Александр Моисеевич Некрич

1941 22 июня (Первое издание)

Издательство «Наука»

Москва

1965

1941 22 июня

От автора

Мы по праву гордимся великой победой, одержанной советским народом в Великой Отечественной войне над гитлеровской Германией. Победа эта была завоевана в жестоких кровопролитных сражениях. Враг был силен, опытен и коварен. Для его разгрома нашему государству пришлось напрячь все свои силы, мобилизовать все ресурсы, выдержать четыре года тяжелых испытаний. Советский народ вынес на своих плечах главное бремя борьбы с немецко-фашистским агрессором. Самая жестокая из войн, которую когда-либо пришлось вести людям на земле, была нами выиграна.

Легче и проще говорить о победах. Описывать блеск торжественного салюта в честь выигранных сражений, разумеется, приятнее, чем горькую скорбь поражений. Рассказать о последнем дне войны – задача более благодарная, чем о ее первом дне. Война, эта величайшая трагедия, имела не только блистательный конец, но и тяжелое начало. Историк, взявшийся за исследование войны, обязан помнить не только о том, чем она окончилась, но и о том, как она началась. Эти события неразрывно связаны между собой, они не могут быть разделены. О причинах, приведших к поражениям начального периода войны, нельзя говорить скороговоркой, ибо такой подход не только наносит ущерб исторической правде, не только принижает героизм советских воинов, проявленный ими в начальный период войны, и величие нашей победы в войне, начатой в исключительно неблагоприятных условиях, но и объективно наносит ущерб интересам нашего государства, наталкивая на неверные выводы из тех уроков, которые были преподаны нам историей.

Есть только одна правда. И об этом с суровой прямотой сказала советскому народу Коммунистическая партия Советского Союза, осудившая на XX и XXII съездах партии серьезные ошибки, порожденные культом личности Сталина.[1]

* * *

Эта книга посвящена событиям кануна Великой Отечественной войны. При подготовке рукописи автор пользовался не только опубликованными в нашей стране и за рубежом материалами, но и ценными сведениями, почерпнутыми им из бесед с непосредственными участниками событий.

Автор выражает глубокую благодарность маршалу Советского Союза Ф.И. Голикову, доценту Н.Н. Иванову, генерал-майору И.А. Суслопарову, полковнику Г.П. Сечкину, которые поделились с автором своими воспоминаниями.

22 июня 1941 года Воскресенье полдень

И вдруг:

«ГОВОРЯТ ВСЕ РАДИОСТАНЦИИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА…»

Привычный мир с его обычными радостями и печалями неожиданно распался. Война ворвалась и закружила в своем водовороте миллионы человеческих жизней. Гитлеровская Германия вероломно напала на Советский Союз.

Подготовка к нападению

«Мы начинаем там, где остановились шесть столетий тому назад»

Шум моторов наполнил улицы маленького города Бастонь в Арденнах. Вздымая клубы пыли, промчалась колонна автомобилей, выкрашенных в грязно-коричневато-зеленоватый маскировочный цвет. На площади, полной солдат, колонна остановилась. В мертвом молчании застыли автоматчики. Из дверей домов выбегали, оправляя на ходу мундиры, офицеры и генералы и замирали в почтительном приветствии. В штаб командующего немецкой группой армий «А» генерал-полковника фон Рундштедта прибыл сам фюрер, Адольф Гитлер. Шел седьмой день германского наступления на Западном фронте.

10 мая 1940 г. немецко-фашистские войска начали тщательно подготовленное наступление на западе. В течение первой недели боев им удалось разрезать фронт союзных армий, форсировать Маас и широким фронтом выйти на французскую территорию. Лишенные стратегического руководства, теряя связь и управление, французские, бельгийские и английские войска отступали. Дороги были забиты беженцами. Немецкие пикирующие бомбардировщики с включенными воющими сиренами устремлялись к земле, сея ужас и смерть.

В те дни фашистский главарь, опьяненный успехом немецких армий во Фландрии и во Франции, вновь возвращается к мысли о нападении на Советский Союз. Мир с Англией должен был дать возможность вести войну только на одном, Восточном фронте. Об этом-то и сказал Гитлер 17 мая 1940 г. в ставке Рундштедта. Спустя почти пять лет, в феврале 1945 г., Гитлер признается одному из своих ближайших подручных Мартину Борману: «Моей целью было попытаться прийти к соглашению с Англией для того, чтобы избежать создания непоправимой ситуации на западе. Я всегда утверждал, что мы должны любой ценой избегнуть войны на два фронта»[2]. Но летом 1940 г. военные успехи гитлеровской Германии казались прямо-таки фантастическими. Ведь никто не предвидел столь быстрого и полного разгрома Франции и других стран Западной Европы. Неожиданным оказалось такое развитие событий и для высших политических руководителей: для Черчилля – в Англии, для Рузвельта – в Соединенных Штатах. Не предвидел его и И.В. Сталин. Ошеломляющие успехи фашистского вермахта и были той базой, – правда, как показали последующие события, непрочной, – на которой стали строить новые завоевательные планы и расчеты фашистские главари и их генералы. Отнюдь не случайно, что план нападения на Советский Союз вновь возник именно в 20-х числах мая, в момент, когда разгром французских армий и британских экспедиционных сил казался предрешенным. Судьба, в которую так верили нацистские лидеры, казалось благоприятствовала их планам. Фашистские главари меньше всего подозревали тогда, что судьба сыграет с ними такую же зловещую шутку, какую сыграла в свое время с Макбетом. И здесь «Бирнамский лес двинулся к Донсинану!»

Гитлер и его ближайшие сотрудники, замышляя войну против Советского Союза, начали подыскивать аргументы, которые оправдали бы в глазах немецкого народа и мирового общественного мнения новую неспровоцированную немецкую агрессию. Ведь Германия подписала в августе 1939 г. с СССР договор о ненападении, а в сентябре того же года – договор о дружбе. Необходимо было сочинить легенду о «превентивной войне», о том, будто бы Германия вынуждена напасть на Советский Союз, чтобы предотвратить нападение Советского Союза на Германию. Такая легенда нужна была хотя бы на первое время, а потом… Победителей не судят. Превентивная война – обычный аргумент, к которому прусские милитаристы охотно прибегали и во время силезских войн, и во время франко-прусской войны, и в первой мировой войне, и при нападении на Польшу в 1939 г. Почему бы не использовать это испытанное средство еще раз? Ведь человеческая память так несовершенна. Поразительно, что миф о превентивной войне, созданный Гитлером и возрожденный немецкими военными преступниками и их защитниками на Нюрнбергском процессе и на последующих процессах германского генералитета, жив и в наше время. Вернее, эту легенду искусственно поддерживают западногерманские неонацисты и некоторые реакционные западногерманские публицисты и историки. Не так давно, в 1961 г., вышла книга Фабри о германо-советских отношениях в 1939-1941 гг., в которой он пытается придать этой лжи правдоподобный характер. Политическая цель таких спекуляций в наше время ясна: она заключается в том, чтобы оправдать вооружение Западной Германии современным оружием, прежде всего ядерным, якобы для предотвращения «угрозы с востока».

Еще в 20-е годы немецкие фашисты взяли на вооружение «теории» пангерманистов, их планы «Срединной Европы», т.е. безраздельного господства Германии, окруженной странами-сателлитами. Фашисты вспомнили и о стародавней мечте немецких милитаристов о походе на восток, «Дранг нах остен», который доставит немецкому народу «жизненное пространство» и установит на века господство немецкой расы в Европе.

В 20-е годы Адольф Гитлер, сидя в ландсбергской тюрьме за неудачную попытку захватить власть в Баварии, изложил свои политические планы в рукописи, опубликованной в 1926 г. под названием «Майн кампф» («Моя борьба»). Внешняя политика кайзеровской Германии и политика Веймарской республики, писал Гитлер, должны быть отвергнуты. Германию не могут более удовлетворить границы 1914 г. Только завоевание «жизненного пространства» обеспечит процветание Германии. Только немцы – «высшая раса», сверхчеловеки – могут быть «нацией господ». Только война может принести благоденствие немецкому народу.

«Мы, национал-социалисты, – писал Гитлер, – сознательно отворачиваемся от направления внешней политики довоенного периода. Мы начинаем там, где мы остановились шесть столетий тому назад. Мы покончили с вечным германским устремлением на юг и запад Европы и устремляем свой взор в сторону земель на востоке… Но когда мы говорим сегодня о новых землях в Европе, мы можем иметь в виду прежде всего Россию и подчиненные ей пограничные государства».

Снова и снова подчеркивает Гитлер в этой книге, ставшей спустя несколько лет библией немецкого империализма, что будущее Германии может быть обеспечено «целиком и полностью только за счет России». Обосновывая претензии немецких империалистов, Гитлер нагло утверждал, будто единственным созидательным элементом в русской истории были… немцы! «В течение столетий Россия жила за счет именно германского ядра в ее высших слоях населения», – поучал оголтелый расист.

В первые годы после опубликования «Майн кампф» мало кто за пределами Германии был знаком с этой человеконенавистнической книгой. Да и в самой Германии лишь небольшой круг людей, приверженцев Гитлера, читал ее. Но даже те, кто уже в то время ознакомился с содержанием гитлеровской книги, не принимали ее всерьез, считали планы завоевания мирового господства, изложенные на 750 страницах, всего лишь демагогией.

Несколько лет назад американские историки обнаружили среди трофейных немецких материалов рукопись, посвященную внешней политике Германии. После тщательной экспертизы было установлено, что рукопись принадлежит Гитлеру и написана им, очевидно, не без содействия его тогдашнего секретаря Рудольфа Гесса в 1928 г. Изданная в 1961 г. под названием «Вторая книга Гитлера», рукопись содержит немало «откровений», подтверждающих, что главную задачу немецкой внешней политики Гитлер видел в уничтожении СССР и захвате его территории. «Следует искать цель немецкой внешней политики там, – писал он, – где она только и может находиться: [завоевание] территорий на востоке». И в этой книге Гитлер беззастенчиво повторяет ложь, будто все положительное, что есть в России, было создано чужеземцами, и в первую очередь немцами. Этими утверждениями Гитлер рассчитывал идеологически подкрепить немецко-фашистскую политику агрессии и создать у немецкого народа представление о законности немецких притязаний на советские территории. Эти, казалось бы, бессмысленные утверждения вовсе не были лишь бредом маньяка. В них таился яд, которым гитлеровцам в последующие годы удалось постепенно отравить сознание сотен тысяч, миллионов немцев и затем повести их за собой по пути кровавых преступлений.

«Вторая книга» была прочитана недавно, но «идеи», содержавшиеся в ней, повторялись тысячи раз фашистскими пропагандистами.

Вскоре после захвата власти Гитлером некоторые его ближайшие соратники, как, например, председатель данцигского сената Герман Раушнинг и соперник Гитлера, претендовавший на роль лидера фашистов, Отто Штрассер, по разным причинам и в разное время покинувшие своего фюрера и бежавшие за границу, выступили с разоблачениями. Раушнинг и Штрассер опубликовали статьи и книги, которые стали широко известны мировой общественности и, казалось, не оставляли сомнения в том, что планы Гитлера заключаются в установлении мирового господства немецкой расы и беспощадном истреблении или порабощении: остальных народов. Одна из его главных целей – война против СССР, уничтожение Советского государства. «Советская Россия, – говорил Гитлер Раушнингу, – как революционное социалистическое государство является врагом национал-социалистских сил порядка, но есть и кое-что большее. Как великое территориальное образование, Россия является постоянной угрозой Европе. Принцип самоопределения также относится к России. Русская проблема может быть разрешена только в согласии с европейскими, что означает с германскими, идеями… Не только русские пограничные территории, но и вся Россия должна быть расчленена на составные части. Эти компоненты являются естественной имперской территорией Германии»[3]. Так говорил Гитлер незадолго до своего прихода к власти. В то время штаб главного фашистского «специалиста» по вопросам сельского хозяйства, будущего министра земледелия Дарре, подготовил доклад относительно немецкой политики на востоке, в котором со свойственной немецким фашистам наглостью производился подсчет благ, которые ожидают «третью империю» после присоединения к ней «восточных территорий». В состав Германии, по плану, представленному Дарре, должны были войти прибалтийские государства, Украина, «кавказские государства». На этих землях устанавливалось господство «германской элиты». План Дарре был обсужден в узком кругу фашистских главарей. Одобрив план, Гитлер заметил: «Здесь, на востоке, находится наше великое поле для экспериментов». Об этих «экспериментах» в плане Дарре было написано: «Страна, населенная чуждой расой, должна стать страной рабов, сельскохозяйственных или промышленных рабочих»[4].

Итак, гитлеровские планы порабощения народов СССР, расчленения территории Советского государства и беспощадной их эксплуатации были достаточно широко известны.

В последующие годы ненависть к Советскому Союзу и антикоммунизм стали отличительными особенностями немецкой политики и пропаганды. В августе 1939 г., стремясь избавиться от опасности войны на два фронта, Гитлер предложил Советскому Союзу подписать пакт о ненападении. Но Гитлер рассматривал пакт лишь как ловкий дипломатический маневр. Договоры в глазах фашистов всегда были лишь «клочком бумаги» и служили гитлеровской Германии для камуфляжа ее агрессивных планов. В одном из своих писем, довольно редких (фюрер не любил писать писем), датированном декабрем 1932 г. и адресованном полковнику фон Рейхенау, в будущем одному из ведущих командующих армиями фашистского вермахта, Гитлер писал: «Договоры могут заключаться только между партнерами, стоящими на одной мировоззренческой платформе… Политическое сотрудничество Германии с Россией неприятно задевает остальной мир»[5].

В этих словах – ключ к пониманию политических расчетов Гитлера после прихода его, спустя месяц, к власти. Антикоммунизм – вот козырь, который использует Гитлер для укрепления внешнеполитического положения своего режима. Антикоммунизм – вот оружие, которое он пускает в ход против своих политических противников внутри страны. Антикоммунизм – вот приманка, при помощи которой он надеется обеспечить себе поддержку правящих кругов Англии, Франции, Соединенных Штатов. Следует признать, что, используя антикоммунизм, Гитлер добился многого на внешнеполитической арене, заставив эти державы сдать ему без боя Австрию и Чехословакию, дать возможность Германии открыто вооружаться, подготовить силы для развязывания войны за мировое господство. Искусно играя на недовольстве немцев условиями Версальского мира, он добился поддержки внутри страны.

Началась война. Рухнула Польша. 18 октября 1939 г., начальник генерального штаба немецких сухопутных войск генерал-полковник Гальдер отметил в своем дневнике слова Гитлера: «Польша является районом для будущих немецких операций»[6]. Против кого?

Ответом на этот вопрос может служить выступление Гитлера на совещании генералитета 23 ноября 1939 г.: «Мы можем выступить против России, только когда мы будем свободны на западе».

Мир с Англией!

Вернемся к событиям лета 1940 г. В то время немецкую фашистскую верхушку больше всего беспокоила возможность соглашения между Англией и Советским Союзом. Кошмар советско-английской коалиции преследовал Гитлера все время, с начала кампании на западе. Беспокойство сквозило буквально во всех выступлениях Гитлера перед штабом группы армий «А» в мае – июне 1940 г. Генерал-полковник Гальдер в своем служебном дневнике неоднократно обращал внимание на эти высказывания Гитлера. 2 июня 1940 г. Гитлер уже совершенно определенно заявлял, что «теперь, когда Англия подготовлена к миру, он сведет счеты с большевиками»[7]. Заявления Гитлера о его намерении вести войну против Советского Союза приветствовались немецкими генералами. В течение июня – июля 1940 г. решение о нападении на СССР продолжало зреть. Из дневника Гальдера мы узнаем, что нежелание Англии пойти на переговоры о мире с Германией рассматривались нацистской верхушкой как выражение надежд англичан на Советский Союз. В конце июня 1940 г. генерал-полковник Гальдер прилетел в Берлин, чтобы отпраздновать свой день рождения. Здесь он встретился со своим другом, статс-секретарем германского Министерства иностранных дел Вейцзекером, отлично осведомленным дипломатом. Вейцзекер дал понять Гальдеру, что в высших германских кругах готовится решение о нападении на Советский Союз. 22 июля Гитлер в длинной речи в ставке командующего сухопутными войсками фон Браухича вновь и вновь возвращается к теме «Россия – Англия» и отмечает: обе склонны к сближению[8].

В преддверии нападения на СССР гитлеровская Германия изыскивала способы, посредством которых можно было бы добиться полной дипломатической и политической изоляции Советского Союза. Вывод Англии из войны любыми методами – военными или невоенными – важнейшая часть этого плана.

На протяжении года, с мая 1940 по май 1941 г., гитлеровская Германия не оставляла надежды добиться заключения с Англией компромиссного мира. Эта установка сочеталась с военными мерами: продолжались подготовка вторжения на Британские острова и сопутствующая этой подготовке воздушная «битва за Англию», активно проводились операции в районе Средиземного моря и в Африке, не прекращались попытки блокировать Британские острова, прервать морские коммуникации Англии. Нацисты широко использовали всевозможные политические и дипломатические каналы. Фашистская правящая верхушка надеялась также опереться на влиятельные антисоветские круги Англии и убедить их, как то было сделано в Мюнхене в 1938 г., что война против СССР отвечает коренным интересам также и английского капитализма. Поэтому Англия не должна мешать Германии осуществить поход на восток. Разумеется, гитлеровцы всячески маскировали свое намерение после завершения «восточного похода» вновь обрушиться на Англию и принудить ее к безоговорочной капитуляции. Добиваясь своей цели, гитлеровцы тщательно собирали информацию о настроениях в правящих кругах Англии и пользовались любой возможностью для установления контактов с Англией. Таких попыток в 1940-1941 гг. было предпринято немало.

11 июня 1940 г., т.е. в момент, когда поражение Франции уже не вызывало никаких сомнений, Гитлер дал интервью фашистскому журналисту Карлу фон Виганду, чтобы оповестить мир, что в его, Гитлера, намерения не входят какие-либо враждебные действия против Западного полушария, т.е. против Соединенных Штатов Америки, что он не желает разрушения Британской империи, а настаивает лишь на смещении с поста английского премьер-министра «поджигателя войны Черчилля». Это интервью стало как бы программой действий немецкой дипломатии на ближайший год. Спустя неделю гитлеровский министр иностранных дел Риббентроп сообщил в доверительной беседе итальянскому министру иностранных дел Чиано, что Англия должна лишь признать как свершившийся факт установление германского господства на европейском континенте и отказаться от некоторых своих колониальных владений. На этих условиях, подчеркивал Риббентроп, Англия может немедленно получить мир; если же она отклонит немецкое предложение, то будет уничтожена.

Немецкие предложения, как на то и рассчитывали нацисты, были переданы в Лондон до начала франко-германских переговоров о перемирии. 22 июня 1940 г. в Компьенском лесу, в том самом вагоне, где некогда маршал Фош продиктовал условия перемирия побежденной Германии, побежденная Франция подписала франко-германское перемирие. Рассчитывая добиться мира с Англией и побудить Францию к активному сотрудничеству с Германией в «новой Европе», Гитлер решил не ставить чересчур жестких условий: колонии оставались во французских руках, флот подлежал лишь разоружению, а его личный состав – демобилизации.

Английский ответ оказался для нацистской верхушки совершенно неожиданным. 3 июля по приказу Черчилля английские войска напали на французские военные суда в Оране, Александрии и Дакаре. Французские корабли, находившиеся в английских портах, были захвачены. Англия решила застраховать себя от неприятной и опасной перспективы захвата французского флота немцами или использования его с одобрения французского правительства пораженцев маршала Петэна для войны против Англии.

«Ответ» англичан поверг Гитлера в гнев и смятение. Однако «мирное наступление» продолжалось. 19 июля Гитлер выступил на сессии рейхстага с длинной антианглийской речью. Однако закончил он ее предложением Англии заключить мир[9]. В тот же день в столицу фашистского рейха прибыл основатель и глава голландской авиационной компании КЛМ Альфред Плесман. Он приехал по приглашению рейхсмаршала Геринга. Хотя с внешней стороны идея встречи принадлежала как будто Плесману, на самом деле инициатором ее был Герман Геринг. Опытный и коварный политикан, он и теперь, в условиях войны, старался выставить себя «человеком мира», добивающегося соглашения между западными государствами. Несмотря на то, что 22 июля английский министр иностранных дел лорд Галифакс от имени правительства отверг предложения Гитлера, обсуждение «условий мира» между Плесманом и Герингом продолжалось. На совещании 24 июля были согласованы условия, на которых, по мнению Геринга, Англия и Германия могли бы прийти к соглашению. Эти условия были суммированы Плесманом в подтверждающем меморандуме от 30 июля: Германия настаивала на возвращении лишь своих бывших колоний, утраченных ею в результате первой мировой войны. Германия «великодушно» соглашалась не требовать сдачи английского флота. Однако дальше «условия мира» требовали от Англии признания германской гегемонии в Европе, т.е. как раз того, чего Англия не признавала, не желала, да и не могла признать. Маскировка действительных нацистских намерений выглядела неуклюже: Польша и Чехословакия будто бы не лишались «национального развития», но регулирование оставалось за Германией, а вмешательство других государств не допускалось. Норвегия, Дания, Нидерланды, Бельгия и Франция якобы оставались свободными в выборе форм своего государственного управления и правительства, но этот «выбор» должен был обеспечить их сотрудничество с Германией. Практически это и означало признание германского господства в Европе. Английское правительство не разрешило Плесману прибыть в Лондон. Предложения Плесмана, переданные им через голландского посланника в Стокгольме, после изучения их английским Министерством иностранных дел были отклонены.

Однако немецкие попытки принудить Англию к капитуляции (а компромиссный мир в условиях захвата Германией господства над Западной Европой практически означал для Англии капитуляцию) продолжались. В то же время немецкая авиация усилила опустошительные налеты на Британские острова, чтобы подавить волю англичан к сопротивлению и, воспользовавшись этим, попытаться осуществить вторжение.

План «Барбаросса»

Воздушные бомбардировки Англии и начавшаяся подготовка к вторжению на Британские острова не мешали гитлеровскому военно-политическому руководству обсуждать возможности нападения на Советский Союз.

С конца мая и по конец июля 1940 г. в высших немецких военных кругах происходил оживленный обмен мнениями о том, когда и какими средствами начать войну против Советского Союза. В этих обсуждениях принимали участие руководители верховного командования вооруженных сил и командующие основными видами вооруженных сил: сухопутных войск, военно-морского флота и военно-воздушных сил. План войны против СССР не вызывал ни у кого принципиальных возражений. Немецкие милитаристы давно мечтали об уничтожении социалистического государства. Теперь Германия была в зените своей военной славы. Момент, казалось, был наиболее подходящим. Имелись и соображения более практического свойства. Командование военно-морских сил крайне неохотно соглашалось на операцию по вторжению в Англию, отдавая себе отчет в том, что флот не в состоянии обеспечить высадку крупных десантов на английском побережье и что сама эта операция может повести к полной гибели немецкого военно-морского флота. Поэтому военно-морское командование в лице адмирала Редера было готово поддержать любую операцию, которая не поставила бы под смертельную угрозу немецкий военный флот. В совещаниях и обсуждениях планов вторжения в Англию и предварительных выкладок нового плана нападения на СССР прошли два месяца.

3 июля 1940 г. Гальдер записал в своем дневнике: «на первом плане стоят английская проблема, которую следует разрабатывать отдельно, и восточная проблема. Основным содержанием последней является: как нанести решительный удар России, чтобы принудить ее признать господствующую роль Германии в Европе»[10].

13 июля 1940 г. на совещании в Бергхофе Гитлер несколько раз подчеркивал, что «Англия все еще надеется на Советский Союз и поэтому не капитулирует». Он полагает, что Англию придется принудить к миру силой. Однако Гитлер несколько неохотно идет на это. Причина: «Если мы разгромим Англию в военном отношении, то вся Британская империя распадется. Однако Германия ничего от этого не выиграет. Разгром Англии будет достигнут ценой немецкой крови, а пожинать плоды будут Япония, Америка и другие»[11]. Думал ли он так на самом деле или искал аргументы для объяснения предстоящего отказа от вторжения в Англию, сказать трудно. Однако в середине июля группа оперативных работников немецкого генерального штаба начала разрабатывать план ведения войны против Советского Союза.

По приказу верховного командования была усилена разведывательная работа против СССР. Об этом имеется глухое упоминание в дневнике Гальдера в записи от 18 июля 1940 г.: «Кестринг (немецкий военный атташе в Москве. – А.Н.) выполнил данное ему задание в отношении России»[12].

22 июля состоялось новое совещание в ставке верховного командования германских вооруженных сил. Позиция Гитлера неясна.

С одной стороны, он настаивает на том, что «подготовка вторжения должна проводиться как можно скорее», с другой – центральной темой его выступлений все чаще становится Советский Союз.

«Англия стремится, очевидно, с помощью России вызвать беспорядки на Балканах с целью отнять у нас источники горючего и парализовать этим нашу авиацию… Русская проблема будет разрешена наступлением. Следует продумать план предстоящей операции»[13]. И генералы докладывают этот план. Какой контраст между лживыми утверждениями Кейтеля и Йодля на Нюрнбергском процессе, будто они выступали против нападения на СССР и будто планирование его началось лишь к осени 1940 г., и теми сведениями, которые нам известны из служебного дневника Гальдера!

На совещании высшего командного состава с участием Гитлера главнокомандующий сухопутными войсками Браухич доложил уже практические выкладки генштабистов по поводу войны с Советским Союзом. Мнение верховного командования сухопутных войск было необычайно оптимистичным. Германии потребуется всего 4-6 недель и не более 100 дивизий, чтобы разгромить те 50-70 русских дивизий, которые являются боеспособными, заявил Браухич.

В записи Гальдера о совещании 22 июля называются и основные цели наступления, а именно: «Разбить русскую сухопутную армию или по крайней мере занять такую территорию, чтобы можно было обеспечить Берлин и Силезский промышленный район от налетов русской авиации. Желательно такое продвижение в глубь России, чтобы наша авиация могла разгромить важнейшие центры России». На этом же совещании называются и ближайшие политические цели, предусматривающие расчленение Советского Союза. В записи говорится о создании «Украинского государства», союза прибалтийских государств, называется Белоруссия.

Главнокомандующий германскими сухопутными силами Браухич полагал, что войну против СССР можно будет начать уже в 1940 г. На протяжении июля мнение о возможности немедленного нападения на Советский Союз получило довольно широкое распространение в высших немецких военных кругах.

Заместитель начальника штаба оперативного руководства верховного командования Йодль на специальном совещании ведущих сотрудников отдела «b» заявил: «Гитлер решил в возможно ближайший срок, что означает в мае 1941 г., неожиданным ударом по Советской России „раз и навсегда“ избавить мир от угрозы большевизма»[14]. Планирование операции должно быть начато немедленно. Такое изменение планов было слишком неожиданным для сотрудников оперативного отдела, занятых разработкой операции против Англии, и Варлимонт даже переспросил Йодля, не ослышался ли он. Посыпались вопросы: как же война против Англии? Разве с СССР не поддерживаются хорошие отношения? И не приведет ли все это к войне на два фронта? Ответ был краток, но выразителен: «Господа, это не предмет для дискуссии, а решение фюрера»[15].

Один из аргументов военного характера, приведенных Йодлем, заключался в том, что Германия при нынешнем состоянии ее вооруженных сил (морских средств) не в состоянии сокрушить Англию. Разгром Советского Союза лишит Англию последней надежды, и она капитулирует. Йодль привел и другой аргумент: после победы над Англией настроение народа было бы таково, что вряд ли окажется возможным затеять новую войну – войну против Советского Союза.

26 июля Гальдер записал в дневнике: «Кинцель (начальник отдела изучения армий Востока. – А.Н.) и 4-й обер-квартирмейстер: доклад об основных данных о противнике при операции против России. Из этого явствует, что наиболее выгодным решением является наступление на Москву (сохраняя примыкание к Балтийскому морю), после чего обход с севера русской группировки, находящейся на Украине и на Черноморском побережье, которая вынуждена будет вести бой с перевернутым фронтом»[16].

Война против СССР была фактически уже решена, заявление об этом было сделано Гитлером на совещании в Бергхофе 31 июля 1940 г. На этом совещании Гитлер связывает воедино вопрос о победе над Англией и о всем дальнейшем ходе войны с проблемой отношений между Англией и Советским Союзом. Больше всего он боится союза между двумя этими государствами. Для того чтобы победить Англию, необходимо разгромить Советский Союз. «Если Россия будет разбита, у Англии будет отнята последняя надежда, – заявляет Гитлер в Бергхофе, – тогда господствовать в Европе и на Балканах будет Германия». Но дело не только в Англии. Разгром Советского Союза, утверждает Гитлер, окажет и решающее воздействие на позицию Соединенных Штатов Америки: «Если надежда на Россию исчезнет, то Америка также отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии».

Таким образом, Гитлером все время владеет страх перед возможностью создания антигерманской коалиции Англии, Советского Союза и Соединенных Штатов Америки. Чтобы не допустить этого, необходимо прежде всего вывести из строя наиболее важного ее потенциального участника – Советский Союз. Таковы главные причины, по которым Германия должна напасть на СССР. «Вывод: на основании этого рассуждения Россия должна быть ликвидирована. Срок – весна 1941 г.»[17]. И Гальдер подчеркивает в своем дневнике эти слова жирной чертой…

Остальные операции немецких вооруженных сил отныне отодвигались на второй план, хотя некоторые из них еще имели самостоятельное значение.

Летом 1940 г. верховное командование германских вооруженных сил развернуло широкую деятельность по подготовке войск, предназначенных для войны против СССР. 180 дивизий намеревалось теперь выставить немецкое командование. Для переброски этих дивизий на восток улучшалась железнодорожная сеть. В Польше ремонтировались старые дороги и прокладывались новые, строились военные сооружения, устанавливались линии связи. Сооружались и лагери для военнопленных…

Еще в разгар предварительных обсуждений планов операций против СССР началась переброска немецких дивизий в Польшу.

Для ведения войны против СССР немецкое командование формировало 74 новые дивизии, из них 10 танковых и 8 моторизованных[18].

Офицеры различных рангов проходили зимой 1940/41 г. и весной 1941 г. специальную подготовку, во время которой изучался опыт прошедших кампаний. Но опыт этот воспринимался далеко не критически. Мысль о превосходстве немецкого оружия преобладала над всем остальном. Немецкий генералитет тщательно изучал сообщения и воспоминания о походе Наполеона в Россию. Все сведения о Красной Армии, обороноспособности СССР, о настроениях населения различных частей Советского Союза собирались и обобщались.

Известный американский журналист Морис Хиндус рассказывает: «Нацисты всегда собирали информацию от любого, кто имел хоть какой-нибудь личный контакт со страной или народом… Тема, которой они всегда интересовались, была мораль народа и будет или нет восстание в случае войны». Хиндус далее пишет об огромном потоке информации о Советском Союзе, который направлялся в гитлеровскую Германию. Нацисты использовали информацию, которую они «собирали от ничего не подозревавших лиц, посещавших Советский Союз, особенно от американских корреспондентов»[19]. Ни одно сколько-нибудь важное событие в жизни Советского Союза не проходило мимо внимания гитлеровцев.

Однако оценка данных разведки не всегда была верной. Это видно из дневника Хальдера. Более или менее правильно даны оценка преобразования институтов военных комиссаров (укрепление единоначалия), характеристика новых типов советского истребителя и бомбардировщика дальнего действия; вместе с тем в дневнике Гальдера отражено неправильное представление немецкого верховного командования о боевых качествах Красной Армии. Недооценка Красной Армии была характерна для взглядов военных кругов капиталистических государств, в том числе и немецкого генералитета. Военный атташе в Москве генерал Кестринг предполагал, что для завершения подготовки к войне Красной Армии понадобится 4 года[20]. Помощник Кестринга Кребс шел дальше своего шефа, утверждая, что «России потребуется 20 лет, пока она достигнет прежней высоты»[21].

Подготовка к нападению на СССР развертывалась полным ходом. Особенностями этой подготовки, по словам известного советского военного историка Д.М. Проэктора, были: «отсутствие какого-либо критического восприятия своего предшествующего опыта; – непомерное самовосхваление; ложные понятия: „превосходство командования“, „превосходство немецкого солдата“ как бы материализуются и считаются дополнительным фактором, обеспечивающим победу; – подготовка в оперативных масштабах велась планомерно, тщательно и всесторонне; аккуратность, продуманность и неторопливость этой размеренной и „научной“ подготовки лишний раз показывает, что германские милитаристы не боялись нападения ни с чьей стороны и что тезис некоторых буржуазных историков о необходимости „превентивной войны“ Германии против Советского Союза – блеф»[22].

На следующий день после совещания в Бергхофе, 1 августа 1940 г., генерал Э. Маркс доложил начальнику генерального штаба сухопутных сил Гальдеру вариант плана операции против СССР. План предусматривал создание двух крупных группировок немецкой армии – против Киева и против Москвы. После ознакомления с планом Гальдер подчеркнул, что главный удар должен быть нацелен на Москву.

14 августа Геринг дал указание начальнику отдела экономики и вооружений верховного командования генералу Томасу исходить в военно-экономической подготовке из того, что поставки Советскому Союзу должны быть прекращены к весне 1941 г.

26 августа еще две немецкие дивизии, одна из них моторизованная, были переброшены в Польшу. Военному атташе в Москве генералу Кестрингу было поручено уведомить Советское правительство, что речь идет о замене старших возрастов. Спустя 10 дней Йодль издал директиву о необходимости строгого соблюдения маскировки при переброске войск к границам Советского Союза. В директиве подчеркивалось: «Эти перегруппировки не должны создавать впечатления у России, что мы готовим наступление на востоке»[23].

К декабрю 1940 г. выработка плана нападения на Советский Союз была закончена. В основу его был положен принцип молниеносной войны.

Мнение Гитлера о возможности разбить Советский Союз в молниеносной войне разделялось, поддерживалось и обосновывалось верховным германским командованием, всем генералитетом. Поэтому план нападения на СССР, первоначальная идея которого исходила от Гитлера, что было естественно в условиях тоталитарного режима, на самом деле являлся плодом намерений и размышлений не только главы «третьей империи», но и высших нацистских руководителей и немецких генералов.

5 декабря на совещании у Гитлера верховное командование сухопутных сил (Браухич, Гальдер) доложило план нападения на СССР, закодированный как «план Отто». Решение гласило: «Начать полным ходом подготовку в соответствии с основами предложенного нами плана. Ориентировочный срок начала операций – конец мая» (1941 г.). В связи с этим план вторжения в Англию («Морской лев») консервировался, операции в Ливии отменялись. Но верховное командование еще не отказалось от вторжения в Испанию (план «Феликс»), (которое намечалось осуществить в течение ближайшего месяца, и вторжения в Грецию (план «Марита»), которое было назначено на начало марта 1941 г. Вскоре, однако, необходимость концентрировать все силы и средства для нападения на СССР заставила верховное командование отложить другие планы агрессии, за исключением плана «Марита».

18 декабря Гитлер подписал разработанную генералами директиву № 21 о нападении на СССР. В директиве указывалось: «Германские вооруженные силы должны быть подготовлены к тому, чтобы сокрушить Советскую Россию в быстротечной кампании („операция Барбаросса“)»[24].

Перед немецко-фашистскими армиями была поставлена цель: действуя на двух главных направлениях севернее и южнее Припяти, разбить и уничтожить основные силы Красной Армии, сосредоточенные на западе, выйти на севере к Москве и овладеть ею, а на юге овладеть Украиной. Немецкие армии в итоге кампании должны были выйти на рубеж Архангельск – Волга. Тем самым и предполагалось осуществить вековую мечту германских милитаристов: «поход на восток» и захват территорий «до Урала». Германские фашисты предполагали, что основные промышленные центры на востоке СССР после реализации «плана Барбаросса» станут доступны для действий немецкой бомбардировочной авиации. Что касается азиатской части СССР, то здесь Германия рассчитывала на выступление своего союзника – Японии.

Более детально задачи германских армий в войне против СССР были определены директивой верховного командования германских сухопутных сил «О стратегическом развертывании сил», изданной 31 января 1941 г.

В декабре 1940 г. началась переброска немецких войск в Румынию с целью поставить под контроль румынские нефтяные источники, а в феврале 1941 г. началось сосредоточение немецких армий в Польше. Наибольшей напряженности эти мероприятия достигли после захвата Греции и Югославии в апреле – мае 1941 г. Теперь государства фашистской «оси» установили свое полное господство на Балканах. «Операция Барбаросса», намеченная первоначально на середину мая, была перенесена в связи с войной против Югославии и Греции. 30 апреля 1941 г. был назначен новый срок нападения на СССР – 22 июня.

17 июня эта дата была окончательно подтверждена Гитлером.

В районе Растенбурга, в Восточной Пруссии, обосновалась ставка Гитлера. Здесь в «Волчьем логове» (так удивительно метко, хотя и случайно, было закодировано название ставки) расположился Гитлер.

Военно-экономическая подготовка

Военно-экономическая подготовка Германии к нападению на СССР прошла несколько этапов: в ходе первого этапа (1933-1939 гг.) было осуществлено общее перевооружение гитлеровской Германии, создана современная армия, расширена промышленная и продовольственно-сырьевая база, заняты исходные рубежи и установлены плацдармы для ведения агрессивной войны; на втором этапе (1939-1940 гг.) Германия, разгромив Польшу и западноевропейские государства, практически испытала боеспособность своих вооруженных сил и обеспечила свой тыл для ведения войны против СССР; на третьем этапе (с лета 1940 г. до лета 1941 г.) основная задача военно-экономической подготовки заключалась в мобилизации и использовании ресурсов захваченных стран для нужд немецкой военной экономики, придании самой экономике большей эффективности.

В это время Германия завершила подготовку театра военных действий, проводила мобилизацию военных и экономических ресурсов не только в самой Германии, но и по всей континентальной Европе, осуществляла необходимые военно-политические и дипломатические мероприятия для создания наиболее благоприятных политических и стратегических условий ведения войны против Советского Союза.

К середине 1941 г. Германия установила господство над обширной территорией от Нарева до Бискайского залива и от устья Дуная до Ла-Манша. Начиная с 1938 г., когда немецкие фашисты осуществили аншлюсе, т.е. захватили Австрию, под иго немецких и итальянских захватчиков подпали народы Чехословакии, Албании, Польши, Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии, Люксембурга, Франции, Югославии, Греции.

