вы, наверное, единственный неосведомленный человек от Мични до Мултана. Но это, возможно, и к лучшему.

— О чем же я не осведомлен?

— О тайном трибунале в сто девятом полку, — не в силах больше сдерживаться, выпалил Джек. — Вот это было дельце!

Капитан Селлон смерил его пристальным взглядом. Но широко улыбающийся Джек ничего не заметил.

— Я только-только окончил курсы для военных медиков в Альдершоте, — сухо отозвался я. — Местные истории для меня в новинку. Ну и что же это такое — ваш тайный трибунал?

Лейтенанты пихнули друг друга локтями и вежливо заулыбались.

— Благоразумный способ проучить проштрафившегося офицера, сэр, — ответил за них Селлон, в его голосе звучало осуждение, будто мне не следовало спрашивать о подобном. — Я не сторонник крайних мер, но иногда только так и удается избежать скандала в полку. Тайный трибунал — неофициальный суд, который устраивают младшие офицеры. Давайте на этом и закроем тему.

Странно, Селлон казался задетым, тогда как Фрэнка и Джека просто-напросто распирало. И они совершенно не желали «закрывать тему».

— Неофициальный? — переспросил я.

— Мундиры и медали в полночный час, — услужливо пояснил улыбающийся Фрэнк.

Селлон взмахом руки велел ему умолкнуть. Он, похоже, имел влияние на лейтенантов, но почему-то чуть покраснел во время разговора.

— Доктор, в моей роте несколько лет назад появился один молодчик, который важничал перед остальными. Задирал нос и частенько щеголял орденской лентой, полученной за службу у индийцев. Не британская награда. Такого рода регалии не надевают на официальные полковые приемы. Вы, разумеется, понимаете почему. Дважды его предупреждали, но все без толку. На третий раз однополчане устроили тайный трибунал в офицерской столовой в три часа ночи. По приговору этого суда виновному прямо там же выбрили на голове букву «з», что значило «задавака». Двое или трое судей держали бедолагу, а еще один брил. Волосы отросли через несколько недель, но спеси у парня поубавилось, и он стал вести себя гораздо благопристойнее. Уверяю вас, урок пошел на пользу.

— Еще в Англии, — сообщил, подавшись вперед, Джек, — я слышал про одного типа, представьте себе, из гвардейской бригады. Так он разгуливал по Стрэнду в соломенной шляпе. Соломенные шляпы пристало носить торговцам рыбой, офицерам же подобает цилиндр. Его осудили в офицерской столовой, раздели и прогнали сквозь строй, отхлестав ремнями. Там были еще двое новеньких. В гвардейской бригаде их зовут «щенками». Они отказались участвовать во всеобщей потехе, и в итоге с ними произошло то же самое.

Чего-то в подобном духе я и ожидал. Но тут снова вмешался Селлон. Ему, похоже, не терпелось поскорее закончить этот разговор.

— Такие случаи происходят из-за несовершенства судебной системы. Полагаю, вам известно, что обычный полковой трибунал имеет дело лишь с унтер-офицерами и рядовыми. Самих же офицеров можно судить лишь в открытом трибунале Главного штаба. Процессы обычно вызывают большую шумиху и отрицательно сказываются на настроениях в армии. Вас, доктор, этому не учили?

— Не учили. Правосудие должно вершиться открыто.

— Разумеется, — кивнул он с усталым вздохом. — Как принято в Англии. Здесь же любое публичное разбирательство может покрыть полк позором в глазах не только собственных солдат, но и индийцев. Позвольте пояснить. Бесчестьем оборачивается даже не слишком значительное преступление. Иногда достаточно просто проявить непрофессионализм или нарушить субординацию. Конечно, случаются и вещи посерьезнее. Например, молодой офицер, назначенный полковым казначеем, растрачивает часть денег, или, что еще хуже, дело касается женщины. Представьте себе, что станется с несчастной, если история попадет в местные газеты! Да, доктор, здесь выпускают прессу и для индусов, и разные смутьяны весьма умело этим пользуются. Временами молодые люди оступаются, и им необходимо преподать урок. Это делают за закрытыми дверями члены тайного трибунала, младшие офицеры, равные провинившемуся по званию. Неофициально и незаконно, но иногда такой самосуд приносит пользу.

— Не слыхал ни о чем подобном, — отозвался я.

Чем подробнее были объяснения, тем меньше мне все это нравилось.

— Неужели в Альдершоте этому не учат? — удивился Селлон.

Именно так. В госпитале Нетли никто не счел необходимым проинформировать меня о столь необычных процедурах. Во взгляде Селлона по-прежнему сквозила подозрительность, будто я был шпионом, переодетым в британскую форму. Но кем был он сам? И откуда столько знал о военной юриспруденции?

— Давно ли вы служите, сэр? И сколько успели пробыть в Индии? — поинтересовался Селлон. — Полагаю, не очень долго!

— Однако суд, любой суд, — упрямо сказал я, — обязаны вершить власти, придерживаясь твердо установленных правил. Должен быть протокол, должна быть возможность подать апелляцию.

— О таком разбирательстве властям не сообщают, — медленно ответил капитан, отчетливо выговаривая каждое слово. — Это не официальная процедура. Но любой командир полка или роты знает о нем. Слухи расходятся быстро. Иногда старшего офицера могут даже попросить выступить в качестве свидетеля. Однако докладывать о суде и приговоре он не станет.

— И вот это вы называете «мундиры и медали в полночный час»?

В следующие десять минут Селлон в подробностях обрисовал мне тайный трибунал, полночное судилище. Допустим, провинившийся человек сделал нечто такое, что может навлечь позор на весь полк, попади дело в военный суд. Один из капитанов (быть может, сам Селлон?) назначается председателем. Ему помогают четверо лейтенантов-«судей» (во время официального разбирательства в этом качестве выступают девять старших офицеров). Другой капитан играет роль обвинителя. Подсудимый может выбрать себе защитника среди однополчан.

Когда остальные офицеры и денщики отправляются спать, в столовой накрывают зеленым сукном три стола и сдвигают их буквой «П». На них кладут бумаги и юридические справочники, ставят стаканы и графины с водой. Все это очень похоже на обычный зал заседаний. Фитили керосиновых ламп чуть прикручивают. Участники являются в столовую в мундирах и наградах. Свидетели ожидают в передней. Их вызывают в комнату, приводят к присяге, подвергают допросу и перекрестному допросу. Все присутствующие априори дают клятву молчать обо всем, это дело чести. «Да уж, — подумалось мне, — ничего себе „дело чести“!»

Неужели никто не понимает, как опасен самосуд? Я представил себя на месте обвиняемого, которого судят пустоголовые Джек и Фрэнк под руководством Селлона. Разумеется, и речи не шло о подаче жалобы в военный апелляционный суд и вообще об обращении в правомочные инстанции. И подобные попустительства полагали уместными, никто не считал это темным пятном на репутации полка!

Но даже если тайный трибунал выносит приговор, как приводят его в исполнение младшие офицеры? У них нет законных средств, они не могут выгнать подсудимого из полка, если он сам добровольно не подаст в отставку. Невозможно заключить его в тюрьму и, уж конечно, нельзя расстрелять или повесить. Насколько я понял, провинившегося временно брали под стражу, чтобы он, по выражению Фрэнка, «не сделал ноги» до начала процесса. А потом?

Что же стряслось в 109-м? Этот полк провел в Индии семь или восемь лет и, скорее всего, сейчас был бы уже на пути в Англию, не начнись неприятности в Афганистане. Квартировался он возле Лахора, солдаты выходили в город, общались с местным населением и жили в бараках — точно так же, как в каком-нибудь Йорке, Колчестере или Кентербери.

Судя по замечаниям моих попутчиков, около полугода назад в этом полку, в который я чуть было не попал, произошла некая скандальная история. Завершилась она вышеописанным спектаклем. Но кто был виновник, что он сотворил, чем закончился трибунал? Капитан Селлон наотрез отказывался что-либо объяснять. Но в то же время почему-то стремился в красках расписать мне преимущества негласного правосудия.

— Сэр, по-моему, вы не совсем уловили суть, — терпеливо пустился он в объяснения. — Тайные трибуналы не призваны заменить официальный суд. Я сам не одобряю самоуправство. Но часто бывает, что оступившийся офицер все же не совершил серьезного преступления, и тогда ему предоставляется возможность все исправить. Он держит ответ перед равными, без огласки. Это привилегия в своем роде. Так можно избежать публичного позора и сохранить репутацию.

— Значит, обвиняемый по собственной воле участвует в судилище?

— Позвольте привести пример. Несколько лет назад в полку, расквартированном рядом с нашим, одного молодого лейтенанта назначили казначеем. По большому счету это был весьма порядочный малый, но не столь хорошо обеспеченный, как большинство его однополчан. Пытаясь не ударить в грязь лицом, он начал оплачивать свои счета из доверенной ему полковой кассы. Учитывая обстоятельства и возраст, это можно назвать скорее глупостью, а не преступлением. Закрыть глаза на его проступок было нельзя, но официальный суд в военном штабе погубил бы его репутацию и карьеру.

— Это точно, — с улыбкой закивал Фрэнк.

— Я говорю о том, о чем знаю не понаслышке, доктор, — продолжал меж тем Селлон. — Поскольку то было дело чести, судившие его офицеры впоследствии ни словом не обмолвились об этом злоупотреблении. Лейтенанта судили и приговорили его же товарищи. И он признал вину.

— И каков был приговор?

— Десять раундов с одним капитаном, который был чемпионом по боксу сначала в университете, а затем и в полку. Заставить приговоренного это сделать, конечно, никто не мог, но только так он сумел бы избежать публичного разбирательства.

— И он согласился?

— Да. Он сам, разумеется, не был профессиональным боксером. За те полчаса его здорово отдубасили. Но он бился против более сильного соперника, тем самым продемонстрировав недюжинное мужество. И вернул себе репутацию, которую мог бы безвозвратно потерять из-за… Глупости. Давайте назовем это так.

— И что же с ним потом случилось?

— Он не вышел в отставку, но перевелся в другой полк и начал все с чистого листа. Вы, вероятно, не совсем понимаете, что с помощью подобных процедур военные защищают своих.

Что я понимал, так это то, сколь многое мне предстоит узнать об Индии и о местных нравах.

— Ну а происшествие в сто девятом?

— Поскольку вы направляетесь не в этот полк, — ответил Селлон, подавшись вперед, — и ничего не слышали о том деле, думаю, не стоит развивать тему. Вы получили достаточное представление о тайном трибунале. Простите, но мне не хотелось бы распускать сплетни. Если вы обо всем и узнаете, то не от меня.

Лейтенанты не хотели открыто ему перечить. Меня же ждало скорое свидание со смертельной опасностью в Хайберском проходе. Джошуа Селлон прав. Не время для досужей болтовни. Так я тогда подумал.

За полчаса до прибытия в Лахор мы остановились на какой-то богом забытой железнодорожной развязке посреди поля. Наш поезд должен был пропустить шедший на юг состав, который спешил в Дели или Бомбей. Неожиданно двери купе открылись, и на пороге показался мужчина в форме старшего офицера штаба. Вместе с капитаном Селлоном они вышли на платформу и там с минуту обсуждали какие-то явно секретные дела. А потом вернулись в вагон, закрыли дверь купе и удалились. По всей видимости, капитана вызвали на некое собрание в другом вагоне.

Мы все еще ждали встречного поезда. Было очевидно, что в отсутствие капитана Джек и Фрэнк не смогут удержаться и все расскажут. Что же касается Джошуа Селлона, то в живых я его больше не видел.

2

Джек пихнул Фрэнка локтем.

— Осел! — выпалил тот и, ухмыляясь, посмотрел на меня. — Все в порядке, сэр. Вы не виноваты. Откуда вам знать про старину Джоша.

— А что с ним такое?

— Да он из военной полиции! Вот и все! Его задача, как говорится, отыскивать опасных разбойников. Сам участвовал в трибуналах, но рассказов от него не дождешься.

— А речь, конечно же, шла о деле Патни-Уилсонов, — пояснил Фрэнк возбужденным тоном, но тихо, словно опасаясь, что Селлон все еще где-то рядом и может услышать. — Вот что случилось в сто девятом. Вам все равно рассказали бы в Лахоре. Но, полагаю, эта история упоминалась и в английских газетах. Не читали об Эммелин Патни-Уилсон?

— Вряд ли.

— Неужто? Нигде не писали про ее самоубийство?

— Полагаю, нет. В любом случае ничего такого не припомню.

— Так вот, майора Патни-Уилсона из сто девятого на несколько месяцев командировали в Дели. Его жена, миссис Эммелин Патни-Уилсон, была, судя по рассказам, очень набожной леди, всецело преданной своим маленьким детям. Сидела в первых рядах в гарнизонной церкви по воскресеньям с молитвенником в руках. Голос ангельский, и к тому же красотка. Участвовала в любительских спектаклях, но все очень пристойно, без глупостей. И она, и муж все из себя такие правильные. Невозможно даже было вообразить ее в одной комнате с Мораном, так называемым полковником.

— Почему, интересно, — встрял Джек, — когда набожные леди губят свою репутацию, они непременно делают это из-за какого-нибудь пройдохи? Быть может, надеются таким образом спасти заблудшую овцу?

— Короче говоря, — продолжил Фрэнк, — Роудон Моран был мерзавцем, хотя некоторые называли его приятным малым. Иными словами, он платил за их выпивку, а они смеялись над его шутками. Но вот добропорядочным человеком его не считал никто. Памятуя обо всех амурных похождениях полковника, можно предположить, что Эммелин Патни-Уилсон стала для него легкой добычей. Бедняжка впуталась в историю. Вина и страсть, я полагаю. Сначала ей хотелось заполучить Морана, а когда это произошло, она почувствовала себя падшей женщиной. В общем, повредилась в рассудке.

— Разумеется, он ее бросил, — снова вмешался Джек, — как и следовало ожидать. Из красавицы-недотроги Эммелин превратилась в мрачную и болезненную особу. В церковь больше не ходила — не могла вынести пересуды. И конечно же, рано или поздно должен был вернуться из Дели Патни-Уилсон. Так прошло около месяца, с каждым днем Эммелин терзалась все сильнее: что-то будет, когда муж объявится. Интрижка с Мораном закончилась, но слухи-то ходили. Даже если майору никто ничего не скажет напрямую, когда-нибудь история все равно всплывет.

— А Моран?

— Моран и думать про нее забыл. Разве что иногда потешался вместе с приятелями над тем, как приятно увидеть перед собой надменную святошу на коленях. Короче говоря, в ночь перед возвращением мужа она совершенно отчаялась. Повесилась на перилах лестницы у себя в коттедже. А перед тем напоила детей настойкой опиума. Видимо, не хотела, чтобы они узнали о ее позоре, когда вырастут. К счастью, доза оказалась не смертельной.

— Моран уничтожил ее, — подытожил Фрэнк. — Об этом знали все. Во время расследования его имя не упоминалось, и дело обставили так, будто с Эммелин случился обыкновенный приступ безумия. Здесь, знаете ли, частенько сходят с ума. И мужчины и женщины. Гораздо чаще, чем принято считать.

Душераздирающая, страшная история, достойная греческой трагедии. Я с удивлением наблюдал, как посерьезнели оба юнца, пересказывая ее мне.

— И младшие офицеры сто девятого полка устроили полночное судилище?

— Да, — кивнул Джек. — Морана застали врасплох. Иначе им не удалось бы его сцапать. Два капитана взяли его под арест и держали в запертой комнате вплоть до суда. Ему не дозволялось ни с кем говорить. Еду приносили прямо туда. Документов почти не потребовалось, дело представлялось простым и ясным. Он ведь и не скрывался.

— А как же командир полка?

— Полковник Томми? Полагаю, он несказанно обрадовался бы любой возможности избавиться от Морана. Официально он ничего не знал о тайном трибунале. На самом деле, конечно же, полковник был прекрасно обо всем осведомлен. Славный малый, вмешиваться он, разумеется, не стал бы. Бо́льшая часть командования надеялась, что в конце концов под «Марш негодяев» Морану отрежут эполеты и выгонят из полка. Но Эммелин Патни-Уилсон была мертва, а кто еще мог дать против него показания? Преступление оказалось не так-то просто доказать. Поступок полковника был ужасен, но он ловко вывернулся, все свалив на женщину. Мол, истеричная молодая особа, совершенно не понимала шуток. Даже перед трибуналом мерзавец держался высокомерно: не делал заявлений, не отвечал на обвинения, отказывался признавать суд и принимать в нем участие. Ему предоставили защитника, капитана Лирмонта из роты поддержки. Капитана Каннинга выбрали председателем, ему помогали четыре лейтенанта. Заседали всего пару часов, было одно только слушание.

— Но какое же обвинение выдвинули Морану?

— Поведение, порочащее офицера и джентльмена, полагаю так. Не слишком внушительно, но к этому многое можно добавить.

— Например?

— В гражданском праве есть такое понятие — «преднамеренное убийство»?

— Безусловно.

— Послушайте, — вздохнул Фрэнк, — какая разница, как они это называли? Он был виновен в гибели женщины. Разумеется, можно было отдать его и под обычный трибунал. Но что толку? Моран вполне мог выйти сухим из воды. Что бы там ни говорил старина Джош, лучше решать такие вопросы без огласки и не упоминать имя бедняжки Эммелин в суде. Хватило и полицейского расследования.

Ужасная, но такая волнующая история. Если это, конечно, правда.

— Но какому наказанию его подвергли? — спросил я, оглянувшись на Джека. — Тайный трибунал не смог бы приговорить Морана к смертной казни или тюремному заключению.

И они рассказали мне все. Мое воображение послушно нарисовало опущенные бархатные шторы на окнах, спящий гарнизон, столовое серебро и портреты полковых командиров, поблескивающие в свете керосиновых ламп. Изящные стулья, длинные обеденные столы, покрытые зеленым сукном. Пятеро судей в темно-синих мундирах во главе с капитаном Каннингом сидят в середине, по обе стороны от них — защита и обвинение. Справочники по военной юриспруденции. Графины с водой и стаканы. Судейская колотушка и конфискованная сабля полковника. Все как в обычном суде. Возле двери, ведущей в переднюю, сидит младший лейтенант, в передней ждут свидетели.

Судя по словам моих попутчиков, никто не сомневался в исходе дела. Капитану Лирмонту нечего было сказать в защиту обвиняемого. Моран отказался отвечать на вопросы о взаимоотношениях с миссис Патни-Уилсон, но еще раньше успел похвастать своими похождениями перед дружками. Пел им старые песни: мол, мужчины в душе сплошь мерзавцы, а женщины продажны, все дело в цене.

Поскольку полковник Моран еще появится в этой истории, позвольте мне описать его здесь со слов Фрэнка и Джека.

Он был определенно старше тех заблудших молодых людей, которые искали у него совета. Видимо, ему было под сорок. Полковник красил усы. Выставлял себя эдаким беззаботным, повидавшим свет весельчаком и совершенно не скрывал своих пороков. С виду он был высок и широкоплеч, с хорошо развитым торсом, сильными руками, массивными квадратными ладонями и поросшими ярко-рыжими волосками пальцами. Только преждевременные морщины на лице выдавали природную грубость, таившуюся под напускной непринужденностью и веселостью.

Никому не удастся взять верх над полковником Мораном, говаривал он, старина Рэнди берется за что угодно. Он бывал везде и знает все обо всем и обо всех. В Вест-Энде поставили удачную пьесу? Моран тут же называл имя актрисы, сыгравшей в главной роли. В газетах писали о громком убийстве или разводе? Он перечислял участвовавших в процессе юристов, причем с обеих сторон. Он вообще был осведомлен гораздо лучше других, заходил ли разговор об охоте на крупную дичь, иноземных городах, известных семействах, о деньгах или юриспруденции.

Несколько раз Моран давал деньги в долг младшим офицерам. Быть может, желал таким образом распространить на них свое влияние, но те, кто принимал любезное предложение, никогда не осмеливались тянуть с выплатой. Что-то во взгляде дружелюбного с виду полковника внушало страх. Именно так. Его манеры, то, как он обрезал кончик сигары или стряхивал грязь с сапога, говорили о том, что этот человек не остановится ни перед чем, если его загнать в угол. Что касается женщин, то в начале вечера он вел себя с новой знакомой игриво, а вскоре его рука уже лежала на ее талии.

Вот какой обвиняемый предстал перед тайным трибуналом. Доказательства были налицо. Полковник не потрудился отрицать, что позабавился с глупенькой офицерской женой, которой польстило его внимание. В конце концов, она не была невинной девушкой. И вся ее благопристойность ей не помогла. Эммелин повредилась в рассудке, потому что не сумела понять одну простую истину: всему хорошему когда-нибудь приходит конец. Такие речи Моран держал перед своими дружками. Несчастная пала жертвой врожденной склонности к истерии, а он тут совершенно ни при чем. Разум ее пошатнулся, и она наложила на себя руки. В чем же тут его вина, спрашивал Моран, как с точки зрения закона, так и с точки зрения здравого смысла?

Как бы ни был мерзок этот тип, так называемый трибунал не смог ничего противопоставить его злобным ухищрениям. Если верить моим тогдашним попутчикам, в полночном суде фигурировали такие доказательства его вины, которые любой английский судья отмел бы как досужие домыслы. Свидетели охотно подтверждали порочность характера подсудимого, но что это доказывало? Моран всегда поливал грязью женщин, называл их продажными созданиями, которые способны с легкостью танцевать на балу, а на следующее утро унижаться перед ростовщиком. Если муж не даст им желаемого, они с радостью начнут торговать собой. А в случае неудачи разденут собственных матерей, сдернут у тех с шеи последние драгоценности, чтобы только блистать на следующем приеме.

Но и мужчины не лучше, поучал Моран юных приятелей. Самый благопристойный член общества охотно продаст жену, детей и даже свою душу, чтобы только предаться любимому пороку. Для кого-то это игорный дом, для кого-то — биржа, а может, дама, умеющая доставить ни с чем не сравнимое наслаждение. Такие господа последнюю рубашку отдадут, лишь бы обладать женщиной, которая (и им это прекрасно известно) возьмет деньги, испытывая при этом отвращение.

Тогда я был еще молод. Роудон Моран показался мне едва ли не самим Сатаной. И если перед полночными судьями предстала столь отвратительная инкарнация нечистого, вероятно, и я на их месте иначе посмотрел бы на неубедительные доказательства.

Разумеется, его признали виновным в поведении, порочащем офицера и джентльмена. Какая нелепая формулировка, если вспомнить об истинном преступлении! Также была установлена его причастность к смерти Эммелин. Но что же дальше? С одной стороны, за подобное злодеяние полагается смерть. С другой — у неофициального суда не было законных способов наказать негодяя. Офицерам так не терпелось отомстить за миссис Патни-Уилсон, что они даже не подумали, как будут разрешать эту дилемму.

Итак, капитан Каннинг и четыре помощника удалились для обсуждения приговора. Было поздно, почти два часа ночи. Столовую освещали керосиновые лампы. Наконец судьи вернулись. Моран тут же встал, ему даже не успели ничего приказать. Капитан посмотрел обвиняемому прямо в глаза. Так называемого полковника признали виновным в гибели молодой женщины, которую он жестоким образом довел до самоубийства.

Хочет ли подсудимый взять слово? Ему нечего было сказать, он не признавал власть тех, кто стоял перед ним, считая их мальчишками.

Каков же приговор? Моран заслуживал смерти, но офицеры британского полка не могли замарать себя убийством. Мужественно выдерживая яростный взгляд полковника, Каннинг обвинил его в поведении, порочащем офицера, и в «моральном убийстве». Полночный суд не был наделен полномочиями, но принять то или иное решение было необходимо.

И товарищи Роудона Морана, бывшего полковника индийского раджи и нынешнего офицера 109-го полка альбионских стрелков, постановили, что он должен подать в отставку. А пока процедура не завершится, Моран будет считаться в гарнизоне вне закона. Кто бы и как бы ни отомстил ему, ни один из офицеров не станет ничего предпринимать по этому поводу.

Необычный приговор, зловещий, только не очень эффективный. Но было и кое-что еще. Вознамерься Моран когда-нибудь вернуться в армию или поступить на государственную службу ее величества, любой из участников тайного трибунала освобождался от обета молчания. Из уважения к покойной миссис Патни-Уилсон и ее мужу подробности ночного суда нельзя было разглашать, но в подобном случае их следовало немедля передать предполагаемым сослуживцам Морана. Пока же все присутствующие поклялись хранить тайну. К сожалению, как выяснилось впоследствии, многие молодые люди на это были совершенно не способны и клятвы их не стоили ничего.

Приговор грозил положить конец карьере Роудона Морана и превратить его в отщепенца. Но полковник обвел взглядом «тявкающих щенков» и ответил ровным и презрительным голосом, почти выплевывая слово за словом прямо им в лицо:

— Со временем, джентльмены, я, возможно, и решу покинуть этот полк. Пока же я не намерен подавать в отставку. Теперь, когда закончился весь этот цирк, попрошу вернуть мне клинок. В противном случае я подам рапорт и сообщу, что один из вас просто-напросто его украл. Это дело чести.

Негодяй еще осмеливался произносить слово «честь»! Тайный трибунал продемонстрировал свою полную несостоятельность. Младшие офицеры воспользовались процедурой, с помощью которой обычно карались малые проступки, чтобы осудить убийцу. И потерпели неудачу. Но тут из-за стола обвинения поднялся высокий темноволосый молодой человек с бледным и задумчивым лицом. Он тихо просидел там все эти часы, не принимая участия в процессе. Это был майор Генри Патни-Уилсон.

— Господин председатель, я не являюсь членом этого суда. Но позвольте мне пренебречь своими обязательствами перед военным законом и даже, по мнению некоторых, перед христианской верой. Мистер Моран выразил здесь свое презрение и к порядочности, и к справедливости. И поэтому я как джентльмен требую от господина Морана удовлетворения.

Все молчали. Такие слова нельзя понять превратно. Майор вызвал Морана на дуэль. К тому моменту в британской армии дуэли были запрещены и происходили крайне редко. В этих немногих случаях противники использовали пистолеты. Но Патни-Уилсон стрелял неважно. А Моран попадал в туз пик с тридцати семи шагов. Прибегая к известному клише, можно сказать, что майор подписал себе в ту минуту смертный приговор.

Капитан Каннинг хотел было вмешаться, но Моран опередил его, разразившись презрительным смехом:

— В дуэли, милостивый государь, играют школьники. И это все равно что рулетка. В свои двадцать я мог с тридцати шагов отстрелить товарищу пуговицы с эполет и не опалить при этом его мундира. В оксфордском колледже Магдалины мне однажды бросили вызов. На рассвете мы встретились на лугу возле Крайст-Черч. Я пальнул в того идиота. Между нами было меньше тридцати шагов, но я промахнулся. Юнец был настоящим нюней, который в жизни не держал в руках приличного оружия. Однако полюбуйтесь!

Он засучил рукав мундира и отстегнул запонку на манжете рубашки. На руке, поросшей рыжими волосами, красовался небольшой рубец, похожий на выбритую отметину. Моран опустил рукав и обвел присутствующих взглядом:

— В двадцать, джентльмены, я был довольно неопытен. И тому простофиле почти удалось убить меня! Но теперь? Стреляться на дуэли? Нет уж, увольте! Лучше уж бросим кости или перекинемся в картишки!

Шутка прозвучала весьма злобно, но самое жуткое впечатление, разумеется, производило полное отсутствие у Роудона Морана каких-либо моральных принципов, эта разверзшаяся в его душе бездонная пропасть, полная ненависти и жестокости.

На мгновение офицеры застыли неподвижно, словно актеры в финале драмы, ожидающие, когда же опустится занавес. Моран сломил их. Все смотрели только на него и ничего более не замечали. Он же тем временем взял свою саблю, вложил ее в ножны, развернулся и направился к двери, ведущей в переднюю. Никто не бросился его останавливать. Хотя полковник и отказался от участия в дуэли, все видели: в тот момент он убьет кого угодно, если потребуется. И вполне возможно, закон его оправдает. Лейтенант, стоявший у двери, закрыл ее за Мораном и вдруг неожиданно прижался к ней спиной и сложил руки на груди, словно решив никого больше не выпускать из столовой.

Внезапно послышался негодующий возглас, и участники тайного трибунала переглянулись. В передней раздавались пыхтение и звуки какой-то звериной возни. Все это длилось около минуты. Лейтенант по-прежнему охранял выход. И вдруг сердца замерли в груди у присутствующих: до них донесся жуткий вопль, за которым последовал исполненный боли и ярости рев. Это повторилось еще раз. Так мог бы кричать человек в агонии, но то была не агония, а гнев. Пока Моран произносил в столовой свою язвительную речь, все взгляды были прикованы к нему. И только сейчас офицеры заметили, что среди них нет майора Патни-Уилсона. Он не являлся членом суда, и на его уход не обратили внимания.

Дверь открылась. В передней над распростершимся на полу мужчиной нависли двое дюжих солдат, никто из присутствующих их не знал, и на мундирах у них не было полковых эмблем. Рядом стоял кузнец (тоже не из 109-го) с железным клеймом в руке. Раскаленное докрасна тавро на глазах остывало. Майор Патни-Уилсон, проследивший за торжеством правосудия, поспешил куда-то в ночь.

Поверженный Моран с трудом поднялся на ноги. Одежда его была растерзана, эполеты — срезаны. Ему все-таки сыграли «Марш негодяев». А еще от мундира и рубашки кто-то оторвал правые рукава.

На бледно-желтой коже предплечья алела двух— или трехдюймовая рана. Лицо Морана от гнева и ужаса покрылось красными и белыми пятнами. Он стремительно развернулся, словно намереваясь сбить с ног стоящего у двери лейтенанта. Но тот успел достать свой веблей.

Младший офицер у дверей видел то, что не могли разглядеть его товарищи. Алая рана была клеймом. Кузнец обычно выжигает на лошадиной шкуре три цифры: одна обозначает номер полка, а две другие — номер самого животного. Майор Патни-Уилсон был набожным человеком, поэтому теперь на предплечье Морана красовалась выжженная каленым железом метка, хорошо знакомая всему миру, — 666, число зверя из Откровения Иоанна Богослова. Те, кто носит на себе печать Антихриста, обречены на вечные муки в огненном озере, полном горящей серы. А пока на теле Морана до самой его смерти будет пылать клеймо, красноречиво свидетельствующее об истинной природе негодяя.

Офицеры не двигались с места. И тогда Роудон Моран поклялся. Он говорил отчетливо, и тихий его голос был выразительнее слов.

— Клянусь Господом, мой час придет! Я отомщу всей вашей шайке, вы и вам подобные ощутят на себе силу этой мести!

Он развернулся и вышел на улицу.

— И больше его никто не видел, — закончил рассказ юный лейтенант Джек, сидя напротив меня на кушетке, набитой конским волосом. — Никто не знал, поклялся ли он отомстить только собравшимся там офицерам или же всему миру. Моран покинул казармы и исчез, никому ничего не сказав, но кто бы стал о нем горевать? Полковник Томми, наверное, пел благодарственные гимны. Про тайный трибунал лучше не распространяться, ведь официально его вообще не было. Но на самом деле суд состоялся, и даже обет молчания не мог пресечь слухи об этой истории!

— Все рады были избавиться от Морана, — встрял Фрэнк. — Только вот мой знакомый из сто девятого говорил, что легче отделаться от самого Сатаны! Это просто-напросто немыслимо. Он может оказаться рядом в любой момент, он подкарауливает, дожидается своего часа. Каждый, кто находился тогда в столовой, да что там — каждый в полку на некоторое время поддался панике и начал бояться Роудона Морана.

Поезд наш прибыл в Лахор, и я сошел с него, погруженный в глубокие раздумья. Но страшная история не имела ко мне отношения. Если она и была правдивой, то произошла за год до моего прибытия в Индию и осталась уже в далеком прошлом. Теперь все судачили об Изандлване и о зулусах, забыв про Морана. После той ночи его никто не видел. Он мог находиться в Англии, в Индии или же вообще где угодно. Полковник растворился в ночи, подобно раненому зверю из собственных охотничьих рассказов. Напоследок он поклялся отомстить, но как? Похоже, с ним все было кончено. Но, по всей видимости, множество людей не пожалели бы никаких денег в обмен на сведения о его местонахождении и теперешних занятиях.

Джеку и Фрэнку удалось привлечь мое внимание. Но потом наши пути разошлись, и я остался наедине со своими размышлениями. А добравшись до Пешавара, решил, что история была, вероятно, сильно приукрашена. Мог ли богобоязненный Патни-Уилсон действительно подговорить своих подручных выжечь на плече Морана клеймо злодея, когда тот отказался участвовать в дуэли? Такие случаи обычно пересказывают зеленым новичкам, радостно предвкушая, как те побледнеют от испуга. Вскоре мыслями моими завладело предстоящее путешествие в Кандагар. Да и могла ли легенда о полковнике Моране сравниться со сценами, которым я вскоре стал свидетелем во время роковой битвы при Майванде!

3

Не стану подробно описывать то злополучное столкновение двух армий, расскажу лишь в общих чертах о том, как изменило оно мою жизнь. Произошло же следующее: после смерти последнего эмира Афганистана его сын Аюб-хан восстал против собственного брата, законного наследника престола. Первым подвергся нападению Кандагар, где томился в ожидании наш гарнизон. Аюб находился еще в сорока милях от города, но его армия постоянно пополнялась и уже в значительной степени превосходила числом наши силы, к тому же в его распоряжении было артиллерийское подразделение. «Преданные» Британии афганские отряды целыми батальонами переходили на сторону повстанцев. Мой полк относился к формированию общей численностью в десять тысяч человек под предводительством бригадного генерала Джорджа Барроуза. В июле нам приказано было остановить наступление противника. Именно так я и попал в Гильменд, пустынную, поросшую колючим кустарником область к западу от Кандагара.

Утром второго дня мы проснулись и обнаружили, что все наши афганские подразделения дезертировали вплоть до последнего человека. Фланг возле реки Гильменд оказался совершенно незащищенным. Барроузу следовало вступить в бой с Аюбом тем же утром, пока ситуация не ухудшилась еще больше. Преодолев одиннадцать миль, мы подошли к афганскому селению Майванд. С одной стороны — холмы, с другой — пустыня Регистан.

Вокруг не было никаких укреплений. Сражаться предстояло на открытой местности. И именно там схлестнулись две армии. Битва началась около одиннадцати утра, когда артиллерия с обеих сторон открыла огонь, и продолжалась приблизительно до трех часов дня. К тому времени в распоряжении Аюба уже было около двадцати пяти тысяч человек против британских десяти тысяч. Резервные отряды афганцев с легкостью обошли нас с флангов.

Из-за недальновидности генерала Барроуза нам грозили крупные неприятности, но, как выяснилось, самая большая глупость британского командования заключалась в использовании наемников. Наша пехота в тот день на три четверти состояла из индийцев и афганцев. А они не хотели сражаться против своих и почти сразу же дезертировали, что произвело страшный хаос в наших рядах.

Куда ни глянь — со всех сторон реяли стяги Аюб-хана и потрясали винтовками его воины. Аюб выманил нас на равнину, где негде было укрыться, кроме как в зарослях колючего кустарника. Шестьдесят шестой пехотный полк с грехом пополам разместился в пересохшем от жары русле реки. Стрелковые же батальоны вынуждены были оставаться на открытой местности.

Полевой госпиталь устроили в палатке в неглубокой ложбине. Мне помогали всего двое санитаров. В первые часы поступало столько раненых, что я зачастую успевал лишь наложить временную повязку и подготовить пациента к операции, которая откладывалась до той поры, когда стихнет перестрелка.

Меня самого ранили в конце сражения. Последний раз я посмотрел на часы в половине второго. К тому времени около трех часов мне пришлось провести на ногах. Афганские стрелки успели окружить нас. Теперь простреливался уже весь лагерь. Несколько раз пули прошивали нашу палатку. Мне посоветовали не нагибаться каждый раз, когда раздавался громкий свист. Ведь, как говорится, если слышишь пулю, значит она в тебя не попала.

Я как раз склонился над майором Ванделером из 7-го стрелкового полка — бедняге пробило легкое. Однако не успел ничего сделать: кто-то словно толкнул меня в правое плечо, почти сбив с ног. Я хотел было обернуться и хорошенько отругать недотепу, но тут увидел на одежде и на земле кровь. На самом деле никто меня и пальцем не трогал, это пуля, прошившая зеленый тент, раздробила лопаточную кость и задела подключичную артерию.

Правая рука не слушалась, и я не мог больше помочь своим пациентам. В тот момент в полевом госпитале находилось трое раненых: двое ходячих и майор, которым я как раз занимался. Я распорядился соорудить носилки и раздобыть две пары палок для костылей, а потом разрешил санитару перевязать мою рану, насколько позволяло время. К великому моему горю, Ванделер в скором времени умер.

Чтобы приглушить боль в раздробленной кости, мне давали морфин. Поэтому в воспоминаниях о последующих событиях зияют дыры. Если бы не наркотик, те сорок миль по неровной дороге до Кандагара превратились бы в невыносимую пытку. Затрубил горн. По всей видимости, это вещевому обозу скомандовали отступать с поля боя под прикрытием пехоты. Я почувствовал, как двое солдат подняли мои носилки и куда-то побежали. Сознание все больше туманилось. Кто-то кричал, что гази настигают нас. Повсюду на земле лежали раненые, которым не так повезло, как мне, — вскоре они окажутся в руках жестокого противника.

При отступлении редко удается сохранить дисциплину. Второпях британцы бросали припасы и оружие. С вьючных животных прямо на землю скидывали поклажу и грузили вместо нее раненых. Повсюду валялись запечатанные ящики с патронами, провиант, бутылки с вином, кухонная утварь и льняные простыни. Раненые солдаты в лохмотьях и повязках тряслись верхом на ослах, мулах и пони. Кто-то даже ехал на верблюде. Фургоны, в которых лежали боеприпасы, превращались в передвижные лазареты. Денщики распивали краденое спиртное. Но среди всего этого хаоса находилось место и доблести. Засевшие на крутом откосе стрелки прикрывали наше отступление и сражались до самого конца, отбиваясь от афганцев штыками. Жизнями платили эти солдаты за свое грошовое жалованье.

В лагере, похоже, действовал закон «каждый сам за себя». Если бы не мой ординарец Мюррей, я бы погиб. Этот храбрый малый перекинул меня через спину только что освобожденной от поклажи вьючной лошади и, выхватив мой револьвер, отогнал прочь мародеров. Нам удалось выбраться из разоренного лагеря и присоединиться к унылой колонне беженцев, отступающих к Кандагару.

Не скоро забуду я злоключения той ночи. Среди солдат ходило много мрачных историй о том, что делают с пленными в войске Аюб-хана, и эти слухи подстегивали нас. Моему другу, лейтенанту Маклейну из Королевской конной артиллерии, повезло меньше, чем мне. Его останки потом нашли неподалеку от того места, где стоял шатер Аюб-хана, — лейтенанта зверски убили на глазах так называемого эмира.

Мы добрались до Кандагара вечером следующего дня. К счастью, люди Аюба были слишком заняты разграблением покинутого лагеря. Стоило им пожелать, и никто из нас не покинул бы поле под Майвандом живым.

Афганские отряды осаждали белые стены Кандагара более месяца, и мы не могли даже эвакуировать раненых в Индию. Наши командующие продемонстрировали явный недостаток моральных принципов и вели себя так, словно позиции уже сданы. Нас и правда могли уничтожить, если бы не лорд Робертс, получивший крест Виктории еще за кампанию в Лакхнау. Генерал-майор собрал отряд из десяти тысяч человек и, прихватив артиллерийский расчет, за три недели преодолел расстояние в триста тринадцать миль, чтобы спасти нас. Его силы скоро разгромили Аюб-хана и обеспечили безопасный проход через горные перевалы в Индию.

В составе обоза с ранеными я отправился на юг, в Пешавар. В эвакуационном госпитале я, казалось, пошел на поправку: свободно расхаживал по палатам, мог добраться до террасы, где отдыхали пациенты, и к концу года должен был вернуться в полк. Но надежды мои рухнули по причине сопутствующей пулевому ранению слабости.

Именно из-за нее у меня развился брюшной тиф, который, как известно, унес больше британских жизней, чем все афганские пули, вместе взятые. Болезнь оказалась для меня опаснее любого вооруженного гази. Никто из тех, кому довелось пережить этот недуг, никогда не забудет о своих мучениях. Температура поднялась выше сорока одного градуса, я метался в бреду. Обычно на этой стадии умирает большинство больных. Но если пациенту везет, то жар падает на пару градусов и после этого начинается медленный процесс выздоровления. Моя лихорадка упрямо держалась несколько дней кряду, и я болтался между сном и явью.

Смутно помню, как меня опускали в невыносимо горячую воду, как растирали руки и ноги. Вода остывала, и меня вытаскивали из нее и окунали снова, кожу жгло как огнем. И еще, и еще раз. Предполагали перитонит и пришли к выводу, что я не проживу дольше суток, однако этих разговоров я не слышал.

Кризис удалось преодолеть, но дорогой ценой. Целый месяц я был слаб, как младенец, едва стоял на ногах и совершенно не мог ходить. Обследовавшие меня медики намекали, что служба моя на этом закончится. В итоге мне заявили без обиняков: в Индии я не поправлюсь. Более того, в этом климате болезнь может вернуться, а второго приступа я совершенно точно не переживу.

Меня осмотрела комиссия из трех врачей. Один из них по доброте душевной предположил, что, возможно, со временем я в достаточной степени окрепну и смогу продолжить военную карьеру в Англии. Но взгляды двух других красноречиво свидетельствовали о маловероятности подобного исхода. Решено было отправить меня домой и еще девять месяцев не увольнять из армии. Но я был уверен: по окончании этого срока мне дадут от ворот поворот.

Меня перевезли в Бомбей, а оттуда я должен был отплыть на военном транспорте «Оронтес». Во время долгого морского путешествия я вспоминал прошлое плавание и свои тогдашние надежды. Теперь ждать было нечего. Если б только я знал тогда о Шерлоке Холмсе и тех приключениях, которые мне предстояли!

Когда я лежал в госпитале в Пешаваре и медленно выздоравливал, у меня было вдосталь времени, чтобы обо всем поразмыслить и обдумать события, произошедшие с момента отплытия из Портсмута под радостные крики толпы. Первые несколько недель после того, как спала лихорадка, я был еще слишком слаб и только и делал, что валялся в кровати, то засыпая, то просыпаясь.

Мое поколение выросло на рассказах о славной победе при Ватерлоо. Британская армия казалась непобедимой, а наша империя охватывала полмира. И теперь мои личные несчастья казались ничтожными в сравнении с теми, что обрушились на Великобританию. Днями и ночами прокручивал я в голове жуткую цепочку неудач, которые преследовали нас последние несколько месяцев в Африке и в Азии.

Санитары накладывали мне горячие компрессы, поили водой, давали каолин и настойку опия, а я меж тем продолжал размышлять.

Не так много времени прошло после трагедии у подножия Изандлваны, как последовали другие страшные вести: в газете я прочитал о гибели принца империи, наследника французского престола. Юноша отправился в Африку, где его жизнь вверили заботам лорда Челмсфорда, и был убит во время вылазки в Зулуленд. А та самая битва при Майванде, где чуть не погиб я сам! А смерть британских посланников, которых перебили в Кабуле! Да нас самих уничтожили бы в Кандагаре, отрезанных, со всех сторон осажденных силами Аюб-хана, если бы не отвага и предприимчивость генерала Робертса. Я тогда из-за ранения был прикован к больничной койке и не смог бы сопротивляться, мне, как и остальным раненым, просто перерезали бы горло.

Когда меня отправляли в Афганистан, я воображал, как мы с товарищами будем разъезжать по этому убогому краю эдакими благосклонными хозяевами. Местные жители станут воздавать представителям великой империи всяческие почести, а также неустанно благодарить меня, доктора. Я и представить не мог, с какой унизительной поспешностью придется оставить надежды на блестящие военные свершения, болтаясь с пробитым, кровоточащим плечом поперек седла вьючной лошади в попытке спастись от толпы афганцев, преследующих нас по пятам.

Я не был единственным, у кого постигшая Великобританию череда неудач вызвала недоумение. В газете писали о том, как восприняла новости об изандлванской трагедии королева Виктория. Бедная пожилая леди узнала о происшедшем за завтраком в Осборн-хаусе 11 февраля 1879 года. «Мы не можем понять, как могло случиться подобное; настоящая катастрофа, ужасная и противоестественная», — написала она в своем дневнике. Среди погибших в Африке офицеров были и те, кого королева лично принимала при дворе. Еще одним тяжким ударом стала для нее смерть французского принца, ведь ее величеству пришлось утешать его убитую горем мать, вдовствующую императрицу Евгению.

А Афганистан? Если бы лорд Робертс не отбил Кандагар, мы легко могли бы лишиться единственной военной базы в этой стране. И доброй части Индии в придачу, включая тот самый город, где я лежал в госпитале и предавался размышлениям. Как сказала королева, «чем дольше думать об этом, тем мрачнее все представляется».

Но впереди нас ждали еще и события в Южной Африке. Британская армия, которая покрыла себя славой под Ватерлоо и Севастополем, потерпела поражение в войне с голландскими поселенцами. За столом переговоров мы уступили бурам Трансвааль, а с ним запасы золота и алмазов. Это было последнее звено в цепи ужасных потерь. Что станется с нашими африканскими колониями? С Индией?

Если бы я тогда знал Шерлока Холмса! Он никогда не верил в случайности и руководствовался только доводами рассудка, его интересовали лишь причины и следствия. Стальной клинок его логики легко пронзал завесу так называемых совпадений и отыскивал истинные мотивы злодеяний, а с ними и виновников.

4

Но хватит о моей службе. Что же Холмс? Хотя я встретил его после возвращения из Индии, услышал я о нем все же немного раньше. Позвольте объяснить.

В пешаварском госпитале санитары каждое утро вывозили наши кровати на балконы. Чистый воздух предгорий вблизи Хайберского прохода и дующий с плодородных равнин Пенджаба ветерок должны были способствовать скорейшему выздоровлению. Лежа на подушках, мы занимали себя чтением или разговором.

Однажды на такой «прогулке» мой сосед, капитан сомерсетского легкого пехотного полка, сидя на краю койки в халате и колпаке, читал «Лондон лайф». Этот иллюстрированный журнал печатал в основном разные английские сплетни, светские новости и анонсы театральных постановок в Вест-Энде. Издание ежемесячно рассылали по столовым и клубам британских офицеров, расквартированных в Индии, по всей видимости, чтобы поднять наш боевой дух во время так называемой второй Афганской войны. Капитан Кумберс протянул мне номер и ткнул пальцем в небольшой абзац в самом низу страницы.

Я прочитал заметку, в которой говорилось следующее:

«У. Ш. Скотт Холмс, актер английского театра, занятого постановкой шекспировских пьес, в настоящее время гастролирует в Нью-Йорке. Он и послал нам эту занимательную головоломку. Дед Холмса, Уильям Сигизмунд Холмс, жил около сотни лет назад, когда еще не существовало паровых двигателей и телеграфа. В 1786 году Сигизмунд заключил пари на сотню гиней с одним из своих кредиторов: он заявил, что сможет доставить письмо в течение часа на расстояние в пятьдесят миль. В те времена запряженная лошадью повозка могла развить скорость лишь в шесть миль в час, а первостатейный конь, чья резвость в пересчете достигает двадцати миль в час, не проскакал бы в таком темпе более нескольких минут. Даже на корабле, идущем при попутном ветре на всех парусах, невозможно было преодолеть пятьдесят миль за час. И как же Сигизмунду Холмсу удалось выиграть пари? Ответ — на пятьдесят четвертой странице».

Я нашел нужную страницу и прочел:

«Сигизмунд воспользовался услугами двадцати двух юных крикетистов, представлявших команды Оксфорда и Кембриджа. Они явились в назначенное время, облаченные в белые брюки и рубашки, кепи и специальные перчатки, на улицу Олд-стайн в Брайтоне. Там они выстроились в линию на расстоянии двадцати ярдов друг от друга. В общей сложности цепочка растянулась на четверть мили. Свидетелем сего был сам принц-регент, истовейший из спортсменов! Письмо заключили в крикетный шар, который один игрок перебрасывал другому (причем с отменной точностью и немалой скоростью) — сначала вперед, а затем назад по цепочке, раз за разом. К концу часа письмо преодолело расстояние в пятьдесят одну с половиной милю. Изобретательный Сигизмунд Холмс таким образом оплатил долг в сто гиней. Если кто-то из наших читателей сомневается, правдивость этого рассказа подтверждают записки знаменитого спортивного журналиста Ч. Дж. Апперли, известного под псевдонимом Нимрод. Уважаемые читатели, владельцы „Лондон лайф“ охотно заплатят две с половиной гинеи за любую другую любопытную историю в подобном духе».

Меня позабавила хитрость Сигизмунда, но я не обратил внимания на упоминание о его внуке. Как уже знают почитатели Уильяма Шерлока Скотта Холмса, в молодости, используя для сцены сокращенный вариант своего имени — У. Ш. Скотт Холмс, он целый год гастролировал по Америке с труппой Шекспировского театра Сазонова, а затем вернулся в химическую лабораторию при больнице Святого Варфоломея и снова занялся расследованием преступлений. Когда мой будущий друг стал консультирующим детективом, он еще более сократил свое имя и назвался просто Шерлоком Холмсом.

Те из вас, кто читал мой рассказ об убийстве на Брикстон-роуд, вышедший в свет под несколько кричащим названием «Этюд в багровых тонах», возможно, помнят об обстоятельствах моего знакомства с Холмсом. Я сошел с «Оронтеса» в Портсмуте [2], не пригодный более к военной службе инвалид, не имеющий почти никаких перспектив на выбранном поприще. Окончательное решение о моей отставке еще не было принято, и меня определили в частный пансион на Стрэнде, где я влачил весьма неуютное существование. Заведение это мало отличалось от тех, где коротали свои последние дни неимущие вдовы и вдовцы. Мое щедрое содержание составляло четыре фунта и шесть пенсов в неделю.

Еще в госпитале, в Индии, я откладывал бо́льшую часть жалованья и пособия по инвалидности: тратиться там было совершенно не на что, и даже такая роскошь, как курение, мне не дозволялась. Теперь же за недели, проведенные в Лондоне, скопленные средства постепенно таяли.

В Англии у меня не было родных, кроме дальних родственников в Девоншире. Так что наследства или денежной помощи ждать не приходилось.

В Лондоне, этом городе развлечений, трудно ничего не делать. Неделя проходила за неделей, и я тратил свои скудные сбережения гораздо привольнее, чем собирался. Читатель может легко вообразить мои тогдашние настроения — постоянные мрачные размышления об утерянном здоровье и грозящей нищете. Что же касается женитьбы, какая бы женщина в здравом уме пошла замуж за человека с подобными перспективами?

Именно таким мыслям я и предавался, когда шел по Пикадилли тем январским утром. По знаменитой улице разгуливало немало господ, выглядевших куда богаче меня самого. Мимо проезжали легкие экипажи, запряженные ухоженными гнедыми меринами. Вот прогрохотала карета с гербом. Я же с трудом мог позволить себе простой кеб.

Именно тогда одно совпадение изменило всю мою жизнь. Я свернул с запруженных экипажами улиц возле Гайд-парка, часы как раз пробили двенадцать. Я решил, что с сегодняшнего дня начну экономить и первым делом найду себе более непритязательное жилье. Но что может быть дешевле пансиона? Бог знает, где искать подходящий ночлег. И все же мне захотелось отпраздновать благое начинание, позволив себе напоследок небольшую роскошь, и я отправился в бар «Критерион» на Ковентри-стрит, неподалеку от площади Пикадилли.

Тут и произошел тот счастливый случай: кто-то похлопал меня по плечу. Через мгновение меня уже по-дружески приветствовал молодой Стэмфорд, который когда-то работал у меня фельдшером в больнице Святого Варфоломея.

Мы обменялись положенными любезностями и разговорились. Я описал ему свои злоключения в Афганистане, теперешнюю незавидную ситуацию и, поскольку мы были неплохо знакомы, упомянул, что собираюсь переехать из пансиона, но пока не знаю куда. Стэмфорд тут же рассказал о своем приятеле, некоем Шерлоке Холмсе, который нынешним утром тоже говорил ему, что ищет квартиру. Более того, этот самый Холмс присмотрел одно весьма приятное местечко на Бейкер-стрит, но ему требовался компаньон, чтобы делить пополам расходы. Стэмфорд думал, что предложение Холмса адресовано ему, но сам он, как говорится, был уже вполне устроен.

Хорошо помню свою радость: это стечение обстоятельств разом разрешало все мои затруднения. Ведь если мы будем снимать жилье вместе, то и арендная плата вполовину уменьшится.

— Боже мой! — со смехом воскликнул я. — Если он действительно хочет разделить квартиру и расходы, то я к его услугам! К тому же мне куда приятнее поселиться вдвоем, чем жить в одиночестве!

И в тот же день в химической лаборатории больницы Святого Варфоломея я был представлен молодому человеку, похожему на ученого. Он был ростом чуть более шести футов, но из-за худобы казался еще выше. На лице его выделялся тонкий ястребиный нос. Мой новый знакомый окинул меня острым пытливым взглядом. В чертах его угадывались напряженность, внимательность и вместе с тем решительность, которую подчеркивали плотно сжатые челюсти. Его физическую силу я ощутил при первом же рукопожатии!

И потому ничуть не удивился, когда позже выяснилось, что Холмс превосходно фехтует и боксирует. Что же касается его силы, я никогда не забуду визит грубияна Гримсби Ройлотта. Он явился к нам с угрозами, а для пущей убедительности вытащил из камина кочергу и согнул ее своими огромными загорелыми ручищами, при этом вены на его шее вздулись и лицо побагровело. В конце концов Ройлотт удалился, а Холмс, с сожалением покачав головой, поднял покореженную кочергу и одним точным движением распрямил ее.

С самого начала нашего знакомства я понял: Холмс никогда не смиряется с неудачей или поражением. Иногда люди, не знавшие его лично, просили меня описать внешность и характер сыщика. В подобных случаях я предлагал вообразить ведущего перекрестный допрос сэра Эдварда Карсона, этого решительнейшего и проницательнейшего из юристов, и сверх того наделить его манерами уверенного в себе лорда Биркенхеда (в прошлом просто мистера Ф. Э. Смита). Еще можно прибавить к этому стремительность покойного лорда Керзона, известного своим «непринужденным превосходством», как он это называл. И все же сравнения не дают полного представления о благородном характере моего друга. Холмс мог без устали, позабыв об амбициях и не ожидая никакой награды, трудиться над делом беднейшего и скромнейшего из клиентов. Именно «помощь нуждающимся» доставляла ему самое глубокое удовлетворение — и этим он занимался из чистой любви к справедливости.

В тот день, когда я впервые увидел его в химической лаборатории, пальцы великого сыщика покрывали пятна от едких кислот и чего-то еще, похожего на обыкновенные чернила. Среди полок, где поблескивали бесчисленные бутыли и пузырьки, и низких столов, уставленных ретортами, пробирками и бунзеновскими горелками с трепещущими язычками синего пламени, он чувствовал себя в своей стихии. Стэмфорд быстро представил нас друг другу, но Холмс был так взволнован удачно проведенным опытом, что почти сразу же позабыл обо мне и принялся объяснять нашему общему приятелю суть своего открытия. Он поведал нам, что обнаружил реактив, который осаждается только гемоглобином, и ничем другим. Иными словами, благодаря этому веществу можно было безошибочно определять кровавые пятна, даже если кровь уже успела высохнуть.

Более не буду распространяться здесь о той встрече, ведь я подробно описал ее в другом рассказе. Позвольте лишь добавить несколько штрихов для тех, кто лично не знаком с Шерлоком Холмсом. Жизнь моего друга состояла из моментов яростного интеллектуального напряжения, сменявшихся спокойными периодами раздумья. К сожалению, невозможно постоянно находиться на пике умственной деятельности, даже у людей самых активных профессий случаются дни или даже целые недели, заполненные лишь монотонной скукой. Кто-то во время подобного мрачного затишья обращается к вину или женщинам, Шерлок Холмс же предпочитал более простые успокоительные средства: музыку или кокаин. Я осуждал его привычку к наркотику, но со временем понял, что он не был истинным пристрастием моего друга, а служил лишь временной заменой главному возбудителю — очередному интересному делу. Когда таковое подворачивалось, Холмсу не требовалось ничего иного, кроме любимой трубки.

Холмс отлично знал химию, неплохо разбирался в анатомии, имел практические знания в области английского криминального права и в психопатологии, особенно в той ее части, которая касалась умственного расстройства. Он штудировал труды Крафт-Эбинга и Шарко столь же часто, сколь обычные люди читают утренние газеты. Не пренебрегал и литературными описаниями темной стороны человеческой натуры, принадлежавшими перу Эдгара Аллана По, Шарля Бодлера или Роберта Браунинга.

Пожалуй, самым потрясающим его даром я назвал бы умение овладевать новыми знаниями в огромном объеме буквально в считаные дни или даже часы. Холмс мог ничего не знать об астрологии, устройстве акционерных обществ или же о воздействии, оказываемом на огнестрельную рану амбритом, но был способен досконально изучить вопрос всего за неделю.

Мой друг тренировал свой мозг, как иные развивают мускулы с помощью эспандера или гантелей. К примеру, занимал себя неразрешимыми математическими задачами вроде теоремы Фермá или проблемы Гольдбаха. И хотя он так и не отыскал для них решения, но, полагаю, разбирался в природе этих парадоксов гораздо лучше прочих.

При первой же встрече меня поразили его невероятная проницательность и ясность ума, сочетавшиеся со способностями к логике и дедукции. Отчетливо помню, как сыщик продемонстрировал свои умения в лаборатории. Когда Стэмфорд познакомил нас и мы пожали друг другу руки, Холмс почти сразу же сказал: «Я вижу, вы служили в Афганистане. Несмотря на ранение, вам повезло остаться в живых в битве при Майванде».

А ведь он видел меня впервые! За две минуты до этого разговора Холмс вообще не знал о моем существовании. Как же, черт подери, сумел он выяснить, что я был в Афганистане, не говоря уж о моем участии в битве при Майванде? О ней я не рассказывал даже Стэмфорду. Именно это я и заявил Холмсу. Он рассмеялся, но в тот раз не стал ничего объяснять. Чуть позже Стэмфорд заметил, что его приятель любит озадачивать собеседников такими вот неожиданными «догадками». И похоже, практически никогда не ошибается. Я решил, что это какой-то трюк. А как же иначе? И мне стало очень любопытно, как же Холмс его проделывает.

Но вернемся к нашей истории. Мой новый знакомый нашел квартиру на Бейкер-стрит, от нее было рукой подать до центра Лондона и станции метро и довольно близко до Риджентс-парка. Комнаты идеально подходили для двух съемщиков, а вот для одного были дороговаты. В тот вечер мы вместе поужинали в заведении у Эванса и договорились назавтра посмотреть наши апартаменты.

За столом Холмс рассказал мне о себе. Первое свое жилье (кабинет консультанта, как он его величал) он снимал на Ламбет-Палас-роуд, к югу от Вестминстерского моста. Тогда мой будущий друг еще только учился, а эта квартира располагалась недалеко от больницы Святого Томаса. Холмс не был студентом, но ему дозволялось заниматься в тамошней химической лаборатории. Это право оговаривало завещание, оставленное его родственником, который был каким-то образом связан с попечителями больницы. Как и почему Холмс перебрался в госпиталь Святого Варфоломея, я тогда не узнал.

Пару лет молодой исследователь днем трудился в больнице Святого Томаса, а вечером возвращался на Ламбет-Палас-роуд с ее тенистыми аллеями, которую давно облюбовали студенты-медики. Именно там он успешно раскрыл свое первое преступление — дело алчного и распутного доктора Уильяма Сметхёрста. Его богатая невеста умерла при загадочных обстоятельствах, при вскрытии в ее теле обнаружили мышьяк, а доктор был единственным, кто общался с женщиной перед ее кончиной. Его судили, приговорили и должны были повесить через несколько дней. Решено было обратиться к Шерлоку Холмсу, начинающему детективу-консультанту. И тот сумел прийти к невероятному заключению. Он великолепно справился с задачей и доказал, что Уильям Сметхёрст, премерзкий во всех отношениях субъект, был абсолютно неповинен в убийстве. Мышьяк случайно попал в исследуемый образец, взятый при вскрытии трупа, причиной послужило использование специального оборудования [3].

С того момента путь Холмса определился. Быть может, попечители больницы Святого Томаса беспокоились из-за его зловещих экспериментов и потому решили отказать ему в лаборатории. Но даже если и так, сыщика это не остановило. Он, например, признался, что незадолго до нашего со Стэмфордом визита колотил дубинкой труп, чтобы выяснить, могут ли после смерти появиться синяки!

Но хватит о прошлом Холмса. Следующим утром мы с ним съездили в квартиру на Бейкер-стрит и осмотрели предлагаемые комнаты на первом этаже — две удобные спальни и просторную светлую гостиную. К тому же разрешалось пользоваться кладовкой на чердаке. Хозяйкой была приятная дама, разговаривавшая весьма тихим голосом, шотландка. Ее звали миссис Хадсон.

Бейкер-стрит, конечно, расположена далеко от знаменитого Стрэнда, но я чрезвычайно обрадовался тому, что плата за квартиру, поделенная на двоих, оказалась гораздо меньше, чем за так называемый частный пансион. Мы тут же договорились о найме, и я в тот же день перевез из гостиницы свои пожитки, а наутро прибыл Шерлок Холмс.