Гитлер перекроил карту Европы. После раздела Чехословакии на чешских землях был создан «протекторат Богемии и Моравии», а Словакия была, по указанию из Берлина, провозглашена «независимой». Чехословацкая Судетская область и ряд приграничных районов были включены в состав рейха. Расчленению подверглась после поражения и Польша. От нее были отторгнуты и присоединены к рейху значительные территории, в том числе Гданьск (Данциг) и польское Поморье, Познанщина, Верхняя Силезия. Из остальных польских земель Германия создала так называемое генерал-губернаторство с центром в Кракове. Территория фашистского рейха была расширена далее путем аннексии французских провинций Эльзаса и Лотарингии, бельгийских департаментов Эйпен и Мальмеди и кантона Сент Вита. Целиком был включен в состав Германии Люксембург и некоторые районы Югославии.

Союзники Германии получили свою долю добычи: Италия присоединила к себе путем личной унии захваченную ею в апреле 1939 г. Албанию, значительную часть принадлежавшего Югославии Далматипского побережья с прилегающими островами и г. Котор на Черногорском побережье; Венгрия получила Закарпатскую Украину, Южную Словакию, югославскую Западную Воеводину. Болгария захватила югославские и греческие части Македонии, а также Западную Фракию. В Хорватии, Сербии и Черногории были образованы вассальные марионеточные государства. Угодное оккупантам правительство было посажено в Греции.

Франция была разделена на две зоны – оккупированную и неоккупированную. Неоккупированной зоной управляло правительство коллаборационистов во главе с маршалом Петэном, покорно выполнявшее все распоряжения Берлина. Под оккупацией или под контролем Германии находились также Бельгия, Голландия, Дания и Норвегия.

Гитлеровская Германия контролировала значительную часть Европы. Собственно Германия занимала территорию 900 тыс. кв. км с населением до 117 млн. человек.

Уже после захвата Чехословакии военно-промышленная база Германии по производству стрелково-артиллерийского вооружения и боеприпасов расширилась почти на 74) а по производству самолетов, танков и тягачей – приблизительно на 76 часть[25].

Экономические последствия побед Германии на западе и в Юго-Восточной Европе не могли быть предусмотрены даже самыми смелыми расчетами руководства германской военной экономики. В руки Германии попала высокоразвитая промышленность европейских стран, таких, как Франция, Бельгия, Голландия, Люксембург. Это позволило Германии использовать значительную часть своей промышленности для производства товаров широкого потребления и поддерживать довольно высокий уровень жизни подданных третьей империи.

Германия вывозила из оккупированных стран значительную часть сырья и готовой продукции. Так, из Франции вывозилось 29% произведенного здесь угля, 80% запасов нефти и топлива, 74% железной руды, 51% стали, проката и чугуна, 75% меди, 64% никеля, 76% платины, 40% бокситов, 75% алюминия и т.п. Из готовой продукции французской промышленности Германия забирала 70% автомобилей, 45% радио- и электрооборудования, 75% строительных материалов, 79% судов, 90% продукции авиационной промышленности, использовала 22% электроэнергии[26].

Германские банки при помощи оккупационных властей заставляли предпринимателей и банки других стран продавать им по низким ценам акции и, таким образом, становились фактическими владельцами предприятий. Например, югославские рудники бора прибрал к рукам посредством жульнических операций «Прейсише штатсбанк».

Немецкие монополии устанавливали свой контроль и под видом смешанных обществ. Решающий голос там имели немецкие акционеры. Так, известный немецкий концерн «ИГ Фарбениндустри» стал обладателем 51% акций французской компании «Франколор». Лотарингская стальная индустрия была поделена между пятью немецкими концернами: «Герман Геринг-верке», Клёкнера, Рехлинга, Флика и Штумма[27].

Ведущие немецкие банки «Дейче банк», «Дрезднер банк» непосредственно или через подчиненные им банки установили контроль над значительной частью экономики Чехословакии.

Богатая добыча досталась концерну «Герман Герингверке», который захватил: в Австрии – металлургический концерн «Альпине Монтангезельшафт», в Чехословакии – заводы вооружения Шкода в Брно, в Польше – всю силезскую тяжелую промышленность, в Румынии он установил контроль над заводами Речица, производившими 4/5 стали в стране, во Франции – над железной рудой в Лотарингии и над многими другими промышленными предприятиями в европейских странах.

Резко улучшилось положение с сырьем. Напомним, что перед началом войны Германия имела всего лишь семь видов стратегического сырья из необходимых для военного производства 30 видов. Запасы сырья были недостаточны для ведения долговременной войны. Теперь в руки Германии, кроме значительного количества сырья, захваченного в оккупированных странах, попали и источники этого сырья. Расход имевшегося у Германии стратегического сырья оказался ввиду краткосрочности военных кампаний меньше ожидаемого. Германия получила большие запасы продовольствия и жидкого топлива. Фашистская империя вывозила олово и цинк из Югославии, бокситы – из Венгрии, Югославии и Норвегии, сурьму – из Югославии, серу и пириты – из Италии и Норвегии, ртуть – из Испании, лес – из Польши, скандинавских государств, Юго-Восточной Европы, нефть – из Румынии.

Только в западноевропейских странах захваченные гитлеровской Германией запасы сырья (от начала войны до 1941 г.) составляли: цветных металлов – 365,4 тыс. т, чугуна – 272 тыс., железного лома – 1860 тыс., каучука и изделий из него – 12,2 тыс., химических продуктов – 164 тыс. т, не считая огромных запасов кожевенного, текстильного сырья и готовых изделий[28].

По-прежнему германская экономика ощущала нехватку меди и каучука.

Захват Польши, а затем победы на западе позволили гитлеровскому руководству получить даровую рабочую силу. Сначала это были военнопленные, направлявшиеся на работу в сельское хозяйство и промышленность Германии, а затем иностранные рабочие, сотни тысяч которых были угнаны на рабский труд в Германию. Только в сельском хозяйстве Германии было использовано свыше 1 млн. человек, главным образом польских военнопленных. Таким образом высвобождалось значительное число немцев, в которых так нуждалась германская армия.

Германия усилилась благодаря секвестрам государственной и частной собственности в оккупированных странах. Так, Германия конфисковала всю собственность Польши. Оккупированные страны подвергались беспощадной финансовой эксплуатации. Только в виде платежей, штрафов и т.п. Германия получала 60 млрд. марок. Значительные выгоды приносила Германии клиринговая система, позволявшая ей, искусственно меняя соотношения между курсом рейхсмарки и местных валют, поставить всю внешнюю торговлю оккупированных и зависимых стран под немецкий контроль.

Цель всех военно-экономических мероприятий Германии в порабощенной Европе, т.е. цель «нового порядка», провозглашенного Гитлером, заключалась в том, чтобы поставить всю экономику Европы на обслуживание нужд великогерманской империи. Поскольку немцы были провозглашены «нацией господ», то все остальные народы были отныне призваны служить новоявленным господам.

Кроме установления многосторонней клиринговой системы, планировалось и частично было осуществлено превращение захваченных стран в аграрно-сырьевые придатки рейха. Промышленное производство сохранялось там, поскольку это было необходимо для ведения войны и главным образом на военное время.

Для наилучшей эксплуатации богатств захваченных стран были созданы специальные военно-экономические органы. При верховном командовании вооруженных сил имелось управление военной экономики и промышленности. Как только германские войска оккупировали какую-нибудь страну, там немедленно создавался военно-экономический орган в виде штаба, инспекции или комендатуры. Эти учреждения осуществляли полный контроль над экономикой оккупированной страны. 27 апреля 1940 г. был создан военно-экономический штаб «Норвегия», спустя месяц – подобный штаб «Дания», в июне того же года – военно-промышленные инспекции «Голландия» и «Бельгия». Во Франции военно-экономическому штабу под таким же названием были подчинены четыре инспекции[29]. Уже к концу 1940 г. «хозяйственное пространство» Германии составляло 4 млн. кв. км с населением в 333 млн. человек.

Готовясь к нападению на СССР, германское правительство приняло ряд мер для военно-экономической подготовки. Опираясь на коллаборационистские круги оккупированных и подчиненных стран, гитлеровская Германия с помощью карательных мер и угрозы голодом заставила работать на себя значительную часть промышленности этих стран.

В августе 1940 г. началось систематическое использование экономики оккупированных или подчиненных стран для нужд германского хозяйства, в первую очередь военного. В предвидении нападения на Советский Союз германские военно-планирующие органы заблаговременно распределили заказы в промышленности оккупированных стран. Только в одной Бельгии нужды германских вооруженных сил обслуживала половина рабочих и служащих, или более 900 тыс. человек. К концу 1940 г. немецкие оккупанты добились восстановления работы польской промышленности до 2/3 ее производственной мощности[30].

18 октября 1940 г. был издан декрет о втором четырехлетием плане. Суть плана состояла в проведении полной милитаризации Германии, укреплении ее сырьевой базы и дальнейшем росте военной промышленности. Дело заключалось в том, что в связи с легкими победами на западе в Германии на первых порах начали свертывать некоторые отрасли промышленности, например производство боеприпасов, и до конца 1940 г. уровень производства продолжал снижаться. Цель новой «четырехлетки» заключалась в том, чтобы резко увеличить объем военного производства. Для реализации поставленных задач в интересах крупного финансового капитала законодательным путем было закрыто множество мелких предприятий, а их оборудование и рабочая сила были переданы крупным монополиям. Экономические показатели Германии по основным видам производства в конце 1940 – начале 1941 г. стали возрастать.

Германия захватила в оккупированных странах сталелитейную промышленность, которая к лету 1941 г. выплавляла 16 млн. т стали. Таким образом, вместе с промышленностью самой Германии ежегодная выплавка стали, которую имели в своем распоряжении гитлеровцы, достигла 43 млн. т[31].

Производство алюминия возросло с 194 тыс. т в 1939 г. до 324 млн. т в 1941 г., что дало возможность значительно увеличить выпуск самолетов. В 1940/41 г. производство самолетов в Германии возросло на 40% по сравнению с 1938 г.[32]

Добыча угля в Германии и захваченных ею странах увеличилась до 404 тыс. т в 1941 г. Это позволило Германии не только полностью удовлетворять потребности промышленности и нужды немецкого населения, но и экспортировать уголь в союзные и нейтральные страны. Запасы жидкого топлива на складах составляли к началу 1941 г. более 2,5 млн. т.

С 1940 г., когда была практически поставлена цель подготовки войны против СССР, в Германии резко возросло военное производство. В 1941 г. среднемесячное производство артиллерийско-стрелкового вооружения составляло (в млн. рейхсмарок) 74,3 (1940 г. – 56,4), танков – 32 (1940 г. – 14,3), самолетов – 371 (1940 г. – 345,1)[33]. Подчинив себе экономику Европы, фашистская Германия стала одной из сильнейших держав мира.

«12 заповедей» немецких фашистов

Победа в войне против СССР должна была, согласно планам гитлеровцев, обеспечить им безраздельное господство на европейском континенте и полностью удовлетворить потребность Германии в продовольствии, сырье и рабочей силе. Планы эксплуатации территории СССР в общих чертах намечались немецкими фашистами еще до прихода их к власти, в 20-е годы. Во время подготовки нападения на СССР и немедленно после начала советско-германской войны замыслы гитлеровцев были конкретизированы.

25 мая 1940 г. рейхсфюрер СС Гиммлер представил Гитлеру письменные соображения об обращении с местным населением восточных областей. «Соображения» были одобрены Гитлером и утверждены им в качестве директивы. Этот строго секретный документ был дан для прочтения под расписку самому узкому кругу лиц, непосредственно связанных с проведением немецкой политики на оккупированных землях Польши, а также нескольким высшим лицам рейха, в том числе Гессу, Дарре, Ламмерсу и Борману. Как явствует из других документов более позднего времени, речь шла о генеральном плане германизации населения Польши и Советского Союза, так называемом «плане Ост». Хотя текст самого плана до сих пор не обнаружен, но из найденных документов видно, что речь шла о выселении в течение 30 лет 31 млн. человек из Польши и Советского Союза и поселении на их место немецких колонистов. Оставшееся на этих землях славянское население намечалось онемечить или уничтожить[34].

В конце 1940 г. отдел экономики и вооружений верховного командования вооруженных сил, возглавляемый генералом Томасом, развернул интенсивную работу по сбору и обобщению сведений относительно народного хозяйства Советской страны. Была составлена специальная картотека, в которой были зарегистрированы все важнейшие советские предприятия. В начале 1941 г. обобщением всевозможных данных о советской экономике занялся созданный для этой цели специальный штаб «Россия»[35].

С апреля 1941 г. вся деятельность по подготовке мероприятий по ограблению Советского Союза протекала под руководством Геринга. 29 апреля 1941 г. на специальном совещании с участием представителей вооруженных сил было решено в целях наиболее полной экономической эксплуатации захваченных территорий Советского Союза учредить «Экономический штаб Востока» со специальными хозяйственными инспекциями и командами в крупнейших городах европейской части Советского Союза. Сотрудники команд по грабежу должны были действовать в соответствии с выработанными для них «12 заповедями». Эти «заповеди» предписывали им быть жестокими и беспощадными с советскими людьми, грабительски использовать все ресурсы страны. Одна из этих «заповедей» гласила: «Чем упорнее вы будете, тем изобретательнее могут быть ваши методы достижения этой цели. Выбор методов предоставляется на усмотрение каждого из нас…»[36]

«…Только ваша воля должна быть решающей, однако эта воля может быть направлена на выполнение больших задач. Только в таком случае она будет нравственна и в своей жестокости Держитесь подальше от русских, они не немцы, а славяне», – было записано в другой «заповеди».

Как заявил на Нюрнбергском процессе один из советских обвинителей Л.Р. Шейнин, «…под непосредственным руководством подсудимого Геринга была заранее предусмотрена, подготовлена, обучена и вымуштрована целая армия грабителей всех рангов и специальностей для организованного расхищения и разграбления народного достояния СССР»[37].

Геринг в качестве уполномоченного по проведению фашистского четырехлетнего плана составил обширную программу экономической эксплуатации территорий Советского Союза и населяющих его народов, которая зафиксирована в так называемой «Зеленой папке» Геринга.

В «Зеленой папке» содержался тщательно и детально разработанный план эксплуатации и разграбления народного хозяйства СССР. Ни одна отрасль советской экономики не ускользнула от внимания гитлеровцев. Для каждой экономической области были сделаны соответствующие «рекомендации». Все они были проникнуты одной общей мыслью: грабить побольше, грабить поэффективней, не считаясь ни с кем и ни с чем. Вывезти в Германию как можно больше продовольствия и нефти – такова была главная экономическая задача, поставленная гитлеровским руководством.

«Совершенно неуместно мнение о том, – говорилось в документе, – что оккупированные области должны быть возможно скорее приведены в порядок, а экономика их восстановлена. Напротив, отношение к отдельным частям страны должно быть чрезвычайно разнообразным. Восстановление порядка должно производиться только в тех областях, в которых мы можем добыть значительные резервы сельскохозяйственных продуктов и нефти»[38].

В соответствии с директивой Гитлера о нанесении возможно большего ущерба собственно России предусматривалось проведение мероприятий, целью которых было разрушение производительных сил, в первую очередь промышленного производства в главных промышленных районах России, прежде всего в Москве и Ленинграде, а также в прилегающих к ним районах. Одновременно планировалось прекратить снабжение населения этих областей продовольствием и товарами первой необходимости, что означало голодную смерть для десятков миллионов людей. В документе цинично указывалось: «Многие десятки миллионов людей в этом районе окажутся лишними и вынуждены будут или умереть, или выехать в Сибирь. Всякие попытки спасти население от голодной смерти путем импорта излишних продуктов из черноземные районов происходили бы за счет вывоза продуктов питания в Европу. Такой вывоз продуктов снизил бы военную мощь Германии и подорвал бы в Европе и Германии силу сопротивления блокаде»[39].

16 июля 1941 г. Кейтель отдал приказ всем частям германской армии неуклонно выполнять эти директивы. Тем самым немецкая армия стала прямым соучастником фашистских преступлений.

Позднее, в августе 1942 г., на совещании рейхскомиссаров оккупированных областей и представителей военного командования Геринг с подчеркнутым цинизмом говорил: «Когда-то это называли разбоем. Это соответствовало формуле отнимать то, что завоевано. Теперь формы стали гуманнее. Несмотря на это, я намереваюсь грабить и грабить эффективно»[40].

Политическими проблемами будущих оккупированных территорий Советского Союза Гитлер поручил ведать одному из теоретиков национал-социализма Розенбергу. Еще в 1933 г. остзейский барон Альфред Розенберг опубликовал книгу «Миф XX столетия», которая стала важнейшим пособием фашистских расистов. В этой книге Розенберг с претензией на научность разбирал характерные особенности различных цивилизаций и культур и приходил к выводу, что только арийская раса сохранила способность к дальнейшему развитию. Фашистский «теоретик» поучал: «должна быть установлена диктатура людей высшего порядка над людьми низшего порядка». К первым Розенберг причислял «нордическую расу», в первую очередь немцев, ко вторым – все другие народы, прежде всего славян.

Подобно Гитлеру, Розенберг твердил, что в Россию культура была привнесена немцами. «У русских же всегда дремало стремление к безграничному распространению, необузданная воля к разрушению всех форм жизни, ощущаемых лишь как голое ограничение. Смешанная монгольская кровь, даже сильно разбавленная, вскипала еще при всяком потрясении русской жизни и увлекала людей на дела, зачастую непонятные даже самому участнику». Эти дикие представления о русском народе вдалбливались фашистскими теоретиками изо дня в день в головы своих сподвижников. Им внушалась мысль о якобы особом предназначении немцев «на этом варварском востоке». Розенберг требовал изгнания русского народа из Европы, вытеснения его в Азию, ибо «на западе для него нет места». Этому оголтелому расисту и ненавистнику советского народа и была поручена разработка политических планов относительно советских территорий, которые Германия намеревалась захватить.

В одном из секретных документов, подготовленных Розенбергом в начале апреля 1941 г., он предлагал расчленить Советский Союз на ряд областей. Наиболее жесткие меры он считал нужным применить против России – «Великороссии с Москвой как центром», которую он собирался максимально ослабить и превратить в область ссылки нежелательных элементов, т.е. создать на этой территории гигантский концентрационный лагерь. Он хотел отделить прибалтийские республики – Латвию, Литву и Эстонию – от СССР. Их предполагалось заселить представителями «нордической расы» – скандинавами, голландцами, а позднее, после неизбежной, по мнению гитлеровцев, капитуляции Англии, и англичанами. «Независимая» Украина и присоединенные к ней «Донская область» и Кавказ образовывали «Черноморский союз», который и должен был служить для немцев «жизненным пространством», откуда народ господ черпал бы продовольствие и сырье[41]. Впрочем все эти проекты, изложенные Розенбергом в памятной записке от 2 апреля 1941 г., были лишь более детальным повторением старых бредовых идей немецких фашистов, относящихся еще к 20-м годам. Но теперь все эти планы вдруг получили особо зловещее звучание.

20 апреля Розенбергу было поручено возглавить работу по уточнению немецкой оккупационной политики на востоке. В апреле – мае 1941 г. из недр подчиненных ему ведомств выходит серия инструкций для имперских комиссаров будущих оккупированных земель на востоке. Из всех этих инструкций явствовало, что Германия намерена расчленить Советский Союз, обескровить его, превратить советские территории в немецкие колонии, а их население – поработить.

За три дня до нападения на СССР Розенберг заявил своим ближайшим сотрудникам: «Задача накормить немецкий народ стоит первой в списке требований Германии на востоке. Южные (русские) территории должны будут служить для питания немецкого народа. Мы не видим абсолютно никаких причин для обязательств с нашей стороны кормить также русский народ продуктами этой дополнительной территории… Будущее уготовило для русских весьма тяжелые годы»[42].

Реализация программы порабощения советских людей началась немедленно после нападения на СССР. 16 июля 1941 г. Гитлер созвал совещание высших должностных лиц третьего рейха, на котором изложил детальную программу раздела СССР. В протоколе совещания, составленном Мартином Борманом, одним из наиболее влиятельных лиц фашистского государства, записано, что Гитлер провозгласил целью войны захват территорий СССР до Урала. Намечалось присоединить к Германии, т.е. превратить в области фашистской империи, Прибалтику, Крым с прилегающими районами, волжские районы. Немецкой концессией, «военной колонией», становилась Бакинская область. Украине, Белоруссии и другим районам Советского Союза готовилась участь колоний Германской империи, несмотря на различные формы административного устройства, которые немецкие завоеватели собирались им придать.

На территориях Эстонии, Латвии, Литвы и Белоруссии предполагалось создать германский протекторат во глазе с имперским комиссаром. На этих территориях должны были проводиться «германизация подходящих в расовом отношении элементов, колонизация представителями германской расы и уничтожение нежелательных элементов»[43]. Таким образом, и прибалтийским народам угрожало либо онемечение, либо смерть. В ходе войны немецкие фашисты следовали этой человеконенавистнической политике. Крупнейшие центры страны, прежде всего Ленинград, были обречены на разрушение. В документе совещания от 16 июля говорилось: «Фюрер хочет сравнять Ленинград с землей, с тем чтобы затем отдать его финнам»[44].

Гитлер не скрывал, что цель нацистских руководителей заключалась в навечном присоединении советских земель к Германии. «…Мы сами, – говорил Гитлер на совещании 16 июля 1941 г., – должны совершенно ясно отдавать себе отчет, что мы никогда не уйдем из этих стран»[45]. Гитлер предлагал руководствоваться таким принципом: «Никогда никакой военной силы не должно быть создано к западу от Урала, если даже нам придется вести войну еще 100 лет с этой целью. Всякий преемник фюрера должен знать, что безопасность рейха существует в том случае, если к западу от Урала не будет никаких иностранных армий. Германия сама будет защищать эти районы от всех могущих представиться опасностей. Наш железный принцип сводится и будет сводиться к следующим целям: мы не должны никому разрешать, кроме немцев, носить оружие»[46].

13 марта 1941 г. верховное командование германских вооруженных сил издало секретный приказ – дополнение к директиве № 21 (план «Барбаросса») – о мероприятиях, которые следует проводить в зонах, объявляемых оперативными. Здесь рейхсфюрер СС получал особые полномочия и под собственную ответственность проводил меры по ликвидации политического устройства этих областей. Но, подчеркивалось в директиве, главнокомандующие войсками в каждой области (они делились на три: Северная – Прибалтика, Центральная – Белоруссия, Южная – Украина) является высшим начальником, и ему надлежит вершить правосудие в тесном сотрудничестве с назначенными рейхскомиссарами оккупированных советских областей[47]. Следовательно, речь шла о тесном сотрудничестве военного командования с СС в осуществлении политики Германии на оккупированных советских территориях. Немецкие генералы несут, таким образом, полную ответственность за совершенные злодеяния.

Прежде всего – уничтожить военнопленных, а затем мирных жителей…

Одной из составных частей плана войны против СССР было уничтожение советских военнопленных. В марте 1941 г. верховное командование созвало секретное совещание начальников отделов военных округов по делам военнопленных и офицеров главного командования. Начальник управления по делам военнопленных генерал-лейтенант Рейнеке заявил, что в связи с подготовкой войны против СССР необходимо позаботиться о подготовке лагерей для будущих пленных. Лагери должны были представлять собой открытое пространство, огороженное колючей проволокой. Участники совещания получили прямую инструкцию об обращении с советскими военнопленными, «предусматривавшую расстрел без всякого предупреждения при попытке к бегству»[48].

30 марта верховное командование собрало высших офицеров, которые должны были командовать войсками в войне против СССР. Это было совещание, подобное тем, которые Гитлер созывал накануне войны против Польши (22 августа 1939 г.) и перед наступлением на Западном фронте (23 ноября 1939 г.). В длинной речи Гитлер подчеркнул особенность новой войны, которую он давно мечтал осуществить, – войны двух различных мировоззрений. В этом выступлении Гитлер заявил об особой подсудности в оккупированных областях, вернее о ликвидации всякого правосудия, об истреблении советских «комиссаров и функционеров». Советских партийных работников и политических руководителей Красной Армии запрещалось рассматривать как военнопленных. Будучи взяты в плен, они должны были немедленно передаваться специальным отрядам SD (служба безопасности), а в случае невозможности это сделать подлежали расстрелу на месте. Гитлер заранее оправдывал насилия и убийства, которые немецкие солдаты могли совершать на оккупированных территориях, и настаивал, чтобы военные суды не применяли к солдатам в этих случаях строгих наказаний. Практически это был призыв к убийству советских граждан. Гитлер заявил, что в войне против Советского Союза надо отбросить всякую солдатскую этику и законы ведения войны и быть беспощадным, ибо речь идет не только о том, чтобы разгромить Красную Армию, но и «на все времена искоренить коммунизм»[49].

12 мая 1941 г. верховное командование германских сухопутных сил издало директиву об отношении к советским комиссарам и политработникам, попавшим в немецкий плен. В ней предлагалось пленных этих категорий передавать службе безопасности и полиции для последующего уничтожения.

Параграф 3 директивы гласил: «Политические руководители в войсках не считаются пленными и должны уничтожаться самое позднее в транзитных лагерях. В тыл не эвакуируются»[50]. Йодль сделал такую приписку к проекту директивы: «Следует считаться с возможностью репрессий против германских летчиков. Лучше всего поэтому представить это мероприятие как расплату»[51]. Эта приписка как нельзя лучше характеризует вероломство и злодейство немецкого генералитета, отрицающего свое участие в преступлениях гитлеровцев. Но и в отношении военнопленных других категорий действовала директива верховного командования вооруженных сил, в которой, в частности, указывалось, что применение оружия против советских военнопленных считается правомерным и освобождает караульных от «обязанностей разбираться в формальностях». Охране предписывалось открывать огонь по пленным, пытающимся совершить побег, без предупреждения. В этом документе, изданном еще до начала войны, содержался почти открытый призыв к убийству военнопленных. Убийцы заранее освобождались от всякой ответственности. Следует подчеркнуть, что за этот приказ прямую ответственность несло германское верховное командование, прежде всего его руководители – Кейтель, Йодль и Хойзингер.

На Нюрнбергском процессе советский обвинитель генерал Руденко спросил Кейтеля: «Значит, вы не отрицаете, что еще в мае, более чем за месяц до войны, уже был запроектирован документ об уничтожении русских политических и военных работников. Вы не отрицаете этого?

Кейтель: Нет, я не отрицаю этого, это было результатом тех распоряжений, которые были доведены до сведения и письменно разработаны генералами в данном документе»[52].

Немецкие фашисты вместе со своими генералами со свойственной им педантичностью за четыре недели до войны с СССР запланировали также и убийства мирных жителей на оккупированной территории без суда и следствия. В соответствующей директиве указывалось, что арестованные подозрительные лица немедленно должны быть доставлены к офицеру, который тут же решает, должны ли они быть расстреляны. В отношении советских мирных жителей устанавливался полный произвол военщины.

Директивы немецкого военного командования, изданные накануне нападения на СССР, отражали те злодейские планы, которые выработали гитлеровцы. В дальнейшем в ходе войны немецкие фашисты и их сателлиты проводили чудовищную политику геноцида, приведшую к уничтожению миллионов людей.

Немецкая разведка против СССР

В начале сентября 1940 г. начальник абвера (военной разведки) адмирал Канарис получил приказ Йодля усилить разведывательную деятельность в связи с подготовкой операций против СССР. Йодль предупреждал, что немецкие приготовления не должны создавать впечатления у Советского Союза, что Германия готовит наступление на востоке. Подобный же приказ был сообщен и всем другим родам войск.

В предыдущие годы немецкой разведывательной службе не удалось создать на территории Советского Союза достаточно эффективной шпионской сети. Бдительность советских людей разрушала не одну попытку германской разведки. Видный сотрудник абвера Леверкюн писал после окончания второй мировой войны, что «засылка в Россию агентов из Германии была возможна лишь в очень редких случаях»[53]. Однако к его утверждению следует относиться с осторожностью. Информация, которая изучалась в Берлине, состояла, как правило, из агентурных данных, сообщений прессы, рассказов возвращающихся из Советского Союза или следовавших транзитом через советскую территорию корреспондентов, дельцов и туристов. Важным источником информации были сведения, получаемые от военно-дипломатических представителей Германии в Советском Союзе и соседних с ним государствах[54].

К числу вспомогательных учреждений немецкой разведки принадлежал специальный институт-библиотека, в котором были собраны все материалы о России, имевшиеся в Германии. Перед войной институт, находившийся в Бреслау, занимался сбором сведений о советской экономике, шоссейных и железных дорогах, отношениях между народами, населяющими Советский Союз, политической жизни в стране, словом, всем комплексом вопросов, касающихся Советского Союза. Позднее институт был переведен в Берлин и стал известен как «Ванзее институт», по названию предместья Берлина, в котором он был размещен[55].

Различные немецкие разведывательные учреждения пытались использовать в целях шпионажа против СССР захваченные после поражения Польши документы польской разведки, которая в предвоенные годы вела обширную шпионскую работу против Советского Союза. Была также частично выявлена и привлечена к сотрудничеству агентура польских разведывательных органов, а также бежавших в Германию и Скандинавию офицеров и сотрудников секретных служб из прибалтийских государств. Все же эти попытки не давали желаемого эффекта. С большим успехом немецкая секретная служба воспользовалась ситуацией, создавшейся после поражения Польши. Перемещение населения с запада на восток и в обратном направлении, вызванное поражением Польши, открыло немецкой разведке новые широкие возможности для шпионажа против СССР на территории западных областей Украины и Белоруссии, а также Литвы, Латвии и Эстонии.

Хотя значительное число засланных немецких агентов обезвреживалось тут же, на советско-германской границе, частично им удавалось проникнуть в глубь советской территории, а некоторым даже достичь таких важных центров, как Ленинград и Киев[56]. Благодаря действиям своей агентуры и воздушной разведки немецкое командование располагало данными о местонахождении полевых аэродромов, дислокации частей Красной Армии. Сведения о вооружении и снаряжении Красной Армии, судя по дневникам генерал-полковника Гальдера, далеко не отличались точностью. Немецкая агентура часто путала вооружение Красной Армии, производимое в Советском Союзе, с брошенным на территории Западной Украины и Западной Белоруссии польским вооружением и оснащением и делала отсюда неверные выводы. Широко известен факт, как был поражен Гитлер, узнав уже во время войны о существовании советских танков Т-34 и КВ, и с каким недоверием он с тех пор относился к сведениям немецких разведывательных органов.

Но все же нельзя с достоверностью утверждать, что Германия не располагала существенными данными стратегического характера относительно вооруженных сил и экономики Советского государства. Однако при оценке разведывательных данных верховное командование допускало серьезные ошибки. Так, оно недооценило сведения о возможностях эвакуации советской промышленности на восток. Не доверяло оно данным разведки и об успехах СССР в области техники. Наиболее важным просчетом был, разумеется, просчет немецких политических, дипломатических и разведывательных кругов относительно морального состояния населения СССР и политической стабильности страны. Роковые для гитлеровцев просчеты были допущены и в оценке производственных возможностей промышленности СССР в восточных районах страны. Из важных военных сведений к моменту нападения на СССР немецкая разведка располагала сведениями о советских пограничных укреплениях, данными о некоторых советских дивизиях, дислоцированных в западных областях Советского Союза.

По утверждению Леверкюна, важным источником получения разведывательных данных служила белогвардейская эмиграция. Внедрение немецких агентов в белоэмигрантские организации, где, как считалось, имеются лица, сочувствующие Советскому Союзу, стало особенно интенсивным с начала 1941 г. Специальное внимание было обращено на украинских националистов, от бывшего гетмана Скоропадского до Бандеры, Коновальца и Мельника. Все они находились на содержании гитлеровской разведки. После поражения Польши украинскими националистами непосредственно руководил отдел немецкой разведки, расположенный в Кракове. Еще в 1938 г. абвер начал подготовку диверсионно-террористических групп украинских националистов, обучая их технике террора и различным видам подрывной деятельности. Некоторое ослабление связей с украинскими националистическими антисоветскими организациями произошло в связи с передачей Венгрии в 1939 г. Закарпатской Украины. Бешенству украинских националистических лидеров, рассчитывавших на создание с помощью немцев «Великой Украины», не было предела. На помощь немецкой разведке, пришла… японская, которая взяла на себя руководство бандами Мельника и Бандеры и субсидирование их. Однако по мере приближения сроков нападения на СССР гитлеровцы вновь восстановили связь с украинскими националистами, которые во время советско-германской войны служили гитлеровцам верой и правдой, предавая украинский народ. Они «прославились» как самые жестокие палачи, творившие чудовищные злодеяния на оккупированной немецко-фашистскими захватчиками советской территории.

Одним из важных звеньев немецкой разведывательной сети против Советского Союза была организация в Софии, созданная немецким разведчиком, работавшим в военном атташате германского посольства, доктором Делиусом (настоящее имя Отто Вагнер). Делиус осуществлял сбор военной и экономической информации о Советское Союзе, засылал с Черноморского побережья немецких агентов в Советский Союз. Обязанности сотрудников Делиуса заключались также в ведении шпионажа и подрывной деятельности против других государств, в частности против Соединенных Штатов Америки[57].

Внимание разведывательных органов все больше нацеливалось на восток. Руководитель одного из отделов главного имперского управления безопасности Шелленберг писал в своих мемуарах: «Западные секторы нашей сети безопасности должны быть ослаблены для усиления восточных»[58].

Руководители разведывательных служб – военной и гестапо – периодически обсуждали разведывательные материалы, полученные из СССР. Основные разногласия были по поводу оценки советской военной продукции. Шелленберг считал, что советская тяжелая промышленность находится на довольно высоком уровне. Это, в частности, касалось производства танков. Он был убежден, что в производстве находятся типы танков, превосходящие немецкие. Канарис отказывался в это верить. К своему заключению Шелленберг пришел в связи с приказом Гитлера произвести впечатление на Советский Союз мощью Германии. Для этого в марте 1941 г. советский военный атташе был приглашен посетить танковые заводы и школы подготовки танкистов. Увидев, что отношение военного атташе к показанному совсем иное, чем на то рассчитывали, Шелленберг сделал вывод, что в СССР имеются более совершенные типы танков[59]. Расхождения были и по поводу оценки советской железнодорожной сети вокруг Москвы, вблизи Урала и т.д.

Шелленберг отмечает, что если собранный разведывательными службами материал не укладывался в концепцию военно-планирующих органов, то они попросту игнорировали его.

«Несмотря на склонность Канариса недооценивать технический прогресс, достигнутый Россией, – пишет Шелленберг, – в поздних беседах с ним господствовали страхи, что мы будем теперь вовлечены в войну на два фронта со всеми ей присущими опасностями. Мнение же генерального штаба заключалось в том, что наше превосходство в войсках, техническом оснащении и в военном руководстве настолько велико, что концентрированная кампания против России может быть закончена в течение десяти недель»[60].

Гитлер и Гиммлер разделяли точку зрения Гейдриха о том, что военное поражение настолько ослабит Советское государство, что с помощью политических агентов Германии можно будет добиться его полного крушения. Руководители разведывательных ведомств Канарис и Шелленберг, очевидно, были более осторожны в своих оценках. Канарис, например, пытался предостеречь Кейтеля от недооценки мощи советского строя. Однако Кейтель отклонил его доводы, заявив, что меры, предпринимаемые Гитлером в войне против СССР, настолько сильны, что «советская система, как бы прочно она ни была установлена, не сможет противостоять им»[61].

Деятельность немецкой контрразведки заключалась прежде всего в попытках внедрения своих агентов в советскую разведывательную сеть в Германии с тем, чтобы держать последнюю под своим непрестанным наблюдением и стараться дезинформировать ее. В частности, было решено подбросить советским разведчикам такие материалы, из которых можно было бы заключить, будто германское руководство решило возобновить план «Морской лев» и вести интенсивные операции против Англии[62]. Но эта затея не удалась. Советская разведка располагала вполне достоверной информацией о действительных намерениях Германии. Материалы немецкой разведки, по свидетельству Шелленберга, Гитлер изучал весьма тщательно, требуя представления ему все новых и новых данных о состоянии советских оборонительных сооружений и вооруженных сил[63].

Руководитель абвера Канарис в последние недели перед нападением на СССР проявлял нервозность, так как полагал, что расчеты верховного командования, связанные с прогнозами о ходе и продолжительности военных операций против Советского Союза, нереальны, основаны на неправильных оценках и свидетельствуют о самодовольстве и чересчур большом оптимизме Браухича, Кейтеля, Гальдера и Йодля. Это еще раз подтверждает, что позднейшие заявления немецких генералов, будто они пытались удержать Гитлера от нападения на СССР, не соответствуют действительности. Не кто иной, как Кейтель, заявил Канарису: «Вы можете кое-что понимать в контрразведке, но вы моряк и не пытайтесь давать нам уроки стратегического и политического планирования»[64]. Настойчивость Канариса объяснялась главным образом его страхом перед перспективой ведения войны на два фронта.

Хотя с ноября 1940 г. Гитлер был полностью поглощен изучением информации относительно СССР, он проявлял беспокойство относительно позиции Соединенных Штатов Америки. Немецким разведывательным органам было дано задание выяснить позицию Соединенных Штатов Америки, потенциальные возможности их промышленности, особенно самолетостроительной и судостроительной. От этого, как считали в высших военных кругах, и зависит то количество времени, каким будет располагать Германия до того, когда начнется война на два фронта. Руководители разведывательных служб сходились во мнении, что если производственная мощь США будет поддерживать военные усилия Англии, то это, несомненно, приведет к вторжению на континент. Высадке будет предшествовать мощное воздушное наступление.

Дипломатическая подготовка

Решение о нападении на СССР немедленно оказало соответствующее воздействие и на германскую внешнюю политику, дало ей новый импульс и направление. Вскоре после заключения перемирия с Францией в Компьене перед дипломатическим ведомством рейха встал ряд задач. Наиболее важными среди них были: завершение политической консолидации главных фашистских держав; приспособление внешней политики и экономических ресурсов других союзников и сателлитов Германии к нуждам немецкой военной машины; втягивание в какой-либо форме побежденных государств в предполагаемую войну; проведение систематического политико-дипломатического наступления на позиции Советского Союза, жизненно важные для интересов СССР. Все это должно было привести к созданию благоприятных стратегических, политических и дипломатических условий для будущей войны.

27 сентября 1940 г. фашистские агрессоры – Германия, Италия и Япония – подписали между собой военно-политическое соглашение, в котором был зафиксирован предварительный раздел мира между ними. Германия получала «Евроафриканское пространство», Италия – Средиземноморье, Япония – «Восточноазиатское пространство». К моменту подписания Тройственного пакта Германия значительно укрепила свое положение в Румынии и Венгрии, а также в Болгарии. За месяц до того, 30 августа 1940 г., по решению Германии и Италии от Румынии была отторгнута и передана Венгрии Северная Трансильвания. Совершив этот акт, Германия укрепила свои позиции по отношению к этим двум странам и начала оказывать все большее влияние на их политику. В своей политике по отношению к Румынии Германия руководствовалась в немалой степени интересом к румынской нефти. Румынские нефтерождения в Плоешти были для Германии единственным крупным источником природной нефти. Румыния служила для германского хозяйства важным аграрно-сырьевым придатком. Кроме того, территория Румынии представляла удобный плацдарм для нападения на СССР с юго-запада.

Еще 28 июня 1940 г. Советский Союз потребовал от Румынии возвращения Бессарабии, незаконно отторгнутой у него в 1918 г. Бессарабия была возвращена Советскому государству. Тогда же в состав СССР вошла Северная Буковина, народ которой еще в ноябре 1918 г. принял решение о воссоединении с Советской Украиной. Эти мероприятия имели для СССР немаловажное стратегическое значение в случае нападения гитлеровской Германии.

После второго венского арбитража, в сентябре 1940 г., румынский король Кароль счел за благо отречься от престола. Презираемый и ненавидимый своими соотечественниками, он покинул страну. Демократические силы в Румынии были в то время разобщены и слишком слабы, чтобы взять судьбу страны в собственные руки. Власть была захвачена генералом Ионом Антонеску, фашистом по убеждению и сторонником ориентации на Германию.

В стране была установлена жестокая диктатура. По приглашению Антонеску в Румынию прибыла германская «военная миссия», настолько многочисленная, что фактически это означало оккупацию страны немецкими войсками. 23 ноября 1940 г., вскоре после посещения Антонеску Берлина и Рима, где его воинственные планы в отношении СССР нашли сочувственный отклик, Румыния присоединилась к Тройственному пакту. Вскоре Антонеску подписал с Германией ряд соглашений экономического порядка, которые еще прочнее привязали Румынию к гитлеровскому рейху.

Предоставление затем Германией гарантии целостности Румынии подчеркивало готовность Румынии полностью придерживаться внешнеполитического курса, начертанного Берлином. 5 марта 1941 г. румынский «кондукатор» был вызван в Вену к Герингу, который потребовал максимального расширения производства нефти и решительного сокращения ее вывоза в другие страны. При этом Геринг делал Антонеску весьма прозрачные намеки относительно возможности германо-советской войны и советовал румынскому диктатору усилить противовоздушную оборону нефтяных источников. Антонеску заявил, что 30 румынских дивизий подготовлены к боям. Антонеску не скрывал своей ненависти к Советской стране, утверждая, как всегда делают агрессоры в подобных случаях, будто СССР концентрирует свои войска в Бессарабии. Беседа с Герингом не могла оставить у Антонеску никаких сомнений относительно приближающейся войны с СССР[65].

Спустя три недели, в начале апреля, в связи с подготовкой нападения на Югославию, под предлогом «неуверенности» в отношении позиции СССР, Гитлер через верховное командование вермахта предложил Антонеску «расширить приготовления к обороне на русской границе, не вызывая при этом подозрения России проведением всеобщей мобилизации». Особое беспокойство высказывал Гитлер по поводу охраны нефтяных источников. Гитлер требовал, чтобы все силы, находящиеся в Румынии, немецкие и румынские, были собраны таким образом, чтобы их можно было бы немедленно перебросить на румынский восточный фронт[66]. Но румынский диктатор и поддерживавшие его круги монополистической буржуазии и помещиков и сами питали воинственные намерения в отношении СССР и других своих соседей. Жадно следила румынская правящая клика за войной в Югославии, требуя предоставления Румынии части добычи, а именно Баната.

28 апреля 1941 г. Антонеску убеждал немецкого посланника в Бухаресте Киллингера в необходимости как можно скорее напасть на Советский Союз. В частности, генерал объяснял немецкому дипломату, что необходимо предотвратить «угрозу объединения славян», а историческая миссия Румынии, оказывается, в том всегда и заключалась, чтобы служить барьером «против славян и турок». В связи с этим Антонеску предлагал Германии выйти к Черному морю в двух направлениях: через Львов и через Румынию, установить кондоминиум (совместное владение) над значительной частью Сербии и Греции и развивал другие планы порабощения славянских народов. Первым шагом в этом направлении должно было быть нападение на СССР. Россия будет быстро разгромлена, льстиво заверял Антонеску, Тогда, продолжал он, откроется путь к «нефти Баку и Ирака и к Индии». Антонеску призывал немцев начать войну против СССР как можно скорее, чтобы воспользоваться урожаем на советских полях. Догадываясь о намерениях Германии и о том, что Гитлер занят поисками аргументации для оправдания нападения на СССР, Антонеску провокационно уверял Килленгера, будто бы существует план сотрудничества между Югославией, Грецией, Турцией, СССР и англо-американским блоком[67]. При этом он отлично знал, что на самом деле такого плана не существовало. Хотя румынские правящие круги стояли за скорейшее развязывание войны, директива верховного командования германских вооруженных сил «Об участии иностранных государств в плане „Барбаросса“» предписывала начать переговоры с Румынией «как можно позже». Немецкое командование не очень надеялось на сдержанность своего не в меру темпераментного союзника. Директива верховного командования германских вооруженных сил устанавливала очередность переговоров с союзниками в такой последовательности: Финляндия, Венгрия, Румыния. Что касается Италии, то Гитлер решил ничего не сообщать Муссолини до самого последнего дня[68]. Правительство Антонеску едва сдерживало свое нетерпение: когда же, наконец, начнется война против СССР? Об этом, в частности, в чуть-чуть завуалированной форме спрашивает 30 мая 1941 г. статс-секретаря германского МИДа Вермана посланник Румынии в Берлине. Опасаясь, однако, что преждевременная огласка может вызвать нежелательные политические и военные осложнения, гитлеровцы продолжали держать точную дату нападения в глубокой тайне[69]. Наконец, румынский диктатор был вызван в Мюнхен на 11 июня. Там в присутствии Кейтеля, Йодля и других высших немецких генералов Гитлер сказал Антонеску о своем намерении напасть на СССР. Восторгу румынского диктатора не было предела. Он заверил Гитлера, что Румыния будет активно участвовать в войне с самого первого дня. Рвение Антонеску было принято во внимание. Он был назначен главнокомандующим на румынском участке фронта[70].

За четыре дня до нападения на Советский Союз 18 июня 1941 г.) Гитлер направил Антонеску письмо, в котором сообщил, что на немецкие войска, находящиеся в Румынии, а также на румынские вооруженные силы возлагается обязанность удерживать румынскую территорию. Специальное внимание обращалось на необходимость обеспечить безопасность нефтяных районов, гавань в Констанце и мосты через Дунай от воздушных налетов, парашютистов и диверсантов. Румынской армии предлагалось создать видимость большей концентрации войск на румыно-советской границе, чем это было на самом деле. В дальнейшем предполагались совместные действия румынских и немецких войск на территории Советского Союза[71].

Хортистская Венгрия, получив из рук гитлеровской Германии Северную Трансильванию, а еще раньше Закарпатскую Украину и Южную Словакию, тем самым становилась соучастницей немецкого агрессора. Вся дальнейшая история Венгрии вплоть до вступления ее в войну против Советского Союза была в значительной степени предопределена результатами второго венского арбитража. Хортистскому правительству была брошена и другая приманка: в сентябре 1940 г. Гитлер дал понять, что в будущем возможно полное удовлетворение территориальных претензий Венгрии, которые включали не только всю Трансильванию, но и Банат. Вопрос о Трансильвании и в дальнейшем использовался Германией для того, чтобы заставить Румынию и Венгрию следовать ее политике. 20 ноября Венгрия присоединилась к Тройственному пакту. В дипломатической игре, которую Германия вела осенью и зимой 1940 г. на Балканах, стремясь полностью обеспечить свой тыл в районе балкано-дунайского бассейна в предстоящей войне против СССР, хортистской Венгрии отводилась особая роль. Она заключалась в том, чтобы оказать помощь Германии в нейтрализации Югославии, а если это не удастся, то в войне на уничтожение югославского государства.

В связи с этим Германия не возражала против заключения между Венгрией и Югославией договора о «вечном мире», который и был подписан в Белграде 12 декабря 1940 г. Некоторые венгерские и югославские круги рассчитывали на то, что договор в дальнейшем может быть использован для противодействия установлению германского господства на Балканах. То же полагали и в англо-американских кругах. Однако этим надеждам не удалось осуществиться. Германия с особым вниманием наблюдала за тем, чтобы развитие событий шло в нужном ей направлении, и не допускала никаких отклонений от начертанного ею для балканских государств курса. Это было тем более легко сделать, что другие великие державы либо устранились от участия в балканских делах, либо не обладали реальными возможностями, чтобы противостоять немецкому натиску. Только Советский Союз несколько раз проявлял свое отрицательное отношение к планам установления немецкого господства на Балканах.

Осенью 1940 г. и в начале 1941 г. между Германией и Венгрией усилились контакты и по военной линии. В декабре 1940 г. штаб верховного командования вермахта посетил военный министр Венгрии Барт. В результате последовавших переговоров Венгрия дала свое принципиальное согласие на участие при определенных обстоятельствах в войне против Югославии, СССР, а также изъявила готовность пропустить немецкие войска через территорию Венгрии[72]. Венгрия согласилась также выставить для войны против СССР 15 соединений.

Попытки некоторых влиятельных венгерских кругов во главе с премьер-министром Палом Телеки проводить политику балансирования между германо-итальянским блоком и англо-американским с тем, чтобы добиться осуществления аннексионистских требований, не принимая при этом активного участия в военной агрессии гитлеровской Германии, окончились неудачей. 27 марта 1941 г. Гитлер передал венгерскому министру иностранных дел Стояи «пожелание», чтобы Венгрия приняла участие в наметившемся нападении на Югославию. «В случае конфликта, – заявил Гитлер, – Германия не будет ставить ограничений ревизионистским требованиям Венгрии»[73].

На следующий день Стояи вручил Гитлеру ответ венгерского диктатора Хорти. Ответ гласил: «Я целиком и полностью с Германией»[74].

6 апреля Германия напала на Югославию, а спустя пять дней нанесла удар в спину Югославии и Венгрия. Венгерские правящие круги рассчитывали получить за свое предательство крупную награду: югославские земли – Банат и Бачку, а в будущем рассчитывали и на поддержку Германии в их претензии на Фиуме, захваченном Италией после первой мировой войны. В результате раздела Югославии Венгрия получила лишь Бачку. Предав своего соседа Югославию и оккупировав югославские земли, Венгрия была теперь связана гитлеровской Германией по рукам и ногам.

У Гитлера уже не было после этого сомнения, что Венгрия примет участие и в войне против Советского Союза. Убеждены были в этом и ответственные военные руководители Венгрии. Начальник венгерского генерального штаба генерал Верт в памятной записке правительству от 6 мая 1941 г. предлагал в предвидении нападения на СССР немедленно заключить с Германией военно-политический союз[75]. Между генеральными штабами Германии и Венгрии начались переговоры, уточняющие конкретные задачи Венгрии в случае войны против СССР. Все же Гитлер тщательно скрывал от Венгрии, впрочем как к от других своих союзников и сателлитов, точную дату нападения. Однако в Европе в то время уже мало кто сомневался, что вскоре начнется германо-советская война.

15 июня Риббентроп сообщил немецкому посланнику в Венгрии Эрдмансдорфу, что «самое позднее в начале июля» Гитлер собирается «прояснить германо-советские отношения», и потребовал, чтобы Венгрия провела соответствующие военные мероприятия на своей границе[76].

Спустя четыре дня, в Будапешт прибыл генерал Гальдер. Он сообщил, что война с СССР – вопрос самого ближайшего времени, и предлагал венгерскому генеральному штабу обратить внимание на укрепления линии Карпат. В то же время он рекомендовал не предпринимать ничего такого, что могло бы вызвать тревогу на советской стороне и тем помешать железнодорожным перевозкам немецких войск. Гальдер не требовал от Венгрии немедленного выступления, хотя и дал понять, что участие венгерской армии в войне против СССР не исключено. 21 июня Гитлер направил Хорти письмо, в котором сообщал о начале войны против СССР, благодарил его за мероприятия на венгеро-советской границе; они, по его мнению, создают безопасность немецкой армии от фланговых ударов и сковывают советские вооруженные силы. Однако в послании не содержалось прямого приглашения вступить в войну. В планы немецкого командования не входило немедленное участие Венгрии в войне. Кроме того, Гитлер полагал, что по политическим соображениям целесообразно заставить правящие круги Венгрии «бороться» за право воевать против «большевистской России», а Германия в этом случае могла не брать на себя обязательств относительно будущих территориальных компенсаций Венгрии. Психологический расчет был точен: венгерские фашисты были обеспокоены. Только на второй день войны против СССР, когда нервозность в венгерских правящих кругах достигла высокого накала, венгерское правительство «было приглашено» принять участие в войне против СССР.

27 июня Венгрия объявила войну СССР.

С точки зрения военно-политического руководства гитлеровской Германии, наиболее надежным союзником в предстоящей войне против СССР была Финляндия. Еще во время советско-финского конфликта финское правительство обращалось к Германии за помощью.

Несмотря на мирный договор между СССР и Финляндией, подписанный 12 марта 1940 г., финские фашиствующие реваншистские круги не оставляли планов войны против СССР. С лета 1940 г. между политическими и военными ведомствами Германии и Финляндии налаживается тесное сотрудничество на базе антисоветской политики.

В феврале 1941 г. Финляндию посетили начальник оперативного отдела германских военно-воздушных сил генерал Зайдель и начальник штаба немецких сил в Норвегии полковник Бушенхаген. В то время как визит Зайделя носил главным образом характер представительства, Бушенхаген вел переговоры с начальником финского генерального штаба генералом Хейнрихсом о возможности ведения войны против Советского Союза. Из бесед выяснилось, что финская армия будет готова прикрыть концентрацию немецких войск на территорий Финляндии в районе Саала – Кандалахти (Кандалакша) и готова сама принять участие в войне. Бушенхаген делал вид, будто он рассматривает чисто умозрительные варианты, из чего финнам не следует делать каких-либо выводов. Однако и для финнов, и тем более для немцев было ясно, что Финляндия готова к военному сотрудничеству с Германией против Советского Союза[77].

В начале апреля финский министр иностранных дел Виттинг в беседе с немецким посланником Блюхером всячески подчеркивал, что Финляндия отныне ориентируется на Германию. Ради этого она прилагает все усилия, чтобы обеспечить немецкие интересы в никелевых рудниках Петсамо за счет Англии или Советского Союза, а также развивает торговлю с Германией и идет навстречу немецким пожеланиям об установлении сообщения через финскую территорию с немецкими войсками, расположенными в Северной Норвегии. «По моему личному впечатлению, – заключал свое сообщение посланник Блюхер, – министр иностранных дел был бы рад повести свою страну в объятия Тройственного пакта»[78].

Вскоре от имени верховного командования германской армии генерал Йодль сообщил видному сотруднику германского МИДа послу Риттеру о том, что наступил момент вступить в детальные военные переговоры с Финляндией, особенно о дальнейшей переброске немецких войск в эту страну, о совместном плане операций, верховном командовании и т.п. Однако во время переговоров план «Барбаросса» не должен фигурировать. Верховное командование германских вооруженных сил предлагало пригласить как можно скорее двух офицеров финского генерального штаба в Германию[79].

По приказанию Гитлера 22 мая в Хельсинки отправился посланник Шнурре для переговоров с президентом Рюти и с финским правительством. Шнурре передал предложение Гитлера послать финских военных экспертов в Германию для обсуждения положения, которое может возникнуть из-за обострения германо-советских отношений. Не оставляло никаких сомнений, что речь идет о приближающемся нападении Германии на Советский Союз. Финское правительство, по свидетельству маршала Маннергейма, «единодушно решило направить военную делегацию в Германию». Переговоры происходили в штаб-квартире Гитлера в Зальцбурге 25 мая 1941 г. С немецкой стороны в них принимали участие Йодль, полковник Бушенхаген и др. Финская армия была представлена группой офицеров во главе с начальником финского генерального штаба генералом А. Хейнрихсом.

В отличие от общих разговоров с Румынией и Венгрией немецко-финские военные переговоры носили исключительно конкретный характер. Финской военной делегации были сообщены основные направления ударов немецких войск против СССР на севере, высказаны пожелания об участии финских войск на определенных направлениях. Финская делегация своей позицией показала, что правительство Рангеля готово вместе с Германией воевать против СССР. Было решено, что с 5 июня немецкие транспорты с войсками начнут прибывать в Финляндию. Финны потребовали девять дней для проведения мобилизации. Глава финской делегации подчеркнул готовность Финляндии принять участие в агрессии против СССР. «Присутствие финских представителей указывает на позицию Финляндии, даже несмотря на то, что пока еще отсутствуют полномочия для подписания политических обязательств», – отмечается в немецкой записи переговоров. Гитлеровцы были вполне удовлетворены. В дальнейшем по приказу Гитлера было решено ограничиться лишь теми сообщениями о предстоящей войне, которые уже были сделаны финнам во время военных переговоров[80].

4 июня Бушенхаген сообщил о «полной готовности Финляндии к военному сотрудничеству»[81]. В то же время в своих переговорах с Германией финская сторона настаивала на гарантиях сохранения независимости Финляндии. Начальник финского генерального штаба предостерег немцев от попыток посадить в Финляндии какого-либо рода квислинговское правительство, что немедленно бы парализовало любое дальнейшее сотрудничество между Финляндией и Германией[82]. Финское правительство, как видно, основательно изучило разбойничьи повадки гитлеровской Германии. Но опасения были тогда напрасны. Гитлера вполне устраивало именно правительство Рангеля, поскольку оно было готово тесно сотрудничать с Германией в войне против СССР. Позиция финского правительства была определенной: оно просило Германию даже в случае, если «военное решение не имело бы места (т. е. если нападение на СССР было бы отложено. – А.Н.), гарантировать существование Финляндии как независимого государства, гарантировать ее границы 1939 г., по возможности округленные (т. е. с приращением советских территорий. – А.Н.), а также предоставить ей экономическую помощь»[83].

Сообщение финского министра иностранных дел Виттинга в комиссии по иностранным делам сейма о готовности Финляндии вместе с Германией принять участие в войне против СССР было с одобрением встречено подавляющим большинством членов комиссии. В эти предвоенные дни влиятельные финские официальные и неофициальные лица пытались представить действия Финляндии, начавшей 10 июня мобилизацию, как якобы оборонительные. Финские правители всеми силами пытались обмануть свой народ и внушить ему, будто Финляндия занимает оборонительную позицию, так как ей угрожает нападение со стороны Советского Союза[84]. Но это не было правдой.

Лучшим опровержением версии об «оборонительной» войне, которую якобы вынуждена была начать в июне 1941 г. Финляндия, служат следующие, подтвержденные документами факты. 14 июня Йодль передал послу Риттеру важное сообщение: финский генеральный штаб решил приступить к замаскированной мобилизации и в связи с этим потребовал подтверждения прежних немецких заверений о соблюдении интересов Финляндии в случае, если бы нападение на СССР было отложено. Гитлер передал через Бушенхагена финнам, что «можно определенно рассчитывать на первую альтернативу» (т. е. на войну. – А.Н.). Кейтель в телеграмме Бушенхагену писал: «Вы уполномочены заявить, что требования и предварительные условия, выставленные Финляндией, к мероприятиям, которые должны быть предприняты, следует рассматривать как выполненные»[85].

Финское правительство, пытаясь представить перед своим народом войну против СССР как оборонительную, не останавливалось перед прямыми подлогами. Так, из опубликованного финской печатью заявления Гитлера о войне против СССР слова «в союзе с финскими дивизиями» были переведены «бок о бок с финскими дивизиями», что должно было подкрепить утверждения финского правительства, будто Финляндия ведет против СССР «отдельную» войну. Ради этой цели были организованы и провокационные налеты немецкой авиации на финские города, которые были выданы за действия советской авиации. Попытка Финляндии возложить ответственность за эти налеты на СССР была решительно отклонена советским посланником. В то же время Финляндия, стремясь выиграть время для завершения военных приготовлений к войне, уклонилась от определения своей позиции[86]. 25 июня Финляндия напала на СССР.

Немаловажное значение для Германии имела позиция Турции. Формально Турция, подписавшая 19 октября 1939 г. договор о взаимной помощи с Англией и Францией, могла считаться союзником держав антигерманской группировки. Фактически политика Турции и ее позиция определялись расстановкой сил на международной арене в каждый данный момент. До крушения Франции Турция демонстрировала свою верность англо-французскому союзу, помогала Англии в проведении ее балканской политики. После поражения союзников на западе Турция стремилась улучшить отношения с гитлеровской Германией, не порывая, однако, с Англией. Короче говоря, Турция играла на обе стороны, стремясь извлечь для себя наибольшую выгоду. Изменение ситуации на Балканах – поражение Англии и изгнание ее войск с европейского континента, утверждение германского господства в Греции и Югославии – оказало огромное воздействие на турецкую политику. Турция заключила ряд чрезвычайно выгодных для Германии экономических соглашений, значительно расширила поставку в Германию стратегического сырья (хрома, меди) и, кроме того, запретила транзит английского вооружения через территорию Турции. Турецкое правительство надеялось, что после окончания войны на Балканах Германия нападет на Советский Союз. В этом случае Турция была готова содействовать Германии любыми политическими мерами.

На следующий день, после того как Болгария примкнула к Тройственному пакту, – 2 марта 1941 г. Гитлер направил президенту Турции Исмету Иненю послание, в котором заверял, что Германия не питает в отношении Турции враждебных намерений. В своем ответе Иненю давал понять, что Турция готова пойти навстречу немецким пожеланиям. Спустя месяц, Турция не ответила на предложение Англии порвать отношения с Германией и Италией, а также нарушила свои обязательства как члена Балканской Антанты, согласно которым она должна была оказать помощь Югославии, подвергшейся нападению. Позиция Турции, занятая ею во время войны на Балканах, подтолкнула нацистских лидеров к более решительным шагам. В середине мая германский посол в Анкаре Папен начал секретные переговоры с Иненю и министром иностранных дел Сараджоглу о заключении германо-турецкого договора о дружбе и ненападении. Германия, готовясь к войне против СССР, рассчитывала тем самым прикрыть свой южный фланг. Турция поставила в известность Англию о своем намерении. Англии удалось лишь добиться включения в договор условия о сохранении Турцией своих прежних обязательств. Важным стимулом, толкавшим Турцию на заключение договора с Германией, была антисоветская позиция турецких правящих кругов, которые полагали, что, заключая договор с Германией, Турция тем самым будет способствовать созданию единого антисоветского фронта капиталистических государств. Турецкий министр иностранных дел Сараджоглу убеждал Папена, что, прежде чем начать войну против Советского Союза, Германии необходимо прийти д полюбовному соглашению с Англией и Соединенными Штатами Америки. «Прежде всего вы должны вступить в переговоры о перемирии с англичанами, а затем восстановить порядок в России, действуя как представители Англии и Америки и в согласии с ними», – говорил он в беседе с Папеном 13 мая 1941 г.[87] Весьма вероятно, что турецкие политические лидеры полагали, что такие переговоры уже ведутся между Гессом и английским правительством, и спешили выразить им свое одобрение. Заявление Сараджоглу вполне отвечало и установкам самого Папена, выступавшего за соглашение с западными государствами и за создание общего фронта против Советского Союза. Вот почему в своих донесениях германскому МИДу Папен выделяет именно эти рассуждения Сараджоглу. Турецкие государственные деятели призывали Германию поскорее напасть на Советский Союз и обещали, что Турция будет на стороне Германии. Высказывания турецких политических лидеров носили столь явно антисоветский характер, что дали основание гитлеровскому министру иностранных дел предложить Турции подписать секретное соглашение, предоставляющее Германии право неограниченного транзита оружия и военных материалов, а также определенных контингентов немецких войск через турецкую территорию. Однако Турция не рискнула пойти так далеко, так как отдавала себе отчет в том, что такой шаг поставит ее в фактическую зависимость от Германии и свобода маневрирования будет утеряна. Немалую роль при этом сыграло и предупреждение Соединенных Штатов Америки.

18 июня 1941 г., за четыре дня до нападения Германии на Советский Союз, германо-турецкий договор о дружбе был подписан. Договор этот явился важным элементом дипломатической подготовки Германии к войне против Советского Союза. 20 июня «Манчестер гардиан» писала: «Может быть, что подписание договора в этот момент связано с потоком слухов и контрслухов, утверждений и опровержений, которые изо дня в день бушуют над русско-немецкими границами, – каковы планы Гитлера, каков будет ответ Сталина? Среди этой неразберихи только одно бесспорно – от Финляндии и до Черного моря Гитлер сконцентрировал силы, значительнее тех, которые необходимы для любых оборонительных нужд»[88].

Лондонская «Таймс» подчеркивала в статье от 21 июня: «Кажется определенным, что заключение нового пакта связано с германскими планами относительно России»[89].

Уверенность Гитлера в быстром разгроме вооруженных сил Советского Союза была столь велика, что отделу ОКБ уже в феврале 1941 г. было дано задание начать подготовительную работу по выработке планов похода через Афганистан в Индию. В начале апреля уже указывалось, что следует иметь в виду возможность наступления на широком фронте в Северной Африке осенью 1941 г. После завершения войны на Балканах гитлеровцы уже подумывали о войне против Турции и Сирии. По-прежнему Гитлер не отказывался от мысли захватить Гибралтар и занять Французское Марокко.

Разгром Советского Союза должен был привести к полному крушению и Англию, территория которой подлежала оккупации немецкими войсками: обширные колониальные владения Британской империи предполагалось поделить между партнерами фашистского блока[90].

11 июня верховное командование германских вооруженных сил составило проект директивы № 32 «Приготовления на время после осуществления „операции Барбаросса“». Сама директива в несколько видоизмененном виде была подписана Варлимонтом уже 30 июня.

В проекте директивы говорилось: «После того как вооруженные силы Советской России будут сокрушены, Германия и Италия будут осуществлять военное господство над европейским континентом, в настоящее время – за исключением Иберийского полуострова. Не будет существовать больше какой-либо серьезной угрозы району Европы на суше. Для охраны и для наступательных операций, которые еще имеются в виду, потребуется существенно меньшая армия, чем та, которая была до сих пор. Центр, тяжести в вооружениях переместится на военный флот и воздушные силы». Директивой предусматривались операции против английского флота, нажим на Испанию с целью заставить ее принять участие в захвате Гибралтара. Турция и Иран будут вынуждены принять непосредственное или косвенное участие в войне против Англии. В директиве, подписанной Варлимонтом, говорится уже и о захвате Тобрука, Северной Африки, о нападении на Суэцкий канал[91].

Советский Союз перед нападением гитлеровской Германии

Государство нового типа

Теперь, спустя почти четверть века после описываемых в этой книге событий, вновь и вновь задумываешься, в чем собственно заключался главный просчет Гитлера при оценке им состояния Советского государства? Приходишь к выводу, что Гитлер повторил ту же принципиальную ошибку, которую совершили до него иностранные интервенты в годы гражданской войны. Ошибка эта, вернее, роковой для них просчет заключался в непонимании сущности государства, возникшего в результате Великой Октябрьской социалистической революции, в игнорировании нового характера отношений внутри государства между классами и социальными группами, абсолютное отрицание возможности создания на базе общественной собственности нового типа отношений между классами, нациями и народами, населяющими государство, между государством и индивидуумом, вопиющее невежество гитлеровцев в области социальных отношений. Империалисты за двадцатилетний промежуток времени, прошедший с окончания гражданской войны в СССР и до начала Великой Отечественной войны советского народа, так и не смогли понять, что общественная собственность на средства производства, установленная в СССР – государстве трудящихся, – является главным и определяющим фактором в жизни многомиллионного народа. Лишив права на владение предприятиями, землей, банками частных лиц и объявив низвергнутыми прежние частнособственнические отношения, партия коммунистов с полным сознанием принятой ею на себя великой исторической ответственности подняла самые широкие массы народа на строительство нового, социалистического общества. Не так-то просто было пройти в течение двух десятилетий расстояние, отделяющее отсталость от прогресса.

Эта грандиозная историческая перестройка происходила в неблагоприятных условиях. Первое в мире социалистическое государство рабочих и крестьян находилось в окружении враждебного капиталистического мира. Хозяева этого мира не скрывали своих стремлений тем или иным способом добиться ликвидации социалистического строя в Советском Союзе. Россия была страной многоукладной. Большинство населения страны составляли крестьяне, т.е. класс, из среды которого, как подчеркивал В.И. Ленин, ежедневно, ежечасно, стихийно рождается капитализм.

Россия, обладавшая гигантскими потенциальными возможностями, не имела прочной энергетической и индустриальной базы.

После окончания гражданской войны советский народ, возглавляемый Коммунистической партией, в очень короткий срок восстановил разрушенное империалистической и гражданской войнами хозяйство и с огромным энтузиазмом принялся за строительство социализма.

В течение исторически крайне незначительного срока – чуть побольше одного десятилетия – руками советских людей были созданы все необходимые для современного государства отрасли народного хозяйства, прежде всего энергетика. Слова В.И. Ленина: «коммунизм это есть советская власть плюс электрификация всей страны»[92] воплощались в жизнь. От Шатурской и Каширской электростанций, от Волховской гидроэлектростанции до Днепрогэса – какой гигантский скачок за несколько лет! Мощность электростанций Советской страны увеличилась с 1929 по 1940 г. почти в 5 раз (с 2,3 млн. до 11,2 млн. квт). Были созданы химическая, электротехническая, авиационная, автотракторная, станкостроительная и многие другие отрасли промышленности. Решительной реконструкции подверглась металлургическая промышленность. На Украине и Урале выросли гиганты металлургии – Днепросталь и Магнитогорск. Новые домны, новые блюминги и металл, металл, металл, так необходимый для нужд страны и прежде всего для ее обороны. Во время пятилеток был решен принципиально важный и сыгравший огромную роль во время войны – с фашистской Германией вопрос перевода сельского хозяйства на рельсы коллективизации.

Все это было сделано благодаря гигантской организаторской работе Коммунистической партии.

Гитлеровцы, с презрением относившиеся к народу, и представить себе не могли, что народные массы могут быть объединены и воодушевлены высокими идеями и во имя этих идеалов готовы на самые невероятные жертвы, страдания и подвиги. Цель гитлеровцев, этой реакционнейшей партии немецких монополий, заключалась в установлении господства немцев над всеми остальными народами, в приобретении для немецких монополий за счет грабежа других стран и народов все новых и новых богатств. Идеология гитлеровцев была, если вообще это слово применимо для характеристики взглядов немецких фашистов, идеологией банды разбойников. Впрочем, иные разбойники наверное справедливо считали бы себя обиженными таким сравнением.

Идеалом коммунистов, советских людей, идущих за Коммунистической партией, было строительство такого общества, в котором могло быть осуществлено подлинное равенство и братство и полностью устранена эксплуатация человека человеком, общества, в котором нет господствующей касты, подавляющей и эксплуатирующей большинство. В таком обществе труд является почетным правом и обязанностью каждого гражданина. Люди страны Советов самоотверженно воздвигали здание этого общества – социалистического, коммунистического.

Трудовой героизм был в годы пятилеток поистине всенародным, поистине массовым. Все это не могли понять руководители реакционнейшей партии воинствующих немецких шовинистов.

Другой просчет гитлеровцев заключался в том, что они рассматривали Советский Союз как искусственный конгломерат наций, ибо другого типа многонационального государства они не знали и не могли себе представить. А всякий конгломерат поддерживается, как они хорошо усвоили, силой, государственной властью. Если эта власть прочна, то и народы находятся в повиновении у господствующей нации. Стоит этой власти ослабеть, как многонациональное государство рассыпается. Разве не было так с империей Александра Македонского, с Римской империей, с Византией, наконец, со Священной Римской империей германской нации? Отсюда следовал вывод: при первых же неудачах многонациональный Советский Союз начнет распадаться на составные национальные части – отпадут Украина, Прибалтика, закавказские республики, поднимут восстание другие нерусские народы.

Но величайшим завоеванием Коммунистической партии, Советского государства как раз и было создание и затем укрепление свободного союза народов, основанного на принципах самоопределения, равенства, дружбы, пролетарского интернационализма, братской взаимопомощи. Советской власти удалось впервые в истории человечества создать свободный союз свободных от эксплуатации народов. Если учесть, что многие народы, населявшие Советский Союз, находились на разных ступенях экономического, социального и культурного развития, то можно представить себе грандиозные масштабы национального строительства в СССР. А ведь немецкие фашисты делали крупную ставку на вражду и антагонизм между народами, населяющими Советский Союз.

Не имея представления о силе пролетарского интернационализма и братской дружбы народов СССР, гитлеровцы в то же время не знали, не понимали, да и не стремились понять глубокого патриотизма народов Советского Союза, и прежде всего наиболее многочисленного народа – русского. Ненависть и презрительное отношение к славянским народам вообще, унаследованные гитлеровцами от своих предков – псов-рыцарей и немецкого дворянства, подвизавшегося на службе царского дома Романовых, были неотъемлемой частью фашистской идеологии. Немецко-фашистский расизм подкреплялся невежеством фашистских главарей.

Дикие, изуверские выходки немецких фашистов еще до прихода их к власти, преследование прогрессивных, демократических деятелей после января 1933 г., массовые убийства коммунистов, социал-демократов, расизм вообще и антисемитизм в частности, разгул реакции вызывали у советских людей резко враждебное отношение к гитлеровцам. На протяжении нескольких лет советские люди, подобно другим народам мира, были свидетелями лихорадочной подготовки Германии к войне. Каждый акт ее агрессии – против Австрии, Чехословакии, Испании – вызывал решительное осуждение. Борьбу против фашизма народы Советского Союза рассматривали как такое же свое кровное дело, как борьбу против белогвардейщины в годы гражданской войны.

Коммунистическая партия Советского Союза, комсомол, профсоюзы и все массовые и общественные организации систематически вели антифашистскую пропаганду среди населения. Советский народ с гордостью сознавал, что только его страна ведет неустанную и последовательную борьбу против фашистской агрессии, за организацию ей коллективного отпора. В те годы редко кто не знал выступлений М.М. Литвинова в защиту мира, против фашизма. Огромную роль в утверждении антифашистского настроения советских людей сыграли поджог гитлеровцами рейхстага в Берлине и последовавший затем процесс в Лейпциге над славным деятелем болгарского и международного рабочего движения Георгием Димитровым. Оправдание Димитрова и приезд его в Советский Союз были восприняты как триумф мирового пролетариата. В 1935 г. в Москве происходил VII конгресс Коммунистического Интернационала. Не говоря уже о замечательных решениях конгресса, которые не утратили своего значения и по сей день, следует напомнить о том неизгладимом впечатлении, которое сохранилось в сердцах многих людей от встреч с делегатами конгресса, борцами за коммунизм в своих странах, подпольщиками, многие из которых с риском для жизни приехали в Москву.

Но своего высшего торжества дух пролетарского интернационализма достиг в Советской стране во время испанских событий. Война в Испании была в течение двух с половиной лет главным предметом разговоров, горячих споров, огромной общественной деятельности. Испания, о которой абсолютное большинство советских людей имело прежде представление лишь по книгам и произведениям искусств, казалось, стала близкой Советскому Союзу. Тысячи и тысячи митингов солидарности с испанским народом, протестов против интервенции фашистов и пособничества английских и французских «умиротворителей» прошли за эти годы. В фонд помощи испанскому народу были собраны десятки миллионов рублей. Стоило появиться на улицах Москвы испанцу, как его немедленно окружала огромная толпа. Особой любовью пользовались бойцы интернациональных бригад – этой высшей формы международной классовой солидарности. Рассказы о подвигах советских летчиков и танкистов, участвовавших в борьбе испанского народа за свободу и независимость, передавались из уст в уста. Газеты с корреспонденциями Михаила Кольцова и Ильи Эренбурга покупались нарасхват. Тысячи молодых людей, рабочих и студентов, колхозников и военнослужащих горели желанием немедленно отправиться на поля сражений в Испанию. В те годы антифашистские настроения советских людей достигли большого накала. Мало у кого были сомнения в том, что война, которая назревает, – а ее смертоносное дыхание уже доносилось из Китая, Эфиопии и Испании – будет войной против фашизма.

Быть готовым к защите Родины! Эта мысль была настолько естественна, что стала простым повседневным делом для миллионов юношей и девушек. Редко кто из учащейся или рабочей молодежи не состоял в военных или спортивных секциях Осоавиахима, добровольных спортивных обществах, не учился в аэроклубах, в школах планеристов, в школах медицинских сестер. Советское государство находилось в капиталистическом окружении. Миру угрожают фашистские агрессоры. Это было ясно и понятно каждому. Быть готовыми к решающей схватке с фашизмом, быть достойными этого великого испытания готовились десятки тысяч молодых людей. Они были убеждены, что грядущая война окончится победой социализма во всем мире. Впрочем мало кто себе представлял, какой будет война. Было хорошо известно, что воевать Красная Армия будет на территории врага, малой кровью и что в этой войне нашими союзниками будут немецкие рабочие и крестьяне, которые восстанут против Гитлера. Советские люди строго отделяли рабочих от капиталистов. Немецкий рабочий был для них другом и братом. Протягивая руку братской помощи угнетенным пролетариям мира, советские люди, естественно, рассчитывали на пролетарскую солидарность. И разве так не было в прошлом, во время гражданской войны, во время обострения англо-советских отношений в 1927 году?! Все казалось ясным и простым.

Великая индустриальная держава

К началу второй мировой войны Советский Союз превратился в мощную индустриальную державу, ресурсы которой по существу только начинали реализовываться.