Я воспользовался первым же случаем, чтобы спросить у нового знакомого, как он догадался о моей службе в Афганистане и даже об участии в битве при Майванде. За завтраком я предположил, что кто-то сообщил ему эти подробности. Холмс покачал головой:

— Нет, мой дорогой друг. Кто мог бы рассказать мне подобное? Ведь никто не знал, что мы с вами повстречаемся. Я просто-напросто вычислил, что вы были в Афганистане, при помощи дедукции. Как именно? Это очень просто. Передо мной — типичный медик, но, видимо, не при деньгах. Одежда не новая, и даже жилет остался явно со студенческих времен, на нем небольшая потертость, там, где раньше висел стетоскоп. Однако выправка у человека военная, он держится прямо, как на плацу. Значит, по всей вероятности, военный врач. Откуда приехал? Должно быть, недавно из тропиков — лицо смуглое, но это не природный оттенок кожи, поскольку запястья гораздо светлее. — Холмс неопределенно махнул рукой, словно догадаться обо всех этих подробностях не составляло ни малейшего труда, и продолжил: — Наш врач, очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Простите, но об этом явственно свидетельствуют изможденный вид и запавшие глаза. Был ранен в левую руку — держит ее неподвижно и немножко неестественно, и его определенно не взяли бы на службу с таким увечьем! Где же в тропиках при нынешнем положении дел в империи военный врач-англичанин мог получить подобную рану? Конечно же, в Афганистане. А какая битва в Афганистане не так давно закончилась разгромом наших войск и многочисленными жертвами? Получается, Майванд. Вот видите? Довольно несложно.

— Звучит вполне правдоподобно, — с усмешкой отозвался я.

— Разумеется, — тут же возразил Холмс, — я не был полностью в этом уверен, но к чему еще могли привести мои умозаключения? Если руководствоваться здравым смыслом, рано или поздно приходишь к правильным выводам. Уверяю вас, это не трюк.

И вскоре мне представилась возможность проверить его теорию. Сперва я полагал, что эти «умозаключения» — пустое бахвальство, но постепенно изменил свое мнение, узнав о связи Шерлока Холмса со Скотленд-Ярдом и увидев в действии его удивительные способности. В то утро мы вместе смотрели в окно гостиной. На улице человек с синим конвертом в руках, одетый довольно просто, вглядывался в номера домов.

— Интересно, кого он разыскивает, — сказал я.

— Вы имеете в виду того отставного сержанта морской пехоты?

Какая чушь! Холмс попросту не мог знать, что прохожий был флотским сержантом, если только не встречался с ним раньше. А судя по тому, что тот никак не мог найти нужную дверь, они едва ли были знакомы. И тут мне улыбнулась удача: посыльный перешел через дорогу и раздался громкий стук. Потом послышались голоса и звук шагов на лестнице. И снова постучали, на этот раз в дверь гостиной. Решив опередить Холмса, я бросился открывать. Передо мной стоял тот самый человек, с синим конвертом в одной руке и тростью в другой.

— Мистеру Шерлоку Холмсу, — сообщил он, вручая письмо.

— Одну минутку! — Я решил воспользоваться подвернувшейся возможностью. — Кто вы по профессии?

— Посыльный и швейцар, сэр. Форму только сегодня отдал заштопать.

«Прекрасно!» — подумал я и спросил:

— А чем вы занимались раньше?

— Служил сержантом, сэр! Королевская морская пехота, сэр! Ответа не ждать? Есть, сэр. Премного обязан, сэр!

Он щелкнул каблуками, отдал честь и вышел из комнаты.

Шерлок Холмс напустил на себя невинный вид.

— Весьма умно. Но как вы узнали обо всем, если не встречали его раньше?

Мы стояли у окна, провожая взглядом посыльного, медленно удалявшегося в сторону станции подземки.

— Если бы вы присмотрелись, Ватсон, то увидели бы на тыльной стороне его левой руки татуировку в виде якоря. Только моряк может носить подобную наколку. При этом он чеканит шаг, а не переваливается с ноги на ногу, как обычный промысловик. И баки подстрижены по военному образцу. О чем говорят все эти признаки? Конечно, он из Королевской морской пехоты. Уже не на службе, следовательно, подал в отставку. Насколько мы убедились, работает посыльным и швейцаром. А теперь присмотритесь к его походке. Как он держит голову, помахивает палкой — вид у него вполне начальственный. Очевидно, не просто рядовой. Разумеется, не офицер, значит — сержант. Простая дедукция. Только и всего.

— И, осмелюсь заметить, изрядное везение.

— Дорогой Ватсон, — улыбнулся мой друг, — пусть везение поиграет с нами в дедукцию!

Он внимательно осмотрел синий конверт, вскрыл его ножом и вытащил оттуда единственный лист писчей бумаги — письмо от инспектора Тобиаса Грегсона, «самого толкового сыщика в Скотленд-Ярде», как называл его Шерлок Холмс. В послании говорилось об убийстве на Брикстон-роуд. Мой новый знакомый считал, что Грегсон и Лестрейд чуть выделяются среди прочих ничтожеств в лондонской полиции. Однажды Холмсу пришлось выручить последнего, когда тот несколько лет назад умудрился совершенно запутаться в деле. Оно было связано с фальшивкой в Банке Англии. И неотвязчивый инспектор взял за привычку посещать Холмса каждую неделю и сообщать ему последние новости о лондонских преступлениях и свою точку зрения на них.

Если до этого я задавался вопросом, зачем Холмсу нужен «кабинет консультанта», то теперь все сомнения развеялись. Он был частным сыщиком, которого нанимали, как обычно нанимают стряпчего или кебмена. Раньше я думал, что такие люди встречаются лишь в грошовых романах, а теперь сам вдыхал сладкий воздух детективных историй вместе с витавшим в нашей комнате ароматом крепкого холмсовского табака.

Так на Бейкер-стрит появился первый клиент. Через некоторое время после осмотра военной медкомиссии я получил отставку и небольшую пенсию, на которую, однако, невозможно было прожить. У меня оставался один выход — заняться частной медицинской практикой, но для этого требовалось найти партнера и внести определенную сумму. Мне вдруг подумалось: а что, если пока поработать вместе с Холмсом? Скромный доход детектива вкупе со скудной пенсией позволил бы мне кое-как существовать. Вероятно, со временем удастся скопить небольшие средства и вновь сделаться доктором. Например, купить место, пусть даже младшего врача, где-нибудь в провинции. У меня ведь были родственники в Девоншире. Я не видел их много лет, но они наверняка оказали бы содействие.

Увы, я жестоко ошибся, недооценив притягательность профессии сыщика! Мы с Холмсом стали партнерами, и нашим первым совместным делом было то самое убийство на Брикстон-роуд. Разумеется, мы придерживались определенных принципов. Например, почти никогда не брались за брачные споры и разводы, которыми в основном и занимаются так называемые частные детективы. Пришлось долгое время привыкать к Холмсу, вернее — к невыносимому высокомерию, которое он демонстрировал во время следствия. В манерах сыщика, как мне казалось, было чересчур много того самого «пустого бахвальства». Но чем дальше, тем лучше мы ладили.

Меня перестали удивлять его богемные наклонности и необъяснимые исчезновения. Холмс мог взяться за работу в любое время суток. Днем он обыкновенно собирал информацию, а ночью без устали занимался вычислениями. Не раз и не два припозднившийся прохожий или констебль, обходящий в полуночный час Бейкер-стрит, поднимали голову и видели знакомый силуэт в окне за занавеской! Высокая тень беспрестанно расхаживала туда-сюда, сцепив руки за спиной и склонив голову в глубоких раздумьях.

Свидетели этих ночных бдений неизменно воображали, как искусный ум детектива анализирует улики и разоблачает очередное преступление. Но Холмс был человеком, а человеку свойственно ошибаться. Мой друг, как и каждый добившийся успеха джентльмен, любил повздыхать о том, что истинное его призвание — совсем в ином. Ах, если бы начать все сначала, он сделался бы тихим пчеловодом где-нибудь в Суссексе. Домик на берегу моря, ветерок, шелест набегающих на берег волн. Пока же более всего он радовался, когда видел свои инициалы в «Ноутс энд кваериз» или «Классикал квортерли» под кратенькой статьей на какую-нибудь запутанную, но весьма глубокую научную тему, которая, вероятно, была интересна пятидесяти читателям на всем белом свете.

Партнерство наше крепло. Мы расследовали дело дома Месгрейвов, похищение чертежей подводной лодки Брюса-Партингтона из конторы Арсенала в Вулидже. А в это время мир беспрестанно менялся и становился все более и более опасным.

Те, например, кто помнил о былом военном величии империи, прекрасно понимали: дела британцев в Африке идут из рук вон плохо. После поражения у подножия Изандлваны неприятности не закончились. И ситуацию омрачало открытие новых запасов алмазов и золота в Трансваале. Территория буров, голландских поселенцев, ранее принадлежала Великобритании. Но по возвращении из Индии я узнал, что буры восстали против английского владычества и вторглись в Наталь, наши южноафриканские владения.

Имперский отряд попал в засаду и был почти полностью перебит бурскими повстанцами. Затем последовала битва у перевала Лэнгс-Нек, в которой британцы сотнями полегли на поле боя, тогда как противники не досчитались лишь нескольких десятков солдат. Разгром оказался сокрушительным и полным.

Читая обо всем этом в «Таймс» или «Морнинг пост», я задавался вопросом: не связаны ли каким-то образом роковые события? Изандлвана казалась теперь просто прелюдией к потере всей Южной Африки. Что же будет с Индией и другими колониями? Не раз я говорил о своих опасениях Холмсу, но он не желал обсуждать политику Великобритании, его гораздо больше волновали кровавые пятна и гемоглобин.

Как бы то ни было, наша армия потерпела тяжелое поражение на горе Маюба, погиб генерал Джордж Колли, пали сотни английских солдат и офицеров, а буры потеряли всего несколько человек.

Один мой коллега, вернувшийся в Англию, рассказал: противник на этой высоте стрелял настолько метко, что похоронные команды, собиравшие тела погибших, обнаружили в голове у некоторых несчастных по пять или шесть пуль. Наша пехота в ярко-красных мундирах оказалась гораздо уязвимее отлично замаскированных врагов. Спустя два месяца мы уступили им огромную территорию, и буры вошли в Наталь. Еще через три месяца был подписан акт о капитуляции. А ведь не так давно генерал Гарнет Уолсли хвастал, что «пока солнце сияет на небе, Трансвааль останется британским».

К тому времени я обустроился на Бейкер-стрит, и больше ничто не напоминало мне о военной карьере и связанных с ней перипетиях. В конце концов, какое отношение ко мне имели жуткие события в Зулуленде и Трансваале? Детективное партнерство процветало. За делом об убийстве на Брикстон-роуд последовали другие, хоть и не столь значительные. О них я еще когда-нибудь напишу. И вдруг неожиданно я получил письмо, которое уверило меня, что ужасы прошлого не дадут так просто забыть о себе.

5

Вышеупомянутое послание, подписанное мистером Сэмюэлем Дордоной, пришло на Бейкер-стрит холодным мартовским утром. После завтрака Шерлок Холмс, который всегда внимательно просматривал корреспонденцию, перебирал запечатанные конверты. На тарелке перед ним лежали останки двух селедок.

— Прошу прощения, Ватсон, но это вам. Что вы можете сказать, глядя на адрес?

И он протянул мне через стол конверт из добротной плотной бумаги, купленный, несомненно, в хорошем канцелярском магазине. Письмо предназначалось мне, и притом весьма педантично было указано не только мое имя, но и медицинское звание. Отправитель явно навел справки о моем прошлом. Я внимательно изучил почерк.

— Не вижу ничего необычного, Холмс. Отправитель, по всей видимости, немолод. Буквы выведены с изящным наклоном, так больше не пишут, разве только в школе.

— Превосходно, Ватсон! Именно так! Минули дни славной английской каллиграфии!

— Что касается самого адреса… — протянул я и еще раз осмотрел конверт. — Нарочито вежливо, даже чересчур. Обычно ко мне обращаются «мистер Дж. Ватсон» или «доктор Джон Ватсон». А здесь пустились во все тяжкие: «Джону Х. Ватсону, эсквайру, бакалавру медицинских наук, бакалавру хирургии, больница Святого Варфоломея. Проживающему в данный момент на Бейкер-стрит, 221б». Приятель явно отыскал мою фамилию в медицинском реестре.

— И кто же это, любопытно? — милостиво поинтересовался Холмс.

— Человек образованный, — самоуверенно заявил я. — И чрезвычайно обходительный. Полагаю, священник. Но не англиканской церкви, как мне кажется. Методист? Или, быть может, баптист? Что-нибудь в подобном роде. Ну как?

Шерлок Холмс так радостно усмехнулся, что мне стало не по себе. Его усмешка обычно не сулила ничего хорошего. Я взял чистый нож, разрезал конверт, вытащил исписанный с обеих сторон листок и, посмотрев на подпись, рассмеялся.

— Преподобный Сэмюэль Дордона, иностранная медицинская миссия Евангелической церкви! Вот видите! Я прав!

— Поздравляю, дружище! — Холмс хлопнул по столу ладонью. — Будь это школьный экзамен, я без всяких сомнений вручил бы вам золотую медаль. Наконец-то в вас проснулась способность предугадывать будущее. И что же ему нужно? Кто-то покусился на блюдо для воскресных пожертвований или похитил кафедру?

Его радость по-прежнему вызывала у меня смутные подозрения. Еще раз поглядев на письмо, я увидел пришпиленную к листку вырезку из газеты. Всего одна колонка.

— Смотрите, что послал нам наш корреспондент.

— Действительно, — небрежно кивнул Холмс. — Я понял, что тут есть вкладыш, когда передавал вам письмо. По всей видимости, из какого-то еженедельника. Они используют гораздо более качественную бумагу, нежели ежедневные газеты. Ощущается даже через плотный конверт.

Меня чуть задел его высокомерный тон, зато в моих руках была заметка, а Холмсу не терпелось ее прочесть.

— «Иахлеил Брентон Кэри, капитан девяносто восьмого полка, участник печальных событий в Зулуленде и жертва многочисленных гонений, к нашему сожалению, погиб при загадочных обстоятельствах в Индии». И больше ничего.

Я снова пробежал глазами колонку. Капитан Иахлеил Брентон Кэри? Я уже слышал это имя, однако никак не мог вспомнить, где именно. И конечно же, не связал его со своим пребыванием в Индии или Афганистане. Но вдруг туман в моей памяти рассеялся.

В госпитале в Пешаваре мне попалась на глаза статья в одном журнале. Это было какое-то симпатизирующее радикалам издание, кажется «Пэлл-Мэлл газетт». Редактор критиковал военное командование за разные несправедливости, творящиеся в армии. Помимо прочего, он коснулся и гибели наследника французского престола, принца империи, в Зулуленде. Зулуленд! Снова это роковое место! Хотя у бедняги все равно было мало шансов заполучить власть. Его отец лишился трона после поражения Франции во Франко-прусской войне 1870 года. С того самого времени королевская семья находилась в изгнании, а во Франции распоряжалась Третья республика.

Юного принца империи Луи Наполеона с самого младенчества готовили к военной карьере. В войне заключался весь смысл его жизни. Находясь в изгнании, он обучался в Королевской академии в Вулидже в качестве французского кадета и даже носил британскую форму. Конечно же, принц мечтал когда-нибудь занять престол, ну а пока стремился во что бы то ни стало с кем-нибудь сразиться. И когда в Зулуленде вспыхнул конфликт, он решил, что это ему вполне подходит.

Его мать, вдовствующая императрица, противилась решению сына как могла. Королева Виктория также возражала. В конце концов герцог Кембриджский, главнокомандующий британской армией, согласился отправить молодого принца в Африку «на свой страх и риск». Предполагалось, что Луи Наполеон поедет туда эдаким туристом в форме британского лейтенанта. Иными словами, станет докучливой помехой для тех, кто вынужден будет его охранять. Принц позировал для репортеров и был совершенно неотразим в мундире и со шпагой, с которой его двоюродный дед, Наполеон Бонапарт, сражался при Аустерлице в 1805 году.

Обо всем этом я прочитал еще в Кандагаре. С момента изандлванской трагедии успело пройти три месяца. Против зулусов выступили британские карательные отряды. Радикально настроенные журналисты сомневались: «А что, если беспомощного юнца убьют?» Немыслимо. Но ведь и поражение под Изандлваной казалось невероятным!

Именно в связи с этим делом я и встречал упоминание о капитане Иахлеиле Брентоне Кэри из 98-го пехотного полка. В войске лорда Челмсфорда он командовал конным отрядом, единственной обязанностью которого было сопровождать и охранять «туриста» королевских кровей. Иными словами, в случае неприятностей отвечать пришлось бы именно Кэри. Надо сказать, наша армия обладала явным преимуществом. Огромные территории были очищены от зулусов, а их многочисленные деревни-краали — сметены с лица земли. Британцы почти сполна расплатились за Изандлвану.

Принц Луи Наполеон, надежда монархической Франции, сел на корабль в Портсмуте и в конце марта 1879 года ступил на землю Южной Африки. А в начале июня погиб! И снова мир восклицал: «Как такое могло случиться?»

Все это промелькнуло у меня в голове в одно мгновение. Холмс подошел к книжным полкам, где разместилась прелюбопытнейшая библиотека, состоящая из справочников и альбомов для журнальных вырезок, достал оттуда внушительный фолиант и раскрыл его на обеденном столе. Страницы были испещрены всевозможными заметками. Увидев нужную, мой друг с довольным видом захлопнул альбом.

— Так я и знал, Ватсон, этот отрывок вырезан из «Арми энд нейви газетт». Тамошний редактор досконально знает армейские нравы, и, в отличие от конкурентов, это издание норовит хотя бы раз в неделю насолить командованию.

— Я был тогда в Афганистане. Действительно ли новости вызвали столько шума в Англии, как расписывалось в прессе?

— Достаточно, чтобы вбить последний гвоздь в крышку гроба правительства Дизраэли. В итоге он покинул кабинет, а его место занял мистер Гладстон. — Шерлок Холмс повернулся спиной к камину и усмехнулся. — «Таймс», «Морнинг пост», да почти все печатали репортажи о следствии и трибунале. На протяжении нескольких недель в буквальном смысле метали громы и молнии! А потом о смерти принца империи так же быстро забыли.

Холмс замолк и принялся набивать крепким табаком свою трубку.

— Принц и его телохранители, — заговорил он, чиркая спичкой, — решили произвести съемку местности возле Кровавой реки. Война с зулусами к тому моменту завершилась. Кечвайо был захвачен в плен. Но никакого вреда властителю туземцев не причинили. Лорд Челмсфорд нарядил его в европейское платье и шелковый цилиндр и собирался отправить в Англию к королеве. Вождю зулусов предстояло отобедать в Виндзорском замке.

— Какая нелепость!

— Пустынную долину реки, заросшую колючим кустарником, — продолжал Холмс, пожав плечами, — тщательно осмотрели перед тем, как туда поехал принц. Нигде не обнаружили и следа зулусов. Картографическая экспедиция должна была продлиться всего один день, Наполеона сопровождал вооруженный эскорт. Компания сделала привал возле заброшенной деревни и расположилась на обед. Через час или два, перекусив и выпив легкого вина, они стали готовиться к отъезду. И вдруг, как это часто бывает в тех странных краях, произошло немыслимое. Внезапно из зарослей, ярдах в тридцати или сорока от бивуака, появился отряд зулусов, вооруженных копьями и захваченными у британцев ружьями. Туземцы, однако, были пешими, а принц и его товарищи не мешкая вскочили в седла, так что им не составляло труда ускользнуть от врага.

— Кто-нибудь был рядом с наследником?

— Весь отряд, кроме двух офицеров, устремился прочь от реки. Испуганным, но целым и невредимым кавалеристам казалось, что принц среди них. Да и могло ли быть иначе? Конечно, привал покидали в спешке, но все видели, как Луи Наполеон вспрыгивает в седло. Вернее, на глазах у всех он вдел ногу в стремя и ухватил рукой поводья. Принц был первоклассным наездником и в жизни не падал с лошади. Но телохранители не знали, что у него порвалась подпруга. Юноша упал на землю, а конь тут же ускакал. Через минуту все было кончено. У бедняги при себе имелся лишь наполовину пустой револьвер. Наполеон сражался до последнего. Тело его обнаружили на следующий день.

— В Кандагаре я не слышал об этих подробностях.

Холмс несколько мгновений молчал, будто отдавая дань погибшему принцу, а потом тихо произнес:

— Безнадежное дело, но конец геройский. «Достоин вечной славы тот, кто смерть принять готов за пепел пращуров своих, за храм своих богов».

— Лорд Маколей, «Песни Древнего Рима».

— Именно. Юноша храбро встретил свою гибель. На его теле насчитали семнадцать ран от копья, и все на груди — он не повернулся к врагам спиной. Клинок его двоюродного деда, бывший тогда при нем, пропал. Несчастный был отважным человеком! Сам Наполеон Бонапарт почтил бы такой подвиг. Тем не менее молодой принц мог столько еще успеть.

Меня так захватила история, что, каюсь, я совершенно позабыл о письме преподобного Сэмюэля Дордоны.

— Капитана Брентона Кэри судил трибунал — о нем я читал в «Пэлл-Мэлл газетт».

— Именно, — вздохнул Холмс. — Поспешный трибунал прямо на месте, военно-полевой суд. Кэри признали виновным в недостойном поведении перед лицом противника. Но это опровергали представленные доказательства. Появились туземцы, отряд галопом поскакал прочь, и все были уверены, что принц едет с ними. А когда обнаружилась пропажа, юноша был уже мертв. Однако, как обычно бывает в подобных обстоятельствах, требовался козел отпущения.

— А что же пресса?

— Газетчики поступили как всегда — переметнулись от одной партии к другой и от этого только выиграли. Сначала репортеры заявили, что должны полететь головы, в частности голова капитана Кэри. А после суда стали выражать сомнения в справедливости приговора. Поднялась шумиха, писали, что Кэри выставили виновником, чтобы отвлечь внимание от некомпетентности командования. Дело пересмотрели. Там с самого начала не все гладко складывалось с доказательствами. Будь я в тот момент в Африке, взялся бы защищать капитана и задал несколько существенных вопросов. К примеру, каким образом зулусы, да еще в таком количестве, оказались там, где их быть попросту не могло? Не направил ли их кто-то? Ведь местность тщательно проверили военные разведчики. И она хорошо просматривалась. — Холмс взмахнул рукой, отгоняя облачко табачного дыма. — К сожалению, Ватсон, в то время меня там не было. Я играл тень отца Гамлета в театре Маквикера на Мэдисон-стрит в Чикаго.

— А что же капитан Кэри? Что стало с ним после пересмотра приговора?

— Судя по всему, — отвечал мой друг, протягивая мне газетную вырезку из письма, — он остался служить, но его понизили в звании. Отправился в Индию в качестве скромного офицера военно-строительной службы, руководил тяжелыми работами, командовал нарядами. Друг мой, за всем этим мы совсем позабыли нашего преподобного отца. Прошу вас, прочтите письмо вслух.

С этими словами Холмс уселся в любимое кресло у камина, сцепил пальцы, скрестил длинные вытянутые ноги и склонил голову на грудь. Мне он в такие моменты всегда напоминал терпеливую хищную птицу, у которой из-под полуопущенных век нет-нет да и сверкнет недремлющее око. Я зачитал выведенное каллиграфическим почерком послание преподобного Дордоны:

Глубокоуважаемый сэр, я полагаю, что Вы весьма занятой джентльмен, и потому прошу великодушно: не взыщите за это письмо, направленное Вам совершенно незнакомым человеком. Пишу Вам касательно неких сведений, которые невольно стали мне известны. Они имеют непосредственное отношение к загадочной гибели капитана Иахлеила Брентона Кэри, бывшего офицера девяносто восьмого пехотного полка.

До меня случайно дошли слухи, что Вы, ранее военный хирург, ныне сделались партнером в детективном агентстве. Я, признаюсь, не очень разбираюсь в подобных вопросах, но если правильно уловил суть, Вы теперь в силах оказать мне помощь гораздо большую, нежели врач пациенту. Если не поможете Вы, то, боюсь, этого не сумеет сделать никто. Я не решаюсь поведать свою историю лондонской полиции. Думаю, поверит в нее лишь тот, кому довелось служить в Индии.

Обстоятельства гибели капитана Кэри требуют подробного разъяснения, но в этом письме я не могу его предоставить. Я был у постели капитана в его последние часы и слышал его признание. Несчастный получил смертельное ранение и два дня мучился в страшной агонии. Ныне я убежден, что причиной его конца явилась вовсе не роковая случайность. Но кто поверит мне? Ведь было произведено расследование. Полиция не придаст значения моим словам.

Я также уверен, что трагедия, которая столь пагубно повлияла на репутацию капитана Кэри, а именно смерть юного принца империи, находящегося под его опекой, тоже не была несчастным случаем. Как и последовавшая за этим кончина самого Кэри.

Я посмотрел на Шерлока Холмса. Мог ли он, гений интуиции, предугадать, что в письме будут содержаться подобные леденящие душу сведения? В комнате, казалось, все замерло от напряжения. Я продолжил чтение:

Уверен, факты, которыми я располагаю, представляют угрозу моей жизни. Единственное, что я могу нынче предпринять, так это рассказать о них третьему лицу. Тогда недруги поймут: если со мной случится беда, правда немедленно выйдет наружу. Я сам решил для служения Господу нашему отправиться в Индию, но меня слишком долго не было дома, и вот теперь, вернувшись в Лондон, ощущаю себя чужаком. Здесь я посещаю краткий медицинский курс по оказанию первой помощи в школе при миссии. После одиннадцатилетнего отсутствия у меня не осталось в этой стране никого, кому можно довериться. На Вас единственная моя надежда.

Сэр, молю Вас и Вашего коллегу, Шерлока Холмса, принять меня во вторник, двадцать седьмого марта, в два часа пополудни. Если же назначенное время Вам неудобно, бога ради, укажите в ответном письме подходящие день и час.

Остаюсь Вашим покорным слугой,

Сэмюэль Дордона, бакалавр богословия,

иностранная медицинская миссия Евангелической церкви

Карлайл-меншенс, 49, Юго-Западный Лондон

— Скажите на милость! — задумчиво вымолвил Холмс, когда я закончил читать. — У нашего преподобного явная склонность к мелодраматическим эффектам, ему бы в Театре Британии выступать, в Хокстоне. И вы, полагаю, раньше о нем не слыхали?

— Нет. И не имею ни малейшего понятия, откуда он сам узнал обо мне. Но любопытно, почему иностранная медицинская миссия занимает доходный дом в районе Виктория?

— Полагаю, это временное пристанище нашего клиента на пару месяцев, которые он вынужден провести в Англии в неоплачиваемом отпуске.

— Так это наш будущий клиент?

— Говоря по правде, Ватсон, — нетерпеливо скривил губы Холмс, — на данный момент мы не завалены заказами.

— Вам не кажется, что вся история с загадочной гибелью капитана может оказаться полнейшим вздором?

— «Арми энд нейви газетт», по всей видимости, так не считает. Тамошние журналисты пишут о «загадочных обстоятельствах», но, видимо, опасаются обвинений в клевете и потому опускают подробности. — Холмс на мгновение отвернулся к занавешенному окну. — Во время службы в Индии вам не попадались упоминания о капитане Кэри?

— Дорогой Холмс, у нас были более неотложные дела! Когда убили принца империи, наш отряд выдвигался к Майванду, чтобы сразиться с Аюб-ханом! Потом же мне не скоро довелось взять в руки английскую газету, а к тому моменту суд над капитаном уже завершился.

— Конечно, — тихо отозвался мой друг, — вы совершенно правы.

— Помню, пациенты в пешаварском госпитале обсуждали, сколь быстро вслед за трагедией у подножия Изандлваны последовала следующая — гибель французского принца. Катастрофа за катастрофой. Но затем случились поражения в битвах при Лэнгс-Нек и Маюбе. А ведь все указывало на то, что мы наголову разгромим бурских фермеров. Любопытная череда неудач.

— Нет, Ватсон, — произнес Холмс, уставившись в огонь, потрескивающий в камине, — эти события нельзя назвать любопытными. Трагическими, пожалуй. Опасными для репутации нашей империи. Но, называя их «любопытной чередой неудач», вы словно утверждаете, что между катастрофами нет никакой связи. Я же, напротив, полагаю, что она определенно присутствует.

— Но как вы это докажете? Что общего между ними?

Холмс, выпрямившись, сидел в кресле, былая апатия, казалось, совершенно его покинула.

— Пока не могу сказать. Но меня заинтересовал преподобный Сэмюэль Дордона. Он знает больше, чем пишет, уж в этом будьте уверены. Полагаю, следует проверить правдивость его истории при первом же удобном случае. Не знаю, как вы, а я совершенно свободен завтра в два часа дня.

Мой друг снова набил трубку, чиркнул спичкой и подошел к окну. Там он простоял около получаса, задумчиво глядя на спешащих по своим делам прохожих.

6

На следующий день мы принимали у себя преподобного Дордону. Задолго до его прихода Холмс тщательно изучил палмеровский указатель к «Таймс» и ежегодные списки офицерского состава британской армии — он искал сведения о капитане Кэри. Тот умер при трагических обстоятельствах, но на первый взгляд они вовсе не казались подозрительными.

Архив Холмса помог нам восстановить более или менее подробную картину гибели Кэри. Со времени битвы при Майванде прошло уже достаточно времени, но афганский эмир по-прежнему отказывался играть по нашим правилам, поэтому все больше британских военных подразделений стягивали в район Пенджаба, поближе к северо-западной границе. В «Арми энд нейви газетт» писали, что 98-й пехотный полк находился в резерве на передовой. Их лагерь должны были перенести сначала из Хайдарабада в Кветту, а потом к самой границе, к Хайберскому проходу.

Брентон Кэри и еще один капитан остались в Хайдарабаде. Под их руководством два наряда разбирали палатки и грузили их в фургоны. Вполне рутинная процедура, хоть и довольно утомительная. Я часто видел такие походные сооружения, предназначенные для размещения одного офицера либо двоих-троих рядовых. В офицерских шатрах есть специальный настил из двух деревянных полукруглых деталей, соединяющихся вместе.

В лондонских газетах подробно описывали расследование, проведенное в хайдарабадском лагере после гибели Кэри. Когда несколько солдат затаскивали один из настилов в повозку, он неожиданно упал. Очевидно, его не закрепили должным образом. Еще писали, что поднимавшие его мужчины поскользнулись. Фургон был запряжен парой ломовых лошадей.

Далее показания свидетелей расходятся. По всей вероятности, когда настил с грохотом упал, стукнувшись о стенку колымаги, лошади испугались и начали в панике лягаться. Что именно произошло, никто точно не видел. Капитан Кэри стоял один, его загораживала повозка. Каким-то образом он споткнулся, потерял равновесие и тут же угодил под копыта. Я имею некоторое представление о военных лагерях в Афганистане, и эта картина буквально стоит у меня перед глазами.

Капитан попал в поистине жуткую ситуацию. Кавалерийские кони проходят особую выучку и не затопчут упавшего всадника, но то были обыкновенные тяжеловозы. Несчастный Кэри получил ранение в область брюшины — весьма неутешительный диагноз. Сломанная рука или нога могут срастись, а вот поврежденные внутренние органы вылечить крайне сложно. Врачам остается лишь надеяться, что не затронут кишечник.

Бесчувственного Кэри подняли и на носилках отнесли в его бунгало в лагере. Там он очнулся. Надежды оставалось мало. Сознание капитана то прояснялось, то вновь его покидало, и к вечеру следующего дня он умер. Возле него почти постоянно находились жена Энни и полковой хирург. Бедняге, за которым по пятам следовала дурная слава из-за происшествия с принцем, было всего тридцать шесть лет.

Ужасная смерть. Но такие несчастные случаи происходят, увы, довольно часто — виной тому неосторожность или же невезение. Если плохо присматривать за вьючными животными, обязательно приключается нечто подобное. Но почему же «Арми энд нейви газетт» считала гибель Кэри таинственной? Ведь причины налицо: плохо закрепленный настил, скользкая земля, на которой оступились носильщики. Вот и все, что мы с Холмсом успели узнать к двум часам пополудни 27 марта. Мы стояли возле окна гостиной, и мой друг неожиданно сказал:

— Полюбуйтесь-ка, Ватсон, мистер Дордона выглядит точь-в-точь как обнищавший священник, вам не кажется?

Холмс смотрел не на тротуар напротив окна, где обычно останавливались кебы, а в сторону Риджентс-парка. Там под сенью деревьев, в пятидесяти или шестидесяти ярдах от нашего дома стоял двухколесный экипаж, а от него по направлению к нам шагал высокий мужчина в простом черном пальто и шляпе. Держался он с достоинством, но явно испытывал денежные затруднения. Вместо трости преподобный размахивал черным зонтом, который не был перевязан и хлопал на ветру. Странно, раньше Дордона представлялся мне не рослым и вполне уверенным в себе человеком, какого мы сейчас видели перед собой, а типичным неопрятным одиночкой в сутане, живущим на скудное жалованье и ничего не смыслящим в светских делах.

Возница, вместо того чтобы поспешно укатить в поисках новых клиентов, достал из кармана глиняную трубку, натянул на колени плед (ведь стоял март, и было еще довольно холодно), скрестил руки, уткнулся подбородком в ворот коричневого пальто и явно собрался терпеливо дожидаться своего пассажира.

— Похоже, этот джентльмен в черном — наш клиент, — тихо промолвил Холмс, — и полагаю, он чувствует себя в большой опасности. Он явно кого-то боится. По всей видимости, не нас, раз решил прийти сюда. Кого же?

— Он не выглядит взволнованным, — покачал я головой, все еще наблюдая за бедно одетым господином, — и испуганным тоже.

— Нет? Судя по наряду, вполне достойный, но весьма стесненный в средствах пастырь. Но, смотрите, нанял возницу и оплачивает его услуги, а тот явно прождет целый час или даже дольше. Вы сами, Ватсон, знаете, каково это — существовать на скудную пенсию. Наш клиент написал, что живет в Карлайл-меншенс, одном из доходных домов в Виктории. А как вам хорошо известно, омнибус, проезд в котором стоит два пенса, следует оттуда в Кэмден-таун и проезжает по нашей улице приблизительно каждые двадцать минут. Вы на месте нашего клиента разве не предпочли бы из соображений экономии общественный транспорт?

— Может, он едет из другого места и вынужден был воспользоваться кебом.

Холмс улыбнулся, и я понял, что сморозил глупость.

— Да, друг мой, возможно. Но тогда он заплатил бы одному извозчику, а на обратном пути нанял бы другого. У Риджентс-парка в пяти минутах ходьбы отсюда — стоянка кебов. И у станции метро тоже. Такое решение гораздо благоразумнее, если у джентльмена нет почти ничего, кроме поношенного платья.

— Тогда, вероятно, он не собирается у нас надолго задерживаться.

— Нет, дружище. Письмо намекает на какую-то длинную историю. Ему просто нужен тот же самый экипаж с тем же самым извозчиком. Но почему? Потому, что он не знает, кем может оказаться возница следующего кеба. Преподобный в затруднительном положении и опасается, что его кто-то подстережет. А еще он попросил кебмена остановиться подальше от нашего дома. Хочет проверить, нет ли слежки. Кто, как вы думаете, станет шпионить за почтенным скучным священнослужителем? И зачем?

Его рассуждения прервал дверной звонок. Через пару минут горничная уже принимала поношенные шляпу и пальто у нашего гостя, а затем в дверь гостиной постучала миссис Хадсон.

— Мистер Дордона, сэр, к мистеру Ватсону.

Это был первый клиент, который явился за консультацией не к Холмсу, а ко мне. Я пожал костлявую руку и, представив коллегу, жестом пригласил священника сесть. Сэмюэль Дордона выглядел в точности тем, кем назвался: скромное достоинство пастыря иностранной медицинской миссии Евангелической церкви сквозило даже в складках его одеяния.

Мистер Дордона оказался и вправду довольно рослым джентльменом, чуть более сутулым, чем мне показалось из окна. Однако держался он отменно. Вытянутая фигура напоминала высокие старинные часы. Светлая кожа носила следы типичного желтоватого загара, который характерен для тех, кто с десяток лет провел в тропиках. Темный потертый сюртук был чистым и аккуратно заштопанным. Черные кудрявые непослушные волосы, чуть смазанные макассаровым маслом, священник тщательно уложил в прическу, и прядь на лбу — так называемое перо, по выражению парикмахеров, — напоминала глиняную черепицу. У гостя было бледное и чисто выбритое лицо, лишь над верхней губой темнела едва заметная полоска.

Дордона нервничал и оттого сразу же заговорил резко и о деле. Он явно не привык тратить время попусту, поэтому с видом торжественным и весьма решительным примостился на краешке мягкого кресла, выпрямив спину, в отличие от Холмса, принявшего расслабленную позу. Посетителю не терпелось начать разговор.

Мы обменялись обычными любезностями. Он провел в Индии одиннадцать лет, по большей части в районе Хайдарабада. Паства его состояла из простых солдат, а еще тех, кому не повезло оказаться в тюрьме военной полиции. Сейчас преподобный проводил отпуск в Лондоне и, как он не преминул снова заметить, посещал курсы в лондонской школе при миссии, надеясь получить диплом помощника врача.

Неудивительно, что мистер Дордона знал капитана Кэри: в Хайдарабаде проживало не так много англичан, а в церковном справочнике Крокфорда мы сегодня утром как раз вычитали, что отец покойного капитана был священником англиканской церкви и интересовался евангелизмом. Родители даже выбрали сыну имя из Ветхого Завета. Иахлеилу наверняка с детства прививали добродетельность и богобоязненность.

Холмс слушал гостя предельно внимательно, нахмурив брови, а когда тот замолк, живо поднял голову.

— Прекрасно, мистер Дордона. Но я не очень понимаю, какой помощи вы ждете от моего коллеги, доктора Ватсона, или от меня. Почему пришли именно к нам? Отчего же в Скотленд-Ярде не поверят столь честному и прямому человеку? Неужели они решат, что вы приехали в Англию, чтобы кого-нибудь убить?

Губы Холмса изгибались в чуть презрительной усмешке. Неудачная шутка? Или же мой друг решил проверить одну из своих блестящих догадок и вывести нашего свидетеля на чистую воду? Собеседники внимательно смотрели друг на друга, но никто из них даже бровью не повел. По всей видимости, детектив иронизировал.

Широкий неудобный воротничок гостя был накрахмален до такой степени, что блестел, словно эмалированный. Теперь же мистер Дордона весьма решительно выставил вперед подбородок поверх жесткой колоратки.

— Мистер Холмс, я не ищу личной выгоды и лишь несу послание, переданное покойным капитаном Кэри всем тем, кто готов выслушать его. Скотленд-Ярд его слушать не будет, и военное министерство тоже.

— А мы с доктором Ватсоном будем?

— Судите сами, сэр. Я был с капитаном Кэри в его последние часы. Накануне в воскресенье приехал из Лахора на службу в гарнизонную церковь Хайдарабада: тамошние солдаты отправлялись в Кветту, их ждала битва. И не сразу вернулся в Лахор.

Сэмюэль Дордона на мгновение умолк, словно желая показать Холмсу: он сам решит, как и что говорить. А потом поведал нам свою историю. Создавалось впечатление, что он репетировал этот рассказ и не единожды мысленно прокручивал его в голове по пути из Индии, боясь забыть подробности.

— Мы с капитаном Кэри знали друг друга. Я весьма его уважал. В тот вторник его жена прислала мне записку с просьбой немедля явиться к ним в бунгало. В газетах писали о наряде, ответственном за уборку палаток, в которых жила вторая рота.

— Мы читали репортажи о расследовании гибели капитана.

— Свидетели утверждали, что солдаты подняли деревянный настил палатки, один из них поскользнулся на грязной земле и выпустил свою ношу. Об этом тоже упоминалось в газетах?

— Да, но про грязную землю не было ни слова, насколько я помню.

— Я сходил на это место следующим же вечером. Совершенно сухо, сэр. Дожди не шли более месяца. Никакой грязи. Просто не на чем было поскальзываться ни в тот день, ни накануне.

— Мистер Дордона, споткнуться можно где угодно. Но умоляю, продолжайте.

— Вы много знаете о тамошних армейских обычаях, — решил я подбодрить своего клиента. — Подобные происшествия случались раньше?

— Никогда, сэр, — покачал головой Дордона. — Конечно же, когда имеешь дело с ломовыми лошадьми, их ни в коем случае нельзя пугать.

— Но вас на месте происшествия не было? — уточнил Холмс. — То есть вы не видели, как капитан Кэри упал?

— Мистер Холмс, я беседовал с двумя людьми, которые присутствовали при этом. Они рассказали мне ту же историю. Когда я пришел в бунгало, моего друга уже осмотрел полковой хирург. О характере повреждений оставалось лишь гадать. Мы не знали, насколько задеты внутренние органы. Врач надеялся, что в кишечнике нет разрывов.

— Не могли бы вы, — вдруг, будто между делом, попросил Холмс, — сделать нам одолжение и записать имя хирурга? А лучше имена всех свидетелей. Полагаю, понадобится полный список действующих лиц.

Меня неприятно удивил тон моего друга — скептический и отчасти даже грубый.

— Имена? Но я не думаю…

Неожиданное предложение сыщика явно расстроило гостя.

— Будьте любезны! — еще раз попросил Холмс едва ли не с усталым вздохом.

— Я сам все запишу. Рассказывайте, мистер Дордона, — вмешался я, взяв в руки карандаш и блокнот.

Что, черт возьми, замыслил мой коллега?

— Хирург, майор Каллахан, — продиктовал преподобный, не отрывая глаз от карандаша. — Миссис Кэри, я о ней уже упоминал.

— Врач оставался у постели раненого? — уточнил я.

— Сначала он дежурил в бунгало, но потом ему пришлось уйти, его ждали другие больные. Я и Энни Кэри просидели с капитаном всю ночь. Он то приходил в себя, то снова впадал в забытье. Однако в минуты просветления его речь была отчетливой, он не бредил, хотя расследование указывает на это. Неправда, Кэри был в здравом рассудке и понимал, что говорит, так же как вы или я.

— Вы, сэр, — холодно сказал Холмс после небольшой паузы, — священник из иностранной медицинской миссии. Но, если верить вашему утверждению, вы не медик? Или как?

Меня снова удивил его тон. Мистер Дордона, казалось, окаменел, сидя на краешке кресла — прямой как палка, руки стиснуты, темные глаза не отрываясь смотрят на Холмса. «Глиняная черепица» на его голове выглядела нелепо.

— Сэр, я решил посвятить отпуск учебе и получить диплом помощника врача. Надеюсь научиться оказывать первую помощь и тем самым помогать своей пастве по возвращении в Индию. Только и всего.

— Специальная офицерская комиссия не вызывала вас в связи с этим делом? — спросил я.

Мистер Дордона переводил взгляд с меня на Холмса, будто бы решая, кому же из нас можно довериться.

— Комиссию собрали уже после расследования. Я в то время находился на пути в Англию. Да меня и не стали бы вызывать. Какие улики мог я предоставить? Как вы отметили, на месте происшествия я не был. То, что поведал на смертном одре капитан Кэри, невозможно подтвердить, да и, пожалуй, не следовало предавать огласке. К сожалению, хирург заявил, что пострадавший находился в полубессознательном состоянии. Иначе говоря, бредил. Опять это ужасное слово! Что мог я возразить? Поэтому и пришел со своей историей к вам, джентльмены.

— Какие прогнозы делал врач? — спросил я. — Полагаете, капитан Кэри знал, что умирает? С точки зрения закона это очень важно и может существенно повлиять на то, как будут расценены его последние слова, даже если их нельзя проверить.

— Думаю, он понял это не сразу. Майор Каллахан сперва полагал, что больной выкарабкается, так ему и сказал. Оставалась надежда, что кишечник не порван. Хирург велел делать горячие припарки, чтобы приглушить боль. Но ничего более не предпринимать.

— Я сам посоветовал бы то же, — кивнул я.

— Жена капитана, Энни, очень переживала. Бедняжка просила дать ему немного опиумной настойки, чтобы хоть немного облегчить страдания. Но хирург был против. Сказал, что настойка снимет боль, но из-за нее не распознать будет новых симптомов.

— Тоже правильное решение, пока есть надежда сохранить жизнь.

— До самого вечера казалось, что кишечник все-таки не поврежден. По словам доктора, предполагать столь серьезное ранение было преждевременно. Ночью мы продолжали делать больному припарки и поить его теплой водой. Но к тому времени капитан ужасно сдал, глаза запали и щеки ввалились. Доктора называют это гиппократовой маской, так, во всяком случае, говорили дознаватели. Очень дурной знак. Я видел: дело плохо. Наутро состояние не улучшилось. Ему прописали скипидар.

— Зря, — покачал я головой. — Слишком поздно. Температура упала?

— Да. И продолжала опускаться. Разумеется, диагноз к тому времени поменялся. Кишечник все же пострадал. Врач подтвердил перитонит, сказал, ничего уже нельзя сделать. Сообщил мне, что часа через два Кэри потеряет сознание, а к вечеру, скорее всего, умрет. Так и произошло.

Мы на несколько мгновений замолкли.

— И вы, — чуть мягче спросил сыщик, — его исповедали?

— Мистер Холмс, я просто был с ним рядом той ночью. Бедняга рассказал бы свою историю кому угодно. Энни, его жена, изнемогала от усталости, и я уговорил ее немного поспать.

Сколь часто мне, врачу, доводилось сталкиваться с подобным! Пусть Сэмюэль Дордона был жалким, нищим миссионером, но в те роковые часы показал себя верным другом капитана и его супруги.

— В ту ночь, — продолжал наш гость, — Кэри разговаривал со мной. Он мучился от боли, иногда ненадолго проваливался в дрему. Но, клянусь, говорил правду. Одного он не сумел объяснить: как именно произошел несчастный случай. Все обрушилось внезапно, будто гром среди ясного неба. Таковы его собственные слова. Кэри пришел в себя уже в бунгало. Память его из-за шока или морфина, который наконец ему дали, была затуманена.

— Но он рассказал вам про принца?

— Да, мистер Холмс. После той ночи я записал все слово в слово и затвердил наизусть, а потом сжег бумаги. У меня хорошая память. И тренированная. Священникам приходится выучивать проповеди и молитвы. В свой последний час капитан Кэри поведал мне историю, которую, как он поклялся, не рассказывал раньше ни одной живой душе. Даже собственной жене, боясь поставить под угрозу ее жизнь. Кэри уже знал о неизбежном конце и решил, что правда об убийстве не должна умереть вместе с ним.

— Убийстве? — переспросил Холмс, просиял и протянул гостю раскрытый портсигар. — В самом деле? Прошу, мистер Дордона, продолжайте.

— Когда погиб принц, отрядом охраны командовал капитан Кэри. К тому времени было предпринято столько усилий, чтобы обеспечить безопасность наследника, что в лагере у Кровавой реки все беспрестанно шутили на эту тему. За несколько дней до трагедии принц и капитан Кэри встретили генерала Ивлина Вуда. Усаживаясь на коня, тот крикнул: «Сэр, вас еще не насадили на копье?» Луи Наполеон со смехом отозвался: «Нет, сэр! Пока еще нет!» Понимаете?

— Кто был с ними в тот день? — спросил я.

— В отряде капитана Кэри, — начал мистер Дордона почти нараспев, словно затвердивший урок ребенок, — были кавалеристы из полка Беттингтона и еще шестеро из племени басуто. Они выехали в саванну, возглавляемые принцем и майором Гренфеллом. Майор покинул соотечественников спустя некоторое время. Они взяли проводника из местных, который мог при необходимости выступить переводчиком. Отряд скакал вдоль гребня холма, внизу расстилалась равнина. Туземцев было бы видно издалека.

— А они не ездят верхом?

— Нет, доктор. Они передвигаются пешком. Зулусам не под силу догнать верховых. Оставляя отряд, майор Гренфелл напоследок в шутку сказал, чтобы принц остерегался пули. Тот снова рассмеялся и ответил, что капитан Кэри сумеет его защитить.

— И они сделали привал на обед?

— Да, и перед этим тщательно осмотрели окрестности в бинокль. Отряд расположился на вершине холма. Вокруг — ни души. В царившей на равнине тишине можно было расслышать даже самые отдаленные звуки. Около часа офицеры делали наброски для карты местности, а потом уселись трапезничать. У подножия холма находилась заброшенная деревенька, всего пять хижин. Патрульные обшарили их, но обнаружили лишь трех бродячих псов. Там уже давно никто не жил. Тогда они набрали в реке воды, разожгли костер, заварили кофе и приступили к еде.

— И сколько они пробыли на том холме?

— Судя по всему, около трех часов. Капитан Кэри не хотел задерживаться, но Луи Наполеон никуда не торопился. Командовал-то отрядом Кэри, но трудно было спорить с принцем империи. Именно из-за этого и произошла трагедия. Луи Наполеон вел себя не как на разведке, а как на пикнике. Появился проводник и сообщил, что видел туземца на дальнем холме.

Мистер Дордона опустил глаза, словно подготавливая слушателей к самой драматической части истории.

— Чужак, даже если и был там, не представлял угрозы на таком расстоянии. Однако капитан Кэри настоял на том, что нужно седлать лошадей. Его послушались, и сам принц выкрикнул: «По коням!» Будто бы это он командовал отрядом. Каждый кавалерист поставил ногу в стремя и ухватился рукой за луку седла. И вдруг послышались выстрелы. Ни один не попал в цель: туземцы плохо управляются с винтовками, стрелки из них никудышные. Но некоторые лошади испугались. И тут прямо из высокой травы совсем рядом с деревней выскочило около тридцати или сорока зулусов.

— Несколько десятков туземцев, которых там, по всем признакам, быть не могло? — уточнил я.

— Непонятно, как они там оказались, да еще в таком количестве. И бедняга Кэри растерялся. Ведь в окрестностях провели разведку.

— Действительно, — тихо промолвил Холмс ледяным тоном, словно ему уже все было ясно.

Но Сэмюэль Дордона еще не закончил рассказ.

— Первым погиб Роджерс, один из кавалеристов. Его лошадь вырвалась и ускакала, испугавшись выстрелов. Остальные сумели удержать коней. Конечно же, Роджерс ничего не мог поделать. Видимо, он укрылся в хижине и отстреливался, пока его не пронзили копьем. У нескольких зулусов были винтовки Мартини — Генри, захваченные под Изандлваной, но сражались они в основном копьями, это оружие им куда привычнее. Ассегай вонзился в спину кавалериста Эйбеля, и тот упал с коня. Вероятно, его настигла мгновенная смерть.

— А принц империи? Где был он?

— Принц удержал скакуна и готовился вскочить в седло, мистер Холмс. Он был первоклассным наездником, проделывал это сотни раз. Капитан Кэри видел, как Наполеон закинул ногу в стремя, и был уверен, что принц уже на коне. А потому повернулся и повел свой отряд прочь от деревни. Он думал, что они потеряли только Роджерса и Эйбеля. Кавалеристы неслись галопом. В последнюю свою ночь Кэри поклялся мне, что никаких сомнений в том, что Луи Наполеон догнал своих, у него не возникло. Капитан несколько раз оглядывался, но на траве лежали лишь тела Роджерса и Эйбеля.

— А принц? — спросил я.

— Между всадниками и туземцами оказалась хижина, — с видимой неохотой продолжил рассказ Дордона. — Она заслоняла происходящее. И вдруг капитан увидел, как конь наследника Перси мчится от деревни в их сторону без седока. Тогда Кэри понял, что его подопечный, по всей видимости, упал, когда садился в седло. Юный принц расстрелял все пули в револьвере и больше ничего не мог поделать. Его окружила толпа туземцев. Все было кончено за несколько секунд, джентльмены. Что бы ни утверждали в суде, Кэри поклялся мне: даже пожертвуй он собственной жизнью, принца не удалось бы спасти. Капитан не был трусом и говорил правду.

— Не удалось бы спасти в тот момент, но можно было предвидеть засаду, — сказал Холмс, поднимая на собеседника задумчивый взгляд.

— Мистер Холмс! Разведчики предприняли все меры предосторожности, туземцев просто не могло там быть! Неужели вы не понимаете?

— Интересное утверждение, мистер Дордона. Я вижу как минимум с полдюжины разных способов, с помощью которых убийца мог привести туда зулусов. Если, конечно, мы допустим существование этого злоумышленника неизвестной нам расы и национальности. Но я верю вашим словам о том, что капитан Брентон Кэри сделал для защиты принца все возможное. Вы довольны?

Я внимательно наблюдал за нашим гостем. Он, конечно, удержался от улыбки облегчения, но с плеч его будто упала тяжкая ноша.

— Наконец-то, мистер Холмс! — благодарно кивнул он. — Вы первый, кто пришел к такому выводу, помимо, разумеется, самого Кэри.

— Итак, — осторожно продолжал мой друг, — погибло трое — кавалеристы Роджерс и Эйбель, а затем принц. Правильно?

— Точно так, сэр. И никого из них нельзя было спасти. Зулусы, атаковавшие отряд, сразу же сбежали. Вероятно, побоялись преследования. Капитан Кэри с отрядом вернулся в лагерь на реке Упоко. Там их встретили полковник Редверс Буллер и генерал Ивлин Вуд. Оба, насколько мне известно, храбрые вояки, кавалеры ордена Виктории. Буллер заявил, что Кэри следует пристрелить. Другие поначалу вообще не верили рассказу о происшедшем. Один из лейтенантов девяносто восьмого полка в тот вечер пришел в офицерскую столовую и рассказал ужасные новости. Но остальные решили, что он шутит, и со смехом забросали беднягу хлебными шариками. Ведь про гибель принца уже столько раз шутили.

— Простите, — холодно прервал его Холмс, — но эту историю, насколько я понимаю, уже слышали офицеры, занимавшиеся расследованием, и судьи. В чем же заключается ваша тайна?

Теперь, немного успокоившись, Сэмюэль Дордона забыл об осанке и откинулся в кресле. Голос его стал тише, речь — медленнее.

— Никто на суде не упоминал о всаднике, мистер Холмс. Его видел на вершине холма один из кавалеристов. Именно об этом рассказал мне в ту роковую ночь несчастный Кэри.

Дордона ненадолго смолк, словно проговаривая про себя все подробности.

— Мистер Холмс, с того самого холма возле заброшенной деревни отряд принца делал картографическую съемку местности как раз перед обедом. Это единственная стратегическая высота на несколько миль вокруг. Всадник не мог не увидеть оттуда готовящихся к нападению зулусов, а значит, должен был непременно предупредить расположившихся внизу товарищей. Но не сделал этого. Быть может, джентльмены, этот человек поднялся на холм, чтобы проследить за нападением? Удостовериться, что все идет по плану? Именно этот вопрос не давал покоя Кэри в его последние часы. Вы понимаете?

— Прекрасно понимаем, — тихо отозвался Холмс. — А кто видел этого всадника?

— Рядовой Пьер ле Брюн, выходец с Нормандских островов. Его часто брали в отряд принца, ведь ле Брюн хорошо говорил по-французски. Тот всадник на холме, кем бы он ни был, не спешился. Его одежда напоминала форму натальских добровольцев, но подобные шляпы и мундиры носили многие. Он сидел на серой в яблоках лошади, очень светлой масти. Ле Брюн скакал последним, и ему видно было вершину, тогда как остальные уже не могли ее наблюдать.

— А где он сейчас?

— Этого капитан Кэри не знал, — покачал головой мистер Дордона. — Неизвестно, куда тот делся, сэр. Ле Брюн пропал незадолго до трибунала, а история о загадочном всаднике превратилась в очередную легенду. Незадолго до своего исчезновения ле Брюн говорил одному из однополчан, что собирается попытать счастья в Трансваале и присоединиться к бурам-первопроходцам. Не он первый. Многим кажется, что в Трансваале золото и алмазы валяются под ногами. А после каждого сражения множатся разнообразные слухи, мистер Холмс, и выяснить правду уже не так-то просто. Солдаты вечно болтают о разных явлениях — об ангелах, о всадниках и пылающих в небе мечах.

— А этот всадник? — спросил я.

— Быть может, это просто перепевы легенды, которая появилась за несколько месяцев до тех событий, сразу после битвы у Изандлваны. Когда она подходила к концу, полковник Пуллейн отдал знамя двадцать четвертого пехотного полка лейтенанту Мелвиллу. В тот момент полковнику померещилось, что на перевале над лагерем показался верховой из передового отряда лорда Челмсфорда. Вместе с Мелвиллом из лагеря выехал и его денщик. Сам лейтенант погиб возле реки Буффало, но слуге удалось спастись. Так вот, он стоял неподалеку от своего хозяина и Пуллейна и слышал их разговор. Они обсуждали человека на серой лошади, который будто наблюдал за разворачивавшейся внизу трагедией. И отдал честь. Вот и все.

— И об этом всаднике рассказывал только капитан Кэри? Больше никто его не упоминал?

— Именно так.

— А теперь капитан Кэри мертв. Весьма удобно. Нам поразительно не везет со свидетелями, вы не находите, мистер Дордона? Они прямо-таки покидают нас один за другим! Лейтенант Мелвилл. Ле Брюн. Капитан Кэри. Вот так и бывает с историями о призраках. Каждый знает кого-то, кто видел неуловимое привидение, но никто не может лично подтвердить факт его существования.

На мгновение лицо Сэмюэля Дордоны приняло разочарованное выражение, будто мы специально разожгли в нем пыл рассказчика, а потом посмеялись над его историей.

— Мистер Холмс, я передаю вам лишь то, что услышал от капитана. В привидения я верю не больше вашего. Кэри умирал и, быть может, именно поэтому говорил со мной о призраках, если в окрестностях Изандлваны и вправду являлась бесплотная тень. Одному Богу известно, откуда пошла легенда. Офицеры не верят в нее, и лишь немногие уцелевшие в той бойне рядовые пересказывают ее друг другу.

— Рад это слышать, сэр. Все имеющиеся у нас доказательства указывают на всадника. Удивительно. Разумеется, в тех краях многие ездят верхом. Быть может, то был одинокий путник, который чудом не угодил в засаду вместе с остальными и благодарил Небеса или же благоразумно решил воздержаться от участия в схватке. Да и что ему было делать, когда отряд удирал во весь опор? Ринуться на верную гибель от копий зулусов, вместо того чтобы спасать свою шкуру? Вряд ли капитану Кэри стоило на это рассчитывать.

— Мистер Холмс, вы мне не верите?

— Напротив, мистер Дордона, — ответил мой друг уже совершенно другим тоном. — Охотно верю. Признаюсь, у меня были некоторые сомнения до вашего визита. Однако они развеялись, когда я услышал эту историю. Да и как же иначе? Я, конечно же, не могу ничего с уверенностью сказать про Изандлвану. Иногда даже обычный пустяк может послужить причиной трагедии. Но гибель принца — иное дело. Давайте же ею и займемся.

Мистер Дордона застыл, подобно сфинксу, на краешке кресла.

— Забудем о призраках, сэр, — тихо продолжал Холмс, — и сосредоточимся на войне. Несколько десятков мужчин, вооруженных копьями и ружьями, не могут незаметно приблизиться к деревне по плоской и хорошо просматриваемой местности. Если только им кто-то не помогает. Ваш всадник на холме не призрак. Он прятался там от отряда капитана Кэри и видел окрестности как на ладони. Оттуда этот субъект с легкостью мог давать указания нападающим.

Сэмюэль Дордона не сводил с Холмса глаз.

— И как же это удобно — свалить все на тень, привидение из прерий, страшилище из солдатских легенд! Сэр, мы можем, если позволите мне использовать здесь химический термин, применить простой тест — лакмусовую бумажку. Если бы действительно существовал некий всадник, не повинный в смерти принца, он непременно сообщил бы об увиденном по возвращении в лагерь. Где бы тот ни находился. Или уж, по крайней мере, рассказал бы кому-нибудь из товарищей. Суд над капитаном, конечно, нельзя назвать справедливым, но предварительно проводили тщательное расследование, собирали доказательства. Призрак или человек — другом капитану Кэри тот всадник точно не был. Ведь иначе случайный свидетель постарался бы помочь, вступившись за честь невиновного, так ведь?

— Спасибо, мистер Холмс. — Лицо Дордоны в первый раз озарила улыбка. — Спасибо вам, сэр.

— И не стоит забывать, — жестом призвав его к молчанию, продолжил Холмс, — о рядовом ле Брюне. Судя по вашему рассказу, ему незачем было выдумывать подобную историю. Значит, наш всадник оказывается не призраком, а самым настоящим злодеем.

Сэмюэль Дордона словно решился после долгих раздумий ринуться во все тяжкие.

— Мистер Холмс, жду вас завтра в Карлайл-меншенс. Приходите с доктором Ватсоном, и сами увидите доказательство искренности моих слов и существования всадника — это его уцелевшие в сражении у Изандлваны называют «смертью на коне бледном»! Сейчас я вынужден умолкнуть, но скоро сумею убедить вас в ужасной правде, которую знал капитан Брентон Кэри.

— Дорогой мистер Дордона! Я готов следовать за вами сию же минуту, если вы собираетесь предоставить доказательства!