Менее чем за полтора десятка лет после завершения восстановления народного хозяйства Советская страна достигла в своем экономическом развитии колоссальных успехов. Курс на преимущественное развитие производства средств производства, разработанный и принятый Коммунистической партией, обеспечил экономическую независимость Советского государства. Экономическая же независимость в свою очередь обеспечивала развитие экономики страны на здоровой основе. Особенно ярко это выявилось во время мировых экономических кризисов в 1929-1933 гг. и 1937-1938 гг., когда капиталистические страны испытывали серьезные экономические и социальные потрясения. Советская же страна не испытывала трудностей такого рода благодаря плановому хозяйству.

Нет необходимости сравнивать в этой книге экономические показатели России предреволюционной, т.е. 1913 г., и Советского Союза перед началом Великой Отечественной войны. Обратимся лишь к сравнительным данным экономического развития нашей страны в советский период. По сравнению с 1928 г. объем валовой продукции всей промышленности Советского Союза увеличился к началу Великой Отечественной войны в 7 раз, а тяжелой промышленности – в 11 раз. Основные фонды выросли к 1940 г. по сравнению с 1928 г. на 128%[93]. Особенно стремительно развивалась промышленность в 1928-1937 гг. К исходу этого десятилетия Советский Союз занимал первое место в мире по добыче марганцевой руды, выработке синтетического каучука, а по выпуску валовой продукции машиностроения, тракторостроения и производству нефти – первое место в Европе и второе в мире; по производству электроэнергии, чугуна и стали – второе место в Европе и третье в мире; по добыче угля, производству цемента – третье место в Европе, четвертое в мире; по производству алюминия – второе место в Европе и третье в мире[94]. Доля Советского Союза в мировом промышленном производстве составила в 1937 г. около 10%[95].

Важнейшей особенностью этого периода был неуклонный рост производительности труда, ибо она решала в конечном счете, кто победит в экономическом соревновании двух систем. По сравнению с 1928 г. (показатели которого берутся за 100) производительность труда в расчете на одного работающего составила 313 в промышленности, 247 в строительстве и 269 на транспорте. За счет роста производительности труда в первой пятилетке было получено 51% всего прироста промышленного производства, во второй – 79%[96].

К началу 1941 г. решающая отрасль тяжелой промышленности – черная металлургия – обладала мощной производственной базой, оснащенной в большинстве случаев современным оборудованием. 99 доменных печей, 391 мартеновская печь, 207 электропечей, 73 конвертера, 38 электроплавильных печей, 227 прокатных станов, 51 трубопрокатный стан, 139 коксовых батарей – такие цифровые данные о развитии советской черной металлургии приводит на основании изученных им статистических материалов в своей книге советский исследователь Г.С. Кравченко[97].

Черная металлургия служила основой военно-промышленной базы страны.

Однако географическое размещение предприятий черной металлургии далеко не соответствовало интересам обороны. Несмотря на энергичные меры по строительству предприятий черной металлургии на востоке страны, предпринятые в годы пятилеток, главной базой металлургии по-прежнему оставались предприятия, расположенные вблизи советской западной границы, на Украине. Там накануне войны производилось почти 2/3 чугуна, выплавлялось около 1/2 всей стали и проката. Украина давала также 2/3 добычи железной руды и более 2/3 выжига кокса[98]. На восточные же районы страны приходилась примерно 1/3 производства черной металлургии. Лучше обстояло дело с углем, который составлял чуть меньше 2/3 в общем топливном балансе страны. В юго-западных районах производилось немногим более 1/2 всей добычи угля. Кроме Донбасса, уголь разрабатывался в подмосковных районах, на Урале, в Сибири, Средней Азии, Закавказье, на Крайнем Севере. Хотя удельный вес угольной промышленности этих районов был намного ниже удельного веса угля, добытого в Донбассе, с точки зрения перспективы развития такое географическое размещение открывало значительные возможности, которые и были использованы в ходе Великой Отечественной войны.

Советская страна обладала мощной нефтяной базой и неисчерпаемыми запасами жидкого топлива. В то время никто точно не мог определить нефтяные запасы страны. Основная масса нефти добывалась в Бакинском нефтяном районе – более 70% всего производства нефти. На втором месте находились северокавказские источники нефти (Грозный, Майкоп), дававшие почти 15%, за ними следовали нефтяные месторождения на Урале и в других районах страны. Новые месторождения нефти на Урале и в Поволжье таили богатейшие возможности, которые перед войной только начинали использоваться. С точки зрения стратегической сосредоточение основных источников нефти на юге страны, неподалеку от границы, было неудовлетворительным, так как они были в пределах досягаемости авиации, базирующейся в соседних государствах. Известно, что уже в ходе второй мировой войны нефтепромыслы Баку и нефтеперерабатывающие заводы в Батуми находились под непосредственной угрозой бомбардировок.

Велики были достижения Советской страны в выработке электроэнергии, хотя следует тут же отметить, что расширение промышленности требовало непрестанного увеличения количества вырабатываемой энергии, которая в основном поглощалась промышленностью и коммунальным хозяйством. Ничтожное место занимал расход электроэнергии на сельское хозяйство, что не могло не сказаться отрицательно и на уровне его развития.

Характерной особенностью развития производства электроэнергии в предвоенные годы было значительное увеличение числа электростанций в восточных районах, которые вырабатывали более всей электроэнергии в стране.

Особо важное место в военном потенциале страны занимала цветная металлургия. Она была одной из новых отраслей производства. Основные предприятия цветной металлургии были воздвигнуты в годы первой и второй пятилеток. В это же время произошла модернизация и расширение старых. Подобно электростанциям все большее число фабрик и заводов цветной металлургии размещалось в восточных районах страны. Мощным арсеналом цветной металлургии были Урал и Казахстан, поставлявшие значительную часть стратегического сырья, без котоpoгo было немыслимо бесперебойное развитие военного производства.

Значительными были успехи советского станкостроения, также нового для нашей страны вида промышленности.

Важным положительным фактором для советской военной экономики было наличие достаточного числа специалистов, квалификация которых обеспечивала запросы бурно развивающегося на основе современной техники производства. Только инженеров с высшим образованием насчитывалось в стране к началу 1941 г. почти 300 тыс. человек, что составляло 1/3 общего числа специалистов с высшим образованием, работающих в народном хозяйстве. Почти 1,5 млн. человек со средним образованием, из которых более 320 тыс. составляли техники, трудились в народном хозяйстве. Хорошо налаженная система подготовки квалифицированных кадров для промышленности позволяла непрерывно совершенствовать технику и культуру производства.

В годы, предшествовавшие Великой Отечественной войне, несмотря на значительное изменение соотношения городского и сельского населения, в сельских районах проживала значительная часть населения страны[99].

За годы пятилеток сельское хозяйство было почти полностью коллективизировано. Львиная доля товарной продукции приходилась на колхозы, остальную часть продукции давали главным образом государственные хозяйства-совхозы. В 1938-1940 гг. среднегодовой валовой сбор зерна (амбарный урожай) составлял 4756 млрд. пудов[100]. Сельское хозяйство получило за годы пятилеток значительное число сельскохозяйственных машин – тракторов, комбайнов и т.д. В то же время значительно отставало животноводство. Поголовье крупного рогатого скота сократилось на 1 января 1938 г. до 50,9 млн. голов, в то время как на 1 января 1929 г. оно составляло 58,2 млн. голов. В 1938-1940 гг. положение несколько улучшилось. На 1 января 1941 г. поголовье крупного рогатого скота составило 54,5 млн. голов[101].

Темпы роста валовой продукции сельского хозяйства также были неравномерными.

Накануне войны государству, опиравшемуся на колхозный строй, удалось создать продовольственные резервы на случай крайней необходимости. Отмечая положительную роль И.В. Сталина в руководстве страной и Вооруженными силами во время Великой Отечественной войны, следует сказать, что культ личности привел к серьезным ошибкам в решении ряда политических и стратегических вопросов накануне войны и в ходе боевых действий против гитлеровской Германии. Заслуги И.В. Сталина, «значение его действий и высказываний под влиянием культа личности преувеличивались, вместе с тем преуменьшалось значение деятельности Центрального комитета партии в целом»[102].

Народное хозяйство Советской страны могло бы развиваться еще быстрее и достигнуть к моменту войны еще более высокого уровня, если бы на положение в стране не оказали отрицательного влияния культ личности и связанные с ним массовые необоснованные репрессии, проводимые И.В. Сталиным против партийных и советских работников. Для «теоретического» обоснования проводимых карательных мер И.В. Сталин на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. выдвинул положение о том, будто по мере продвижения к социализму классовая борьба все более обостряется. Сталин утверждал, будто появились «современные вредителя» и «диверсанты», «обладающие партийным билетом». Выступавший с докладом на пленуме В.М. Молотов объявил, что чуть ли не все партийные организации засорены вредителями. Трудности, которые переживала страна в связи с быстрым ростом промышленного производства и революционными изменениями в народном хозяйстве, зачастую усугубленные ошибками и просчетами самого И.В. Сталина, он пытался выдать за происки врагов народа. Репрессии обрушились на многих партийных и советских работников, среди них были и видные деятели Советского государства.

После смерти И.В. Сталина Центральный Комитет партии принял меры к тому, чтобы покончить с произволом времен культа личности. Несправедливо осужденные были освобождены. Им были возвращены их доброе имя и все гражданские права. Выли посмертно реабилитированы и те, кто пал жертвой произвола. XX съезд КПСС восстановил социалистическую законность в стране.

Репрессии, проводимые по указанию И.В. Сталина, лихорадили страну, мешали развитию производства, вселяли страх и неуверенность, сковывали инициативу. Руководители предприятий сменялись один за другим. Новые люди, пришедшие к руководству в народном хозяйстве, часто не обладали необходимыми опытом и знаниями. Обстановка шпиономании, искусственно созданная И.В. Сталиным, усиливала подозрительность и открывала широкий простор для честолюбцев и подхалимов, для людей беспринципных и карьеристов, для шкурников и клеветников. В этих условиях требовалось известное мужество, чтобы взять на себя ответственность за то или иное производственное новшество, особенно если его преимущества становились очевидными не сразу, а лишь спустя некоторое время. Иные руководители предприятий поэтому сторонились новшеств, предпочитали жить «тихо и смирно», чтобы не подвергнуться риску быть обвиненными во вредительстве.

Все это вместе с причинами экономического порядка не могло не сказаться отрицательно на развитии народного хозяйства, особенно в области черной металлургии. После 1938 г. там наблюдалось падение производства или топтание на месте. В 1938 г. было произведено 14 652 тыс. т чугуна, в 1939 г. оно сократилось на 132 тыс. т. Выпуск стали за то же время (1938 г. – 18 057 тыс. т) уменьшился на 493 тыс. т, проката (1938 г. – 13 258 тыс. т) – на 529 тыс. т.

Положение в черной металлургии было обсуждено ЦК ВКП(б) и Совнаркомом СССР, принявшими 2 июня 1940 г. специальное постановление, реализация которого позволила несколько выправить положение. В 1940 г. по сравнению с 1938 г. производство чугуна выросло на 250 тыс. т, стали – на 260 тыс. т, положение с прокатом продолжало оставаться в 1940 г. неудовлетворительным и начало выправляться лишь в первой половине 1941 г. В 1940 г. было произведено проката на 240 тыс. т больше, чем в 1939 г., но на 145 тыс. т меньше, чем в 1938 г. Некоторое снижение выплавки чугуна, стали и проката замедляло в свою очередь развитие машиностроения. Например, производство автомобилей сократилось в 1940 г. по сравнению с 1939 г. на 28 %, а тракторов – на 25 %.

В условиях все разраставшейся войны в Европе важнейшим условием подготовки к отпору агрессору в случае, если бы он напал на Советский Союз, было четко налаженное производство. Всячески поощряя ударников, передовиков производства, премируя лучшие предприятия и лучших рабочих, награждая их орденами и медалями, Советское государство вынуждено было принимать строгие меры по упорядочению трудовой дисциплины.

Летом 1940 г. был издан указ, запрещавший самовольный уход с работы и самовольный переход с одного предприятия на другое, устанавливались различного рода взыскания вплоть до судебного преследования. В это же время был введен вместо 7-часового рабочего дня 8-часовой и установлена 6-дневная рабочая неделя.

Следует отметить, что эти постановления были приняты при чрезвычайных обстоятельствах. Ведь в Европе бушевала война, и надо было быть готовыми ко всяким случайностям.

«Первая и самая главная наша обязанность, – говорил в докладе 6 ноября 1940 г. М.И. Калинин, – это дальнейшее укрепление хозяйственной и оборонной мощи социалистической родины»[103].

Для усиления военно-экономического потенциала страны имели важное значение принятые ЦК ВКП(б) и Советским правительством во второй половине 1940 г. решения о создании государственных трудовых резервов для нужд промышленности и транспорта. Трудовые резервы включали обширную сеть ремесленных училищ и школ фабрично-заводского обучения. В этих учебных заведениях готовились кадры молодых рабочих и работниц. На время обучения они полностью поступали на иждивенка государства. В 1940 г. в системе трудовых резервов проходило обучение около 750 тыс. юношей и девушек.

Важное значение для обороны страны имело вовлечение в работу на производстве большого числа женщин. В 1940 г. они составляли 1/3 общего числа рабочих и служащих, т.е. 11 млн. человек. В годы Отечественной войны, когда значительная часть мужского населения была мобилизована, это обстоятельство сыграло немалую роль в решении проблемы рабочей силы.

Объективный процесс развития советского общества, хотя и тормозился отрицательным влиянием культа личности и уродливыми явлениями, ему сопутствующими, не мог быть остановлен. В сферу активной производственной и общественной деятельности вовлекались все новые и новые тысячи людей. По мере роста общеобразовательного уровня расширялись интересы людей, возрастали их потребности, стремление внести свой наибольший вклад в дело строительства социалистического общества. Проявлением этого стремления было широко развернувшееся социалистическое соревнование за досрочное выполнение планов третьей пятилетки, экономию на производстве, повышение производительности труда, ликвидацию штурмовщины. Рабочие многих отраслей промышленности, особенно оборонной, не жалели сил для укрепления могущества своего государства.

К 1941 г. положение в промышленности значительно улучшилось. XVIII партийная конференция, состоявшаяся в середине февраля 1941 г., отметила этот факт и приняла народнохозяйственный план на 1941 г., в котором большое внимание было обращено на развитие тяжелой индустрии и особенно тех ее отраслей, которые были связаны с обороной[104]. В течение первого полугодия 1941 г. промышленное производство по всей стране продолжало быстро расти. Но на горизонте уже собирались тучи войны.

Оборонная промышленность

Советское государство всегда уделяло большое внимание оборонной промышленности. Создание мощной сырьевой и промышленной базы в годы первой и второй пятилеток позволило значительно расширить необходимое для защиты страны военное производство.

Перед войной все большее внимание уделялось развитию не зависимой от европейских районов страны промышленной базы в восточных районах и в Средней Азии. Так, в заданиях по третьему пятилетнему плану было предусмотрено создание за Волгой нового центра нефтяной промышленности, а на Урале и на Дальнем Востоке – угольно-металлургической базы; в Казахстане, а также в среднеазиатских республиках построенная в годы первых пятилеток промышленность цветной металлургии быстро расширялась. Страна приступила к реализации важнейшей задачи, имевшей огромное значение для обороны: строительству в восточных районах заводов-дублеров. В кратчайший срок были выстроены самолетостроительные, танковые заводы, предприятия по производству взрывчатых веществ, заводы радиоаппаратуры, оптического и иного оборудования.

Большое влияние на определение удельного веса военной промышленности во всем производстве страны и на строительство вооруженных сил оказывали следующие факторы: СССР был единственным социалистическим государством среди капиталистического окружения и, следовательно, в случае вооруженного конфликта должен был полагаться исключительно на свои собственные силы. Ухудшение международного положения, локальные войны, вспыхивавшие с середины 30-х годов в разных районах мира, милитаризация капиталистических государств и особенно Германии после прихода в ней к власти фашистов заставляли Советское государство поддерживать свою военную мощь на высоком и современном уровне, чтобы не быть застигнутому врасплох какой-либо неожиданностью. Поэтому ассигнования на оборону в государственном бюджете страны составили в годы первой пятилетки всего лишь 5,4% всех бюджетных расходов, во второй – 12,6, а за три года третьей пятилетки достигли в среднем 26,4%. В связи с непосредственной угрозой войны ассигнования на оборону в 1941 г. были предусмотрены в размере 43,4% государственного бюджета[105].

Значительными были успехи советской оборонной промышленности в области самолетостроения. Это была одна из самых молодых отраслей промышленности. Сюда пришли талантливейшие научные работники, конструкторы, инженеры, такие, как А.Н. Туполев, А.С. Яковлев, С.В. Ильюшин, С.А. Лавочкин, А.И. Микоян, В.М. Петляков, Н.Н. Поликарпов, А.А. Архангельский и многие другие.

Подобно тому, как в наше время юноши и девушки мечтают быть конструкторами космических кораблей или космонавтами, так в 30-е годы молодежь стремилась получить профессию авиационных инженеров или летчиков. Фантастические по тем временам перелеты, совершенные В.П. Чкаловым, М.М. Громовым и их товарищами, высотные рекорды В.К. Коккинаки привлекали внимание всего мира также и потому, что все эти полеты были совершены на самолетах, задуманных советскими конструкторами и сделанными советскими инженерами и рабочими. Советские тяжелые бомбардировщики конструкции Туполева и истребители конструкции Яковлева в середине 30-х годов отвечали требованиям авиационной техники того времени. В конце 30-х годов в связи с начавшимися вооруженными конфликтами и особенно после начала второй мировой войны требования к летно-техническим данным самолетов, к их скорости, маневренности, потолку, оборудованию и вооружению значительно возросли. Война в Европе показала, что фашистская Германия имеет пикирующие бомбардировщики, средние бомбардировщики и истребители, обладающие высокими качествами. Бурно развивалась истребительная авиация в Англии. В скором времени английские истребители по своим боевым качествам не только не уступали немецким, но и превосходили их. Гигантскими шагами развивалось авиационное производство в Соединенных Штатах Америки и Канаде.

Неустанно трудились над созданием новых, более современных типов боевых самолетов советские конструкторы. Вскоре после начала второй мировой войны Советское правительство приняло ряд неотложных мер по строительству новых авиационных заводов и по реконструкции старых. Однако реализация этих решений осуществлялась недостаточно быстро и эффективно, значительно отставала от все нарастающего темпа развития событий в мире.

В 1939 г. конструктор А.С. Яковлев и его сотрудники создали новый истребитель Як-1. В 1940 г. по проекту конструкторов Микояна и Гуревича были выпущены истребители МИГ-3, а по проекту Лавочкина и его сотрудников – истребитель ЛАГ-3. Эти истребители по тем временам были выдающимся достижением авиационной техники. Например, истребитель МИГ-3 развивал скорость до 620 км в час, поднимался на высоту до 12 тыс. м и мог покрыть расстояние в 700 км. Советские самолетостроители изготовили также великолепный штурмовик ИЛ-2 (конструктор Ильюшин) и пикирующий бомбардировщик Пе-2 (конструктор Петляков).

Однако серийное производство новых самолетов едва начинало налаживаться. В 1940 г. было выпущено всего 20 МИГ-3, 2 Пе-2 и 64 Як-1. В первой половине 1941 г. производство новых видов самолетов резко возросло, но не могло удовлетворить потребности вооруженных сил, самолетный парк которых значительно устарел. Истребителей новых типов было выпущено 1946, пикирующих бомбардировщиков Пе-2 – 458, штурмовиков ИЛ-2 – 249[106].

«К середине 1941 г., – говорится в «Истории Великой Отечественной войны», – наша авиапромышленность перестраивалась, а ее производственная база была значительно расширена и подготовлена к серийному выпуску новых высококачественных боевых самолетов. Были созданы, испытаны и приняты на вооружение военно-воздушных сил новые образцы истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков»[107].

Значительными возможностями обладала танковая промышленность. И здесь работала плеяда талантливых конструкторов. Среди них Н.В. Барыков, профессор В.И. Заславский (он стал жертвой репрессий периода культа личности), В.М. Дорошенко, Ж.Я. Котин, Н.А. Кухаренко, М.И. Таршинов и др. Однако война в Европе 1939-1940 гг. показала, что находившиеся в серийном производстве танки устарели. В 1939 и 1940 гг. были созданы новые типы танков – тяжелый КВ и средний Т-34. По своим боевым качествам эти танки превосходили известные в то время типы боевых машин, производившиеся в капиталистическом мире. Это особенно наглядно подтвердилось уже в ходе войны с гитлеровской Германией. Однако до начала Великой Отечественной войны серийное производство новых образцов еще только налаживалось. В 1940 г. было выпущено 243 танка КВ и 115 – Т-34. В первом полугодии 1941 г. танковая промышленность только начала набирать темпы и произвела 390 танков КВ и 1110 – Т-34.

Промышленность по производству артиллерийско стрелкового вооружения выпускала значительное количество разнообразного вооружения. В конструкторских бюро под руководством В.Г. Грабина, И.И. Иванова, Ф.Ф. Петрова, Б.И. Шавырина и других разрабатывались новые типы орудий и совершенствовались старые. Большая работа по улучшению стрелкового оружия проводилась Г.С. Шпагипым, В.А. Дегтяревым, Ф.В. Токаревым. Многие образцы советского артиллерийского вооружения по своим показателям превосходили иностранные.

Накануне войны А.Г. Костиковым был изобретен реактивный миномет, ставший известным уже в августе 1941 г. и прозванный «катюшей». Однако в производстве артиллерийского вооружения имелись серьезные недостатки, которые были следствием устарелых представлений о требуемых в современной войне качестве и видах оружия. В своих воспоминаниях ныне покойный трижды Герой Социалистического Труда Б.Л. Ванников, занимавший пост народного комиссара вооружений, приводит пример поразительно некомпетентного и легкомысленного отношения к вопросам производства современного оружия со стороны некоторых руководителей, непосредственно отвечавших за это дело. Начальник Главного артиллерийского управления Г.И. Кулик предложил накануне Великой Отечественной войны снять с производства 76-мм пушку и вместо нее быстро сконструировать и запустить в производство новую 107-мм танковую пушку. Не приводя здесь военно-технических доводов Б.Л. Ванникова против этого предложения, следует отметить главное: «76-мм пушка „3ис“, только недавно созданная и поступившая в производство, являлась лучшей современной пушкой»[108]. В связи с возражениями Ванникова дело было доложено И.В. Сталину. Вот как развернулись события дальше: «К концу моих объяснений в кабинет вошел А.А. Жданов. Сталин обратился к нему и сказал: „Вот Ванников не хочет делать 107-мм пушки для ваших ленинградских танков. А эти пушки очень хорошие, я знаю их по гражданской войне…“ Сталин говорил о полевой пушке времен первой мировой войны: она, кроме калибра по диаметру, ничего общего не могла иметь с пушкой, которую нужно было создать для современных танков и для современных условий боя. Вскользь брошенная Сталиным реплика обычно решала исход дела. Так получилось и на этот раз». На заседании специальной комиссии, разбиравшей этот вопрос, Ванников заявил Жданову: «Вы перед войной допускаете разоружение армии». Тем не менее было решено прекратить производство «самых нужных для борьбы с танками противника 45- и 76-мм пушек. Не разобравшись в совершенно необоснованных рекомендациях Кулика, Сталин санкционировал это решение, имевшее для армии тяжелые последствия»[109].

Долго затягивался пуск в серийное производство прекрасного миномета, сконструированного Б.И. Шавыриным. Оно развернулось только в 1940 г. Промышленность быстро освоила шавыринские минометы, и к началу войны с гитлеровской Германией было выпущено 14 200 82-мм минометов и 3200 – 120-мм. Так, благодаря усилиям работников промышленности вооружений дело было выправлено[110].

Для обстановки культа личности характерно, что виновником срыва производства минометов был выставлен подручными Берия не кто иной, как… их конструктор Б.И. Шавырин, который был обвинен во вредительстве… Наркому вооружений удалось не допустить его ареста, но зато в начале июня 1941 г. был арестован сам нарком Б.Л. Ванников…[111]

Неблагополучно, по вине Г.И. Кулика, обстояло дело и с производством автоматов. Техническая неграмотность и боязнь ответственности приводили к тому, что Кулик, не имея своего обоснованного мнения, фактически тормозил выпуск новых образцов. Из-за этого, в частности, серьезно отставало производство противотанковых и зенитных средств[112]. Накануне войны были сняты с вооружения противотанковые ружья. Сократился выпуск ручных и станковых пулеметов.

В 1939-1941 гг. Коммунистическая партия и Советское правительство приняли ряд энергичных мер для устранения недостатков в работе оборонной промышленности. Понимая сложность международной обстановки, чреватой для Советского Союза любыми неожиданностями, конструкторы, рабочие, инженеры оборонной промышленности самоотверженно трудились. Высокая сознательность ученых, сотрудников конструкторских бюро, рабочих обеспечивала вопреки объективным и субъективным трудностям рост и усиление оборонной готовности страны.

Но военное производство не поспевало за стремительным бегом событий. Оставалось слишком мало времени.

Н.А. Вознесенский в своей книге о советской военной экономике в годы Отечественной войны, опубликованной еще в 1948 г., говорил, что «Отечественная война застала советскую военную промышленность в процессе освоения новой техники, массового выпуска современной военной техники не было еще организовано»[113].

Накануне войны был принят мобилизационный план на вторую половину 1941 и на 1942 г., предусматривавший «военную перестройку промышленности на случай войны», – сообщает Н.А. Вознесенский. С началом войны этот план превратился в оперативное задание.

Подготовка вооруженных сил к отпору агрессии

Советская Армия – армия народа. Эта короткая формула, восходящая еще к началу формирования рабоче-крестьянской Красной Армии, как нельзя лучше выражала смысл и задачи вооруженных сил Советского государства. Они были призваны защищать завоевания революции от посягательств врагов. И в этой функции обороны социалистического Отечества заключалась большая моральная сила Красной Армии. В отличие от армий империалистических государств, подготавливаемых для ведения агрессивных войн п на практике осуществляющих защиту интересов господствующих классов и слоев – буржуазии, крупных землевладельцев, монополий, – армии Советского государства были чужды агрессивные задачи, ибо она защищает интересы рабочего класса и крестьянства, кровно заинтересованных в поддержании и сохранении мира.

Воспитанная в высоких идеалах коммунизма, Красная Армия пользовалась большой любовью народа. Служба в рядах Красной Армии являлась почетным делом для каждого гражданина Советского государства. Тесная связь армпи и народа выражалась прежде всего в том, что командиры вышли из гущи народной. Это были бывшие рабочие, крестьяне, выходцы из трудовой интеллигенции» Кому как не им были доступны и близки народные чаяния. Красная Армия – неотъемлемая часть советского народа, его вооруженный отряд. Подобно тому, как рабочий на производстве, крестьянин в поле, ученый в своей лаборатории трудились для увеличения могущества и благосостояния своей страны, советские воины несли свою службу, вкладывали свой нелегкий труд в общее дело.

На 1 июля 1940 г. по своему социальному происхождению командный состав Красной Армии представлял следующее: офицеры – выходцы из рабочей среды – 37,9%, из крестьян – 19,1, из служащих – 38,2%. Выходцы из других социальных слоев составляли 0,7%. Более половины офицерского состава (54,6%) были коммунистами, 22,1 % – комсомольцами[114].

Коммунистическая партия и Советское правительство неустанно заботились о своих вооруженных силах, способствовали усилению их боеспособности, насаждали сознательную воинскую дисциплину, поднимали моральный дух бойцов и командиров, много делали для оснащения армии новейшими образцами боевой техники. Важную роль в поддержании вооруженных сил на уровне современных требований выполняла военная наука, разработавшая стройную систему взглядов на стратегию и тактику вооруженных сил социалистического государства. В соответствии со взглядами и положениями военной науки обучались войска, развивались вооруженные силы.

Опыт гражданской войны, локальных войн 20-х и 30-х годов изучался и творчески применялся в ходе обучения войск. В 30-е годы советская военная наука была источником передовых идей в мировой военной науке. Так, уже в 1932 г. в Красной Армии впервые в мире были сформированы механизированные корпуса, а в 1934-1935 гг. бронетанковые и механизированные части были выделены в специальный род войск. Это было смелое, революционное решение, исходившее из правильных предпосылок о возрастающей роли этого рода войск в грядущей войне. К сожалению, в 1939 г. был сделан неправильный вывод из опыта применения танков во время войны в Испании. В результате было признано нецелесообразным сохранение крупных бронетанковых соединений, механизированные корпуса были расформированы[115].

Советский Союз был родиной парашютизма и созданных позднее на этой основе авиадесантных войск. Высадка авиадесантов была с успехом продемонстрирована на маневрах 1934 и 1935 гг., на которых присутствовали военные делегации ряда капиталистических государств. По мнению иностранных экспертов, Красная Армия была в середине 30-х годов одной из самых передовых и современных армий мира. Этот вывод сыграл немаловажную роль для принятия французским, а затем чехословацким правительствами решений о заключении с Советским Союзом договоров о взаимной помощи.

Параллельно с количественным и качественным ростом вооружения и боевой техники совершенствовалась организационная структура Красной Армии.

Разработка военной теории в нашей стране опиралась на учение марксизма-ленинизма о войне и армии, политическое и экономическое положение в стране и опыт прошлых войн. Советская военная теория правильно решала основные вопросы, связанные с характеристикой особенностей будущей войны, что показал опыт Великой Отечественной войны.

Советская военная наука придавала огромное значение моральному фактору, и эта правильная ориентация полностью оправдала себя во время войны с Германией, особенно на ее начальном этапе. Советская военная наука исходила из общих марксистско-ленинских положений о роли человека в социалистическом обществе. Раскрытие индивидуальных возможностей каждого члена общества, помощь в развитии его способностей в коллективе для блага всего общества – эти положения, примененные к военным условиям, играли колоссальную роль, так как, воспитывая в бойце мужество, сноровку, умение быстро принять самостоятельное решение, они вместе с тем помогали прививать высокую сознательную дисциплину, чувство ответственности за судьбу своих товарищей, своего подразделения, своей части и своей армии, за судьбу войны и своей страны, чувство взаимной выручки, презрение к смерти, героизм. Именно благодаря этим качествам советский воин выстоял в неимоверно трудных условиях начального периода Отечественной войны.

Советская военная доктрина исходила из вероятности возникновения новой мировой войны, которая примет длительный, затяжной характер. В этой войне против Советского Союза может выступить коалиция империалистических государств. Война потребует напряжения всех ресурсов государства: экономических, политических и моральных. Предполагалось, что война будет вестись на территории противника, носить характер войны на уничтожение и победа будет достигнута малой кровью. Правильные в целом, эти положения имели существенные изъяны – исключалась возможность ведения войны на собственной территории и ошибочно исходили из предположения о незначительных потерях. Эти изъяны были усугублены неверной политической установкой на безусловную вооруженную поддержку Красной Армии со стороны трудящихся капиталистических стран.

Эти неправильные взгляды получили широкое хождение в армии и в народе. Ошибочные взгляды распространялись и в произведениях некоторых писателей. Например, перед войной была издана и быстро разошлась книга Н. Шпанова «Первый удар». По этой книге уже на второй день войны в Германии вспыхивали восстания против гитлеровского режима…

Проверка теории боевой практикой войны также показала, что некоторые вопросы были решены неверно и что даже правильные положения не всегда могли осуществляться на практике. Эти некоторые просчеты советских военных специалистов вместе с основной причиной – недостаточной готовностью к отражению агрессии объясняют тот трагический факт, что стали возможны тактическая внезапность вторжения и первоначальные успехи фашистской армии.

Среди недочетов советской военной теории следует назвать недостаточную разработанность вопроса о характере и содержании начального периода войны в условиях внезапного массированного нападения. В результате этого и обучение войск не всегда соответствовало способам ведения боевых действий, характерных для первого периода второй мировой войны.

Совершенно очевидно, что опасность войны с Германией в 1941 г. недооценивалась. Разрабатывая план ведения войны на случай гитлеровской агрессии, наше командование – считало, что военные действия (в начале вторжения будут вестись ограниченными силами прикрытия, после отмобилизования и развертывания главных сил мы сможем разгромить агрессора (в приграничной зоне и перейти в общее наступление, перенеся действия на территорию врага. Прикрытие и оборона западных границ возлагались на приграничные военные округа. Крупные силы, входившие в состав приграничных округов, были расположены на большом удалении от границы и не имели достаточного количества транспортных средств. В непосредственной близости от границы находились отдельные подразделения.

Мало уделялось внимания вопросу стратегической обороны. Считая наступление главным способом вооруженной борьбы, наша теория недостаточно разрабатывала вопросы организации и ведения обороны, которая рассматривалась как подчиненная по отношению к наступлению. Предполагалось, что оборона будет иметь местный характер, строиться лишь на отдельных участках, а не па всем фронте вооруженной борьбы.

Эти и некоторые другие ошибочные взгляды на основные вопросы ведения современной войны оказали отрицательное влияние на подготовку вооруженных сил к войне.

Многих ошибок можно было бы избежать, если бы некоторые предостережения советских военачальников не были незаслуженно забыты. Еще в 1936 г. выдающийся советский военачальник и теоретик военного искусства маршал М.Н. Тухачевский публично предостерегал (в своем выступлении на 2-й сессии ЦИК СССР), что Германия готовится к внезапному нападению, что германская армия будет готова неожиданно напасть. Тухачевский также полагал, что немцы начнут войну первыми, чтобы обеспечить внезапность нападения. Однако, как пишет известный военный деятель А.И. Тодорский, соображении Тухачевского тогда не были приняты во внимание[116].

Большое значение для вооруженных сил Советского Союза, для изучения опыта и практического применения его имели, кроме таких локальных и специфических военных конфликтов, как бои на Хасане и при Халхин-Голе военные действия в Европе в 1939-1940 гг. и советско-финский вооруженный конфликт.

Советские военные специалисты тщательно изучали опыт этих боев, спешили извлечь уроки, реализовать то положительное, что можно было применить в войсках. Однако времени для обучения войск новейшим методам ведения войны и для технического переоснащения Красной Армии оставалось крайне мало, буквально считанные недели. А сделать нужно было очень много. И многое было сделано. На совещании руководящих военных работников в декабре 1940 г. – январе 1941 г. обращалось внимание на необходимость обучения курсантов и слушателей методам и формам современного боя с привлечением используемых в бою средств, в том числе танков, артиллерии и т.д.

В 1940 г. Наркомат обороны и Генеральный штаб представили правительству свои предложения по проведению необходимых мероприятий по стратегическому развертыванию. После рассмотрения правительством соображений по стратегическому развертыванию в 1941 г. были разработаны планы прикрытия и создана в приграничных районах группировка войск.

В 1940 г., а также в первой половине 1941 г. Советское правительство приняло ряд постановлений, в которых правильно обращалось внимание на серьезные недостатки в подготовке войск, в техническом оснащении, в подготовке приграничных оборонительных рубежей. В результате значительно возросло общее число стрелковых дивизий. Началось формирование артиллерийских противотанковых бригад артиллерии резерва Главного командования. Вновь формировались механизированные корпуса, отдельные танковые и механизированные дивизии. Большое внимание было обращено на увеличение численности авиадесантных войск. В первой половине 1941 г., еще до начала войны, удалось завершить формирование нескольких авиадесантных корпусов. Расширялась сеть противовоздушной обороны (ПВО) и улучшалась ее организационная структура. Большая работа была развернута на флоте и в военновоздушных силах. Формировались новые части инженерных войск, войск связи и др.

Однако техническое перевооружение войск затягивалось и к моменту нападения гитлеровской Германии завершено не было.

«На 22 июня 1941 г., – пишет полковник А. Никитин, – новая материальная часть боевой авиации в приграничных военных округах составляла всего 22 процента, а старая 78 процентов»[117].

Примерно аналогичное положение сложилось в танковых и механизированных соединениях, которые к началу войны были укомплектованы новой техникой лишь наполовину[118].

Серьезная ошибка, которая в начале войны привела к тяжелым последствиям, была допущена в результате решения о разоружении укреплений на старой границе (1939 г.) в связи со строительством новых оборонительных рубежей. Разоружение старой границы было проведено быстрыми темпами, а строительство новых рубежей затянулось. Достаточно сказать, что планы строительства, утвержденные летом 1940 г., были рассчитаны на несколько лет! В своих мемуарах генерал армии И.И. Федюнинский, командовавший с апреля 1941 г. 15-м стрелковым корпусом Киевского особого военного округа, рассказывает, что строительство укреплений было далеко от завершения[119].

Бывший начальник инженерных войск Ленинградского фронта генерал-лейтенант Б. Бычевский пишет, что строительство инженерных сооружений на участке Ленинградского военного округа продолжалось еще 21 июня 1941 г. и не было завершено. Бычевский также пишет со слов начальника инженерного управления Прибалтийского военного округа генерал-майора В.Ф. Зотова, что «саперные части этого округа, так же как и нашего, находились на строительстве дотов, готовых сооружений не имелось»[120].

Законченные сооружением узлы обороны во многих случаях не имели предусмотренного вооружения. Гарнизоны нуждались в доукомплектовании. Начальник Главного политического управления Красной Армии армейский комиссар А.Н. Запорожец сообщал наркому обороны маршалу С.К. Тимошенко 15 апреля 1941 г.: «Укрепленные районы, строящиеся на наших западных границах, в большинстве своем не боеспособные».

Если бы не была разоружена старая граница, то даже при незавершенности строительства новых оборонительных узлов Красная Армия могла бы при отходе опереться на старые укрепления и выиграть драгоценное время для приведения частей в порядок и нанесения контрудара.

Печальную картину являет и история с реконструкцией старых и строительством новых аэродромов вблизи западной границы. Вопреки мнению военного командования начались одновременные работы на большинстве приграничных аэродромов. Многие из них при этом строились в опасной близости от границы. К началу войны строительство так и не было завершено, а авиация оказалась в крайне неблагоприятных условиях из-за большой скученности, ограниченности в маневре и демаскировки.