Наш гость чуть отпрянул:

— Мистер Холмс, доказательства еще нет на месте. Но оно будет завтра, не беспокойтесь. Его хранят в надежных руках. Приходите. Скажем, в три часа. Я докажу вам, что в тот день возле Кровавой реки произошло убийство. Как только вы узнаете тайну, я перестану быть единственным, кому она ведома, и наши враги не смогут более ничего скрывать. Но пока я один храню секрет, жизнь моя под угрозой, а вместе с ней и правда.

Я собирался было принять приглашение, но наш суровый обличитель в потертом черном одеянии еще не закончил свою речь.

— Капитан Кэри убедил меня, что зулусов нельзя винить в гибели принца. Такое отношение имеет к убийству оружейник, изготовивший револьвер, из которого потом злодей стреляет в императора в Москве или Париже. Но здесь кроется нечто большее, то, о чем не упоминал даже несчастный Кэри. Вы же понимаете?

— В самом деле, — произнес мой друг мирным тоном, словно успокаивал разошедшегося безумца.

— Мистер Холмс! Изандлвана! Принц империи! Катастрофа у Лэнгс-Нек! И еще более страшное поражение у горы Маюба! Осада Кимберли! Потеря огромных территорий, а вместе с ними и стольких богатств. И все это произошло с молниеносной скоростью, одно за другим, будто тщательно спланированная кампания.

У меня мурашки пробежали по спине, когда я услышал страстные восклицания из уст этого тихого священника. Те же самые мысли донимали меня в последние два года.

Сэмюэль Дордона поднялся и поглядел на меня и Холмса:

— Господа, до встречи. Завтра я вас не разочарую.

— В полиции вам бы не поверили, — произнес мой друг, не вставая с места, — в военном министерстве тоже. Мистер Дордона, чем именно мы заслужили эту честь? По-моему, вы еще не признались, почему именно к нам решили прийти со своим рассказом. Весьма любопытно.

Фраза, произнесенная невинным тоном, заставила Дордону остановиться у двери.

— Я явился сюда по рекомендации единственного человека, которому смог доверить часть этой страшной правды.

— Очень хорошо, — ответил Холмс спокойно, но без тени ободряющей улыбки. — Этот человек порекомендовал вам обратиться ко мне, когда рассказывал, что сталось с пропавшим солдатом, грузившим палатки в лагере в Хайдарабаде? Тем самым, который поскользнулся на воображаемой грязи и выпустил деревянный настил? По чьей вине и произошел так называемый несчастный случай, в результате которого капитан Кэри получил смертельное увечье?

Я уже упоминал, что за годы, проведенные в Индии, лицо Сэмюэля Дордоны покрылось желтоватым загаром. Теперь же из-под него показался едва заметный румянец. Холмс поймал нашего гостя в ловушку. И выбраться из нее можно было, лишь сказав правду. А священник не казался мне лживым человеком.

— Да, именно тогда. Почему вы спрашиваете?

— Потому, мистер Дордона, что в своем рассказе вы опустили это важное звено в цепи доказательств. И что же случилось, позвольте узнать? Почему ни во время расследования, ни на суде не прозвучали слова важнейшего свидетеля?

— Рядовой Арнольд Левенс, мистер Холмс, пропал в тот же самый день, когда произошел несчастный случай. А вместе с ним и еще один человек. Полагаю, они оба побоялись предстать перед судом. В Индии исчезнуть проще простого. Это же не Альдершот. Следователи не смогли их разыскать.

— Весьма удобно!

— Мистер Холмс, — укоризненно улыбнулся Дордона, — солдат обычно отправляют в наряд не случайно, а в наказание за какой-то проступок. Они не были святыми. Как я уже сказал, рядовой Левенс и рядовой Мосс сбежали из лагеря в тот же день. Их недосчитались на вечерней перекличке.

— Простите за навязчивость, но позвольте еще раз спросить: что же с ними стало?

— Рядового Мосса больше никто не видел. Неизвестно, жив он или нет. А тело Левенса через несколько месяцев после расследования гибели Кэри обнаружили в свежевырытой канаве к северу от Калькутты. Об этом писали в местной газете. Труп пролежал в канаве некоторое время, и причину смерти установить не удалось. Его опознали по содержимому карманов. Вполне обычный конец для дезертира, бедняга дошел до крайности, видимо, был пьян.

— Самоубийство?

— Бывает и такое, мистер Холмс, но чаще происходят несчастные случаи. Иногда достаточно напиться и упасть в канаву.

— Иногда и с чьей-нибудь помощью. Большое спасибо, мистер Дордона, — почти весело ответил Холмс. — Увидимся завтра.

Мы с другом наблюдали в занавешенное прозрачным тюлем окно за медленно удаляющейся фигурой мистера Дордоны. Священник уселся в ожидавший его кеб и уехал. Должно быть, в Викторию.

— Его история прозвучала вполне искренне, — сказал я, убирая со стола бумаги, чтобы горничная миссис Хадсон могла поставить чайник и чашки.

Шерлок Холмс все еще смотрел в окно.

— Полагаю, — произнес он, словно не услышав моего замечания, — письмо писал совсем не мистер Дордона. Кто-то сделал это за него и, вероятно, отправил от его имени, не оставив своему коллеге выхода и принудив явиться к нам.

— Какие у вас основания так думать, Холмс?

— Самые веские, дорогой Ватсон. Вы заметили, как он побоялся взять карандаш в нашем присутствии?

— Но это ровным счетом ничего не значит!

— Вы уверены? Дело не только в почерке. Перечитайте письмо. И скажите, мог ли тот мистер Дордона, который только что был здесь, сам его написать? Письмо типичного священника из пьесы, как, впрочем, и одеяние. Совсем не похоже на того предприимчивого джентльмена, с которым мы имели честь познакомиться. В этом деле замешаны двое. Кто второй участник, пока не могу вам сказать. Но собираюсь это выяснить как можно скорее.

— Вы полагаете, Сэмюэль Дордона — преступник? Не может быть!

— Вы неправильно меня поняли, Ватсон. Мистер Дордона — порядочный и честный человек, добрый друг покойного капитана Кэри. Иначе не пришел бы к нам. Но, как ни удивительно, при этом он еще и расчетливый обманщик. Честный обманщик — прелестное сочетание, вам не кажется? Прямо благородный вор или заботливый убийца из произведений Роберта Браунинга.

Холмс отвернулся от окна. Я внимательно наблюдал за ним, понимая, что он не скажет больше ни слова.

— Ну, завтра в три часа мы все выясним в Карлайл-меншенс.

— Ватсон, — отозвался Холмс, бросив на меня изумленный взгляд, — я вовсе не намерен появляться там завтра в три часа.

— Холмс, я вас не понимаю. Вы же сами сказали ему, что придете.

— Не понимаете? Прекрасно. Я не собираюсь соваться в ловушку, которую устроил мистер Дордона или кто-нибудь другой. Еще до трех часов дня я детально разведаю обстановку в Карлайл-меншенс. Если кто-то и попадется в силки, Ватсон, то их расставлю я.

Разговор прервал легкий стук в дверь. Вошла Молли с подносом, на котором стояли чашки, чайник и тарелка с булочками.

Как справедливо заметил накануне Холмс, мы не были завалены заказами. И от успеха нынешнего дела зависело многое, быть может даже будущее детективного агентства. Но в тот день мы более не говорили ни об убийстве принца империи, ни о смерти капитана Кэри, словно эти события не имели ровно никакого значения. Холмс вытащил из кофра скрипку и занялся недавно обнаруженными сочинениями Арканджело Корелли, итальянского композитора восемнадцатого века.

Только лучше узнав Холмса, понял я эту особенность его характера. Сыщики из Скотленд-Ярда, над которыми он столь часто подшучивал, не могли угнаться за ним именно потому, что считали свою работу рутиной, а мой друг относился к ней как к искусству. Когда он был, казалось, целиком поглощен музыкой высших сфер, его охватывало то самое вдохновение, которое помогало разрешить хитроумные, но вполне земные загадки.

Примерно через час Холмс объявил, что желает прогуляться по Риджентс-парку. По его тону я понял, что в попутчиках он не нуждается, а когда чуть позже выглянул в окно, то увидел, что мой друг быстрым шагом направляется не в парк, а в сторону станции метро.

7

На следующее утро Холмс поднялся раньше обычного, и в начале одиннадцатого мы отправились на стоянку кебов возле Риджентс-парка. И при этом ни словом не обмолвились о том, кому собираемся устроить ловушку в Виктории и в чью западню можем попасться сами, если припозднимся! Весна выдалась прохладной, но розовые цветы миндаля на Парк-лейн уже начали распускаться, и мы любовались ими из окна экипажа. Лошадь шла быстрой рысью.

— Всегда полезно обследовать местность, Ватсон, — сказал мой друг, махнув рукой в сторону Грин-парка. — Грубейшей ошибкой с нашей стороны было бы позволить противнику первому занять выгодную позицию, если уж схватка неизбежна. В этом неблагополучном районе полным-полно так называемых многоквартирных домов. Подобные постройки и станции подземки здесь на каждом шагу.

Мы проехали Гайд-парк, окруженный домами в классическом стиле, потом миновали Гросвенор-плейс с ее фасадами, украшенными колоннами. Но вот кеб свернул на перепачканную сажей Карлайл-плейс сразу за железнодорожным вокзалом Виктория.

— Честно говоря, мне очень хотелось бы застать преподобного Дордону в добром здравии. Что бы вы о нем ни думали, Холмс, он, по всей вероятности, подвергает себя немалой опасности из-за своего покойного друга, капитана Кэри. Мне Дордона не кажется лжецом.

— Честный лжец, — чуть поморщившись, поправил меня Холмс. — Я не зря выбрал такое определение.

Карлайл-меншенс оказался довольно мрачным, утопающим в тени пятиэтажным зданием из потемневшего от времени кирпича. Лепнина на фасаде пожелтела. Напротив (на мой взгляд, чересчур близко) стоял похожий архитектурный шедевр. Узенькие улочки Виктории были наводнены такими вот современными монстрами в романском или венецианском стиле. Из их окон открывался, как правило, довольно унылый вид на стены соседних строений.

Однако этот район превосходно подходил тем, кто не желал привлекать к себе внимания. В то время в Лондоне появлялось все больше одинаковых доходных домов с безымянными владельцами и квартиросъемщиками. Здесь не жили постоянно, лишь снимали угол на короткое время, чтобы сэкономить на гостинице. Среди постояльцев, к примеру, были одинокие офицеры или чиновники, приехавшие в отпуск из Индии или Африки. Хотя даже такая квартира казалась чересчур дорогой нашему мистеру Дордоне.

Тут селились и молодые провинциалы, приезжающие в Лондон, чтобы сдать экзамены в адвокатуру или поступить на службу в Министерство иностранных дел. Запросы их были скромны: крыша над головой да гвоздь в стене, на который можно повесить шляпу. Здесь жили в основном холостяки, реже незамужние дамы, и почти никогда — семейные пары. В холле внизу обычно сидел портье, а днем приходила горничная — прибраться, постирать и застелить кровати. Вокруг Виктория-стрит располагались многочисленные недорогие кафе, где квартиросъемщики столовались за несколько шиллингов в неделю. Они редко разговаривали друг с другом и часто не знали соседей по именам, впрочем, их не слишком интересовало, что творится вокруг.

Двери Карлайл-меншенс были распахнуты, по всей видимости, чтобы проветрить помещение. В холле у самого входа стоял щуплый человечек средних лет в коричневом сюртуке и галстуке. В желтоватом лице и темных глазах выражалась глубочайшая печаль, столь же унылым бывает мопс, который потерял след хозяина. Этот тип время от времени принимался о чем-то расспрашивать облаченного в ливрею портье за стойкой и словно что-то разнюхивал.

— Полагаю, — пробормотал Холмс, — мы с вами все-таки угодили в ловушку. И разумеется, кто же еще мог ее подстроить?

Я сразу же узнал в этом суетливом хорьке нашего знакомца из Скотленд-Ярда, инспектора Лестрейда. Это про него и Тобиаса Грегсона Холмс говорил, что они выделяются среди прочих растяп из Управления уголовных расследований. Инспектор оглянулся и удивленно приподнял брови:

— Мистер Холмс? Доктор Ватсон? Сэр, только не говорите, что тоже занялись этим делом! Газетчики уже окрестили его «убийством в Карлайл-меншенс».

Сердце замерло у меня в груди. Неужели случилось страшное и наш давешний гость, Сэмюэль Дордона, мертв?

— Так и окрестили? — с улыбкой переспросил Холмс. — Нас, Лестрейд, в первую очередь интересует личность убитого, именно от этого зависит мое участие в деле. Вы уже это выяснили, полагаю?

— Еще нет, мистер Холмс, — отозвался инспектор, понизив голос, чтобы портье ничего не услышал. — Сказать по правде, сэр, я бы дорого дал за сведения о личности покойного. Пока, к сожалению, он решил нам ее не раскрывать. Судя по всему, этот человек пришел сюда на своих ногах и с пустыми карманами. Если только грабитель не обобрал его до последнего пенни, прихватив заодно и билет на омнибус. Но быть может, вам милее эта точка зрения.

— Но это все-таки убийство? Иначе полицейский вашего ранга сюда бы не явился.

— Убийство, сэр, будьте покойны, — решил покапризничать за наш счет Лестрейд. — Если только, конечно, вы не заявите, что он выстрелил себе в голову, а потом, чтобы позлить Управление уголовных расследований, спрятал оружие. Сэр Мелвилл Макнайтен еще не прибыл. У нашего начальника сегодня утром заседание в Министерстве внутренних дел. По поводу тех взрывов, устроенных ирландцами. Не явиться туда он не мог, но настаивал, чтобы мы без него не начинали. Так что, мистер Холмс, никто ничего тут пока не трогал, только медик осмотрел тело. Кто знает, быть может, несчастный был вашим другом?

— Безымянный труп, — одобрительно протянул Холмс.

— Все они начинают именно так, сэр.

— Но кто-то же снял комнату, в которой его нашли, и у того человека должно быть имя.

— У меня дело к преподобному Сэмюэлю Дордоне, — вмешался я. — Он мой клиент.

— Понимаю, доктор, — скривил губы в усмешке Лестрейд. — Но, насколько мне известно, никакого Сэмюэля Дордоны здесь нет.

— Разве он не снимал квартиру под номером сорок девять? Кто же тогда в ней жил?

— Точно не ваш мистер Дордона, доктор.

Инспектор повернулся и направился к лестнице, мы поспешили следом.

— Если верить конторской книге, — весело разглагольствовал он на ходу, — квартиру арендует иностранная медицинская миссия Евангелической церкви. А по нашим сведениям, эта организация никогда не имела с Карлайл-меншенс никаких дел. Да и вообще, по всей видимости, не существует.

Холмс быстро поднимался вслед за Лестрейдом по гранитной лестнице, шагая сразу через две ступеньки, а я замыкал шествие. Лестницу освещал тусклый свет, пробивавшийся сквозь пыльный стеклянный купол над нашими головами. На площадке четвертого этажа лежал потрепанный узорчатый ковер, стояли два плетеных стула и засохший папоротник в терракотовом горшке. При появлении инспектора охранник в полицейской форме тут же вскочил с места и вытянулся. На коричневой двери, возле которой он сидел, висела латунная табличка с номером сорок девять. Лестрейд легонько постучал, и ему открыл констебль в штатском.

— Благодарю, констебль Николс. Дальше мы сами. Присмотрите пока за портье. Пусть ни с кем не обсуждает это дело. И проследите за всеми уходящими и приходящими.

Когда дверь за Николсом закрылась, Лестрейд повернулся к нам:

— Мистер Холмс, его обнаружили утром. Между восемью и девятью часами. Чертов портье тут же, еще до нашего приезда, помчался в «Стандард» и продал им новость за полсоверена. Уже сейчас мальчишки-газетчики кричат о ней на всех углах, через час она будет в печати, и об убийстве на Карлайл-меншенс можно будет прочитать сегодня в вечерних выпусках. А мы еще не начали расследование. Писаки, разумеется, не опубликуют подробностей, но для них главное — заголовок.

Лестрейд сделал шаг назад, чтобы мы могли видеть комнату.

— Врач уже закончил осмотр. В этом районе, как обычно, работает доктор Литлджон. Огнестрельное ранение в голову. Пока это все, теперь нужно вскрытие. Мы ничего не предпринимаем и ждем сэра Мелвилла. — Лестрейд со вздохом обвел взглядом помещение. — Обычно-то справляемся с убийством уже к обеду. Но здесь другой случай, джентльмены. Запутанный. Иначе и не скажешь.

Из-за скудной обстановки и голых стен мрачная гостиная казалась очень большой. Два подъемных окна выходили на многоэтажный дом Лэндор-меншенс. Одна дверь вела, по всей видимости, в спальню и ванную, другая — в кухню. Стены разделял надвое деревянный бордюр, темно-зеленые пыльные обои над ним местами отслаивались, внизу темнел узор из поблекших цветов. Пол покрывал зеленый гладкий линолеум, на котором лежали два коврика: один перед камином, другой — за письменным столом. Круглый полированный обеденный стол с тремя стульями стоял у простенка между окнами. К дальней стене была придвинута тяжелая кушетка из красного дерева, обитая потрескавшейся черной кожей. Повсюду витал застарелый запах табака.

— В приемной у зубного и то уютнее, — заметил Лестрейд.

Посреди комнаты громоздился письменный стол с двумя тумбами, развернутый перпендикулярно к окну. В подобных районах воровство не редкость, а потому каждое окно изнутри закрывалось на защелку. Ее, очевидно, можно было открутить чем-нибудь вроде отвертки, а так рама опускалась только дюйма на два-три. В щели поддувало, и полупрозрачные занавески чуть колыхались от сквозняка.

Убитый сидел на стуле за письменным столом, вернее, лежал на нем, опустив голову на сгиб локтя и словно решив немного вздремнуть. Лицо было повернуто в сторону, мы с порога видели лишь затылок. Перепоясанный ремнем светло-коричневый клетчатый сюртук и краги могли принадлежать сельскому джентльмену, который недавно прибыл в Лондон и не знает еще, как здесь следует одеваться. Бедняга терпеливо дожидался визита сэра Мелвилла Макнайтена.

— Судя по всему, его прикончили рано утром, — объяснил Лестрейд. — Около семи. Доктор Литлджон неплохо разбирается в огнестрельном оружии. Занимался перестрелкой в фулемской прачечной в прошлом году. Так вот, он говорит, этого субъекта обнаружили почти сразу после убийства. Рана только-только перестала кровоточить. Взгляните сами, доктор Ватсон.

Инспектор подвинулся, словно приглашая меня осмотреть тело и подтвердить слова полицейского врача. Я дотронулся до челюсти умершего. Труп уже начал коченеть. Доктор Литлджон прав: убийство произошло около половины восьмого утра.

— Все верно, доктор Ватсон, — покровительственно заметил Лестрейд. — Я тоже проверил челюсть. Мускулы едва начали затвердевать. Уж нам-то эти хитрости известны. Разумеется, бывают исключения. В прошлом году, к примеру, у одной дамочки из Хокстона, алкоголички, случился эпилептический припадок, и трупное окоченение наступило мгновенно. Ее нашли возле дверей, она стояла совершенно прямо, холодная как лед, прислонилась к косяку и сложила руки на груди. Но здесь случай очевидный, только вот личность определить не можем.

Я склонился над умершим, стараясь не обращать внимания на инспекторскую болтовню, и Лестрейд тут же переключился на Холмса:

— Могу рассказать, как все произошло, сэр. Мы все занесли в протокол. Никто не слышал выстрела. А это странно, ведь в соседних квартирах со вчерашнего вечера и вплоть до того момента, когда обнаружили тело, находились люди. Разумеется, оружия не нашли. И не только оружия — даже пустой гильзы. Порохом не пахнет. На коже ни малейших следов ожога. А размер раны свидетельствует, что выстрел сделан с гораздо большего расстояния, чем размер самой комнаты.

— Очень интересно, — тихо отозвался Холмс.

— И чем же все это объяснить, мистер Холмс? Прибегнув к логике, можно заключить, что стреляли вовсе не в квартире. Но как же тогда произошло убийство? Ожога на коже нет, запаха пороха тоже, рана обширная.

— Действительно, как? — довольно поддакнул Холмс.

Судя по тону, мой друг готовился нанести несчастному инспектору сокрушительный удар. Но что за сюрприз он преподнесет, было совершенно непонятно.

— В таком деле, мистер Холмс, нужно проявить смекалку, — продолжал Лестрейд, многозначительно поднял указательный палец, а потом легонько постучал им себе по носу. — Быть может, нашего пострадавшего застрелили с улицы? Это был первый вопрос, который я себе задал. Разумеется, оконное стекло не разбито, в нем нет ни единого отверстия. Тогда как? Посмотрите, ближайшая рама приопущена на один-два дюйма. Видимо, чтобы проветрить комнату.

— Поразительно, — холодно заметил Холмс. — Вы сейчас расскажете нам, что стрелок притаился в доме напротив, а когда несчастный уселся за письменный стол, оказавшись на виду у убийцы, тот произвел невероятно искусный выстрел и попал с противоположной стороны улицы сквозь щель шириной в два дюйма прямо жертве в висок.

Лестрейд казался слегка задетым, ибо, по всей видимости, именно так он и рассуждал. Холмс будто бы украл блестящую догадку прямо из-под носа у инспектора. Но в голосе моего друга звучал сарказм, а значит, от теории полицейского скоро не останется камня на камне.

Я отвернулся от этих вечных противников и внимательно осмотрел брызги крови на правом виске жертвы. Если Лестрейд прав и стреляли в окно, убийца должен был обладать невероятной меткостью.

— И вы, полагаю, уже задержали жильца из квартиры напротив? — с довольным видом осведомился детектив.

— Пока нет, мистер Холмс, — обиженно отвечал инспектор. — Он бесследно исчез. Мы, конечно же, все про него выяснили, там караулит наш человек. Сцапаем мерзавца, как только появится.

— Разумеется, — кивнул Холмс. — Если только он вернется.

— По всей видимости, иностранец, — продолжал полицейский, пропустив мимо ушей эту реплику. — Некий мистер Рамон. Утром его не было в квартире, насколько нам известно. Мы опросили тамошнего портье. С него тоже не спускаем глаз. В конце концов, кто может поручиться, что он не убийца.

— Действительно, кто? — вздохнул Холмс. — С вашей-то изобретательностью, Лестрейд, вы мигом поймаете убийцу. Уж смелости вам точно не занимать. А что известно о покойном?

— Мы ничего о нем не знаем, сэр. Только то, что он находился в квартире, арендованной так называемой иностранной медицинской миссией.

— Верно. А как, кстати говоря, он попал в комнату?

— У него, наверное, был ключ, — с видимым раздражением отозвался инспектор.

— Ах да. Наверное. Вы нашли ключ?

— Мистер Холмс, в карманах у покойника было пусто. Кто-то все вытащил.

— Ну разумеется. В его карманах, без сомнения, рылся убийца, ибо кому еще это могло понадобиться? Значит, меткий стрелок из Лэндор-меншенс спустился, перешел улицу и поднялся сюда на четвертый этаж исключительно для того, чтобы залезть убитому в карман. А как же он проник в квартиру? У него, значит, тоже был ключ? У них обоих, следовательно, имелось по ключу. Иначе ситуацию невозможно объяснить. Тут у вас, Лестрейд, вырисовывается весьма необычное дело: один служитель евангелической миссии убивает другого.

— Да какая разница, как покойный сюда попал? — взорвался инспектор. — Кому какое дело? Должно быть, где-то в доме спрятан второй ключ.

— Превосходно! — кивнул Холмс. — Без сомнения.

— Как бы то ни было, джентльмены, мы проведем полный обыск после прибытия сэра Мелвилла Макнайтена. Перетрясем все ковры и занавески, разберем мебель, если понадобится. Пока же, если угодно, могу вам все тут показать.

— Нет, спасибо, — покачал головой Холмс. — Лучше расскажите подробнее о роковом выстреле. Здесь его никто не слышал, а в доме напротив?

— Насколько нам известно, нет, мистер Холмс. Но у нас есть доказательства и получше.

— Неужели? Превосходно! Давайте-ка выкладывайте.

— Вскоре после того, как служанка сообщила о трупе, один из констеблей измерил расстояние между домами, от этого оконного проема до противоположного. — Лестрейд снова уверенно расправил плечи и оглянулся на злополучное окно. — В Лэндор-меншенс, в комнате на той стороне улицы, оконный переплет располагается почти на той же высоте. Наши офицеры при помощи бечевки воссоздали траекторию пули. Выяснилось, что стреляли оттуда прямо в приоткрытую щель. И практически точно в висок человека, сидящего за письменным столом.

— Понимаю. Поскольку из-за близости вокзала тут ни на минуту не смолкает грохот, убийца просто выбрал удачный момент. Стук колес попросту заглушил шум выстрела? Именно поэтому ни здесь, ни в том доме никто ничего не услышал?

— Именно, — отрезал Лестрейд. — Что вам не нравится?

— Вы вытащили пулю?

— Для этого нужно провести вскрытие, сэр, чем займется доктор Литлджон в морге больницы Святого Томаса сегодня вечером. А пока пуля, по всей видимости, находится в мозгу покойного. Где же ей еще быть?

— Действительно, где? — В улыбке Холмса не было ни малейшего следа веселья. — Я обратил ваше внимание на пулю, Лестрейд, потому, что даже для меня очевидно: на виске покойного гораздо больше высохшей крови, чем обыкновенно бывает при подобном ранении. Это вам подтвердит доктор Ватсон. Поверите ли вы моему предположению о том, что это мягкая свинцовая пуля? Присмотритесь, и вы увидите: мы имеем здесь дело не с аккуратным пулевым отверстием, а с обширной раной.

— Ну и что с того?

— Мягкая револьверная пуля может убить даже без применения пороха. Духовое оружие широко используется последние две или даже три сотни лет. Оно гораздо удобнее огнестрельного, если стрелок желает остаться незамеченным. Выстрел из него не сопровождается ни вспышкой, ни взрывом, ни дымом. Отсутствует и запах пороха. Интересно, не находите? Ведь всего этого нет и на нашем месте преступления. Комната прокурена насквозь, но я не чувствую ни малейших признаков порохового дыма.

Лестрейда, казалось, насадили на крючок и вздернули. Холмс поспешил его успокоить:

— Инспектор, вы слышали о духовых ружьях фон Хердера? Нет? В нашей стране они, конечно же, редкость. Их пока, слава богу, используют только весьма и весьма искушенные международные преступники. Эти господа предпочитают заниматься вымогательством или мошенничеством и убивают редко. А если и вынуждены пойти на крайние меры, то делают это как можно тише. Фон Хердер изготавливает также пистолеты, накачиваемые сжатым углекислым газом. Из них мягкая револьверная пуля вылетает с весьма приличной скоростью, почти со скоростью звука, но не быстрее, ибо в таком случае она начнет издавать громкий шум. Весьма эффективно.

— Никогда с подобным не сталкивался, — отозвался Лестрейд, фыркнув в сторону, должно быть, теория показалась ему притянутой за уши. — Это же такая диковина, мистер Холмс! Боже мой!

Инспектор говорил уверенно, но в лице его читалась растерянность. Разумеется, о фон Хердере он раньше и слыхом не слыхал, но ему страшно не хотелось уступать и отказываться от собственной версии преступления.

— Я встречался с фон Хердером в Берлине несколько лет назад, — предался меж тем воспоминаниям Холмс. — Слепой немецкий механик, настоящий гений, но никаких моральных принципов. Его оружие работает на сжатом газе. Именно благодаря газу мягкая револьверная пуля и набирает страшную скорость. Убивает наповал, беззвучно, за пределами комнаты никто ничего не услышит.

— И конечно же, сэр, — тут же уцепился за свою версию Лестрейд, — из подобного оружия можно легко попасть в человека из дома напротив!

— Бог мой, нет, — удивленно возразил Холмс. — Я абсолютно уверен: стреляли в этой самой комнате. Убийца и жертва видели друг друга. Первый, по всей видимости, стоял, а второй — сидел за столом. Судя по ране, стреляли с небольшого расстояния, а дуло пистолета, естественно, было направлено сверху вниз. Как вы правильно заметили, я еще не обследовал помещение тщательно. Поэтому пока я ограничусь лишь этими выводами.

Холмс опустился на колено и провел рукой по гладкому полу.

— Кажется, стол совсем недавно передвигали. Совсем чуть-чуть, быть может, лишь для того, чтобы подмести под ним. Но обратно не поставили.

Затем мой друг, стоя на коленях, приподнял кончик ковра, лежавшего за столом.

— Так я и предполагал. Взгляните. Две небольшие круглые отметины на линолеуме. Уверен, эти углубления остались от двух передних ножек, которые давили на покрытие в течение многих месяцев, а быть может, и лет. Если мы чуть подвинем стол вперед, то ножки попадут точно в них, ручаюсь вам.

— И что же с того, мистер Холмс?

— Представьте, — продолжал детектив, поднявшись, — если мы поставим стол туда, где он стоял раньше, уперев ножки в те самые углубления в линолеуме, он подвинется вперед, видите? Тогда, прибегая к самым элементарным законам тригонометрии, даже с моего места можно заключить: жертва, сидящая за столом, не была бы на линии огня, если убийца целился из противоположного окна. Угол рамы делает попадание невозможным.

— Сплошные «если»! — возмущенно воскликнул Лестрейд. — А вдруг стол подвинули раньше, чтобы подмести под ним, и забыли поставить назад?

— А вдруг его подвинули после убийства? Причем оно произошло в этой самой комнате. Неужели, дорогой мой Лестрейд, вы мыслите именно так, как того хотел преступник? Минуточку.

С этими словами Холмс подошел к плотно закрытому дальнему окну, достал из нагрудного кармана чистый белый платок и, приподнявшись на носках, осторожно провел им по верхней оконной раме. Сыщик отличался высоким ростом, и до того места, куда он дотянулся, горничная смогла бы достать, только встав на лестницу. Мой друг аккуратно потянул вниз раму, насколько позволяли защелки, а потом проделал те же манипуляции с другим окном.

Закончив, Холмс вернулся к нам и продемонстрировал инспектору две грязные полосы на своем платке.

— Вполне вероятно, это ничего не доказывает, мой дорогой Лестрейд, но вам прекрасно известно, что сможет сделать в суде с помощью вот этого лоскутка материи неглупый адвокат. Если угодно, могу одолжить вам свое увеличительное стекло. Дальнее окно сейчас закрыто, но на нем остались следы уличной грязи и сажи, а значит, именно из него в комнату постоянно попадал воздух с улицы. Рама там, совершенно определенно, была опущена на протяжении нескольких недель, месяцев или даже лет. Зато сейчас она поднята до упора.

Инспектор мрачно смотрел на белый платок.

— А теперь обратите внимание на ближайшее к нам окно. На раме совсем немного пыли, и она явно комнатного происхождения. На платке даже остались частицы белой краски.

— Иными словами…

— Иными словами, мой дорогой друг, ближайшее окно нерадивые маляры красили, когда оно было закрыто наглухо. И с тех пор раму не трогали. Открыли ее только сейчас. И притом дергали со всей силы. Можно даже заметить небольшие неровности. Смотрите: на дальнем окне рама пыльная, но краска в порядке, а на ближайшем — рама чистая, а краска содрана.

— И что же это означает, мистер Холмс?

— Как только я вошел в комнату, — ответил мой друг, глядя в окно на дом напротив, — мне стало совершенно ясно: выстрел был произведен именно здесь, а не на той стороне улицы.

— И что из этого следует? Зачем убийца закрыл одно окно и с трудом открыл второе?

— Затем, что преступник хотел обмануть полицию. Мы должны поверить, будто стреляли из здания напротив. Хотя тамошний портье ничего подозрительного не видел. Но давайте на несколько мгновений отвлечемся. Посмотрите, с какой необычайной тщательностью расставлены предметы в этой комнате. Горничным в доходных домах вечно не хватает времени, они редко подходят к своим обязанностям с такой дотошностью. Полагаю, эту квартиру методично обыскали, а потом очень аккуратно разложили вещи по местам. Скорее всего, произошло это сразу же после смерти жертвы.

— Думаете, он здесь что-то прятал? — спросил я, отрываясь от осмотра тела.

— Думаю, его убили, — нахмурившись, ответил Холмс, — потому что он не хотел показывать непрошеному гостю, где именно спрятан некий предмет. Вещь, ради которой кто-то был готов пойти на преступление. Бедняга, как и вы, полагал, что его враг не осмелится выстрелить из опасения поднять на ноги здешних жильцов. Но просчитался. Минуточку.

Холмс жестом призвал Лестрейда к молчанию (слава богу, хотя и ненадолго), подошел к обеденному столу и поочередно выдвинул все три стула, внимательно вглядываясь в сиденья. По всей видимости, мой друг собирался предъявить инспектору очередное доказательство.

— Когда будете охотиться за убийцей, Лестрейд, ищите мужчину ростом не ниже пяти футов и десяти дюймов.

— Почему?

— Мой рост свыше шести футов. Когда я только что на ваших глазах осматривал окна и дотянулся до верхней рамы, у меня оставалось более двух дюймов в запасе. Человеку на несколько дюймов ниже меня потребовалась бы лестница. Но ее здесь нет. Если бы двигали тяжелую кушетку, на линолеуме остались бы следы. Больше в этой комнате нечего подставить под окно, разве только стулья. Но на плюшевой обивке нет ни следа, на них, по всей видимости, даже не сидели с момента последней уборки. Жилец, наверное, довольствовался кушеткой и стулом возле стола. Если бы на один из этих стульев кто-нибудь вставал, мужчина или женщина, остался бы отпечаток, который убийце не хватило бы времени скрыть.

Пока Холмс говорил, я продолжил осмотр трупа. Мой коллега прав. Свинцовая пуля пробила висок, нанеся значительное внешнее повреждение, а потом вошла в мягкие ткани. Судя по всему, стреляли с небольшого расстояния. Рана имела такой вид, что с равным успехом можно было бы предположить и самоубийство. Тут я перевел взгляд на лицо покойного, и на смену отстраненности медика пришел ужас узнавания.

Я видел в своей жизни немало мертвых мужчин и женщин. Окаменевшие лица, зачастую открытые глаза. В них будто застыл немой вопрос. Почему же, недоумевают несчастные в свои последние минуты, меня настиг столь трагический конец, что же будет потом? Вопрос, ответ на который является величайшей тайной. Именно этот страх неведомого запечатлелся в остекленевших зрачках убитого. Мне пришлось прервать словесную дуэль Холмса и Лестрейда.

— Я знаю этого человека, — тихо произнес я, пытаясь унять дрожь; разговор за моей спиной тут же смолк. — Лестрейд, одна ваша загадка решена. Мы однажды встречались и пробыли вместе достаточно долго, поэтому я совершенно уверен, что узнал его. Смерть чуть исказила черты, но, клянусь, мне известно его имя.

Я выпрямился. Холмс и Лестрейд не сводили с меня глаз.

— Его зовут Джошуа Селлон. Он носил форму капитана. В феврале 1879 года мы вместе ехали на поезде из Бомбея в Лахор, с нами в купе были два лейтенанта. Именно они сказали мне, что Селлон служит в военной полиции. Я и понятия не имел, что он сейчас в Англии. Не знаю, зачем он вернулся сюда. Во время нашей встречи он выказал обширные знания в области армейской юриспруденции и криминального права. Мы обсуждали так называемый тайный трибунал. Молодые люди упомянули некоего человека, которого Селлон знал, но о котором не желал говорить. Полковника Роудона Морана. Настоящего злодея и подлеца.

— Полагаю, — сказал Холмс, со вздохом оглядываясь на труп, — мы нашли соучастника, в существовании которого я был так уверен.

— По рассказам лейтенантов, — продолжал я, — Джошуа Селлон в армии занимался тем же, чем и мы с вами, господа, — расследовал преступления. С его слов, он хорошо знал Роудона Морана, человека, напрочь лишенного моральных принципов, внушающего отвратительные идеи юным офицерам. Полагаю, их с Мораном пути пересекались. Более того, возможно, именно из-за полковника Морана капитан Селлон вернулся из Индии. И не исключено, что именно из-за него погиб.

У меня не было никаких доказательств, но в голосе моем звенела уверенность. Пестрый калейдоскоп событий, произошедших за последние два дня, наконец сложился в общую картину. Однако я не собирался больше ничего рассказывать.

Сэр Мелвилл не появлялся. Мы решили немного успокоить Лестрейда и позволили ему показать нам остальные комнаты.

— Непонятно зачем, — тихо сказал мне потом Холмс.

Да и что могли мы там обнаружить? Ящики стола были пусты, как и карманы покойника. Вероятно, в квартире вообще никогда ничего не хранили. Если бы я тогда случайно не повстречал Джошуа Селлона в вагоне Бомбейской, Бародской и Центрально-Индийской железнодорожной компании, Скотленд-Ярд, вероятно, все еще гадал бы, чей же это труп.

Неприметную квартиру в Карлайл-меншенс, эти владения некой иностранной медицинской миссии Евангелической церкви, видимо, просто арендовал на время отдел особых расследований военной полиции. Если дело действительно в этом, то понятно, почему сэр Мелвилл так настаивает на своем участии в осмотре никому не известного безымянного покойника. Но здесь ничего не хранили, кроме казенных кастрюль и сковородок, стульев и кровати.

— Вполне естественно, — прошептал Холмс, когда я на ухо высказал ему свои соображения. — Любой грабитель из Шордича заберется сюда минут за пять. В таком месте никто не станет держать ценные вещи.

Я кивнул, но мысли мои в тот момент витали далеко. Мне вспомнились слова лейтенанта Джека. Тогда я не обратил на них внимания. Когда Селлон вышел из купе, юный повеса прошептал: «Да он из военной полиции! Вот и все! Его задача, как говорится, — отыскивать опасных разбойников». Он произнес это таким тоном, словно я и сам должен был обо всем догадаться. Какая странная фраза: «отыскивать опасных разбойников». Мне подумалось, она похожа на военный жаргон, так сказать, обиходное выражение. Но я был в армии новичком и не знал его, а после за всю свою короткую и нелепую военную карьеру больше не слыхал. Первые буквы этих слов — ООР — совпадали с аббревиатурой отдела особых расследований. Случайность? На что же намекал Джек? По какой причине мы оказались нынешним утром в Карлайл-меншенс? Неужели ради выполнения профессионального долга пожертвовал жизнью Джошуа Селлон?

8

Я стоял в гостиной съемной квартиры в Карлайл-меншенс между Холмсом и Лестрейдом. Мертвый Джошуа Селлон сидел, положив голову на стол, словно восковая скульптура в комнате ужасов. Я оглянулся на инспектора. Поверил ли он хоть единому моему слову? Следует ли мне продолжить рассказ?

Но я не успел и рта раскрыть. С улицы послышался перестук копыт. Все медленнее, медленнее. Наконец он смолк прямо под окном комнаты, в которой мы находились. Лестрейд достал часы и молодцевато подтянулся.

— Джентльмены, полдень, — торжественно объявил он. — Похоже, конференция сэра Мелвилла закончилась раньше.

Только тут я заметил стоявшую у стены возле двери белую ширму, из тех, что обычно используют в больницах. Лестрейд, будто бы спохватившись, раздвинул ее, загородив письменный стол и сидящего за ним мертвеца. Видимо, из неких соображений благопристойности. Затем с видом человека, выполнившего свой долг, открыл входную дверь квартиры:

— Сержант Хаскинс!

— Сэр? Есть, сэр. К дому подъехал экипаж, сэр. Пассажир сейчас в холле. Это не сэр Мелвилл, а какой-то другой джентльмен. Спрашивает про номер сорок девять.

— Тогда скройтесь с глаз. Все спрячьтесь на площадке пятого этажа. И держите ушки на макушке. Не трогать его до попытки покинуть здание!

Инспектор шагнул обратно в квартиру, тихо прикрыл дверь, достал из кармана ключ и запер замок. Потом повернулся к нам, приложил палец к губам и встал, прижавшись спиной к стене, прямо возле ширмы. Дверь открывается вовнутрь, а потому заслонит Лестрейда от вошедшего. Мы ждали, инспектор прислушивался. Интересно, он схватится за пистолет? А умеет ли Лестрейд с ним обращаться? Он, скорее всего, вообще не подумал, что ему сегодня утром понадобится оружие. А что, если вернулся убийца Джошуа Селлона? Какой же я глупец, что оставил дома в ящике стола свой армейский веблей. Модель Мк-1, барабан на шесть патронов, переломная рамка. Как пригодился бы он мне сейчас…

Прошло около минуты — весьма неприятной и напряженной. Снаружи кто-то вставил ключ в замок и повернул, щелкнула задвижка; скрипнув петлями, коричневая дверь отворилась. Тут я облегченно вздохнул и понял, что все это время задерживал дыхание.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался Холмс. — Мое почтение, мистер Дордона. Боюсь, мы явились чересчур рано.

Взгляд Сэмюэля Дордоны метнулся от белой ширмы к нам. Лестрейда он пока не видел: инспектора скрывала распахнутая дверь, и ему достаточно было сделать один лишь шаг, чтобы оказаться за ширмой.

— Кто вас впустил? — тихо поинтересовался священник.

— Мистер Дордона, — поспешил вмешаться я, надеясь, что наш посетитель обратит все свое внимание на меня и не заметит притаившегося в засаде Лестрейда. — Боюсь, здесь произошел несчастный случай. Погиб человек. Я осматривал тело. Полагаю, это капитан Джошуа Селлон, офицер отдела особых расследований военной полиции.

Мои слова поразили пастора. Лицо его исказилось от смертельного ужаса. Как мне описать эту жуткую перемену? Эти застывшие мелкие черты, страх в темных изменчивых глазах, уставившихся на нас? Раньше внешность мистера Дордоны казалась просто немного нелепой, теперь же перед нами была настоящая карикатура. Никогда не забуду его торопливые жесты, нервный, почти невротический тон. Покрытое желтоватым загаром лицо побледнело, напомаженные волосы будто встали дыбом. Все это походило на иллюстрацию из какого-нибудь «Варни-вампира» или другого грошового романа ужасов. Плечи священника чуть ссутулились, и теперь он слегка напоминал хищную птицу.

В это время Лестрейд тихонько перебрался за ширму.

— А вы сами, мистер Дордона, как сюда вошли? — так же вежливо продолжал мой друг. — Вас кто впустил? Или, скорее, кто дал вам ключ?

Но Сэмюэль Дордона его не слушал, он со страхом смотрел на белую ширму и бессвязно бормотал:

— Он еще там? Тело там? Откуда вы знаете, что это он?

— Одну минуту, — прервал Холмс, — будьте добры, ответьте сначала на мои вопросы. Кто дал вам ключ?

— Ключ! — Дордона чуть не сорвался на крик, но сдержался и понизил голос: — Разумеется, у меня он был! Эти комнаты арендует иностранная медицинская миссия Евангелической церкви! Вам об этом известно. Что вы здесь делаете?

— Мне известно одно, мистер Дордона, — спокойно ответил Холмс. — В этой комнате сегодня утром перед нашим приходом застрелили человека. Любой обладатель ключа мог беспрепятственно войти сюда, а затем выйти. Вам не приходит в голову, что вы окажетесь первым в списке подозреваемых? В полиции даже могут решить, что вы явились сюда, чтобы спрятать какие-нибудь доказательства своей вины.

Взгляд Дордоны теперь не отрывался от белой ширмы. Он, видимо, представил себе, что за ней скрыто.

— Он еще там?

— Джошуа Селлон? Да, там. И через минуту мы вынуждены будем попросить вас осмотреть его.

Представив подобную перспективу, священник еще больше побледнел.

— Что связывало вас? Вы были коллегами? Он не только работал в военной полиции, но и был миссионером?

Мистер Дордона открыл было рот, но смог выдавить из себя лишь невнятный хрип. Наконец он собрался с силами и дрожащим голосом ответил:

— Он был хорошим человеком, мистер Холмс. Храбрым и надежным. Я считал его не коллегой, а другом.

— Уверен, именно так и обстояли дела, сэр, — поспешил согласиться Холмс. — Но я задал вам и другой вопрос.

— Что вы хотите от меня услышать?

— Правду, мистер Дордона. Будьте любезны, расскажите все как есть. Если я правильно понимаю, вчера вы явились на Бейкер-стрит, чтобы воспользоваться моими услугами. Прекрасно. Первый совет, который я дал вам тогда и хочу повторить сейчас: говорите правду. Что вам известно?

— Какая правда вас интересует?

— Во-первых, знали ли вы о том, что Джошуа Селлон служил капитаном в отделе особых расследований военной полиции? Во-вторых, мне неведомо, поддерживал ли он вашу медицинскую миссию. Возможно, мы никогда этого не узнаем.

Несколько мгновений Сэмюэль Дордона молчал, а потом медленно заговорил, взвешивая каждое слово. Он будто бы решил отречься от всего сказанного ранее и вернуться к своей первоначальной истории. «Кое для кого это плохо закончится, — подумалось мне, — возможно, для всех нас».

— Мистер Холмс, я приехал в Лондон в отпуск и, как вы знаете, решил с толком его использовать: получить начальное медицинское образование, чтобы потом помогать своей пастве.

Но Холмсом уже овладело нетерпение, и он не намерен был терять время.

— И давно ли, сэр, вы приступили к занятиям?

— Около месяца назад.

— Прекрасно, мистер Дордона, — нарочито усталым голосом отозвался сыщик. — До сего момента я честно играл по вашим правилам. Но если вы упорствуете, так тому и быть. Будьте любезны, ответьте на вопрос. Не раздумывая! Сколько костей в человеческом теле? Назовите точную цифру! Ну же!

— Сколько костей? — промямлил бедный евангелист, на лице его появилось подобие глуповатой улыбки. — Много! Точные цифры редко кто помнит!

— Неужели? Так вот, их двести шесть, — парировал мой друг. — И это скажет вам любой добросовестный студент-медик. Не потрудитесь ли вы назвать мне хотя бы двадцать? Этого вполне хватит. И не пытайтесь оправдываться. Вчера вечером я был в лондонской школе при миссии в Холборне. На курсах оказания первой помощи выучивают эти сведения в первую же неделю. Более того, все начинающие хором повторяют, сидя в классе, названия всех костей в алфавитном порядке, пока не вызубрят наизусть. Точно так школьники учат таблицу умножения или греческие глаголы.

Холмс собирался еще что-то сказать, но в этот момент у Сэмюэля Дордоны сдали нервы. Бедняга развернулся и ринулся прочь из квартиры, захлопнув и заперев за собой дверь. Холмс не двинулся с места. На лестничной площадке кто-то торопливо затопал и закричал: «Остановите его!» Послышались звуки возни. Раздался вскрик, но не боли, а отчаяния.

Снова повернулся в двери ключ, и на пороге появился понурый беглец под конвоем сержанта в форме. Пастор совсем пал духом и шел так медленно, словно впереди его ждал эшафот. Да, занятное зрелище представляли мы собою: сержант, подозреваемый, мой друг и я!

— Весьма умно, мистер Холмс, — с усмешкой сказал Лестрейд, выбираясь наконец из-за ширмы.

Сыщик жестом отослал сержанта Хаскинса и, когда дверь за ним захлопнулась, снова как ни в чем не бывало обратился к мистеру Дордоне:

— Я расспросил о вас, сэр, в миссионерской школе. Но там не знают Сэмюэля Дордону, который учился бы на курсах первой помощи. Однако человек с таким именем посещал занятия по теологии в том же заведении около десяти лет назад. Где он сейчас — неизвестно. Вы, быть может, воспользовались именем покойного?

Но Сэмюэль Дордона (хотя можно ли его так называть?) испуганно молчал.

— Превосходно, — продолжил после недолгой паузы мой коллега. — В школе тщательно ведется реестр учащихся. И в нем за тот же самый год указано имя медицинской сестры, которая прошла курс обучения и уехала в Индию. Тогда ее звали Эммелин Бэнкрофт. Но мы с вами (да и любой, кому вздумается заглянуть в Сомерсет-хаус и проверить записи о заключении браков) знаем ее под другой фамилией. Ныне покойная Эммелин Патни-Уилсон.

Наш молчаливый собеседник задохнулся от изумления, словно у него из легких вдруг откачали весь воздух. Я видел, что Холмс в душе сочувствует ему, но пока не осмеливается показать свое участие.

— Прискорбно, сэр, что пришлось добиваться правды столь болезненным для вас способом. Я все еще верю, что вы человек честный и порядочный. Ложь вам не к лицу, даже если кажется единственным выходом из положения. — Мой друг на мгновение замолк. — Я должен, майор Патни-Уилсон, попросить у вас прощения за эти крайние меры. Вы надеялись избежать опасности, прикрывшись именем мертвого друга. Но увы. Прошу вас, покиньте Лондон. Возвращайтесь в Индию или езжайте куда-нибудь еще, подальше от Англии. Меня вам бояться нечего, хоть вы и рассчитывали воспользоваться моими способностями для убийства человека, который весьма жестоким образом расправился с вашей женой. Сэр, пусть этим занимается закон. Справедливость свершится, уверяю вас. Что же до Сэмюэля Дордоны, — конечно же, я никому не расскажу, кто вы на самом деле. Пока опасность окончательно не минует, вы останетесь для меня преподобным Дордоной из Лахора. Лишь в присутствии моих коллег, доктора Ватсона и инспектора Лестрейда, буду я упоминать майора Генри Патни-Уилсона. Умоляю, прислушайтесь к моим словам. Если мне так легко удалось разоблачить ваш маскарад, что и говорить о ваших врагах?

— Но как вы узнали? — воскликнул бедняга, не отрывая от нас изумленного взгляда.

— Сэр, факты говорили сами за себя! — сочувственно покачал головой Холмс. — С самой первой встречи и даже раньше, с того мгновения, как я увидел вас шагающим по Бейкер-стрит, мне стало ясно: не вы написали письмо доктору Ватсону. Для этого нужно особое умение, которого вам, если позволите, недостает. Тон послания был почтителен, даже подобострастен, вы же демонстрируете прямоту, твердость, решительность и, совершенно определенно, привыкли отдавать приказы. Это не только результат армейской выправки — это свойство характера. Письмо написал капитан Селлон? Или, полагаю, он сочинил его, а вы уговорили кого-то все записать? Наверное, Джошуа Селлон предупредил, чтобы вы не оставляли нигде образцы своего почерка.

— Но вы не могли этого знать!

— Тем не менее узнал, мистер Дордона. И снова предупреждаю вас: если смог я, смогут и другие.

— В деловых кварталах Лондона, — едва слышно промямлил тот, — нотариусы и чиновники предлагают свои услуги — пишут письма по заказу тех, у кого есть средства, но нет умения излагать свои мысли красиво и грамотно. Вполне обычная практика. Я воспользовался услугами такого писца, чтобы не выдать себя. Теперь, мистер Холмс, полагаю, вам все известно.

— Кое-что известно, майор. Но далеко не все. По-прежнему неясна цель вашего приезда — вы собирались выследить и убить человека? Не ради шутки я спросил вас вчера. И сейчас не шучу. Можно уважать подобное намерение, но за такие вещи приходится дорого расплачиваться. И зачастую другим. Не из-за вашего ли крестового похода погиб один отважный человек? Тот самый, который отдал свою жизнь, пытаясь защитить вашу. Только вы способны разрешить мои сомнения.

Я внимательно наблюдал за нашим клиентом. Теперь он действительно принадлежал к числу тех, кто нуждается в услугах хорошего детектива. Вчерашний нелепый мистер Дордона превратился в целеустремленного мстителя, по приказу которого двое солдат и полковой кузнец выжгли каленым железом зловещее клеймо на руке человека, соблазнившего и погубившего его жену. Майор, по всей видимости, выслеживает своего обидчика, чтобы убить. Он, конечно, перенес ужасные испытания, но не стоит принимать его за беззащитную и безвольную жертву.

Шерлок Холмс помешал его крестовому походу. Решимость сменилась отчаянием. Патни-Уилсон молчал. В комнате воцарилась тишина, подобная той, что наступает после взрыва. Подозреваемый склонил голову, пряча взгляд, на глазах у него выступили слезы разочарования. Это увидел Лестрейд. Наш друг из Скотленд-Ярда собрался было сочувственно похлопать «преподобного Дордону» по плечу, но потом передумал. Майор вытер глаза.

— Ну-ну, в чем же дело? — произнес инспектор тихим и ласковым голосом, которого я никогда прежде у него не слышал. — Не стоит. Вас никто ни в чем не обвиняет. Во всяком случае, пока.

9

Заботясь о безопасности нашего клиента, Холмс с того момента звал майора не Патни-Уилсоном, а преподобным Сэмюэлем Дордоной. Но поскольку эта драматическая история уже закончилась и нет более нужды хранить тайну, в своих записках я буду использовать его настоящее имя.

Разумеется, Генри Патни-Уилсон, у которого был ключ от злополучной квартиры, немедленно превратился в главного подозреваемого в убийстве. Но вскоре выяснилось, что обвинение ему предъявить невозможно. Когда Джошуа Селлон, живой и здоровый, прибыл в Карлайл-меншенс, его видели молочник и портье. Было это около половины седьмого утра. В это время майор Патни-Уилсон находился в гостинице «Рейвенсвуд» на Саутгемптон-роу, где около месяца пробыл единственным постояльцем. От Блумсбери до Карлайл-меншенс и обратно как минимум полчаса езды. Прибавьте еще время на то, чтобы сделать выстрел. К тому же, чтобы успеть вернуться в Блумсбери, майор должен был воспользоваться одним и тем же кебом, но никто в доме не заметил экипажа.

Горничная в «Рейвенсвуде» заходила в комнату нашего клиента, когда еще не пробило семь, и застала его в ночной рубашке. «Преподобный» завтракал у всех на виду в столовой гостиницы с половины восьмого почти до половины девятого. Затем отправился на Рассел-стрит и до половины десятого просматривал газеты в читальном зале Драммонда.

Служанка обнаружила тело капитана Селлона около девяти часов. Скотленд-Ярд расположен недалеко от Виктории, поэтому Лестрейд с командой прибыл, когда еще не пробило десять. Полицейский врач явился на место происшествия незадолго до нас с Холмсом, в одиннадцать, и заключил, что Джошуа Селлон умер между половиной шестого и девятью.

С обвинением в убийстве удалось разобраться, но как заставить майора рассказать нам все о Карлайл-меншенс? Что это за загадочная «иностранная медицинская миссия»? И какое отношение имеет она к богобоязненному вдовцу, чью покойную жену свел в могилу Роудон Моран? И при чем здесь офицер из отдела особых расследований военной полиции?

Накануне, представившись Сэмюэлем Дордоной и устроив весь этот маскарад, Генри Патни-Уилсон, отставной майор 109-го пехотного полка, пообещал представить нам доказательства того, что гибель французского принца была на самом деле подстроена. Но при Лестрейде Шерлок Холмс не собирался обсуждать эту тему и уж тем более расспрашивать майора о подробностях африканской трагедии.

Патни-Уилсон был просто одержим местью. Он подал в отставку и передал своих осиротевших детей на попечение брату, который занимался перевозкой вина в Португалии. Ужасное преступление против Эммелин Патни-Уилсон, «моральное убийство», как его назвали Джек и Фрэнк, требовало возмездия. Майор жаждал справедливости.

Он отвез детей в Европу, но еще перед этим в Хайдарабаде узнал о несчастье, приключившемся с его другом Брентоном Кэри. У этих двоих были одинаковые убеждения и общая цель. Наш клиент действительно находился возле постели умирающего капитана, но не как священник Сэмюэль Дордона, а как Генри Патни-Уилсон. Позднее он придумал псевдоним и решил скрыть воинственные намерения под личиной нищего пастыря. Быть может, не так уж и нелепа была эта «иностранная медицинская миссия», если вспомнить о богобоязненности майора. Был ли Джошуа Селлон его старым другом? Или еще в Дели Патни-Уилсона завербовала военная разведка?

Наш клиент выследил Морана: тот отправился из Индии в Африку, переждал там зулусскую войну, потом перебрался в богатый золотом и алмазами Трансвааль, когда оттуда изгнали британцев. Некоторые подробности, поведанные майором, я слушал с содроганием. Моран успел сделаться профессиональным преступником и чувствовал себя в своей стихии в лавках и деревянных гостиницах, где играли на бильярде и пили бренди жулики и проходимцы из старательских поселков. Он мало чем отличался от «бывалых» злодеев — бывших каторжников или воров, которые со всех концов Европы стекались в Трансвааль. Там процветали азартные игры: карты, орлянка, рулетка. В большой моде были бокс без перчаток, собачьи бои и прочие развлечения низкой пробы. Время от времени жителей примитивных и не знающих законов поселений косили дизентерия, тиф, малярия или же заразные болезни иного происхождения — из веселых домов вроде «Скарлет-бара» или «Лондон-отеля».

В обществе других преступников Морану и его молодому сообщнику, Андреасу Ройтеру, нечего было опасаться. Правосудие в поселках старателей вершили банды линчевателей, которых нанимали за деньги. Фольксраад и Верховный суд новоиспеченной Южно-Африканской Республики существовали только на бумаге. Повешения и публичные порки были скорее не наказанием, а зрелищем для озверевшей толпы. Слабые и безвестные целиком и полностью зависели от воли богатых и влиятельных. Работа палача не регулировалась никакими правилами, «доказательство» и «апелляция» превратились в пустые слова.

Ройтер был спекулянтом (в тех краях таких называют «валлопер») — задешево скупал камни у старателей и продавал их втридорога ювелирам из Кейптауна, Амстердама или Лондона. В трансваальских поселениях царило беззаконие, что уж говорить о предпринимательской этике. Не брезговал молодчик и мошенничеством (на языке аферистов эти манипуляции называются «разводнением капитала») — печатал в лондонских газетах рекламу акционерного общества, забирал деньги инвесторов, выплачивал многообещающие дивиденды за первый год и прикарманивал оставшиеся средства, так называемое директорское жалованье. При этом никто не добывал золота, не строил фабрик, не устанавливал оборудования. Но ни один из десяти тысяч инвесторов не мог этого проверить, ведь никто из них не был в Южной Африке.

С помощью Морана Ройтер «сфабриковал» золотой прииск. В двух выработанных, ни на что не годных шахтах негодяи засунули кусочки серебряной и золотой руды в трещины в породе, это «открытие» якобы свидетельствовало о богатом месторождении. Подделкой занимался Моран. Разоблачить обман сумел бы лишь первоклассный специалист. Мошенники не могли сразу продать сам прииск, зато сбыли акции разведывательной компании и прилегающие к «месторождению» участки. И вскоре Андреасу Ройтеру уже казалось, что в лице полковника Морана он обрел настоящее сокровище.

Майору Патни-Уилсону удалось один раз увидеть своего недруга, но подобраться к нему в Трансваале он не успел. Полковник первым сделал ход. Он собирался ограбить своего молодого партнера, а для этого требовалось его убрать. Только после смерти Ройтера Моран мог присвоить общий капитал.

Убийство, как это ни парадоксально, странным образом напоминало гибель несчастной Эммелин Патни-Уилсон. Молодой Ройтер был точно таким же безжалостным негодяем, как и сам Моран, но имел одну слабость — его привлекали женщины определенного типа. Ни о какой любви речь, разумеется, не шла. Среди прочих девиц выделялась служанка Серафина. Красота, которой завидовали соперницы, грозила погубить ее. Но пока у Серафины еще оставалась надежда на лучшую долю.

Обмануть ее Морану не составило ни малейшего труда, с той же легкостью он мог бы убедить ребенка съесть отравленное яблоко. Полковник годился девушке в отцы и сыграл на этом, втершись к ней в доверие. Серафина рассказала о своих тайных надеждах, которые, по правде говоря, не являлись ни для кого секретом. А вскоре выяснилось, что она ждет от Ройтера ребенка. Несчастная не имела над своим избранником власти и рисковала остаться без крова над головой. Спасти ее могло только замужество.

Моран казался мудрым и знающим человеком, раньше она таких не встречала. Он пообещал глупышке, что уговорит Ройтера жениться. Да, его можно убедить, но нельзя терять времени. Не следует сразу сообщать о беременности, нужно все подготовить.

Недалекая и суеверная Серафина принимала за чистую монету каждое слово Морана, ведь он вел себя так уверенно, знал все и обо всем. Полковник рассказал простушке о приворотных зельях, и наивная душа поддалась обману. Она поверила бы даже сказкам о драконах и волшебниках.

Конечно, у Морана был «любовный эликсир». Не имеющий вкуса порошок из корня африканского одуванчика, простого лесного цветка, совершенно безобидного. В подтверждение своих слов злодей даже зачитал отрывок из фармакопеи. Достаточно подсыпать зелье в еду или питье Ройтера, и результат не заставит себя ждать. Если через два или три дня ничего не выйдет, Серафина просто перестанет добавлять его, а Моран придумает другой выход. Ничего страшного, даже если снадобье не поможет. Но оно оказало эффект.

Служанка должна была держать рот на замке, пока не подействует приворот. Ведь если Ройтер узнает обо всем, то страшно разгневается. И тогда конец надеждам. Но в случае успеха он больше никогда не будет сердиться. А если и узнает правду, то только поблагодарит ее, и счастливые возлюбленные вместе посмеются над ее поступком.

Серафина последовала совету мудрого и доброго наставника. Ведь он умел убеждать. Через неделю Андреас Ройтер умер. Девушку приволокли в местную полицию и допросили, она охотно рассказала о «приворотном зелье», которое дал ей друг. Ведь оно не могло причинить любимому вреда.

В городке не было патологоанатома. Белый порошок изучили два врача. Простое средство от сорняков: четыре грана мышьяковистокислого натрия, то есть два с половиной грана мышьяка. У трупа наблюдались запавшие глаза, скрюченные руки и ноги.