Поскольку в случае войны предусматривались отражение удара врага и перенесение военных действий на его территорию, основные склады и мобилизационные запасы размещались неподалеку от старой границы, в Белоруссии, на Украине, под Смоленском. В 1940 г. при рассмотрении правительством вопроса о месте размещения мобилизационных запасов «представители центральных довольствующих управлений и Генерального штаба предлагали разместить их за Волгой. Однако И.В. Сталин отверг эти предложения и дал указание сосредоточивать мобилизационные запасы на территории приграничных военных округов. Впоследствии за эту ошибку пришлось жестоко расплачиваться»[121], – пишут военные специалисты.

В 1940 г. был принят ряд мер для укрепления единоначалия. Институт военных комиссаров, введенный в 1937 г., был отменен. Вместо него были введены должности заместителей командиров по политической части.

Вооруженный конфликт с Финляндией, изучение состояния вооруженных сил выявили серьезные недостатки в подготовке командного состава. Особенно это относилось к пехоте, где не хватало на 1 мая 1940 г. 1/5 начальствующего состава. Констатировалось, что ежегодные выпуски военных училищ не обеспечивают создания необходимых резервов. Качество подготовки было низкое. Выяснилось, что в звене взвод – рота до 68% имеет лишь краткосрочную 5-месячную подготовку курсов младшего лейтенанта.

Репрессии, которые И.В. Сталин обрушил на командный состав Красной Армии, еще более ухудшили положение с командными кадрами. Одной из первых жертв был военный атташе Советского Союза в Лондоне В. Путна, ложно обвиненный в подпольной контрреволюционной троцкистской деятельности. На открытом процессе «антисоветского троцкистского центра» в январе 1937 г. было упомянуто имя маршала Советского Союза М.Н. Тухачевского, И хотя тут же было заявлено, что Тухачевский никакого отношения к делу не имеет и ни в чем не обвиняется, на его имя была брошена тень. Этого-то, очевидно, и добивался государственный обвинитель на процессе Вышинский, который в своих вопросах, обращенных к обвиняемым по крайней мере десять раз назвал имя маршала.

Маршал Тухачевский продолжал оставаться на своем посту, но в это время его судьба была фактически решена. Стремясь скомпрометировать Тухачевского и других наиболее талантливых руководителей Красной Армии, их обвинили в заговоре против Советской власти.

Существует несколько версий этой истории. Они базируются на материалах, приведенных бывшим адъютантом заместителя начальника гестапо Кальтенбруннера Хеттлем, опубликовавшим в 1950 г. книгу под псевдонимом В. Хаген «Тайный фронт». Позднее Хеттль переиздал ее уже под своим собственным именем. В этой книге Хеттль рассказал о провокационно-шпионской деятельности гестапо, в том числе и о том, как в недрах немецких разведывательных и контрразведывательных органов были состряпаны документы, предназначенные для того, чтобы скомпрометировать высшее советское военное командование. Эта версия сходится с изложением событий в посмертно изданных мемуарах руководителя одного из отделов имперского управления безопасности В. Шелленберга. Имеются и другие материалы по этому делу, упоминания в мемуарах политических деятелей западных стран и т.п.

Репрессии против преданных делу коммунизма партийных и советских кадров вызывали злорадство врагов Советской страны. Особенно радовались в Берлине, где фашисты давно обдумывали планы ослабления Красной Армии и Советского государства. Эти намерения усилились после заключения между Советским Союзом, Францией и Чехословакией пактов о взаимной помощи, которые служили препятствием фашистской агрессии в Европе. Руководили гитлеровцами и расчеты внутриполитического порядка. Эти расчеты заключались в том, чтобы полностью подчинить немецкую армию фашистскому влиянию, заставить раз и навсегда немецких генералов отказаться от каких бы то ни было попыток проводить самостоятельную политику, опираясь на армию. Это было тем более важно, по мнению гитлеровцев, что начавшиеся перевооружение и увеличение немецких вооруженных сил требовали полной фашизации руководства ими. Поэтому попытки скомпрометировать любыми способами наиболее «строптивых» генералов не прекращались. Можно было бы обвинить немецких генералов в том, что они вступили в преступную связь с советскими генералами… Можно было бы сфабриковать документы, подтверждающие это. Можно было бы, наконец, найти способ переправить эти документы в Москву, чтобы скомпрометировать и советский генералитет…

Предоставим слово Вальтеру Шелленбергу.

В начале 1937 г. Гейдрих – непосредственный начальник Шелленберга – поручил ему подготовить обзор о взаимоотношениях между рейхсвером и Красной Армией в прошлые годы.

Как известно, в 20-е годы после заключения между Германией и СССР договора в Рапалло советско-германские отношения развивались нормально: налаживались торговля, контакты по научно-технической линии. Германия и СССР обменивались и военными делегациями. Некоторые военные руководители Красной Армии учились в немецкой военной академии. В числе слушателей был, например, командарм И.Э. Якир, блестяще окончивший эту академию. По просьбе руководителей рейхсвера Якир читал для немецких офицеров курс лекций по военным операциям во время гражданской войны. По всем этим и другим вопросам между советскими и немецкими учреждениями велась обычная служебная переписка. Среди этой переписки были бумаги, подписанные руководителями советских учреждений, в том числе и военных. В немецких архивах имелись факсимиле Тухачевского и других видных советских военачальников. Это обстоятельство сыграло немаловажную роль в подготовке их гибели.

Требуемый обзор был вскоре Шелленбергом представлен. Гейдрих сообщил Шелленбергу, что он располагает сведениями о том, будто советские генералы во главе с Тухачевским с помощью немецких генералов собираются произвести переворот, направленный против Сталина. Эта идея была «подброшена» Гейдриху русским белоэмигрантом генералом Скоблиным. Гейдрих, по свидетельству Шелленберга, моментально понял, как использовать эту мысль. «Если действовать правильно, можно нанести такой удар по руководству Красной Армии, от которого она не оправится в течение многих лет», – пишет Шелленберг. План был доложен Гитлеру и получил его одобрение. Гестапо, не располагавшее, разумеется, никакими документами на этот счет, начало их быстро фабриковать[122].

Оставляя в стороне многочисленные подробности этой чудовищной провокации, укажем, что поддельные документы, обвиняющие высшее командование Красной Армии в заговоре, были к апрелю 1937 г. подготовлены. Немецкий агент в Праге установил контакт с доверенным лицом президента Чехословакии Э. Бенеша и сообщил ему, что он располагает документами о заговоре среди высшего командования Красной Армии. Бенеш немедленно сообщил об этом Сталину. Вскоре в Прагу прибыл специальный уполномоченный Ежова. В апреле – мае 1937 г. произошли аресты высших офицеров Красной Армии. Среди них был и маршал М.Н. Тухачевский. Были арестованы также И.Э. Якир, И.П. Уборевич, А.И. Корк, Р.П. Эйдеман, Б.М. Фельдман, а до них – В.М..Примаков, В.И. Путна. Тем, кто давал распоряжение об их аресте и суде над ними, должно было быть известно, что обвинения беспочвенны, а документы сфабрикованы. 12 июня 1937 г. Тухачевский ж его товарищи были расстреляны[123]. Покончил самоубийством начальник Главного политического управления Я.Б. Гамарник. Аресты ж уничтожение военных кадров продолжались и после 1937 г. Так, по ложному обвинению погиб маршал В.К. Блюхер, герой гражданской войны, многие годы командовавший армией на Дальнем Востоке, бывший начальник Генерального штаба и первый заместитель наркома маршал А.И. Егоров, командарм Г.М. Штерн – герой боев в Испании и на Дальнем Востоке и многие другие. В «Истории Великой Отечественной войны» написано, что «…подверглись репрессиям около половины командиров полков, почти все командиры бригад и дивизий, все командиры корпусов и командующие войсками военных округов, члены военных советов и начальники политических управлений округов, большинство политработников корпусов, дивизий и бригад, около трети комиссаров полков, многие преподаватели высших и средних учебных заведений»[124]. Маршал Советского Союза И.X. Баграмян в интервью корреспонденту «Литературной газеты» от 17 апреля 1965 г. сказал, что уничтожение накануне войны как «врагов народа» выдающихся советских полководцев, по сути, было одной из причин крупных неудач в первый период войны[125].

Репрессии, обрушенные на советские военные кадры, имели крайне неблагоприятные последствия и для внешней политики СССР. О мнимом заговоре президент Бенеш сообщил и французскому премьер-министру Леону Блюму как раз в то время, когда французским правительством обсуждался вопрос о заключении франко-советской военной конвенции, которая предусматривала практические шаги для реализации договора о взаимной помощи. В своем письме, переданном через сына Блюма, Бенеш рекомендовал проявлять исключительную осторожность в отношениях с Советским генеральным штабом, так как его руководители находятся в заговоре с Германией. Блюм впоследствии утверждал, что именно это сообщение сорвало заключение франко-советской военной конвенции. Враждебные Советскому Союзу французские политические круги стали утверждать, что подписывать военные обязательства с СССР нельзя, так как там существует заговор, если же заговор сфабрикован и репрессии продолжаются, то это свидетельствует о неустойчивости внутреннего положения СССР. Следовательно, подводили они к выводу, на Советский Союз в войне против Германии рассчитывать не приходится[126].

В Германии сообщение о расправе над командирами Красной Армии вызвало ликование.

Красная Армия потеряла своих лучших командиров как раз в тот момент, когда на горизонте все более сгущались тучи войны.

Не так-то было просто в короткий срок подготовить новых командиров полков, бригад, дивизий и корпусов. Выдвинутым на эти должности командирам подразделений часто не хватало знаний, опыта, которые не могли быть восполнены лишь способностями и преданностью долгу. Высшее военное образование к началу войны имели лишь 7% офицеров, 37% не имели полного среднего военного образования. К лету 1941 г. около 75% командиров и 70% политработников работали в своих должностях не свыше одного года[127]. Лишь в ходе войны проявились таланты командиров, их полководческое искусство развернулось во всем своем блеске.

Международное положение СССР

Высшая цель внешней политики социалистического государства заключается в обеспечении благоприятных условий для своего мирного развития. Поддерживать мир, не допускать войн и вооруженных конфликтов, дать народу своей страны трудиться и развиваться в условиях мира, поддерживать борьбу против империалистической агрессии и за мир других народов, – эти стремления совершенно естественны и отвечают государственным, национальным и интернациональным интересам Советской страны.

Когда вспыхнула война в Европе, Советскому Союзу удалось остаться вне ее, хотя военный пожар бушевал у самых его границ. Удалось избежать одновременной войны на два фронта: в Европе – с гитлеровской Германией, в Азии – с милитаристской Японией. Оставаться вне войны так долго, как это возможно, было главной целью советской внешней политики от начала второй мировой войны и до вероломного нападения фашистской Германии на Советский Союз. Об этом совершенно прямо заявил в своем докладе на торжественном заседании в Большом театре 6 ноября 1940 г. М.И. Калинин: «…Когда почти весь мир охвачен такой войной, быть вне ее это великое счастье». Эти 22 месяца наша страна старалась использовать для того, чтобы повысить свою обороноспособность, улучшить свои позиции на случай, если бы Советский Союз подвергся нападению извне.

В этом довольно коротком промежутке времени можно условно наметить три этапа советской внешней политики: первый – с сентября 1939 г. до поражения Франции в июне 1940 г., второй – до советско-германских переговоров в Берлине в ноябре 1940 г., третий – до нападения Германии на Советский Союз.

На первом этапе внешнеполитическое положение Советского Союза было наиболее прочным и устойчивым. На западе существовал в лице Англии и Франции, находившихся в состоянии войны с Германией, контрбаланс агрессивным устремлениям Германии. До тех пор пока на западе продолжалась война, угроза нападения на Советский Союз с этой стороны была мало реальной, хотя следовало считаться с попытками в период так называемой странной войны некоторых империалистических кругов Франции и Англии создать военные плацдармы поближе к границам СССР, например в Скандинавии и в Турции. На Дальнем Востоке – после поражения Японии на Халхин-Голе и заключения пакта о ненападении между Советским Союзом и союзницей Японии Германией – практической опасности немедленного японского нападения на Советский Союз не существовало.

Важнейшим элементом внешней политики Советского Союза от 23 августа 1939 г. до 22 июня 1941 г. оставались отношения с Германией.

Германия знала, что Советский Союз – миролюбивое государство и ни на кого нападать не собирается. Но можно ли было это сказать про такое агрессивное государство, как фашистская Германия?

Советско-германские отношения регулировались пактом о ненападении от 23 августа 1939 г. и договором о дружбе и границе, подписанным 28 сентября 1939 г. Между Германией и Советским Союзом была установлена граница государственных интересов, которая, согласно договору от 28 сентября, была признана окончательной.

При заключении договора о дружбе и границе указывалось, что между Советским Союзом и Германией будут всемерно развиваться экономические отношения и товарооборот и для этой цели будет составлена экономическая программа. СССР обязывался поставлять Германии сырье, Германия должна была снабжать СССР промышленным оборудованием и машинами[128]. Позднее между Советским Союзом и Германией были заключены хозяйственные соглашения – 11 февраля 1940 г. и 10 января 1941 г. Последнее соглашение должно было регулировать товарооборот между СССР и Германией до 1 августа 1942 г. СССР поставлял Германии промышленное сырье, нефтяные продукты и продукты питания, особенно зерновые, Германия Советскому Союзу – промышленное оборудование[129].

Советский Союз честно и неукоснительно выполнял заключенные с Германией политические и экономические соглашения.

В сложных условиях развертывающейся мировой войны и быстро меняющейся международной обстановки Советский Союз принял ряд мер для укрепления собственной безопасности. Этой цели служили, в частности, воссоединение Западной Украины и Западной Белоруссии с Украинской и Белорусской советскими социалистическими республиками, последовавшее в сентябре 1939 г. В результате этого шага Советского правительства граница проходила теперь на 200-300 км западнее старой государственной границы, от опасности фашистского порабощения было спасено свыше 12 млн. жителей этих областей.

Меры по усилению безопасности Советского государства были предприняты правительством и на северо-западе. Попытки в 1938-1939 гг. договориться с Финляндией о заключении договора о взаимной помощи не увенчались успехом. Отношения все более обострялись, пока не привели глубокой осенью 1939 г. к вооруженному советско-финляндскому конфликту. После тяжелых и кровопролитных для обеих сторон боев конфликт разрешился заключением 12 марта 1940 г. мирного договора. Советский Союз предъявил весьма умеренные требования, не выходившие за рамки соображений безопасности, которые диктовались все расширяющейся войной в Европе. В частности, к СССР отошел Карельский перешеек с Выборгом. Граница на северо-западе была несколько отодвинута. Советский Союз получил в аренду для военно-морской базы полуостров Ханко.

Советско-финляндский конфликт был печальным эпизодом во взаимоотношениях между двумя соседними государствами, тем более что Финляндия достигла своей независимости благодаря Великой Октябрьской социалистической революции.

Советско-финляндский мирный договор сыграл положительную роль и для Швеции, которая способствовала его заключению. Впрочем ликвидация конфликта, который западные державы собирались использовать для создания нового театра войны в Скандинавии, отвечала жизненным интересам самой Швеции. Менее чем через три недели всякие сомнения на этот счет исчезли. 9 апреля гитлеровская Германия вторглась в Данию и Норвегию. 13 апреля Советское правительство пригласило германского посла в Москве Шуленбурга и заявило ему, что Советский Союз заинтересован в сохранении нейтралитета Швеции. Германия не могла игнорировать предупреждение СССР. 17 апреля советский посол в Стокгольме А.М. Коллонтай сообщила о позиции СССР и немецком ответе шведскому министру иностранных дел Гюнтеру, который поблагодарил Советское правительство и заявил, что «акция со стороны Советского Союза укрепит установку кабинета и твердую волю Швеции соблюдать нейтралитет»[130].

Были приняты меры, чтобы не допустить возникновения очага войны в Прибалтике. Прибалтийские государства – Эстония, Латвия и Литва – на протяжении двух десятилетий служили центрами антисоветских интриг империалистических государств и поддерживавшихся ими белогвардейских организаций. После начала второй мировой войны в прибалтийских государствах усилилось влияние гитлеровской Германии. Гитлеровские эмиссары вроде генерал-полковника Гальдера, видных руководителей немецкой разведки Пикенброка и Бентевиньи посещали Прибалтику, договаривались с местными ответственными военными руководителями прибалтийских государств об использовании территории, ресурсов и вооруженных сил этих государств в интересах Германии. Это грозило превращением территории прибалтийских государств в антисоветский плацдарм. Народы Прибалтики выступали против такой политики.

Немецкая разведка имела в Прибалтике широко разветвленную сеть. На ее содержании находились, в частности, такие высокопоставленные лица, как начальник второго (разведывательного) отдела эстонского генерального штаба полковник Р. Маазинг, полковники Л. Якобсен, И. Соодла и др.

Опираясь на поддержку прибалтийских народов, Советскому Союзу удалось подписать с правительствами государств Прибалтики договоры о взаимной помощи, которые предоставляли Советскому Союзу военные и военно-морские базы на территориях упомянутых государств. 28 сентября 1939 г. был подписан советско-эстонский договор, а 5 и 10 октября того же года – аналогичные договоры с Латвией и Литвой. Наиболее дальновидные деятели западных государств понимали стратегическую необходимость этих мер. Еще весной 1939 г., выступая в палате общин Уинстон Черчилль говорил: «Для России жизненно важно, чтобы эти государства (Литва, Латвия и Эстония. – А.Н.) не попали в руки нацистской Германии»[131]. Однако английское правительство, возглавляемое тогда Чемберленом, вовсе не разделяло этого мнения.

В то время отношения между СССР и Францией и между СССР и Англией были напряженными. В предвоенные годы Советский Союз настойчиво стремился к созданию системы коллективной безопасности, важнейшую роль в которой должны были играть СССР, Англия, Франция и их союзники, связанные между собой обязательствами взаимной помощи на случай неспровоцированной агрессии со стороны Германии. Однако стремление правящих кругов Англии столкнуть между собой Германию и СССР, двусмысленная и непоследовательная позиция Франции, заключившей, с одной стороны, пакт о взаимной помощи с СССР, а с другой – проводившей мюнхенскую политику, направленную против СССР, были немаловажными причинами срыва накануне второй мировой войны плана создания антифашистской коалиции. Это обстоятельство отразилось на отношениях Советского Союза с западными государствами самым пагубным образом. По существу после начала войны в Европе дело ограничивалось простым поддержанием дипломатических отношений. К концу первого этапа англо-советские и франко-советские отношения резко ухудшились в связи с ярко выраженной враждебной позицией Англии и Франции во время советско-финского вооруженного конфликта. В то время англо-французские штабы по поручению своих правительств разрабатывали планы оказания непосредственной военной помощи Финляндии путем посылки своего экспедиционного корпуса и переноса центра тяжести войны с запада на север и северо-запад. Однако в силу различных причин английское правительство проявляло известные колебания, несмотря на энергичный нажим французского правительства и на его попытки с помощью американской дипломатии воспрепятствовать мирным переговорам, начавшимся в Москве. Договор между Финляндией и Советским Союзом от 12 марта окончательно сорвал антисоветские планы Англии и Франции того периода и вынудил правительство Англии обратиться к более реальной политике в отношении СССР. Об этом свидетельствовало, в частности, предложение английского правительства 18 марта 1940 г. возобновить прерванные осенью 1939 г. торговые переговоры. Однако вскоре торговые переговоры снова зашли в тупик, так как английское правительство настаивало на поддержании Советским Союзом экономической блокады Германии, проводившейся Англией, на что Советский Союз не мог пойти без ущерба для своей позиции нейтрального государства и для отношений с Германией[132].

Советско-французские отношения в эти месяцы носили напряженный характер. С первых же дней войны во Франции началась разнузданная антисоветская кампания, достигшая своего апогея во время финского конфликта. Совместно с Англией Франция добилась в декабре 1939 г. исключения СССР из Лиги Наций. Французское правительство Даладье прилагало все усилия, чтобы под предлогом оказания помощи Финляндии тем или иным способом втянуть Советский Союз в мировую войну. Одновременно с планом нападения на СССР с северо-запада французский генеральный штаб разрабатывал планы нападения на СССР с юга, который должен был осуществляться: с воздуха – бомбардировками центров нефтяной и нефтеперерабатывающей промышленности в Баку и в Батуми, с моря – посылкой англо-французской военной эскадры в воды Черного моря для бомбардировки черноморского побережья Советского Союза. Для этой цели Франция успела заручиться принципиальным согласием Турции. Готовя разрыв отношений с СССР, 5 февраля 1940 г. французская полиция совершила налет на помещение советского торгпредства в Париже, помещения Интуриста и бывшей советской школы в Париже. Были вскрыты сейфы со служебными документами. Обыски были произведены и на квартирах сотрудников советских учреждений в Париже. Часть документов была изъята. Эта полицейская провокация еще более ухудшила отношения. Нет сомнения, что французские власти были заняты поисками предлогов, чтобы в дальнейшем было легче объяснить разрыв отношений с СССР[133].

Франко-советские отношения еще больше обострились в то время, когда французское правительство интенсивно разрабатывало военные антисоветские планы. Заключение советско-финского договора привело к отставке 20 марта правительства Даладье, сделавшего главным направлением своего курса в эти месяцы антисоветскую политику. Последним актом Даладье на посту премьера было требование 19 марта отозвать советского полпреда во Франции Я. 3. Сурица за поздравительную телеграмму, отправленную им Советскому правительству по поводу заключения мирного договора с Финляндией[134].

Новое французское правительство П. Рейно пыталось продолжить курс на обострение франко-советских отношений и 25 марта передало английскому правительству меморандум, в котором продолжало настаивать на проведении прежней, обанкротившейся политики в отношении СССР. Английское правительство отнеслось к меморандуму сдержанно. Тем временем Германия вторглась в Норвегию и Данию, а 10 мая начала наступление на Западном фронте. Последовавшая затем военная катастрофа решительно изменила ситуацию. После капитуляции Франции вся западная часть европейского континента оказалась под господством гитлеровской Германии. Из всех западноевропейских государств, принимавших участие в войне, уцелела лишь одна Англия. Но положение ее оставалось чрезвычайно тяжелым.

Быстрый разгром Франции оказался полной неожиданностью. Германия становилась единственной военной силой на западноевропейском континенте. Ей никто здесь не противостоял. Баланс сил решительно изменился. Внешнеполитическое положение Советского Союза значительно ухудшилось. Никто не мог предсказать, в каком направлении развернется дальнейшая агрессия Германии. Авторы многотомного японского издания «История войны на Тихом океане» обращают внимание на то, что в своей речи после поражения Франции, в которой Гитлер предложил мир с Англией, он не сказал ничего такого, что свидетельствовало бы о его доброжелательном отношении к СССР[135]. Договор о ненападении между Советским Союзом и Германией не мог в условиях стремительно возросшей военноэкономической мощи Германии и неимоверного самодовольства немецких фашистов служить сам по себе достаточно надежной гарантией от нападения. Учитывая эти обстоятельства и стремясь облегчить тяжелое положение Англии, новый английский военный кабинет, сформированный в середине мая Уинстоном Черчиллем, решил попытаться наладить отношения с СССР. 12 июня 1940 г. в Москву прибыл вновь назначенный английский посол, известный деятель лейбористской партии Стаффорд Криппс. 25 июня 1940 г. Черчилль обратился с письмом к И.В. Сталину. В письме Черчилль выражал надежду, что ни расстояния, разделяющие обе страны, ни различие систем, ни идеологические расхождения не должны помешать обеим странам поддерживать взаимовыгодные отношения. Признавая, таким образом, справедливость установки советской внешней политики на мирное сосуществование, Черчилль подчеркивал, что Советский Союз сам должен судить о том, угрожают ли германские претензии на господство в Европе его интересам. Со своей стороны глава английского правительства заверял в готовности обсуждать с Советским правительством «любую из широких проблем, созданных нынешней попыткой Германии проводить политику поэтапного завоевания и поглощения европейских государств»[136].

3 июля Черчилль принял советского посла в Лондоне И.М. Майского и имел с ним откровенную беседу. Однако ситуация была чрезвычайно сложной. Практически Англия не могла оказать никакой немедленной помощи Советскому Союзу в случае, если бы Германия напала на СССР. Если даже не принимать в расчет все еще широко распространенных в правящих кругах Англии того времени антисоветских предубеждений, положение самой Англии было крайне тяжелым. Приходилось со дня на день ожидать немецкого вторжения на Британские острова. Сложившаяся ситуация была правильно охарактеризована в то время в выступлении в парламенте лейбористом Коксом: «В этих обстоятельствах мы не в состоянии защитить Советский Союз в какой-либо ощутимой степени. Поэтому любая надежда, что мы можем в настоящее время перетянуть на свою сторону Россию, тщетна. В то же время Россия не желает германской победы… Мы должны культивировать как можно более дружественные отношения с Россией…»[137]

Для Советского государства наступило весьма тревожное время. Положение у советских границ было недостаточно устойчивым. В Прибалтике под влиянием немецких побед и советско-финского конфликта правящие круги начали втайне сколачивать военный союз Эстонии, Латвии и Литвы, направленный против СССР. На советской юго-западной границе в связи с усилением тенденций к румыно-немецкому сближению и стремлением к захвату власти со стороны откровенно фашистских элементов в самой Румынии вырисовывалась перспектива опасных осложнений. В политических кругах многих капиталистических государств упорно ходили слухи, что Германия будет добиваться полного экономического и политического подчинения стран Юго-Восточной и прежде всего Балканской Европы. Это означало, что в скором времени для Советского Союза возникнет здесь новая угроза.

Трудящиеся Прибалтики, обеспокоенные усилением Германии, требовали передачи власти в руки подлинных народных представителей. В июне 1940 г. к власти в Эстонии, Литве и Латвии пришли народные правительства.

В конце июня Бессарабия и Северная Буковина, а в августе 1940 г. Эстония, Латвия и Литва вошли в состав Советского Союза. Прибалтийские государства стали союзными республиками. Бессарабия была объединена с Молдавской автономной республикой. Обе эти части, слитые воедино, образовали союзную Молдавскую республику. Границы СССР были отодвинуты на запад. Однако времени для их укрепления оставалось крайне мало. Это должно было стать очевидным после подписания 27 сентября 1940 г. Германией, Японией и Италией агрессивного Тройственного пакта.

Хотя Советское правительство и было информировано Германией о предстоящем заключении Тройственного пакта еще до его опубликования, оно не было введено в заблуждение относительно истинного характера пакта. В передовой статье газеты «Правда» от 30 сентября 1940 г. по поводу Тройственного пакта подчеркивалось, что его подписание означает «дальнейшее обострение войны и расширение сферы ее действий». В то же время советская печать обращала внимание на оговорку, что Тройственный пакт не затрагивает отношений его участников с СССР, и разъясняла, что эту оговорку следует понимать «как подтверждение силы и значения пакта о ненападении между СССР и Германией и пакта о ненападении между СССР и Италией»[138].

О том, что в СССР не сомневались в смысле Тройственного пакта как пакта о предварительном разделе мира, свидетельствовал и ставший более дружелюбным тон советской печати по отношению к Англии. Например, 5 октября 1940 г. «Правда» поместила весьма обстоятельную и сочувственную корреспонденцию из Лондона о посещении корреспондентом ТАСС одной из лондонских полевых батарей зенитных орудий. Из этой статьи читатель мог легко сделать вывод, что Англия воюет всерьез и ее силы растут[139].

Советское правительство продолжало скрупулезно выполнять соглашения, заключенные им с гитлеровской Германией, не давая ей ни малейшего повода для ухудшения отношений. Германия со своей стороны стремилась использовать обстановку, чтобы оказать давление на Советский Союз и вынудить его вести свою внешнюю политику исключительно в немецких интересах. С этой целью в ноябре 1940 г. в Берлин был приглашен председатель Совнаркома СССР и народный комиссар иностранных дел В.М. Молотов. В ходе бесед, которые состоялись между ним, с одной стороны, и Гитлером, Риббентропом – с другой, Советскому Союзу было сделано предложение примкнуть к Тройственному пакту и принять участие в переделе сфер влияния в мире. Советское правительство уклонилось от германских предложений. Берлинские переговоры не могли оставлять никаких сомнений в том, что агрессивность Германии усилилась и она стремится в кратчайший срок достигнуть мирового господства.

Последний этап в развитии германо-советских отношений протекал после безуспешных ноябрьских переговоров и до нападения Германии 22 июня 1941 г. Советский Союз по-прежнему прилагал все усилия, чтобы не допустить войны. Со стороны Германии делалось все, чтобы поставить Советский Союз в наименее выгодные политические, дипломатические и военные условия в момент нападения на него.

После ноябрьских переговоров уже не могло быть никаких сомнений в истинных намерениях Германии. К такому выводу должны были подвести и события, разыгравшиеся на Балканах.

Летом и осенью 1940 г. гитлеровская Германия, искусно используя румыно-венгерские противоречия из-за Трансильвании, заставила оба государства, прежде всего Румынию, следовать в фарватере немецкой политики. В сентябре 1940 г. в Румынию была послана германская военная миссия, что фактически означало оккупацию Румынии немецко-фашистскими войсками. Предпринимая такие меры, Германия рассчитывала взять под полный контроль румынские нефтяные месторождения и нефтеочистительные заводы в Плоешти, а также использовать румынский плацдарм для будущей войны с СССР. В лице румынского диктатора Антонеску Гитлер нашел правителя, готового очертя голову броситься в любую антисоветскую авантюру. Захваты фашистской Германии, особенно ее продвижение на Балканы, которые Италия издавна рассматривала как сферу своих собственных интересов, вызвали негодование итальянского «дуче» Муссолини. Не предупреждая своего немецкого союзника, Италия напала 28 октября 1940 г. на Грецию.

Незадолго до нападения Муссолини говорил своему министру иностранных дел Чиано: «Гитлер всегда ставит меня перед совершившимся фактом. Теперь я отплачу ему его собственной монетой. Он узнает из газет, что я оккупировал Грецию. Таким образом будет восстановлено равновесие»[140].

Однако итальянские захватчики натолкнулись на мужественный отпор греческого народа и были вынуждены не только перейти к обороне, но и очистить часть захваченных территорий. Италия оказалась перед угрозой военной катастрофы. Гитлеровская Германия пришла на помощь своему союзнику.

Решение вторгнуться в Грецию показало, что Германия стремится в кратчайший срок полностью подчинить своей политике страны Юго-Восточной и Южной Европы. В связи с этим усилился нажим на Югославию, которой было предложено присоединиться к Тройственному пакту. В то время Румыния и Венгрия уже это сделали. Усилился нажим и на Болгарию. Таким образом, на Балканах создалась явная угроза для Советского Союза, ибо захват Балкан Германией неминуемо означал приближение немецкой угрозы к границам Советского Союза. Логика подсказывала, что если Германии удастся справиться с балканской ситуацией и лишить англичан последнего плацдарма на континенте, то угроза для СССР возрастет во сто крат.

Между тем отношения Советского Союза с его потенциальными союзниками – Англией и Соединенными Штатами Америки – оставались и в этот период неизменными. Англия и Соединенные Штаты по-прежнему «не признавали» вхождения прибалтийских государств в состав Советского Союза. Фонды этих государств, депонированные в английских и американских банках, оставались замороженными. Англо-советская торговля практически была приостановлена, советско-американская наталкивалась на большие затруднения вследствие дискриминационных мер правительства США. Тем не менее и в Англии, и в Соединенных Штатах Америки постепенно пробивала себе дорогу другая тенденция – тенденция улучшения отношений с Советским Союзом, осознание исторической необходимости для всех трех держав объединиться перед лицом угрозы со стороны фашистского блока. Многие общественные деятели в Англии и в Америке не скрывали своего сожаления в связи с тем, что летом 1939 г. намечавшееся создание антигитлеровской коалиции было приостановлено. В своих выступлениях английские парламентарии все чаще настаивали на том, что в связи с активным немецким военно-политическим наступлением на Балканах, угрожающим английским интересам не только там, но и на Ближнем и Среднем Востоке, Англии следует незамедлительно вступить в переговоры с Советским Союзом, для которого уста новление германского господства на Балканах таит огромную опасность. Глубокой осенью 1940 г. английский посол Стаффорд Криппс пытался по указанию своего правительства вести переговоры в Москве по политическим вопросам, однако ни к каким результатам они не привели. Летом и осенью 1940 г. и в первые месяцы 1941 г. начали несколько улучшаться американо-советские отношения.

6 августа 1940 г. было возобновлено советско-американское торговое соглашение[141].

Наиболее важным результатом советско-американских переговоров была отмена «морального эмбарго», т.е. рекомендации правительства США американским фирмам воздержаться от торговли с СССР, сделанной в разгар финского конфликта в декабре 1939 г. Хотя отмена «морального эмбарго» в конце января 1941 г. не имела существенного экономического значения, так как американское правительство по-прежнему осуществляло строгий контроль над вывозом в Советский Союз, политический эффект этого шага нельзя недооценивать. «Это был, – пишет советский исследователь Л.В. Поздеева, – своего рода примирительный жест правительства США в отношении СССР»[142]. Позиция СССР в целом, подчеркивал в своей беседе с английским послом в Вашингтоне Галифаксом государственный секретарь Хэлл, направлена против многих планов Германии и Японии.

Сдвиг в сторону сближения с СССР со стороны Соединенных Штатов Америки нашел известное выражение в отклонении конгрессом США в марте 1941 г. поправки к законопроекту о ленд-лизе, предлагавшей исключить Советский Союз из программы помощи, предусмотренной законопроектом. В ходе прений некоторые конгрессмены высказали надежду на возможность выступления СССР «плечом к плечу» с западными державами[143].

Однако до подлинного сближения с Англией и США или даже до – серьезного улучшения отношений с ними дело, к сожалению, не дошло. Попытки Советского Союза оказать сопротивление германской агрессии на Балканах предпринимались им единолично.

Еще с конца 1939 г. наметилось некоторое улучшение болгаро-советских отношений. Были заключены экономические и культурные соглашения, которые способствовали установлению между СССР и Болгарией более тесных связей. Традиционные симпатии болгарского народа к русскому народу, помогавшему в прошлом его борьбе против турецкого владычества, широко распространенная идея славянской солидарности цементировались огромным интересом болгар к стране социализма, социалистическими традициями болгарского рабочего движения. Все это вместе взятое оказывало влияние и на внешнюю политику Болгарии. Кроме того, значительное усиление Германии на Балканах в результате ее победы на западе вызывало в Болгарии немалое волнение. Играли роль и опасения нападения со стороны Турции. Советский Союз был единственной страной, которая реально могла противостоять проискам немецких фашистов на Балканах, в том числе в Болгарии. Во время советско-болгарских переговоров осенью 1939 г. Советское правительство предложило подписать договор о дружбе и взаимной помощи. Однако царское болгарское правительство отклонило это предложение. В дальнейшем, под влиянием событий в Западной Европе и страха перед усилением советского влияния и распространением идей социализма, болгарское правительство все более склонялось к блоку фашистских агрессоров. После ноябрьских переговоров в Берлине Советское правительство 19 ноября 1940 г. обратилось к Болгарии с предложением заключить договор о дружбе и взаимной помощи. Спустя неделю в Софию прибыл генеральный секретарь Наркоминдела А.А. Соболев, подтвердивший это предложение. Советский Союз заявил о своей готовности оказать Болгарии помощь, в том числе и военную, в случае нападения на нее третьей державы или группы держав. СССР выразил готовность оказать Болгарии и финансово-экономическую помощь. При этом Советский Союз заявлял, что пакт ни в коем случае не затронет существующего режима, независимости и суверенитета Болгарии[144]. В этот же день, 25 ноября, советское предложение было обсуждено на узком заседании болгарского кабинета министров у царя Бориса и отклонено. Об этом советском предложении был поставлен в известность германский посланник в Софии[145].

Хотя болгарское правительство и отвергло предложение СССР, однако оно сыграло известную положительную роль, замедлив переход Болгарии в лагерь фашистских агрессоров. Болгарский посланник в Стокгольме доносил своему правительству в середине декабря 1940 г.: «…здесь с интересом отмечают проявленное в последнее время русскими заступничество в пользу Болгарии и Швеции с тем, чтобы сохранить эти две страны не только вне войны, но и вне комбинации Германии против Англии»[146].

В январе 1941 г. в связи с распространившимися сообщениями, что в Болгарию с согласия СССР перебрасываются немецкие войска, Советское правительство официально заявило, что если такой факт действительно имеет место, то «это произошло и происходит без ведома и согласия СССР»[147].

Спустя четыре дня Советское правительство заявило германскому послу в Москве Шуленбургу, что оно рассматривает территорию восточной части Балкан как зону безопасности СССР и не может оставаться безучастным к событиям, угрожающим этой безопасности. Это же было повторено 17 января 1941 г. советским полпредом в Берлине статс-секретарю германского МИДа Вейцзекеру. Однако 1 марта болгарское правительство примкнуло к Тройственному пакту, предоставив свою территорию для прохода немецких войск для военных действий против Греции, а затем и против Югославии.

Советское правительство в специальном заявлении осудило этот шаг правительства Болгарии, указав при этом, что его позиция «ведет не к укреплению мира, а к расширению сферы войны и втягиванию в нее Болгарии»[148]. 3 марта германскому послу в Москве было заявлено, что Германия не может рассчитывать на поддержку Советским Союзом ее действий в Болгарии[149].

Неудача с Болгарией показывала, что Германия уже начала враждебные военно-политические шаги против СССР. Столкновение в Болгарии фактически было испытанием прочности советско-германских отношений. Из результатов этого испытания следовало сделать и соответствующие выводы.

Серьезные опасения возникли в Советском Союзе из-за позиции Турции во время «странной войны», а также в связи с тем, что турецкое правительство продолжало лавировать между воюющими сторонами, склоняясь то к одной, то к другой стороне, в зависимости от складывающегося соотношения сил в каждый данный момент. Однако вступление немецких войск в Болгарию напугало турецкое правительство. В результате обмена мнениями между советским и турецким правительствами в марте 1941 г. были даны взаимные заверения, что в случае нападения на одну из сторон другая может «рассчитывать на полное понимание и нейтралитет…»[150].