Серафина ссылалась на своего «друга». Но Роудона Морана нигде не могли отыскать. За два дня до смерти партнера он выгреб все средства из совместного предприятия. Вышло гораздо меньше, чем рассчитывал полковник, зато он успел убраться из Трансвааля и больше не подчинялся его законам. Моран утверждал, что не знал о «трагической истории с двумя любовниками» (так ее окрестили), однако давно подозревал: Серафина втайне обворовывает хозяина. Да, он даже предупреждал Ройтера, но красавица-замарашка вскружила бедняге голову, и тот не стал ничего предпринимать. Констебли устроили в доме покойного беглый обыск, и выяснилось, что Андреаса Ройтера действительно основательно обчистили.

Не поспеши Роудон Моран прочь из старательского городка, все могло бы повернуться иначе. Говорили, что он перебрался на территорию, принадлежавшую Британской империи, — всего сотня миль, но никакой отечественный суд не заставил бы полковника вернуться. Потом он якобы уехал в Кейптаун, а там сел на корабль компании «Юнион-Касл», направляющийся к берегам Англии.

Майор Патни-Уилсон смолк и обвел нас взглядом.

— Вы ошибаетесь, джентльмены, если думаете, что я собирался собственноручно пристрелить подлеца. Нет, я хотел посмотреть, как свершится законное правосудие. Джошуа Селлон был моим другом и здесь, в Лондоне, и в Хайдарабаде. Мы оба преследовали одну и ту же цель — действуя поодиночке, выслеживали Морана. На самом деле полковник не перебрался на британскую территорию, а вместе с награбленным золотом и деньгами отправился на север, во владения бельгийцев. Прибыл в Конго и из Леопольдвиля отплыл в Антверпен. А там действуют бельгийские законы.

— Он до сих пор в Европе? — спросил я.

— Как знать, — покачал головой майор. — Сейчас этот преступник может быть где угодно: в Бельгии, Конго, Трансваале. Но я, джентльмены, не терял времени даром. Проверив списки пассажиров, я выяснил, что Моран был на борту «Королевы Гортензии», которая отплыла из Леопольдвиля на Мадейру.

Больше майору нечего было нам рассказать. Трансъевропейский экспресс, на который Моран мог бы сесть в Лисабоне, движется несравнимо быстрее парохода, но даже это не помогло бы полковнику оказаться сегодня в Лондоне и застрелить Джошуа Селлона. Ему еще четыре дня предстояло бы провести на той стороне Ла-Манша.

Но что же с убийством Андреаса Ройтера? Патни-Уилсон рассказал, что в Южно-Африканской Республике, как теперь назывался Трансвааль, у Морана были влиятельные друзья. Его связей вполне хватило, чтобы суд просто-напросто посмеялся над историей глупышки Серафины. Местные власти вершили правосудие скоро и без проволочек. Девушка не отрицала, что сама дала любовнику «приворотное зелье», наоборот, охотно призналась в этом. Ей и в голову не приходило, что Ройтер умер именно из-за него. Судьи думали иначе — доказательства были налицо. Более того, злосчастная пыталась очернить доброе имя британского офицера, который к тому же не присутствовал на процессе, а следовательно, не мог себя защитить. Морана, конечно, в это время беспокоила не собственная репутация, а тот факт, что Андреас Ройтер оказался не таким уж глупцом и успел снять с общего счета значительную часть денег. Ведь молодой прощелыга засомневался, такое ли уж сокровище обрел в лице полковника.

У Серафины не осталось надежд на спасение. Суд постановил, что она из мести отравила своего соблазнителя. Служанка покусилась на жизнь хозяина, и пусть ее участь послужит предостережением остальным. Преступления происходили в этих примитивных поселениях весьма часто, и казни были обычным делом. Серафину приговорили к повешению. Но она ждала ребенка, а потому получила отсрочку до рождения малыша.

Майор Патни-Уилсон посмотрел на наши исказившиеся от ужаса лица. Нас убедили не столько сами факты, сколько выразительность рассказа.

— Уверяю вас, джентльмены, полковник Моран не испытывает ненависти к юной служанке. Возможно, даже не желает ее смерти. Но ради осуществления его планов она должна умереть. Значит, быть посему. Ничего личного, просто холодный расчет.

Единственный раз за все время нашего знакомства я увидел, как Шерлок Холмс запнулся, потому что боялся услышать ответ на свой вопрос:

— Ее… Ее казнили?

— Нет, сэр. Пока еще нет.

— Значит, этому не бывать! Мой брат Майкрофт не допустит ее смерти.

10

Оставалось забрать у Патни-Уилсона обещанное доказательство. Но Холмс бросил на меня многозначительный взгляд: разговоры об убийстве принца империи не стоит вести в присутствии Лестрейда. Майор тоже не выказывал желания затрагивать эту тему. Нам повезло, что инспектор почти сразу же поверил в его невиновность и обещал отпустить «мистера Дордону», как только подтвердятся показания свидетелей. Наш бравый полицейский все же не мог напоследок удержаться от нотации:

— Пусть, сэр, это послужит вам уроком. Впредь не прибегайте к обману. Даже благородному и храброму человеку не следует ввязываться в подобные дела, ими должны заниматься те из нас, чья профессия состоит в искоренении зла.

Тут прибыл наконец сэр Мелвилл Макнайтен, и Лестрейду пришлось прервать свои нравоучения. К Карлайл-меншенс подъехал простой черный экипаж, лишенный опознавательных знаков, и оттуда вышел комиссар сыскного отдела Скотленд-Ярда с аккуратно сложенным черным зонтиком в руках. Выправка и походка у него были военные, и потому сэр Мелвилл более всего напоминал генерала, а не полицейского. Он видел нас с Холмсом впервые. Но будь мы даже знакомы, Макнайтен, конечно, не стал бы советоваться с частными детективами.

В сопровождении двух констеблей в полицейской форме и сержанта комиссар принялся осматривать место преступления. Тело передвинули. Капитана Селлона, уставившегося невидящими глазами в потолок, сначала положили на кушетку, а потом на носилки. Следователь из вестминстерского коронерского суда, прочитав отчет полицейского врача, уже дал разрешение отвезти труп в ближайшее патологоанатомическое отделение — в больницу Святого Томаса, поэтому вместе с экипажем сэра Мелвилла к Карлайл-меншенс подъехал катафалк.

Пока Макнайтен и его подчиненные перетряхивали вещи, Холмс обратился к нашему собственному доверенному лицу из Скотленд-Ярда, Лестрейду:

— Благодарю вас, инспектор, за гостеприимство, но, боюсь, здесь мы ничего более сделать не в силах. Искать следует в другом месте.

Холмс говорил с Лестрейдом, но при этом не сводил внимательных глаз с Патни-Уилсона. Мы не могли в тот момент ни о чем открыто спросить нашего клиента, но надеялись, что к вечеру полиция его отпустит. Сержант Хаскинс собирался уже увести его, и тут «преподобный» достал из кармана визитку с адресом гостиницы «Рейвенсвуд».

— Мистер Холмс, если вы захотите переговорить со мной, то найдете меня по этому адресу. Я напишу номер своей комнаты.

Майор достал карандаш и что-то нацарапал на обратной стороне карточки. Холмс взял ее и, хорошенько изучив, спрятал. Затем он пожал руку Патни-Уилсона.

Сэра Мелвилла явно не очень обрадовало присутствие посторонних на месте преступления, и он не настроен был выслушивать холмсовские теории.

Даже Лестрейду приказали покинуть Карлайл-меншенс и допросить портье из Лэндор-меншенс. Макнайтена вполне устроила версия со снайпером, стрелявшим из окна напротив, и посему следовало немедленно взять показания у свидетелей.

На улице Патни-Уилсон с сержантом Хаскинсом уже садились в кеб. Холмс дотронулся сначала до нагрудного кармана, где лежала визитная карточка, а потом до полей своей шляпы, словно прощаясь с майором. Кеб тронулся, и Патни-Уилсон исчез из нашей жизни. Позднее мой друг хвастал, что ему удалось выжать из нашего клиента обещание покинуть небезопасную Англию и вернуться в Индию.

Вслед за Лестрейдом мы последовали в Лэндор-меншенс, в тесную каморку за стойкой портье.

Холмс всегда скептически относился ко всякого рода совпадениям, когда речь шла о расследовании преступлений, однако случай с Джошуа Селлоном был не единственной в тот день «неожиданной встречей старого знакомого». Не стану описывать здесь портье и швейцара из дома напротив, ведь я уже это сделал: им оказался не кто иной, как Альберт Гиббонс, отставной сержант морской пехоты, тот самый, что несколько месяцев назад принес нам записку от Тобиаса Грегсона об убийстве на Брикстон-роуд. Теперь Гиббонс был в форме (видимо, ее успели починить и почистить).

Как Холмс сумел вычислить еще в прошлый раз, надежный и честный трудяга получал флотскую пенсию и к тому же нашел себе работу: его услугами пользовались время от времени даже сыщики Скотленд-Ярда вроде Грегсона. Правда, Лестрейд видел Гиббонса впервые.

На правой руке нашего знакомца красовалась все та же татуировка в виде якоря, а на щеках — все те же незабываемые, по-военному подстриженные баки. Бравый сержант напомнил мне майора Патни-Уилсона — у него тоже была чеканная поступь. Уверенная манера держаться выдавала человека, готового служить, но не прислуживаться. Видимо, этому способствовал и скромный самостоятельный доход в виде пенсии.

Такие люди редко становятся преступниками даже из-за нужды. И мне печально было слышать, как в последующие полчаса Лестрейд пытался всячески запугать умницу-сержанта. Инспектор, очевидно, не имел ни малейшего представления о том, кем раньше был скромный портье из Лэндор-меншенс. Шерлок Холмс зевал, прикрывая рот рукой, и глубоко вздыхал. Позже Лестрейд пожаловался нам, что Альберт Гиббонс «изворотлив, аки дьявол». Полицейский не желал верить, что тот просто-напросто ни в чем не виновен.

— Нет, джентльмены, — тихо отвечал портье, вскинув на нас грустные глаза, — я не слышал выстрелов сегодня утром. Ни здесь, ни в доме напротив. А пальбы я за свою жизнь слыхал немало и потому могу распознать, когда стреляют из ружья или пистолета. Даже сквозь уличный шум такой звук не спутаешь с какой-нибудь шутихой. Особенно если сам когда-то выстоял под огнем русских на Альме или при Инкермане. Так вот, сегодня было тихо.

Я оглянулся на Холмса. Мой друг внимательно изучал крупную голову Гиббонса, упрямо выдающуюся вперед челюсть, прямую переносицу, коротко остриженные седые волосы. В уверенном голосе сержанта проскакивал говорок, характерный для улочек Ламбета или Клэпема, и время от времени он вставлял в речь какое-нибудь старомодное словечко, по всей видимости когда-то услышанное от флотских офицеров.

— Понимаю, мистер Гиббонс, — тихо промолвил Холмс. — Но, пожалуйста, расскажите нам подробнее о квартире, расположенной на верхнем этаже. Вы в последние несколько дней заглядывали туда?

— И не пытайтесь ввести нас в заблуждение, раз вы там были! — вмешался ничего не понявший Лестрейд.

— Не заглядывал, сэр, — не обращая внимания на инспектора, ответил Гиббонс. — И миссис Стэндиш, экономка, тоже туда не ходила. Никто не брал ключ от той квартиры, никто не просил навести там порядок.

— Довольно странно, — сказал я.

— Нет, сэр. Ничего странного. Комнаты на верхнем этаже на целую неделю арендовал иностранный джентльмен, мистер Рамон. Испанец, насколько я помню. Но я его не встречал. Мы получили от него письмо, где говорилось, что квартира не понадобится. Раздумал ехать. Что-то мистеру Рамону не понравилось.

— И ключ он в руках не держал? — сердито поинтересовался Лестрейд.

— Едва ли, сэр. Он же так и не явился в Лондон. Но ведь преступнику не обязательно самому брать ключ. Достаточно подослать сообщника или сообщницу, чтобы те сняли квартиру заранее. Быть может, за неделю до преступления или даже за год. С ключа делается слепок при помощи куска воска, а потом изготовляется дубликат. Тогда сам злоумышленник сумеет в любой момент попасть внутрь. Но вы же полицейский, сэр, и должны хорошо знать о подобных вещах.

— Для так называемого ни в чем не повинного свидетеля, милейший, — скорчив весьма неприятную презрительную гримасу, хмыкнул Лестрейд, — вы демонстрируете глубокие познания относительно слепков с ключей и преступных намерений. Я бы сказал, слишком глубокие!

— А как вы думаете, сэр, — отозвался Альберт Гиббонс, покачав головой и напустив на себя меланхолический вид, — хороший бы получился из меня сержант военной полиции, не знай я о подобных уловках? Двадцать лет ведь прослужил в портсмутских доках. Сэкономлю вам время, мистер Лестрейд, вы ведь все равно, вернувшись в Уайтхолл, полезете искать мое досье. Справьтесь в адмиралтействе. Там подтвердят. Двадцать лет, сэр, помогал я поддерживать закон и порядок во флоте ее величества. В этих делах мы не уступим даже Скотленд-Ярду.

— Хорошо сказано, мой дорогой Гиббонс! — откинувшись на стуле, с усмешкой промолвил Холмс. — Мы еще сделаем из вас детектива-консультанта, помяните мое слово! Что вы на это скажете, Лестрейд?

Инспектор ничего не ответил.

— Нет, сэр, увольте, — тихо и почти дружелюбно произнес Гиббонс, покачав головой. — Какой из меня детектив-консультант, я и в подметки не гожусь вам, мистер Холмс. Столько про вас слышал. Что же касается нынешней недели, никто не заходил в те комнаты, никто из них не выходил, и сейчас там никого нет. Ваш полицейский сам все видел.

Даже Лестрейду стало очевидно, что он понапрасну теряет время. Альберт Гиббонс проявил себя честным и надежным во всех отношениях человеком, а кроме того — внимательным и полезным свидетелем. Его весьма опечалило убийство в Карлайл-меншенс. Сержант выказал горячее желание поймать преступника, но в то же время воспринял трагедию философски: словно то была весть о храбром солдате, павшем в бою.

Напоследок Лестрейд напомнил Гиббонсу, что тот все еще под наблюдением, и, вставая со стула, бросил на него сердитый взгляд.

— Гиббонс, вам запрещается рассказывать об этом кому бы то ни было. Никаких пьяных разговорчиков в кабаках. Если вздумаете съехать или поменять место службы, вы обязаны нас известить. И это не просьба, а приказ. Мы с вами еще не закончили, милейший. Я непременно вас вызову.

— Благодарю вас, мистер Лестрейд, — отозвался портье, снова приняв меланхолический вид, глаза его чуть слезились. — Касаемо пьяных разговорчиков, хотелось бы довести до вашего сведения, что я не любитель спиртного. С самого рождения принадлежу к Свободной методистской церкви и останусь ей верен до самой смерти. А в кабаках бываю лишь затем, чтобы наставить на путь истинный заблудшие души. Если в один прекрасный день, сэр, я увижу там вас, то протяну руку помощи.

Мы втроем вышли из Лэндор-меншенс и распрощались. Инспектор направился в сторону Виктория-стрит, в Управление уголовных расследований. Как только он скрылся из виду, Холмс развернулся и поспешил обратно в здание. Все это походило на нелепый спектакль.

— Скорее, Ватсон, пока не исчез единственный надежный свидетель! Сержанту Гиббонсу вполне можно доверять. Нужно поговорить с ним наедине, без нашего друга Лестрейда.

И вот мы снова оказались в той же каморке, на тех же стульях, с которых встали пять минут назад.

— Вам нечего нас опасаться, — поспешил Холмс уверить Альберта Гиббонса. — Ваше военное прошлое говорит само за себя!

Но, несмотря на увещевания, сержант казался обеспокоенным. В присутствии Лестрейда он держался гораздо увереннее.

— Сэр?

— Вы знаете, в какой именно комнате в Карлайл-меншенс обнаружили тело капитана Селлона?

— Да, сэр. В гостиной квартиры под номером сорок девять. Он сидел за письменным столом. Утром сержант Хаскинс рассказал. Мне очень жаль капитана, сэр.

— Вам знакома эта комната, — сказал Холмс после долгой паузы.

— Сэр?

— Гиббонс, это был не вопрос. Когда именно вы входили в квартиру под номером сорок девять в доме напротив? Быть может, вы открыли дверь при помощи дубликата, снятого с ключа именно тем способом, о котором только что рассказали инспектору Лестрейду? Это произошло утром, еще до рокового выстрела? Или капитан был уже мертв?

— Кто сказал вам, что я был в той квартире, сэр? Да я даже не заходил в тот дом.

— Я так говорю, — отрезал Холмс. — Капитан Селлон служил в отделе особых расследований военной полиции. Убежден, вам об этом известно. Если я не ошибаюсь, вы были его поверенным. А мы поверенные мистера Дордоны. Он наш клиент. Так что, простите меня за клише: мы все вместе увязли в этом деле. А теперь, будьте добры, выкладывайте все без утайки. Даю слово, если услышу от вас правду, то не причиню вам вреда, а вот ложь может вас погубить.

Сержант Гиббонс переводил взгляд с меня на моего друга, но тот не дал ему опомниться:

— Помните, инспектору Лестрейду нужно на кого-то повесить это преступление. Так вот, вы заходили туда еще до убийства капитана? И даже до его приезда, так? Или же вы обнаружили тело, когда вошли утром в квартиру, открыв дверь дубликатом ключа?

— Я…

— Секундочку. Позвольте. Только что в присутствии Лестрейда вы рассказывали нам о том, как сделать ключ. Но сами ничего подобного не предпринимали, ведь ключ у вас уже был, вам его дали? И наверняка сам Селлон. Так? Превосходно. Скажите же мне, вы застали его этим утром? Он успел что-нибудь сказать вам перед смертью?

Сердце замерло в моей груди. Так часто приключалось, когда я становился свидетелем гениальной стратегии Холмса. Иногда во время допроса он, казалось, задавал вопросы наугад и действовал как настоящий игрок. Но если удача и сопутствовала ему, то только потому, что сыщик не сводил глаз со своей жертвы, словно ястреб или кобра. Вопрос за вопросом, и собеседник вдруг терял точку опоры и сдавался.

— Вы и в самом деле Шерлок Холмс, — вздохнул Гиббонс. — Я это знал.

— Разумеется. А теперь отвечайте.

— А вы, сэр, значит, доктор Джон Ватсон?

— Конечно же. Мы с вами встречались несколько месяцев назад. Вы принесли нам письмо от инспектора Грегсона.

Сержант молча встал, подошел к небольшому бюро и поднял крышку. Рука его скользнула в отделение, где обычно хранятся бумаги и конверты. С тихим звуком сработала какая-то пружина. Гиббонс отодвинул в сторону деревянную панель, за которой был скрыт глубокий потайной ящик, и вынул оттуда пакет.

На коричневой обертке отсутствовали надписи, внутри же лежало два предмета: полоска гладкой кожи, от которой слегка пахло конюшней и воском, и алая ленточка от медали с каким-то бурым пятном. Я врач и потому с первого взгляда определил кровь. Но что же это за вещи?

— Эти доказательства капитан Селлон всегда держал при себе, — тихо сказал Гиббонс. — У них в Карлайл-меншенс что-то не заладилось. И тогда появился тот, кто назвался преподобным Дордоной, и уговорил капитана показать эти предметы вам. Сначала мистер Селлон не соглашался, но потом уступил. Бедняга уже не сможет выполнить просьбу друга, так что это сделаю я.

— Вы знаете майора Патни-Уилсона, — уточнил Холмс, чуть наклонившись вперед и положив руки на колени. — Но его настоящее имя не следует никому называть.

— Я так и подумал, что вы прознаете, мистер Холмс, — глубоко вздохнув, кивнул сержант. — Вам что, известно обо всем на свете?

— Почти.

— Что же теперь будет с этими предметами? Ведь это, джентльмены, улики, свидетельствующие об убийстве. Предумышленном убийстве, если угодно.

Полоска кожи шириной всего в пару дюймов напоминала деталь конской упряжи. Вполне обычный ремешок, только вот один его конец словно от чего-то отодрали или отпороли. Я не профессиональный кавалерист, но даже мне было ясно: это, скорее всего, часть кобуры, крепившейся спереди к офицерскому седлу. Однако кое-что вызывало удивление.

Во-первых, отпоротый конец явно отделили от седла при помощи лезвия, на блестящей коже остался глубокий надрез. Нити не просто разорваны — их умело надрезали в нужном месте. И по-видимому, с умыслом: всадник забирается на коня, ремешок от кобуры отрывается от подпруги и человек падает на землю.

Во-вторых — деталь не столь зловещая, но удивительная, — на коже виднелось золотое тиснение: мальтийский крест и корона. Символы французской королевской семьи, находящейся в изгнании.

Я снова вспомнил рассказ о гибели Луи Наполеона, принца империи. Из зарослей появились туземцы, конь принца, Перси, рванулся прочь при звуке выстрелов, как и остальные лошади. Юноша побежал следом за испуганным животным, цепляясь за упряжь и стременной ремень. Кое-кто утверждал, что он сделал несколько попыток забраться в седло, но лошадь скакала все быстрее, подпруга лопнула, и принц упал прямо под ноги врагам.

Еще говорили, он ухватился за кобуру и стременной ремень, а тот не выдержал и порвался. Сама кожа или же скреплявшие ее нити? В тот момент между Наполеоном и капитаном Кэри находились хижина и несколько кустов. Никто точно не видел, что именно произошло. Как бы то ни было, конец все равно один. Какая разница, за что именно цеплялся тогда несчастный?

Все эти мысли ураганом пронеслись в моей голове.

— Мистер Гиббонс, мальтийский крест — символ королевского дома Франции, — тихо проговорил Холмс. — Этот обрезанный ремешок свидетельствует об умышленном убийстве. Тем утром, покидая лагерь, принц вспрыгнул в седло без каких-либо затруднений. Значит, ремень перерезали, когда отряд капитана Кэри устроил привал. Наверное, лошадей привязали где-нибудь в сторонке? Что ж, порча упряжи вполне под силу и одному человеку. К сожалению, у нас в руках лишь этот обрывок. Кто знает, что еще натворил злоумышленник, чтобы добиться своей цели?

— А красная лента? — поинтересовался я.

— Это, дорогой Ватсон, орденская лента. В наши дни их обычно носят через правое плечо. Но этикет меняется. Как бы то ни было, эта вещь принадлежала кавалеру Большого креста ордена Почетного легиона. Пожалуй, самого прославленного рыцарского ордена современности, который учредил бессмертный предок принца в 1802 году. На ленте должна висеть серебряная звезда с пятью двойными лучами, в ее центре — изображение первого императора Наполеона. Но награда эта, по всей видимости, лежит где-то в африканской саванне.

В каморке ненадолго воцарилась тишина.

— Смерть принца не была случайной, — сказал наконец Холмс. — Для своих сторонников и, наверное, для большинства французов юный Луи даже в изгнании оставался императором Франции и, значит, магистром ордена. А тем роковым утром он был еще и солдатом, обреченным на смерть.

— Но принц мог и уцелеть, недостаточно ведь просто обрезать упряжь, — замотал я головой. — Ни один убийца не стал бы полагаться на столь ненадежный план. Оторвись ремешок на несколько секунд позже…

Мои возражения неожиданно пресек Альберт Гиббонс. На его обрамленное баками лицо легла тень печали, он смотрел на меня, как смотрят на провинившегося солдата, который пытается спорить с командиром.

— Сэр, убийца не только подрезал ремешок. Вспомните, у нескольких туземцев были ружья, захваченные при Изандлване. Зулусам было не важно, куда стрелять, главное — устроить суматоху и распугать лошадей.

— Но если бы принцу удалось забраться в седло, как почти всем остальным офицерам, — упорствовал я, — разве сумели бы попасть в него дикари, которым винтовки в диковинку?

— Будьте покойны, сэр, — отозвался Гиббонс, в его глазах промелькнуло сочувствие к моему нежеланию сдаваться, — если бы принц вскочил на коня, его легко мог бы пристрелить притаившийся в засаде охотник. Поразить верхового можно и одной пулей с расстояния вдвое большего, когда за ружье берется хороший стрелок. Вину все равно свалили бы на туземцев, они ведь палили из винтовок во все стороны, а настоящий убийца вышел бы сухим из воды. Но стрелять и не потребовалось, ремешок порвался.

— Охотник? — Мне вспомнился давешний рассказ мистера Дордоны. — Человек на лошади, стоящий на вершине холма? Наблюдающий за нападением?

Все эти истории об одиноком всаднике на холме над деревней завертелись у меня в голове. Кусочки мозаики постепенно складывались в картину.

— Да, — кивнул сержант. — Если бы принца убили, когда он сидел в седле, сэр, все списали бы на удачный выстрел одного из зулусов. Ведь кто еще мог это сделать? На них указывали все доказательства. Они все продумали.

Я собирался было спросить, кто же такие «они», но тут вмешался Холмс:

— Он один все подстроил, мистер Гиббонс. Тот, кто может всадить в туз пик пять пуль, одну поверх другой, с расстояния в сорок шагов. Однако ему не пришлось стрелять, сработал первоначальный план. Ремешок не выдержал, и принц упал под ноги своим убийцам.

— Но ведь заговорщики не стали бы хранить такие важные улики, — задумчиво сказал я, глядя на полоску кожи и окровавленную орденскую ленту. — Они, конечно же, постарались бы их уничтожить?

— Думаю, нет, Ватсон, — покачал головой мой друг. — Не в нашем случае. Речь идет об охотнике на крупную дичь. Это его трофеи. Недавно вы рассказали мне историю о тайном трибунале, услышанную от двух юнцов в поезде, который следовал из Бомбея в Лахор. Там упоминался некий Роудон Моран, величавший себя полковником. Человек, чью жену он погубил, наградил его дьявольской меткой, и Моран поклялся бывшим товарищам: «Я отомщу всей вашей шайке». Поправьте меня, если я что-то напутал.

— Вы совершенно правы, Холмс. И месть свершилась. Сначала трагедия у Изандлваны, потом убийство принца, затем Трансвааль и смерть Андреаса Ройтера.

— Придется поверить словам этого мерзавца, — грустно усмехнулся Холмс. — Но одержимые местью не могут сполна насладиться ею, если мир о ней не узнает. Именно поэтому самая изощренная расплата вершится обычно не сразу. Как гласит итальянская поговорка: «Месть — это блюдо, которое следует подавать холодным». Больше всего радуется злодей, когда жертва понимает, за что страдает и кто стал причиной ее горестей. Несчастные должны мучиться всю жизнь в поисках средства, способного прекратить агонию. Мститель навсегда завладевает их разумом. Понимаете теперь? Весьма типично для психопатического расстройства, потому-то убийцы иногда подбрасывают улики полицейским и играют с ними в кошки-мышки. Таких маньяков хватает в любой стране, в любую эпоху.

— И именно такого рода улики сейчас перед нами?

Холмс, снова усмехнувшись, покачал головой:

— То, что вы, Ватсон, будучи здоровым человеком, называете уликой, для убийцы означает совсем иное. Это трофей, символ ненависти и маниакальной агрессии. Такие предметы не скрывают, а, наоборот, выставляют на обозрение, словно беззащитного пленника накануне казни или бесценное сокровище, отвоеванное у врага. Поверженные в прах обидчики, глядя на подобный сувенир, должны содрогнуться и сто раз пожалеть, что не умерли, прежде чем поднять руку на Роудона Морана и ему подобных. Понимаете?

Мы повернулись к Альберту Гиббонсу. Сержант, который все это время внимательно слушал моего друга, пригладил усы. Его бледно-голубые глаза по-прежнему чуть слезились.

— Джентльмены, — тихо, но решительно сказал он, — вы должны узнать обо всем, что известно мне самому. Только так я смогу помочь покойному капитану Джошуа Селлону. В прошлом году меня отправили в отставку, но до тех пор я служил в военной полиции в Портсмуте. По сей день выполняю я поручения тех, кто решает мне довериться. Иногда отношу письма, иногда выведываю информацию. Ну а бо́льшую часть времени остаюсь простым портье из Лэндор-меншенс. Такая жизнь мне по душе. Дом принадлежит государству, и мне приятно думать, что в некотором роде я все еще на службе у ее величества. Капитан Селлон несколько месяцев пользовался моими услугами. В квартиру под номером сорок девять я заходил вчера ночью, когда он еще не вернулся из Альдершота. В последние дни я держу под наблюдением эти два дома, и у меня возникло необъяснимое предчувствие, что круг смыкается. В той комнате никогда не держали ничего ценного, но вчера, я был уверен в этом, Селлон принес туда порванный ремешок и орденскую ленту.

— Почему? — спросил Холмс.

— Эти вещицы лежали в потайном месте, но сегодня вы с майором должны были на них взглянуть. Поскольку я нес тут вахту, мне пришло в голову временно взять их на хранение. После полуночи в квартире никого не было. Капитан Селлон вернулся около семи утра. Я собирался пойти к нему с рапортом, но решил обождать. Нехорошо будет, подумал я, если нас увидят вместе. Теперь мой долг — показать эти трофеи вам, они должны превратиться в доказательства и помочь призвать к ответу человека, погубившего столь многих. Думаю, я поступил правильно.

— Разумеется, — успокоил его мой друг.

— Столько смертей, сэр. Миссис Патни-Уилсон, полковник Пуллейн, принц империи, капитан Брентон Кэри и остальные. А теперь еще и капитан Селлон.

— Как они вас раскрыли? — спросил я.

— Нашим врагам дай только время, — пожал плечами Гиббонс, — вполне можно вычислить, кто именно снимает комнаты в Карлайл-меншенс и зачем. В округе квартирует много офицеров. Только люди вроде капитана Селлона обычно на месте не сидят. Они вечно в разъездах, им нужно постоянно опережать своих противников. Однако на сей раз он не успел.

Сержант опустил глаза, но потом снова посмотрел на нас:

— Боюсь, капитана убили именно потому, что он не отдал злодею эти жуткие вещицы. А сделать это он не смог бы, даже если б захотел, и все из-за меня.

— Но откуда у Джошуа Селлона эти жуткие, как вы сказали, вещицы? — спросил я.

— От миссис Кэри. Бедная женщина получила их по почте, когда вернулась в Англию. В посылке не было письма. Мерзавец хотел дать ей понять, что ни смерть ее мужа, ни гибель принца не случайны. Бедняжка должна была осознать, как жестоко с ней обошлись, увериться, что ничего нельзя сделать. Ее гонителю это доставило изощренное удовольствие. Он жаждал сообщить ей о своем существовании, завладеть всеми ее мыслями, стать к ней ближе, чем был когда-то супруг.

— Но враги просчитались, и бедная леди отнесла эти «сокровища» в военную полицию и сообщила о коварном заговоре, — с надеждой в голосе предположил я.

— Нет, — покачал головой Альбер Гиббонс, сержант военной полиции, будем отныне называть его так, — но они действительно не учли, что семьи Кэри и Патни-Уилсон связывают узы верной дружбы. Благородная леди обратилась к другу, который тоже пережил огромную потерю, и он должен был попросить о помощи вас и Шерлока Холмса. Большой промах со стороны наших врагов, и надеюсь, они сильно о нем пожалеют.

— Что же теперь станет с этими вещами? С лентой и ремешком? — спросил я.

— У меня есть на этот случай специальные указания, — улыбнулся Альберт Гиббонс. — Мистеру Лестрейду, который приходил сюда вместе с вами, о них ничего не известно. При всем моем уважении, сэр, мистер Лестрейд не военный, а в нашей ситуации надобны настоящие солдаты. К вечеру лента и ремешок окажутся в надежном месте, где их не добудет и целая армия. Но нам было важно, чтобы вы их увидели.

— Все идет так, как и должно, — заметил Холмс чуть позже, когда мы стояли на улице перед Лэндор-меншенс.

Смерть на коне бледном

1

Я горжусь тем, что перед лицом опасности способен оставаться хладнокровным и замечать то, чего не увидел бы обычный человек. И все это благодаря военному прошлому и профессиональной медицинской подготовке. Когда к нам на порог пожаловал Сэмюэль Дордона из иностранной медицинской миссии Евангелической церкви, я внимательно оглядывал Бейкер-стрит. Так же пристально я следил и за его уходом. По части бдительности я старался не отставать от моего друга, Шерлока Холмса. Разумеется, театральные гастроли майора Патни-Уилсона были просто смешны и, вместо того чтобы сделать его незаметным, вызывали подозрения. Тем не менее никто не преследовал нашего гостя на улице, и ничье внимание он не привлек.

В Карлайл-меншенс Шерлок Холмс непременно обнаружил бы слежку. Однако опасения были напрасны. Конечно же, потом мы выяснили, что за окрестностями тогда наблюдал сержант Альберт Гиббонс, но он действовал в наших интересах и доложил бы, если бы за нами увязался шпион. И в гражданской, и в военной полиции служат так называемые сотрудники в штатском, они не носят формы. Вот и Гиббонс сражался на этом невидимом фронте.

Холмс вел себя так, словно нам ничего не угрожало со стороны Морана и его сообщников. Я же, увы, полагал, что любому человеку свойственно остерегаться опасности. Но есть люди, для которых в риске кроется смысл бытия, и они намеренно поддразнивают недругов. Подобные смельчаки ищут дуэли, когда легко можно решить дело миром. Именно к такой категории относился Холмс.

Несомненно, Роудон Моран теперь считал нас врагами. Однако Селлона убил не он. Полковник числился в списке пассажиров лайнера, который причалил в Фуншале на Мадейре за пять дней до гибели капитана. Холмс справился у клерка пароходной компании, который знал Морана в лицо, и тот подтвердил факт его присутствия на судне. До Лондона было слишком далеко: по крайней мере три дня морем и еще два на трансконтинентальном экспрессе из Лисабона — полковник не успел бы добраться до Англии к тому моменту, когда застрелили Селлона.

— И потому Рамон не приехал, — с ехидной усмешкой сказал Холмс.

— Прошу прощения?

Со дня убийства капитана прошло два дня. Мы попивали виски возле камина, огонь почти догорел.

— Рамон. Иностранец, который собирался снять квартиру напротив Карлайл-меншенс. Ту самую, откуда, по мнению Лестрейда, стреляли. Этот джентльмен так и не появился в Лондоне. Вы, конечно, заметили, что «Рамон» — анаграмма имени Моран? Очень просто и совсем по-детски.

Я и внимания на это не обратил, потому что ум мой был занят совсем иными вещами, тем не менее счел за благо ответить:

— Да, разумеется.

— Моран не мог убить Джошуа Селлона: не успел еще добраться до Англии. И именно поэтому дразнит нас этой анаграммой. Полагаю, нынче полковник редко марает руки и совершает убийства только в особых случаях. Вся эта глупая история с «Рамоном» — та же самая игра в кошки-мышки. Нам лишний раз напоминают: Моран — кукловод, а мы — послушные марионетки, которых дергают за ниточки.

— Но какая ему с этого польза?

— Очевидная, друг мой. Злодей треплет наши нервы, чтобы мы забеспокоились, перестали рассуждать здраво, начали делать глупости. А сейчас, если не возражаете, я отправлюсь в спальню и почитаю Джорджа Мередита на сон грядущий. Это единственный из романистов, чьи книги я готов перелистывать бесконечно. Давно уже собирался перечесть «Испытание Ричарда Феверела», его первый и, пожалуй, лучший опус.

Вот так завершились несколько удивительных дней, повлекших за собой ту самую ночь. Ночь ужаса.

2

Я испытывал страх на поле боя, однако ничего неожиданного в том не было, к тому же меня окружали мои товарищи. А вот ужас — ужас каждый из нас переживает в одиночку, но об этом мне еще предстояло узнать. Представьте только: химера, в которую отказывается верить разум, душит вас ледяными пальцами, а рядом нет никого, кто протянул бы руку помощи… Тем вечером перед моим мысленным взором еще витал призрак мертвого капитана Селлона, но куда ему было до грядущего иррационального кошмара.

В ту ночь я понял, насколько отличается настоящий ужас от его призрачной тени, от школьного розыгрыша, когда завернувшийся в простыню шутник кричит по-совиному. Совсем иначе колотится сердце, стиснутое безотчетным страхом. Будто ты внезапно очнулся в собственном гробу в полной тишине. Краем глаза заметил быстрое, необъяснимое движение в знакомой комнате: мышь пробежала там, где не может быть никакой мыши. Уловил крик на самом пределе слышимости, но звук этот коснулся лишь твоих ушей. Невыносимый ужас настигает в одиночестве, его, как и боль, каждый должен пережить самостоятельно.

Пожалуй, самый зловещий испуг вы испытываете в знакомой обстановке: это похоже на предательство верного соратника. Мозг парализован, голос рассудка умолк. В ту ночь в своей спальне на Бейкер-стрит я знал: происходит что-то абсурдное. Я, который посмеялся бы над привидением за окном или же духом, постукивающим в стену.

Я очнулся от крепкого сна без всякой видимой причины. Сознание неожиданно и резко всплыло из бездонных глубин, не сравнимых с обычной дремой. Я чувствовал вялость, а чересчур быстрое пробуждение вызвало нечто вроде головокружения. Сперва я даже не понимал, где нахожусь. Интересно, который час. Явно еще ночь. Обстановка в комнате как будто изменилась. Я не узнавал ее. Стены сдвинулись? Или же меня перенесли куда-то? Рассудок твердил, что я нахожусь в той же самой кровати, где заснул накануне вечером.

В темную спальню откуда-то просачивалось тусклое мерцание. Если я по-прежнему у себя, то кровать стоит неправильно и свет падает под другим углом. Что это? Не привычный блик уличного фонаря на занавеске, а насыщенное желтоватое сияние, словно я лежу на дне пруда с гнилой водой или глаза застит пелена. Неожиданно сверху повеяло холодным воздухом, как раз там, где должны быть занавески. Оказалось, они отдернуты, хотя я всегда плотно закрываю их перед сном.

Первой моей мыслью было: конечно же, кто-то пробрался в дом. Но где же незваный гость? Мне хватило ума притвориться спящим. Я лежал неподвижно и вспоминал первые мгновения после пробуждения. Кажется, я слышал шепот и смех — кто-то хихикал прямо у меня над ухом. Но теперь в комнате царили абсолютная тишина и полный покой. Значит, здесь все-таки никого нет? Надо выяснить, моя ли это спальня. Я осторожно огляделся.

Кто-то неведомый переместил комод. Если это действительно он. Быть может, именно поэтому мне показалось, что кровать не на месте. Я понемногу узнавал свою спальню. Просыпаясь ночью, я всегда откуда-то знаю приблизительное время. Наверное, три или четыре часа. Но циферблата я не видел, и с улицы не доносился колокольный звон.

Кто-то или что-то, должно быть, наблюдает за мной. Иначе как это объяснить? Но зачем? Я все еще не осмеливался двигаться и только внимательно вслушивался. Снаружи все было тихо, но по кирпичам задней стены дома или же по черепице что-то поскребывало, едва слышно, как мышь. Луны на небе не было, только звезды. Их свет лился в открытое окно, которое располагалось прямо надо мной — там, где его не должно быть. Я вгляделся, стараясь не выдать себя. К нам вломился грабитель? Но я вряд ли проспал бы чужое вторжение.

Глаза постепенно привыкли к полумраку, и я различил некий сияющий предмет. Впрочем, он скорее тускло мерцал призрачным желтоватым светом. Стало понятно, что комод действительно передвинули и теперь на нем что-то стоит. Или нет? Эта штуковина неясно поблескивала. Весьма странные очертания, совсем размытые. Я чуть повернул голову. Загадочный предмет оказался прямо надо мной. И свет не падал на него, а проходил насквозь. И стоял он не на комоде, а прямо в проеме окна.

Кто-то побывал в моей комнате и что-то оставил на подоконнике. Но теперь здесь снова никого нет. Я сел на кровати и вгляделся в непонятный объект. Он крутился, медленно поворачиваясь. Что, черт подери, такое? Да еще это болезненное свечение. Я содрогнулся, представив, что мерзкая штука столько времени находилась над самой моей головой. Похожее отвращение испытываешь, когда, проснувшись, обнаруживаешь улитку на щеке или крысу возле самой подушки.

Нет, вещь не стоит на подоконнике. По медленному движению я понял, что она парит в воздухе и не касается поверхности. Странной, неопределенной формы, прозрачная, словно бы извлеченная из неведомых морских глубин. И она заключена в кувшин.

Я вгляделся еще пристальнее и различил кое-что. Сначала меня одолевали сомнения, но потом стало совершенно ясно: передо мной в желтоватой жидкости покачивается человеческое ухо. Вот оно медленно уплыло из поля зрения. Показались мокрые темные волосы, похожие на колыхающиеся в прибрежной воде водоросли. Я рассмотрел все это даже в тусклом свете, ошибки быть не может. Предмет по-прежнему плавно поворачивался. Обнаружилась смуглая шея, отделенная от туловища. Во время обучения я видел немало трупов, но среди них мне никогда не попадалось столь четко и ровно отсеченной от тела головы.

По натуре я не брезглив и испуг почувствовал только потому, что это представление застало меня врасплох. На мгновение мне показалось: я все еще сплю и вижу в кошмаре покойницкую. Нужно проснуться. Но что же, черт подери, за муляж болтается в моей собственной спальне? Отрезанная голова? Вещь снова совершила оборот (вероятно, она все-таки подвешена на невидимых веревках). Смуглая скула, кончик носа.

Теперь меня захлестнула злость — на непонятную штуку и неведомого шутника. Предмет еще немного повернулся и сделался еще более жутким: это оказалась даже не голова, а половина головы, рассеченной сверху донизу. Одна ноздря, одна щека, один закатившийся глаз, уставившийся на меня, половина верхней и нижней губы. Ужасное зрелище, но ярость помогла мне справиться со страхом, и я спустил ноги с кровати.

Я чувствовал себя гораздо увереннее. Страшилище явилось без приглашения и сбило меня с толку. А ведь первой моей реакцией было желание закричать, позвать на помощь кого-нибудь, кто пробудил бы меня от кошмара. Хорош бы я тогда был: доктор, испугавшийся обыкновенного экспоната из анатомического театра. Голова все еще вращалась, мертвый взгляд уперся прямо в меня. Темные волосы колыхались в желтоватой воде.

Но ужас прошел. Передо мной всего-навсего анатомический образец. Из тех, что показывают на лекциях студентам-медикам. Емкость, в которой лежал предмет, еще немного повернулась на невидимом шнуре. Показалось полушарие мозга, цветом и текстурой напоминающее серовато-коричневое вареное мясо.

Спазм в горле прошел так же буднично, как проходит приступ несварения желудка. Теперь я понимал, что именно происходит, и совершенно не боялся. На курсах мне десятки раз приходилось осматривать заспиртованный в склянке мозг, этот образец мало чем отличался от других, виденных мною в студенческие годы. Простой экспонат в формальдегиде, а не монстр из потустороннего мира ночных кошмаров. «Оно», как я все еще мысленно называл предмет, не могло причинить мне вреда. Сердце уже не билось учащенно, как в момент пробуждения. Рассудок не пытался писклявой мышью забиться в дальний угол.

Чиркнув спичкой, я зажег газовый фонарь. Свет от него упал прямо на окно, которое располагалось в дюжине футов над землей и выходило в небольшой внутренний дворик. Там стоял сарай, где хранились уголь и разные садовые инструменты. Я не заметил внизу ни малейшего движения.

Настал черед рассмотреть «гостинец». Голова, вернее, кожа на ней была сморщенной и темной, как у старейшины индийского племени (впоследствии выяснилось, что я ошибся, и это не индиец). Теперь стало видно, что стесанный наполовину череп заключен в прозрачный колпак, который стоит в неглубоком блюде. Блюдо, в свою очередь, свисало с верхней рамы окна на трех цепочках, словно лампада над церковным алтарем. Именно поэтому и казалось, что конструкция парит в воздухе.

Лишь профессиональный вор, умеющий по-кошачьи лазать по крышам, мог подвесить сюда это чучело и при этом не разбудить меня. Благодаря Холмсу я неплохо разбирался в искусстве лондонских форточников и понимал: никто не сумел бы взобраться по стене, не потревожив меня или моего друга.

Снова уставился на меня мертвый глаз. Каким образом сосуд прикрепили к окну? И зачем? Кто это сделал? Без сомнения, неизвестный проказник хотел напугать меня до смерти, но почему?

Это не просто злая шутка. На мгновение меня обуяли сомнения: а не сам ли Шерлок Холмс устроил представление? Но я в ту же секунду отмахнулся от них. Ведь причуды моего друга всегда имели четкое рациональное объяснение, а эта патологическая выходка, черт бы меня подрал, могла прийти в голову только сумасшедшему. Уверен, что его зловещее чувство юмора близко к помешательству. Мой же товарищ по квартире, будучи весьма эксцентричным типом, находился в здравом рассудке.

Необходимо его разбудить. Ведь ночной гость может находиться где-то поблизости. Я подошел к распахнутому окну и выглянул во дворик. Никого. Я уже почти отвернулся и вдруг заметил на крыше сарая, блестевшей в отраженном свете звезд и газового фонаря, послание. Ночь выдалась холодной, и на черепице осела роса. Кто-то, по всей видимости, пальцем начертал на ней большими неровными буквами:

В ТИШИ КРАДУСЬ, БЕЗЗВУЧНО УБИВАЮ

И, СЛОВНО ДЫМ, БЕССЛЕДНО ИСЧЕЗАЮ.

ЧИТАЙ И ПОМНИ: ТВОЯ ПЛАТА — ЖИЗНЬ,

И ВЫЗОВ МНЕ БРОСАТЬ ОСТЕРЕГИСЬ.

Вероятно, автор усомнился, что ему удалось доходчиво выразить свою мысль, и чуть ниже под четверостишием дописал еще одну строку. А потом спустился на улицу по водосточной трубе.

УЧТИ, Я ТОЛЬКО РАЗ ПРЕДУПРЕЖДАЮ.

Если я чего-то и поостерегся бы в тот момент, так это снова выглядывать в окно, — подлец мог караулить внизу. Нашарив ключ, я отпер небольшой книжный шкаф-бюро. Он достался мне от еще отца и в течение многих лет служил своему хозяину верой и правдой.

В верхнем ящике, аккуратно завернутый в льняную тряпицу, лежал мой армейский револьвер, старый добрый веблей модели Мк-1. Как раз недавно я вычистил его и смазал. В компании с ним я готов был встретиться с любым форточником или привидением. Улажу все наши разногласия первой же пулей.

Интересно, как Холмс воспримет мое вторжение в столь неурочный час и что скажет, услышав поистине дикую историю. На часы я не посмотрел, но, уже стоя на лестничной площадке, расслышал отдаленный колокольный звон в церкви Святой Девы Марии в Мэрилебоне. Четыре часа утра. Помедлив мгновение, я тихонько постучал в дверь спальни, а потом распахнул ее, не дожидаясь приглашения и держа в одной руке заряженный револьвер: ведь наш сумасшедший и, по-видимому, смертельно опасный гость мог в тот момент как раз заносить над Холмсом оружие.

Сыщик смотрел прямо на меня, голова его лежала на подушке, но сна не было ни в одном глазу.

— Холмс! — прошептал я. — Кто-то забрался в дом!

— Неужели? — спокойно отозвался мой друг. — Что-нибудь украдено? Проснулись ли миссис Хадсон, Билли и горничная?

— Ничего не украдено, но кое-что подкинуто!

Я пересказал историю своих злоключений. С каждым словом она мне самому казалась все более нелепой. Холмс выслушал, не изменившись в лице, и накинул халат.

— На моем окне висит сосуд, наполненный, по всей видимости, формальдегидом, а в нем — половина человеческой головы. Туда его подвесили, пока я спал. Но с самого момента пробуждения я ничего не слышал и не видел.

Как дико! А что, если мы вернемся в спальню, а страшилище исчезло?

— Это все? — уточнил Холмс, внимательно посмотрев на меня.

— Все? А вам мало? Однако есть кое-что еще. Кто-то написал послание на покрытой росой крыше сарая. Этот тип, по его словам, «беззвучно убивает». И «только раз предупреждает». Видимо, это и есть предупреждение. Сумасшествие в чистом виде.

— Хорошо, — задумчиво кивнул сыщик, поднимаясь на ноги и надевая ковровые тапочки. — Превосходно. Чего-то в подобном роде, Ватсон, я и ожидал. Послания или гостей. Просто замечательно, что они явились так скоро.

— Ожидали? Какая дикость! И кто эти самые «они», позвольте узнать!

— Совсем не дикость, — ответил Холмс уже с лестничной площадки. — В наших обстоятельствах я назвал бы это неизбежностью.

— Но, бога ради, почему? И какие такие у нас обстоятельства?

Холмс остановился на пороге моей комнаты и уставился на жуткий сувенир, оставленный ночным пришельцем.

— Я бросил Джорджа Мередита, — сказал он, поворачиваясь ко мне, — и предавался размышлениям. Ночь — самое удобное для этого время. Давайте рассуждать здраво. Можно со всей уверенностью заключить: Джошуа Селлон, капитан военной полиции, погиб из-за своей уверенности (и эту уверенность подкрепляли доказательства, предъявленные майором Патни-Уилсоном) в том, что Иахлеила Брентона Кэри убили в Индии и тем самым заставили замолчать навеки. Капитан Кэри и, вероятно, его жена, в свою очередь, были убеждены, что принц империи не случайно попал в руки туземцев, что это тщательно спланированное преступление. Майор Патни-Уилсон пострадал от того же человека и выступал на стороне Кэри. Оба они квартировали неподалеку от Хайдарабада и разделяли верность принципам Евангелической церкви. Десять против одного, что они ходили в одну и ту же полковую часовню и, определенно, одинаково истово жаждали избавить мир от Роудона Морана.

Холмс на мгновение замолк и обвел комнату глазами, словно опасаясь, что нас подслушивают.

— После смерти Кэри, — продолжал он, — Патни-Уилсон устроил нелепый маскарад, притворился Сэмюэлем Дордоной и отправился выслеживать убийцу своей жены. Он не преуспел, но сделал все возможное, чтобы подставиться под пулю. Наш клиент, несомненно, отказался от своих намерений, но все же ради собственной безопасности ему необходимо вернуться в Индию.

— А ночной гость?

— Они следили за нами все это время и именно потому явились сюда, только и всего, — пожал плечами Холмс, не отрывая взгляда от страшной головы. — Мы на глазах у всех заходили в Карлайл-меншенс — дом, где застрелили капитана. Конечно же, убийцы наблюдали за ним. Мы открыто обращались к Альберту Гиббонсу, бывшему сержанту Королевского флота, доверенному лицу военной полиции. Те, кому известно о нем, конечно же, обратили внимание и на нас. Вы что, думали, мы уйдем оттуда незамеченными? Лично я рассчитывал на слежку и был бы разочарован, если бы нас оставили в покое!

— Но ведь квартира в Лэндор-меншенс пустовала?

— Именно по этой причине. Ее собирался снять некий мистер Рамон. Глупая анаграмма имени Моран. По всей видимости, он еще не добрался до Англии, но дает нам понять: игра началась. Потому здесь и появилась голова. Нужно разобраться в его поступках. Моран охоч до развлечений, люди для него — всего лишь марионетки. Именно об этом он и напоминает: наши жизни в его руках. Неужели вы думали, что мы больше не услышим об убийстве в Карлайл-меншенс?

— Я на это надеялся и рассуждал иначе.

— Вот как? Ну а я был уверен: представление вот-вот начнется. И потому сегодня ночью спал, вернее, бодрствовал с пистолетом под подушкой. Мой крошка лару больше подошел бы даме, но в данных обстоятельствах он весьма полезен и просто незаменим. Лучше перестраховаться. Теперь давайте рассмотрим наш подарок.

Холмс внимательно оглядел половину головы в стеклянном сосуде, словно то было произведение искусства.

— Мои познания во френологии, — заявил он чуть погодя, — подсказывают, что родиной этого человека была Восточная Африка. Хотя нет, скорее, побережье Сомали. Орлиный нос и гордый челюстной угол — Эфиопия или какое-нибудь кочевое племя из Южного Судана? Рискну остановиться на этой версии.

— Холмс! Кому какое дело, откуда он родом! Черт подери, проблема совсем в другом!

— Мне есть до этого дело, — промурлыкал себе под нос мой друг и чуть наклонился, чтобы рассмотреть задний дворик. — Вы сказали, внизу на крыше сарая было послание?

— Да, там, под окном.

— Я спрашиваю потому, — покачал головой Холмс, — что, боюсь, никакого послания больше нет. Весьма действенный, хоть и глупый фокус: написать что-то на куске льда или росистой поверхности. Буквы исчезают, когда чуть теплеет воздух. Надпись невозможно предъявить в качестве доказательства, и на свидетеля посмотрят косо. Именно так и случится, если вы кому-нибудь расскажете о происшедшем, — вам, скорее всего, не поверят.

— Но, к счастью, я все запомнил слово в слово!

— Разумеется! — поспешил успокоить меня Холмс. — У меня нет сомнений в вашей правоте. Но вдумайтесь: им нужно было, чтобы вы прочли послание сразу же, пока оно не испарилось. Уверен, за вами наблюдали. Быть может, следят до сих пор. Сообщение, хотя его уместнее назвать вызовом, — вот главная цель сегодняшнего представления. Что касается остального…

— «В тиши крадусь, беззвучно убиваю и, словно дым, бесследно исчезаю».

— Именно так. Ни вы, ни я ничего не услышали.

— «Учти, я только раз предупреждаю»!

— Разумеется, тут не обойтись без угроз. Эти люди — профессионалы, Ватсон, хоть и преступники. И нам лучше не забывать об этом.

— Но у нас же не осталось доказательств, послание исчезло!

— Я не стал бы утверждать этого, мой дорогой друг, — чуть озадаченно протянул Холмс. — Вы же прочитали его — вот что важно. Если бы мне потребовалось доказать существование надписи, полагаю, я смог бы это сделать. Наверняка палец, начертавший буквы, оставил след в тончайшем слое пыли, осевшей на черепице. Думаю, с помощью микроскопа мы бы его разглядели. Но сейчас перед нами гораздо более весомое доказательство.

— Голова?

— Именно. Гости нас покинули. По всей видимости, в скором времени мы еще услышим о них. Но вряд ли сегодня. Им захочется сначала нас попугать. Иначе какое веселье? Посему предлагаю наверстать упущенное и немного поспать. Совершенно очевидно, чем мы займемся поутру.

— Вот этим? — кивнул я в сторону окна.

— Безусловно.

— Но что нам с ней делать?

— Как что, Ватсон? — удивленно посмотрел на меня Холмс. — Следует все разузнать о ней. Почему мы удостоились именно такого подарка? Установив, откуда взялась голова, мы значительно продвинемся в этом деле.

Завтракать на следующее утро мы сели позже обычного. Жуткий экспонат в стеклянном сосуде накрыли тряпкой, убрали в старую шляпную коробку и отправили в чулан на чердаке. Шерлок Холмс велел ничего не говорить о событиях прошедшей ночи миссис Хадсон и слугам.

— Полагаете, нам следует ждать еще одного полночного визита?

— Нет, Ватсон, — покачал головой мой друг. — Их главное оружие — неожиданность, так что эти люди редко повторяются. Мы предупреждены, а значит, вооружены.

— К нам приходил бесшумный невидимка, — задумчиво сказал я, кладя вилку с ножом рядом с пустой тарелкой. — И исчез он, словно призрачный туман. Но как он сюда попал?

— Полагаю, — отозвался Холмс, нетерпеливо шурша страницами «Морнинг пост», — он уже был здесь.

— Но как?

— Ватсон, — вздохнул сыщик, выглядывая из-за газеты, — вы сами сказали: невозможно бесшумно забраться с улицы к вам в окно или спуститься с крыши с таким сосудом в руках. Головы не пушинки. Как же тогда преподнесли этот подарок?

— И как?

— Мой дорогой друг, на их месте я сам воспользовался бы весьма простым способом: проник бы в дом днем и спрятался. Именно так. Наверху есть прекрасное местечко. Когда мы с вами заходили в последний раз в чулан на чердаке? Сегодня утром. А до того? Но можно обойтись и без чулана, под самой крышей столько укромных уголков, куда никогда не заглядывает миссис Хадсон. А ночью они выполнили свою задачу и исчезли. Достаточно сложенной вдвое веревки: оказавшись на земле, преступник перерезает ее и уносит с собой, не оставляя улик.

— И эти люди все время были рядом, в нашем доме? А мы даже не догадывались?

— Определенно. Тщательно исследовав темные чердачные закоулки, мы наверняка найдем следы визитеров. Однако времени мало, не стоит терять его попусту.

— Но как они пробрались внутрь?

— Утром я побеседовал с миссис Хадсон. Вчера днем газовая компания прислала сюда двух рабочих. Обычная проверка труб. Нынче это обязательная ежегодная процедура, чтобы лондонцы не задохнулись у себя в постелях. Проработав около часа, молодчики удалились. Вернее, громко и весело прокричали «до свидания!» с первого этажа и хлопнули дверью. И один из них действительно ушел. Никто не помнит, как они выглядели. Обычные газовщики в форменных фуражках. Очень простой фокус.

— А если они вздумают вернуться?

— Сомневаюсь, что нас побеспокоят сегодня, — со вздохом отозвался Холмс и скрылся за газетой. — Помните, что сказано в послании? «Только раз предупреждаю». Вот тут они не юлят. Уведомление нами получено. В следующий раз, вероятно, вопрос будет стоять иначе: кто кому первый перережет глотку.

— Что же делать?

— Вероятно, — задумчиво произнес Холмс, снова опуская газету, — братцу Майкрофту об этих делах известно больше моего. Иногда так случается. Нужно выяснить. Сегодня первый четверг месяца, и совет клуба «Диоген» заседает ровно в одиннадцать утра. Именно там и будет Майкрофт. Так что давайте-ка попросим Билли достать с чердака нашу шляпную коробку, а потом пусть со всех ног мчится на телеграф.

3

Клуб «Диоген» — секретное общество, штаб-квартира которого располагается в самом сердце Британской империи. Окна клубного дома выходят на Пэлл-Мэлл с ее изящными особняками и колоннадами, респектабельными заведениями и снующими туда-сюда экипажами, тем не менее узнать о роде деятельности этого общества гораздо труднее, чем, скажем, выведать тайны магических ритуалов самых отдаленных туземных племен. От «Диогена» можно всего за две минуты дойти до краснокирпичного Сент-Джеймсского дворца с его позолоченными часами и караульными в алых мундирах, но, несмотря на близость к общественным местам, первое правило клуба гласит: его члены ни в коем случае не должны сообщать посторонним ни о его делах, ни о точном расположении. Скажу лишь, что здание находится где-то между «Атенеумом», этим воплощением изящной интеллектуальности, и «Реформ-клубом», пристанищем любителей журналистики и литературы.

Майкрофт Холмс — один из шести основателей «Диогена». Название этого весьма эксцентричного заведения происходит от имени древнегреческого философа-стоика, который всю жизнь провел в бочке. Клуб тоже проповедует безразличие к человечеству и его глупостям. Однажды Александр Великий пришел к Диогену и спросил, как ему облагодетельствовать философа, а тот попросил великого завоевателя чуть подвинуться и не загораживать ему солнце. Холмс, с усмешкой пересказывая мне эту изложенную у Плутарха историю, утверждал, что его брат наверняка ответил бы точно так же.

Да, не сомневаюсь, Майкрофт Холмс переживет нас всех и до самой кончины будет верно служить своему монарху. Он занимает должность главного советника правительства Великобритании по межведомственным вопросам и, соответственно, улаживает все дела в кабинете, обеспечивая работу государственной машины в Уайтхолле и Вестминстере. Каждый день Холмс-старший консультирует государственных мужей, решая множество проблем, независимо от места их локализации, будь то Антарктида или Замбези. Но, как однажды заметил его младший брат Шерлок, дело не ограничивается консультациями, во многих непростых ситуациях «Майкрофт и есть британское правительство». Иными словами, премьер-министры и партии приходят и уходят, а сэр Холмс остается.

Его могучий разум хранит стратегии и решения всех сменяющих друг друга кабинетов. Однажды правительственная комиссия потребовала, чтобы Майкрофт Холмс предъявил для инспекции бумаги и отчеты и объяснил методы работы своего ведомства, но чиновники получили следующий ответ:

— Джентльмены, скажу вам начистоту: я не считаю нужным вести какие-либо записи и целиком полагаюсь на свою исключительную память. И сейчас в ней запечатлелись ваши имена и лица — лица тех, кто самонадеянно позволил себе потратить мое бесценное время. Служебная записка с этими сведениями скоро окажется на столе у премьер-министра или у личных секретарей ее величества. Я отчитываюсь только перед ними. Пусть они решают, как будет развиваться ваша дальнейшая карьера — в том смысле, что вам придется чем-то зарабатывать на жизнь. Доброго утра, джентльмены.

Сменяют друг друга мистер Гладстон, лорд Биконсфилд и лорд Солсбери, а за их спиной все так же тайно, без устали действует серый кардинал, сэр Уильям Майкрофт Холмс, кавалер ордена Британской империи, словно Ришелье или отец Жозеф при Людовике XIII два столетия назад. Напрасно вы будете искать упоминания о нем в газетах или выпусках альманаха «Кто есть кто». Когда придет его час, в «Таймс», скорее всего, появится лишь скромный некролог: «почивший эксцентричный интеллектуал», который внес свой вклад в изучение древнегреческой грамматики, опубликовав заметку «Особенности безударного „де“» в журнале «Классик квортерли», и произвел небольшой фурор в алгебраической логике шестистраничной статьей «Принципы пари Паскаля» в журнале по высшей математике. Ни единого слова не будет в этом некрологе о том могуществе, которым обладал он в правительственных кругах.

Да, Майкрофт Холмс весьма ценил свое время, но понимал: младший брат не станет телеграфировать без уважительной причины, а посему уже через час на Бейкер-стрит пришел ответ. Шерлок Холмс вскрыл конверт из тонкой голубой бумаги, прочитал короткое послание и посмотрел на меня.

— Нас ждут на обед в клубе «Диоген» ровно в четверть второго. На этот раз, Ватсон, в отдельном кабинете. Второе правило клуба гласит: в общих залах запрещены какие бы то ни было разговоры. Никто, даже член клуба, не может обратиться к другому человеку без особого приглашения. Запомните это хорошенько.

Меня снедало любопытство. Прихватив кожаную шляпную коробку, мы уселись в кеб и покатили по направлению к Вестминстеру. Всю дорогу я размышлял: почему же те, кто избегает всяческих контактов с человечеством, решили вдруг создать клуб? Вдохновителем заведения был покойный сэр Клаудсли Клаттербак. Этот состоятельный джентльмен владел поместьем Клаудсли-холл, расположенным среди холмов между Оксфордом и Бленемом. Свою жизнь он устроил таким образом, что ему почти не приходилось видеть слуг и с ними разговаривать. Еду доставляли в столовую при помощи специального вращающегося шкафа в стене, а приказы сэр Клаттербак отдавал посредством хитроумной системы колокольчиков.

Парк вокруг Клаудсли-холла окружала стена в шесть футов высотой. В соседней деревне ходили слухи о том, что в поместье устраивают оргии и служат черную мессу, но на самом-то деле сэр Клаттербак всего-навсего стремился защитить владения от охотников и заезжих всадников, опасаясь, что те покусятся на обитающих там зверей. С животными этот джентльмен разговаривал с удовольствием. В его завещании указывалось, что похоронить отшельника следует в величественном семейном склепе, но не в позолоченном гробу, а в простом «бочонке Диогена». Здание клуба сэра Клаттербака, располагавшееся на Пэлл-Мэлл, выстроили в тридцатых годах девятнадцатого века в классическом стиле. К простым стеклянным дверям вела дюжина широких ступеней, стены холла с высоким стеклянным потолком-куполом были облицованы мрамором. Шерлок Холмс что-то прошептал на ухо портье и передал ему пресловутую шляпную коробку.

Нас тихо провели наверх. Я успел одним глазком взглянуть сквозь открытую дверь на столовую: темно-красные стены, написанные маслом портреты (несомненно, каких-нибудь знаменитых молчунов), отдельные столики. Чтобы оградить обедающего от непрошеных взглядов, над каждым повернутым к стене креслом нависало некое подобие балдахина, отчего вся конструкция походила на портшез. Рядом со столиками стояли небольшие пюпитры, чтобы члены клуба могли во время трапезы в тишине и покое насладиться газетой или книгой по своему выбору. Бесшумно скользили по мраморному полу распорядитель и официанты в расшитых войлочных тапочках.

В конце коридора на первом этаже в отдельном кабинете, окна которого выходили на плац-парад конной гвардии, нас дожидался Майкрофт Холмс. Стол был накрыт на троих. Внушительная фигура сэра Майкрофта представляла собой непреодолимое испытание для любого портного. Серый сюртук морщинился на нем и смотрелся как мешок. Массивная голова вмещала всю ту бездну знаний, которые Шерлок Холмс охарактеризовал следующим образом: «Степень с отличием по математике в Тринити-колледже в Кембридже, степень с отличием по античной филологии в Баллиол-колледже в Оксфорде, пожизненное почетное право обедать и ужинать в колледже Всех Святых; нет того, чего бы он не знал».

Добавьте к этому могущество серого кардинала, владеющего всеми хоть сколько-нибудь значимыми правительственными тайнами. Я выдохнул от облегчения, когда сей влиятельный муж поприветствовал нас взмахом вилки.

— Дорогой братец, тебе придется меня извинить. Я уже приступил к еде, время не ждет, впереди еще встреча с министром юстиции по поводу индийского акта. Я заказал нам всем фаршированные виноградные листья, иначе говоря, долму. Сейчас их принесут, и попрошу вас не тянуть с трапезой. И чем же, джентльмены, я обязан вашему визиту?

Какая удивительная встреча! Увы, у меня больше нет брата, но, будь он жив, разве так поприветствовали бы мы друг друга после нескольких лет разлуки? Эти же двое не выразили никаких теплых чувств, Майкрофт лишь на мгновение прекратил жевать и нащупал под столом кнопку от невидимого электрического звонка.

— Дорогой братец, — подавшись вперед, тихим голосом обратился к нему Шерлок Холмс, — не мог бы ты поведать нам кое-какие подробности о капитане Джошуа Селлоне. Именно в этом и состоит цель нашего визита.

— Ах да, — кивнул Майкрофт, решительно разделывая ножом завернутый в виноградный лист комочек риса, — так я и подумал. Неприятная история приключилась с Джошем. Тебе, полагаю, уже известно, что он из военной полиции? Сначала служил королевским посланником, доставлял депеши в разные посольства, сопровождал дипломатическую почту из Уайтхолла во все уголки земли. Не так давно его определили в отдел особых расследований военной полиции в Дели. А ты к какому заключению пришел?

— Именно к этому, — отрезал мой друг. — Только не надо рассказывать нам, что Альберт Гиббонс всего лишь навсего сержант Королевского флота!

— Несколько лет назад, — пробормотал, прожевав очередную порцию долмы, Майкрофт и покачал головой, — началась вербовка в военную полицию. Туда звали отставных унтер-офицеров, которые служили в Скотленд-Ярде. Кое-кто принял приглашение. Многие теперь официально работают в гарнизонах или доках. Но некоторых отобрали для отдела особых расследований, они носят штатскую одежду. Гиббонс из их числа, звезд с неба не хватает, но человек надежный и проверенный. Служил в полиции в Дублине, именно поэтому ваш друг Лестрейд его никогда не видел и не знает, кто он такой.

— Значит, теперь он числится отставным и приглядывает за Лэндор-меншенс на Карлайл-плейс?

— За всей Карлайл-плейс, дорогой братец. Тебя наверняка не удивит, что там тихо и незаметно квартируют многие наши люди, когда долг призывает их в Лондон. Давай не будем развивать дальше эту тему.

Двери кабинета распахнулись, и официант внес еще две тарелки с долмой. Повара в «Диогене», как выразился Холмс, привержены традициям. Иными словами, кормят тут по-спартански и выбирать не из чего. Поставив перед нами закуски, человек удалился.

— Говоря начистоту, дорогой мой Шерлок, — вздохнул Майкрофт, отодвигая свою тарелку, — я предпочел бы, чтобы ты не совался в это дело.

— Неужели? — спокойно отозвался Холмс. — Будь добр, позвони еще раз в этот свой превосходный звонок. Мне хотелось бы кое-что тебе показать.

Майкрофт снова нажал кнопку, и тут же появился официант.

— Не будете ли вы столь любезны, — отрывисто произнес Шерлок Холмс, — спуститься вниз и взять у портье мою шляпную коробку, я недавно ее там оставил. Он извещен о том, что она мне понадобится. Принесите ее сюда.

Если Майкрофт и заинтересовался, лицо его оставалось непроницаемым.

— Ты, разумеется, был совершенно прав, дорогой братец, — сказал он после недолго раздумья. — Селлона действительно застрелили из духового ружья в той самой комнате, где позже обнаружилось тело. Я пришел к тем же заключениям задолго до вчерашнего вечера, когда получил отчет доктора Литлджона. Комната в доме напротив и ее предполагаемый жилец — всего-навсего уловка. Тем не менее смерть Селлона оказалась большим потрясением. Мы искренне гордились своей изобретательностью: квартиры в тамошних домах может снять каждый, их сдавали всем желающим, как поступают в любом добропорядочном агентстве, и незаметно селили туда своих людей, надеясь, что среди остальных жильцов они не привлекут внимания. Но похоже, эта хитрость сработала против нас самих.

— Но что Селлон, ваш, как вы выразились, человек, делал в Карлайл-меншенс? — вмешался я. — И что это за иностранная медицинская миссия Евангелической церкви?

Майкрофт Холмс с несколько смущенным видом взмахнул рукой, словно надеясь, что ответ материализуется перед ним, как кролик из шляпы фокусника.

— Это удобное словосочетание, — произнес он наконец, — такой ответ вас устроит?

— Думаю, нет, дорогой братец, — поджав губы, ответил Шерлок Холмс. — Люди не убивают друг друга столь изощренно без всякой причины. Был ли Селлон связан с так называемым полковником Роудоном Мораном? Какое отношение тот имел к изандлванской трагедии? Кроме того, виновен ли Моран в гибели принца империи, не говоря уже о смерти капитана Иахлеила Брентона Кэри и некоего рядового Левенса? Мне известны не только дикие слухи, но и несколько важных фактов.

— В чем бы ты ни подозревал Рэнди Морана, — совершенно спокойно проговорил Майкрофт, словно не заметив обрушившегося на него града вопросов, — Джоша Селлона совершенно определенно прикончил не он. Вчера этот субъект все еще находился в открытом море, где-то между Фуншалом и Антверпеном. Неужели тебе настолько плохо знакомы обстоятельства дела, дорогой братец?

— Уверен, мне известно ровно столько же, сколько тебе самому, — пробурчал Шерлок Холмс с капризной ноткой в голосе, словно обиженный ребенок. — Однако в твоей власти подтвердить некоторые обстоятельства и тем самым сэкономить мне уйму времени.

Майкрофту удалось увильнуть от ответа, потому что в эту самую минуту в кабинет вошли два официанта. Первый нес поднос с тремя тарелками, на которых лежали pommes de terre a la duchesse — картофель а-ля герцогиня, изобретенный затейливыми французами, — и неаппетитные куски вареного палтуса. У второго в руках была наша шляпная коробка. Поставив тарелки и коробку, они удалились.

— Несколько офицеров военной полиции, — протянул Майкрофт, откинувшись на спинку стула, — занимались расследованием неких происшествий, связанных друг с другом. Как ты и предположил, капитан Селлон подобрался чересчур близко к правде, и наши противники решили, что его необходимо уничтожить.

— А что ты скажешь об Оуэне Глиндуре?

— Позволь полюбопытствовать, дорогой братец, а тебе что известно об Оуэне Глиндуре? И откуда?

Мой друг поднялся и подошел к небольшому столику, где стояла шляпная коробка. В глазах Майкрофта читалось то радостное возбуждение, с каким ребенок в день рождения смотрит на свой подарок. Шерлок Холмс отстегнул пряжку, откинул крышку и достал жуткое пугало, которое я впервые увидел накануне ночью. При свете дня оно казалось безобидным анатомическим экспонатом. Майкрофт, к моему изумлению, совершенно невозмутимо подцепил вилкой очередной кусок палтуса.

— Ах да, — промурлыкал он, прожевав рыбу. — И в самом деле он! Так вот о чем говорилось в твоей телеграмме? Незваный ночной гость? Нам он прекрасно известен, дорогой братец! Замечательно, уважаемый доктор! Просто превосходно! Друзья так скучали по нему.

Майкрофт Холмс редко шутил, но сейчас радостно усмехнулся собственной остроте.

И чему, интересно, тут удивляться? Почему я решил, что отсеченная голова, плавающая в формальдегиде, может вызвать у кого-то неприятные чувства во время обеда? Но как мог Майкрофт ее узнать?

— В Абиссинии во время штурма Магдалы в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, — ласково говорил меж тем Холмс-старший, словно утешая бедную заблудшую голову, — британский гусар на полном скаку обезглавил одного беднягу. Потом голову подобрал на поле боя офицер третьего драгунского полка, а полковой хирург рассек ее надвое и залил формальдегидом. И дальше наша знакомая путешествовала в сундуке с трофеями двадцать четвертого пехотного полка. Этими сведениями мы располагали до сего дня.

— Она была и под Изандлваной? Во время битвы? — осторожно поинтересовался я, осознавая, как странно прозвучал мой вопрос.

— Нет, доктор, — ответил Майкрофт совершенно серьезным тоном, уже без тени иронии (если только она не примерещилась мне раньше). — Во время битвы Оуэна там уже не было. В этом-то все и дело. Нескольким солдатам и офицерам удалось тогда уцелеть. Именно они стали нашими свидетелями и рассказали следователям военной полиции, что происходило в лагере перед нападением зулусов. В небольшом отряде, которому удалось вырваться из окружения, был сержант-майор Тиндал. Он под присягой показал, что ночью случилось происшествие, о котором он доложил полковнику Пуллейну утром. Кто-то проник в шатер, где располагалась офицерская столовая двадцать четвертого пехотного полка, и похитил из сундука с трофеями эту чудесную вещицу. Ведь Оуэна Глиндура обычно не выставляли на всеобщее обозрение, вы же понимаете. С ним обращались уважительно в память о павшем воине.

— И что же потом? — после небольшой паузы спросил Шерлок Холмс.

— Полагаю, — отозвался его брат, в серых глазах которого светилось глубокое удовлетворение, — они совершили свою первую ошибку.

— Кто «они»?

— Оуэн Глиндур, — пропустив вопрос мимо ушей, сказал Майкрофт с певучим валлийским выговором, — при жизни был абиссинцем. Но в двадцать четвертом полку служат в основном валлийцы, они и дали трофею имя своего национального героя. Этой голове место на полковом складе в Беконе. Когда придет время, я верну ее обратно и весьма их обрадую.

— Но какое отношение абиссинец имеет к Изандлване? — все еще ничего не понимая, воскликнул я. — Кому понадобился подобный трофей? Уж конечно, не туземцам Кечвайо!

— Совершенно верно, доктор, — подтвердил, кивая, Майкрофт после небольшого раздумья. — Как вы уже поняли, есть гораздо более опасные враги, и действуют они у нас под самым носом. Мы вычислили некоторых из них, но где они находятся, нам неизвестно. Наши недруги, по всей видимости, подсунули вам, джентльмены, эту голову, как обычно швыряют перчатку. Это весьма решительные люди, готовые биться насмерть. Они уверены: одна из сторон вскоре будет стерта с лица земли. И желают, чтобы это были вы.

— Но почему? Я по-прежнему не понимаю, — вздохнул я.

— Как же так, доктор? — озадаченно почесав массивный затылок, посочувствовал Майкрофт. — После вашей встречи с капитаном Селлоном в Индии его вместе с другими офицерами военной полиции направили в Африку — расследовать происшествие под Изандлваной. Отдел особых расследований собирал улики. Среди свидетелей был денщик погибшего лейтенанта Тинмута Мелвилла. Этот парень видел, как незадолго до окончания битвы Пуллейн вручил Мелвиллу полковое знамя и приказал спасти его, но бедняге не удалось добраться даже до реки Буффало. Знамя обнаружили несколько недель спустя: оно висело на дереве возле воды.

— Об этом писали в газетах, — с усмешкой заметил Холмс.

— Тогда вот тебе то, о чем в газетах не писали. Свидетель показал: во время разговора с Мелвиллом полковник поднял глаза и заметил на перевале над осажденным лагерем всадника — как Пуллейну показалось, из передового отряда лорда Челмсфорда. Тебе, полагаю, и об этом известно? Денщик слышал слова Пуллейна о том, что это их «последняя надежда». Разумеется, тот человек не имел никакого отношения к лорду Челмсфорду, который со своими людьми находился в тот момент в нескольких часах езды. И все же уцелевшие продолжают пересказывать друг другу историю об одиноком всаднике на сером коне. Он будто наблюдал за последним актом разворачивающейся внизу трагедии. Вот и все.

— Неужели, — снова скептически усмехнувшись, заметил Шерлок Холмс. — Ты полагаешь, Селлона убили потому, что он узнал об этой легенде? Ведь не он один ее слышал.

— В разгромленной палатке караульных, — покачав головой, продолжал Майкрофт, — первая похоронная команда обнаружила клочок бумаги, его передали офицерам из военной полиции, которыми командовал Селлон. Полковник Пуллейн написал записку за несколько мгновений до своей гибели и спрятал в сапоге. Он знал, что туземцы не снимут обуви с погибших, поскольку ходят босиком.

— Так Селлона убили за то, что он читал записку?

— Не только за это, — ответил Майкрофт.

С этими словами он вытащил из внутреннего кармана серого сюртука тонкий бумажник из темно-желтой флорентийской кожи и при помощи пинцета извлек из него сложенный вдвое лист картона. Внутри лежал клочок бумаги. Нам представилась счастливая возможность взглянуть на оригинал записки, которую в последние свои минуты написал командир обреченного полка.

— Зная о вашем визите, я послал за ней курьера в Уайтхолл, — тихо пояснил Майкрофт и тут же поспешно предупредил: — Только не трогайте руками! Просто прочтите, прикасаться нельзя!

НАС ПРЕДАЛИ… БОГА РАДИ, ПОЗАБОТЬТЕСЬ О НАШИХ ЛЮДЯХ… БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЕВУ…

Полковник Генри Бурместер Пуллейн,

командующий 24-м пехотным полком ее величества

Наверное, целую минуту мы молча смотрели на этот клочок бумаги, а потом Холмс-старший встал и подошел к окну, из которого открывался вид на плац-парад, покрытый безупречно гладким гравием.

— «Позаботьтесь о наших людях»? — с недоумением произнес я.

— Он имел в виду «о наших семьях», — нетерпеливо махнул рукой Майкрофт. — Население Великобритании само о себе как-нибудь позаботится. В битве погибли солдаты и офицеры, у многих остались близкие, которым грозила нищета. Вполне объяснимая просьба, ведь он был их командиром.

— Пожалуй, король Кечвайо печется о своих сиротах не в пример нам, — холодно заметил Шерлок Холмс.

Майкрофт бросил сердитый взгляд на брата.

— Так вы думаете, капитана Селлона убили, потому что он прочел эту предсмертную записку? — спросил я.

— Нет, доктор, даже не из-за этого. Я прихватил сегодня с собой кое-что еще.

Майкрофт откуда-то достал обернутый вощеной бумагой короткий металлический предмет. Я сразу же узнал его — такими отвертками, походившими на штопор с массивной железной рукояткой, пользовались в Кандагаре интенданты, когда открывали ящики с патронами. Судя по виду, эта вещь несколько недель пролежала под открытым небом, подвергаясь воздействию солнечных лучей и дождя, пока ее не обнаружили похоронные команды. Мне, медику, не приходилось иметь дело с подобными инструментами, но я видел, как при Майванде ими откупоривали ящики с намертво привинченными крышками, чтобы снабдить артиллеристов боеприпасами.

— Конечно же, — предположил я, — на поле боя возле фургонов с амуницией валялось немало таких железяк.

— Разумеется, доктор. Великое множество.

— Но чем примечательна именно эта?

— Есть одно обстоятельство. Подобные отвертки, а также остатки нескольких взломанных ящиков из-под патронов тщательно изучили под руководством капитана Селлона три мастера из арсенала в Вулидже. Их обязали молчать об этом. Оружейники даже не знали, с какой целью проводится исследование. Но дело настолько деликатное, что их заставили подписать специальную бумагу: в случае разглашения им грозит четырнадцать лет тюрьмы.

— И что же выяснилось? — спросил Холмс.

— Отвертки рассматривали под микроскопом, на них обнаружились вполне естественные следы грязи и ржавчины, но главное — бо́льшая их часть не была использована по назначению. Их просто отбросили в сторону за ненадобностью, в то время как стрелки на передовой молили о патронах. На многих инструментах нет царапин или потертостей, которые должны были остаться, соприкоснись лезвия со шляпками шурупов, удерживающих крышки сундуков. Почему же интенданты не снабдили боеприпасами гонцов? Почему одни ящики вскрывали штыками или подвернувшимися под руку камнями, а другие так и остались валяться закрытыми на поле брани? Теперь понимаете?

— Неправильный калибр?

— Да, — печально кивнул Майкрофт. — Вас не удивило, что полковник Пуллейн пишет о предательстве? Но и это еще не все. У боеприпасов для винтовок Мартини — Генри есть два существенных недостатка: во-первых, они легко промокают, а во-вторых, пуля может выпасть из патрона. В обоих случаях оружие заклинивает. Этим делом занимались разведывательный отдел управления интендантской службы и кавалер ордена Виктории полковник Редверс Буллер. Пули, которые подобрал возле Изандлваны Джошуа Селлон, оказались совершенно бесполезными. У капитана в руках была разгадка того страшного поражения. И потому кто-то лишил его жизни. Такое объяснение вас устроит?

— Кто-то орудовал в обозе с боеприпасами? — изумленно воскликнул я.

— Можно и так сказать, доктор. Я сомневался, но ровно до того момента, когда обнаружился труп Селлона. Дорого ему обошлись эти сведения.

Мы переглянулись. Внизу под окном солдаты лейб-гвардии в сияющих на солнце шлемах маршировали по площади — происходила смена караула.

— «Я отомщу всей вашей шайке», — процитировал я.

— Прошу прощения, доктор?

— Это, наверное, ничего не значит, сэр Майкрофт. Всего-навсего злобное обещание, которое дал один известный капитану Джошуа Селлону субъект.

Но Майкрофт Холмс не упустил ни единого слова из моего замечания.

— Что ж, — тяжело вздохнул он и поднялся со стула, — поскольку вы уже слишком много знаете, джентльмены, вам лучше отправиться со мной. Нужно взглянуть на улики. Дело может осложниться. Причем значительно. Следует либо полностью довериться вам обоим, либо ничего не рассказывать вовсе. Надеюсь, дорогой братец, в первом случае мне не придется раскаиваться. И захватите это чучело в шляпной коробке. Бравые валлийцы обрадуются своему герою.

4

Мы торопливо шли вслед за Майкрофтом Холмсом по плац-параду, под нашими ногами хрустел гравий. Впереди возвышался задний фасад Уайтхолла, его высокие окна, выходившие на Сент-Джеймсский парк, прикрывали от яркого весеннего солнышка полосатые навесы, и оттого здание походило не на место службы королевских чиновников, а, скорее, на первоклассный отель.

«Дорогой братец» Шерлока Холмса всегда ходил по улице так, словно в лицо ему дул сильнейший ветер. Нахмурившись и вперив взгляд в некую точку между Бёрдкейдж-Уолк и башнями Вестминстера, массивный и чуть неуклюжий сэр Майкрофт упрямо продвигался вперед и время от времени неодобрительно оглядывался на случайных прохожих, всем своим видом выражая удивление и негодование: мол, что вы здесь делаете, господа? Как однажды заметил Шерлок Холмс, его старший брат обладал завидным умением ставить людей на место. В его присутствии любой встречный мгновенно понимал, что ему лучше исчезнуть.

Самого Шерлока Холмса, разумеется, весьма мало заботила светская и политическая жизнь, и внушительные правительственные здания не произвели на него ровно никакого впечатления. Когда-то в самом начале нашей дружбы он заявил при мне: «Гораздо лучше, когда страной управляет мошенник, а не реформатор».

Мы свернули на Даунинг-стрит и поднялись по широким гранитным ступеням. Они вели к почти таким же, как в клубе «Диоген», стеклянным дверям. Майкрофт ткнул большим пальцем в направлении дома номер десять, где располагалась резиденция премьер-министра:

— Возможно, тебе это будет интересно, братец. До сих пор каждый день ровно в три часа служащий с метлой подметает здесь улицу. И все для того, чтобы сэр Роберт Пиль не запачкал сапог по дороге домой. Служащий получает пожизненное содержание, хотя сэр Пиль уже тридцать лет как отбыл в мир иной.

— Неужели?

— С традициями расставаться нелегко. Хорошее дело эти традиции!

Облаченный в ливрею швейцар распахнул перед нами стеклянную дверь левой рукой, одновременно отдавая правой честь сэру Майкрофту. Мы зашли в холл с куполообразным потолком и поднялись по одному из пролетов огромной полукруглой лестницы, ступени которой были устланы толстым красным ковром, заглушавшим шум шагов. «Да, — подумалось мне, — неплохо устроились господа премьер-министры».

На лестничной площадке перед белыми дверями нас ждал второй швейцар. Видимо, он опасался, что Майкрофт Холмс подорвет свое хрупкое здоровье, если вздумает сам открыть дверь собственного кабинета.

Просторная комната, в которую мы попали, была изящно оформлена в георгианском стиле. Вполне понятно, почему старший брат Шерлока Холмса предпочитает именно здесь проводить бо́льшую часть своего времени. Белый сводчатый потолок, превосходные книжные шкафы во всю стену, эркер, выходящий на парк и Букингемский дворец с трепещущим на ветру королевским стягом, широкий письменный стол, обитый тисненой зеленой кожей. Расстояние от стола до дверей могло бы поспорить с шириной поля для крикета. А вздумай советник подышать свежим воздухом — к его услугам был балкон с перилами из пурбекского мрамора.

Швейцар забрал наши шляпы и пальто, а Майкрофт тем временем вызвал троих секретарей. Первому было поручено приготовить нам чай. Второму — известить министра юстиции о том, что, к величайшему сожалению, премьер-министр вынужден отложить встречу по поводу индийского акта на завтра. Третьему — передать премьер-министру, что министра юстиции неожиданно задержала депутация юристов от палаты общин, которые явились предложить поправки к закону о судоустройстве. Таким образом, всего за две минуты Майкрофт Холмс искусно отложил обсуждение важнейших государственных проблем и высвободил себе несколько часов.

Первый секретарь принес нам чай, и хозяин кабинета тут же перешел к делу:

— Известны четыре события, связанные с убийствами капитана Иахлеила Брентона Кэри и принца империи. Если ты, дорогой братец, не возражаешь, я изложу их в обратном порядке. Ведь именно так нам стало известно о заговоре.

До сих пор Майкрофт Холмс не произносил слова «заговор». Он имеет в виду политическую авантюру? Какова ее цель? Холмс пожал плечами, и его брат начал рассказ.

— Во-первых, — он загнул палец, — настал день, когда тело рядового Арнольда Левенса обнаружили в канаве. Это случилось в Калькутте за несколько сот миль от Хайдарабада, где убили Кэри. Капитан тогда командовал отрядом из четырех человек, которые убирали армейские палатки, Левенс был у него в подчинении.

— Но что он делал в Калькутте? — спросил я.

— Скрывался, доктор. Левенс, еще двое рядовых и капрал в составе саперно-строительной бригады участвовали в погрузке палаток в тот самый день, когда капитан Кэри был смертельно ранен. Именно Левенс и еще один солдат, Мосс, видели, что произошло с той стороны фургона, где находился Кэри. Впоследствии Левенса собирались вызвать в качестве свидетеля. Но он и рядовой Мосс скрылись. Иногда солдаты предпочитают дезертировать, лишь бы не участвовать в военном расследовании, — боятся, что всю вину свалят на них.

— Что здесь интересного? — уточнил Холмс.

— Нет упоминания о рядовом Левенсе — и вообще о каком бы то ни было Левенсе — ни в записях девяносто восьмого пехотного полка, ни в документах хайдарабадской саперно-строительной бригады. Но зачем людям из других подразделений являться в лагерь? По всей видимости, тут не обошлось без крупной суммы. Никто просто так не станет проситься в наряд. Мосс и Левенс исчезли, и больше никто о них не слышал, пока тело последнего не всплыло в канаве. Именно тогда подняли архив, и имя Левенса обнаружилось в списках дезертиров. Расчетная книжка была найдена рядом с трупом, никакого жалованья рядовой не получал. Следовательно, деньгами его снабжало совсем не военное начальство. В бегах он провел около года, и все это время кто-то его содержал и покрывал. Разумеется, мы не можем со всей уверенностью утверждать, что тот полуразложившийся мертвец был Арнольдом Левенсом. Однако вскрытие показало, что жертва погибла еще до того, как угодила в канаву. По всей видимости, преступные дружки помогли мелкому мошеннику отправиться на тот свет.

Луч солнца блеснул, отразившись от позолоченной оправы пенсне сэра Майкрофта.

— Во-вторых, след возвращает нас к капитану Кэри и так называемому несчастному случаю в хайдарабадском лагере, — продолжал он, загибая очередной палец. — Единственные два свидетеля исчезли. Кроме них, никто не может рассказать, как именно получил капитан смертельную рану, предположительно нанесенную лошадиным копытом. Военному хирургу Каллахану сообщили, что настил от палатки с грохотом упал в фургон и перепуганные кони принялись лягаться. Каллахан осматривал Кэри и ясно видел: смерть капитана, несомненно, наступила в результате серьезных ушибов брюшной полости, которые вызвали разрыв кишечника. Доктор мало знаком с лошадьми, и ему не показался странным характер повреждений: ведь животное, похоже, ударило копытом не назад, а вперед, что весьма необычно. Как бы то ни было, ранение налицо, и единственное приемлемое объяснение — удар копытом. И Каллахан приходит к неизбежному заключению, что пострадавший умер из-за последствий вышеупомянутой травмы. Сам Кэри о происшедшем ничего не помнил. Вас, доктор, это бы насторожило?

Вопрос застал меня врасплох, но ответ на него напрашивался сам собой:

— Если капитан не видел приближающейся опасности, удар мог оказаться для него полной неожиданностью. Тогда он, вероятно, сразу же потерял сознание. Серьезный шок от ранения вкупе с обмороком могли стереть из его памяти те роковые минуты.

— Подобное повреждение могло быть нанесено любым тяжелым тупым предметом, не только копытом?

— Вероятно.

— В-третьих, — кивнул Майкрофт Холмс, загибая следующий палец, — далее след ведет к признаниям, которые почти в беспамятстве сделал перед смертью Кэри. К истории убийства у Кровавой реки в Зулуленде.

— Погиб принц империи, — лишенным выражения голосом произнес Шерлок Холмс. — Дорогой братец, мы читали газеты и знаем, что сначала самого Кэри обвиняли в той ужасной трагедии. Еще нам известно, что на смертном одре он поведал мистеру Дордоне некий секрет, боясь, что правда умрет вместе с ним.

Майкрофт подарил нам одну из своих редких улыбок. На его лице явственно читалось удовлетворение собственной персоной.

— Я знаю, — покачав головой, сказал он, — что вы имели удовольствие выпить чаю в компании преподобного Сэмюэля Дордоны.

— Неужели?

— Ну же, братец Шерлок! Ты, возможно, превосходишь нас в сообразительности, но и я ведь не простофиля! Сэмюэль Дордона! Или же движимый благими намерениями актер-недоучка майор Генри Патни-Уилсон. Еще когда была жива его несчастная супруга Эммелин, майор, несмотря на всю свою набожность, не чурался участия в театральных постановках в Лахоре. Что ж, тот опыт весьма ему пригодился. Однажды Патни-Уилсон сыграл якобы разорившегося героя в драме Бульвера-Литтона «Деньги». Ее ставили в Симле в честь генерал-губернатора Индии лорда Литтона, сына писателя. Он тогда только-только прибыл из Англии. Ты, братец, не знал об этом?

Сэр Майкрофт пытался, что называется, поддеть младшего брата. Я оглянулся на Шерлока, но на его лице не дрогнул ни единый мускул.

— Разумеется, Брентон Кэри не просил Патни-Уилсона держать в тайне историю убийства принца. Напротив, умирающий наверняка заставил друга поклясться, что тот передаст ее их общему боевому товарищу Джошуа Селлону, служившему в отделе особых расследований. По всей видимости, только об этом Патни-Уилсон и умолчал, когда явился к вам в своем нелепом маскарадном костюме. — Майкрофт со вздохом отодвинул чашку. — Понятия не имею, как именно прознал об этом Роудон Моран. Но, боюсь, сам того не желая, Брентон Кэри подписал Селлону смертный приговор. Полагаю, теперь Морану известно все.

— Только ему или же еще кому-то? — уточнил я.

— Возможно, — покачав головой, отозвался Майкрофт, — обо всем знает жена капитана, миссис Энни Кэри. После смерти принца Кэри продолжал служить ее величеству, и ему запретили пересказывать кому-либо странные истории о человеке на серой лошади. Однако стараниями других людей слух распространился. Неизвестно, примерещился или нет очевидцам мифический всадник на коне бледном, стоящий на перевале Изандлваны, но совершенно точно, что Луи Наполеона предал в руки туземцев человек из плоти и крови.

Сэр Майкрофт достал из кармана жилета ключик и подошел к шкафу, стоящему у стены возле письменного стола.

— А что с тем кожаным ремешком? — холодно поинтересовался Холмс.

— Ты и о нем знаешь? Полагаю, кто-то подменил ремень тем самым, подрезанным, когда члены отряда обедали, оставив пасущихся коней без присмотра. И сделал это тот, кто прекрасно управляется с лошадьми и не потревожит их во время подобной операции. Конечно же, седло принца выглядело иначе, когда его осматривали накануне утром перед началом похода.

Открыв наконец дверцу шкафа, Майкрофт с трудом извлек на свет некий длинный предмет, похожий на крикетную биту, обернутый промасленной тканью и перевязанный бечевкой.

— Даже удержись тогда принц в седле, умелый стрелок, вооруженный винтовкой Мартини — Генри и засевший на холме над деревней, легко прикончил бы его одной пулей. А всю вину свалили бы на зулусов с их трофейными ружьями.

Чуть запыхавшись, Майкрофт положил свое сокровище перед нами на стол.

— Кому из отряда принца пригрезилась тогда одинокая фигура на холме? — спросил я.

— Лишь одному. Рядовому ле Брюну.

— Он ехал замыкающим, — вмешался Шерлок Холмс, — и потому, в отличие от ускакавших вперед всадников, мог что-то заметить на вершине холма. Как жаль, уже в который раз эта история не находит достаточного подтверждения.

— Ле Брюна, — подхватил возившийся с узлами Майкрофт, — если это его настоящее имя, последний раз видели в компании головорезов на трансваальских золотых приисках. По всей вероятности, он уже мертв, как и рядовой Арнольд Левенс. Осмелюсь предположить, погибли они от одной руки.

Майкрофту наконец удалось ослабить узел. Он развернул промасленную ткань. На столе лежала винтовка с отполированным до блеска деревянным прикладом, на вид совершенно новая. Казнозарядное ружье, более короткое, чем те, что были в ходу лет десять назад, но достаточно распространенное среди нынешних пехотинцев. На стволе красовалась аккуратная стальная пластинка с гравировкой — британская корона и латинские буквы V. R., означающие «королева Виктория», снизу стояло клеймо изготовителя — «Энфилд, 1870».

— Когда принц погиб, — сообщил нам Майкрофт, похлопав по стволу, — отряд Кэри помчался к лагерю на Кровавой реке. Солдат послали на поиски тел троих павших лишь на следующий день. Тогда-то и обнаружилось это ружье — на холме над заброшенной деревней. Мартини — Генри, сорок пятый калибр, изготовлено в Великобритании. По словам экспертов из вулиджского арсенала, из него ни разу не стреляли. Винтовку зарядили, но потом убийца понял, что пуля не понадобится, и вытащил патроны. Туземцы справились без посторонней помощи. Взгляните. Весьма эффективное устройство. Курок взводится автоматически, когда патрон вкладывается в патронник. То есть стрелять можно почти сразу же. А еще оно весьма и весьма точное.

— Но оружие бросили?

— Бросили? Да, доктор. Это сделал тот, кто покинул место происшествия еще быстрее, чем отряд капитана Кэри! И ему было прекрасно известно: поблизости могут оказаться другие британские кавалеристы, которых, несомненно, привлекут звуки пальбы. Наш загадочный всадник не испытывал ни малейшего желания объясняться с ними. Откуда у него, гражданского лица, винтовка военного образца, да еще и в превосходном состоянии? Нет, гораздо проще оставить ее на холме, пусть думают, что туземцы второпях потеряли свой трофей. — Майкрофт на мгновение замолк, а потом загнул на руке четвертый палец. — И наконец, Изандлвана. Именно там все и началось. Похожего всадника якобы видели на перевале над местом сражения. Верхом на серой лошади. Но там дело обстояло иначе. Причем здесь призраки, джентльмены, если мы потерпели поражение под Изандлваной по реальным причинам. Неправильные отвертки и испорченные патроны сыграли свою роль.

Майкрофт завернул винтовку и принялся завязывать бечеву.

— Генри Пуллейн проявил необычайную отвагу. Он прекрасно знал, что обречен, но успел написать записку и спрятать ее так, чтобы его убийцы не добрались до нее. В ней говорится о предательстве. Но это еще не все. Рядом с телом полковника обнаружили небольшой кусочек металла, не толще вашего пальца. Он не мог просто так оказаться там, это было послание. Пальцы Пуллейна до последнего мгновения сжимали его. Точно такие же бесполезные отвертки неправильного калибра валялись и в траве возле фургонов с боеприпасами. Непригодные железки, которыми так и не удалось открыть ящики, чтобы снабдить патронами стрелков на передовой. Случайность исключена.

В залитом солнечным светом кабинете воцарилась мрачная тишина. Перед нашими глазами, словно образы из волшебного фонаря, мелькали ужасные сцены: солдаты, стоящие спина к спине и отбивающиеся от туземцев штыками.

— А что же Джошуа Селлон? — спросил я. — Как он оказался у Изандлваны?

Майкрофт затянул последний узел и посмотрел на меня, приподняв брови и словно удивляясь моей недогадливости.

— Доктор, вы помните, как впервые повстречали его в купе в поезде Бомбейской, Бародской и Центрально-Индийской железнодорожной компании?

— Разумеется.

— У капитана Селлона была профессиональная привычка запоминать имена, лица и разговоры. Вот и ваша беседа отмечена в его записной книжке. Вы ехали из Бомбея в Пешавар, к северо-западной границе, правильно? И обсуждали тайный трибунал, так там написано.

— Именно, — кивнул я. — Почти до самого Лахора.

— А помните, поезд задержали на небольшом полустанке?

— Да. Я до сих пор не знаю почему. Наверное, мы должны были пропустить другой состав, следующий в Бомбей.

— Тогда в ваше купе заглянул офицер, по всей видимости Анструзер из штаба бригады. И капитана Селлона вызвали на срочную встречу с руководством.

— Правильно.

— Но знаете ли вы, почему его вызвали?

— Нет. После того случая я больше не видел Селлона до дня его убийства в Карлайл-меншенс.

— Тогда вам интересно будет узнать, доктор, что Селлон был не простым офицером военной полиции, а одним из лучших следователей, когда-либо служивших в отделе особых расследований. Капитана сняли с вашего поезда из-за телеграммы, пришедшей из Калькутты от секретаря генерал-губернатора Индии. Селлону предписывалось немедленно вернуться в Бомбей. Именно тогда появились первые подозрения об истинных причинах изандлванской трагедии. Начали допрашивать уцелевших. Джошуа Селлону надлежало отправиться в Африку и возглавить расследование. Именно он должен был сопровождать первый отряд, собиравший улики на поле боя. Поэтому из Лахора на ваш маленький полустанок направили специальный поезд. А в Бомбейской гавани уже стоял под парами легкий крейсер. В Африке срочно потребовались люди, чьи способности помогли бы разобраться в случившемся. До Англии было далеко, а вот Джошуа Селлон добрался из Индии до Дурбана, ближайшего к Изандлване порта, гораздо быстрее, чем ваш полк до Кандагара.

— Тогда я и понятия не имел ни о чем подобном, — тихо признался я. — Юные офицеры, наши спутники, обращались с ним как с недотепой. Скучный пожилой джентльмен, так они его называли.

— Скучный пожилой джентльмен, вы говорите? — Майкрофта явно позабавила моя близорукость. — Но разве можно придумать более совершенную маскировку? Вашим двум остолопам повезло, что он за них не взялся. Джошуа Селлона пожелал видеть сэр Генри Бартл Фрер, наместник ее величества в Южной Африке. Когда-то Селлон служил у него, еще в Бомбее, поэтому сэр Бартл хорошо знал и ценил его. Когда после трагедии у Изандлваны начали распространяться подозрительные слухи, он отправил телеграмму в Калькутту и затребовал бывшего подчиненного. Именно так Джошуа Селлон, лейтенант Холливелл и еще двое офицеров военной полиции оказались в составе первого похоронного отряда, который прибыл в Зулуленд спустя несколько месяцев после сражения. Вот там все и выяснилось.

Майкрофт Холмс спрятал ружье в шкаф и повернулся к нам.

— В скором времени следователи обнаружили в траве возле фургонов с боеприпасами несколько фальшивых отверток. На первый взгляд они ничем не отличались от обычных инструментов, которыми вскрывают ящики с патронами для винтовок Мартини — Генри. Но их отправили на экспертизу.

— Но почему же, — не смог я сдержать своего изумления, — никто не проверил их, пока отряд лорда Челмсфорда маршировал от Кейптауна к Зулуленду? Неужели за все это время им ни разу не пришлось стрелять? Хотя бы во время смотров?

Майкрофт смерил меня жалостливым взглядом, в котором явно читались сомнения в моих умственных способностях. Мне вспомнился сержант Гиббонс.

— Доктор, боюсь, вы не совсем понимаете. Отвертки заменили лишь после последней проверки, а она состоялась вечером накануне битвы. Именно в этом-то все и дело. Подвох был устроен точно по плану. Так называемый охотник сначала должен был убедиться, что зулусы выдвинулись на нужную позицию и готовы атаковать на следующее же утро. Он достаточно хорошо знал туземцев и их тактику. Именно этого момента Моран и дожидался много ночей подряд.

— И сколько же это продолжалось?

— Кто знает? — пожал плечами Майкрофт. — Он охотник и следопыт и умеет появляться и исчезать незаметно. Мне кое-что известно о Моране. Это моя работа. Рэнди Моран может красться по лесу в кромешной тьме, и ни одна веточка не хрустнет у него под сапогом. Той ночью, поняв, что зулусы нападут наутро, он пробрался в лагерь. Его интересовали не только отвертки: он похитил заспиртованную в стеклянном сосуде голову. Без малейшей на то необходимости, только лишь из желания оставить подпись. Мы достаточно хорошо его изучили и понимаем его мотивы. Так что лучше оставьте его нам.

Шерлок Холмс, который, как ни странно, все это время молчал, откинулся на стуле.

— Оставить его вам? Дорогой братец, сколько же в тебе самоуверенности. А ведь ты не предоставил ни одного доказательства вины полковника Морана.

— Мы прекрасно знакомы с этим мерзавцем, — усмехнулся его брат, но в этот раз усмешка вышла невеселой. — Не хуже, чем с Оуэном Глиндуром. Да, голова полковника пока еще не заспиртована в стеклянной банке. Но, полагаю, эту операцию вполне можно будет осуществить, когда палач с ним разберется.

— Значит, вы так его и не нашли? — поинтересовался по-прежнему хмурый Холмс.

Майкрофт открыл ящик стола, достал несколько тонких кожаных папок и выбрал одну. В ней лежала большая фотография мужчины лет сорока. Даже на снимке взгляд холодных прищуренных глаз действовал гипнотически. В очертаниях лба и носа угадывалась крайняя жестокость, эффект усиливали размеры портрета. На нас словно смотрел живой человек, который вот-вот заговорит. Мужественное, но злобное лицо. Настоящий охотник и убийца.

Высокий лоб свидетельствовал о незаурядных умственных способностях, под стать интеллекту самого сэра Майкрофта. Но плотно сжатые челюсти и линия губ выдавали чувственные стремления, которые неизбежно развращают острый ум и врожденную добродетель. На карточке Моран был изображен лишь по плечи, но и по ним можно было судить о его силе и ловкости.

— Полковник Роудон Моран, — тихо произнес Майкрофт. — Опасный враг и ненадежный друг. Человек невероятной мощи, умеет искусно скрывать свой гнев, но никогда и никого не прощает. Весьма хитроумен. Он сумел завоевать богобоязненную Эммелин Патни-Уилсон и смеялся ей в лицо, когда она умоляла не бросать ее на милость жестокого мира. Именно эти насмешливые глаза, джентльмены, заставили ее покуситься на жизнь собственных детей и покончить с собой.

Мой друг вернул ему портрет. Майкрофт открыл еще один ящик стола и вытащил новую папку. В ней лежала накладная на партию товаров, отправленных из Антверпена в Леопольдвиль, столицу Свободного государства Конго. Холмс-старший пролистал несколько страниц, и я понял, что это за груз: груз смерти. Семидесятипятимиллиметровые орудия Круппа и Крезо, партия пушек-пулеметов Максима калибром 37 мм, восемь четырехдюймовых гаубиц. И вдобавок к этому полевые пушки Максим — Норденфельд и горные пушки Круппа калибром 37 мм.

— Откуда же взялись эти бумаги? — поинтересовался Шерлок Холмс, смерив брата суровым взглядом. — Источник надежный?

— Один хороший человек, — вздохнул Майкрофт, — поставил ради них на кон свою жизнь. И проиграл.

— Джошуа Селлон?

— Да. Покинув Трансвааль, Роудон Моран занялся торговлей оружием, которая ведется между Бельгией и государством Конго, чьи хозяева морально деградировали, иначе не скажешь. Они возомнили себя владыками новой империи пруссаков в Южной Африке. Самые жестокие торговцы Центральной Африки пользуются поддержкой бельгийского короля Леопольда. Его, пожалуй, можно назвать наиболее развращенным монархом Европы. Что не мешает ему распоряжаться в Конго как у себя дома. Другие королевские дома никак не воспрепятствовали этому, и теперь тамошние жители стали его марионетками.

Из другой папки Майкрофт достал лист газеты. Я узнал издание — берлинский «Цайтунг».

— Преступное сообщество, которое ты вообразил, дорогой братец, теперь собирается распространить свое влияние и на Черный континент. Именно им и служит Роудон Моран. Ему не удалось нажиться на своих темных делах в Трансваале: он надеялся выручить гораздо больше. За последнее десятилетие это государство в тысячу раз увеличило свои доходы благодаря добыче золота и алмазов — с десяти тысяч до одиннадцати миллионов фунтов стерлингов. Силы его растут, оно грозит британским территориям войной. Сначала Моран возил оружие в Африку под видом сельскохозяйственной техники, торговля велась через восточноафриканские порты, принадлежащие Португалии. Теперь он использует Бельгию и Свободное государство Конго. Вооружилась артиллерия, настала очередь пехоты. Вскоре из Антверпена должен отправиться груз, состоящий из сорока тысяч винтовок Маузера и двадцати пяти миллионов патронов.

Шерлок Холмс перестал хмуриться. Он наверняка уже слышал про эту кровавую торговлю.

— Позволю себе повторить вопрос: и где же полковник Моран сейчас?

— Продолжай в том же духе, дорогой братец, — пожал плечами Майкрофт, — и ты получишь ответ скорее, чем рассчитываешь. Возможно, тебе придется об этом пожалеть. Так что прошу, оставь его нам.

5

В силу своей профессии мне приходилось сталкиваться с удивительным явлением: в определенный момент люди, будь то мужчины или женщины, теряют способность бояться за собственную жизнь и даже за жизнь близких. Полагаю, таким образом природа пытается защитить организм от длительного напряжения. Нечто подобное ощутил и я после визита к Майкрофту Холмсу. Мы не получали более тревожных известий, и мрачная история, казалось, растаяла, сгинула, словно ночной кошмар. Я чувствовал себя измотанным солдатом во время затянувшейся кампании: он хочет сражаться, но еще больше его тянет покинуть передовую и устроить себе короткую передышку.

Спустя несколько дней мы с Холмсом наслаждались ясным весенним деньком перед началом сезона в Эпсом-Даунс. Холмс отправился туда на давно запланированную встречу, а я решил составить ему компанию. Не могу сказать, что меня или его так уж привлекают скачки, но то был особый случай. Около года назад, как, возможно, помнят мои читатели, Холмс оказал услугу некоему полковнику Шеффилду Россу. Конюшни со скаковыми лошадьми, принадлежавшими этому джентльмену, располагались на пустынных землях Дартмура в Кингс-Пайленд, в двух милях к западу от городка под названием Тависток.

Полковник Росс владел четырехлетним жеребцом по кличке Серебряный, прозванным так из-за светлой отметины на лбу. Прошлой весной этого коня считали фаворитом и пророчили ему победу на Кубке Уэссекса. Ставки были четыре к пяти. Но накануне важного события скакун таинственным образом пропал, а полиция обнаружила тело Джона Стрэкера, жившего неподалеку. На трупе имелись следы сильнейшего удара, свидетельствовавшие об убийстве. Но благодаря Шерлоку Холмсу загадка разрешилась: оказалось, что никто не совершал преступления. Серебряный участвовал в скачках и выиграл Кубок Уэссекса при самых необычайных обстоятельствах [4]. Пожалуй, это было наиболее знаменательное событие в мире конного спорта со времен 1843 года, когда победа в Эпсоме досталась Иуде Маккавею, выступавшему под видом другого коня по кличке Повод.

Ныне Серебряный полностью восстановился после тех бурных событий, и ему предстояло бороться в Эпсоме за приз Суррея. В кругу профессиональных болельщиков, которые хорошо помнили его прошлую победу, конь считался фаворитом, ставки были четыре к шести. Шерлок Холмс просто обязан был увидеть этот забег и повстречаться с благодарным клиентом, полковником Шеффилдом Россом.

Намекни тогда кто-нибудь, что скачки будут иметь отношение к убийству капитана Джошуа Селлона, я рассмеялся бы такому человеку в лицо.

Утром в среду мы сели на поезд на вокзале Ватерлоо и отправились в Эпсом. От станции к ипподрому нас доставил дрэг — большой экипаж, запряженный четверкой лошадей. Нынче такие средства передвижения встретишь нечасто: их используют лишь для особых случаев. Холмс заметил, что дрэг прекрасно подходит для скачек — его можно поставить совсем рядом с беговой дорожкой и наблюдать за лошадьми, расположившись на удобных кожаных сиденьях. Для такого случая мы захватили с собой корзинку для пикника с купленными в Лондоне холодной дичью, фруктами и шампанским.

На ежегодные скачки на приз Суррея собираются как разные сомнительные личности, так и опустившиеся представители высшего сословия. Бега в Аскоте — развлечение для королевских особ, а Эпсом — для простого люда. Повсюду сновали уличные торговцы в традиционных, расшитых перламутром костюмах, явившиеся сюда из лондонского Ист-Энда, и предлагали моллюсков и угрей. Рядом с ведущей в город дорогой вкапывали в землю шесты и ставили палатки припозднившиеся балаганщики. Пестрели яркие цыганские фургоны с цветочными горшками в оконцах и привязанными к ступенькам банками и сковородами. Ощипывали поросший травой торф исхудавшие лошади и ослы. Рядом стояли лотки с закусками, а поодаль начинались разные увеселения. Судя по шумихе, там явно давали представление любимцы ярмарок — Панч и Джуди. Тенты, будки и прилавки усеивали залитую солнцем равнину за ипподромом.

Мы миновали главную трибуну с трепетавшими на ветру флагами. Повсюду висели полотнища, рекламирующие взвешивание жокеев, услуги букмекеров и букмекерских контор наподобие «Тэттерсоллс». В маленьких холщовых шатрах продавали лимонад, шербет и мороженое — по пенни за серебряный кулечек. Мужчина в высоком поварском колпаке и с корзинкой лобстеров в руках выкрикивал: «Одного за шиллинг!» Неподалеку раскинулся настоящий палаточный городок, прельщавший посетителей «Новинками для верховой езды от Ньюсома», «Зеркальным лабиринтом», «Красавицами из гарема» и предсказаниями ясновидцев. Кукольные театры представляли гремевшие тогда в Лондоне постановки — «Корсиканских братьев» и «Дочь полка».

Тут было на что поглядеть, помимо самих скачек! Гонка за приз Суррея должна была начаться ровно в два часа, и мы успели вовремя прикончить бутылку «Вдовы Клико». Я будто глотнул свежего воздуха после всех мрачных приключений с Сэмюэлем Дордоной и Рэнди Мораном. Прозвенел звонок, шестеро всадников вышли на старт. Я посмотрел программку и увидел, что лошади должны проскакать расстояние в одну милю и шесть фарлонгов. Участвовали Центурион, принадлежавший принцу Жерому Наполеону, Плут мистера Огастеса Ньютона, Так-и-Сяк полковника Армитеджа, Денди графа Крейгавонского, Чистюля мистера Сета Бойда и, конечно же, Серебряный полковника Росса. Его жокей был в темно-красной куртке и черной шапочке.

Победитель получал тысячу гиней. Неудивительно, что, когда мелькнул флажок на старте, трибуны огласились возбужденными криками. Но потом зрители примолкли, и воздух буквально заискрился от напряжения. На первом повороте кони скакали так близко друг к другу, что казалось, они вот-вот столкнутся. Мощные копыта взрывали торф. На первом прямом отрезке лошади уже выстроились в линию. Плут Гасси Ньютона вырвался было вперед, но, в соответствии с кличкой, умудрился всех обмануть и отстал от конкурентов уже на втором повороте, а потом и вовсе очутился в хвосте.

Лошади промчались мимо трибуны. Статный серый Чистюля сделал рывок и лидировал в забеге. Все взгляды устремились на него. Так-и-Сяк бежал почти вровень с ним. Вот они вышли на новый поворот, расстояние между жеребцами постепенно росло. Кони скрылись из виду, потом снова показались из-за холма и вылетели на финишную прямую. Последний отрезок пути снова пролегал перед трибуной. Соперники не поменялись местами. И вдруг почти у самой трибуны Серебряный стремительно пошел вперед, свежий и полный сил, будто только-только со старта. Жокей плотно сжимал коленями седло. Вот они обходят Денди, потом Чистюлю и наконец выигрывают забег, опередив последнего на полтора корпуса. Так-и-Сяк Бобби Армитеджа отвоевал второе место у французского Центуриона.

После такого напряженного зрелища обычно хочется расслабиться. Скачки удались на славу. Они настолько поглотили меня, что лишь много позже я с ужасом осознал, с какой легкостью враги могли в тот момент всадить в меня пулю, а я бы и не заметил надвигающейся опасности. Шерлок Холмс отправился на встречу с Шеффилдом Россом, чтобы поздравить его с триумфом, и я на час или два оказался предоставлен самому себе. Мы договорились встретиться у дрэга в пять часов.

— Не сомневаюсь, Ватсон, что после такого удачного забега полковник Росс и его протеже непременно появятся в Эпсоме и в июне. Обещаю вам, в следующий раз они завоюют главный приз. Победитель эпсомского дерби — чем не венец карьеры!

Я не хотел идти вместе с Холмсом к бывшему клиенту, ведь моя роль в том расследовании была весьма невелика, и направился к шумной ярмарке. В веселой толпе, кроме меня, бродило еще несколько джентльменов в шелковых цилиндрах. А представители низшего сословия в тот день принарядились все как один: едва ли не каждый щеголял в жилете, украшенном серебряной цепочкой от часов.

Примерно через две сотни ярдов я наткнулся на шатер под названием «Королевское стрельбище Великобритании». Я бывший военный и потому нахожу подобные развлечения весьма занимательными. Тир представлял собой роскошное зрелище и гордо возвышался над огороженными площадками, где проводились разного рода средневековые турниры, и игорными палатками. Мишень располагалась в пятидесяти футах от стойки, возле которой выстроились в очередь полные надежд стрелки, и крепилась на сооруженном по всем правилам стрельбищ земляном валу по крайней мере в два фута толщиной. Там нарисовали стену осажденного замка. Внизу виднелись воротца, над которыми пестрели маленькие красные, белые и синие мишени. Сбоку на полке стояли всевозможные призы, начиная с дешевых кукол и заканчивая фарфоровыми блюдами. Всем заправлял зазывала в кепи и черном атласном сюртуке.

— Дамы и господа, перед вами осада Севасто-о-ополя! Полюбуйтесь знаменитой русской крепостью, она воспроизведена во всех подробностях. Кто хочет всадить пулю в свирепого русского солдата? Кому удастся укокошить царя? Кто готов с мушкетом в руках постоять за честь старой доброй Англии и ее величества? Приз за каждое попадание!

Поддавшись любопытству, я подошел ближе. Один за другим работяги отцепляли повисших на локте жен или подруг, платили шесть пенсов и получали винтовку и возможность трижды попытать счастье. Пятеро попали лишь в каменные стены замка. Каждый раз после неудачного выстрела маленькие воротца внизу распахивались, из них выглядывал дьявол с высунутым языком, и одновременно раздавалось насмешливое «ку-ку!» (видимо, срабатывало устройство наподобие новомодных часов с кукушкой). Шестой претендент промазал в первый раз, зато со второй попытки попал в яблочко. Из дверцы показалась крошечная улыбающаяся Венера, прикрывающая обнаженные прелести букетом цветов, и поклонилась победителю. В толпе послышался довольный смех. Удачливый стрелок забрал приз из рук бледной девушки, помогавшей зазывале.

А тот тем временем увидел в толпе знакомое лицо.

— Сэр, ваш выстрел! Покажите им, как это делается! Прошу вас! Полковник, покажите нам! Полковник Моран! Сэр!

Меня пронзило такое острое чувство тревоги, будто кто-то приставил к моей спине между лопаток холодное лезвие мясницкого ножа. Моран же еще не в Англии! Хотя нет, он с легкостью мог добраться до Лондона из Лисабона, сев на парижский экспресс. Что делать — уйти? Как бы я ни шел, медленно или быстро, все равно привлеку к себе внимание. Но и стоять, повернувшись к нему спиной, тоже нельзя. Либо он меня видел, либо нет. Я будто ненароком сделал несколько шагов по направлению к дальнему углу тира, укрылся там, а потом бросил осторожный взгляд в щель между краешком шатра и натянутым канатом. В конце концов, в Англии не один полковник Моран, взять хоть его брата Себастьяна.

Но ошибки быть не могло. Окруженный толпой спутников мужчина как две капли воды походил на портрет, который на прошлой неделе показывал нам Майкрофт Холмс. Те же изогнутые в жестокой усмешке губы. Полковник успел постареть (ему было уже не под сорок, а под пятьдесят), и пронзительная злоба не так явственно сквозила в его прищуренном взгляде, когда он, улыбнувшись, повернулся к зазывале. На мгновение черты его смягчились, вместо ненависти в них читалась лишь обыкновенная бравада. Но за напускной веселостью, как под слоем грима, крылось то самое мужественное и вместе с тем яростное выражение со снимка. Почему, черт подери, он вообще позволил себя сфотографировать? Наверное, виной тому излишняя самоуверенность.

Неужели Моран так стремился показать миру свое истинное лицо и ни во что не ставил чужое мнение? Вокруг него собралась целая компания — мужчины и женщины, юные и не очень. Он был душой этого общества, явившегося насладиться скачками и шумной ярмаркой.

Полковник взвесил в руке винтовку, проверяя, все ли честно. Идеальный образ охотника, готового прикончить добычу или погибнуть самому. Высокий лоб свидетельствовал о недюжинных умственных способностях, а следовательно, и о высоких шансах на победу в любом поединке. Моран больше не улыбался. Внешне расслабленный и спокойный, он заплатил свои шесть пенсов и взял у зазывалы три пули. И все же в его поведении сквозила едва заметная нервозность, которая изобличала сдерживаемую импульсивность.

Усы, казавшиеся такими пышными на фотографии, он явно красил. Но об их истинном цвете, поблекшем со времен юности, свидетельствовали ярко-рыжие волоски на запястьях. Кожа на руках и на шее выдавала его возраст, такие приметы не в силах замаскировать никакое косметическое средство. В голосе Морана звучала решимость, смешанная с презрением к окружающим. Джек и Фрэнк описывали мне бесшабашного весельчака, который успел повидать мир и знал что почем. Но сейчас слова его звучали глухо, с грубой насмешливостью. По всей видимости, он любил покуражиться над ближними, но не умел смеяться с кем-нибудь за компанию.

Я отступил назад. Моран совершенно точно смотрел в моем направлении, но вот видел ли меня? Во мне зрела непонятная уверенность: полковнику точно известно, кто я такой и где прячусь. Показалось даже, он направил на меня дуло. Но сейчас его занимали спутники, он полностью завладел их вниманием. Две молоденькие девицы глядели на него с обожанием, а их юные спутники заискивающе улыбались. В компании также присутствовали двое джентльменов постарше и четыре дамы, вид у них был покорный, они ждали, что же скажет Моран.

Что за оружие у него в руках? Парди или шотландская охотничья винтовка, а может быть, карабин Мура и Диксона? Трудно сказать, но я готов был поклясться: поднимая его, Моран смотрит прямо на меня. Вот он отвернулся. Поклонники не отрывали от него глаз, словно школьники, уставившиеся в рот учителю, а он читал им лекцию об искусстве стрельбы негромким, но звучным и уверенным голосом.

— Я, к вашему сведению, однажды попал шесть раз из восьми в шляпу, которая находилась в руках у товарища. С расстояния в сто пятьдесят ярдов. Дело было на полковом турнире, и ружье похожее. Офицер со шляпой знал: опасность ему не грозит. Участники стрелковой бригады должны по очереди держать мишени, вы знали об этом? Стоит кому-нибудь отказаться, его сочтут презренным трусом и с позором погонят из полка. С четырех сотен ярдов я всаживал четыре из шести пуль в радиусе восемнадцати дюймов от центра мишени, но, конечно, с ней рядом никто не стоял. Не нашлось желающих, даже в стрелковой бригаде, слишком уж далеко. Сам же я дважды выходил под пули на таком расстоянии, потому что был уверен в стрелке. Побился об заклад. И, приятно признаться, выиграл.