События на Балканах показали, что отношения между Германией и СССР развиваются в угрожающем направлении. Германо-советские противоречия, носившие вследствие стремления гитлеровцев к мировому господству непримиримый характер и лишь смягченные соглашениями 1939 г., теперь давали о себе знать с новой силой. Германия продолжала готовить плацдармы вблизи границ СССР. Натолкнувшись на отрицательную позицию Советского Союза в отношении немецкой агрессии на Балканах, гитлеровцы пытались припугнуть Советский Союз своей военной мощью. 22 февраля 1941 г. ответственный сотрудник германского МИДа посол Риттер по поручению своих вышестоящих начальников в строго секретной закодированной телеграмме послу в Москве Шуленбургу сообщил, что наступило время огласить данные о количестве немецких войск, находящихся в Румынии, с тем чтобы произвести соответствующее впечатление на советские круги. 680-тысячная немецкая армия в Румынии находится в полной боевой готовности. Она хорошо технически оснащена и насчитывает в своем составе моторизованные части. Эта армия поддерживается «неисчерпаемыми резервами». Риттер предлагал всем членам германских миссий, а также через доверенных лиц начать распространение сведений о германской мощи. Надо подать эту мощь во впечатляющей манере, писал Риттер, подчеркивая, что она более чем достаточна, чтобы встретить любую эвентуальность на Балканах, с какой бы стороны она ни исходила[151]. Предлагалось распространять эти сведения не только в правительственных кругах, но и среди заинтересованных иностранных представительств, аккредитованных в Москве.

Наряду с запугиванием гитлеровцы старались замаскировать ведущиеся военные приготовления вдоль советско-германской границы. 10 января 1941 г. между Германией и Советским Союзом был подписан договор о советско-германской границе от р. Игорка до Балтийского моря[152]. После заключения договора уполномоченными обеих сторон должна была быть проведена демаркация определенной договором границы. Переговоры о порядке работы комиссии начались 17 февраля. Немецкая сторона всячески затягивала их. По требованию верховного командования сухопутных войск Шуленбургу было дано указание всячески оттягивать переговоры, чтобы не допустить работы советской комиссии на границе. Немцы опасались, что иначе их военные приготовления будут раскрыты[153].

Гитлеровцы усилили воздушную разведку советских приграничных районов. Одновременно они с целью маскировки начали утверждать, будто слухи о намечающемся нападении Германии на Советский Союз специально распространяются «английскими поджигателями войны». Как раз в это время Советский Союз получил предупреждения по дипломатическим каналам о германских планах нападения на СССР.

Новое осложнение отношений между СССР и Германией произошло затем из-за Югославии. 27 марта 1941 г. в Югославии было свергнуто правительство Цветковича, подписавшее соглашение о присоединении к Тройственному пакту. Югославский народ был полон решимости оказать вооруженное сопротивление германскому агрессору. «Последние события в Югославии, – писала «Правда», – со всей ясностью показали, что народы Югославии стремятся к миру и не хотят войны и вовлечения страны в водоворот войны. Путем многочисленных демонстраций и митингов широкие слои населения Югославии выразили свой протест против внешней политики правительства Цветковича, которая грозила Югославии вовлечением ее в орбиту войны…»[154] 5 апреля между Югославией и Советским Союзом был подписан договор о дружбе и ненападении, согласно которому если бы одна из сторон подверглась нападению, то другая обязывалась соблюдать «политику дружественных отношений к ней». В день опубликования договора, 6 апреля, гитлеровская Германия напала на Югославию. Советский Союз публично осудил этот акт агрессии в сообщении Наркоминдела от 13 апреля 1941 г. об отношении правительства СССР к нападению Венгрии на Югославию. Хотя в заявлении осуждалась Венгрия, но тем самым осуждался и инициатор агрессии – гитлеровская Германия[155]. События, связанные с Югославией, показывали, что отношения между Германией и СССР приближаются к развязке.

В обстановке растущей напряженности Советскому Союзу удалось добиться крупного успеха в делах с другим потенциальным противником – Японией.

Уже с конца 1939 г. постепенно начала вырисовываться перспектива хотя бы временного улучшения советско-японских отношений. После Халхин-Гола в японских военных кругах началось некоторое отрезвление. Попытки оказать давление на Советский Союз военным путем окончились неудачей. Война против СССР представлялась делом чрезвычайно сложным и опасным. Определенное влияние на политику Японии оказало и заключение советско-германского пакта о ненападении от 23 августа 1939 г., вызвавшее охлаждение в отношениях между партнерами «оси». В правящих кругах Японии отдавали себе отчет в том, что в этих условиях шансы Японии на ведение победоносной войны против СССР значительно уменьшились. Несмотря на антисоветскую кампанию, начатую в Японии во время советско-финляндского конфликта, которая поддерживалась и разжигалась проанглийскими и проамериканскими кругами, дальше антисоветских заявлений в печати дело не пошло. Ряд японских промышленников и финансистов, заинтересованных в развитии экономических отношений с СССР, и особенно рыбопромышленники оказывали нажим на правительство, требуя улучшения отношений с СССР и подписания новой рыболовной конвенции, так как срок прежней истек в 1939 г. В японской прессе появились Статьи, требовавшие заключения с СССР пакта о ненападении. Таково было положение к моменту крушения Франции. Это событие значительно усилило те японские круги, которые выступали за экспансию в сторону южных морей. Они находили поддержку и у Германии, – которая в то время считала своей основной задачей ведение войны против Англии и выступала поэтому за урегулирование советско-японских отношений «с тем, чтобы развязать руки Токио для экспансии на юг. Это должно было привлечь внимание Англии и США к Тихому океану, ослабив их позиции в Европе»[156].

В начале июня был урегулирован вопрос о пограничной линии между Маньчжоу-Го и Монгольской Народной Республикой в районе конфликта 1939 г. Спустя месяц, японский посол в Москве Того предложил заключить советско-японский договор сроком на 5 лет. Суть такого договора, который основывался бы на советско-японском договоре 1925 г., заключалась в сохранении нейтралитета в том случае, если бы одна из сторон подверглась нападению третьей стороны. Советский Союз дал согласие на японское предложение, но обусловил его отказом от договора 1925 г. как основы нового соглашения, поскольку конвенция 1925 г. в значительной своей части устарела. В связи со сменой кабинета в Японии в июле 1940 г. переговоры были прерваны, а посол Того отозван в Токио. Однако тенденция к урегулированию отношений с СССР продолжала усиливаться по мере того, как выявлялись благоприятные перспективы для усиления японской агрессии в Юго-Восточной Азии в результате ослабления Англии и поражения Франции и Голландии. Эта тенденция была коротко сформулирована в конце сентября 1940 г. японской газетой «Хопи»: «Если Япония хочет продвинуться на юге, она должна быть свободной от опасений на севере»[157] „В Москву был назначен новый посол – Татекава, которому, по словам министра иностранных дел Мацуока, было поручено «открыть новую страницу в отношениях между Японией и Советским Союзом»[158].

Заключение Тройственного пакта 27 сентября 1940 г. означало в тех конкретных условиях усиление японских кругов, выступающих за агрессию в южном направлении, т.е. против английских владений в Азии. В то же время следовало считаться и с тем, что в случае изменения международной обстановки, например в случае нападения Германии на Советский Союз, Япония может оказать ей поддержку. Этот момент неоднократно подчеркивался ответственными руководителями японского правительства на секретных заседаниях.

Осенью 1940 г. и в начале 1941 г. советско-японские переговоры были продолжены. СССР выдвинул предложение подписать договор о нейтралитете при условии ликвидации японских нефтяных и угольных концессий на Северном Сахалине. В этом случае СССР обязывался компенсировать концессионеров и поставлять Японии сахалинскую нефть в течение 5 лет на обычных коммерческих условиях. Японское правительство согласилось обсудить проект договора, но отклонило предложение о ликвидации концессий[159].

Однако, несмотря на все трудности, советско-японские отношения уже входили в период временного урегулирования. Перспективы его улучшились после подписания во второй половине января 1941 г. протокола о продлении рыболовной конвенции до конца 1941 г. Определенное воздействие оказало на позицию Японии и неудачное начало японо-американских переговоров.

Вскоре после подписания Тройственного пакта японское правительство обратилось к правительству СССР с предложением заключить пакт о ненападении. Одновременно Япония просила Германию содействовать заключению пакта.

План, предложенный Риббентропом, был отклонен в ноябре 1940 г. Советским правительством. Между тем сторонники направления японской агрессии на юг оказывали все большее влияние на японскую внешнюю политику и требовали с этой целью обеспечить безопасность японского тыла на севере, т.е. в северо-восточных районах Китая, граничащих с Советским Союзом и Монгольской Народной Республикой. Немалую роль сыграло то обстоятельство, что уроки Халхин-Гола еще не были забыты японской военщиной. Перспектива войны против СССР казалась куда более опасной, чем нападение на английские владения в Юго-Восточной Азии, несмотря на то, что Англия находилась в весьма тяжелом положении. 3 февраля 1941 г. на совместном заседании правительства и представителей военных кругов были одобрены «Принципы ведения переговоров с Германией, Италией и Советским Союзом». 12 марта японский министр иностранных дел Мацуока отбыл в Европу. Во время остановки в Москве Мацуока предложил Советскому правительству заключить пакт о ненападении. Напомним, что в 30-е годы Советский Союз неоднократно обращался к Японии с таким предложением, но тогда оно было отклонено Японией. В новой же обстановке Советский Союз не считал достаточным заключение лишь пакта о ненападении. Было важно заручиться нейтралитетом Японии на случай осложнения с Германией. Поэтому Советский Союз выдвинул контрпредложение: заключить договор о нейтралитете. 26 марта с этим предложением Мацуока и отправился в Берлин.

После издания директивы «Барбаросса» гитлеровская Германия стала оказывать давление на Японию с целью заставить ее занять позицию, которая бы благоприятствовала германским планам. Во второй половине января 1941 г. при встрече с Муссолини в Бергхофе Гитлер говорит о Японии, «чья свобода действий ограничена Россией, точно так же как и Германии, которая должна держать на советской границе 80 дивизий в постоянной готовности на случай действий против России». Оценивая Японию как важный фактор борьбы с Англией и Соединенными Штатами, Гитлер не без умысла подчеркивал, что часть японских сил скована Советским Союзом[160].

Гитлер, принимая 3 февраля 1941 г. японского посла Курусу, явившегося к нему с прощальным визитом, сделал послу прозрачные намеки относительно возможного развития германо-советских отношений. «Нашими общими врагами, – говорил он, – являются две страны – Англия и Америка. Другая страна – Россия – не является врагом в данный момент, но представляет опасность для обоих государств (т. е. для Германии и Японии. – A. H.). В данный момент в отношениях с Россией все в порядке. Германия верит этой стране, но 185 дивизий, которые Германия имеет в своем распоряжении, обеспечивают ее безопасность лучше, чем это делают договоры. Таким образом, – заключил Гитлер, – интересы Германии и Японии абсолютно параллельны в трех направлениях»[161].

Добиваться скорейшего вовлечения Японии в войну – такая установка была дана в директиве германского верховного командования вооруженных сил № 24 от 5 марта 1941 г. относительно сотрудничества с Японией. В этом документе прямо указывалось, что цель германской политики заключается в том, чтобы «вовлечь Японию в активные действия на Дальнем Востоке как можно скорее». «Операция Барбаросса, – говорилось далее, – создает для этого особо благоприятные политические и военные условия»[162]. Из этой директивы явствовало, что речь идет о Нападении Японии на английские владения, в то время как Германия, нападая на Советский Союз, высвобождает скованные на Дальнем Востоке японские войска.

Во время пребывания японского министра иностранных дел в Берлине эта установка была лейтмотивом всех бесед с ним Гитлера и Риббентропа. Подчеркивая, что Англия уже потерпела поражение и для Японии выгодно немедленно выступить против нее, глава немецких фашистов обращал внимание японского министра также и на то, что надеждой Англии являются американская помощь и Советский Союз. Упоминая в данной связи Советский Союз, Гитлер хотел отвратить Японию от подписания в Москве каких-либо политических соглашений. Риббентроп также старался внушить Мацуока мысль о скором поражении Англии и ликвидации Британской империи, следовательно, Японии следует поспешить, напав, скажем, на Сингапур. Риббентроп всячески давал понять собеседнику, что война Германии против СССР неизбежна[163]. Отсюда Мацуока должен был сам прийти к выводу о том, что нет смысла входить с Советским Союзом в политическое соглашение. Ведь ее союзник, Германия, все берет на себя… Риббентроп разъяснял Мацуока: «Немецкие армии на востоке подготовлены в любое время. Если Россия однажды займет позицию, которую можно будет интерпретировать как угрозу Германии, фюрер сокрушит Россию. Германия убеждена, что кампания против России окончится абсолютной победой немецкого оружия и полным разгромом Красной Армии и русского государства. Фюрер убежден, что в случае действия против Советского Союза через несколько месяцев не будет больше великой державы России… Не следует также упускать из виду, что Советский Союз, несмотря на все отрицания, все еще ведет коммунистическую пропаганду за границей… Далее остается фактом, что Германия должна обезопасить свой тыл для ее окончательной битвы против Англии… Немецкая армия практически не имеет противников на континенте за возможным исключением России»[164].

В беседе от 29 марта 1941 г. Риббентроп в своей обычной провокационной манере заверял Мацуоку: «Если Россия когда-либо нападет на Японию, Германия ударит немедленно». Следовательно, безопасность Японии на севере обеспечена[165].

Давление на Мацуоку оказывалось с неослабевающей настойчивостью в течение всего пребывания японского министра в Берлине. 4 апреля Мацуока вновь беседовал с Гитлером, а 5 апреля – с Риббентропом. Снова и снова немецкие министры уверяли Мацуока, что Англия вот-вот рухнет и мир будет достигнут ценой ее полной капитуляции. Японии следует поспешить. Мацуока понимающе поддакивал, делая вид, что со всем согласен, и просил оказать помощь Японии в вооружении, в частности в оборудовании подводных лодок[166]. Мацуока обещал своим партнерам поддержать в Токио план нападения на Сингапур, хотя во время пребывания в Берлине получил предупреждение японского верховного командования о нежелательности принимать на себя какие-либо военные обязательства, например нападения на Сингапур. Сам Мацуока исходил из расчета, что война с Англией необязательно будет означать также и войну с Соединенными Штатами Америки. Несмотря на заверения Риббентропа, что Германия обеспечит безопасность Японии на севере, Мацуока, действуя в духе полученных в Токио директив, решил добиваться прямого японо-советского соглашения[167]. Еще 2 февраля в Токио был утвержден документ «О форсировании политики продвижения в южном направлении».

Переговоры о заключении советско-японского пакта возобновились с 8 апреля, после возвращения Мацуока в Москву. Они происходили в обстановке продолжающихся разногласий по поводу характера договора. Японский министр иностранных дел настаивал на заключении пакта о ненападении. Советская сторона соглашалась на это при условии ликвидации японских концессий на Северном Сахалине. После долгих споров было решено подписать договор о нейтралитете, что и было сделано 13 апреля 1941 г.[168] Одновременно Мацуока дал письменное обязательство разрешить в течение нескольких месяцев вопрос о концессиях на Северном Сахалине. Позднее, в связи с начавшейся германо-советской войной, к проблеме концессий уже не возвращались.

Советско-японский пакт о нейтралитете был одобрен в Токио, так как в тот момент сторонники экспансии в южном направлении имели перевес. Это выразилось и в том, что 12 июня было решено активизировать действия Японии на юге, не останавливаясь перед войной с Англией и Соединенными Штатами Америки. Окончательное же решение было принято, спустя 10 дней после нападения Германии на Советский Союз, на императорской конференции 2 июля 1941 г.[169]

Предупреждения, которыми пренебрегли

С границы сообщают…

Вряд ли нужно было более ясное доказательство намерения гитлеровской Германии не считаться с интересами Советского Союза, чем нападение на Югославию в день заключения советско-югославского договора. В то же время подписание договора с Югославией, а спустя неделю – пакта о нейтралитете с Японией как будто показало, что Советский Союз не намерен закрывать глаза на враждебные германские акты.

Предупреждения о готовящемся германском нападении на СССР поступали с разных сторон, из разнообразных источников. Они стекались в Москву в виде сообщений военных округов, данных пограничной службы, материалов иностранной прессы и радио, наконец, по разведывательным и дипломатическим каналам.

На советско-германской границе, несмотря на советско-германские соглашения, положение оставалось напряженным. Шла тайная, а иногда и явная война. Вражеские лазутчики, диверсанты, вооруженные банды день за днем «прощупывали» границу. Потери противника от боевых столкновений на границе исчислялись только убитыми и ранеными около 1300 человек. То на одном участке границы вооруженная группа пыталась углубиться на советскую территорию, то вражеских агентов, имевших при себе радиопередатчики, обнаруживали в ближайшем тылу. В течение 1939-1941 гг. всевозможные случаи нарушений границы насчитывались, без преувеличения, тысячами. Гитлеровцы широко использовали для шпионажа и диверсий против Советского Союза украинских и польских националистов, членов различных белогвардейских союзов, фашистских и полуфашистских организаций. По данным, приведенным в «Истории Великой Отечественной войны», пограничные войска на территории западных военных округов задержали около 5 тыс. вражеских агентов и уничтожили немало вооруженных банд. Только на территории Польши, согласно данным разведки советских пограничных войск, было обнаружено 95 немецких агентурно-вербовочных и переправочных пунктов. Информация, которую получала пограничная служба различными способами, не оставляла сомнений в том, что на территории так называемого генерал-губернаторства гитлеровцы ведут интенсивные военные приготовления, направленные против СССР, что туда перебрасываются войска из Западной Европы и с Балкан. Сведения эти были абсолютно достоверными и во многих случаях содержали точное наименование воинских частей, данные о числе проследовавших эшелонов, о военной технике в этих частях, о строительстве аэродромов, дорог, подъездных путей.

Другим верным признаком усиления военной опасности было резкое возрастание числа вражеских агентов, пытавшихся пересечь советскую границу. Число задержанных или уничтоженных вражеских агентов в 1941 г. по сравнению с январем – мартом 1940 г. увеличилось в 15-20 раз, а в апреле – июне 1941 г. по сравнению с апрелем – июнем 1940 г. – в 25-30 раз[170].

Вся эта информация, следуя по служебным каналам, начиная от пограничных застав, поступала в соответствующий отдел Главного управления пограничных войск (ГУПВ), которое незамедлительно сообщало в Генеральный штаб Наркомата обороны и правительству.

Чем ближе дело шло к войне, тем больше наглели гитлеровцы, начавшие переброску на территорию СССР вооруженных групп. В «Истории Великой Отечественной войны» приводится пример, как советскую границу перешли 16 вооруженных немецких солдат, переодетых в форму инженерных войск Красной Армии. В бою с пограничниками было убито 11 гитлеровцев, пятеро взято в плен[171].

В то время в пограничных районах было сосредоточено огромное число людей, занятых на строительстве оборонительных рубежей.

Вражеские агенты смешивались со строителями и незаметно проникали на советскую территорию. В апреле и мае 1941 г. фашистская разведка начала засылать в Советский Союз агентов высокой квалификации. Большинство из них окончило специальные разведывательные школы в Штеттине, Кенигсберге, Берлине и Вене. Многие были обнаружены, но многие проникли в тыл и в день 22 июня дали знать о своем присутствии диверсиями, нападениями и убийствами. О случаях проникновения вражеских диверсантов и о положении на границе вообще командиры соединений Красной Армии, дислоцированных вблизи границы, не всегда имели ясное представление, так как в тот период стройной системы информации в звене пограничный отряд – стрелковая дивизия создано не было. Такая информация осуществлялась в звене пограничный округ – военный округ. В ряде случаев эта информация поступала непосредственно в Главное управление в Москву и только там передавалась Наркомату обороны, который в свою очередь решал, сообщать эту информацию в войска или нет. Таков был сложный путь, который проделывала зачастую важная для данной дивизии в данный момент информация.

А как обстояло дело в воздухе? Несмотря на то, что немецкие самолеты и после пограничных соглашений продолжали нарушать советскую границу и вести интенсивную разведку, было приказано не открывать по ним огня. Этот приказ был отдан в апреле 1940 г. по настоянию тогдашнего наркома внутренних дел, позднее разоблаченного предателя Берия. С апреля 1940 г. не только пограничным войскам, но и частям Красной Армии запрещалось открывать огонь по нарушителям советских воздушных границ. Судя по немецким документам, гитлеровское правительство было официально об этом информировано.

Главный маршал артиллерии Н.Н. Воронов подтверждает, что противовоздушная оборона имела «категорическое приказание не открывать огня зенитной артиллерии по немецким самолетам; истребительной авиации также запрещалось их сбивать. При встрече с немецкими самолетами истребители должны были предлагать им приземлиться на один из наших аэродромов. Однако такие предложения немцами, конечно, не принимались, и они спокойно уходили на свою территорию»[172].

Маршал Советского Союза И. X. Баграмян рассказывает, что командующий Киевским особым военным округом генерал-полковник М.П. Кирпонос просил «Москву разрешить хотя бы предупредительным огнем препятствовать действиям фашистских самолетов. Но его одернули: „Вы что – хотите спровоцировать войну?“».

Правда, советская воздушная служба охраны границы иногда вынуждала немецкие самолеты приземлиться. В отдельных случаях у экипажей немецких самолетов были обнаружены фотопленки, не оставлявшие сомнений в преднамеренном характере «случайного» углубления в воздушное пространство СССР. Но даже в этих случаях проявлялось неслыханное великодушие: летчиков отправляли назад в Германию, а самолеты возвращали немецкому командованию. Печальнее всего было то, что пока шло расследование, немецкие летчики часто оставались на тех полевых аэродромах, где их заставили приземлиться, и, пользуясь относительной свободой, могли вести и, нет сомнения, вели наблюдения. Эти сведения были весьма кстати для немецкого командования воздушных сил, намечавшего объекты бомбардировок на советской территории на первые дни войны. Нарушения советской воздушной границы с каждым месяцем принимали все большие масштабы. Советское правительство неоднократно заявляло германскому правительству протест. С января 1941 г. и до начала войны немецкие самолеты 152 раза нарушали советскую границу[173].

С 27 марта по 18 апреля 1941 г. было 80 случаев нарушения немецкими самолетами воздушного пространства СССР. 15 апреля около Ровно приземлился немецкий самолет, в котором была найдена камера с заснятой пленкой части топографической карты СССР; все это неопровержимо свидетельствовало о том, что самолет выполнял шпионское поручение. По сообщению германского поверенного в делах в Советском Союзе Типпельскирха, Наркоминдел вручил ему по этому поводу вербальную ноту. Германскому советнику напомнили, что пограничным войскам был дан приказ не открывать огня по немецким самолетам, летающим над советской территорией, до тех пор, пока такие полеты не станут частыми. Типпельскирх сообщил своему начальству в Берлин: «…Следует ожидать серьезных инцидентов, если немецкие самолеты будут продолжать перелеты советской границы»[174].

Дополнительные сведения

Информация, поступавшая в Москву по дипломатическим и разведывательным каналам, также не должна была оставить и тени сомнения в активной подготовке, проводимой гитлеровской Германией для нападения на Советский Союз.

Советские дипломатические и военно-дипломатические представители с лета 1940 г. систематически сообщали в Москву об интенсивных военных приготовлениях немцев. Так, советский военный атташе во Франции генерал-майор И.А. Суслопаров рассказал автору, что в июле 1940 г. он получил официальный отчет французского генерального штаба о причинах поражения Франции. В июле 1940 г. во время пребывания в Москве советский военный атташе подробно доложил об этом, а также и о дислокации немецких войск как на советско-германской границе, так и в других странах Европы[175].

Охлаждение, наступившее в германо-советских отношениях, быстро почувствовали уже в январе 1941 г. советские дипломатические работники, находившиеся во Франции. Немецкие власти чинили препятствия при передвижении советских работников, в том числе и военного атташе, по территории Франции. Суслопаров рассказывает также, что была прекращена выдача виз советским гражданам на выезд в СССР. Немцы потребовали, чтобы помощник советского военного атташе майор Власюк выехал из Парижа. В начале февраля все сотрудники советского посольства, в том числе и военного атташата, а также их семьи выехали в Виши. В Париже осталось только советское консульство.

В апреле советский военный атташе отправил в Москву донесение, в котором указывал, что нападение Германии на СССР планируется на последнюю декаду мая. Но вместе с тем стало известно, «что в связи с затянувшейся весной» немцы откладывают начало наступления на месяц.

Суслопарову в конце апреля – начале мая было досконально известно из разного рода источников о готовящемся германском нападении. «К этому времени, – рассказывает Суслопаров, – я уже располагал данными о нападении на СССР, полученными мною от югославского, китайского, американского, турецкого и болгарского военных атташе, с которыми у меня в то время установились неплохие отношения. Из всех сведений, которыми я располагал, с неизбежностью вытекало, что Германия завершает подготовку для нападения на Советский Союз[176].

В середине мая Суслопаров отправил соответствующее донесение в Москву.

Сообщения, получаемые по разведывательным каналам, также становились все более тревожными. Советские разведывательные органы располагали обширной и вполне достоверной информацией о положении Германии и о ее намерениях. Существенно облегчала задачи советской разведки ненависть самых широких слоев населения Европы к гитлеризму.

В условиях фашистского террора, царившего в самой Германии и на оккупированных ею территориях, советские разведчики вели героическую и нужную работу. В то время Европа представляла собой гигантский концентрационный лагерь. Немецкие фашисты немилосердно грабили оккупированные страны. Захватчики жестоко расправлялись с недовольными и инакомыслящими. Страх, навеянный, казалось, непреоборимой мощью Германии, стал, однако, постепенно проходить. То там, то тут возникали антифашистские группы и организации. Их состав был самый разнообразный: были здесь и рабочие, и крестьяне, и интеллигенты, и военнослужащие, и священники, люди различных политических взглядов и религиозных убеждений. Наиболее организованными и целеустремленными были антифашистские организации, возглавляемые коммунистами. Антифашистское подполье вело неустанную борьбу против оккупантов. На первом этапе возникшего в Европе Сопротивления наиболее распространенными формами его были саботаж, подрыв военных усилий гитлеровцев, вооруженные нападения на отдельных, наиболее ненавистных представителей оккупационных властей, уничтожение предателей. Постепенно борьба начала принимать более широкий и организованный характер. Возникшие в Европе антифашистские организации, сплачивая вокруг себя патриотов в то же время стремилась найти поддержку повсюду, где могли ее получить. Одни ориентировались на помощь Англии, другие – на помощь Советского Союза.

Многие из организаций, особенно правого или консервативного толка, связанные с Англией, снабжали ее стратегической и политической информацией. Левые антифашистские организации, как правило, ориентировались прежде всего на свой собственный народ, понимая, что главный вклад в освобождение своей страны должны внести они сами. Немецкие антифашисты и антифашисты других европейских стран, среди них прежде всего коммунисты, видели свой интернациональный долг по отношению к единственному в мире социалистическому государству – СССР и свой национальный долг по отношению к собственному народу в том, чтобы способствовать ослаблению и в конечном счете гибели гитлеровского рейха всеми доступными им средствами. С риском для жизни антифашисты Европы, прежде всего в самой Германии, добывали сведения о гитлеровских планах, состоянии германских вооруженных сил, информацию военно-экономического порядка, любые данные, которые могли оказать помощь и им самим, и тем, кто вел войну против Германии или мог стать объектом неожиданного нападения гитлеровских разбойников. Те, кто добывал эти сведения, делали это в силу своих убеждений и не руководствовались, как правило, никакими иными соображениями. Такую опасную и сложную борьбу в условиях военного времени, оккупации и предательства могли успешно вести истинные антифашисты. Вера в свободу, в освобождение, в гибель ненавистного фашистского нового порядка руководила этими людьми, над которыми постоянно висела угроза ареста, пыток в застенках гестапо и смерти.

Подтверждающая информация о подготовке Германией нападения на СССР была получена с другого конца земли, из Токио. Здесь действовал талантливый советский разведчик Рихард Зорге. Биографии Зорге посвящена не одна книга, и как бы их авторы ни относились к Зорге, каких бы политических убеждений они ни придерживались, все они, начиная с американского генерала Уиллоби, опубликовавшего в 1952 г. книгу о Зорге, и до Аллена Даллеса, бывшего главы американской разведки, не могут писать о нем без восхищения.

Зорге родился св 1895 г. в городе Баку. Отец его, немец, техник-нефтяник по специальности. Дед приходился родственником сподвижнику Карла Маркса Адольфу Зорге. Мать была русской. В юношеском возрасте он вместе с родителями покинул Россию. В Германии он глубоко заинтересовался личностью своего деда, а отсюда и возник его интерес к социалистическому учению. Испытания первой мировой (войны – он был ее участником – подкрепили решение, к которому он должен был неизбежно прийти. В годы Веймарской республики Зорге стал коммунистом. Благодаря своим незаурядным способностям он после окончания Кильского университета стал сотрудником популярных европейских газет и в первую очередь широко распространенной в Германии «Франкфуртер цейтунг». Несколько лет Зорге прожил в СССР. Он был убежден, что ему удастся лучше всего служить делу социализма на поприще разведчика. Для этого у него были все данные. Зорге отправляется в Шанхай, а позднее в Токио в качестве корреспондента «Франкфуртер цейтунг», путешествует, посещает Соединенные Штаты Америки. Незадолго до приезда в Токио он (вступает в гитлеровскую партию и скоро становится своим человеком в кругах, близких к профессору геополитики генералу Карлу Гаусгоферу, развивавшему «теорию жизненного пространства». В то время Гаусгофер возглавлял политико-разведывательное учреждение.

В Токио Зорге быстро вошел в доверие к немецкому военному атташе, а затем послу Германии Отту, который сделал его нештатным заместителем руководителя информационного бюро посольства, а фактически своим советником. В конце 1935 г. Зорге создал разведывательную организацию, в которую входили также немец Макс Клаузен, высококвалифицированный радист на службе советской разведки, серб Бранко Вукелич, Одзаки Хоцуми, блестящий японский журналист по политическим вопросам и доверенное лицо японского премьер-министра принца Коноэ, и Иотоко, художник и артист. В течение 6 лет осуществлялась постоянная передача информации из Токио в Москву. Только в 1939 г. было передано 60 сообщений с общим числом 23 139 слов, а в 1940 г. было передано почти 30 тыс. слов. Это была совершенно уникальная информация. В различных японских правительственных учреждениях у Зорге были люди, снабжавшие его важнейшими сведениями. Но наиболее ценным сотрудником был, конечно, Одзаки Хоцуми, имевший доступ к самым секретным правительственным бумагам, которые ему давал лично принц Коноэ.

Микрофильмы этих документов посылались специальными курьерами в Шанхай, Гонконг или Манилу, а оттуда дальше, к месту назначения…

Зорге время от времени сообщал, что Япония, несмотря на (всю свою враждебность к Советскому Союзу, не нападет на СССР и в конечном счете повернет против Соединенных Штатов Америки.

1 мая 1941 г. Гитлер в беседе с японским послом в Берлине Осима сообщил ему о своем намерении напасть 22 июня на Советский Союз. Было бы хорошо, уговаривал Гитлер японского посла, если бы и Япония напала на Советский Союз в то же самое время. Одзаки немедленно стало известно об этом. Информация была препровождена Зорге.

12 мая Зорге и Клаузен передали в Москву сообщение, что 150 немецких дивизий сосредоточилось на советской границе для атаки по всему фронту 20 июня. Главное направление – Москва.

В другом сообщении от 15 мая Зорге уточняет дату нападения – 22 июня. В статье, опубликованной в «Правде» от 4 сентября 1964 г., советский журналист В. Маевский писал, что, кроме того, Зорге в своих донесениях «дает общую схему военных действий, которые развернут гитлеровцы»[177].

Кроме этого важнейшего сообщения, Зорге в октябре 1941 г. сообщает в Москву о намерении японского правительства начать войну в Юго-Восточной Азии, против колониальных (владений Англии и Нидерландов. Японская контрразведка долго не могла напасть на след организации Зорге, но в конце концов ей это удалось.

18 октября Зорге был арестован и спустя 3 года, 7 ноября 1944 г., повешен в японской тюрьме. Так оборвалась жизнь бесстрашного советского разведчика, коммуниста Рихарда Зорге. 5 ноября 1964 г. Рихарду Зорге было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Сподвижники Зорге – супруги Клаузен, освобожденные из токийской тюрьмы после капитуляции Японии и проживающие ныне в Германской Демократической Республике, были также награждены советскими орденами.

Итак, из Берлина, Берна, Токио в Москву по каналам разведки поступила тревожная информация: Германия 22 июня нападет на Советский Союз.

США и Англия предупреждают

С 1934 г. в посольстве Соединенных Штатов Америки в Берлине служил в качестве коммерческого атташе Сэм Эдисон Вудс. К моменту описываемых событий ему уже было 48 лет. Он был одновременно и инженером, и дельцом, и дипломатом. Вудс имел в высших немецких кругах обширные связи и действовал настолько хитро и спокойно, что немецкой контрразведке и в голову не приходило заподозрить его в запрещенной деятельности. У Вудса был друг – немец, принадлежавший к антигитлеровской оппозиции, но, разумеется, тщательно это скрывавший. Немец принадлежал к высшему свету и не только пользовался доверием в министерстве хозяйства и Рейхсбанке – учреждениях, возглавлявшихся в разное время Хьялмаром Шахтом, который ему доверял, но и имел влиятельные связи в верховном командовании вермахта.

В августе 1940 г. друг Вудса прислал ему билет в театр. Когда в зале погас свет, он опустил в карман пиджака атташе свернутый листок бумаги. После окончания спектакля они разошлись в разные стороны, ни одним движением не выдав своего знакомства. Дома Вудс вынул из кармана эту записку. В ней было написано: «В главной квартире Гитлера происходили совещания относительно приготовлений для войны против России». Вудс немедленно препроводил информацию в госдепартамент Соединенных Штатов Америки. Однако там, по свидетельству покойного государственного секретаря США Корделла Хэлла, информация Вудса была воспринята с недоверием[178]. В США по-прежнему были убеждены в том, что Гитлер намеревается произвести вторжение на Британские острова. Впрочем не так-то было просто представить себе в августе 1940 г., что Гитлер решится повернуть на восток и затеять войну на два фронта.

Несмотря на сомнения госдепартамента, Вудс получил указание заняться тщательным изучением новых планов Гитлера. Друг Вудса заверил его, что информация получена им от лица, заслуживающего доверия. Это лицо принадлежит к узкому кругу особо доверенных офицеров в верховном командовании германских вооруженных сил. Он заявил Вудсу, что Гитлер под прикрытием опустошительных налетов на Англию готовится к внезапному нападению на Советский Союз.

Изучение событий показывает, что Гитлер попытался бы осуществить вторжение в Англию, если бы налицо были необходимые предпосылки. Об этом свидетельствует и тот факт, что планирование вторжения в Англию продолжалось в штабе верховного командования наряду с начавшейся работой генштабистов по планированию нападения на Советский Союз. Информатор Вудса вскоре сообщил ему, что интенсивно разрабатываются и экономические планы эксплуатации территорий Советского Союза, а также начато печатание русских банкнот[179].

После утверждения Гитлером директивы № 21 (план «Барбаросса») все детали этого плана были немедленно сообщены Вудсу. Информатор Вудса передал ему в январе 1941 г. копию директивы и сообщил детали трех главных направлений ударов немецких армий. Все приготовления к войне против СССР должны быть завершены к весне 1941 г., подчеркивал немецкий друг Вудса.

К этому времени госдепартамент США имел возможность проверить информацию Вудса и получить подтверждение правильности сообщенных им сведений. В январе 1941 г. Хэлл доложил информацию Вудса президенту Рузвельту. После ряда совещаний было решено поставить в известность о планах Гитлера советского посла в Вашингтоне. 1 марта заместитель государственного секретаря Самнер Уэллес познакомил К. Уманского с материалами, присланными Вудсом. Хэлл писал позднее в своих мемуарах, что посол, выслушав сообщение Уэллеса, побледнел. После короткой паузы Уманский, придя в себя, горячо поблагодарил американское правительство и сказал, что полностью отдает себе отчет в важности полученной им информации и немедленно сообщит обо всем Советскому правительству[180], 20 марта Уэллес подтвердил советскому послу сообщение от 1 марта и дополнил ряд сведений[181].

Это было первое предупреждение по иностранным дипломатическим каналам, а не «самое первое предупреждение, которое получил СССР», как утверждает Фараго, ибо первое предупреждение было получено еще в 1940 г. по разведывательным каналам. Впрочем, все предупреждения постигла одинаковая судьба: И.В. Сталин попросту их игнорировал.

Хотя британский премьер-министр Уинстон Черчилль был осведомлен об информации Вудса, но он относился к ней до марта 1941 г. скептически. Между тем английская разведывательная служба на континенте продолжала посылать сообщения о подозрительных перемещениях немецких войск. Правда, эти сообщения, очевидно, не могли еще создать ясной картины, поскольку английская разведка интересовалась намерениями Германии лишь с точки зрения вторжения на Британские острова, но именно на побережье Ла-Манша и Па-де-Кале приготовления к операции «Морской лев», казалось, шли в обычном порядке: производились учения по высадке десантов и т.п.

В один из последних дней марта Черчилль, читая очередную разведывательную сводку, обратил внимание на донесение английских агентов с Балкан. Сообщалось, что в то самое время, когда югославские министры прибыли в Вену для подписания протоколов о присоединении Югославии к Тройственному пакту, три из пяти немецких танковых дивизий, проследовавших недавно через территорию Румынии в направлении Югославии и Греции, были остановлены и повернуты в направлении Кракова. Из этого Черчилль сделал вывод: немцы, очевидно, действительно готовятся к нападению на СССР. И хотя через несколько дней эти дивизии были вновь брошены против Югославии, английский премьер лишь сделал поправку в своих выводах – нападение на СССР начнется не в мае, а в июне. В начале апреля объединенный разведывательный комитет в докладе Черчиллю констатировал, что Германия концентрирует на востоке большие силы и что рано или поздно будет война. Однако комитет не считал войну вероятной в скором времени. Более того, 23 мая комитет информировал, что слухи о нападении Германии на СССР угасли. Однако еще до этого сообщения Черчилль больше не сомневался, что после Югославии и Греции наступит очередь Советского Союза.

В письме Идену, находившемуся в то время в Афинах, от 28 марта 1941 г. Черчилль предложил своему министру иностранных дел сосредоточить усилия на заключении союза между Югославией, Грецией и Турцией (одна из многих идей британского премьера, оказавшаяся мертворожденной). Черчилль писал: «Если на Балканском полуострове будет создан единый фронт, не сочтет ли Германия за благо отказаться от нападения на Россию? Ведь мы имели много сообщений о значительных сосредоточениях (немецких. – А.Н.) войск в Польше и об интригах в Швеции и в Финляндии»[182].