Моран вздернул винтовку на плечо, прицелился. Другой на его месте полностью сосредоточился бы на выстреле, но он продолжал лекцию:

— Но это все ерунда. Мне часто приходилось вгонять гвоздь в стену одним выстрелом. Здесь нет никакой хитрости. Попробуйте сами. Смотрите внимательно. Нужно поднять винтовку к плечу и держать ее ровно. Не сжимайте ствол. Поместите цель так, чтобы она оказалась в центре мушки и целика. Вы, молодые люди, можете вообразить вместо железного треугольника пару раздвинутых дамских ножек, они так и ждут, так и манят.

Один из мужчин в цилиндре, стоявший позади полковника, усмехнулся.

— Держите локоть ровно и прямо. Легонько коснитесь спускового крючка одним лишь указательным пальцем, только так и никак иначе. Это вам не игрушечное ружьецо. Делайте только необходимое усилие, не хватайтесь за оружие, не сжимайте его. Обращайтесь с ним как с женщиной, с прелестной скромницей.

Не успели его спутники послушно рассмеяться, как раздался выстрел. Пуля ударила точно в середину мишени, висящей над воротами замка. Кое-кто из зрителей радостно зааплодировал. Но хлопки смолкли, когда Моран повернулся. Я отчетливо видел его через щель между полотняной стенкой шатра и деревянным шестом.

— Вы великий охотник, — восторженно крикнула молоденькая дама, все еще хлопая в ладоши.

Полковник выбрал приз и указал на дешевое латунное кольцо, зазывала поспешил снять его с полки. Потом Моран посмотрел на девушку.

— Охота, дорогая моя леди, — дело серьезное, и я кое-что об этом знаю. Берегитесь. Иногда не удается убить зверя с одного выстрела, даже если цель под самым носом. Это касается могучих и сильных животных. К примеру, слон — великолепная добыча, охотиться на него — величайшее удовольствие и вместе с тем настоящее испытание.

Его забросали вопросами.

— Да, сэр, приходилось, — ответил он кому-то, — множество раз. Больше всего мне запомнился африканский слон, которого я прикончил из винтовки Диксона. Гиганты передвигаются довольно медленно, но они сильны и весьма опасны, если не знаешь, как к ним подступиться. Сначала следует спустить собак, они отвлекут его внимание. Раз я стрелял в могучего зверя прямо с седла и попал ему в плечо. Сначала он будто даже и не понял, что произошло.

Пара слушателей засмеялась, словно по команде.

— Но вот что странно, меткий выстрел словно лишил его способности бежать, — продолжал Моран. — Слон даже не попытался скрыться, медленно зашел в рощу, потом повернулся и уставился на меня. Превосходная крупная голова. Я спешился и несколько раз пальнул в его массивный череп, а он, представьте себе, просто стоял и смотрел, словно не замечая выстрелов. Только каждый раз кивал головой, будто кого-то приветствовал, и тянулся хоботом к ране. Потом неуверенно качнулся, но сумел удержаться на ногах. Я всадил еще шесть пуль ему в плечо, а он все не падал. В конце концов пришлось добить его из голландской шестифунтовой полевой пушки.

Я слушал этот рассказ о хладнокровном убийстве благородного животного, и меня охватывало все большее отвращение. Напоследок полковник принялся высмеивать свою жертву, голос его сделался нарочито жалобным и удивленным:

— И вот он стоит там, закрывая и открывая глаза, а из них катятся огромные слезы. — Всем своим видом Моран изобразил горе и провел пальцами по лицу, притворяясь плачущим. — Потом гигантская туша дрогнула, он упал на бок и умер.

На этот раз молчали даже его поклонники. Вызвала ли у них эта история такое же неприятие, как у меня? Кто-то что-то пробормотал.

— К счастью, — ответил на неразборчивый вопрос полковник, — его бивни весили по девяносто фунтов каждый. Наша экспедиция сполна окупилась.

Моран взял тлеющую сигару, которую во время рассказа положил на выигранное латунное кольцо, сделал затяжку и снова опустил. Не знаю, как именно он выбрал жертву, но несколько минут спустя, когда компания вышла из тира, полковник окликнул молоденькую девушку, засмотревшуюся на жонглеров. Одета она была гораздо беднее спутников.

— Будьте добры, милочка, прихватите мое новое кольцо.

Девушка взяла с прилавка безделушку, но тут же, задохнувшись от боли, уронила ее на пол — сигара успела раскалить металл. Моран усмехнулся, и вместе с ним послушно захихикали двое других мужчин, которые с самого начала видели, к чему все идет, но, видимо, посчитали, что большого вреда полковник не нанес.

— Ох уж эти собаки и женщины, Арчи, — пожаловался он одному из пожилых спутников, — по-другому не понимают, да?

Таков был Роудон Моран. Его невообразимая бессердечность вызывала отвращение и немного пугала. Так это и есть наш самопровозглашенный враг? Боялся я не искусной стрельбы: даже если полковник меня и увидел, то вряд ли решился бы прикончить прямо в Эпсом-Даунс. Да, он настоящий мерзавец, но мы с Холмсом повидали немало отребья. Морана не привлекали к суду, однако он был гораздо хуже многих известных преступников. В тот миг я поставил бы последний соверен на то, что именно он застрелил Джошуа Селлона, хотя имеющиеся у нас доказательства не убедили бы ни одного судью. От полковника почти ощутимо веяло самоуверенностью и злой силой.

Глубочайшее омерзение я испытал, услышав издевательский рассказ об убийстве слона. Перед этим померкли даже многочисленные истории о несчастных жертвах полковника. Кстати, Шерлок Холмс чаще всего сохранял невозмутимость, изо дня в день сталкиваясь с отъявленными негодяями, совершающими отвратительные поступки, но впадал в безграничную ярость, узнав о жестоком обращении с нашими меньшими братьями. Мой друг охотнее взялся бы защищать убийцу, нежели человека, ради забавы прикончившего дикое животное. Эту особенность его характера я теперь понимал как никогда ясно.

Я посмотрел на часы: до нашей встречи оставалось около часа. Что же делать? Главное — не попадаться на глаза нашему недругу. Там, в тире, Моран смотрел в мою сторону, но, кажется, не увидел и не узнал меня. Хотя все может быть. По чистой ли случайности оказался он сегодня на ипподроме? Или все это время кто-то из его подручных следил за мной?

Моран наверняка уже прослышал о наших визитах к Майкрофту и в Карлайл-меншенс. В Англию он прибыл недавно и, скорее всего, не знает меня в лицо, тем не менее расслабляться не стоит. Видимо, ему докладывали о наших посетителях на Бейкер-стрит и обо всех приходящих туда письмах. Оставалось лишь надеяться, что полковник не ожидал встретить меня здесь и я не привлек его внимания. Ведь сначала я стоял к нему спиной, а потом укрылся за углом палатки.

Но нельзя быть уверенным ни в чем. Следует позаботиться о собственной безопасности и держаться в тени. С моего места открывался отличный вид на раскинувшуюся вокруг ярмарку: шатры пестрели до самого горизонта. Есть где затаиться. Вряд ли Моран со своей свитой отправится в палатку с семейными развлечениями — они сочтут это ниже своего достоинства. А компания большая, так что я наверняка замечу их даже издали.

Я обошел шатры. Полюбовался «красавицами из гарема» (вполне безопасное удовольствие), посмотрел «Корсиканских братьев» (милое кукольное представление по мотивам повести Дюма), подивился на «стереоскопические чудеса света» и даже заглянул в палатку к ясновидящей мадам Палмейре. А напоследок отправился в лабиринт кривых зеркал. Он располагался под полотняным навесом, и фонари там горели весьма тускло. Могу поклясться: никто не видел, как я вошел туда, кроме цыганки, взимавшей плату. Посетителей в этот час почти не было. Я подождал немного, чтобы убедиться, что внутри никого нет, и вступил в лабиринт.

Сооружение состояло из арочных проходов, затянутых красным репсом и увешанных зеркалами. Никаких особенных хитростей — просто вогнутые и выпуклые стекла, которые превращали отражение в нелепые и странные фигуры. Вот в одном я съежился до размеров карлика, а в следующем вытянулся каланчой. Через мгновение левая половина моей головы неимоверно раздалась, а правая стала расплывчатым пятном. Вот я перевернулся и встал на голову, вздернув ботинки к потолку, а вот распался надвое, и каждая часть гордо вышагивала на одной ноге.

Сам лабиринт был достаточно прост, и главное развлечение составляли именно зеркала. При этом, чтобы попасть в соседний зальчик, надо было обойти аттракцион по кругу.

Где-то справа раздался смех, — по всей видимости, две женщины с детьми. Вот прошелестели их торопливые шаги, заскрипел укрытый тонким ковром дощатый настил, и веселые голоса постепенно смолкли — посетители нашли выход из лабиринта, и я, казалось, снова остался один.

Я добрался почти до самого центра и вдруг услышал, как кто-то тихо, но уверенно приближается. Быть может, цыганка хочет закрыть аттракцион и решила проверить, здесь ли я еще. Коротко скрипнули доски под чьей-то ногой. Неизвестный находился в каких-то двух футах от меня, за зеркальной перегородкой, но, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, пришлось бы обогнуть весь лабиринт по внешнему кругу.

Звук шагов смолк и послышался голос:

— Доктор, все это ни к чему. Зря вы затеяли возню. Поверьте, вам лучше бросить это дело, независимо от его цели. В противном случае вы навредите сами себе. Оставьте бесполезные попытки и возвращайтесь к своим семейным тайнам, потерянным наследствам и разочарованным старым девам. А еще лучше, займитесь исцелением больных. Вас ведь этому учили?

Он замолчал. Неужели полковник действительно ждет, что я отвечу? В груди похолодело, но я застыл абсолютно неподвижно и затаил дыхание. Стоит заговорить или сделать шаг, он тут же узнает, где именно я нахожусь, и, вероятно, всадит в меня пулю. Я не двигался. Скрипучий пол выдал бы меня с головой.

— Бросьте это дело, — повторил Роудон Моран. — Ничего не выйдет. Можете так и передать своему другу Шерлоку Холмсу. А можете ничего ему не говорить. Оставляю это на ваше усмотрение. Но над своей судьбой вы больше не властны. Прошу мне поверить. Я предупреждаю лишь один раз. Вы сами себе навредите.

«Учти, я только раз предупреждаю» — так написал неизвестный ночной посетитель на покрытой росой крыше сарая. Моран, по всей видимости, еще не добрался тогда до Лондона, но я совершенно точно знал: именно он сочинил послание и велел доставить его нам вместе с отрубленной головой.

Не могу сказать, что от страха лишился дара речи и потому не стал отвечать. Я просто не решился. Все смолкло, из соседнего прохода не доносилось больше ни звука. Но это ровным счетом ничего не значило. Я же имел дело с охотником. Как там говорил Майкрофт Холмс? Рэнди Моран может идти по лесу в кромешной темноте, и под его сапогом не хрустнет ни единая веточка? Он наверняка не воспользуется здесь огнестрельным оружием — побоится привлечь внимание, но ведь Джошуа Селлона убили совершенно бесшумно. Моран рассчитывает, что я направлюсь к выходу из лабиринта, а значит, лучше вернуться ко входу. Даже будь у него с собой духовое ружье, он вряд ли пустит его в ход на глазах у цыганки. Я крался, стараясь не шуметь, а со всех сторон дергались мои искаженные отражения. Один раз я оступился, но наконец, прищурившись от яркого солнца, выбрался наружу и увидел цыганку с цветным шарфом на голове — она как раз собиралась закрывать заведение.

— Отсюда минуту назад вышел джентльмен. Куда он направился?

— Сэр, — женщина странно посмотрела на меня, — никакой джентльмен отсюда не выходил. Вы да две дамы с мальчиками — больше посетителей не было. Там никого нет. Я всегда тщательно проверяю, прежде чем запирать.

Я оглянулся. Никого и ничего. Моран все еще там?

— В лабиринте ни души, сэр. Вы разминулись со своим другом. Если он остался внутри, то придется ему подождать до завтра, пока мы снова не откроемся, — усмехнулась цыганка.

Быть может, полковник пробрался через прореху в холщовой стене или же сам ее прорезал? Но как же глупо я себя повел. Теперь стало совершенно очевидно: Моран держал меня под наблюдением. Хороший охотник всегда догоняет жертву, а полковник весьма опытный следопыт. И не важно, джунгли вокруг или лондонские улицы. Нам с Холмсом лучше помнить об этом.

И речи не могло быть, чтобы обратиться к Лестрейду или в Скотленд-Ярд. Меня просто приняли бы за дурачка, который без каких-либо доказательств лепечет об угрожающем голосе, почудившемся в ярмарочном лабиринте!

Я украдкой направился к дрэгу. Конечно, насчет предосторожности спохватился я поздновато, но все равно по пути старался не выходить из-под прикрытия шатров и балаганов и время от времени петлял вокруг каруселей и потешных горок. Наконец мне осталось преодолеть последний участок открытого пространства. Вот он, старомодный экипаж, где, наверное, уже дожидается мой друг. Посетители ярмарки постепенно разбредались по домам, полковника нигде не было видно. Я пересек беговую дорожку, на всякий случай оглянулся — никого! — и, нырнув за угол экипажа, забрался наконец внутрь. Меня не оставляла уверенность, что кто-то неотступно наблюдает за каждым моим шагом.

6

Мы с Холмсом приехали на станцию и сели в поезд до Лондона. Я ни словом не обмолвился о происшедшем, отчасти потому, что чувствовал сильнейшее потрясение. Сказать по правде, я склонялся к той точке зрения, что этим делом следовало заняться Скотленд-Ярду или отделу особых расследований военной полиции, которые располагали иными возможностями, чем пара частных детективов. К несчастью, я слишком долго колебался и упустил момент. Вечером уже поздно было заговаривать о своих приключениях. Признание в том, что я встретил Морана, прозвучало бы как исповедь в собственной глупости. Конечно, был бы я умнее, не навлек бы на себя неприятности. Мне подумалось, что мы с Холмсом еще не так давно знакомы, вдруг он решит отделаться от обузы — недалекого компаньона, каким я себя проявил.

У меня даже промелькнула мысль, что Роудон Моран, быть может, прав. Не хочется считать себя трусом, да и полковник — отъявленный мерзавец, но ведь отчасти он верно сказал: не навредим ли мы сами себе? И не подвергнем ли опасности близких? (В моей жизни весьма важную роль играла некая молодая дама, и судьба готовила нам испытание, но тогда я еще об этом не подозревал.) С какими силами мы вступили в противоборство? Разумеется, я и Холмс должны действовать сообща. Но читатель, наверное, помнит, что партнерство наше возникло не так давно. Обладаю же я свободой действий в вопросах, относящихся лично ко мне! Снедаемый сомнениями, я подумал, что утро вечера мудренее, и отправился спать. Решение приму завтра. Какая разница — можно ведь и на следующий день обо всем рассказать.

Спал я неважно. Холмс же поднялся необычайно рано. Когда я вышел к завтраку, он уже сидел за столом и доедал тост с джемом. Рядом лежал выпуск «Морнинг пост», уже, по всей видимости, прочитанный, а перед моим другом стояла раскрытая книга, прислоненная к блестящему серебряному молочнику. «Испытание Ричарда Феверела» — томик из полного собрания сочинений Джорджа Мередита, которое давно занимало почетное место на книжной полке Холмса. Сыщик закрыл роман и повернулся ко мне:

— Надеюсь, вы хорошо отдохнули, Ватсон. Ведь сегодня это вам вряд ли удастся.

— В самом деле?

— Боюсь, что так. Полковник Роудон Моран вернулся в Англию.

— Когда же? — ответил я — вчерашнее молчание вынуждало меня притворяться и дальше.

— Он провел в Лондоне не менее двух дней. Все ожидали, что Моран отправится из Мадейры в Антверпен. Представившись его братом, Себастьяном Мораном, я отправил телеграфом срочный запрос в пароходную компанию на Леденхолл-стрит. Судя по спискам пассажиров, он сошел в Лисабоне на прошлой неделе и, должно быть, сел на иберийский экспресс, следующий через Медину-дель-Кампо в Париж. А потом поднялся на борт парохода, курсирующего между Кале и Дувром. Теперь он нас настиг.

— Так он точно покинул Францию? — обеспокоенно поинтересовался я.

— Да. И вчера днем был на скачках в Эпсоме.

На моем лице отразилось удивление, и я очень надеялся, что мой друг не догадается о его истинных причинах. Незавидная участь выпадала тому, кто пытался скрыть от него правду.

— Вы его заметили?

— Морана совершенно точно видели, мой дорогой друг. Надеюсь, вас не слишком расстроит следующее известие: он был ближе к вам, чем вы думаете, — последовал за вами в зеркальный лабиринт.

— Вас я там не встретил. — Хотя бы эти слова не были ложью.

— Безусловно. Но могли заметить некоего молодого шалуна, лет эдак двенадцати или тринадцати, в расшитой тесьмой куртке, кепи и шарфе. Он слонялся вокруг балаганов.

— Но там болтались десятки мальчишек!

— Именно болтались. Этот же явился туда по моей просьбе и нанялся посыльным к одному ярмарочному фотографу. «Прикрывал» нас, по просторечному выражению. Он один из моих помощников. Гордо именует себя Скивером Дженкинсом с улицы Лиссон-Гроув. Весьма многообещающий малый. Заслуживает как минимум звания главного сержанта.

— Вот в чем дело!

— Боюсь, что так. Роудон Моран — известный завсегдатай скачек и игорных домов и ни за что не пропустил бы Эпсом. Я устроил ему западню. Прошу прощения, дорогой друг, что оставил вас в одиночестве и использовал в качестве приманки, за которой издалека следили двое моих юных помощников. Я рассчитывал, что полковника живо интересуют наши дела. Могу вас уверить, от самого тира за вами следовали двое громил, пока сам Моран не сумел отделаться от своих спутников. Он шел за вами минут двадцать. Скивер Дженкинс узнал его по моему описанию и по жалкому любительскому наброску, который я сделал с фотографии Майкрофта.

— И что же теперь?

— Ничего, — пожал плечами Холмс. — Наших противников снедает нетерпение. Они намеревались попросту распугать нас, как кроликов. Мы не будем ничего предпринимать и тем самым вынудим действовать их.

Холмс ни словом не обмолвился об утренней почте, но возле его тарелки лежало письмо. Наверное, весьма важное — ведь он явно собирался изучить его после завтрака со всей тщательностью. Я ухитрился разобрать адрес: «Гостиница „Рейвенсвуд“, Саутгемптон-роу». Майор Патни-Уилсон отнесся к делу со всей серьезностью и, чтобы никто тайком не прочитал его послание, запечатал конверт красным сургучом.

Холмс допил вторую чашку кофе.

— Наш друг прислал известие, — невинно заметил я.

— Похоже на то.

Он сложил «Морнинг пост», взял конверт и направился к заставленному всевозможными склянками печально известному столу, который называл «химической лабораторией». Чиркнув спичкой, Холмс поджег бунзеновскую горелку, убавил пламя, наполнил стеклянную реторту водой из бутылки и поместил на огонь. Через некоторое время жидкость начала тихонько булькать, а носик реторты окутался паром. Мой друг осторожно поднес к нему письмо, и спустя мгновение сургуч начал понемногу размягчаться. Дождавшись нужного момента, сыщик стальным лезвием ловко отделил печать от бумаги, вытащил послание, прочитал, а затем вручил мне.

Сэр, разумеется, Вы правы. Я решил последовать Вашему совету и вернуться в Индию. Остаток летнего отпуска проведу в прохладе симлских холмов. Мой пароход «Гималаи» компании «Пи энд Оу» отправляется в конце следующей недели. Если у меня и остались какие-то дела в Англии, полагаю, я могу смело поручить их вам. Сожалею лишь, что своим неуместным вмешательством, возможно, осложнил Вам задачу.

Остаюсь искренне Ваш,

Г. П.-У.

— Так, значит, он все-таки смирился! — воскликнул я, отдавая Холмсу письмо.

Не обратив внимания на мое восклицание, тот взял увеличительное стекло и принялся внимательно изучать остывающий сургуч, потом что-то пробормотал и хлопнул себя по колену.

— Превосходно! Великолепно! Патни-Уилсон сделал все так, как я ему сказал. Они клюнули!

— Клюнули на что?

— Мой дорогой друг, я предполагал, что полковник Моран с приспешниками непременно попытаются вскрыть письмо, пришедшее на этот адрес и подписанное майором Патни-Уилсоном — тем паче Сэмюэлем Дордоной!

— Но разве письмо вскрывали? Печать не сломана. Или конверт разрезали с краю?

— Нет. Тогда о перлюстрации догадался бы и любитель из Скотленд-Ярда.

— Но как же тогда? Я не видел на конверте кусочков сургуча, которые непременно остались бы от сломанной печати. Вы полагаете, что его открывали с помощью пара, как вы сейчас?

— Сургучную печать заменили, — покачал головой Холмс. — Она после вскрытия уже не годится. Требуется новая, а поверх следа от старой добавляют немного воска. Тогда конверт не вызовет подозрений. Вполне действенный метод, однако есть одно «но»: остатки первой печати в результате нагреваются дважды, а потому сургуч темнеет. По сравнению с ним новая печать светлее. Едва заметная разница в оттенке говорит о многом человеку, который знает, куда и как смотреть, и делает это при помощи микроскопа или увеличительного стекла. Потрудитесь воспользоваться моим, и сами все увидите. Иными словами, мы не первые читаем это послание. Патни-Уилсон исполнил мою просьбу. Весьма любезно с его стороны, вы не находите?

Холмс протянул мне письмо и свою лупу. Он, как обычно, оказался прав.

— Где вы научились этому фокусу?

— Расследовал шантаж в Мэйда-Вейл, — улыбнулся мой друг, предаваясь воспоминаниям. — В него были втянуты некая гадалка и личный секретарь принца Уэльского. Этот случай произошел чуть раньше нашего с вами удачного знакомства. Тогда мне довелось посетить «черную комнату» Главного почтамта на Сент-Мартин-ле-Гранд.

— «Черная комната»?

— Дорогой Ватсон! — снова улыбнулся Холмс. — В подобном заведении нуждается любое правительство. В данном случае речь идет об обыкновенной комнате, в которой ради государственных интересов государственные же чиновники вскрывают письма, отправленные подозрительными личностями. Все это происходит с разрешения министра юстиции и под присмотром уполномоченного лица. Письма внимательно изучают, затем снова запечатывают и бросают в специальную корзину, оттуда их в тот же вечер забирают и доставляют адресату. Специальный уполномоченный отправляет отчет юрисконсульту Министерства финансов, по запросу которого обычно и осуществляется подобная манипуляция. Было бы грубейшей ошибкой, Ватсон, полагать, что письмо, адресованное лично вам, до вас никто не читал. Особенно если его приносят с вечерней почтой, а не с утренней.

— Значит, — сказал я, отдавая ему конверт и увеличительное стекло, — нашим противникам известно о самоустранении майора Патни-Уилсона. Быть может, покинув Англию, он окажется в безопасности.

— У нас есть время, чтобы спасти его. Если только наши враги не решат разделаться с ним в Симле или прямо на борту «Гималаев». Но полагаю, они оставят эту задачку на потом, хотя не следует недооценивать ненависть и злобу, которые движут этими людьми. Однако если их беспокоит история, которую поведал майору умирающий капитан Кэри, теперь у них есть все основания считать, что мы ее знаем. Итак, мой дорогой друг, нам с вами вдвоем придется противостоять полковнику Морану.

Я собрался было рассказать ему о встрече в зеркальном лабиринте, но Холмс куда-то явно спешил, а новость уже слегка устарела и вполне могла подождать до вечера.

Какое облегчение, что больше не нужно нянчиться с Патни-Уилсоном. У моего друга были свои планы, и я неожиданно оказался предоставлен самому себе. С самого первого дня службы состоял я в Клубе армии и флота. Он располагается на площади Сент-Джеймс, неподалеку от Пикадилли. Там так же скрупулезно относятся к выбору членов, как и в «Диогене». Офицер, состоящий на военной службе, для вступления должен предоставить рекомендации от двух поручителей. Во время тайного голосования против кандидата может высказаться любой член клуба, которому известны какие-либо факты, порочащие репутацию новичка. Имена проголосовавших не разглашаются, и они никоим образом не обязаны объяснять свое решение.

Иногда я специально договариваюсь с кем-нибудь из друзей пообедать в клубе, а иногда не назначаю встречи и просто прихожу туда в одиночестве и угощаюсь тем, что выставлено на общем столе в центре столовой. Еще можно пригласить поужинать любого другого офицера, тоже явившегося без спутников, ведь двое трапезничающих привлекают гораздо меньше внимания и не вызывают кривотолков.

Наше расследование так меня захватило, что я забросил Клуб армии и флота на целых две или три недели. Пора наконец туда наведаться. Но одному в кеб лучше не садиться, безопаснее там, где много народу. Путешествовать в вагоне первого класса подземной железной дороги (которую кое-кто уже величал просто подземкой) ничуть не менее комфортно, а до парка Сент-Джеймс можно добраться от узловой станции «Бейкер-стрит» и от Юстон-роуд.

Я неторопливым шагом прогулялся по запруженной толпами улице, купил билет в кассе и направился вниз к платформе. Надо лишь дождаться следующего поезда, который с грохотом вынырнет из-под закопченной кирпичной арки и остановится в облицованном блестящей коричневой плиткой зале с высоким сводчатым потолком. Когда путешествуешь по подземной железной дороге, «Бейкер-стрит» представляется чуть ли не центром всего цивилизованного мира, ведь здесь заканчиваются сразу две линии — восточная и западная. Два поезда обычно некоторое время стоят бок о бок, а потом разъезжаются в разных направлениях. Говорят, система совершенно безопасна и помогает избежать крушений. Вполне похоже на правду. На соседних станциях составы трогаются, только когда специальный телеграфный сигнал извещает их, что на «Бейкер-стрит» есть «свободное место».

Сейчас обе линии были заняты. Я спустился по ступенькам и зашел в вагон поезда, следующего на запад. Он должен был уехать со станции вторым. Уже опустившись на сиденье, я поднял голову и заглянул в окно напротив, оно находилось всего в нескольких футах. Вот сейчас просвистит свисток, и первый состав отправится. Мысли мои витали где-то далеко, но вдруг меня вернул к реальности заголовок газеты, которую читал пассажир в соседнем вагоне. Она заслоняла его лицо, видны были лишь пальцы, держащие ее по краям. «УБИЙСТВО В ДОХОДНОМ ДОМЕ В ВИКТОРИИ», — гласили большие черные буквы.

Что же это? Какая нелепость — заголовок покачивался перед моими глазами, но я не мог ни заговорить с тем человеком, ни привлечь его внимание. Мы находились каждый в своем вагоне, словно рыбки в соседних аквариумах. Неужели произошло еще одно убийство? Или же Скотленд-Ярд обнаружил новые улики в деле Джошуа Селлона? Но нет — пусть мелкий шрифт статьи с такого расстояния я не разобрал, зато ясно различил: газета не сегодняшняя. В верхней части страницы алел штамп «Вечерние новости», а было лишь полдесятого утра.

Прищурившись, я наконец сумел разглядеть дату: да это же старая газета с заметкой об убийстве в Карлайл-меншенс! Как странно — кто-то будто специально держит ее у меня на виду. Раздался громкий свисток, сейчас соседний поезд умчится в Кингс-Кросс, к финансовым районам. Мой пульс участился, я был совершенно уверен: за газетным листом скрывается злобное лицо Роудона Морана. Терпеливый охотник наверняка следил за мной от самой квартиры; быть может, из окна медленно едущего кеба.

Какое абсурдное предположение. В Лондоне живет несколько миллионов человек, кто-то из них, возможно, просто подобрал старую газету. Но я успел немного изучить характер Морана, столкнувшись с ним в Эпсоме. Это точно полковник, и оказался он здесь отнюдь не случайно. Через десять или двадцать секунд поезд медленно тронется и скроется из виду. Я лихорадочно вглядывался в загадочного пассажира, но тщетно. Газетный разворот полностью закрывал его, торчала лишь тыльная сторона правой кисти. Я попытался вспомнить руку, сжимавшую ружье на «Королевском стрельбище Великобритании». Она была грубой, сильной, заросшей рыжими волосками.

Я впился глазами в пальцы, державшие газету. Те же самые, готов поклясться. Но их чуть прикрывал верхний угол загнувшейся страницы, поезд уже тронулся, и в неверном освещении нельзя было сказать наверняка, рыжие волоски или нет.

Что поделаешь, я был беспомощен, и он прекрасно об этом знал. Именно поэтому уверенность моя лишь окрепла. Я не видел полковника, но он, ручаюсь жизнью, пристально рассматривал меня сквозь проверченную в газете дырочку, наслаждаясь моей растерянностью. Мне оставалось лишь провожать глазами отходящий состав.

Да, Моран, по всей видимости, следил за мной. Но кому можно об этом рассказать? Моя история показалась бы бредом закоренелого невротика. Все было обставлено так, что я не имел возможности ни обратиться к полковнику (если это, конечно, был он), ни призвать его к ответу. Суток не прошло с нашей встречи в зеркальном лабиринте, и вот он нагло продемонстрировал, что его люди идут за мной по пятам даже в лондонской толпе, готовые ринуться вперед по мановению его руки. Кто знает, сколько раз Морану случалось убивать? Делал он это весьма искусно и ухитрялся избежать кары. Отныне он не оставит меня в покое, будет постоянно задирать и преследовать, а когда наступит решающий момент, я не смогу ничего противопоставить своему врагу — так же как сейчас упустил пассажира из соседнего «аквариума».

Перечитывая последний абзац, я понимаю, что этот рассказ более всего походит на жалобы истерика. Моя одержимость невидимым противником росла, но доказательств, что это именно Моран, у меня по-прежнему не было. Неужели я обознался и неправильно прочитал заголовок? Нет. Всем своим существом я чувствовал: это наша вторая встреча, которая, судя по всему, служит последним предупреждением. Мне дали понять, что время вышло. Холмсу, видимо, враги уже вынесли приговор.

Мимо окна проносились тускло освещенные станции, а я пытался представить, как в подобной ситуации поступил бы Холмс. В Лондоне опытному охотнику гораздо проще выследить жертву, чем в джунглях. Мой друг недавно привлек к делу банду юных оборванцев, которую величал «нерегулярной армией с Бейкер-стрит». Уличные мальчишки собирали сплетни, подслушивали разговоры и следили за подозреваемыми, которые ни за что не заподозрили бы шпиона в одном из ребятишек, во множестве слоняющихся по закоулкам Лондона. Но ведь и Моран может нанять соглядатаев. Кто же из мужчин, женщин или даже детей, встреченных мною по пути, в сговоре с полковником?

Наверное, кто-то до самого последнего момента наблюдал за мной на станции. Возможно, даже сел со мной в поезд. Совершенно очевидно, что мне следует, вернее, чего не следует делать: они ждут, что я выбегу из вагона и кинусь обратно на Бейкер-стрит — доложить обо всем Холмсу. Признаюсь, меня разозлила эта мысль: значит, из нас двоих слабаком считают меня? От злости в голове немного прояснилось. Мне, безусловно, далеко до дедуктивных и криминалистических талантов Холмса, но я пережил бойню при Майванде и осаду Кандагара и не стану удирать от заурядных преступников. Ибо я с немалым удовольствием мысленно называл могущественных заговорщиков обыкновенными бандитами.

С поезда я сошел, как и собирался, на станции «Сент-Джеймс-парк». Выход из подземки располагался между Букингемским дворцом и Уайтхоллом. Светило солнце. Очевидно, никто не преследовал меня. Разумеется, вокруг сновали десятки прохожих — по дорожкам парка, мимо клумб и озера, через мост, по улице Мэлл. Среди них встречались и няни с колясками, и государственные служащие, судя по сюртукам и шляпам. Любой человек в толпе мог быть соглядатаем, но меня это уже не заботило. Я прошел мимо Мальборо-хауса, миновал стоянку кебов на Пэлл-Мэлл и наконец добрался до своего клуба.

В это время дня здесь мало кто бывает. Роубак, дежурный портье, взял у меня шляпу, пальто и перчатки. Я по привычке бросил мимолетный взгляд на обитую сукном доску для объявлений. Там за проволочной сеткой обычно хранятся письма, оставленные для завсегдатаев. Для меня там редко что-нибудь находится: я почти не переписываюсь с друзьями по клубу, а всем прочим, как правило, сообщаю адрес на Бейкер-стрит. Однако я увидел конверт с моим именем. Видимо, речь идет о ежемесячном взносе.

Но нет, судя по почтовому штемпелю, письмо не имело никакого отношения к клубу. Адрес был выведен тем же каллиграфическим почерком, что и в послании Сэмюэля Дордоны, это меня неприятно удивило. Даже стиль похожий: «Джону Х. Ватсону, эсквайру, бакалавру медицинских наук, бакалавру хирургии». Отправлено два дня назад.

Вряд ли кто-то следил за мной прямо тут. В клуб не мог просто так войти посторонний. А Моран точно в нем не состоял. Зачем ему рисковать? Ведь на голосовании сразу же подвергли бы сомнению его звание, даже если забыть о его мерзком поведении. Вытащив письмо из-за сетки, я медленно поднялся по устланным ковром мраморным ступеням к дверям располагавшейся на первом этаже библиотеки, выбрал кресло в уголке рядом с окном, выходившим на площадь (если за мной следят, то это отличное место для шпиона), и открыл конверт.

Никакого письма — лишь кусочек картона. На таких карточках обычно указывают время посещения доктора или зубодеры. Кто-то вписал несколько слов в те графы, где должны стоять имя и дата. Почерк незнакомый. Я ждал угроз или «предупреждений», но вместо них увидел какой-то бессмысленный набор слов. Если бы не столь тщательно прописанное имя на конверте, я подумал бы, что кто-то ошибся адресом.

В строке, где обычно значится имя, я прочел: «Графиня Фландрии». А в той, где указывают день: «Новолуние». И ничего более. Я бессмысленно таращился на карточку, загадочные слова поставили меня в тупик. Что же это, черт подери? Ни имя, ни дата ничего мне не говорили, но, судя по необычайному способу доставки, сообщение было крайне важным. Отправитель, кем бы он ни был, знал, что я состою в Клубе армии и флота. Быть может, он хотел, чтобы письмо, отправленное сюда, а не на Бейкер-стрит, 221б, осталось незамеченным нашими недоброжелателями. Значит, он друг. Или все же враг? А если это лишь напоминание о том, что нигде больше не могу я чувствовать себя в безопасности, даже в собственном клубе?

Нельзя покинуть эти стены, не узнав правды. Здесь можно хотя бы оставить весточку «заинтересованным лицам». Роубак заслуживает доверия и сохранит мое сообщение на случай, если со мной вдруг приключится несчастье.

Я снова уставился на карточку. Всего три слова. Неожиданно мне представилось, как некто, мужчина или женщина, пишет их в отчаянной спешке. У этого человека, как и у полковника Пуллейна или Джошуа Селлона, нет времени на объяснения, потому что смерть уже на пороге. Потом убийца обыщет вещи несчастного, но разве обратит он внимание на забытую на камине медицинскую карточку?

В комнате, залитой солнечным светом, уставленной кожаными креслами и книжными стеллажами из красного дерева, было тепло и уютно, но у меня по коже пробежал мороз. Я снова вспомнил о Моране. Быть может, автор послания все же не жертва, а преследователь? Это злобная насмешка или приглашение?

Нужно во что бы то ни стало выяснить правду. Кто же такая графиня Фландрии? Совершенно определенно, я уже слышал о ней или встречал упоминания в прессе. Где, как не в старомодной библиотеке, искать ответ на подобный вопрос? Через несколько минут, пролистав последний выпуск «Готского альманаха» и ознакомившись с цветом нынешней аристократии, я знал, кто такая графиня Фландрии — Мария Луиза, прусская принцесса сорока четырех лет от роду, состоящая в браке с принцем Филиппом, графом Фландрии. Он приходился братом беспутному и бездетному королю Бельгии Леопольду II. У графа и графини было пятеро детей, один из них, юный принц Бодуэн, считался наследником бельгийского трона.

Все равно непонятно. Все, кому доводилось читать охочие до сенсаций лондонские издания вроде «Пэлл-Мэлл газетт», хорошо знают об отвратительной репутации Леопольда II. Отрывки из его переписки с некой миссис Мэри Джеффрис, прозванной «госпожой белой работорговли», публично зачитывали на выездном судебном заседании в графстве Мидлсекс. Скандально известную даму судили за содержание борделей. Еще более нелицеприятные подробности рассказывали о жестоком обращении монарха с туземцами в недавно захваченном Бельгией Свободном государстве Конго. Как раз благородной графине Фландрии принадлежали знаменитые слова о том, что ее венценосный родственник — «единственный на свете человек, способный жить без сердца».

Но какое же отношение графиня имеет к нашему расследованию? Из прочитанных мною статей в «Готском альманахе» и вырезок из «Таймс» следовало, что Мария Луиза — существо, исполненное всяческих добродетелей и склонное к филантропии. Истории о зверствах в Конго вызывали у нее не меньшее отвращение, чем у остальных. Конголезцу могли отрубить руку лишь за то, что он не собрал положенное за день количество каучука. В тех мрачных краях, прозванных «Сердцем тьмы», была сосредоточена торговля оружием, которое переправляли в Трансвааль и другие африканские государства, именно туда отослал полковник Моран полевые орудия и гаубицы.

Я просматривал статью за статьей в надежде увидеть хоть какие-нибудь сведения, объясняющие, что общего у благородной леди с темным и полным ненависти преступным миром, в котором вращались Моран и его приспешники.

Графиня Фландрии, урожденная принцесса Гогенцоллерн-Зигмаринген, сестра короля Румынии и великого князя Болгарии Фердинанда, дочь бывшего премьер-министра Пруссии, редко появлялась в Англии. Она посещала только официальные мероприятия вроде дня рождения королевы или торжественной церемонии вынесения знамен в Сент-Джеймс-парке. Обычно граф и графиня приплывали на пароме и поездом добирались до вокзала Виктория. Они останавливались в отеле «Клэридж», где их навещали иностранные послы, британские аристократы и государственные деятели, включая Бенджамина Дизраэли и лорда Солсбери. У себя на родине графиня бывала в Королевской опере в сопровождении персидского шаха и блистала на открытии Брюссельской всемирной выставки.

Что связывает эту прекрасную даму со страшным полковником Мораном? Судя по рассказу Патни-Уилсона, некая международная преступная сеть поставляла оружие в Трансвааль и Южную Африку через Бельгию и ее новую колонию, Конго. Неужели эти опасные люди столкнулись с неким препятствием, устранить которое может лишь смерть графини? Не предупреждал ли нас кто-то с помощью этой карточки, что на благородную леди в следующее новолуние готовится покушение?

Благодаря встрече с Майкрофтом Холмсом картина хотя бы немного прояснилась. Моран сбежал из Трансвааля с украденными у покойного Андреаса Ройтера средствами. Но нажился он не так основательно, как хотел, ибо молодой соучастник догадывался о его коварных замыслах. Тем не менее кое-что ему удалось раздобыть, и с помощью «товарищей» полковник основал международное предприятие по торговле оружием. Он сделался агентом преступного сообщества, о существовании которого давно предупреждал Шерлок Холмс. Несомненно, Моран мечтал захватить власть в этом, как говорил великий сыщик, «криминальном высшем свете» — быть может, даже силой оружия.

Холмс рассказал мне о своей любимой теории чуть ли не в самую первую неделю после знакомства. Он твердо верил в существование международной «преступной аристократии». Хитроумно устроенная сеть действовала по всему миру, и полиции было не под силу ее уничтожить. Мой друг знал нескольких людей, которые заправляли темными делишками. В их числе были родной брат Роудона Морана, полковник Себастьян Моран, и еще двое зловещих тезок — профессор Джеймс Мориарти и полковник Джеймс Мориарти. Шантажом и вымогательством ведал отвратительный скользкий проныра Чарльз Огастес Милвертон. Еще в организации числились: Джузеппе Джорджано и печально знаменитая банда неаполитанских преступников «Алое кольцо»; Гуго Оберштейн, специализировавшийся на торговле военными тайнами и желавший заполучить чертежи подводной лодки Брюса-Партингтона; капитан Джеймс Кэлхун, глава шайки профессиональных убийц из Саванны в штате Джорджия; Джон Клей, опытный взломщик сейфов с Кобург-сквер, и многие другие мерзавцы, значившиеся в картотеке Холмса.

Существовала ли организация на самом деле? Лет сто назад ее появление было бы невозможным, а теперь, в наш век железных дорог, телеграфа и океанских лайнеров, стало неизбежным. И мы вскорости наткнулись на дело, полностью это подтверждающее: двое отпетых негодяев с разных концов земного шара обеспечили друг другу алиби. Наш друг сэр Эдвард Маршалл Холл добился оправдания одного субъекта, обвиняемого в двоеженстве. С помощью свидетельств и фотографий удалось доказать, что во время предполагаемого преступления подозреваемый находился в тюрьме в Америке. Спустя два года я снова оказался в зале заседания вместе с Маршаллом Холлом, на этот раз судили доктора Нила Крима, отравителя из Ламбета. Мой спутник узнал его: Крим как две капли воды походил на того оправданного двоеженца. Именно он, сидя в тюрьме в Соединенных Штатах, обеспечил тогда злоумышленнику алиби.

Долгое время я сидел в кресле, уставившись в стену, на картину, изображавшую генералов — участников Крымской войны. Мы с Холмсом завязли в деле глубже, чем планировали. Здесь я уже больше ничего не найду. Положив загадочную карточку в карман, я спустился в холл, забрал у портье шляпу и пальто и отправился на Бейкер-стрит. Нужно посоветоваться с великим детективом, посмотрим, что ему удастся выяснить.

7

Я все рассказал моему другу. Как обычно, он сразу же перешел к самому важному пункту рассказа:

— Графиня Фландрии?

— Боюсь, это имя для меня ничего не значит.

— Неужели? Зато для других, мой дорогой друг, оно значит немало. Но тайна известна лишь немногим.

Мою историю Холмс слушал, сидя в кресле у камина, — локти покоятся на подлокотниках, кончики пальцев почти молитвенно соприкасаются, глаза полуприкрыты, ноги вытянуты. Он, очевидно, вникал в каждую деталь. Когда я закончил, сыщик вскочил, зажег газовый светильник и направился в дальний угол комнаты, где в огромном книжном шкафу располагался его архив. На нижней полке стояли многочисленные альбомы, которые он время от времени покупал у нашего поставщика канцелярских принадлежностей Эппинкорта. В таких фолиантах с плотными страницами обычно хранят семейные фотографии или вырезки из любимых романов. Шерлок Холмс же вкладывал туда статьи, которые почти ежевечерне прилежно вырезал портновскими ножницами из газет.

Что-то могло привлечь его внимание в утренней «Таймс» или же в вечерней «Глоуб» — например, заметка о французской вдове, которая отравила жертву необычайной смесью стрихнина и теперь подала последнюю безнадежную апелляцию в кассационный суд. Или же рассказ о странном происшествии на Гревской площади: отчаявшегося беднягу заставили опуститься на плаху, под лезвие беспощадной гильотины, а потом отрубленная голова упала в корзину, но все видели, как глаза несчастного, дернувшись, вперились в палача из рода Сансон. Но чаще всего Холмса интересовали короткие сообщения о головокружительной карьере какого-нибудь мелкого злодея, который сумел несказанно продвинуться в своем ремесле и перейти от жалких грабежей в трущобах Уайтчепела к вымогательству или даже убийству.

Сыщик снял с нижней полки увесистый том в переплете из мраморной бумаги, взмахом руки расчистил место на заваленном всякой всячиной «химическом» столе и водрузил альбом туда. Длинные проворные пальцы принялись листать шелестящие страницы, заклеенные газетными вырезками. Наконец он нашел нужное место — целую подборку с многочисленными пометками, сделанными красными чернилами. Я сумел разобрать слово «Рейхсанцайгер» и еще несколько фраз, моего скудного немецкого хватило, чтобы понять: говорилось там о некой конфиденциальной переписке. Время от времени с помощью старшего брата Холмсу удавалось раздобыть документы и отчеты, о которых еще не было известно общественности. Он провел пальцем по строчкам и ткнул в слова «Графиня Фландрии, Мария Луиза Александрина Каролина, принцесса Гогенцоллерн-Зигмаринген».

— Холмс, — сказал я, заглядывая ему через плечо, — вам явно известно больше моего.

Это прозвучало довольно глупо.

— К счастью своему, старые добрые английские обыватели, — с усмешкой отозвался мой друг, разглаживая страницу, — могут безмятежно спать в своих постелях. Они не знают о мрачной Европе, где, словно в стихах Мэтью Арнольда, схлестываются во тьме не ведающие ни о чем армии. Неизвестно им и о том, насколько близко несколько месяцев назад европейские державы подошли к ужасающей войне. И все благодаря Роудону Морану и его хозяевам, ибо существуют злодеи гораздо более могущественные, чем он сам. Они почти добились того, к чему стремятся все величайшие преступные заговоры современности. И причиненное ими зло еще не удалось исправить. Пока они лишь разминаются и ждут своего часа. Эти документы — явное тому доказательство.

— Но зачем им нужна война?

— Дорогой Ватсон, — произнес Холмс, окидывая меня сочувственным взглядом, — а зачем бакалейщику нужно, чтобы клиенты проголодались? А портному — чтобы одежда сносилась и обтрепалась? Кто сможет нажиться на войне в Европе? Разумеется, не те несчастные юные герои, которых тысячами будут уничтожать зловещие орудия, порожденные современной промышленной эпохой. И не простые обыватели, чьи дома будут обстреливать с земли и моря, а в скором будущем, вполне вероятно, еще и с воздуха. Кто же тогда?

— Торговцы смертью!

Когда-то при мне он сам назвал так Морана и его сообщников, а теперь я вспомнил это выражение.

— Очень хорошо, Ватсон, — спокойно кивнул Холмс. — А кто, как известно, возносит хвалу предприятиям Круппа, Максима — Норденфельда, Крезо, Кольта и Армстронга, Энфилда и Веблея? К чему довольствоваться одним лишь государством Конго и Трансваалем, когда спрос появится во всей Европе?

— Но в Европе пока не было войны. Что же они замышляют?

— Несколько месяцев назад, — промолвил Холмс, переворачивая страницу в альбоме, — они решили попробовать свои силы и попытались с помощью поддельных писем вынудить дипломатов начать смертельный танец. Их целью было столкнуть могущественных противников — Австрию и Германию с одной стороны, Францию и Россию — с другой — в борьбе за старую добрую Османскую империю, Дарданеллы и выход к Средиземному морю. Добейся они своего — разразилась бы война. А так им удалось показать миру, как легко может преступная организация подтолкнуть страны к конфликту. Спровоцировать его должен был немецкий принц, претендент на болгарский престол Фердинанд Кобург, ближайший родственник графини Фландрии, которая также приходится сестрой его верному союзнику — королю Румынии.

— Но какую же роль она сыграла во всем этом?

— Графиня ни в чем не виновата, она всего-навсего получала поддельные письма, которые якобы написал принц Фердинанд. Как и планировали их истинные авторы, сообщения перехватила русская тайная полиция, и обо всем было доложено царю Александру в Санкт-Петербург. Фердинанд якобы заключил секретное соглашение с князем Бисмарком, и вместе они собирались нанести поражение русской армии на побережье Черного моря. В письмах подчеркивалось, что у России не хватит средств на ведение полномасштабной войны (и это совершенная правда) и продержаться она сможет лишь несколько недель. Далее «принц Фердинанд» напоминал своей родственнице о долге, ведь она немецкая принцесса и невестка короля Бельгии Леопольда. Франция, писал «принц», захочет отомстить за свое поражение в 1870 году и выступит против Австрии и Германии на стороне России. Бельгийской армии всего-то нужно будет задержать французов в Вогезах на несколько дней, за это время Германия и Австрия разобьют Россию. Победоносный Бисмарк сможет диктовать свои условия. Бельгии же больше никогда не придется страшиться могущественного соседа — Франции. Именно такую стратегию изложили в своих подделках Моран с дружками. Этим правдоподобным обманом они чуть было не добились своего.

— А в противном случае все произошло бы так, как там описано!

— Именно. Вся Европа оказалась бы в огне. Фальшивые письма были также отправлены от имени немецкого посла в Вене, принца Рёйсса, князю Бисмарку.

— Но как же удалось предотвратить катастрофу?

— В самый последний момент, — потупился Холмс, — братец Майкрофт решил прибегнуть к моим скромным талантам. И что же я выяснил? Сильные мира сего — законченные невротики. Наши враги, должно быть, ликовали: сколь значительного результата они чуть было не добились столь малыми усилиями. Не стоит их недооценивать, Ватсон! Поддельные письма принца Рёйсса были почти идеальны. А «послания принца Фердинанда» чуть менее совершенны, но тоже выполнены превосходно.

— И все же они потерпели неудачу?

— Только потому, что фальшивки слишком уж легко попали в руки агентов русской тайной полиции. Это всех насторожило. Нам удалось избежать войны, но недоверие между странами возросло многократно. Негодяи цинично воспользовались добрым именем невинной графини Фландрии. И в следующий раз — а это непременно произойдет — учтут свои промахи.

— Но сейчас войну удалось предотвратить, — покачал я головой.

— Едва-едва, Ватсон. Русское командование отдало тайный приказ войскам выдвинуться к венгерской границе. Венгерские министры отправили в Санкт-Петербург предупреждение: «Если нас вынудят участвовать в войне, Венгрия исполнит свой долг». Россия уже давно обещала австрийскому императору подписать мирный договор, но Вена, не желая довольствоваться одними лишь обещаниями, отказалась прекратить мобилизацию и призвала всех солдат, состоящих в запасе, на десятидневные сборы для освоения новой магазинной винтовки. Майкрофт рассказал мне, что лорд Солсбери назначил тайную встречу с турецким послом на Даунинг-стрит. Наш премьер-министр сообщил ему, что Англия никогда не согласится с изменением равновесия в Средиземноморье в пользу одной из сторон. Королевский флот вышел в море. Мы чуть было не стали свидетелями нарушения всех обязательств и крушения всех надежд.

Холмс поставил тяжелый альбом обратно на нижнюю полку, а я все стоял посреди комнаты и пытался вспомнить, чем же я тогда был занят и как умудрился проглядеть участие своего друга в столь серьезном дипломатическом кризисе. Конечно же! Это все, наверное, случилось во время моего двухнедельного летнего визита к девонширским родственникам. Я ловил форель в Эксмуре, исследовал скалистые пещеры неподалеку от Хеддона и Бристольского залива и играл в гольф в Вулакомбе на полях, обдуваемых океанским бризом, с которых открывался прекрасный вид на песчаное побережье Атлантики. Как странно! Ведь в это самое время, как теперь я с ужасом осознавал, зловещая преступная организация пыталась ради собственной выгоды подтолкнуть миллионы людей к гибели.

Холмс снова с наслаждением развалился в кресле и выпустил несколько клубов голубоватого дыма.

— Но как же графиня Фландрии… — попытался я вернуться к нашему разговору.

Холмс неожиданно вскочил и нахмурился, уставившись в пол.

— А что, если попробовать новолуние? — пробормотал он себе под нос.

— Холмс, я вас не понимаю.

— Не понимаете? Вспомните послание, которое получили сегодня. Полагаю, указанное там время может значить гораздо больше, нежели личность предполагаемой графини. Фаза луны — это конкретная дата. И, если речь идет о следующем месяце, мы можем таким образом вычислить ее с точностью.

— В новолуние обычно темно.

— Именно так. Быть может, мы как раз и должны повстречаться с врагом в темные ночные часы, скажем где-нибудь между семью вечера и семью утра.

Холмс снова подошел к книжному шкафу и вытащил хорошо знакомый мне томик в дешевой обложке. Последний выпуск «Альманаха старого Мура», вероятно купленный у уличного торговца на Пикадилли. Пролистав несколько страниц, мой друг нашел календарь лунных фаз и таблицу приливов и отливов.

— Если это хоть что-то значит, Ватсон, то ближайшее новолуние приходится на двадцать девятое марта, осталась пара недель. Полагаю, имеется в виду именно оно. В противном случае в послании было бы мало толку, да и ультиматум получился бы никудышный.

— Но что же графиня Фландрии? Какое отношение к ней имеет луна? В это время года наша почтенная дама, скорее всего, отправилась на озера в Швейцарию или на остров Лидо.

Холмс, нахмурившись, чиркнул спичкой. Его ум напряженно работал, но я ни за что не смог бы угадать, о чем же он думает. Наконец сыщик зажег трубку и затянулся. Лицо его снова прояснилось.

— Рива, — сказал он. — Живописный городок на австрийском берегу озера Гарда. Не так давно в «Таймс» публиковали заметку в светской хронике. Если память мне не изменяет, в начале весны графиня с детьми должна гостить там на вилле у родственников Зигмарингенов.

— Но какое отношение новолуние имеет к озеру? Да и вообще к чему бы то ни было?

Холмс подошел к окну и посмотрел на освещенное вечерним солнцем дымчатое лондонское небо. В такие моменты его не следовало отвлекать.

— Глупец! — тихо сказал он через несколько мгновений, имея в виду явно не меня.

Мой друг опять направился к шкафу и достал еще одну знакомую книжицу в никудышном переплете — железнодорожный справочник Брэдшоу. Холмс пролистал первые разделы и открыл специальное приложение с расписаниями паромов и международных поездов, которые ходили в Париж, Брюссель и Берлин. Затем великий сыщик застыл на месте, что-то высчитывая в уме.

— Полагаю, Ватсон, я должен перед вами извиниться. Мы напрасно потратили столько времени на графиню Фландрии.

— Зато вы сообщили мне столько ценных сведений о зловещих планах негодяев вроде Роудона Морана.

— Верно, — чуть повеселевший Холмс поднял глаза от справочника. — Но полагаю, наша графиня Фландрии не приходится сестрой королю Румынии и женой принцу Филиппу, и у нее нет пятерых детей. Она, конечно же, весьма элегантна, но сердце у нее стальное.

Холмс усмехнулся, однако я уже понял, к чему он клонит.

— У нее два лопастных колеса, две трубы и двухкамерный двигатель, позволяющий развивать скорость до шестнадцати узлов.

Впервые за долгое время мой друг запрокинул голову и громко расхохотался. Я с легкостью представил описанное им судно. Детство мое прошло в Шотландии, и я много раз видел колесные пароходы, поднимающиеся по Клайду и другим рекам, перевозящие пассажиров и необходимые грузы на острова. Такие кораблики около двух сотен футов длиной и тридцати шириной обычно носят имена героев или аристократов и снуют между портовыми городками на западном побережье. Скорость их составляет от двенадцати до двадцати узлов, а вмещают они до пяти сотен пассажиров. Пароходы чрезвычайно маневренны и благодаря плоскому дну могут ходить на глубине всего в шесть или восемь футов. На верхней палубе чаще всего расположены бар и салон, где можно укрыться в непогоду.

— Это судно, — продолжал Холмс, снова уставившись в расписание, — принадлежит бельгийскому правительству и вместе с еще одним колесным пароходом, «Принцессой Генриеттой», курсирует между Остенде и Дувром. Любопытно, не правда ли? Паромы названы в честь скромной и добропорядочной графини и ее дочери. Вот еще одно подтверждение общественного мнения: бельгийцы явно терпеть не могут своего развратного и жестокого правителя, короля Леопольда.

— Но что, если это письмо не дружеское предупреждение, а вызов, брошенный врагом? Да и какая может быть связь между рядовыми пассажирами такого парома и людьми, которые стремятся столкнуть лбами великие европейские державы? Может, их целью все же является сама графиня Фландрии, а не названное в честь нее суденышко?

— Ватсон, — после недолгих раздумий промолвил мой друг и покачал головой, — вы знаете, я мало интересуюсь вашими литературными упражнениями, когда вы излагаете публике наши скромные будни в форме романтических зарисовок. Я по натуре простак. Здравый смысл подсказывает: новолуние вряд ли имеет отношение к особе королевских кровей, зато непосредственно касается пассажирского корабля, его капитана и команды. Небесная механика, положение звезд и фазы луны играют огромную роль в судоходстве. Быть может, вы правы, а я ошибаюсь, но пока я склонен думать именно так. К тому же расследование мошенничества в открытом море прельщает меня гораздо больше, нежели поездка на озера.

— Но быть может, нам указали точное место и время, чтобы свести счеты? Не искусный ли убийца послал свой вызов?

— Полагаю, Ватсон, это письмо от друга.

— А если вы ошибаетесь?

— Мой дорогой друг, — Холмс чуть поморщился, словно от боли, — у меня нет такой привычки.

Ему явно было известно что-то еще, но сыщик сохранял невиннейшее выражение лица.

— Холмс, — решил я снова попытать удачу, — но если все, что вы сказали, правда, нам ни в коем случае нельзя даже близко подходить к этому кораблю в новолуние!

— Вы так думаете? — Тонкие пальцы нетерпеливо забарабанили по подлокотнику кресла.

— Предположим, вы правы и это действительно пароход. Но враги будут следить за каждым нашим шагом, более того, наверняка мы давно уже у них под колпаком. Даже дилетанты сообща могут легко поймать и прикончить человека на корабле. А это — профессионалы. Терпеливые охотники просто дождутся удобного момента. Судно — настоящая западня. Быть может, нам угрожает даже не Роудон Моран.

— Думаю, Ватсон, — тихо отозвался Холмс, чуть приподнимая палец, — вы ошибаетесь. Это дело стало личным и для нас, и для него.

— Тогда он обеспечит себе алиби и воспользуется услугами полудюжины громил, которых мы не сможем выследить. На корабле очень легко подкараулить жертву, они просто застрелят нас или оглушат и выкинут за борт.

— Они наверняка не выпустят нас из виду, — задумчиво протянул Холмс. — Полагаю, им известно о каждом нашем шаге. Они выберут удобные для себя место и время. И именно в этом заключается для них главная опасность.

8

Еще совсем недавно я не придал бы ни малейшего значения случайному взгляду незнакомца на улице, не обратил бы внимания на очередного бездельника, прислонившегося к колонне театра «Лицеум». Теперь же я настораживался и проверял, как подобные субъекты ведут себя при моем приближении — не подают ли тайные знаки сообщнику, идущему за мной по пятам? Несмотря на все принятые меры, мне так и не удалось приметить ничего подобного, но чувство тревоги от этого только усилилось.

Раз на выставке в галерее в Кенсингтон-Гарденc, стоя спиной к дверям, я любовался акварелью под названием «Молочница», на которой энергичная молодая леди, в надежде привлечь внимание некоего моряка с королевской яхты, не побоялась выйти на берег, продуваемый всеми ветрами. Обычно картины, висящие напротив дверей или окон, не очень удобно рассматривать, ведь в стекле отражается зал, да и сам зритель. Я заметил позади себя незнакомца в тот момент, когда он повернулся спиной. И она была точь-в-точь как у Морана, те же баки и прическа.

Я стремительно оглянулся, надеясь, что ошибся и увижу перед собой кого-то другого. Впрочем, пусть это будет Моран — я наконец призову его к ответу. Но все оказалось гораздо хуже: мужчина просто-напросто исчез. Видимо, успел проворно сбежать вниз по ступенькам и затеряться среди стендов.

Подобные случаи повторялись не единожды. И ни разу я не был хоть сколько-нибудь уверен в том, что меня преследуют. К примеру, поздно вечером я направлялся домой от Мэйда-Вейл и свернул к Клифтон-Гарденз — туда, где Ридженс-канал проходит по центру засаженной деревьями улицы. Было темно, горели фонари. По обе стороны канала возвышались ряды светлых домов эпохи Регентства. Мосты здесь отсутствовали — перебраться на противоположную сторону было решительно невозможно. И вдруг я заметил человека. Он словно с неба упал. Моран или не Моран? Незнакомец в роскошном шелковом цилиндре и черном плаще в красную полоску сжимал в руках трость с серебряным набалдашником. Он неподвижно стоял в тусклом луче фонаря и глядел то ли на меня, то ли сквозь меня.

Я ускорил шаг, чтобы проверить, пойдет ли он за мной, но, когда через полминуты торопливо оглянулся, его и след простыл. Передо мной расстилалась пустая улица, вся как на ладони до самой Уорик-авеню. На набережных канала ни души. Правда. незнакомец мог укрыться в одном из домов. Но в каком? И кто это вообще был?

На следующий день, выкинув из головы вчерашнее происшествие, я шел к Мэрилебон-роуд и оказался возле многоквартирного дома, который как раз ремонтировали. Мне показалось, что стоящий на крыше мастер, поучающий рабочего с тачкой, — Моран. Весьма маловероятно, шансы — тысяча к одному. Но все же представьте, с какой легкостью черепица или кирпич может соскользнуть с крыши дома и размозжить голову прохожему!

На следующее утро я спустился в гостиную. Шерлок Холмс обычно поднимался очень поздно. Он любил говорить, что исключение опровергает правило, однако иногда я выходил к завтраку и обнаруживал, что мой друг уже ушел по каким-то делам. Именно так случилось и сегодня. Холмс успел позавтракать, и горничная уже убрала за ним тарелки. «Морнинг пост» лежала на столе нераскрытой.

Я совсем не был готов к встрече с нашим другом из Скотленд-Ярда, инспектором Лестрейдом. Он преспокойно сидел в моем кресле возле камина и читал мою «Таймс». Хорошо, что ему хватило вежливости хотя бы встать при моем появлении.

— Доброе утро, доктор. Надеюсь, вы в добром здравии. Мы с мистером Холмсом столкнулись на пороге. Когда я пришел, он как раз спешил на встречу с братом на Ланкастер-гейт. Во всяком случае, так он сказал и весьма любезно предложил мне дождаться его здесь.

— А других дел у вас сегодня нет?

Вопрос прозвучал невежливо, но я не рассчитывал встретить в столь ранний час у себя в гостиной Лестрейда. Инспектор же лишь усмехнулся и поправил пиджак. Я заметил, что сегодня на нем полуофициальный твидовый костюм. Странно. Интересно, где он успел побывать утром и куда направляется? Лестрейд прямо-таки лучился самодовольством.

— У нас у всех, доктор, сегодня куча дел. И пришел я сюда не просто так. Но не буду становиться между вами и вашим завтраком. — С этими словами наглец великодушно взмахнул рукой, указывая на стол, словно он был здесь хозяином, а я явился к нему в гости.

Я не имел ни малейшего желания превращать свой завтрак в спектакль для инспектора.

— Что же привело вас к нам в такую рань?

Он снова уселся, не дожидаясь приглашения и явно намереваясь расположиться здесь всерьез и надолго. Я заметил у него в руке чашку кофе, которую, по всей видимости, подала наша горничная Молли.

— А привело меня то же самое дело, которое вынудило мистера Холмса отправиться к сэру Майкрофту на Ланкастер-гейт.

Я не имел ни малейшего понятия, что Холмсу вместе с братцем Майкрофтом понадобилось в районе Бейсуотер-роуд. Но, черт меня подери, ни за что не буду спрашивать Лестрейда. Лицо инспектора осветилось злобным торжеством. Казалось, он вот-вот погрозит мне пальчиком.

— О, так мистер Холмс не сказал вам о Ланкастер-гейт. Ну, тогда скажу я. Уверен, между вами нет секретов.

Совершенно несносный тип. Успей я подкрепить свои силы плотным завтраком, без сомнения, более спокойно отнесся бы к его визиту.

— Полагаю, — мрачно отозвался я, — это дело мы обсудим с мистером Холмсом, когда он вернется.

— Это насчет вашего плавания, сэр, — не унимался Лестрейд. — В пятницу. На «Графине Фландрии».

— И что? — буркнул я, обескураженный тем, что ему известно даже название судна.

— Ну, — удивленно отвечал инспектор, — ведь именно поэтому мистер Холмс отправился на Ланкастер-гейт. Чтобы обсудить все с начальником имперского штаба принца Жозефа Наполеона. Кажется, его зовут Буланже.

Я совершенно не понимал, о чем идет речь. В газетах много писали о родственнике погибшего в Африке принца империи — пожилом тучном принце Жозефе Наполеоне по прозвищу Плон-Плон, претенденте на французский престол. Но, полагаю, трон был для него так же недосягаем, как и для покойного Луи Наполеона, ведь во Франции вот уже двадцать лет процветала Третья республика. Разумеется, там не все шло гладко, и новый политический режим успел запятнать себя. Оппозиционный генерал Буланже победил на выборах, возникло движение его сторонников. В своих столь популярных в народе обещаниях генерал даже упоминал о восстановлении империи, в которой Плон-Плон станет Наполеоном IV и будет править в соответствии с принципами демократии.

— Мистер Холмс этим утром, — тихим и уверенным голосом продолжал меж тем Лестрейд, — первым делом отправил одного из своих маленьких оборванцев на Леденхолл-стрит, в пароходную компанию. Контора там открывается почти так же рано, как и железнодорожные станции. Юному проныре поручили заказать билеты для вас двоих в салон первого класса «Графини Фландрии» на следующую пятницу, но оказалось, что все места выкуплены. Вам придется путешествовать вторым классом.

Подобный конфуз явно доставил Лестерйду ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Маленький шпион мистера Холмса держал ушки на макушке, да еще расспросил мальчишек-посыльных в пароходной компании. И ему удалось выяснить, кто выкупил все места в салоне люкс.

— И кто же?

— Ну конечно же, принц Жозеф Наполеон и его свита. Он возвращается в Лондон из швейцарского изгнания. Выслушав новости, мистер Холмс тут же отправил сообщение брату. Благородный сэр Майкрофт назначил ему встречу. В резиденции принца на Ланкастер-гейт.

Лестрейд усмехнулся с таким довольным видом, будто то была самая лучшая новость, какую он слышал в жизни.

— Вы все-таки попадете на пароход. Тот самый, на который сядет принц Наполеон. По закону нога изгнанника не должна ступать на землю Франции. Получается, добраться в Лондон из швейцарского имения он сможет только через Бельгию, то есть Остенде.

— Ну а мы-то ему зачем?

— Давайте рассуждать, доктор, — отозвался Лестрейд с тревожным видом, словно ни о чем таком заговаривать ему не следовало. — Что затевается сейчас во Франции? Генерал Буланже надеется в следующем месяце занять пост президента и реставрировать монархию. А тут кое без чего не обойтись.

Последнюю фразу он сопроводил причмокиванием и для пущей убедительности потер большим пальцем об указательный.

— А где взять тити-мити? Тут как раз и пригодятся королевские побрякушки, где, как не в Англии, их закладывать, ведь здесь и начнется кампания. Представьте, если все пройдет без сучка без задоринки, братца вашего друга и его приятелей хорошо отблагодарят за помощь. Майкрофту Холмсу приятно будет сделаться лордом, да еще и орден Почетного легиона получить в подарок, как думаете?

Лестрейд на мгновение смолк и поставил на пол чашку из-под кофе.

— Но, полагаю, сэр, вам об этом уже известно. Иначе я не посмел бы распространяться на эту тему.

Хотя завтракать я по-прежнему не собирался, за стол пришлось сесть. Столько всего внезапно обрушилось на мою голову, и притом с раннего утра.

— Значит, принц Жозеф — наш клиент, — изумленно протянул я.

— Только отчасти, доктор, — откликнулся Лестрейд, приняв мою удивленную фразу за вопрос, и продолжил с нотками сочувствия в голосе: — На пути от Остенде до Дувра. Даже если ему и удастся занять престол, долго он не протянет. Слишком стар. Что уж говорить о здоровье. Ему лишь бы пристроить королевское седалище на трон на пару годков, простите за прямоту. А там найдут молоденького принца на смену. Мальчонку, который вызывал бы умиление у матерей и вожделение у девиц. Хотя теперь Наполеону будет из чего выбрать, — снова фыркнул он. — А то слыхали про его содержанку? Ту, что жила на Ланкастер-гейт? Кора Перл по прозвищу Жемчужина? Сама себя кличет Жемчужиной Плимута. Ну не смешно? На самом-то деле зовут ее Эмма Крауч, на нее заведено досье в нашем особом отделе. Несколько лет назад ей вынесли предупреждение: баловалась на Хеймаркете с одним важным джентльменом. Жемчужина Плимута! Я бы этой кошелке показал жемчужину.

Не знаю, как пережил я следующие полчаса до возвращения Холмса, заполненные лестрейдовскими скабрезностями. Но прошло еще добрых полчаса (я вытерпел и их, хотя ума не приложу как), пока инспектор не соблаговолил наконец нас покинуть и вернуться к своим «делам».

— Пока еще ничего не решено, — поспешил успокоить меня Холмс, как только за Лестрейдом закрылась дверь. — Первым делом с утра я отправил Майкрофту телеграмму. Нужно было что-то делать.

— Вы имеете в виду послание, которое я получил в клубе?

— Именно. Новолуние приходится как раз на рейс «Графини Фландрии» в следующую пятницу. Утром я пригласил одного из помощников, а потом велел ему незаметно выскользнуть из дома — так, чтобы никто не видел. Очевидно, заговорщики нацелились на какую-то весьма важную персону, но на кого именно? Нашему юному гонцу поручено было выяснить, кто заказал места в салоне первого класса в день новолуния. И оказалось, что билеты в так называемый королевский салон (он, откровенно говоря, представляет собой всего-навсего обыкновенную кормовую надстройку) выкупили принц Наполеон и его спутники.

— Зачем?

— Плон-Плон, как его прозвали, решил покинуть убежище в Пранжене в Швейцарии и по железной дороге, а затем по морю добраться до своей лондонской резиденции. Он собирается из Англии поддерживать предвыборную кампанию генерала Буланже. Если тот попадет на Елисейские Поля, тогда и сам Плон-Плон окажется в Тюильри на французском троне. В Англию принц везет «немалые средства». Полагаю, под этим подразумеваются деньги, необходимые для государственного переворота.

— Но какие средства? Золото? Наличность? Драгоценные камни?

— Думаю, наличность можно исключить. В первую очередь потому, что она занимает слишком много места. К тому же пришлось бы брать франки, а если кампания по реставрации монархии действительно начнется, курс франка пошатнется. Золотые слитки неудобно перевозить. Остаются драгоценные камни, упакованные в небольшой чемодан. Вполне подходящий вариант. Судя по ситуации на бирже в последние несколько недель, именно так и обстоят дела. Давайте не будем забывать историю: членам французской королевской фамилии случалось поспешно сбегать от врагов. Даже вышеупомянутый принц проделывал подобный фокус, унося «Королеву ночи» в кармане, а индийские бриллианты — в дорожном несессере.

— Но что было на встрече с Майкрофтом и генералом Буланже на Ланкастер-гейт? — не выдержал я. — Что мы должны делать? Они хотят, чтобы мы во время плавания охраняли королевские побрякушки от Морана или другого злодея, который непременно попытается их украсть?

— Мой дорогой друг, — отозвался Холмс, глядя на меня почти укоризненно, — мы будем отвечать за то и другое. Полагаю, «немалые средства» послужат приманкой. Но самая ценная добыча на этом пароходе — сам Плон-Плон. Его сторонники, в число коих входят члены британского правительства и многие члены парламента, хотят видеть его новым императором Франции еще до конца лета. Таким образом, одной пули вполне достаточно, чтобы изменить ход истории. Майкрофт уверил меня, что в почтовом отделении «Графини Фландрии» сокровища будут охранять трое вооруженных стражей. Вполне типично. Отделение располагается в кормовой части судна, вход забран решеткой. Паромы, следующие из Остенде, принадлежат бельгийскому правительству, и там предусмотрены меры безопасности.

— Но что же французы?

— Принца сопровождает барон Брюне, его первый помощник. У него с собой обычно весьма сносный револьвер. В свите будет и Теодор Кейбелл, профессиональный стрелок и начальник телохранителей принца. Хотя вас это вряд ли удивит. Думаю, Кейбелл — всего лишь псевдоним. Опасность представляет неожиданная, искусно расставленная ловушка. И наша задача — сорвать планы преступников. Все полагают, что в закрытом салоне Жозеф Наполеон будет в безопасности.

— Насколько я помню, Холмс, все думали, что и принцу империи ничто не угрожает, когда он отправился в тот роковой поход.

— Именно так я и сказал Майкрофту, — отозвался мой друг, устраиваясь в кресле и скрещивая вытянутые ноги. — Наше правительство не желает потерять столь важного гостя. На пароходе он подвергается гораздо большему риску, чем в скором поезде. Принц вместе с первым помощником и главой охраны будут сидеть в запертом и охраняемом салоне до самого прибытия в Дувр. Там на борт поднимется пара наших приятелей из Скотленд-Ярда. Мы же с вами всего лишь совершим небольшое путешествие, будем держать ушки на макушке и в случае опасности постараемся проявить сообразительность.

Согласно международному законодательству, Плон-Плон окажется под защитой британской короны, как только «Графиня Фландрии» войдет в английские воды. Благодаря утренней встрече с Майкрофтом обязанность охранять неприкосновенность его высочества до прибытия в Дувр целиком ложилась на плечи Шерлока Холмса, которому помогал я. Если послание, доставленное мне в клуб, действительно вызов, значит нашим врагам не хуже, чем друзьям, известны планы принца. Вывод напрашивался неутешительный: мы либо выполним свой долг и защитим жизнь Наполеона, либо погибнем до того, как «Графиня Фландрии» причалит в дуврском порту.

9

Остаток недели прошел без особых происшествий. Я не разделял азарта Холмса и его стремления биться до последнего. А что, если недруги просто потешаются над нами? Мы поднимемся на борт «Графини Фландрии» в Остенде и сойдем в Дувре, а никакого преступления так и не произойдет. Восемь часов будем тщетно вглядываться в темноту и туман, а Плон-Плон с придворными свиты просидят все время в королевском салоне, не показавшись нам на глаза. А если мы неверно истолковали загадочное послание и это не та графиня и не то новолуние? Что ж, время покажет. Может случиться и вовсе ужасное: по прибытии в Англию мы узнаем, что где-то в другом месте произошло леденящее кровь ограбление или убийство, а мы не смогли его предотвратить, потому что отправились в тщательно спланированное, но никому не нужное морское путешествие.

Я лежал ночью без сна и размышлял: зачем хитроумной преступной шайке сообщать кому-то о своих намерениях? О том, что они собираются сесть на конкретный корабль, похитить принца ради выкупа, перебить вооруженных охранников, взломать стальную решетку почтового отделения и покинуть судно в открытом море? Весьма глупо. А Моран показал себя злодеем, но отнюдь не дураком. Злоумышленники, разумеется, не станут дожидаться прибытия в Англию, ведь в порту их встретит полиция да вдобавок офицеры из морского подразделения и, если понадобится, отряд стрелков из Дуврского замка.

Я равнодушно воспринял известие о том, что Холмс уедет первым: сначала по железной дороге отправится в Брюссель вместе с британским военным атташе, а оттуда, тоже на поезде, в Остенде, и мы встретимся на причале за час до отплытия «Графини Фландрии». Путешествие это организовал Холмс-старший. Хотя корабль, игравший ключевую роль в деле, принадлежал бельгийскому правительству, чиновников из Брюсселя и Остенде решили не вмешивать, и осторожный рассудительный Майкрофт настоял, чтобы на случай «затруднений», как он туманно выразился, в Бельгии оказался британский дипломат.

Утром того дня, на который была запланирована поездка в Остенде, я проснулся, чувствуя необычайное душевное спокойствие. Все это просто бессмысленная суета. Если нам и придется сойтись в решающем поединке с Роудоном Мораном, то не на корабле. Да и время решающей схватки вряд ли настало.

Как обычно, я уже успел упаковать вещи, а Холмс все еще возился со своими. Несмотря на утреннюю уверенность, я все же захватил с собой заряженный веблей.

— Надеюсь, бельгийские законы не слишком отличаются от наших. В Англии ведь разрешается иметь при себе оружие для самозащиты.

— Вряд ли мы столкнемся с бельгийским законодательством, — пожал плечами Холмс и закрыл ящик своего «химического» стола, где обычно лежал лару.

Пистолета на месте не было. Видимо, мой друг взял его с собой.

— Подготовиться никогда не помешает, — осторожно заметил я.

Если уж мы с такой легкостью поверили загадочному посланию, то, вполне вероятно, в ближайшие несколько дней встретимся с одним из самых безжалостных охотников, когда-либо попадавшихся нам на пути. Моран явно вознамерился прикончить нас, в этом нет и тени сомнения. И у меня были опасения, что Холмс отправляется на битву безоружным.

Следующие двенадцать часов прошли спокойно, и я надеялся, что именно таким будет и конец путешествия. Морской путь в Остенде пролегает следующим образом: сначала корабль идет пятьдесят миль от Дувра до плавучего маяка Рютинген, который выставлен приблизительно напротив Дюнкерка, потом поворачивает на восток и проходит еще двадцать миль, минуя границу между Бельгией и Францией. А там уже рукой подать до приливной гавани.

Не советовал бы отправляться в подобный вояж в межсезонье: вовсю дует злой восточный ветер, поскольку путь воздушным потокам из Сибири здесь не преграждают горные массивы, низко нависает свинцовое небо, а от холодных морских волн постоянно поднимается туман, скрывающий прибрежные равнины Бельгии и Голландии.

В середине недели пассажиров на судне было сравнительно немного. Однако паромы ходят каждый день и каждую ночь в любое время года, ведь именно с их помощью осуществляется почтовое сообщение между Британией и Бельгией. Вместе со мной ехал католический священник в сутане и шапочке (переодетый убийца? нет, скорее уж будущий кардинал) и стайка школьниц в сопровождении двух коренастых дам. Вряд ли преступники смогут так замаскироваться.

Пока Холмс улаживал дипломатические дела в Брюсселе, я выжидал в Остенде и не могу сказать, что этот курортный городок произвел на меня приятное впечатление. Наверное, променад на дамбе, великолепные гостиницы, залы для приемов и вилла короля Леопольда совершенно преображались летом. Сейчас же, ранней весной, лишь бесприютные купальные машины увязали в песке на безлюдном берегу, разделенном деревянными заборами на мужские и женские пляжи.

Порт представлял собой приливную гавань. Два длинных причала для пароходов убегали далеко в море. По восточному проложили рельсы, и поезда из Брюсселя останавливались всего в каких-то двадцати ярдах от трапов. Неподалеку от города стояли на рейде два древних бронированных военных корабля, в их бортах темнели квадратные пушечные порты, а между высокими мачтами торчали приземистые пароходные трубы. В грязи на мелководье гнили парусный шлюп и старый бомбардирский корабль. Два пришвартованных парома принимали на борт груз.

В ожидании Холмса мне было решительно нечем заняться. Время я убивал в своей комнате или же в обеденном зале отеля «Дю ля-Пляж». Из двух единственных в городе гостиниц первого класса (этой и «Де л’Осьен») мне рекомендовали именно ее.

Любой читатель «Таймс» наверняка обращал внимание на многочисленные письма, чьи авторы жалуются на ужасающую непунктуальность в паромном сообщении Остенде — Дувр. Справедливости ради стоит отметить: вину за это следует возложить не на сами пароходы, а на бельгийскую железнодорожную систему. Отчаявшиеся получить свою корреспонденцию адресаты в красках расписывают последствия: письма задерживаются, важные деловые сообщения не приходят вовремя. Брокеры из лондонского Сити совершают сделки с опозданием на день или даже два, тогда как в Париже или Франкфурте все происходит своевременно. В результате теряется прибыль, а это всегда вызывает величайшее недовольство.

На следующий день я с некоторым облегчением разглядел в тумане очертания «Графини Фландрии», приставшей к восточному причалу — тому самому, где проходили рельсы. Пароход, по всей видимости, прибыл налегке из Антверпена, где его загрузили углем, и теперь ждет отплытия. Майкрофт уверил нас, что судно обыщут сверху донизу перед тем, как впустить туда даже членов экипажа. Словно в подтверждение его слов, возле парома дежурили двое субъектов в форме бельгийской полиции. Вполне обычная практика для международных рейсов.

Трапы еще не были спущены: они лежали сверху на колесном кожухе. Таким образом, пока судно стоит в порту, никто не сможет подняться на борт или сойти на берег. Члены команды неторопливым шагом шли по причалу к городу, предвкушая, должно быть, несколько приятных часов в барах и кафе в старой части Остенде. Несомненно, капитан и первый помощник первыми вернутся на борт, чтобы присмотреть за работой кочегаров: те должны разжечь огонь в топке и развести пары перед отплытием.

Я разглядывал маячившую в тумане «Графиню Фландрии» из окна обеденной залы гостиницы. Паром казался меньше того, который вчера доставил сюда меня самого, и глубже сидел в воде. Накануне я, имея на то веские причины, постарался как можно больше разузнать об этом корабле. Его водоизмещение составляло пятьсот тонн, длина была чуть более двухсот футов, ширина по мидель-шпангоуту — около тридцати футов (по этому показателю такие пароходы из-за колесных кожухов превосходят современные паромы с гребными винтами). Салон первого класса располагался на корме, а капитанский мостик — ближе к носу. Черные искроуловители венчали две желтые трубы. Судя по всему, нам предстояло плыть по довольно спокойному морю, и «Графиня» прекрасно подходила для такого путешествия.

Мне не верилось, что на этом пароходике может произойти что-то необычное. Наверное, если и следует о чем-то беспокоиться, так только о состоянии некоторых членов команды, которые несколько часов проведут в пивных Остенде. Никто пока не торопился обратно на судно, но я видел, как гостиничный швейцар покатил тележку с чемоданами (среди которых был и мой) на причал, хотя трапы еще не спустили. Подъехали кремово-коричневые фургоны «Мессежьи имперьял», и оттуда под присмотром троих вооруженных охранников начали выгружать почтовые сундуки. Эти же люди будут сопровождать груз и во время путешествия.

Ящик с Плон-Плоновыми «немалыми средствами», как и остальные ценные посылки, перед погрузкой на борт должны непременно взвесить, второй раз эта процедура осуществляется в Дувре. Таким образом служащие проверяют, не претерпел ли груз каких-либо изменений, а паромная компания может доказать свою непричастность в случае, если с содержимым сундуков что-то произошло до или после плавания. Будь я преступником — попытался бы похитить драгоценности именно сейчас. Вещи свалены прямо под открытым небом, а не за стальной решеткой. Совершив преступление, можно преспокойно скрыться — вся Бельгия в твоем распоряжении, не то что маленький кораблик посреди Ла-Манша. Но ограбления не произошло. Как-никак на причале дежурили шесть или восемь вооруженных револьверами служителей закона. Неужели мы все-таки обманулись и никто не замышляет злодеяния на «Графине Фландрии»?

Я собирался еще немного посидеть в обеденной зале и дождаться чая, но тут к моему столику подошел почтальон в форме и с акцентом спросил:

— Доктор Вастсон?

С этими словами он вручил мне конверт. В Англии конверты обычно другого цвета, однако я сразу догадался, что держу в руках телеграмму. Но кому известно, что я остановился в «Дю ля-Пляж»? Только Холмсу. В конверте лежал тонкий листок бумаги с необычайно длинным сообщением:

ЕПМЗЁОПТУБУЭЕАГВСЯТТЁМЁУШЛПТОПГОЬЁТПВЬУЙА

ЙНЁООПУФУУШЛОБЩЙЛМЙЁОУЬИОБЯУГЬТПРСПГПЗЕБЁУЁЙЦ

УШЛЙТЛМЯШЙУЁМЭОПТЙНГПМЙШЁТЛБА

ПВАИБООПТУЭУШЛМЁТУСЁКУЙМЙДСЁДТПОВФЕФУ

ЕФГСЁУШЛПУГЁУБОЁУСЁВФЁУТАУШЛЦПМНТ

Что же это такое? Разумеется, шифр, и послал его, по всей видимости, Холмс. Но откуда? Предположительно, из Брюсселя. О чем говорится в послании? Телеграммы отправляют, только если дело срочное. Я вглядывался в непонятные буквы, пытаясь подавить нарастающую панику. Ни одного имени, ни единого человеческого слова. Что же делать?!

Раз Холмс воспользовался шифром, то враги, очевидно, идут за нами по пятам и подобрались настолько близко, что мы не можем больше ни прибегнуть к простому и понятному английскому языку, ни положиться на бельгийский телеграф. Я на мгновение замер. Быть может, Холмс послал эту чертовщину просто в качестве предупреждения? Нет, наверное, нелепицу все-таки можно расшифровать, но как? С чего начать?

Через двадцать минут меня трясло от умственных усилий. День выдался холодным и дождливым, но я умудрился даже немного вспотеть от напряжения. Последние шесть букв должно быть, имя, как это бывает в обычной телеграмме. Значит, ЦПМНТ означает «ХОЛМС». Но что же дальше?

Хорошо. Буквенная последовательность УШЛ попадается в послании шесть раз, через более или менее равные промежутки. С облегчением я вспомнил, что любой секретный код обычно так или иначе соотносится с алфавитом. Слава богу! Теперь будет проще. Но если каждая буква передается не одним, а несколькими другими знаками, то я могу безуспешно биться над этой телеграммой до самого Рождества. Постойте-ка, УШЛ стоит в самом конце сообщения, перед сочетанием, которое я принял за имя отправителя. В обычной телеграмме здесь было бы ТЧК. Хоть что-то. И разумеется, Холмс не стал бы использовать шифр, который я не в состоянии разгадать. Прекрасно. Сделав глубокий вдох, я принялся за дело, чиркая карандашом на обороте меню. Нужно взломать эти непонятные сто восемьдесят пять букв.

Ё появлялась в тексте восемнадцать раз. Вероятно, это Е — одна из самых частотных букв алфавита. П встречалась шестнадцать раз, а Й — одиннадцать. Наверное, П обозначает следующую по частотности О, а Й — И. Система определилась. Я разделил текст на слова:

ЕПМЗЁО ПТУБУЭЕА ГВСЯТТЁМЁ УШЛ ПТОПГОЬЁ ТПВЬУЙА

ЙНЁООП УФУ УШЛ ОБЩЙ ЛМЙЁОУЬ ИОБЯУ ГЬ

ТПРСПГПЗЕБЁУЁ ЙЦ УШЛ ЙТЛМЯШЙУЁМЭОП

ТЙНГПМЙШЁТЛБА ПВАИБООПТУЭ УШЛ МЁТУСЁКУ ЙМЙ

ДСЁДТПО ВФЕФУ ЕФГСЁ УШЛ ПУГЁУБ ОЁ УСЁВФЁУТА УШЛ

ЦПМНТ

Холмс просто-напросто заменил каждую букву следующей по алфавиту. Детский шифр, теперь-то это очевидно, но каково же мне пришлось в самом начале: с отчаянием я смотрел на зловещий код, не зная, как именно к нему подступиться. Да и времени совершенно не было! Разумеется, Холмс отправил мне шифр, который был мне по зубам, но меня в первую минуту охватила паника. А если послание разгадал я, то что помешает сделать это нашим врагам?

Телеграмма расшифровывалась следующим образом:

ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ БРЮССЕЛЕ ТЧК ОСНОВНЫЕ

СОБЫТИЯ ИМЕННО ТУТ ТЧК НАШИ КЛИЕНТЫ ЗНАЮТ ВЫ

СОПРОВОЖДАЕТЕ ИХ ТЧК ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО

СИМВОЛИЧЕСКАЯ ОБЯЗАННОСТЬ ТЧК ЛЕСТРЕЙД

ИЛИ ГРЕГСОН БУДУТ ДУВРЕ ТЧК ОТВЕТА НЕ ТРЕБУЕТСЯ

ТЧК ХОЛМС

И все. Значит, я прав. Что бы там ни происходило в Брюсселе, наше морское путешествие пройдет спокойно и скучно. Но все равно я первым взойду на борт «Графини Фландрии» и внимательнейшим образом осмотрю каждого пассажира. И даже Холмс в каком-либо из своих маскарадных нарядов не проскочит мимо меня незамеченным!

Обычно пассажирам разрешают подняться на судно за час до отплытия. Я подошел к «Графине» как раз в тот момент, когда с нее спустили трапы. На мне были шляпа и теплое твидовое пальто, в руке я сжимал черную ротанговую трость. Врасплох меня не застанешь, я ко всему готов! В кармане лежал револьвер, но, по всей видимости, теперь он не понадобится. На трапе появился стюард и объявил столпившимся пассажирам:

— Пока на борт могут подняться только кочегары и члены команды. Спасибо.

Кочегары и матросы зашли на корабль, а мы остались ждать на причале. Вскоре стало понятно почему: к трапу подкатил четырехколесный экипаж, запряженный парой белоснежных лошадей, и из него вышло несколько человек. Среди них был тучный мужчина с шелковым платком на шее и в пальто с каракулевым воротником. Он держал в руках цилиндр и словно заранее приготовился к приветственным крикам. Принц Жозеф Наполеон, Плон-Плон. В свете фонаря я отчетливо разглядел квадратное лицо, опущенные вниз уголки губ, скорбный взгляд, черные волосы с проседью, лысину на макушке и весьма внушительный, хорошо очерченный профиль. Кое-кто из пассажиров захлопал в ладоши, но таких было мало. Большинство, вероятно, не знало претендента на французский престол в лицо. Люди расступились, и принц прошел мимо нас, за ним следовали трое мужчин в строгих костюмах и двое офицеров в темно-синей форме с золотыми знаками отличия.

Принц со свитой разместился в салоне первого класса, и только тогда стюард жестом пригласил остальных. Я, как и собирался, первым поднялся на борт и занял удобный наблюдательный пост возле леера, прямо за колесным кожухом: отсюда отлично видно каждого, кто заходит на паром, и даже тех, кто стоит в очереди на причале. Вместе со мной из Дувра в Остенде путешествовало гораздо меньше людей, но, видимо, все дело в том, что сегодня пятница. Пассажиров второго класса сразу отправляли в носовую часть корабля.

Я вполне ожидал появления переодетого Холмса, но ни один пассажир ничуть на него не походил. Разумеется, мой друг как никто другой умеет изменить внешность, но глаза замаскировать невозможно, если только не прибегнуть к очкам или повязкам. Не зря столько лет я проработал врачом и бесконечное число раз читал во взглядах своих пациентов надежду, страх и смирение. Вот и сейчас, внимательно вглядевшись в лицо каждого из сотни с лишним пассажиров, я мог бы поклясться собственной жизнью, что среди них нет ни Холмса, ни полковника Роудона Морана. Значит, телеграмма не врала: основные события действительно разворачиваются в Брюсселе.

Смеркалось, легкая дымка, поднимавшаяся от воды, сгустилась в плотный туман, который сомкнулся вокруг судна, окутав все холодной изморосью. Пароход начал отшвартовываться. Этот привычный ритуал приятно напомнил мне детство. Был отлив, а в порт «Графиня Фландрии» входила носом вперед. Пятиться кормой в море при такой низкой воде, да еще и в тумане, не очень разумно, а развернуться в небольшой гавани, где стоят другие суда, зачастую весьма трудно. Но проблема решается легко: портовый служащий в небольшой лодке подплывает к кораблю, принимает свободный конец швартова, другой конец которого закреплен в лебедке на корме, отправляется с ним на берег и накидывает петлю на кнехт на дальнем причале. С помощью лебедки швартов подтягивают и разворачивают пароход носом к выходу из гавани. Затем канат сбрасывают с пристани в воду, и матросы втаскивают его на борт. Сколько раз я видел подобный маневр в детстве на западном побережье Шотландии!

От причала отплыла крошечная лодочка, гребец принял конец швартова, вернулся на берег и накинул канат на кнехт. Загрохотала лебедка, из кормовой трубы поднялось облако пара, толстенная веревка натянулась, с нее капала морская вода. Корма медленно развернулась, и судно нацелилось носом на выход из гавани. Все тот же гребец сбросил швартов. Прямо надо мной прозвенел машинный телеграф: «Средний вперед».

Мы вышли в спокойное, окутанное туманом море, от Дувра нас отделяло шестьдесят или семьдесят миль — это всего несколько часов ночного плавания. Обогнем маяк напротив Дюнкерка и пойдем в сторону Англии. Обычно британские путешественники возвращаются из-за границы более коротким путем — из Кале. Но, к несчастью, нашему клиенту королевских кровей, как и другим претендентам на французский престол, законы Третьей республики строго воспрещали когда-либо ступать на землю Франции.

Туман сделался густым, но не настолько, чтобы отменить плавание. Мы миновали оконечность западного причала, и снова прозвонил машинный телеграф, на циферблате отобразилось: «Полный вперед». Гребные колеса завращались быстрее, оставляя по обе стороны парохода пенные дорожки. Мимо проплывали стоящие на якоре углевозы и каботажные суда. В море вдоль ровного песчаного берега «Графиня» шла со скоростью около двенадцати узлов. За темной линией прибоя виднелась цепочка огоньков — свет в окнах домов на эспланаде, но вот они растворились в сумерках.

Я все еще стоял, опершись на леер, и следил за исчезающим за кормой берегом. У фок-мачты появился первый помощник и поднял вверх, почти на двадцать футов, керосиновый фонарь, сияющий белым светом. Потом он отдал приказ, и стоящий позади матрос вручил юнге коробок спичек. Юноша зажег зеленый навигационный огонь на световом приборе, закрепленном на передней части колесного кожуха по правому борту. Матрос забрал у него спички и отправился зажигать красный огонь по левому борту.

В такую погоду во время плавания по Ла-Маншу я предпочитаю, что называется, «торчать на палубе» с трубкой, а не томиться в смрадном салоне. Гул двигателей, плеск лопастей гребного колеса — эти размеренные звуки успокаивали. По пути почти не попадалось других судов, лишь иногда я замечал призрачные очертания рыболовецкого баркаса или люгера, подставившего желтоватый парус легкому ветерку и направляющегося из Остенде или Дюнкерка в Северное море на поиски улова.

Через двадцать минут береговые огни окончательно пропали из виду. На полях моей шляпы и лацканах пальто висели крупные капли. Туман сгустился еще больше: стоя на носу «Графини Фландрии», я не мог разглядеть висящий на корме красно-желто-черный бельгийский флаг и с трудом различал очертания закрепленных там (поближе к пассажирам первого класса) двух спасательных шлюпок. Салон первого класса — так называемый королевский — отделяла от остальной палубы невысокая загородка с небольшими воротами.

— Доктор Ватсон? — прозвучал за моей спиной голос с акцентом.

Я почти ожидал увидеть давешнего почтальона из гостиницы «Дю ля-Пляж», но это был один из сопровождавших принца офицеров, молодой человек в темно-синей форме.

— Лейтенант Теодор Кейбелл, — поспешил представиться он, слегка щелкнув каблуками и склонив голову в уважительном поклоне.

Не время и не место для подобных формальностей, подумалось мне. Мы пожали друг другу руки. Хрупкий и белокурый Кейбелл напоминал скорее немца, нежели француза. Вряд ли кто-то заподозрит в нем агента разведки, да и на королевского камердинера он мало походил. Юноша указал на распахнутые ворота, ведущие во владения первого класса.

— Пожалуйста, пойдемте, сэр. Этого желает его высочество.

Я с удовольствием остался бы на выбранном мною наблюдательном пункте, но едва ли стоило спорить с претендентом на французский престол.

— Прошу вас, окажите любезность, — продолжал настаивать Теодор Кейбелл. — Все в порядке. Его высочество хочет просто побеседовать с вами.

Меньше всего на свете хотелось мне отвечать на вопросы о мерах безопасности, принятых для защиты Плон-Плона и его имущества. Увы, Шерлока Холмса на судне не было, а об этом знал только он.

Лейтенант откатил в сторону боковую дверь в салон первого класса и пропустил меня вперед. Когда мы вошли, он громко произнес мое имя — на свой странный манер. В дальнем конце довольно просто обставленной залы съежился в глубоком кресле господин в сюртуке и шелковом шейном платке. Он поднял на меня глаза. Вылитый высокопоставленный чиновник какого-нибудь лондонского банка. Рядом с креслом стояли двое — один был во французской генеральской форме, а второго, мужчину средних лет в гражданском платье, я принял за генерала Жоржа Буланже. Вот и вся свита, больше никого не видно.

— Доктор Ватсон, — повторил вслед за Кейбеллом принц.

Он протянул руку, но не встал с кресла, как и приличествовало его положению.

Я пожал его ладонь и слегка наклонил голову — подходящий способ поприветствовать того, на ком нет пока французской короны, но кто вполне может надеть ее еще до конца лета.

— Ответьте мне, — продолжал принц с едва заметным акцентом. — Я немного озадачен. Здесь должен быть мистер Шерлок Холмс. Его мне рекомендовал сэр Майкрофт. Но вот я вижу вас, а где же мистер Холмс?

— Мой коллега напал на след людей, которые, как мы подозреваем, собирались проникнуть на это судно. Ему удалось задержать их в Брюсселе, и вам ничто не угрожает. В Остенде я лично проверил каждого пассажира. До самого Дувра паром следует без остановок, а там нас ждут сотрудники Скотленд-Ярда — инспектор Лестрейд или инспектор Грегсон, а с ними вооруженный эскорт. Мистер Холмс об этом позаботился.

Я очень надеялся, что сказал Жозефу Наполеону, которого мысленно продолжал величать Плон-Плоном, нужные слова.

— Напал на след? — повторил принц, словно пробуя фразу на вкус. — Это мне очень нравится. Напал на след. Приятно слышать.

— Очень приятно, — вторил ему Теодор Кейбелл, одарив меня почтительной улыбкой.

— Да? — Плон-Плон оглянулся на своего лейтенанта. — Да, именно так. Очень приятно. Мне очень приятно. Раз мистера Холмса нет, быть может, я вас смогу попросить о небольшом одолжении, сэр. Спуститесь вниз. Узнайте, не открывал ли кто почтовое отделение, где лежит мой сундук.

Интересно, а почему бы Кейбеллу этого не сделать? Видимо, лейтенанту нельзя оставлять принца без присмотра.

— Разумеется, сэр.

— Вы, месье, проявили храбрость в Афганистане. Мне рассказал сэр Майкрофт. Достойную храбрость.

— Вряд ли, сэр. Я просто присутствовал на поле боя во время битвы при Майванде, но не сражался.

— Но вы были солдат! — парировал Плон-Плон с улыбкой, словно я сказал что-то забавное. — Вы должны мне все рассказать. Мне это понравится. Жду с нетерпением.

Поерзав в кресле, он посмотрел на мужчину, которого я считал генералом Буланже. Кейбелл прикоснулся к моему локтю и отвесил своему господину такой глубокий поклон, будто перед ним был не принц, а церковный алтарь. Плон-Плон больше на меня не глядел, и я, слегка наклонив голову в знак уважения, удалился в сопровождении лейтенанта. Разумеется, мне было ясно: мы с принцем никогда более не встретимся и не обсудим ни афганскую войну, ни что-либо другое.

По трапу я спустился на нижнюю палубу. Вряд ли охранники откроют для меня дверь почтового отделения и, уж конечно, не позволят осматривать сундук принца. Ну что ж, просто схожу туда, а потом порадую себя стаканом шотландского виски в корабельном баре.

В трюме, как и у любого другого корабля подобного типа, с мостков, расположенных вдоль бортов, открывался прекрасный вид на машинное отделение — настоящее чудо техники. Пахло разогретым маслом, ярко сияли начищенные медные трубы, два массивных стальных поршня двигали тяжелый вал, соединяющий гребные колеса по правому и левому борту. Поочередно взмывали и падали, словно два плененных чудовища, цилиндры, их с силой трехсот лошадей толкал пар. Ни один гребной винт не сравнится с этим торжеством механической мощи, благодаря которой нам удалось покорить океан и проложить водные пути в Нью-Йорк и Бомбей.

Ближе к корме мостки соединялись на площадке перед стеклянными дверьми в столовую. Сбоку виднелась стальная решетка — именно за ней лежат ценные посылки и коробки, а также плетеные корзины почтовой службы, в которых перевозят с континента в Англию корреспонденцию. Между вертикальными прутьями были зазоры примерно по шесть дюймов, а в середине крепилась толстая перпендикулярная стальная полоса с замком. Настоящая клетка, практически изолированная. Видимо, там внутри и дежурят трое вооруженных охранников «Мессежьи Имперьял».

Длинный занавес мешал разглядеть имущество принца. С одной стороны в решетке виднелось небольшое окошечко — здесь должен был сидеть клерк, обменивающий франки на фунты. Но и оно было закрыто и занавешено, на нем красовалось довольно грубое объявление: «Pas de service jusqu’au Douvres» — «Закрыто до Дувра».

И совершенно не у кого поинтересоваться Плон-Плоновым сундуком. Хотя сбоку между занавесом и стеной осталась узкая щель, сквозь которую я сумел разглядеть почти все отделение. В углу громоздились холщовые мешки с письмами. Рядом стояло несколько огромных ящиков, дюжина плетеных корзин — там наверняка лежали заказные отправления и небольшие ценные посылки. А еще я насчитал с десяток деревянных дорожных сундуков со стальными уголками и замками.

Вот и все. Хотя среди прочих грузов выделялся один ящик из блестящего полированного дерева (по всей видимости, дуб). Сперва я принял его за гроб и решил, что в нем перевозят на родину тело какого-нибудь неудачливого английского путешественника. На крышках остальных сундуков красовались написанные черными буквами имена агентов или банкиров, а на этом гиганте, и я мог бы в этом поклясться, табличка блестела настоящим золотом. Наверняка это и есть «немалые средства» Плон-Плона.

Как же вызвать кого-нибудь из охранников? Я решил больше ничего не предпринимать. Вернусь, все объясню, предложу лейтенанту Кейбеллу спуститься сюда вместе со мной. Он хотя бы имеет официальное право их расспрашивать. У меня же нет с собой никаких документов, лишь билет на паром. Никто не станет ради меня отпирать решетчатую дверь.

На обратном пути я посмотрел на сверкающий латунный циферблат телеграфа, связывающего машинное отделение с мостиком: по-прежнему «полный вперед». Поршни взлетали и опускались, совершая по тридцать три движения в минуту. Механики не поднимаются наверх во время всего путешествия, поэтому их единственной связью с внешним миром остается этот циферблат. Его ручка соединена с ручкой точно такого же устройства на мостике, чем-то вроде велосипедной цепи, и таким образом приказы капитана немедленно доходят вниз. Сами вахтенные пристроились сейчас рядом с телеграфом, один курил трубку, а другой читал газету, время от времени поглядывая на циферблат. Корабль словно двигался сам по себе.

Я приложил было руку к стенке, но тут же отдернул ее. Железо так раскалилось, что я едва не заработал волдырь. Эта загородка отделяла мостки от корабельной топки и паровых котлов. Сквозь дверную щель посверкивало ярко-желтое пульсирующее пламя.

Один из механиков, вооружившись масленкой и старым тряпьем, отправился осматривать двигатель. Второй уткнул нос в газету. И вдруг ведущая в кочегарное отделение железная дверь распахнулась и на пороге появился высокий парень, более всего смахивающий на черта. Механик оторвался от газеты и что-то крикнул. Я со своим скудным французским сумел разобрать: «Allez-vous en!» — бездельнику велели возвращаться к работе. Длинный и сутулый кочегар в рубахе, широких штанах и надетой задом наперед кепке походил на исчадие ада: лицо его полностью покрывала сажа, видны были только белки глаз и розовые губы. По всей видимости, на пароход он явился уже навеселе. Механик выругался и снова прикрикнул на негодника. Ведь сейчас нужно постоянно швырять уголь в топку и требуются усилия всех кочегаров. Наверняка этого симулянта назавтра уволят.

Долговязый детина еще несколько секунд маячил на пороге, будто бы подтрунивая над механиком. Насколько я понял, он требовал «выпить чего-нибудь приличного», вода, которую в эмалированных кружках подавали в кочегарку, его явно не устраивала. Лентяй жаловался, что якобы отправил в печь уже несколько центнеров угля. Но все его красноречие пропало даром. Исчерпав все доводы, он вернулся к паровым котлам, на крашеных белых боках которых играли отсветы пламени. Наверное, выпади на мою долю работа в подобных условиях, да еще и за скудное жалованье, я тоже пристрастился бы к бутылке.

Поглощенный этими мыслями, я отвлекся и чуть было не подпрыгнул, когда за спиной раздался чей-то голос:

— Доктор Ватсон?

Повернувшись, я увидел того самого человека в очках, который на своей лодчонке в гавани Остенде принял наш швартов, направился к берегу, накинул петлю на кнехт и помахал нам на прощанье. Заработала лебедка на корме, пароход начал медленно разворачиваться, а потом швартов скинули в воду. Ну да, та же самая засаленная кепка, мешковатая матросская куртка и брюки, протертые на коленях. Но я же собственными глазами видел, как он машет нам, стоя на причале! Между ним и пароходом было около сотни ярдов. Догнать паром на гребном суденышке совершенно невозможно! Как же он здесь оказался? Лица с нелепо увеличенными из-за очков глазами я не узнал. Но вот он приподнял дужку, посмотрел на меня, улыбнулся — Шерлок Холмс!

— Слушайте хорошенько, Ватсон, — прошептал мой друг, отворачиваясь, — и сделайте вид, что не обращаете на меня внимания.

Мы оба стояли возле металлического заграждения на мостках над машинным отделением. Гудение двигателей, к счастью, заглушало наши слова, и расслышать разговор можно было бы лишь с расстояния в несколько дюймов. Я притворился, что увлеченно разглядываю поршни.

— Холмс, я видел каждого пассажира, поднявшегося на борт. Клянусь, вас среди них не было. А тот человек, который принял наш швартов, остался в Остенде.

— Именно, — нетерпеливо отозвался сыщик. — В Остенде остался сержант Королевского флота Гиббонс. Я подгреб на той скорлупке к пароходу, чтобы принять швартов. И принял его. Все матросы следили за маневром, мое суденышко скользнуло вдоль борта — от кормы к платформе на колесном кожухе. Один человек вылез из-под бухты каната, другой спрятался под ней. Никто не смотрел в нашу сторону. И к берегу поплыл уже Гиббонс. Кто же запоминает лица портовых рабочих? Проще простого. Остальные в это время были целиком поглощены манипуляциями с лебедкой.

— И что же дальше?

— В таком тумане, — пожал плечами Шерлок Холмс и снова улыбнулся, — легко превратиться в невидимку.

— А как же телеграмма? Шифр? Что приключилось в Брюсселе?

— Рад сообщить, мой дорогой друг, что там не приключилось ровно ничего плохого. Содержание телеграммы один брюссельский клерк продал кое-кому за сто фунтов, точно так же, как и давешний лондонский почтальон. Это было важной частью плана. Я сам с удовольствием ему заплатил бы, хотя, боюсь, бедного мерзавца вскорости обнаружат где-нибудь с перерезанной глоткой, ведь он им больше не нужен. Я рассчитывал, что Моран или его приспешники прочтут телеграмму. — Холмс вздохнул. — Ватсон, как я надеялся на вашу проницательность. Зачем мне использовать такой легкий шифр, с которым справится и школьник? Даже малый ребенок сумел бы переставить местами буквы в алфавите. Вы правда поверили, что я желал сохранить сообщение в тайне? Вам же не пришло в голову, что телеграмма настоящая? Ватсон, Ватсон! Повторюсь: вы смотрите, но не видите. А теперь, пожалуйста, послушайте. Я не обнаружил на корабле ни Морана, ни его людей. Но на борту есть самозванец.

— Кто?

— А почему, как вы думаете, я тут торчу? Вы сами его только что видели!

— Пьяный кочегар?

— Никакой он не кочегар!

— Но он вышел из котельной.

— Сколько мы уже в море?

— Почти час.

— Именно. Его физиономия так измазана углем, что видны только глаза и рот. Получается, этот человек целый час швырял уголь в топку, да еще при такой жаре, а на лице у него нет ни малейших следов пота? Я их что-то не заметил! А вы? На этом пароходе два паровых котла и две топки — на носу и на корме. В каждую необходимо швырнуть как минимум четверть тонны угля, чтобы пароход дошел сюда от Остенде. Этот тип похож на кочегара, который вот уже час выполняет подобную работу?

— Нет, — неохотно признал я.

— То-то и оно. А похож он на того, кто специально перемазался сажей, словно актер гримом, потому что хотел замаскироваться. Сейчас попытка выбраться из котельной провалилась. Но я буду внимательно следить за ним.

— Там же есть другие кочегары. Он не может просто так стоять у них на виду и ничего не делать.

— Разумеется. Но такая работа ему не по плечу, он ей не обучен. Полагаю, сначала он выдавал себя за чернорабочего, который должен перекидывать уголь из общей кучи в угольную яму. У угольщиков лицо не может так испачкаться, он перемазался нарочно.

— Но кто же он?

— Давайте пока считать его просто-напросто самозванцем, который разговаривает и ведет себя как портовый пьяница. А теперь прошу меня извинить, вынужден вас покинуть и заняться охраной Плон-Плона и его безделушек.

— А я-то думал, что они в полной безопасности до самого нашего прибытия в Дувр.

— Неужели? Тогда вы, видимо, позабыли об обещании некоего Морана по прозвищу Охотник. Уверяю вас, он никогда не бросает слов на ветер. Потеря репутации для него в буквальном смысле равносильна гибели.

10

Я немедля отправился выполнять приказ на свой наблюдательный пункт на палубе. Холмс притаился внизу — следил за почтовым отделением и караулил «пьяного кочегара». А что еще делать, если Моран не показывается. Меня одолело уныние: как же можно так обмануться, неужели ограбление все-таки произойдет? Поднявшись по трапу, я устроился на своем старом месте — возле леера по правому борту сразу за колесным кожухом, на котором горел зеленый навигационный огонь. Если понадоблюсь Жозефу Наполеону — он знает, где меня искать. Наверху на продуваемом всеми ветрами мостике, который шел поперек корабля над пассажирской палубой, капитан Легран время от времени дергал за ручку машинного телеграфа, и раздавался звонок.

Внизу под мостиком стоял на возвышении рулевой в длинном плаще с капюшоном и в зюйдвестке. За штурвалом по очереди сменялись почти все члены команды, ведь тут не требовалось особого умения — смотри себе на компас и следуй курсу, проложенному шкипером. Голова рулевого располагалась под капитанскими ногами, и он хорошо слышал все команды с мостика. Их отдавал сам командир корабля и, если поднимался слишком сильный ветер, повторно выкрикивал вахтенный матрос. Перед штурвалом помещался точно такой же циферблат, как и в машинном отделении, — там тоже немедленно отображались все команды. У рулевого не было почти никакого обзора, он строго подчинялся приказу и следил за компасом.

Иногда на пароходе назначают впередсмотрящего, который дежурит на носу и предупреждает об опасности на воде или о появлении небольшого судна, пересекающего курс. Подобное предостережение при необходимости может выкрикнуть каждый член команды, а крупные корабли увидит и капитан, стоящий высоко на мостике.

Снова по какой-то причине зазвонил машинный телеграф. «Средний вперед». Паром сбавил ход, и нас закачало на волнах. Мимо меня прошагал матрос — тот самый, который не так давно вручил юнге коробок спичек, чтобы тот зажег зеленый навигационный огонь. Ему, как и любому другому члену команды, могли в случае нужды приказать, к примеру, сменить рулевого, подать швартов или помочь спустить трап. Сейчас он, на ходу раскуривая трубку, направлялся на бак — видимо, чтобы заступить на вахту впередсмотрящего.

Через несколько минут мы повстречали первое с момента выхода в море крупное судно — судя по равномерному гудению, винтовой, а не колесный пароход. Звякнул машинный телеграф: «Малый вперед». «Право руля!» — прокричал капитан рулевому. На самой малой скорости мы разминулись левыми бортами — корабль прошел где-то в сотне футов. Очертания его едва угадывались в тумане, зато во мраке ярко сиял красным левый навигационный огонь. Сразу вспомнились всем известные стишки из «Моряцкой азбуки» Томаса Грея. Как и все, кто вырос в рыбацком шотландском городке, я еще мальчишкой выучил их наизусть:

Зеленый к зеленому, красный к красному —

Смело вперед по пути безопасному!

Когда пароход прошел мимо, наш капитан дернул за шнур, и над пустынными водами громко и приветственно запел свисток, сопровождаемый облаком пара.

Во время таких путешествий море кажется безмерно пустым и одиноким. Его окутывает зловещая тишина. Корабельная сирена, выкрик или выстрел немедленно порождают эхо, разносящееся над волнами. Ты словно очутился на далекой от дома границе обитаемого мира, где неоткуда ждать помощи. Снова зазвонил телеграф, «Графиня Фландрии» набрала скорость, заплескали о борт волны, быстрее закрутились гребные колеса.

Интересно, чем занят Холмс? Со своего наблюдательного поста я не видел ровным счетом ничего необычного — лишь несколько рыболовецких лодок и парусников спешили куда-то мимо. Временами казалось, нам навстречу попадается одно и то же судно, но уверенности в этом не было никакой. Иногда песня нашего свистка разносилась над молчаливыми волнами, и с разных сторон ей вторили из темноты сирена парохода или дружеский окрик с проходящего мимо люгера, рыбачившего возле песчаных отмелей Дюнкерка. Мы не отклонялись от курса. В этих водах корабль, сбившись с пути, может легко сесть на мель и сломать киль.

Я стоял в самой середине между баком и ютом возле колесного кожуха, на котором ждал прибытия в Дувр надежно закрепленный пассажирский трап. Внизу мерцающую сероватую воду взрывали грязные красные лопасти. Где-то в тумане ярко вспыхнул белый огонь — в вышине, выше нашего фока. Вот он увеличился, а потом снова стал уменьшаться. Видимо, это маяк Рютинген ощупывает своим лучом пустынный горизонт. Не ожидал, что мы уже так близко.

Значит, судно еще в бельгийских водах. «Графиня Фландрии» круто взяла влево, словно нацеливаясь прямо на Дувр. Рядом со мной на палубе не было ни души, только давешний матрос как раз вернулся со своего поста на баке и теперь подкручивал фитиль левого фонаря — нашего красного бортового огня.

Не успел он спуститься в трюм через носовой люк, как началась суматоха. Обыкновенно путешествия через Ла-Манш невероятно скучны, поэтому даже встреченный на пути маяк превращается в целое событие. С десяток пассажиров высыпали на палубу и теперь торопились на нос, чтобы насладиться зрелищем. Я достал часы и пытался при свете керосинового фонаря определить время. Неожиданно раздался крик:

— Прямо по курсу пароход!

Подняв глаза, я увидел зеленую искорку слева по носу, вот она мигнула и пропала, потом появилась снова. По всей видимости, очень далеко. Не видно было ни парохода, ни навигационного буя, на котором мог гореть этот огонь. Ведь на фарватере, проходящем мимо песчаных отмелей, обязательно выставляют буи. Быть может, этот зеленый свет просто указывает нам правильный курс. В таком тумане трудно сказать наверняка. Но вот машинный телеграф, звякнув, показал «малый вперед». Паром сбавил ход. Волноваться не о чем. Если неизвестное судно следует пересекающимся курсом, на таком расстоянии оно легко разминется с нами.

Туман окутал «Графиню Фландрии» плотным облаком, и не скажешь, день сейчас или ночь. Рулевой во время поворота у маяка почти положил штурвал лево на борт, чтобы компенсировать силу течения. Быть может, мы чуть сбились с курса. В таких условиях только по компасу можно определить стороны света. Но видимо, мы все-таки идем на север, раз повернули к Дувру.

Неожиданно среди столпившихся на носу пассажиров поднялся крик, обращались явно к капитану встречного парохода:

— Эй! Эгей! Куда смотришь!

Я отступил на несколько шагов в сторону, чтобы видеть происходящее: с носа, конечно, открывался лучший обзор. Море оставалось совершенно спокойным, царила глубокая тишина, так что крики наверняка услышали, если судно находилось поблизости. Но теперь зеленый огонь пропал, и я отчетливо различал справа по борту красное сияние. Оно приближалось, но с небольшой скоростью — видимо, около семи или восьми узлов. Быть может, это все-таки предупреждающий об опасности буй? Ведь шкипер любого идущего навстречу судна знает, что мы должны в подобной ситуации разминуться левыми бортами, именно так диктуют правила и соображения безопасности:

Зеленый к зеленому, красный к красному —

Смело вперед по пути безопасному!

Неужели он собирается пересечь наш курс на таком малом расстоянии? Окрики пассажиров, по всей видимости, встревожили нашего капитана. Я услышал, как он сверху скомандовал рулевому:

— Лево на борт!

Матрос в зюйдвестке крутанул рулевое колесо. Капитан потянул за шнур, громко взвыл паровой свисток. На этот призыв незамедлительно ответили с разных сторон из тумана три других корабля, среди них, несомненно, и тот, что шел прямо нам навстречу. Я и не предполагал, что тут такое оживленное движение.

— Налегай на штурвал! — прокричал обеспокоенный капитан.

Матрос крутил рулевое колесо, но его усилий явно было недостаточно.

— Держи руль!

Я все еще думал, что мы имеем дело с последствиями поворота и просто слегка сбились с курса.

— Клади на борт!

Но рулевой все еще не докрутил штурвал, и мы по-прежнему шли направо. Даже если виновато течение и «Графиня» отклонилась от курса, другой пароход уже должен был увидеть наш левый красный навигационный огонь.

«Машина товсь», — звякнул телеграф. Полностью глушить двигатели в подобной ситуации было нельзя: мы не смогли бы сопротивляться течению и маневрировать. Снова изо всей мочи запел свисток, прямо у меня над головой вырвалось в небо облако пара. Когда резкий звук наконец смолк, капитан, сложив ладони рупором, прокричал невидимому шкиперу с встречного судна:

— Замедляй ход! Стоп! Боже, куда же ты правишь?

Впереди из тумана выплыли призрачные очертания настоящего гиганта. Казалось, он все же успел повернуть. Там на мостике должны были услышать призыв капитана, эхом разнесшийся над тихой водой. Но им было видно нас так же плохо, как и нам их. И тут по приближающемуся звуку колесных лопастей я догадался: да ведь пароход от нас всего в нескольких сотнях ярдов. Задохнувшись от неожиданности, я вдруг ясно увидел все три навигационных огня — белый топовый, красный левый и зеленый правый бортовые. Они приближались со скоростью поезда, мчащегося на всех парах. На неизвестном судне решили взять в сторону, потому что поняли: разминуться мы уже не сможем? Но с таким радиусом оно врежется прямиком в наш правый борт, причем очень быстро.

Вижу все три огня впереди,

Лево на борт, вот мой красный — гляди.

— Боже мой, капитан! — закричал с мостика первый помощник. — Смотрите! Он поворачивает направо! Лево! Лево на борт! Остановите пароход! Двигателям задний ход! Полный назад!

Но капитан уже и сам все понял. Он поспешил к правому борту и схватился за ручку машинного телеграфа. «Стоп машина». «Полный назад». Я отчетливо видел, куда именно переместилась ручка, да и циферблат над головой у рулевого отображал те же команды. Из вентиляционной шахты послышалось приглушенное звяканье — это повторял их телеграф в машинном отделении.

Капитан встречного судна явно не в своем уме или пьян! Быть может, он покинул мостик и оставил там вместо себя неопытного младшего офицера? Гигантский пароход снова принялся поворачивать направо, словно пытаясь выйти на пересекающийся курс. Но ведь это же приведет к катастрофе! С таким углом его форштевень через мгновение врежется в борт «Графини» в районе мидель-шпангоута. Нам в лоб светили все три его навигационных огня, а значит и он, несмотря на плотный туман, должен видеть наши. Почему же неизвестный капитан просто не пройдет прямым курсом, чтобы избежать столкновения? Красный бортовой огонь встречного теперь нацелился прямо на наш зеленый!

Справа по борту красный огонь показался —

Мигом дорогу я уступить обязался…

Но слишком поздно. Вопреки всякому здравому смыслу, призрачный гигант горой выплыл из тумана прямо на нас. И тогда я все понял. Это один из недавно спущенных на воду новых тяжелых пароходов, и он возвышается над сравнительно небольшой «Графиней», словно дом. Где-то в вышине сияли топовый и бортовые огни. Зеленый удалялся, ведь громадина разворачивалась прямо на нас. Так вот в чем дело! Судно такое огромное, что с капитанского мостика нас просто не видно! Зеленый огонь исчез, и даже белый топовый на таком близком расстоянии уже было не разглядеть. Лишь красный засиял еще ярче, приближаясь.

Наш рулевой, повинуясь приказу, выкрутил штурвал влево. Но он уже, конечно, знал, что на таком расстоянии это не спасет нас, в лучшем случае лишь смягчит удар. Неимоверно высокий форштевень летел нам прямо в правый борт. Никогда еще не приходилось мне чувствовать подобной беспомощности. Мы с Холмсом затеяли смертельно опасную игру с Роудоном Мораном. Неужели это его происки? Но как они могли осуществиться? Даже зловещему полковнику не под силу столкнуть в море два судна, словно два детских кораблика в пруду Кенсингтон-Гарденс.

На пароходной трубе приближающегося корабля взвыл свисток, но поздно. Отчаянно запел наш собственный, он все надрывался и надрывался, не смолкая, будто шнур заклинило. Двигатели, повинуясь команде машинного телеграфа, встали, и беспомощный паром покачивался на волнах, ожидая неизбежного столкновения. Вот колеса неимоверным усилием начали поворачиваться назад, но «полный назад» невозможно выполнить за такое краткое время. Практически парализованная «Графиня» покорилась своей участи.

Столпившиеся на носу люди закричали. На палубе поднялась паника. Пассажиры бросились на корму к отгороженному салону первого класса. Сейчас на корабле не нашлось бы безопасного укрытия, и несчастные хотели в эти последние мгновения лишь одного — убраться подальше от места столкновения. Если нос надвигающегося корабля врежется в колесный кожух, быть может, стальное колесо примет на себя основной удар и корабль каким-то чудом уцелеет?

— Бросай все! — крикнул капитан Легран рулевому. — И спасайся!

Как бы то ни было, сейчас штурвал уже совершенно бесполезен. Оглянувшись, я увидел, что матрос, оказывается, уже сбежал, не дождавшись команды.

И тут форштевень гиганта ударил прямо в платформу на нашем колесном кожухе. Иными словами, не задев самого колеса, пропорол деревянную площадку спереди от него — там, где главная палуба чуть выдавалась в стороны футов на двадцать. На борту врезавшегося в нас парохода красовалось название — «Принцесса Генриетта». Новый роскошный паром, тоже бельгийский, несомненно, следовал из Дувра в Остенде.

Платформа «Графини Фландрии» под натиском стального носа «Генриетты» треснула и подалась, словно мягкая древесина под ударом острого топора. Чтобы сохранить равновесие, я ухватился за высокую вентиляционную шахту. Как ни странно, вначале удар почти не ощущался, только доски палубы содрогнулись под ногами. Быть может, мы все-таки не обречены. Я вспомнил, с какой силой бились временами бортом в причал шотландские пароходы, по сравнению с этим наше крушение казалось не таким серьезным. Но тут «Принцесса Генриетта» наконец наткнулась на стальной каркас нашего машинного отделения. Мир вздрогнул.