Британский премьер не только не огорчился таким оборотом войны, но и радовался. Ведь нападение Германии на Советский Союз избавляло Англию от опасности вторжения, облегчало ее тяжелейшее военно-политическое положение и предоставляло передышку для того, чтобы собраться с силами. Поэтому он считал, что следует направить Сталину предупреждение. Надо, чтобы нападение Германии не застало русских врасплох и борьба на востоке продолжалась как можно дольше.

31 марта из Белграда в Лондон поступила информация, подтверждающая прежнюю: будто бы Гитлер в беседе с югославским принцем-регентом Павлом сообщил ему, что нападение на Советский Союз намечено на 30 июня. Такую же информацию получил английский посол в Вашингтоне от помощника государственного секретаря Уэлесса вечером 2 апреля. На следующий день Черчилль принял окончательное решение. Стаффорду Криппсу, английскому послу в Москве, было отправлено послание премьера для личной передачи Сталину. 5 апреля Криппс сообщил в Лондон, что нет никакой возможности вручить послание И.В. Сталину лично. Следует распоряжение, чтобы послание было передано В.М. Молотову, но и к Молотову Криппс попасть на прием не мог. Взбешенный посол на свой страх и риск отправляет личное письмо заместителю наркома иностранных дел, в котором, ни слова не говоря о поручении премьера, разбирает весь комплекс англосоветских отношений. Форин Оффис со своей стороны также теперь сомневается в целесообразности вручения послания. Черчилль требует немедленно выполнить его распоряжение.

19 апреля, спустя две недели после получения послания Черчилля, оно, наконец, вручается, но не И.В. Сталину и не Молотову, ибо они всячески уклоняются от встречи с английским послом, а НКИД. Потеряны две бесценные недели: ведь в своем послании Черчилль предупреждает о готовящемся нападении на СССР. Но до войны остается еще два месяца[183].

22 апреля английский посол был уведомлен, что послание британского премьер-министра И.В. Сталину вручено.

Но и на послание Черчилля такая же реакция: И.В. Сталин убежден, что это интриги английского правительства, цель которых – поссорить Советский Союз ш Германию. Незадолго до того военный атташе Германии в СССР генерал Кестринг получил инструкцию сообщить Генеральному штабу Красной Армии, что переброска немецких солдат с запада на восток происходит для замены старых (возрастов молодыми, чтобы использовать первых на производстве. Кроме того, условия для обучения молодых солдат на востоке более благоприятны, так как нет опасности воздушных налетов[184].

* * *

Сведения о подготовляемом нападении на СССР И.В. Сталину докладывались систематически. 10 апреля сообщено об упомянутой выше беседе Гитлера с принцем-регентом Павлом. 5 мая И.В. Сталину передана новая информация о подготовке нападения на СССР. В том же месяце доложены сведения, полученные от Зорге. 6 июня Сталину представлены данные о сосредоточении на советской границе вражеской группировки, насчитывавшей около 4 млн. человек. 11 июня И.В. Сталин поставлен в известность, что по указанию из Берлина немецкое посольство должно подготовиться к эвакуации в течение семи дней и что 9 июня там начали сжигать документы[185].

* * *

Маршал Советского Союза Ф.И. Голиков был начальником Разведывательного управления Генерального штаба как раз в период подготовки Германией нападения па СССР, с середины июля 1940 г.

В беседе с автором этой книги маршал ответил на ряд вопросов о событиях, предшествовавших войне.

«Вопрос: (За рубежом пишут много о предупреждениях, которые получал Советский Союз по различным каналам о готовящемся нападении. Создается впечатление, будто первое предупреждение относится к марту 1941 г. (сообщение заместителя государственного секретаря США С. Уэллеса советскому послу К. Уманскому). Так ли это?

Ответ: Нет, это не так. Первые предупреждения поступили по линии советской военной разведки гораздо раньше марта 1941 г. Разведывательное управление проводило огромную работу по добыванию и анализу сведений по различным каналам о намерениях гитлеровской Германии, особенно и в первую очередь против Советского государства. Наряду с добыванием и анализом обширных агентурных данных РУ тщательно изучало международную информацию, зарубежную прессу, отклики общественного мнения, немецкую и других стран военно-политическую и военно-техническую литературу и т.п. Советская военная разведка располагала надежными и проверенными источниками получения секретной информации в целом ряде стран, в том числе и в самой Германии. Поэтому американское сообщение не было и уж во всяком случае не могло быть новостью для политического и военного руководства нашей страны, начиная с И.В. Сталина[186].

Маршал Советского Союза И. X. Баграмян также полагает, что было достаточно сведений, «чтобы трезво судить о готовящемся на Советский Союз нападении»[187].

Итак, все свидетельствует о том, что советская разведка накануне войны с честью выполнила свой долг перед народом. Советские разведчики сделали все от них зависящее. Но их предупреждениями пренебрегли.

Накануне

Последние месяцы

Переговоры в Берлине в ноябре 1940 г. и последовавшие затем события на Балканах свидетельствовали о развитии агрессивных планов гитлеровской Германии.

Расчет на то, что война на Балканах затянется и немцы вынуждены будут в связи с наступлением осени отказаться от нападения на СССР в 1941 г., если таковые намерения у них действительно есть, не оправдался. О том, что И.В. Сталин надеялся на такое развитие событий, свидетельствуют заявления югославского посла в Москве Милана Гавриловича после приезда его в Анкару в мае 1941 г. Но Югославия была разгромлена в быстротечной кампании. Теперь И.В. Сталин старался не давать повода Германии для нападения на СССР. Вопреки фактам И.В. Сталин был убежден, что гитлеровская Германия не осмелится нарушить пакт о ненападении и напасть на Советский Союз. Такая оценка вела к преуменьшению агрессивной сущности гитлеровской Германии. Международная обстановка быстро менялась и усложнялась. Ход событий ломал искусственную схему международных отношений, созданную И.В. Сталиным. А он продолжал упорно за нее цепляться. Он по-прежнему считал, что Англия только и ищет возможности спровоцировать советско-германский конфликт.

В действительности же между Англией и Германией уже было невозможно никакое политическое соглашение, невозможен компромиссный мир, так как заключение любого мира означало бы для Англии в условиях господства Германии на западном континенте Европы и поражений Англии на Балканах и на Среднем Востоке фактическую капитуляцию, распад Британской империи, на что Англия, конечно, согласиться не могла. В самой Англии, а также в Соединенных Штатах Америки все усиливалась борьба между двумя тенденциями: старой – мюнхенской и новой – курсом на сближение с СССР и создание совместно с ним антигерманской коалиции. Вторая тенденция находила влиятельных сторонников прежде всего в лице Уинстона Черчилля. В новых условиях острота англо-германских противоречий достигла такого напряжения, что вопрос мог быть решен только военным разгромом одного из соперников. Наконец, происходили и политические изменения в США, где сторонники военного вмешательства в пользу Англии получали все больший перевес. Во всех предложениях политического характера, которые делало английское правительство, И.В. Сталин усматривал лишь одну сторону – попытку спровоцировать вооруженный конфликт вежду Советским Союзом ж Германией. Точно так же он в дальнейшем оценивал и сообщения, поступавшие по различным каналам, о готовящемся нападении Германии на Советский Союз.

Главный маршал артиллерии Н.Н. Воронов утверждает, что И.В. Сталин полагал, что «война между фашистской Германией и Советским Союзом может возникнуть только в результате провокаций со стороны фашистской военщины, и больше всего опасался этих провокаций». Это весьма интересное замечание. Если Воронов не случайно употребил выражение «фашистская военщина», то это нельзя понимать иначе, как подтверждение того, что И.В. Сталин продолжал надеяться на договор о ненападении, т.е. верил Гитлеру, но не доверял опьяненным военными победами немецким генералам. Это объясняет и последующие приказы частям Красной Армии не поддаваться на фашистские провокации.

И.В. Сталин с особым подозрением относился ко всем сообщениям, которые исходили из английских или американских источников, видя (в них лишь подтверждение его анализа политики «невмешательства»: западные державы хотят втянуть Советский Союз и Германию в войну между собой, а сами погреть руки. Версия, распространяемая гитлеровцами о провокационном характере слухов и сообщений о готовящемся нападении на СССР, как раз и отвечала его собственным суждениям. Но оказывается, что в начале апреля слухи о предстоящей германо-советской войне распространяли главным образом немецкие граждане. Об этом сообщает, в частности, в своем донесении германскому МИДу его представитель при верховном командовании сухопутных сил (ОКХ) 3 апреля 1941 г.: «ОКХ получил сообщения, согласно которым среди немецких граждан, проживающих в России, путешественники, следующие из Германии, распространяют слухи, что германо-советское столкновение неизбежно. Говорят также, что иностранные дипломаты в Москве также встревожены этими слухами». ОКХ просило в связи с этим министерство иностранных дел, чтобы немцам, путешествующим через территорию СССР, было дано строгое указание не только не распространять подобных слухов, но и опровергать их[188].

Однако слухи день от дня становились все тревожнее. Полностью игнорировать их, делать вид, будто все в порядке, было невозможно. Желая, очевидно, подчеркнуть свое недоверие к подобным слухам и подтвердить желание строго придерживаться заключенных с Германией соглашений, при отъезде японского министра иностранных дел Мацуока на перроне вокзала неожиданно появились Сталин и Молотов. В сообщении МИДу немецкий посол в Москве Шуленбург писал: «Отбытие Мацуока задержалось на час, а затем имела место необычная церемония. По-видимому, неожиданно как для японцев, так и для русских появились Сталин и Молотов и в подчеркнуто дружеской манере приветствовали Мацуока и японцев, которые присутствовали там, и пожелали им приятного путешествия. Затем Сталин громко спросил обо мне, и когда он нашел меня, подошел ко мне, обнял меня за плечи и сказал: „Мы должны остаться друзьями и вы должны теперь сделать для этого все!“ Несколько позднее Сталин повернулся к исполняющему обязанности немецкого военного атташе полковнику Кребсу и предварительно убедившись, что он немец, сказал ему: „Мы останемся друзьями с вами в любом случае“. Сталин, несомненно, приветствовал полковника Кребса и меня таким образом намеренно и тем самым сознательно привлек внимание многочисленной публики, присутствовавшей здесь»[189].

Вскоре Шуленбург был вызван в Берлин для консультации. По свидетельству советника германского посольства в Москве Густава Хильгера, Шуленбург привез в Берлин меморандум, составленный им совместно с военным атташе генералом Кестрингом. Меморандум был передан через служебные инстанции Гитлеру, но тот не спешил побеседовать с послом. Шуленбург в течение двух недель ожидал приема.

Его затянувшееся пребывание в Германии вновь породило многочисленные слухи. Об этом, в частности, сообщал, по словам немецкого посланника в Бухаресте, румынский посол в Москве Гафенку. Он будто бы писал, что «тяжелое впечатление в этой связи в советских кругах породили слухи о том, что идут приготовления к отправке детей и ценностей из немецкого посольства»[190].

28 апреля Шуленбург был, наконец, приглашен к Гитлеру. Весь характер и тон беседы не оставляли у посла сомнений в том, что решение о нападении на СССР принято я теперь Гитлер занят поисками аргументов для объяснения или оправдания нападения. В записи, составленной Шуленбургом после беседы, этот мотив звучит особенно сильно. В частности, Гитлер настаивал, что советско-югославский договор от 5 апреля был заключен, чтобы запугать Германию. «Я отрицал это, – пишет Шуленбург, – и повторил, что русские только намеревались подчеркнуть свой интерес, но тем не менее проявили корректность, уведомив нас о своем намерении».

Гитлер утверждал, будто советское командование проводит стратегическую концентрацию. Шуленбург отрицал это: «Я не могу поверить, что Россия когда-либо нападет на Германию». Реакция Шуленбурга, очевидно, насторожила Гитлера, который, отпуская посла, сказал ему: «О, вот еще что, я не намереваюсь воевать против России»[191]. Но Шуленбург 30 апреля по возвращении в Москву отвел в сторону встречавшего его на аэродроме советника Хильгера и прошептал ему: «Жребий брошен. Война с Россией решена». Он сказал также, что Гитлер лгал ему[192].

Гитлер не простил Шуленбургу его отрицательного отношения к войне против СССР. Принявший участие в заговоре против Гитлера, Шуленбург был казнен в 1944 г.

Спустя пять дней после возвращения германского посла в Москву, из Москвы в Берлин прибыл полковник Кребс, замещавший военного атташе генерала Кёстринга. Кребс сообщил Гальдеру: «Россия сделает все для того, чтобы избежать войны»[193].

Между тем среди дипломатических кругов Москвы все упорнее ходили слухи о неизбежной германо-советской войне. Германский военно-морской атташе в Москве капитан Норберт Баумбах сообщал об этом командованию флота со ссылкой на путешественников, следующих через Германию. Он также сообщал, что, по словам советника итальянского посольства, английский посол в Москве (т. е. Стаффорд Криппс. – А.В.) «предсказал 22 июня как дату начала войны». Другие дипломаты называли 20 мая. Баумбах сообщал, что он опровергает эти слухи[194].

В мае месяце слухи о приближающейся войне не только не ослабли, но и продолжали усиливаться. Лондонская «Таймс», например, в номере от 1 мая сообщала, что во многих европейских столицах немецкие офицеры и пропагандисты во всеуслышание заявляли, что немецкая армия накануне нападения на Советский Союз. Литовские эмигранты поощрялись Берлином. Украинские националисты значительно расширили свою деятельность, особенно после того, как они получили в Польше права, одинаковые с фольксдейче. В Бухаресте говорили о присоединении Бессарабии к Румынии. В Турции немецкие пропагандисты нашептывали о будто бы готовящемся нападении СССР на Турцию[195].

Шуленбург на третий день своего возвращения в Москву писал в министерство иностранных дел с плохо скрываемым раздражением: «Я и высшие чиновники моего посольства постоянно борются со слухами о неминуемом немецко-русском военном конфликте, так как ясно, что эти слухи создают препятствия для продолжающегося мирного развития германо-советских отношений. Пожалуйста, имейте в виду, что попытки опровергнуть эти слухи здесь, в Москве, остаются неэффективными поневоле, если эти слухи беспрестанно поступают сюда из Германии и если каждый прибывающий в Москву или проезжающий через Москву не только привозит эти слухи, но может даже подтвердить их ссылкой на факты»[196].

В ответ из Берлина последовало указание: опровергать слухи ссылкой на то, что они являются не чем иным, как возобновлением попыток Англии отравить германо-советские отношения. От Шуленбурга требовали также провокационного распространения слухов о будто бы происходящей значительной концентрации советских войск на границе, в то время как Германия держит вблизи советских границ лишь те силы, которые абсолютно необходимы для прикрытия тыла в Балканской операции. Послу предлагалось также сеять слухи о якобы начавшейся переброске немецких войск с востока на запад[197].

Действия И.В. Сталина в этот период носили крайне противоречивый характер: с одной стороны, указывали на его стремление по-прежнему держаться обветшалой догмы, а с другой – свидетельствовали о боязни войны и неуверенности. 5 мая на приеме выпускников военных академий в Кремле Сталин выступил с 40-минутной речью, в которой он требовал повышения боевого мастерства и готовности к отражению агрессии. Но с чьей же стороны могло в то время ожидаться нападение? Ясно, что только со стороны Германии. На следующий день в газетах было опубликовано сообщение о назначении Сталина председателем Совета Народных Комиссаров. Молотов оставался наркомом иностранных дел. Это назначение подчеркивало, что Сталин официально принимает на себя всю полноту власти и всю ответственность за политику.

Вступление И.В. Сталина на пост председателя Совнаркома было расценено за рубежом как приглашающий жест Германии открыть переговоры, которые он готов вести лично.

Но Германия не реагировала…

Известный английский историк Дж. Эриксон пишет, что в день, когда И.В. Сталин занял пост председателя Совнаркома, советский военный атташе в Берлине сообщил, что 14 мая немцы нападут на СССР со стороны Финляндии и прибалтийских государств. 22 мая помощник военного атташе в Берлине сообщил, что немецкое нападение состоится 15 июня, а может быть, и в начале июля[198].

Отсутствие реакции со стороны Германии на новое назначение И.В. Сталина также должно было вызвать настороженность. Нельзя же было ограничиться предположением, что Гитлер занимается вымогательством и хочет «набить себе цену» перед тем, как предложить переговоры. Но, очевидно, именно это И.В. Сталин и предполагал. Его малообъяснимое поведение, очевидно, уходит своими глубокими корнями в схематизм его понимания внешнего мира, о котором он по существу мог судить лишь на основании той информации, которую он получал, а главное, которую он желал получить. Ни разу до того времени он не покидал пределы Советского Союза. Впрочем и по своей собственной стране путешествовал он крайне мало. Из его высказываний, речей и выступлений видно, что он считал в предвоенные годы главным (врагом Советского государства Англию. В 1941 г. это ощущение должно было быть у него еще острее, так как во главе английского правительства находился старый враг Советской власти, опытный и хитрый политик Уинстон Черчилль. Нет никаких сомнений, что неожиданный полет в Англию заместителя Гитлера по нацистской партии Рудольфа Гесса усилил подозрительность И.В. Сталина относительно интриг «коварного Альбиона».

Это случилось 10 мая 1941 г.

О миссии Гесса написано достаточно много. Нет необходимости подробно останавливаться на этом эпизоде. По нашему мнению, его значение преувеличивается. Такой заманчивый сюжет…

Ознакомление с имеющимися в распоряжении историков документами, материалами, мемуарами и исследованиями дает серьезное основание полагать, что Гесс предпринял полет в Англию на свой страх и риск, по собственной инициативе. Во время Нюрнбергского процесса Гесс признался американскому врачу-психиатру Келли, что один из его астрологов (Гесс был подвержен мистицизму и окружал себя звездочетами, впрочем как и многие другие «сверхчеловеки») предсказал ему, что звезды указывают на то, что он, Гесс, должен кое-что предпринять для заключения мира[199]. Гесс находился под сильным влиянием профессора геополитики Карла Гаусгофера, много лет выступавшего за соглашение Германии с Англией против Советского Союза. Гесс, зная, что предстоит нападение на Советский Союз, решил попытаться лично объяснить англичанам, как им следует вести себя в связи с этим событием. Благополучно приземлившись в Шотландии, Гесс был затем интернирован английскими властями. Беседы, которые вели с ним английские министры, в том числе лорды Саймон и Бивербрук, бывший английский поверенный в делах в Берлине Киркпатрик, показали, что Германия накануне нападения на Советский Союз, а прилет Гесса вызван не какими-нибудь «гуманными побуждениями», как пытались представить это адвокаты Гесса на Нюрнбергском процессе, а стремлением обезопасить Германию от войны на два фронта, добиться по крайней мере нейтрализации Англии на время предстоящей войны. Именно об этом, и Гесс это отлично знал, мечтал Гитлер. Гесс предложил поделить Европу на сферы влияния – советская территория до Урала должна отойти к Германии. В беседе с Бивербруком Гесс настаивал на необходимости заключения англо-германского союза против СССР[200].

Для английского военного кабинета «предложения» Гесса имели главную ценность в том, что они подтверждали намерение гитлеровской Германии напасть на Советский Союз и что среди нацистских лидеров существует мучительная тревога, не окажется ли Германия вынужденной воевать на два фронта. Какова будет позиция Англии в момент, когда Германия начнет войну против большевиков? Для Англии немецкий «поход на восток» был, и этого никогда английские государственные деятели не скрывали, спасительной передышкой. По их мнению, чем дольше тянулась бы советско-германская война, тем было бы лучше для английских интересов. Вот почему в Лондоне было решено: во-первых, содержать Гесса как военнопленного, во-вторых, поставить в известность Советский Союз о продолжающихся перебросках немецких войск в Польшу, поближе к советской границе.

В западных странах полет Гесса был воспринят как выражение неуверенности гитлеровской верхушки и желание ее пойти на компромиссный мир. Особенно настаивали на этом американские изоляционисты. Так, согласно сообщению лондонской «Таймс», один из лидеров изоляционистов сенатор Уиллер убеждал президента Рузвельта предложить мирные переговоры. Полет Гесса, как утверждал Уиллер, доказывает, что моральное состояние Германии подорвано и самое время начать переговоры о мире[201].

Гитлер, со своей стороны, был (в бешенстве от эскапады Гесса и отдал приказ устранить его.

Полет Гесса оказал большое впечатление на И.В. Сталина, который, как показывают его позднейшие беседы на эту тему с Черчиллем и Бивербруком, был уверен в том, что Англия подстрекает Германию напасть на СССР и в Лондоне ведутся тайные переговоры, на базе предложений Гесса. Если не учитывать этого обстоятельства, то будет очень трудно понять ту внутреннюю враждебность, с которой Сталин встречал в последний предвоенный месяц всякое новое сообщение о готовящемся нападении Гермапии на Советский Союз, считая такие сообщения английской провокацией. В апреле – июне 1941 г. И.В. Сталин продолжал делать все, чтобы уверить Германию в намерении продолжать строго придерживаться заключенных соглашений как в политической, так и в экономической областях. Все это происходило в то время, когда Германия подводила к советским границам свои войска и нарушала экономические соглашения, задерживая поставки в Советский Союз оборудования и, в частности, орудийных башен для крейсеров.

В западной исторической литературе существует версия, согласно которой германский посол в Москве Шуленбург и советник посольства Хильгер пытались предупредить Министерство иностранных дел СССР о решении Гитлера напасть на СССР. Попытка эта была предпринята в конце мая – начале июня 1941 г. В своих воспоминаниях Хильгер рассказывает, что он предложил Шуленбургу воспользоваться приездом в Москву советского посла в Берлине Деканозова и сообщить ему о намерениях Германии. Как известно, Деканозов был одним из наиболее приближенных к Берия лиц. (В 1953 г. Деканозов был осужден советским судом за соучастие в преступлениях Берия.) Шуленбург колеблется. Хильгер пишет: «Убедить его было весьма трудно. Он вполне справедливо указал, что германское правительство будет судить его и меня за измену, если обнаружится, что мы собирались предупредить русских. Я, однако, возразил, что слишком много было поставлено на карту и что никакие соображения о нашей собственной жизни не должны помешать нам решиться на этот отчаянный шаг».

Тайная встреча состоялась в резиденции Шуленбурга. Согласно утверждению Хильгера, несмотря на то, что Шуленбург и он с самого начала поставили в известность Деканозова о том, что действуют по собственной инициативе, последний упорно добивался, имеют ли они поручение своего правительства (?!). «В противном случае он не в состоянии передать наши заявления Советскому правительству. Очевидно, он не мог себе представить, что мы сознательно подвергаем себя величайшей опасности ради последней надежды сохранить мир». Советы немецких дипломатов сводились к тому, чтобы СССР проявил инициативу и первый повел переговоры с Гитлером, тогда, будучи втянут в переговоры, Гитлер уже не сможет напасть на СССР. Хильгер признает, что такого рода предложение могло быть с основанием расценено как провокация[202]. И с этим можно согласиться. Однако пренебрегать этим новым неожиданным предостережением было нельзя. Как бы ни расценивать шаг Шуленбурга, необходимо было усилить военные меры предупреждения нападения.

В первых числах июня в Лондон из Москвы был вызван для консультации посол Криппс. 10 июня 1941 г. советский посол в Лондоне И.М. Майский был приглашен к постоянному заместителю министра иностранных дел Англии Кадогану. После обычного обмена приветствиями Кадоган сказал: «Господин посол, я пригласил вас, чтобы сделать чрезвычайно важное сообщение. Прошу вас взять лист бумаги и записать то, что я вам продиктую». Затем Кадоган зачитал сведения английской разведки о передислокации соединений немецко-фашистской армии по направлению советской границы. Возвратившись в посольство, Майский немедленно зашифровал сообщение Кадогана и отправил его в Москву. 13 июня советский посол в Лондоне был снова приглашен в Форин Оффис, на этот раз к министру иностранных дел А. Идену. Министр передал Майскому еще одно предупреждение. Иден сообщил Майскому, что, если Германия нападет на Советский Союз, а английское правительство считается с такой возможностью, оно готово оказать СССР помощь, во-первых, путем действий английской авиации против Германии, во-вторых, посылкой в Москву военной миссии, члены которой имеют большой опыт военных операций в нынешней войне, в-третьих, путем оказания практически возможной экономической помощи[203].

Таким образом, попытки гитлеровской Германии добиться «перемирия» с Англией перед нападением на СССР потерпели неудачу. Англия сделала тот выбор, который отвечал ее национальным интересам.

В начале июня наиболее широко распространенная в международных политических кругах точка зрения заключалась в том, что Сталин, находясь под впечатлением военной мощи Германии, был готов идти почти на все, чтобы избежать войны летом 1941 г.[204]

Советник германского посольства в Москве Хильгер так суммирует свои впечатления того времени: «Все указывало на то, что он (Сталин. – А.Н.) полагал, что Гитлер собирается вести игру с целью вымогательства, в которой вслед за угрожающими передвижениями войск последуют неожиданные требования об экономических или даже территориальных уступках. Он, по-видимому, верил, что ему удастся договориться с Гитлером, когда будут выставлены эти требования»[205].

Из воспоминаний Л.М. Сандалова мы узнаем, что аналогичная точка зрения была распространена и в среде высшего командования Красной Армии. В июне командующий 4-й армией А.А. Коробков заявил на узком совещании в штабе армии после возвращения из штаба округа: «Германия не осмелится нарушить договор о ненападении. Она стягивает войска к нашей границе главным образом потому, что опасается нас… А с другой стороны, – продолжал командующий после минутной паузы, – вполне можно допустить, что сосредоточение немецких войск на нашей границе должно усилить „аргументы“ Германии при решении с нами каких-то политических вопросов»[206]. Если эти впечатления верно отражали суть дела, то они являются лишь подтверждением отсутствия у Сталина реального представления о положении дел в мире и свидетельствует также о его опасениях в связи с неготовностью к отражению немецкого удара. Но какие бы выводы ни делал Сталин, ничто не может оправдать его отказ принять элементарные предупредительные меры на случай, если нападение Германии все же последовало бы. Практически это должно было выразиться в реализации плана прикрытия. О настоятельной необходимости принятия срочных предупредительных мер свидетельствовали сообщения с границы.

В последних числах мая и в начале июня в приграничных военных округах было отмечено достаточно признаков приближения войны. Об этом постоянно напоминали все учащавшиеся облеты немецкими самолетами советских границ. По данным армейской военной разведки, активность немцев в районах, примыкающих к советской границе, значительно усилилась.

Так, в донесении разведотдела штаба Западного особого военного округа командующему войсками округа генералу армии Д.Г. Павлову от 4 июня 1941 г. указывалось, что военная подготовка Германии против СССР за последнее время, особенно с 25 мая 1941 г., проводится интенсивно. В донесении обращалось внимание на увеличение группировки немцев в районе Острленка, Красныш, Млава, Цеханов на две-три пехотные дивизии и на две бронетанковые дивизии СС, на увеличение артиллерийских частей, танковых подразделений и автомашин, средств противотанковой и противовоздушной защиты в направлении границы. Отмечались прибытие немецкой военной авиации в Варшаву и Кенигсберг и увеличение числа учебных полетов. Говорилось об увеличении войск в приграничной полосе и переселении жителей приграничных районов в глубинные. Армейская разведка сообщала о скрытой мобилизации немецких чиновников для занятия будущих должностей в западных районах СССР. В заключение в донесении подчеркивалось: «Сведения о форсированной подготовке театра и об усилении группировки войск в полосе против Западного военного округа заслуживают доверия».

Подобными же сведениями располагало и командование других приграничных округов. Например, было известно, что в полосе советской 4-й армии силы немцев, подведенные к границе, имели превосходство в наземных войсках в 3 раза, а в авиации – еще больше.

Штаб 4-й армии располагал сведениями о сосредоточении значительных немецких сил. Эта информация была получена от пограничного отряда и строительных подразделений, работавших на границе. «Время от времени» штаб получал информацию и сверху. Кроме того, в полосе армии были задержаны немецкие шпионы, диверсанты, подтверждавшие тревожные сведения о подготовке германской армии к нападению. В информации штаба округа от 5 июня 1941 г. указывалось, что на границе Белоруссии сосредоточилось около 40 немецких дивизий, в том число на Брестском направлении 24 дивизии[207].

2 июня Главное управление пограничных войск сообщило вышестоящему руководству, что вблизи советской границы немцы сосредоточили в течение апреля – мая от 80 до 88 пехотных дивизий, от 13 до 15 моторизованных дивизий, 7 танковых дивизий, 65 артиллерийских полков и т.д. 6 июня ГУПВ информировало, что вблизи советских границ сосредоточено около 4 млн. немецких войск, на польской территории сосредоточено 8 немецких армий.

В мае-июне немцы производили усиленную рекогносцировку вдоль советской границы – фотографирование, топографическую съемку, измерение глубины пограничных рек.

Да и вся атмосфера в приграничных районах свидетельствовала о приближении войны. Вот как описывает обстановку в районе Бреста Л.М. Сандалов, мемуары которого характерны своей объективностью, точностью, великолепным знанием положения дел и искренностью: «Слухи о том, что скоро придут немцы, вовсю циркулировали среди местного населения. У магазинов толпились очереди. Мука, сахар, керосин, мыло раскупались нарасхват. Владельцы частных портняжных, сапожных и часовых мастерских охотно принимали новые заказы, но выдавать заказчикам их пальто, костюмы, сапоги и часы не спешили. Особенно задерживались заказы военнослужащих.

В войсках это вызывало тревогу, а из округа шли самые противоречивые указания»[208].

Командование Ленинградского военного округа уже располагало данными о сосредоточении на Мурманском и Кандалакшском направлениях немецких войск, переброшенных из Норвегии и Германии. Немецкие суда, прибывшие в ленинградский порт, не разгружаясь, стали уходить обратно. Были и другие, более мелкие, но примечательные симптомы. Например, сотрудники германского консульства в Ленинграде отказывались от заказов, сданных ленинградским портным…[209]

На Карельском перешейке пограничники отмечали появление на той стороне границы многих новых офицеров. На финской стороне было построено большое число вышек. Однако командование округа, очевидно, проходит мимо этих сообщений. Вот что, например, пишет начальник инженерных войск округа генерал Б. Бычевский: «К таким сведениям мы привыкли и не придавали особо большого значения, так как не верили, что Финляндия пойдет на повторение военной авантюры»[210].

Сообщение Бычевского подтверждается более высокими военными руководителями, как, например, генералом армии И.В. Тюленевым, командовавшим Московским военным округом. «Да, мы, особенно высшие военные круги, – пишет он, – знали, что война не за горами, стучится у наших ворот. И все же, надо честно признать, дезинформация вроде вышеприведенного опровержения ТАСС (см. ниже. – А.Н.), настойчивая пропаганда того, что „если завтра война, если завтра поход, мы сегодня к походу готовы“, привела к некоторой самоуспокоенности. Ориентация на то, что мощная концентрация немецких войск на наших границах – всего лишь провокация, на которую не следует болезненно реагировать, дескать, правительство Германии только „играет“ на наших нервах, в какой-то мере заворожила и нас, командующих военными округами, и Наркомат обороны, имевший возможность составить точный прогноз „военной погоды“ на 22 июня 1941 г.»[211]

Свидетельство Тюленева весьма важно. Однако он, очевидно, ошибается, распространяя такое настроение на всех командующих округами. Из воспоминаний других участников событий и из материалов иного рода мы знаем, какое беспокойство испытывало, например, командование Киевского особого военного округа. Командующий генерал-полковник М.П. Кирпонос и член Военного совета М.Ф. Лукин в середине июня полагали, что война вот-вот начнется. «Командующий округом говорил, – рассказывает генерал-майор А.А. Лобачев, – что армии фашистской Германии подведены к Бугу. Граница в сфере обороны Киевского особого военного округа нарушается каждый день. Над нашей территорией летают немецкие самолеты. В старых укрепленных районах вооружение снято как устаревшее и новым не заменено. Руководители округа были обеспокоены тем обстоятельством, что практически они не имеют реальной возможности дать ясную ориентировку комсоставу частей и соединений»[212].

Такой же точки зрения придерживался и начальник оперативного отдела штаба округа полковник И. X. Баграмян (позднее маршал Советского Союза). «По мнению Баграмяна, уже нельзя сомневаться в том, что Гитлер нарушит пакт о ненападении», – подчеркивает А.А. Лобачев. М.П. Кирпонос обратился к Сталину с письмом. Он писал, что немцы сосредоточиваются на р. Буг и что скоро начнется немецкое наступление. Он предлагал эвакуировать из угрожаемых районов 300 тыс. человек населения, подготовить там позиции и воздвигнуть противотанковые сооружения. На это Кирпонос получил ответ, что такого рода приготовления были бы провокацией по отношению к немцам и что не следует давать повод для нападения[213].

Маршал Советского Союза Р.Я. Малиновский пишет: «Просьбы некоторых командующих войсками округов разрешить им привести войска в боевую готовность и выдвинуть их ближе к границе И.В. Сталиным единолично отвергались (значит, такие просьбы были! – А.Н.). Войска продолжали учиться по-мирному: артиллерия стрелковых дивизий была в артиллерийских лагерях и на полигонах, зенитные средства – на зенитных полигонах, саперные части – в инженерных лагерях, а „голые“ стрелковые полки дивизий – отдельно в своих лагерях. При надвигавшейся угрозе войны эти грубейшие ошибки граничили с преступлением. Можно ли было этого избежать? Можно и должно»[214].

Все же находились командиры, которые были обеспокоены обстановкой. Они добивались разрешения у вышестоящих начальников хотя бы на частичное передвижение войск для занятия более удобных позиций в случае нападения. На этот счет мы располагаем, в частности, убедительными свидетельствами И. X. Баграмяна и Р.Я. Малиновского. Он рассказывает, что, будучи в то время командиром корпуса, настоял на передислокации своего соединения. 7 июня 1941 г. он выступил из района Кировограда и Первомайска со штабом корпуса и одной стрелковой дивизией в Молдавию, в район Бельцы, куда прибыл 14 июня, за неделю до начала войны. Накануне войны была завершена переброска на Украину с Северного Кавказа армии под командованием И.С. Конева, а вслед затем из Забайкалья часть сил другой армии. С разрешения наркома обороны командование Киевского особого военного округа начало выдвигать к границе пять стрелковых корпусов. По мнению маршала И. X. Баграмяна, эти факты свидетельствуют о том, что Москва предприняла серьезные меры «по укреплению западных рубежей нашей страны». Действительно дело было не только в инициативе отдельных командиров, хотя в тех условиях и это имело значение. С начала июня было начато общее передвижение войск из глубины страны в западные районы. Но эти меры носили крайне непоследовательный характер. И. X. Баграмян сообщает, например, что когда 10 июня войска Киевского военного округа начали занимать предполье незаконченных приграничных укрепленных районов, из Москвы «последовал грозный окрик: „Такое распоряжение немедленно отмените и донесите, кто конкретно дал это самочинное распоряжение“»[215].

Последняя неделя

14 июня. Внимание читателей, раскрывших утром 14 июня газеты, было привлечено к заявлению ТАСС. В заявлении категорически опровергались утверждения английской и другой иностранной печати, будто Германия предъявила Советскому Союзу претензии территориального и экономического характера и будто «идут переговоры между Германией и СССР о заключении нового, более тесного соглашения между ними». Иностранная пресса утверждала, что эти претензии были Советским Союзом отклонены, после чего Германия начала сосредоточивать свои войска у советских границ для нападения на СССР, а Советский Союз со своей стороны также «усиленно готовится к войне с Германией и сосредоточивает войска у границ последней».

Называя эти слухи «неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны», ТАСС по уполномочению ответственных кругов в Москве заявляло, что Германия не предъявляла Советскому Союзу никаких претензий и никаких предложений о новом, «более тесном соглашении» не поступало, что «Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям». В коммюнике подтверждалось, что Советский Союз по-прежнему соблюдает и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о подготовке СССР к войне с Германией «являются лживыми и провокационными». В заключение в коммюнике указывалось, что происходящие летние сборы контингентов запаса Красной Армии и предстоящие маневры, которые происходят ежегодно, «по меньшей мере нелепо» изображать как враждебные Германии[216].

Это коммюнике ТАСС представляет собой весьма любопытный документ. Прежде всего из его текста со всей определенностью вытекает, что Советскому правительству было хорошо известно о переброске немецких войск поближе к советским границам. Стало быть, речь шла лишь об истолковании цели этой переброски, а сам факт не вызывал сомнений. Таким образом, Германии предоставлялась возможность подтвердить мнение, высказанное в коммюнике ТАСС, что сосредоточение связано, «надо полагать (курсив мой. – А.Н.), с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям». Выбор мотивов – дело самой Германии. Такая формулировка свидетельствовала о готовности принять любое объяснение. Далее. Коммюнике не исключало возможности открытия новых переговоров между Советским Союзом и Германией. Там просто констатировалось, что переговоры о заключении «какого-либо нового, более тесного соглашения» не были предложены Германией, «ввиду чего (курсив мой. – А.Н.) и переговоры на этот предмет не могли иметь места».

Заявление ТАСС предоставляло Германии возможность предложить новые переговоры: или присоединиться к опровержению ТАСС, или и то, и другое.

Но немецкая сторона предпочитала хранить молчание. «Нью-Йорк тайме» сообщала 14 июня: за несколько часов до опубликования коммюнике ТАСС в германском посольстве в Москве была открыта небольшая экспозиция о блицкриге а а Балканах, включая фотографии бомбежек Белграда и оккупации Афин[217].

Невольно вспоминаешь о том, что за несколько дней до немецкого вторжения в Норвегию посол Германии в Осло демонстрировал фильм о блицкриге в Польше…

В Германии коммюнике ТАСС опубликовано не было. Но в день, когда это сообщение появилось в советской печати, Гитлер созвал последнее большое военное совещание перед нападением на СССР. Гальдер записал в этот день в своем служебном дневнике: «Большое совещание у фюрера. Доклады командующих группами армий, армиями и танковыми группами о плане операции „Барбаросса“… Фюрер произнес большую политическую речь, в которой дал мотивировку своего решения относительно нападения на Россию и высказал обоснование о том, что с разгромом России Англия будет принуждена прекратить борьбу»[218]. На совещании была еще раз подтверждена дата нападения: 22 июня по условному сигналу «Дортмунд» немецко-фашистские армии должны вторгнуться в пределы Советского Союза.