Покинутый штурвал вращался то вправо, то влево. По палубе катились фонари и битенги. Из салонов послышался грохот бьющегося стекла. Под моими ногами дважды что-то отчетливо лязгнуло, резко и отрывисто. Значит, удар все-таки смертельный. Если бы не сопротивление каркаса машинного отделения, «Генриетта», вполне возможно, рассекла бы наш корабль надвое и все мы через минуту оказались бы на дне Ла-Манша. А ведь ее скорость составляла всего-навсего семь или восемь узлов. Ущерб от столкновения мог бы быть скромнее, кабы не тысячетонная масса этой махины из клепаного железа.

Как же это произошло? Ответ мне предстояло узнать уже совсем скоро.

Капитан «Принцессы Генриетты» должен был ясно представлять себе нашу позицию, ведь он слышал свисток и ответил на него.

И даже, по всей видимости, замедлил ход, ведь семь-восемь узлов — это вдвое меньше обычной скорости такого судна.

Словно по наитию, я бросился на другой борт — к левому колесному кожуху. О Жозефе Наполеоне есть кому позаботиться, а мне нужно найти Холмса, но сначала я кое-что проверю. В голове неотступно крутилось: «Роудон Моран». Значит, негодяй все же сумел пробраться на борт? Протолкнувшись сквозь толпу перепуганных пассажиров, выбегающих на палубу, я приблизился к передней части левого кожуха. Красный огонь погас! Быть может, во время столкновения? Но нет: я приложил руку к фонарю — совершенно холодный, успел давным-давно остыть. Тут был матрос, что прикручивал фитиль! Значит, левый бортовой огонь потушили уже давно и намеренно.

Конечно, не время было предаваться воспоминаниям, но мне на ум сразу же пришло ночное столкновение судов, приключившееся еще в моем детстве. Тогда навигационный огонь одного из кораблей погас, не помню точно — правый или левый. Не самая распространенная причина катастрофы, тем не менее подобное случается.

И где же теперь, интересно знать, тот матрос, который сначала вручил коробок спичек юнге, а потом якобы прикручивал фитили? Его нигде не видно. Быть может, именно он стоял за штурвалом в зюйдвестке в последние несколько минут перед аварией? Мог ли капитан, целиком поглощенный надвигающейся опасностью, да еще и в таком тумане, не заметить, что приказы выполняются не совсем точно? Не приблизил ли какой-нибудь едва заметный маневр страшную развязку?

Казалось, крушение продолжалось целую вечность, но на самом деле прошло лишь несколько минут. Внизу под ногами раздался зловещий шум — это вода хлынула внутрь парома. Капитан Легран нагнулся над световым люком машинного отделения и, сложив руки рупором, выкрикивал указания главному механику. Я расслышал их, несмотря на оглушительно надрывавшийся свисток.

— Эвакуировать машинное отделение! По возможности стравить пар! Откройте двери топок! По трапам не подняться, выходите через люк в носовом кочегарном отделении.

Снова пришлось мне пробиваться сквозь толпу пассажиров, ринувшихся к трапам. Будто от них мог быть хоть какой-то прок! Но добежать туда никто не успел — из-под развороченного правого колесного кожуха повалил пар.

Я завертел головой. Успел ли Холмс выскочить на палубу? Фонари пока горели, но разглядеть что-либо было трудно. Вода заливала котел, и из-под палубы с шипением вырывались клубы пара. Откуда-то с носа послышался жуткий гул — это морские волны загасили топку. Капитанский мостик окутала белая пелена. От удара он погнулся, и из-за этого казалось, что пароход накренился влево.

Меня охватило оцепенение. Если Холмс был в трюме и находился близко от места столкновения, он мог погибнуть. Но если уцелел — конечно же, он уцелел! — то наверняка даже ценой собственной жизни постарается защитить клиента, а значит, поспешит на поиски Жозефа Наполеона и его спутников. Скорее всего, я найду его в салоне первого класса. Сейчас там было относительно безопасно. Я бросился туда, и людской поток едва не сбил меня с ног: перепуганные пассажиры выбирались по трапу на палубу.

Я распахнул дверь. Придется прибегнуть к клише, но внутри у меня все обмерло, когда я увидел, что Холмса там нет. Жозеф Наполеон расположился на краю кушетки и в этот миг более всего напоминал банкира или же сельского джентльмена. Рядом с принцем стояли генерал и лейтенант Кейбелл. На покрытом ковром полу среди осколков валялись чашки и бокалы. Здесь, в помещении, крен на правый борт был заметен гораздо отчетливее, чем на палубе. Наполеон, к моему вящему раздражению, сидел сложа руки и делал вид, что сочиняет достойное обращение к британскому послу.

— Мы не утонем, доктор, я в это верю, — чинно кивнул он мне. — Мне хорошо знакомы колесные пароходы. У них плоское дно. Настоящие деревянные ящики — еще долго остаются на плаву после рокового удара. Знаете, я был в Крыму, на войне с Россией. Так вот, наш «Рошфор», к несчастью, сильно пострадал, схлопотал огромную пробоину, сделался совершенно беспомощным, тем не менее не пошел ко дну. В конце концов нашему собственному флоту пришлось его потопить, поскольку он весьма затруднял навигацию.

Нелегко спорить с особой королевских кровей, даже если у нее нет на голове короны. Я подумал, какие аргументы привел бы в подобной ситуации Холмс, но все без толку.

— Сэр, я должен спуститься в трюм и найти своего коллегу. В корпусе брешь, вода прибывает. Судно пока еще не затоплено по самую ватерлинию, но это скоро произойдет. Посмотрите, вся палуба затянута паром — значит кочегарное отделение уже под водой и топки погасли. Паровые двигатели не выдержали. Давления недостаточно, помпы не смогут работать, и пароход неизбежно утонет.

— Ваше величество, нужно уходить. Мы пытаемся сейчас спустить шлюпку. — Лейтенант Кейбелл выразился гораздо прямолинейнее меня.

— Они отправят лодки с того корабля, — взмахнул рукой принц. — Полагаю, их там достаточно. Не хочу, чтобы потом говорили, будто меня одного спасли, а остальных пассажиров бросили на милость стихии. Мы покинем судно достойно. Не желаю, чтоб видели, как я, спасая собственную шкуру, лезу вниз по борту. В такую погоду может случиться все, что угодно, не дай бог упасть в воду. Нет, пока я останусь здесь.

— Сэр, мне тоже кое-что известно о кораблях, — решил я пойти ва-банк, о чем впоследствии пожалел. — У нашего парохода значительный крен. Градус увеличивается постепенно, но в один прекрасный момент судно просто уйдет под воду, вы даже не успеете выйти из салона. А сейчас, что бы вы ни решили, мне нужно немедля спуститься вниз.

— Вы пойдете в трюм искать своего коллегу, доктор Ватсон?

— Да, и сию секунду, сэр. Здесь я уже ничем не смогу помочь. Прошу вас, послушайтесь совета лейтенанта Кейбелла.

— Если вы твердо решили идти, месье, — и Плон-Плон снова взмахнул рукой, словно веером, — постарайтесь отыскать там внизу, в отделении «Мессежьи Имперьял», мой сундук. Мне очень хотелось бы его вернуть. На нем указан адрес — моя резиденция на Ланкастер-гейт. На крышке изображена золотая корона. Охранники, полагаю, разбежались.

Генерал Буланже, не дожидаясь моего ответа, отстегнул от цепочки на поясе два ключа.

— Вот, месье, никакого особого разрешения вам не понадобится. У меня есть керосиновый фонарь, прошу, воспользуйтесь им и позаботьтесь о собственной безопасности.

Безопасность! Есть подходящее французское выражение «un mauvais quart d’heure», что означает «неприятная минута». Как раз такие минуты я и переживал, спускаясь в трюм по темному трапу. Пароход по-прежнему окутывал туман. Спасательные шлюпки с «Принцессы Генриетты» еще не подоспели, но пассажиры уже выбежали на палубу, внизу никого не осталось. Теперь там царила жуткая тишина, нарушаемая лишь плеском воды да приглушенными испуганными голосами, доносившимися сверху. Дорогу мне освещали тусклые керосиновые светильники, которые висели довольно высоко, а потому еще не погасли.

Хуже всего было зловоние, исходившее из затопленного трюма. Грязная вода быстро прибывала. Проход в кормовое машинное отделение уже по щиколотку заполнился ею. Свет моего фонаря отразился от мощных поршней, которые теперь неподвижно застыли. Послышался треск, и корабль накренился еще чуть-чуть. Всего лишь течение, просто волна ударила в борт. Где же Шерлок Холмс? В машинном отделении, располагавшемся под двигателями, тоже хозяйничало море. Миновав колесный кожух, я остановился возле развороченного корпуса. Отсюда можно выйти на платформу и спуститься в спасательную шлюпку — всего каких-то двенадцать или восемнадцать дюймов. Но лодки еще не подоспели.

Я подошел к почтовому отделению. Ключ вряд ли понадобится: когда форштевень «Принцессы Генриетты» врезался в наш борт, трое охранников бежали, бросив решетку открытой. Что еще им оставалось, ведь вода начала затапливать трюм. Наверное, испугались, что пароход вот-вот перевернется, и ринулись прочь, позабыв о ценных грузах. Разве можно их за это винить?

Крики наверху постепенно смолкли. Судя по доносящимся оттуда приказам, на воду спускали две шлюпки «Графини Фландрии», а от «Принцессы Генриетты» отчалила первая лодка. Я поднял фонарь повыше и осветил темное нутро почтового отделения. Где же Холмс? Огонь едва теплился, но я все же сумел разглядеть посылки. Кажется, они нетронуты. Вот и сундук с «немалыми средствами» принца. Но как же его вытащить? Одному мне такую тяжесть не унести, а корабль вот-вот пойдет ко дну. На всякий случай я приподнял деревянный ящик за край — проверить, точно ли его не вскрывали. Нет, судя по немалому весу, все в целости и сохранности.

— Ватсон!

Блеснул фонарь. Я не видел и не слышал, как Холмс пробрался по проходу из машинного отделения.

— Бросайте все! Такой был удар — судно в любой момент может развалиться надвое.

А сможем ли мы вдвоем подтащить сундук к платформе возле колесного кожуха и попробовать сгрузить его на лодку?

— Бросить Плон-Плоново добро?

В колеблющемся свете фонаря вырисовывался орлиный профиль Холмса.

— Мой дорогой друг, ради содержимого этого ящика не стоит рисковать жизнью. Ни вашей, ни моей, разумеется.

— Но там же лежат средства, которых с лихвой хватит, чтобы устроить революцию!

— Устроить можно, если вам нравится так думать, — таинственно улыбнулся Холмс. — Но революцию несколько иного толка. На самом деле ключ от этого сундука я получил еще в Брюсселе. За это стоит поблагодарить Майкрофта. Но будь по-вашему, друг мой. Возьмете себе в качестве награды столько, сколько сочтете нужным. Отойдите-ка.

Сыщик опустился на колени, а я поднес фонарь поближе. Один замок на крышке и еще по одному на каждой стенке отполированного дубового сундука. Ключ повернулся в хорошо смазанном механизме. Холмс взялся за края крышки и бесшумно поднял ее. Наполеоновские сокровища укрывала толстая серебряная фольга, словно это были патроны. Мой друг убрал ее, и глазам моим предстали королевские драгоценности, с помощью которых потомок Наполеона Бонапарта собирался вернуть себе французский престол.

Внутри сундука двойными рядами лежали большие пачки, адресованные главному военному капеллану в северном лагере в Альдершоте. К каждой крепился ярлык: «Брошюры армейского общества трезвости. Выпуск 9». И больше ничего.

Я молча таращился на открытый сундук, а глаза Шерлока Холмса весело заблестели в желтом свете фонаря.

— Мой дорогой Ватсон! Неужели вы хотели найти здесь «Королеву ночи» или индийские бриллианты? Мне пришлось немало потрудиться в Брюсселе, чтобы те, кто передавал информацию нашим врагам, в это поверили. Именно за тем я и отправился в столицу Бельгии. Но то, что на удочку попались вы, — удивительно и весьма лестно! Разумеется, полковник Моран не мог оставить без внимания столь ценные сведения, дошедшие из надежного источника. И не собирался отступать. Но сами подумайте, как можно доверить безделушки Плон-Плона компании «Мессежьи Имперьял»: достаточно ведь подкупить одного охранника. Для международной преступной организации сбить с пути истинного кого-нибудь из экипажа и даже капитана — проще простого. И не важно, что потом предателю, вероятно, пустят пулю в лоб. К тому же нам стало известно о присутствии на борту фальшивого кочегара. А рулевой в зюйдвестке? Он проник бы сюда с легкостью. Только дурак станет прятать королевские сокровища в сундуке, на крышке которого изображена французская корона.

— Получается, подкупить можно кого угодно? Кому же довериться?

— Фальшивому камердинеру принца. Вы уже встречались с Теодором Кейбеллом. Он также известен как капитан Кейбелл из швейцарской военной разведки, но в настоящий момент находится на службе у нашего клиента. За вкрадчивыми манерами скрываются упорство и решительность. Весьма сообразительный малый. Именно он первым заподозрил заговор, когда полтора года назад обнаружились поддельные письма, якобы отправленные принцем Фердинандом графине Фландрии. Успешным разрешением того дела я во многом обязан именно ему.

Холмс закрыл крышку и запер сундук.

Видимо, в этот момент сказалось напряжение последних часов — представив себе, как королевские безделушки сейчас в полной безопасности путешествуют в Альдершот, и бросив еще один взгляд на брошюры общества трезвости, я затрясся от хохота. Признаться, это был отнюдь не здоровый веселый смех, а скорее истерический припадок. Если бы я тогда хоть на мгновение успокоился и взял себя в руки, то сразу понял бы очевидное: самая большая опасность поджидает нас впереди. Холмс, разумеется, знал об этом. Когда Роудон Моран поймет, как ловко его провели, он не станет бездействовать.

В эту минуту хриплый вой свистка окончательно стих, — значит, пар больше не поступал в трубы и морская вода загасила последние огни. Все механизмы парохода окончательно встали, но пока горели немногочисленные керосиновые фонари в трюме и наверху. Теперь над темными водами разносились лишь звуки сирены «Принцессы Генриетты». В наступившей тишине с ведущего на палубу трапа вдруг донесся голос:

— Эй! Эгей! Есть там кто-нибудь? Отзовитесь! Корабль тонет! Последняя шлюпка отчаливает через пять минут! Живые есть? Эгей!

Холмс приложил палец к губам. Не дождавшись ответа, матрос спешно поднялся обратно.

— Это еще не конец, — сказал мой друг. — Револьвер у вас с собой?

— Разумеется. А у вас?

— Нет. Если позволите, я одолжу ваш.

Я, поборов раздражение, отдал ему оружие. Медленным шагом мы вернулись к трапу. Вокруг через настил мостков с журчанием переливалась вода. Видимо, совсем скоро корпус судна не выдержит и пароход опрокинется. Мы поднялись на промозглую палубу между пароходными трубами и салоном первого класса на корме. Кое-где мерцали призрачные отсветы, но туман оставался все таким же густым. В салоне ни души. Видимо, Плон-Плон и его свита спаслись вместе с остальными. Двое или трое членов экипажа и последние пассажиры как раз направлялись к шлюпке.

Далее последовала совершенно невообразимая сцена. Мы с Холмсом укрылись за трубой возле обломков капитанского мостика. Спасательные шлюпки с «Принцессы Генриетты» забирали людей с кормы. На баке, по счастью, никого не осталось. В момент столкновения паром чудом не развалился надвое, но теперь где-то под моими ногами деревянный каркас «Графини Фландрии» жутко заскрипел под гигантским весом набравших воды отсеков и в конце концов не выдержал. Раздался негромкий, но явственный треск.

Палубу еще окутывали облака пара и дыма, и все происходило словно во сне. Прямо перед нами медленно поднялся призрачный нос «Графини». В воцарившейся тишине отчетливо слышался перестук падающих капель. Носовая часть, около тридцати футов длиной окончательно отделившись от корабля, медленно опустилась, покачнулась на волнах и бесшумно опрокинулась. Воды сомкнулись над металлическим бортом. Без плеска, тихо и спокойно, словно на похоронах.

Вспоминая тот миг, я понимаю, что все произошло невероятно быстро, быстрее даже, чем вы пробежите глазами по этим строкам. Но тихую катастрофу в нескольких безыскусных предложениях не опишешь, ее можно только пережить. К счастью, море не всегда стремительно поглощает потерпевшие крушение корабли, особенно пароходы с плоским дном. Жозеф Наполеон оказался прав. Нам также очень повезло с погодой — сильного волнения не было. Паровые котлы утонули вместе с носовой частью, и теперь легкие обломки покачивались на волнах. Уцелели корма и кусок палубы с трубами и колесными кожухами. Перестал ощущаться сильный крен на правый борт. Остов «Графини Фландрии» продержится на поверхности еще некоторое время, и спасательные работы возобновятся.

Спасение пассажиров, кстати говоря, прошло не совсем гладко. Во время эвакуации второй помощник, опытный моряк, служивший ранее в Королевском флоте, столкнул правую шлюпку в воду, она повисла за бортом, однако по недосмотру нос ее неожиданно ушел вниз, а корма задралась. Блоки заклинило, и суденышко так и осталось болтаться между небом и морем. По счастью, на «Принцессе Генриетте» успели к тому времени благополучно спустить одну из своих шлюпок. Уцепившись за леер, я поглядел вниз и увидел колыхающиеся на волнах доски, куриную клеть, даже маленький столярный верстак. Это матросы с обоих кораблей побросали в воду первые подвернувшиеся под руку деревянные предметы, чтобы пассажиры в случае необходимости могли уцепиться за них и продержаться до прихода помощи.

Свет Рютингена время от времени выхватывал из тумана темные очертания сокрушившего нас парохода. После столкновения суда сразу же разошлись в разные стороны. «Принцесса Генриетта», похоже, не пострадала. До нас донесся металлический грохот, а затем всплеск — там бросили якорь. Снова мелькнул на волнах луч Рютингена, и мы увидели два или три рыболовных суденышка, которые в надежде помочь подплыли ближе. Оказывается, море вокруг нас было не таким пустынным, как я предполагал.

11

В луче маяка, пробегающем по зыби пролива, я различил кораблик, приставший к нашей корме. На юте у «Графини Фландрии» имелась небольшая платформа, удобно расположенная рядом с лебедкой, там также поднималась часть леера, чтобы облегчить работу механикам. Теперь, когда нижние палубы полностью затоплены, с этого места было проще всего сажать пассажиров в шлюпки. И наоборот, взбираться с лодки на борт.

Стоя за желтыми пароходными трубами, чьи черные искроуловители полностью скрывал туман, мы вслушивались в ночь. Вокруг горело несколько керосиновых фонарей — два висели как раз над окнами салона первого класса. Дальность их освещения не превышала двух ярдов, но этого было достаточно, чтобы навскидку оценить причиненный кораблю урон: капитанский мостик поломан, верхушка вентиляционной шахты, ведущей в машинное отделение, сметена взрывом паровых котлов. Вода затопила нижние отсеки и поднялась почти до самых поршней.

Сердце внезапно подпрыгнуло у меня в груди, потому что стеклянный колпак одного из фонарей, висящих над квадратным окном салона, вдруг разлетелся на куски. Взрыва не было — просто осколки вдруг брызнули в разные стороны и посыпались на палубу. Светильник упал буквально в двух футах от нас, его огонек дрогнул, заколебался и погас.

Из тумана, окутывающего судно, послышался смех.

Не успел я спросить у Холмса, что же, черт возьми, происходит, как разбился другой фонарь, висевший высоко над трапом. Кусочки горящего фитиля полетели в разные стороны, словно искры из-под кузнечного молота. Стало совсем темно, лишь едва мерцал свет над правым окном салона. И я понял, кто смеется во мраке.

— Доктор, ничего не выйдет! Ничего! Разве я не предупреждал вас, и не единожды, что лучше вам бросить это дело?

Квадратное окно за моим правым плечом вдруг беззвучно раскололось и осыпалось внутрь салона. Джошуа Селлон тоже погиб так, что никто этого не слышал. Я сам осматривал его тело. А теперь впервые на практике столкнулся с духовым пистолетом фон Хердера. Ни ударной волны, ни пороховой вспышки, ни едкого запаха кордита. Стрелка надежно скрывали темнота и туман, а скорость его мягких револьверных пуль почти достигала скорости звука. Оружие перезаряжалось совершенно бесшумно и с легкостью крушило стекло. И не только стекло — я сам видел дыру в черепе Селлона и частицы мозговой ткани.

— Доктор! — послышалось откуда-то из другого места.

Разглядеть Морана мы точно не сможем. И хотя все прочие звуки стихли, трудно было определить расстояние до него по голосу.

— Я предупреждал, что вы только себе навредите! Но вы не послушались. Вы сами сделали выбор! Так будь по-вашему.

Начало фразы прозвучало почти шутливо, но последние слова полковник буквально прорычал. А потом снова стало тихо. Где же он, черт возьми? Судя по всему, где-то на корме, но точно не скажешь. От носовой части парохода ничего не осталось, за трубами и обломками капитанского мостика палуба просто-напросто обрывалась вниз. В таком тумане наш враг сможет тщательно прицелиться, а мы его так и не увидим. Патронов и времени у Морана в избытке, и рано или поздно он заденет кого-нибудь из нас, пусть даже случайным выстрелом. И тогда конец всему. Неудивительно, что искусные руки слепого фон Хердера славились среди преступников всей Европы.

Шерлок Холмс застыл, неподвижный, словно статуя. Я различал рядом в сумраке его худую фигуру. Он не стал доставать из кармана мой револьвер, ведь даже один выстрел вспышкой и грохотом мгновенно выдал бы наше местоположение стрелку, который, возможно, затаился всего в двадцати ярдах. А этот стрелок всаживает пять пуль в туз пик с тридцати семи шагов. Пока туман на нашей стороне, Роудон Моран вынужден стрелять вслепую.

— Рано или поздно он попадет, — едва слышно прошептал Холмс. — Нужно увести его за собой, выманить из тени. Охотник не устоит перед искушением, инстинкт толкнет его в погоню за дичью. Но мы должны постоянно двигаться. Нельзя стоять на месте.

Словно в подтверждение его слов, опять посыпались оконные стекла. А я даже не услышал свиста пули. Кажется, Холмс говорил, что его можно уловить, только когда снаряд летит быстрее звука. Оба окна и фонарь находились от нас на расстоянии всего десяти-двенадцати футов. Почему же Холмс не взял с собой свой лару? Ведь я же прихватил веблей. Неужели крошка-револьвер все еще лежит в ящике стола на Бейкер-стрит? Вряд ли. Но где же он в таком случае?

Холмс шел впереди совершенно бесшумно. Вот он свернул к левому борту и, поманив меня за собой, обогнул угол салона первого класса.

И снова проклятый голос! Как глупо. Неужели Моран ждет, что мы не выдержим и примемся кричать во все горло или палить наудачу?

— Доктор, почему же вы не послушались доброго совета? Почему не занялись больными, ведь вас же этому учили? Почему не женились на милашке Мэри Морстен? Не потратили сбереженьица и не купили практику у старика Фаркера? А теперь уже слишком поздно. Я мог бы сплясать на вашей свадьбе и пожелать вам всего хорошего, но вы не оставили мне выбора… Доктор, доктор!

Его последние злобные слова испугали меня не на шутку. Не знаю как, но Морану удалось выведать все мои секреты. Мы с мисс Морстен были близкими друзьями. Кто знает, что могло вырасти из этой дружбы в будущем? Как полковник узнал о ней? Какой вред мог причинить? Он ведь без колебаний подписывал смертные приговоры. Разве не так мерзавец поступил с Эммелин Патни-Уилсон и Серафиной из Трансвааля? И не только с ними, должно быть. Возможно, ему даже приходилось собственноручно убивать женщин. Этому чудовищу достаточно лишь выждать, пока несчастная на минуту останется в одиночестве, без защиты родных или возлюбленного. И сколь бы надежной ни была охрана, тот, кто наделен терпением и упорством, всегда улучит нужный момент для сокрушительного удара. Холмс прав. Обезопасить себя мы можем, лишь покончив с Роудоном Мораном.

— Доктор, доктор!

Теперь в зловещем голосе снова слышалось беспричинное безумное веселье. Разумеется, он обращается именно ко мне, потому что считает слабейшим из нас двоих. Хочет вывести из себя, запугать, заставить взмолиться о пощаде и выдать наше местоположение. Тогда нам обоим конец. Я почувствовал внезапный приступ гнева, сменившийся твердой решимостью. Вызов принят. Где этот убийца? Луч маяка Рютинген вспыхивал в тумане, но ничего толком не освещал. Поверхность моря оставалась спокойной, лишь иногда случайная волна набегала на кренившийся остов «Графини Фландрии».

Мы с Холмсом вновь свернули за угол, и тут Моран принялся за моего друга:

— Не бойтесь, мистер Холмс, я человек чести и не убиваю противников просто так. Даже зверей из джунглей. Проявите смелость, вы оба, и полýчите шанс. Но стоит вам трусливо броситься наутек — тогда пеняйте на себя. Даже вас это касается, дорогой мистер Холмс! Или желаете, чтобы читатели некрологов в грошовых газетенках узнали, как глупо вы повели себя напоследок и схлопотали пулю в спину?

Я слышал о Моране много дурного, но такого сумасшедшего бреда не ожидал, ведь то были слова настоящего безумца. Теперь голос вроде бы доносился с правого борта, а мы двигались к корме вдоль левого, прижавшись спиной к стенке салона, тихо, будто призраки. Вдруг совсем рядом с моей правой ногой полетели в разные стороны щепки — Моран снова выстрелил наугад. Значит, он тоже повернул и крадется позади. Мы шли, стараясь не издавать ни звука, но рано или поздно придется выйти из-под прикрытия салона, и тогда нас неминуемо увидят дружки полковника, пришвартовавшиеся возле лебедки. Холмс достал веблей, но пока пистолет был совершенно бесполезен.

Мне в голову пришла безумная идея: быть может, прыгнуть за борт и уплыть? Сбросим ботинки и пальто и уцепимся за одну из дрейфующих в море деревяшек. Нужно лишь чуть отдалиться от корабля, тогда нас скроет туман. До «Принцессы Генриетты» не более двух сотен ярдов, а с ее бортов наверняка вывесили веревки для уцелевших во время крушения пассажиров. Получится ли? В детстве, да и в Баттерси во времена студенчества я плавал и не на такие расстояния. Но вода очень холодная, к тому же нас может унести течением.

У Холмса явно был какой-то план. Своими длинными тонкими пальцами, которые вызвали бы зависть у самого Паганини или Иоахима, он бесшумно откатил в сторону дверь салона. Наш преследователь затих. Он мог быть и в шести, и в шестидесяти футах от нас. А вдруг полковник решил сбежать? Нет. Он совершенно точно крадется следом. Пригнувшись, мы пересекли темную комнату (занавески на окнах были задернуты) и вышли к правому борту через дверь на другой стороне. Холмс решил сделать круг и еще раз пройти тот же путь, подобравшись к противнику со спины.

Оказавшись на окутанной туманом палубе, мы ощупью двинулись вперед, снова прижавшись спинами к стенке салона. На том месте, где Моран, по всей видимости, стоял не так давно, до нас снова донесся его голос. Если удача на нашей стороне, мерзавец думает, что мы по-прежнему направляемся к корме. Пусть только полковник покажется, тогда хватит и одной пули. Или воспользоваться моментом и прыгнуть за борт? Я как раз оценивал наши шансы, но вдруг обо что-то запнулся в темноте и едва не упал. Бревно? Нагнувшись, я нащупал чью-то ногу, потом полу сюртука, потом лицо. На мгновение луч маяка пробежал по водной глади. В отразившемся свете я успел разглядеть лицо покойного. Лейтенант Кейбелл.

Меня сковал страх, но вовсе не из-за мертвого тела. Трупов за свою жизнь я повидал предостаточно. С ужасом я осознал, что в нашем плане что-то пошло не так. Мы угодили в ловушку. Холмс предполагал, что враги ни на минуту не выпускали нас из виду, читали наши письма, расшифровали код и поверили, что он сам будет на борту, несмотря ни на что. Неужели теперь он просчитался?

— Вы сами этого хотели, доктор, — тихо шепнул кто-то сзади дружеским, почти задушевным голосом. — Видите? Вышло по-вашему. Вы стоите между мной и мистером Холмсом. Он не сможет выстрелить в меня, ведь тогда ему придется прикончить и вас. Думаю, этого он делать не станет, а сию же минуту положит пистолет на палубу, ведь иначе мне с превеликим сожалением придется вас укокошить. А затем и его самого, испытывая неведомое мне дотоле душевное смятение.

— Холмс, делайте что должны! — крикнул я.

И тут же понял, какую глупость совершил. Я ведь имел в виду: забудьте про меня и любой ценой уничтожьте Морана. Нужно было сказать: «Пристрелите его!» — тогда все стало бы ясно. Но мое восклицание можно было истолковать иначе: «Делайте, как он скажет». К моему отчаянию, Холмс положил пистолет на палубу.

— Мои поздравления, полковник, — сказал он. — Ваша охотничья репутация, безусловно, заслуженна. Это упущение с моей стороны: я не предусмотрел, что вы используете тело лейтенанта Кейбелла как приманку. Рано или поздно даже в тумане мы в буквальном смысле наткнулись бы на беднягу. И западня захлопнулась бы.

Моран никак не отреагировал на комплимент. Он наконец-то вышел на свет. В своем тяжелом армейском бушлате полковник походил на медведя.

— Шаг вперед, джентльмены, — приказал он, взмахнув духовым пистолетом. — Будьте любезны. Поближе к свету.

Ситуация складывалась отчаянная. Мои мысли лихорадочно скакали по кругу. Оставалось лишь подчиниться. Нужно двигаться как можно медленнее и не терять головы. Моран шел за нами и подобрал мой револьвер, прежде чем я успел ему помешать.

Кто-то отдернул шторы в салоне и зажег там лампу, ее свет лился через выбитые окна и тускло освещал участок палубы возле пароходных труб, где мы недавно стояли. Холмс повернулся к противнику так, чтобы окна оказались у нас за спиной. Моран рассмеялся над этой уловкой.

Не глядя, он вытащил из веблея все шесть патронов и ссыпал их себе в карман. Но потом вдруг передумал, достал один и вставил обратно в барабан. Что за фокусы!

Сжимая веблей в правой руке, полковник поднял левую с пистолетом фон Хердера. Раздался едва слышный звук, напоминающий хлопок вылетающей из бутылки пробки, я инстинктивно пригнулся, и последнее уцелевшее окно салона разлетелось вдребезги. Что затеял Моран? Это была игра, игра сумасшедшего, окончательно свихнувшегося преступника. Почему бы просто не убить нас?

— Вы думаете обо мне плохо, мистер Холмс?

— Я, полковник Моран, признаться, вообще о вас не думаю, — отозвался мой друг, голос его был спокоен, будто речь шла всего-навсего о куске торта во время чаепития.

— Кривите душой, сэр! — усмехнулся Моран. — И вам это доподлинно известно. Я бы оскорбился, будь это правдой. Кем бы вы меня ни считали, я спортсмен и не убиваю хладнокровно. И вас не стану, хотя мог бы пристрелить обоих. Я не поступаю так с людьми вашего калибра, мистер Шерлок Холмс, хотя вы доставили мне немало неприятностей. Вы заслуживаете лучшего конца.

Точно спятил!

— Неужели? — В голосе Холмса снова прозвучала вежливая скука.

— Мистер Холмс, мы должны решить это дело меж собой. Мир маловат для нас обоих, кто-то должен уйти. Вот так. Но я дам вам шанс.

Мой друг не ответил, и Моран продолжил свой безумный монолог:

— Видите, у меня два пистолета? Мой собственный и доктора. Устроим дуэль. На такой дистанции наш спор разрешится быстро. Вас, мистер Холмс, рекомендуют как достойного противника, с которым не зазорно стреляться. Прекрасно. С оружием фон Хердера вы, полагаю, незнакомы, но ничего, зато прекрасно знаете веблей своего друга. Я дам его вам, с одной пулей. Стреляйте первым. Можете проверить: патрон в барабане. Благодаря особому умению мне порой удавалось увернуться от пули, но согласитесь: промахнувшись на таком расстоянии, вы окажетесь недостойным ни своей репутации, ни жизни. Тогда настанет мой черед целиться в вас. По-моему, все честно, как вы думаете?

Здесь точно крылся подвох, но я не понимал, какой именно. Моран определенно собирался убить нас обоих, но этой игрой еще и странным образом тешил собственное тщеславие.

— А что, — все тем же вежливым тоном поинтересовался Холмс, — станет с моим коллегой?

— Если ваш выстрел достигнет цели, — усмехнувшись, отозвался Моран, — его трудности разрешатся сами собой. В противном случае, боюсь, выход только один.

— А вдруг я откажусь…

— Значит, вы гораздо глупее, чем о вас говорят, мистер Холмс! Не разочаровывайте же меня! Разумеется, ваш промах не исключен. Но даже и тогда я могу пожертвовать ответным выстрелом. Я, сэр, охотник, а самое большое удовольствие охотнику доставляет риск. Я набиваюсь к вам в палачи. Но, как говаривали еще во времена холодного оружия, казнь никуда не годится, если человека убить по-мясницки неопрятно, вся соль в том, чтобы одним ударом меча снести ему голову с плеч, а тело при этом должно остаться на ногах. Понимаете? Давайте же.

Держа веблей за ствол, Моран опустил его на палубу и подтолкнул ногой к Шерлоку Холмсу.

Я оценил разделявшее нас расстояние. Быстро мне до полковника не добраться: он успеет выстрелить. Но как только Моран поднимет пистолет и прицелится в Холмса, нужно кинуться на него и свалить с ног, как на университетском матче по регби. Не зря же я играл за клуб «Блэкхит». Быть может, ему и удастся прикончить нас обоих, но сначала он развернется и выстрелит в меня, это даст Холмсу возможность прыгнуть на мерзавца и довершить дело. Шансы не велики, но других у нас нет.

— Приступим! — На этот раз смех врага прозвучал почти визгливо.

Холмс спустил предохранитель и держал веблей в прямой опущенной руке. Вот он начал поднимать ее, все выше, она двигалась, словно стрелка на циферблате. Сейчас мой друг спустит курок. Но, к моему удивлению, рука продолжала подниматься. Теперь в Морана точно не попасть! Все выше и выше, пока ствол наконец не нацелился прямо в небо. Полковник вытянул свой пистолет и явно готовился выстрелить, но Холмс вдруг неожиданно позвал:

— Майор Патни-Уилсон, будьте любезны!

Все-таки Моран был человеком — он замер с таким видом, будто в него всадили гарпун. Спустя мгновение сверкнула вспышка, Холмс послал пулю вверх. Он смотрел куда-то за спину полковнику. Глаза последнего, которые секунду назад бегали туда-сюда, округлились и застыли. По-прежнему целясь в Холмса, Моран оглянулся и увидел, как из тумана, словно призрак, выходит высокий растрепанный человек в кепке и грязной одежде кочегара. На черном от сажи лице выделялись только глаза и губы. В руке незнакомец держал серебряный холмсовский лару.

И в этот самый миг сыщик бросился вперед. Он всегда превосходно двигался, но мало что могло сравниться с тем летящим прыжком. Мой друг буквально оторвался от земли, а в следующий момент уже сцепился с Мораном. Тот не успел выставить вперед ствол. Надо сказать, что в рукопашной свирепый охотник оказался гораздо хуже, чем в стрельбе издали. При столкновении Холмсу удалось выбить у него духовой пистолет.

Противники откатились в стороны. Моран попытался поймать Холмса за шею, используя традиционный борцовский захват. Но пальцы его сомкнулись в пустоте. Сыщик пригнулся, обхватил Морана за талию и перекинул через плечо, словно мешок с углем. Зубы полковника громко клацнули, вполне возможно, при ударе он сломал себе челюсть.

Швырнув врага на спину, Холмс вышиб из него дух, а потом ухватил за ноги. Далее последовало нечто, напоминающее скорее балет, нежели рукопашную схватку. У моего друга были необычайно сильные руки, достаточно вспомнить, как он на моих глазах без всяких видимых усилий разогнул железную кочергу, испорченную доктором Ройлоттом. Во время обучения в Германии великий сыщик овладел искусством боксирования, фехтования и не столь широко известного боя на палках. Возможно, в чем-то Моран его и превосходил, но Холмс все рассчитал, выманил его и дождался нужного момента. Полковник, несмотря на внушительные габариты, не мог ничего противопоставить противнику, обладающему проворством танцора. Сыщик ухватил поверженного врага за ноги и теперь раскручивал его все быстрее, быстрее. Тело беспомощной жертвы набирало скорость, которая должна была стать причиной его самоуничтожения.

Шерлок Холмс разжал руки, и полковник, совершив ошеломительный курбет, влетел головой прямо в стальную стенку салона. Не берусь судить, насколько серьезным было его ранение, но, совершенно определенно, Роудону Морану пришел конец. Бесчувственное тело, направленное аккуратным ударом Холмса, соскользнуло в дыру в палубе, ту самую, на месте которой ранее располагалась вентиляционная шахта. Моран низвергся в темноту, словно сам Сатана, отскочил от застывшего поршня и приземлился на стальной конденсатор. Не знаю точно, в какой именно момент наступила смерть, но теперь он лежал лицом в воде на выкрашенном белой краской конденсаторе, а волосы его колыхались в набегающих волнах. Мертвее не бывает.

Позвольте мне коротко описать последние сцены этой ночной драмы. Как известно любому, кто читает газеты, обломки «Графини Фландрии» почти удалось спасти. Возможно, благодаря Плон-Плоновым безделушкам. Двое или трое сообщников Морана, приставших на утлой лодчонке к корме, перепугались, когда от парохода отвалилась носовая часть, а услышав вдобавок еще и выстрел, сбежали. Капитан «Принцессы Генриетты» принял пальбу за сигналы бедствия и приказал матросам спустить две шлюпки и закрепить на несчастном пароме канаты для буксировки. Таким образом, Холмс, я и майор Патни-Уилсон перебрались на «Генриетту».

Еще не рассвело, когда ее огромные колеса пришли в движение. Корабль возобновил путешествие в Остенде, правда, шел он на малой скорости и тянул за собой весьма странный трофей. Спасшихся с «Графини Фландрии» людей обогрели и накормили, Жозеф Наполеон со спутниками разместился в капитанских покоях, нам же с Холмсом предоставили отдельную каюту. Обслуживал нас старший официант.

Касательно майора Патни-Уилсона выяснилось следующее: верный своему слову, он поднялся на борт королевского почтового судна «Гималаи», направляющегося в Бомбей. Но потом сошел в Лисабоне и отправился в Порту. Конечно же, вполне простительный поступок — майор хотел повидать оставшихся на попечении у брата детей. Но в Порту он получил некое послание — точно такое же пришло и на мое имя в Клуб армии и флота. Неизвестный благодетель приложил к письму сведения, касающиеся торговли оружием в Бельгии и полковника Морана. Во время разговора с майором я внимательно следил за Шерлоком Холмсом и заметил на его лице несколько смущенное выражение.

Но мой друг не поведал никаких подробностей, а лишь сообщил, что, готовясь в Бельгии к путешествию, постарался тщательно разузнать все о каждом члене экипажа «Графини Фландрии». Бельгийская пароходная компания неделю или две назад наняла на работу временного помощника кочегара. И звался этот скромный малый Сэмюэлем Дордоной.

Но почему же Холмс ничего не сказал мне о Патни-Уилсоне? Ведь мы же вместе наблюдали за фальшивым кочегаром.

— Мой дорогой Ватсон! — отозвался сыщик, смерив меня укоризненным взглядом. — Вы дважды встречали Сэмюэля Дордону. Признаюсь, меня немного беспокоило, справится ли майор со своей ролью сегодня ночью. Именно поэтому я не стал вам ничего говорить, а ему предоставил возможность сыграть эту небольшую сценку возле машинного отделения. Проведи он вас, подумал я, значит, и остальные тоже обманутся. Но вы ничего не заподозрили, даже когда я сказал, что кочегар не настоящий. Превосходно! А роль у майора была очень важная, ведь он глаз не спускал с тех, кто следил за нами. Я охотно доверил ему свой лару, рассудив, что если нам не удастся поймать Морана, то мой маленький пистолет в руках майора окажется для него неожиданностью. Нас прикрывал такой человек, как Патни-Уилсон, так что, можно сказать, и опасности никакой не было.

— А мне показалось, что была, да еще какая! Холмс, у нас же оставался лишь один патрон — в веблее, который вернул вам полковник.

— Негодяи вроде Морана никогда не щадят своих жертв. Призвав на помощь логику, я заключил, что патрон в револьвере — холостой. Моран специально держал его в кармане, отдельно от остальных. У меня сохранилась гильза. Можете потом проверить, если угодно.

— Так вы знали об этом?

— А как же иначе? Слишком уж проворно он вытащил его из кармана. Подобный человек ни за что не стал бы подвергать себя опасности! Так что с помощью холостого патрона гораздо разумнее было позвать на помощь друзей.

— Но зачем устраивать подобный фокус? Он же мог пристрелить нас обоих!

— Если вы когда-нибудь окажетесь на его месте, Ватсон, то поймете: один человек с пистолетом не успеет с такого расстояния убить сразу двоих, кто-то из них непременно до него доберется. А стрелять издалека негодяй не мог из-за тумана. Моран надеялся, что проведет меня и вынудит к поединку. Мы с вами тщетно ждали бы, пока он упадет после моего выстрела, а полковник в это время, воспользовавшись нашим замешательством, прикончил бы меня, а потом и вас.

— Только поэтому?

— Нет. Очень важно было проделать все манипуляции — пальнуть в воздух, назвать имя майора Патни-Уилсона, которое Моран, конечно же, вспомнил. Вы сами видели, как это выбило его из колеи на целых две жизненно важные секунды. Я не выстрелил в него, хотя у меня была такая возможность, и он понял: у моего загадочного помощника есть оружие. Рисковать Моран не мог. Приятно думать, что я сумел сбить его с толку. Повинуясь инстинктам, он повернулся и впал в нерешительность, увидев позади в тумане третьего противника. А у меня появился шанс. Не зря Патни-Уилсон сотрудничал с отделом особых расследований. Он сыграл в этом деле не очень заметную роль, но я горжусь, что сражался, хоть и недолго, рядом с таким человеком.

Весьма необычная история, из которой Холмс вышел победителем, ибо сделал правильную ставку. Утверждаю это как свидетель. Мнимое преимущество Морана исчезло в тот миг, когда мой друг ни с того ни с сего выстрелил в воздух. Это оказалось выше понимания полковника. Возможно, при других обстоятельствах он сумел бы одолеть сыщика в рукопашной схватке, но никогда в жизни не смог бы перехитрить и именно из-за этого потерпел поражение.

Мой друг вытянулся на кушетке, положив ногу на ногу, и заснул. А я сидел и обдумывал происшедшее. Захватывающая драма — иссушенные солнцем равнины Зулуленда, берег Кровавой реки, Хайдарабад, Трансвааль, опасные шпионские игры, убийство капитана Джошуа Селлона, упрямый и преданный сержант Королевского флота Альберт Гиббонс, дьявольские интриги европейских держав. Теперь эта история подошла к концу. Что же касается международного преступного братства, вымышленного или настоящего, о котором неустанно твердил Холмс, — его члены проиграли в ту ночь если не войну, то очень важную битву.

Когда до причала в Остенде оставалось около двух миль, к «Принцессе Генриетте» подошел буксир, чтобы забрать «ценный трофей». Снова услышал я грохот железной цепи и всплеск, когда сбросили якорь. Невероятно долго остов «Графини Фландрии» отвязывали от парохода и прицепляли к портовому кантовщику. Успел забрезжить рассвет, если утро вообще может наступить в такую погоду и в таком месте. Мы завтракали в каюте так же буднично, словно то была гостиная на Бейкер-стрит. Вдруг с палубы донесся шум. Поднявшись, я увидел, что возбужденные пассажиры столпились вдоль лееров.

В двух милях от берега посреди морской глади постепенно тонули обломки «Графини Фландрии». Паром не опрокинулся и не перевернулся — никаких необыкновенных эффектов, которые нам так красочно расписывали вчера ночью, — просто медленно, но верно уходил под воду, унося с собой, среди всего прочего, тело полковника Роудона Морана и все его секреты. Уединение этой могилы уже никто и никогда не нарушит, слишком глубоки воды Ла-Манша, а поднимать изувеченное судно незачем. Никто больше ни словом не обмолвился о безделушках Плон-Плона. Но простой деревянный сундук, на котором значилось «партия брошюр армейского общества трезвости», в целости и сохранности добрался до старшего капеллана в Альдершоте.

12

Возвращение в Англию пришлось отложить из-за расследования крушения «Графини Фландрии». Его провели в Остенде в соответствии с указаниями бельгийского правительства. Мы с Холмсом вернулись в тот же отель «Дю ля-Пляж».

Рискну показаться грубияном, но подобное разбирательство просто не могло бы произойти в Лондоне. Началось оно во вторник — на четвертый день после катастрофы, а закончилось уже в четверг. Казалось, следователи руководствуются одним лишь принципом: «Чем меньше сказано, тем лучше». Шерлок Холмс потом не раз говорил, что бельгийским властям было доподлинно известно об истинных причинах трагедии, но они твердо решили скрыть их от общественности. Дознаватели постановили, что «камердинер» Теодор Кейбелл погиб в результате взрыва. Несчастного молодого человека спешно похоронили еще до начала процесса. Последний раз «Графиню Фландрии» осматривали перед тем, как от нее отчалила последняя спасательная шлюпка. В обломках парома обнаружили неопознанное тело мужчины в бушлате, «ужасным образом изуродованное», но более никто о нем не упоминал.

Как же произошла катастрофа? Капитан «Принцессы Генриетты» клялся, что в темноте и тумане некая рыбацкая лодка пересекала под углом судоходный фарватер без навигационных огней и на большой скорости прошла прямо под форштевнем парома, даже не включив сирену. Именно из-за этой лодки пароход изменил курс, что привело к столкновению с «Графиней». Еще один свидетель утверждал, что лодка была не рыбацким траулером, а французским таможенным катером, направляющимся в Дюнкерк. Как бы то ни было, два парома столкнулись, когда их суммарная скорость составляла около десяти узлов. Расстояние, на котором капитаны увидели друг друга, судя по показаниям моряков, не превышало шестидесяти ярдов. Между этим моментом и самим столкновением прошло, по словам свидетелей, не более десяти или двенадцати секунд. Таким образом, катастрофы нельзя было избежать. О несчастье, приключившемся с левым бортовым огнем «Графини», знали только мы с Холмсом. Именно потому, что он не горел, «Генриетта» врезалась в корпус встречного судна, хотя могла всего-навсего пройти по касательной.

Дознавателей смутили два обстоятельства, о которых все постарались побыстрее забыть. Один не причастный к делу свидетель видел, как некое рыбацкое судно подобрало с потерпевшего крушение парохода троих пассажиров вместе с багажом, но не доставило их на «Принцессу Генриетту», а увезло в неизвестном направлении. У этого человека не стали выяснять подробности.

Другой очевидец рассказал, что выжил благодаря большой почтовой корзине, которая плавала в воде неподалеку от колесного кожуха парома. Несчастный уцепился за нее и дождался спасательной шлюпки. Но как могла корзина оказаться в воде? Только если охранники почтового отделения сбежали и оставили открытой стальную решетку.

На фальшивого кочегара никто, по всей видимости, не обратил внимания. Однако капитан Легран засвидетельствовал, что за штурвалом во время столкновения стоял не член его экипажа. Неизвестного попросил выйти в рейс вместо себя матрос из команды «Графини», у которого на тот день выпал выходной. И капитан разрешил замену. Этого человека ему отрекомендовали как опытного морехода, и несколько раз в ту ночь он вставал за штурвал. Его и еще нескольких членов экипажа не доискались после столкновения. Решено было провести дознание, но тел так и не нашли.

Разбирательство закончилось, хотя многие вопросы остались без ответа и кое-кто ворчал по этому поводу. Дознаватели отвечали, что расследование проведено чрезвычайно тщательно, и обещали отослать отчет о результатах в брюссельское морское министерство.

Мы с Холмсом при первой же возможности покинули этот балаган и вернулись в Дувр. Когда паром в легком тумане, подсвеченном утренним солнцем, проходил мимо маяка Рютинген, я заметил, что небольшая флотилия рыболовецких суденышек все еще собирает обломки и багаж, плавающие в спокойной воде. Говорят, видели даже вторую спасательную шлюпку с «Графини Фландрии», правда совершенно разбитую.

Триумфального возвращения в Лондон не получилось. Сэр Майкрофт Холмс упорно нас избегал.

— До тех пор, пока мы снова ему не понадобимся, — коротко заметил мой друг.

Однако нас поспешил поприветствовать инспектор Лестрейд, который явился ради этого на Бейкер-стрит. Шерлок Холмс убедил его, что в квартире Роудона Морана может обнаружиться некая похищенная собственность. О таинственном исчезновении полковника уже ходили слухи в лондонском полусвете.

— Это, полагаю, на Кондуит-стрит, — поспешил с выводами Лестрейд, опасаясь, что его снова опередят.

— Риджентс-серкус, — невозмутимо отозвался Холмс, вытаскивая изо рта трубку, — комнаты за клубом «Багатель». Адреса у подобных джентльменов оказываются обычно гораздо скромнее, чем похвальбы.

Именно так и оказалось! Следующим же вечером четырехколесный кларенс привез на Риджентс-серкус меня, Холмса, инспектора Лестрейда, сержанта Трегарона и констебля Блаунта. Представители Скотленд-Ярда были в обычных своих твидовых костюмах. Вслед за ними мы протолкались сквозь толпу повес и девиц, собиравшихся по вечерам в галереях. В полукруглом окне над входом в так называемый клуб «Багатель» ярко горела газовая люстра. Сержант и констебль встали возле двери. Вскоре внутри звякнула цепочка, и из клуба вышло несколько разодетых гуляк, увешанных дешевыми бирмингемскими украшениями. Сыщики ринулись внутрь мимо ошеломленного швейцара, не дав тому времени опомниться и поднять тревогу. Все вместе мы поднялись на ярко освещенный второй этаж, где было полно народу.

Надо сказать, что в домах на Риджентс-серкус обитают все семь смертных грехов, а также их многочисленная родня. В клубе «Багатель», к примеру, располагается круг ада для азартных игроков. Те, кто здесь заправляет, нанимают хорошо одетых мошенников, которые вовлекают в игру остальных, заманивая их собственной «удачей».

Комната была залита светом. Возле одной из стенок на стойке громоздились бутыли с разнообразными винами и ликерами. В середине за карточным столом для игры в «Красное и черное» сидели крупье в зеленых козырьках и с лопаточками. Перед каждым стоял изукрашенный жестяной ящичек для ставок, рядом лежали фишки.

Управляющий казино, гений сего злачного места, узнав, что полицию интересует не игорный зал, а всего лишь комнаты господина Морана, чрезвычайно обрадовался и поспешил оказать нам всяческое содействие. Дверь в жилище полковника была обита мягким материалом, чтобы заглушить шум. Наш провожатый буквально из кожи вон лез — он торопливо отпер ее запасным ключом и зажег газовые светильники.

Нашему взгляду предстала большая и безвкусно обставленная гостиная. Чего-то подобного я и ожидал от Роудона Морана. Окна и ниши закрывали красные бархатные шторы с золотыми кистями на толстых шнурах. На каждом светильнике болтались хрустальные подвески. В нишах стояли статуэтки или висели картины. Одно из таких полотен словно служило иллюстрацией ко всему убранству комнаты: работа Джакомо Гросса «Последнее свидание», та самая, что вызвала переполох на венецианской биеннале. Картина изображала пожилого мужчину на смертном одре, вокруг столпились призраки пяти обнаженных любовниц из разных периодов его жизни. Главным экспонатом своеобразной коллекции полковника была мраморная статуя Дианы, стоявшая возле самого большого окна, — утомленная юная охотница отдыхала, прислонившись к стволу пальмы, свет, отражаясь от мраморных листьев, играл на обнаженных прелестях богини.

Холмс даже не взглянул на эти сомнительного свойства сокровища. В комнате было много восточных украшений, и внимание моего друга привлек большой китайский сундук для приданого — вокруг массивного бронзового медальона на крышке красовались изображения принцев, принцесс, мостиков и храмов. Тут вряд ли хранилось что-то ценное, да и замок казался довольно простым. Однако покои полковника в его отсутствие, конечно же, охраняли подручные.

Покопавшись в сундуке, Холмс издал радостный возглас. Из-за его спины я не сразу разглядел, что же такое он нашел. Кажется, нечто большое и длинное. Раздался металлический лязг. Мой друг развернулся и вручил мне белый пробковый шлем с золотой эмблемой британской армии. Лестрейд и двое его помощников молча наблюдали. Вслед за тем из сундука появились сохранившиеся в превосходном состоянии ножны. Сыщик вынул из них длинный блестящий клинок с позолоченным эфесом. Я смотрел на находку, лишившись дара речи.

— Шпага принца империи!

— И не только, Ватсон. Эта шпага принадлежала его предку, самому известному солдату на свете, Наполеону Бонапарту. Именно с этим оружием в руках он одержал блестящую победу при Аустерлице второго декабря тысяча восемьсот пятого года!

У нас оставалось только одно дело, и оно требовало присутствия Майкрофта Холмса. После крушения «Графини Фландрии» принц Жозеф Наполеон не выказал желания снова увидеться с нами — ни чтобы поблагодарить, ни чтобы отчитать. Но теперь все изменилось. Нас вызвали в резиденцию на Ланкастер-гейт. Окна приемной выходили на Бейсуотер-роуд и Кенсингтонские сады, где распускались первые весенние листочки. В конце аудиенции облаченный в парадный мундир Плон-Плон спросил:

— Могу ли я подарить вам, мистер Шерлок Холмс, а также вашему коллеге по маленькому сувениру в знак моей благодарности?

Ему, несомненно, уже сообщили, как Холмс относится к подобному вздору. Поэтому принц не стал сразу предлагать булавку для галстука или запонки, дабы не получить отказ.

— Да! — твердо ответил Холмс.

Признаюсь, я удивился не меньше Плон-Плона.

— Вы желаете получить что-либо небольшое?

— Я желаю, чтобы история о клинке и шлеме, которые были найдены возле Кровавой реки, осталась между нами. Можно счесть такую просьбу небольшой?

Плон-Плон едва сдержал довольную улыбку, ведь он не питал теплых чувств к своему покойному сопернику в борьбе за престол.

— Разумеется. Только это?

— Нет. Еще пять тысяч фунтов. Для принца это небольшая сумма.

— Вы хотите получить от меня пять тысяч фунтов?

— Разумеется, нет! Я хочу, чтобы эти деньги перевели в банк в Йоханнесбурге на счет мисс Серафины Хейден, которую недавно помиловали и освободили из государственной тюрьмы, признав невиновной в смерти Андреаса Ройтера. Это для нее и для ее ребенка.

Судя по выражению лица, Плон-Плона расстроила не столько необходимость расстаться с пятью тысячами, сколько мысль о том, что они достанутся бывшей заключенной.

— Это все?

— Нет, сэр.

Майкрофт Холмс, который ради такого случая явился в полном облачении кавалера ордена Британской империи — с клинком и орденской лентой, смерил брата суровым взглядом, призывавшим к молчанию.

— Что же тогда?

— Мне бы хотелось, чтобы армейскому обществу трезвости выдали чек на тысячу фунтов в оплату оказанных вам услуг. Вашу собственность, упакованную в четыре ящика с названием этой организации на крышках, в целости и сохранности доставили сначала главному капеллану в Альдершот, а потом уже вам.

Знал ли принц, что его «немалые средства» переправили в общество трезвости, а роскошный дорожный сундук забили душеспасительными брошюрами? Думаю, нет. Но, несомненно, Наполеон весьма обрадовался, что на этом просьбы Шерлока Холмса закончились.

Что же касается истории с французским престолом, об этом известно всем. Время генерала Жоржа Буланже, оппозиционера, ратующего за реставрацию Бонапартов, прошло. Симпатии непостоянной французской публики изменились. Генерал, конечно, мог бы проявить упорство и выждать, пока общественное мнение снова не окажется на его стороне. Но когда его возлюбленная Маргерит де Боннемен умерла от чахотки, власть и политика потеряли для него всякий смысл. Через несколько недель после ее похорон генерал написал завещание и застрелился у могилы Маргерит в Брюсселе. В том же году скончался и престарелый Плон-Плон, а с его смертью рухнули и все надежды на восстановление французской монархии.

Для нашего с Холмсом партнерства наступили смутные времена. Я подумывал о приобретении медицинской практики старого Фаркера в Паддингтоне и иногда в течение недели или двух замещал его. Конечно же, я уверил Холмса, что от Паддингтона до Бейкер-стрит всего каких-то десять минут ходьбы, но не мог обещать, что всегда буду под рукой. Работа врача грозила отнять бо́льшую часть моего времени. Правда, я согласился вести прием больных в кабинете Фаркера всего лишь несколько недель, однако меня не отпускало беспокойство. И предметом его был Холмс. Праздность навлекает большие несчастья. Если сыщик не погружался с головой в новое расследование, его обычно настигал очередной приступ хандры. На горизонте замаячил проклятый шприц в сафьяновом несессере.

Сколько раз я слышал от своего друга: «Мой мозг бунтует против безделья. Он нуждается в работе! Дайте мне сложнейшую проблему, неразрешимую задачу, запутаннейший случай — и я забуду про искусственные стимуляторы». Я слишком хорошо знал, что бывает, когда не подворачивается подобное дело. Накинутый на спинку кресла сюртук, расстегнутый рукав рубашки, жилистая рука со следами инъекций…

Именно об этом я думал за утренней чашкой кофе, притворяясь, что читаю «Таймс». И тут заметил, что перед Холмсом на столе лежит письмо. Подняв на меня взгляд, он усмехнулся.

— Ватсон, наш мир действительно очень тесен! — С этими словами мой друг передал мне вырезку из журнала Общества психических исследований, выпуск шестой, страницы сто шестнадцать — сто семнадцать, где приводилось пришедшее в редакцию письмо:

Британский институт, Брюссель, Рю-де-Виенн, дом 26

Утром двадцать девятого марта меня разбудили в обычное время, но потом я снова заснула и увидела сон.

В нем мы вместе с подругой отдыхали на побережье. Окна дома выходили прямо на море. В безоблачный солнечный день я стояла возле стены и наблюдала за двумя кораблями. Они сходились все ближе, и ни один не желал уступить дорогу. К моему ужасу, суда столкнулись, и одно развалилось надвое. Его развороченный паровой котел взорвался, во все стороны полетели обломки, повалил густой черный дым. Пассажиры, пытаясь спастись, попрыгали в воду. Я заметила плавающие вокруг судна шляпы и другие вещи. Неожиданно волна выбросила на берег прямо к моим ногам два тела. Тут я проснулась, на часах было ровно полдевятого. Все утро не могла я стряхнуть с себя пережитый ужас, а днем мы получили известие из Остенде об ужасной катастрофе, произошедшей на Ла-Манше, — столкновении «Принцессы Генриетты» и «Графини Фландрии». Один пароход врезался в другой и развалил его надвое, точно как в моем сне. Я не знала никого из пассажиров, но у дамы, с которой мы были во сне, на борту находилось трое родственников. Один из них утонул, а двое других спаслись.

Изабелла Янг

К письму прилагалось еще одно послание:

Сим подтверждаю, что мисс И. Янг рассказала мне о своем сне про столкновение двух судов до того, как мы услышали о катастрофе. Новости о ней пришли уже днем.

Мелиора Дж. Дженкинс,

управляющая Британским институтом,

Брюссель

Я посмотрел на Холмса — не шутка ли все это? Тот в ответ радостно улыбнулся.

— У нас появился клиент! Да еще какой! Это дело мне гораздо более по душе, нежели какое-то преступное братство или безделушки Плон-Плона. Вот загадка, достойная аналитического ума! Я напишу в Брюссель сразу же после завтрака, покорнейше попрошу назначить встречу и немедленно займусь этой тайной.

Правда удивительнее любого вымысла. Так или иначе, призрак шприца в сафьяновом несессере померк. Земля сделала очередной оборот вокруг своей оси. Если удача улыбнется нам, это дело сможет завладеть вниманием Холмса и занять его на тот месяц, пока я буду замещать доктора Фаркера в Паддингтоне.

Благодарности

Спасибо лондонскому Национальному музею армии, оксфордской Научной библиотеке Рэдклиффа, Вите Паладино и Исследовательскому центру Говарда Готлиба в Бостонском университете, редактору Кэрол Томас, бильд-редактору Линде Шекспир.

Примечания

1

Цитата из Нового Завета (Откр. 6: 8).

2

В новелле Артура Конан Дойля Ватсон прибыл в Плимут.

3

См. «Дух в машине» из сборника «Секретные расследования Шерлока Холмса» Дональда Томаса.

4

См. «Серебряный» из сборника «Записки о Шерлоке Холмсе» Артура Конан Дойля.

Content

Дональд Томас
Шерлок Холмс. Смерть на коне бледном

Историческая справка

Приложения к делу

Записки доктора Джона Х. Ватсона

Смерть на коне бледном

Благодарности

Примечания