Все советские военачальники в один голос утверждают, что заявление ТАСС оказало на армию пагубное, деморализующее влияние. Например, Л.М. Сандалов пишет: «Тревожное настроение, достигшее особой остроты к середине месяца, как-то было приглушено известным заявлением ТАСС, опубликованным в газете „Правда“ 15 июня… Такого рода выступление авторитетного государственного учреждения притупило бдительность войск. У командного состава оно породило уверенность в том, что есть какие-то неизвестные обстоятельства, позволяющие нашему правительству оставаться спокойным и уверенным в безопасности советских границ. Командиры перестали ночевать в казармах. Бойцы стали раздеваться на ночь». И. X. Баграмян пишет: «…организационная пассивность, на которую Сталин и руководство Наркомата обороны обрекали войска пограничных округов, усугублялась подчас неумной пропагандой, дезориентировавшей воинов, притуплявшей их бдительность. Этому способствовало и опубликованное 14 июня специальное сообщение ТАСС…»[219] Комментируя заявление ТАСС, «Манчестер гардиан» подчеркивала, что это сообщение не отрицает концентрации немецких войск на границах СССР. 14 июня английские и американские газеты сообщили, что немцы отправили морским путем (в Финляндию новые войска. «Хотя эти сообщения не подтверждены, – писала «Манчестр гардиан», – они рассматриваются как, вероятно, правильные»[220].

15 и 16 июня. Из Анкары поползли слухи о предстоящем нападении Германии на Советский Союз. Эти слухи, очевидно, были связаны с турецко-германскими переговорами о заключении пакта нейтралитета. «Манчестр гардиан» сообщала 16 июня из Анкары: прибывшие туда люди из Венгрии и Румынии рассказывают, что немецкие пропагандисты в этих странах предсказывают неизбежное столкновение между Германией и Советским Союзом в течение ближайших двух недель. Корреспондент подчеркивал, что на этот счет заключаются даже пари 5 : 1[221].

17 июня. Над главной базой Северного флота в Полярном на небольшой высоте прошел немецкий самолет-разведчик. Были даже видны опознавательные знаки. Но зенитные батареи безмолвствовали. Не было сделано ни одного выстрела. Командующий Северным флотом адмирал А.Г. Головко записывал в тот день в своем дневнике: «Побывав на батареях, я задавал командирам один и тот же вопрос: почему не стреляли, несмотря на инструкции открывать огонь? Получил один и тот же ответ: не открывали огня из-за боязни что-либо напутать. То есть – инструкции инструкциями, а сознание большинства нас продолжало механически подчиняться общей нацеленности последних лет: не поддаваться на провокацию, не давать повода к инцидентам, могущим вызвать мало-мальский конфликт и послужить формальным предлогом для развязывания войны.

А гитлеровцы уже развязывают ее, действуя пока что в воздухе, причем нагло, уверенные, что здесь, на Севере, мы не можем противопоставить им равноценные самолеты»[222].

На западной границе в полосе 86-го погранотряда была задержана группа вражеских агентов, имевших задание взорвать железнодорожное полотно на участках Столбцы, Барановичи, Осиповичи, Лида – Молодечно, Лунинец. Сталину доложено, что нападение фашистской Германии на Советский Союз произойдет 21-22 июня. Но Сталин по-прежнему глух к предупреждениям[223].

Финская газета «Хельсинкен саномат» поместила статью бывшего финского министра иностранных дел Эркко, в которой тот писал, что военная обстановка на Балтике созрела для неожиданностей, которые, вероятно, затронут Финляндию, но не уточнял, о чем идет речь. В Финляндии распространились слухи о передвижении войск вдоль советско-финской границы.

18 июня. На участке 15-го стрелкового корпуса появился немецкий перебежчик в чине фельдфебеля. Бежал, так как в пьяном виде ударил офицера и ему грозил расстрел. Фельдфебель сообщил начальнику погранотряда, а затем повторил командиру 15-го стрелкового корпуса И.И. Федюнинскому: в 4 часа утра 22 июня гитлеровские войска перейдут в наступление на всем протяжении советско-германской границы. Командующий 5-й армией генерал-майор М.И. Потапов, которому были доложены показания перебежчика, заявил: «Напрасно бьете тревогу», однако после настояний согласился передвинуть поближе к границе два полка и вызвать с полигонов артиллерийские полки[224].

В полосе 87-го погранотряда задержана группа диверсантов. Их задание заключалось в организации крушений поездов и создании пробки на ст. Лунинец, чтобы облегчить действия немецкой авиации.

Из Анкары сообщают: Турция подписала с Германией пакт о дружбе. «Нью-Йорк тайме» поместила ряд сообщений в связи с германо-советскими отношениями. В сообщении из Анкары указывалось: «Полагают, что война рейха с Советами приближается». А затем сообщение из Москвы: «Сегодня нет никаких признаков всеобщей или частичной мобилизации в России, но это вовсе не означает, что Советский Союз не подготовлен встретить любую неожиданность, возникшую из международного положения»[225].

19 июня. Нарком обороны С.К. Тимошенко отдает приказ командующему Киевским Особым округом М.П. Кирпоносу перевести управление округа в Тернополь. Командование округом предупреждено о возможности нападения Германии в ближайшие дни без объявления войны. Но в то же время приказа привести войска в полную боевую готовность не последовало[226]

Военный совет 12-й армии 18 июня запросил начальника штаба Киевского особого военного округа об указании: «„Огонь зенитные средства могут открывать только на общих основаниях с пунктовой системой ПВО по особому распоряжению Военного совета округа“. Непонятно, разъясните». 19 июня последовало разъяснение: «Огонь можно открыть: 1) если будет дано особое распоряжение Военного совета округа, 2) при объявлении мобилизации, 3) при вводе в действие плана прикрытия, если при этом не будет особого запрещения, 4) Военному совету 12 А известно, что мы огня зенитной артиллерией по немецким самолетам в мирное время не ведем».

Корреспондент американской радиовещательной кампании «Коламбия бродкастинг систем» распространил сообщение о том, что Германия уже напала на СССР в 15 пунктах вдоль границы! Видно кому-то стало совсем уже невтерпеж…

Мировая пресса изобилует всевозможными слухами, в том числе о будто бы предъявленном Германией Советскому Союзу ультиматуме, в числе требований – допуск немецких «технических экспертов» на Украину и Кавказ.

Корреспондент «Нью-Йорк тайме» из Лиссабона пишет, что прибывший из Берлина дипломат заявил: в Берлине царит всеобщее убеждение, что в течение нескольких ближайших дней начнется советско-германский конфликт и что в некоторых кругах даже предсказывают его начало в течение ближайших 48 часов.

Широко распространившиеся в мире слухи о предстоящем нападении Германии на СССР вынудили немецкие власти принять меры, чтобы воспрепятствовать утечке информации. Вечером 19 июня телефонная и телеграфная связь со Швейцарией, а также с Бухарестом и Софией была прервана. Сообщая об этом, журналисты с тревогой подчеркивали, что такого рода меры чрезвычайно редки.

В сообщении же из Москвы корреспонденты обращают внимание на спокойствие и уверенность, царящие в советской столице. «Население Москвы, – писала «Нью-Йорк тайме», – занято своим обычным повседневным делом, работает и покупает в хорошо обеспеченных товарами магазинах и присутствует на популярных в Советском Союзе футбольных матчах. Ничто в настроении русских не указывает на приближение советско-германского конфликта, в то время как официальная позиция подтверждает, что Советский Союз продолжает твердо и полностью свою независимую внешнюю политику»[227].

Общий тон международной печати таков: если немцы нападут на Советский Союз, то они натолкнутся на серьезный отпор.

«Летний отдых трудящихся» – так называлась передовая «Правды» от 19 июня[228].

В полосе 87-го погранотряда задержаны шесть диверсантов. Им было поручено проникнуть в район Грудо и Зажечаны (35 км восточнее Белостока), создать в лесу нелегальную базу и вести оттуда разведку в районе Белостока и Волковыска. При возникновении военных действий им было дано задание организовать захват или разрушение мостов.

20 июня. Шесть немецких самолетов с бомбовым грузом нарушили советскую границу на западе.

Тревожно в штабе Одесского военного округа. Офицеры, поднятые по тревоге, в полевой форме, с чемоданами в руках, рассуждают: «Видимо, штабные учения. А может быть, война. Но с кем?!»

Командующий округом генерал-полковник Я.Т. Черевиченко рассказывает прибывшему вновь назначенному командиру воздушно-десантной бригады генерал-майору А.И. Родимцеву: «Есть данные, что румынские и немецкие войска сосредоточиваются у наших границ»[229].

В Ленинградском военном округе получены сведения о сосредоточении финских войск у границы. Начальник штаба округа генерал-майор Д.Н. Никишев отдает приказ начальнику инженерных войск готовить некоторые районы к боевому прикрытию[230].

«Германия и Россия лицом к лицу» – такой шапкой открывались международные сообщения на 4-й полосе газеты «Таймс» 20 июня 1941 г. Далее подзаголовки: «Войска сосредоточены вдоль границы», «Дымовая завеса слухов», «Сообщают, что Кремлю предъявлены требования»[231]. Корреспондент «Нью-Йорк тайме» Сульцбергер сообщал из Анкары: «Дипломатические источники из двух различных стран, граничащих с Советским Союзом, получили сообщения, что германское военное нападение на Россию может начаться в течение ближайших 48 часов… Немцы, поддерживаемые румынами и финнами, будто бы начнут мощное наступление на всем протяжении от Черного моря и до Арктики»[232].

20 июня в Хельсинках объявлен призыв резервистов до 44 лет. Слушатели военных училищ неожиданно произведены в офицеры. Гражданское железнодорожное сообщение резко сокращено, для того чтобы обеспечить военные перевозки. Обращаясь к населению, буржуазная финская печать пишет: «Каждый финн должен без колебаний повиноваться, как это было в 1939 г.».

В эти последние часы немецкое командование пытается ввести в заблуждение Советский Союз. Официальный немецкий представитель в Берлине, опровергнув сообщения о столкновениях на советско-германской границе, сказал: одно то, что эти слухи иностранного происхождения, указывает, что они не имеют под собой никакой почвы.

Агентство Рейтер сообщает из Москвы: «Здесь ничего не известно о каких-либо требованиях Германии к Советскому Союзу. Ответственные обозреватели имеют на самом деле основания верить, что ни Германия, ни Румыния не обращались с какими-либо предложениями к России. В советской столице нет никаких признаков кризиса»[233].

Газета «Правда» в передовой, озаглавленной «Против болтунов и бездельников», призывает бороться за деловитость в работе, против болтовни и трескотни, прикрывающей бездеятельность[234].

21 июня. Сульцбергер телеграфирует из Анкары: «Страны Центральной Европы, от Словакии до Швеции, принимают меры, чтобы германо-советская война не застала их врасплох. Три румынских корабля, курсирующие в Черном море, получили приказ оставаться по месту нахождения. Германские круги предсказывают, что в ближайшие три-четыре дня произойдет более важное событие, чем турецко-германский пакт.

В Бухаресте почти все иностранные миссии переводят свои вложения из румынской столицы. Прибывшие из Констанцы рассказывают, что шоссе забиты эвакуирующимися.

В Хельсинках призваны все резервисты до 44 лет. Началась эвакуация детей.

В Братиславе (Словакия) объявлена мобилизация 20 возрастов. Немецкие дивизии, находящиеся в Словакии, перебрасываются в восточном направлении. В Швеции начались интенсивные военные приготовления.

Анна Мак-Кормик пишет в «Нью-Йорк тайме»: «Очевидно, в Лондоне и в Вашингтоне верят, что кризис в германо-советских отношениях является реальностью. Вчерашнее послание президента было инспирировано несколько более важными (соображениями. – А.Н.), чем потопление „Робина Мура“ (речь идет о заявлении Ф. Рузвельта в связи с потоплением немцами американского рефрижератора „Робин Мур“. – А.Н.). По времени, когда заявление было сделано, и по своему тону оно призвано убедить Россию, что Соединенные Штаты полагают стоять против Германии до конца. Подобным же образом поднялись голоса и в Англии, убеждая эту страну присоединиться к поддержке Советского Союза, если он подвергнется нападению со стороны Германии, они также стремятся укрепить русское сопротивление требованиям Гитлера»[235].

Гитлер решил, наконец, уведомить своего главного партнера Муссолини о намерении напасть на Советский Союз. По мнению Гитлера, Англия войну уже проиграла, а ее воинственный дух поддерживается лишь надеждами на помощь Америки. «Мы не имеем шансов исключить Америку. Но в нашей власти исключить Россию. Устранение России означает в то же самое время чрезвычайное облегчение для Японии в Восточной Азии и поэтому открывает возможность более сильной угрозы американской активности путем вмешательства Японии»[236].

Сотрудник секретариата министра иностранных дел Риббентропа Брунс набрасывает по поручению министра памятную записку: министр не сможет принять русского посла пополудни, так как он уехал из Берлина и не возвратится до вечера. После возвращения он уведомит посла, когда можно будет видеть министра[237].

Но Риббентроп в этот день так и не принял советского посла. Вместо него это сделал статс-секретарь Вейцзекер. Посол вручает Вейцзекеру вербальную ноту протеста Советского правительства против нарушения немецкими самолетами советской границы. Вейцзекер, отлично осведомленный, что завтра война, нагло отрицает факты и в свою очередь обвиняет СССР в нарушении немецкой границы[238].

Примерно в это же время вручается нота протеста и послу Германии в Москве Шуленбургу. Нарком иностранных дел спрашивает его, чем Германия неудовлетворена, в каком положении находятся сейчас германо-советские отношения?[239]

Тревожно на советско-германской границе.

В полосе 87-го погранотряда задержана группа вражеских диверсантов в составе 10 человек. Группа имела задание при начале военных действий захватить и удержать мосты через р. Нарев у ст. Лапы на железной дороге Белосток – Чижов, а также два моста на шоссейной дороге Белосток – Бельск.

Ленинградский военный округ – большинство руководящего состава в полевой поездке. Начальник штаба подтверждает приказ инженерным частям готовить заграждения на границе.

Прибалтийский военный округ – мобилизация населения для отрывки траншей и окопов на границе с Восточной Пруссией. Саперные части округа заняты в это время строительством дотов. Готовых сооружений не имелось[240].

На участке Владимир-Волынского погранотряда на охрану границы вышли усиленные наряды. В 11 час. вечера на участке 4-й комендатуры задержан немецкий солдат 222-го пехотного полка 74-й пехотной дивизии Альфред Лискоф, добровольно перешедший на нашу сторону. Лискоф, допрошенный в штабе отряда в 00 час. 30 мин., заявил, что 22 июня в 4 часа утра немецкая армия перейдет в наступление. Немецкая артиллерия заняла огневые позиции, а пехота – исходные. Об этом немедленно доложено начальнику погранвойск НКВД Украинского округа, а также поставлены в известность штаб ближайшей армии в Луцке и командир дивизии в Новограде-Волынском.

На участке Любомильского погранотряда перед темнотой на другом берегу Западного Буга появилась крестьянка. Она кричала: «Товарищи, приходите, а то немцы уже мосты приготовили, хотят на вас идти». Увидев немецкого офицера, громко кричала, делая вид, будто кричит на гусей в реке: «Выходите же, товарищи. Паны сбежали, вас боятся, а мы вас ждем и кушать вам приготовили». Этот случай долго обсуждался пограничниками на заставе. В этот вечер они готовились к вечеру самодеятельности…

Пограничники Рава-Русского погранотряда поздно вечером возвращались из клуба. Жены офицеров, съехавшиеся на делегатское собрание, смотрели кинофильм «Веселые ребята». Впервые за все лето 1941 г. на 22 июня был назначен выходной день.

21 июня. Минск. Дом офицера. Командующий войсками Западного особого военного округа генерал армии Д.Г. Павлов вместе сю своим заместителем генералом И.В. Болдиным смотрит спектакль. В ложе появляется начальник разведотдела штаба округа. Наклонившись к уху командующего, он что-то шепчет ему. Далее Болдин рассказывает: «Этого не может быть, – послышалось в ответ.

Начальник разведотдела удалился.

– Чепуха какая, – вполголоса обратился ко мне Павлов. – Разведка сообщает, что на границе очень тревожно. Немецкие войска якобы приведены в полную боевую готовность и даже начали обстрел отдельных участков нашей границы…»[241]

В Бресте командующий 4-й армией А.А. Коробков и начальник штаба Л.М. Сандалов поздно вечером отправляются в штаб. Около 23 часов звонит начальник штаба округа. Но никаких особых распоряжений не получено. Однако известно, что нужно быть начеку[242].

Вечером на главной базе Черноморского флота в Севастополе получено тревожное сообщение: три немецких транспорта, совершавшие регулярные рейсы между советскими портами и портами в Румынии и Болгарии, оказались в порту. Об этом было доложено командованию флота[243]. Спустя несколько часов на флоте объявлена оперативная готовность № 1.

«Поднимаясь по лестнице штаба, – вспоминает ответственный сотрудник Главпура И.А. Азаров, – я невольно вспомнил недавний разговор с Н.М. Кулаковым (член Военного совета Черноморского флота. – А.Н.). Он сказал тогда, что на Дунайской военной флотилии задержан еще один перебежчик (о первом перебежчике, перешедшем через границу в начале июня, я знал еще в Москве). Оба перебежчика предупреждали о тщательной подготовке Германии к нападению на СССР»[244].

Поздно вечером 21 июня из Наркомата военно-морского флота командующим флотами было сообщено о возможном нападении фашистской Германии на СССР. На флоты отправлены телеграммы привести силы в полную боевую готовность.

В Москве с первого взгляда все спокойно. Но напряжение нарастает. Вечером тревожных сведений о немецких приготовлениях становится все больше. Командующему Московским военным округом генералу армии И.В. Тюленеву звонит по телефону Сталин. Спрашивает, как обстоит дело с противовоздушной обороной Москвы. Приказывает довести боевую готовность войск противовоздушной обороны Москвы до 75%. У Тюленева складывается впечатление, что Сталин получил новые сведения о немецких военных планах. Тюленев отдает приказ своему помощнику по ПВО генерал-майору М.С. Громадину: привести зенитную артиллерию в полную боевую готовность.

Несколько позднее Тюленев приезжает к наркому обороны маршалу С.К. Тимошенко и узнает, что «тревожные симптомы надвигающейся войны подтверждаются». Сотрудники немецкого посольства всех рангов поспешно уезжают на машинах за город.

Мнение Генерального штаба: по донесениям штабов округов на западной границе как будто все спокойно. Командующие предупреждены о возможном нападении гитлеровской Германии. Обстановка доложена наркомом Тимошенко Сталину.

Мнение Сталина: «Зря поднимаем панику».

Возможно, действительно зря. Ведь в Генеральном штабе полагают, что у немцев нет общего превосходства в силах…[245]

В полночь 22 июня экспресс Берлин – Москва проследовал, как обычно, через Брест.

В 3 часа ночи все коменданты участков доложили по телефону начальнику Владимир-Волынского погранотряда, что вдоль всего противоположного берега Западного Буга слышен сильный гул моторов, но непосредственно у границы спокойно.

На Ковельском направлении к концу ночи почти все погранзаставы Любомильского погранотряда доложили, что за Бугом сильный шум моторов, серия красных ракет. Все наряды стянуты к заставам. Приготовились к бою.

Между тем фашисты лишь ждут сигнала к нападению. Жерла тысяч артиллерийских орудий устремлены на восток. Тысячи, танков вышли на исходные позиции. До условного сигнала остаются считанные минуты.

Группировка немецких войск, предназначенная для нападения на СССР, насчитывает 190 дивизий, из которых 153 немецких, 29 дивизий и 16 бригад союзников гитлеровской Германии. В числе группировки 17 танковых и 13 моторизованных дивизий.

Фашистская группировка колоссальна по своей численности. Вместе с частями усиления, тылами, военно-морскими, военно-воздушными силами в ней 4 600 тыс. человек, полностью вооруженных современным оружием, в том числе на вооружении находится 50 тыс. орудий и минометов, около 5 тыс. самолетов (из них немецких около 4 тыс.), 3712 танков. Немецкие сухопутные войска с частями усиления составляют в группировке 3300 тыс. человек.

На Крайнем Севере сосредоточена армия «Норвегия» (командующий генерал Дитль), далее на юг – группа армий «Север» (командующий генерал-фельдмаршал Лееб), группа армий «Центр» (командующий генерал-фельдмаршал Бок), группа армий «Юг» (командующий генерал-фельдмаршал Рундштедт).

Группу армий «Север» поддерживает 1-й воздушный флот (1070 боевых самолетов), группу армий «Центр» – 2-й воздушный флот (1670 самолетов), группу армий «Юг» – 4-й воздушный флот (1300 самолетов)[246].

В составе немецкой группировки, кроме резерва верховного командования, насчитывавшего 24 дивизии, находились специальные войска, так называемой службы безопасности, на которые возложена особая «миссия» – выявления и уничтожения коммунистов и политических работников Красной Армии.

В ставке Гитлера не сомневаются в успехе.

Победоносный исход похода на восток мало у кого вызывает сомнение. Немецкие фашисты и их генералы готовы броситься в самую авантюристическую из всех авантюр, которые когда-либо предпринимали немецкие милитаристы. Однако бросаются они в эту авантюру вовсе не очертя голову. Хотя на всех планах германского верховного командования того времени лежала печать недооценки возможностей Советского Союза и переоценки собственных возможностей, подготовка немецко-фашистских войск к нападению на СССР велась со всей тщательностью. Десятки новых дивизий и среди них моторизованные – гордость немецкого генерального штаба. Самое новейшее вооружение. Особо тщательная подготовка велась в танковых дивизиях, предназначенных для прорыва. В войсках проведена идеологическая подготовка. Хотя солдатам прямо и не говорили с целью сохранения военной тайны, когда и против кого начнется новое наступление, но им всячески вдалбливалось в голову – вермахт непобедим. Весь мир убедился в этом после победы германского оружия на западе и на Балканах. Германия превыше всего. Немцы превыше всех. Немецкий солдат должен быть жестоким и беспощадным с врагом. От него требуется лишь полное и беспрекословное повиновение: ведь всю ответственность за действия армии принял на себя фюрер! И это не были просто слова. Чудовищные насилия и злодеяния немецко-фашистской солдатчины в Польше и в других странах поощрялись командованием. Грабь, жги, насилуй – за все отвечает фюрер! После разгрома Польши многие немецкие офицеры получили в награду поместья с самым дешевым в мире рабским трудом. А еще восточнее, там, «в этой варварской России», необъятные просторы плодороднейших земель. И все это должно быть немецким, все должно принадлежать Германии – Польша, Россия, а потом весь мир. Так сказал фюрер. На пряжках солдатских поясов выбита надпись: «С нами бог!»

Немецкой группировке противостояли войска пяти приграничных военных округов. Перед самой войной в этих округах насчитывалось 170 дивизий. Личный состав войск этих округов составлял около 54% численности всей Красной Армии.

Все войска приграничных округов были рассредоточены на обширной территории. Войска первого эшелона насчитывали 56 дивизий и 2 бригады и были рассредоточены на глубину до 50 км. Войска второго эшелона отстояли от границы на 50-100 км, а соединения резерва – на 150-400 км.

Первый эшелон немецко-фашистских армий почти вдвое превосходил по численности силы первого эшелона советских войск.

На направлениях главных ударов противнику удалось создать значительное превосходство сил. На Каунасско-Даугавпилсском направлении 34 немецким дивизиям противостояли 18 советских дивизий; на Брестско-Барановичском направлении противник имел 16 дивизий против 7 советских; на Луцко-Ровенском направлении у противника было 19 дивизий, а у советских войск – 9 дивизий[247].

День, когда началась война

В 00 час. 30 мин. в ночь на 22 июня наркомом обороны наконец-то издана директива о приведении в боевую готовность вооруженных сил (всего 180 мин. остается у войск после предупреждения). Но в некоторых округах о содержании директивы № 1 узнали уже после начала военных действий. Сама директива носила странный и противоречивый характер. В ней, как в двух каплях воды, нашли отражение сомнения и колебания Сталина, его неоправданные расчеты, что вдруг удастся избежать войны. Рассчитывать на это в ночь с 21 на 22 июня было все равно, что уповать на чудо. И чуда не произошло,..

Ведь только что получено еще одно сообщение советской военной разведки из Берлина – нападение назначено на 22 июня. В директиве говорилось о возможном внезапном нападении немецких войск 22-23 июня на войска советских западных округов. Это нападение может начаться с провокаций. Директива требовала от командующих округами не поддаваться ни на какие провокации, «могущие вызвать крупные осложнения». Как понять эту директиву? На это давалось разъяснение в другой ее части. Командующим приграничными округами предписывалось в течение ночи на 22 июня скрыто занять войсками «огневые точки укрепленных районов на государственной границе». Рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию, тщательно ее замаскировать. Привести в боевую готовность части, рассредоточить их и замаскировать. Привести в боевую готовность противовоздушную оборону «без дополнительного подъема приписного состава. Подготовить все мероприятия по затемнению городов и объектов». Последний пункт директивы гласил: «Никаких других мероприятий без особых распоряжений не проводить»[248].

Маршал Малиновский вспоминает: «На уточняющий вопрос, можно ли открывать огонь, если противник вторгнется на нашу территорию, следовал ответ: на провокацию не поддаваться и огня не открывать»![249]

3 час. 15 мин. С немецкой стороны начинается артиллерийский огонь. В воздухе немецкие бомбардировщики. В течение 45 мин., с 3 час. 15 мин. до 4 час. утра, по всей многокилометровой советской границе фашистский агрессор ведет наступление.

Первые удары обрушиваются на советские пограничные заставы. Пограничники, неся огромные потери, до последнего сражаются с врагом, смело принимают бой в неравных условиях. Гитлеровцы стремятся поскорее переправиться на советскую сторону границы. Оказывается, что мосты не минированы! После ожесточенных схваток фашистские войска захватывают переправы. Гитлеровские танки стремятся осуществить прорыв в глубину обороны.

Вот уже 10 часов ведет бой с противником у с. Выдранка на берегу Западного Буга пограничная застава старшего лейтенанта Максимова. Фашисты ведут несколько часов артиллерийский огонь. Потом переходят в наступление. Но пограничники не сдаются. Последний из оставшихся в живых старшина Пархоменко, уже раненный, бросает гранату в проезжающую мимо немецкую штабную машину. Взрыв. Вокруг разбитой машины валяются трупы немецких солдат и офицеров, среди них полковник и подполковник.

Идет ожесточенный бой в пограничном городке вокале. Советский воин Корнейчук, накинув на себя смоченный бензином пылающий халат, бросается под вражеский танк. Устрашенные, поспешно отходят другие немецкие танки.

Разгораются бои. Мужественно сражаются советские воины. Но кое-где растерянность.

Немецкая группа армий «Центр» перехватила тревожный запрос советского военного передатчика: «Нас обстреливают. Что мы должны делать?» В ответ из штаба последовал ответ: «Вы, должно быть, нездоровы. И почему ваше сообщение не закодировано?»[250]

Москва. Утром 22 июня командующий войсками ПВО Н.Н. Воронов был у наркома Тимошенко. Присутствует заместитель наркома Л. 3. Мехлис. «Меня поразило, – писал впоследствии Воронов, – что в столь серьезной обстановке народный комиссар не дал никаких указаний, не поставил никакой задачи войскам ПВО. Мне тогда показалось, что ему не верилось, что война началась»[251].

Севастополь. Разговор командующего Черноморским флотом адмирала Ф.С. Октябрьского с Москвой: «Необычно резким голосом Октябрьский говорит:

– Да, да, нас бомбят…

Раздался сильный взрыв, в окнах задребезжали стекла.

– Вот только сейчас где-то недалеко от штаба сброшена бомба, – возбужденным голосом продолжал Октябрьский.

Мы переглянулись.

– В Москве не верят, что Севастополь бомбят, – приглушенно произнес Кулаков»[252].

Москва. После издания директивы № 1 нарком обороны начинает звонить по округам, выясняет обстановку. За короткое время Тимошенко четвертый раз звонит в штаб Западного особого военного округа. Заместитель командующего генерал Болдин докладывает новые данные. Выслушав его, нарком говорит: «Товарищ Болдин, учтите, никаких действий против немцев без нашего ведома не предпринимать. Ставлю в известность вас и прошу передать Павлову, что товарищ Сталин не разрешает открывать артиллерийский огонь по немцам». Болдин кричит в трубку: «Как же так? Ведь наши войска вынуждены отступать. Горят города, гибнут люди!» Болдин настаивает на немедленном вводе в дело механизированных, стрелковых частей и артиллерии, особенно зенитной. Ответ наркома гласит: «Никаких иных мер не предпринимать, кроме разведки в глубь территории противника на 60 километров»[253].

Утром 22 июня в Москве как будто все обычно. В газетах обсуждаются насущные дела. В «Правде», например, напечатаны передовая «Народная забота о школе» и статья Ираклия Андронникова к столетию со дня гибели М.Ю. Лермонтова. И тут же знаменитое стихотворение поэта «Бородино»: «Недаром помнит вся Россия про день Бородина!»

А на последней странице небольшая заметка: под Ленинградом, в Лесном, на территории Физико-технического института Академии наук СССР, построен первый советский циклотрон, предназначенный для опытов по расщеплению атомного ядра[254].

За океаном газеты печатают под огромными аншлагами – «Германия напала на Советский Союз». И только через несколько часов раздается суровый голос диктора: «Говорят все радиостанции Советского Союза…»

Уже прошло три часа после начала войны. В 7 час 15 мин 22 июня нарком обороны издал директиву: открыть активные наступательные действия против врага. Приказывалось всеми силами обрушиться на врага и уничтожить его «там, где он перешел советскую границу». Но в Москве по-прежнему оценивали вторжение немецких войск лишь как провокационные действия, а не как начало войны! Это видно из того, что эта же директива не разрешала до особого распоряжения переходить границу.

«Только вечером 22 июня, – пишет маршал Советского Союза М.В. Захаров, – когда на флангах Западного фронта из-за глубоких вклинений вражеских танковых групп создалось угрожающее положение, командующие фронтами получили приказ о нанесении глубоких контрударов с целью разгрома основных сил противника и перенесении действий на его территорию»[255].

Директива приказывала лишь нанести удары авиацией на глубину 100-150 км, разбомбить Кенигсберг и Мемель. Но и эта директива была издана слишком поздно и не учитывала особенностей сложившейся обстановки. Инициатива была захвачена гитлеровцами, наступление которых еще только развивалось под прикрытием действий немецкой авиации. Немецкая авиация еще на рассвете 22 июня начала бомбить советские аэродромы. Бомбежке подверглось 66 аэродромов приграничных округов. К полудню 22 июня советская авиация потеряла 1200 самолетов, из них было уничтожено на земле 800. Особенно велики были потери авиации Западного особого военного округа[256].

К исходу первого дня войны противнику удалось на северо-западе прорваться к р. Дубиса (35 км северо-западнее Каунаса), а в 60 км южнее Каунаса форсировать р. Неман. На левом крыле Западного фронта советским войскам 4-й армии пришлось отступить и покинуть Брест. Но Брестская цитадель героически оборонялась в течение длительного времени. Подробности об этой мужественной борьбе с фашистскими захватчиками стали известными лишь спустя много лет после окончания войны. Оборона цитадели вошла в историю Великой Отечественной войны как легендарный подвиг, свидетельствующий о беспримерном патриотизме советских воинов. Гитлеровцы не сумели взять крепость с хода, блокировали ее и обошли; защитники цитадели геройски держались много дней.

На Брестском направлении немецкие танки в первый день войны продвинулись на 50-60 км и заняли Кобрин. На Юго-Западном фронте противнику удалось продвинуться на 15-20 км. На Львовском направлении гитлеровцы продвинулись на 10-15 км. На остальных участках фронта завязались упорные бои.

Положение, сложившееся к исходу первого дня войны, исключало возможность вести наступательные действия Против вторгшегося в пределы нашей Родины захватчика. Необходимо было немедленно организовать оборону. Однако управление войсками было нарушено. Руководство Наркомата обороны и Генерального штаба получало неполную информацию и не имело, очевидно, возможности составить правильное мнение о положении на фронте. В результате в 21 час 15 мин. 22 июня нарком обороны отдал военным советам Северо-Западного, Западного и Юго-Западного фронтов директиву на наступление. Но этот приказ был абсолютно нереален и невыполним[257].

* * *

Уже первые часы войны показали, что политические расчеты Гитлера на изоляцию Советского Союза в войне с Германией полностью провалились. Только турецкий министр иностранных дел Сараджоглу, узнав о нападении на СССР, радостно воскликнул: «Это не война, а крестовый поход!»

Реакция правительств Англии и Соединенных Штатов Америки была совсем иной. К тому времени положение Англии значительно осложнилось. Всего год прошел с тех пор, как, покинув дюнкеркские дюны, бросив там все свое вооружение и снаряжение, английская армия вернулась в Англию. За этот год было сделано немало. Самое главное заключалось в том, что Англии удалось выстоять перед немецким воздушным наступлением. Но на флангах Британской империи Англия терпела одно поражение за другим. Крайне тяжелое положение складывалось на Ближнем Востоке. В апреле провалилась широко задуманная операция генерала Уэйвелла. Англия потерпела поражение в Греции, вынуждена была с большими потерями оставить Крит. Это означало полное изгнание Англии с европейского континента. Попытка Уэйвелла на Среднем и Ближнем Востоке вернуть инициативу окончилась неудачей. Кампания, которая должна была стать для англичан «поворотным пунктом», провалилась. «Наше поражение, – пишет английский историк Д. Батлер, – было жестоким разочарованием». Напряженная обстановка сложилась в Ираке в связи с прогерманским переворотом Рашида Али Гайлани. Угроза нападения Германии совместно с Испанией на Гибралтар казалась вполне реальной. На морских коммуникациях, особенно в Атлантике, обострялась борьба. Снабжение Англии сырьем и продовольствием вследствие этого было сильно затруднено. Экономическая блокада препятствовала развитию военного производства. Поставки из Соединенных Штатов Америки по ленд-лизу едва-едва начали поступать. Англия переживала один из самых опаснейших моментов в войне. Поэтому уже первые сообщения о предполагаемом нападении Германии на Советский Союз были встречены кабинетом Черчилля с облегчением. Было очевидно, что участие в войне Советского Союза существенно улучшит положение Англии, предоставит ей некоторую передышку. Впрочем в Лондоне эксперты полагали, что передышка будет короткой. Наиболее пессимистическая оценка продолжительности войны против СССР была шесть недель, наиболее оптимистическая – три месяца. И лишь немногие, буквально единицы, считали, что если Гитлер решится напасть на СССР, то это будет самым безумным из всех решений, которые он когда-либо принимал, и окончится для Германии катастрофой.

Спустя несколько часов после получения сообщения о нападении Германии, британский премьер-министр Уинстон Черчилль выступил по радио. Он заявил, что никто не является более убежденным противником коммунизма на протяжении последних 25 лет, чем он, Черчилль. Но теперь все это следует отбросить, ибо Англия «имеет одну цель и одну простую неизменную задачу. Мы твердо решили уничтожить Гитлера и всякий след нацистского режима… Любой человек или государство, которые борются против нацизма, получат нашу помощь. Любой человек или государство, которые сражаются вместе с Гитлером, являются нашими врагами… Вторжение Гитлера в Россию является не более чем прелюдией к вторжению на Британские острова… Опасность, нависшая над русскими, это опасность поэтому для нас самих и опасность для Соединенных Штатов, точно так же как дело любого русского, сражающегося за свою землю и очаг, является делом свободных людей и свободных народов в каждом уголке земного шара…» Черчилль заявил, что Англия предоставит Советскому Союзу «всю ту помощь, которую она только окажется в состоянии дать»[258].

Британский премьер-министр, выступая с этим заявлением, был уверен, что и президент Соединенных Штатов Америки, несмотря на сильные антисоветские тенденции в американском правительстве, конгрессе и сенате, займет аналогичную позицию.

За несколько часов, прошедших с момента вероломного нападения гитлеровской Германии на Советский Союз, вся жизнь в стране получила новое направление. Пришла война, война жестокая и беспощадная. И каждый понимал это. По призыву Коммунистической партии и по велению долга и сердца миллионы советских граждан встали в первый же день войны на защиту своей Родины. Проявляя чудеса геройства и самопожертвования, советские люди бились насмерть с коварным врагом.

Все мысли народа были проникнуты одним стремлением. Коротко оно сформулировано в заголовке передовой «Правды» от 23 июня 1941 г. – «Фашизм будет уничтожен».

Великий подвиг народа

22 июня 1941 г. гитлеровская Германия вероломно напала на Советский Союз.

8 мая 1945 г. германские вооруженные силы безоговорочно капитулировали перед державами антифашистской коалиции – Советским Союзом, Великобританией и Соединенными Штатами Америки. Фашистский рейх перестал существовать. Народы мира торжественно отмечали победу.

Между этими двумя событиями прошло четыре года тяжелой войны, потребовавшей от советского народа напряжения всех своих сил и огромных жертв.

Фашистская Германия начала войну против СССР массированным ударом, который в силу своей тактической внезапности причинил огромный ущерб сухопутным войскам, авиации, подавил противовоздушную оборону, дезорганизовал движение на железных и шоссейных дорогах на большую глубину. Фашистские армии не встретили серьезного сопротивления на границе, хотя советские воины сражались героически, до последнего патрона, до последнего вздоха. Здесь, на границе, уже в первые часы боев родился тот героизм, который позволил Красной Армии выдержать тяжелые удары и превратности войны и закончить свой освободительный поход в поверженном Берлине.

Быстрое продвижение фашистских войск, захват ими стратегической инициативы, господство в воздухе в огромной степени затруднили сосредоточение и развертывание советских войск.

Причины неудач советских войск в начальный период войны заключались также и в том, что фашистская Германия бросила против СССР огромную, полностью отмобилизованную армию, имевшую большой опыт ведения современной войны. Германия подготовилась к войне и в экономическом отношении. Она приспособила к нуждам своей военной машины экономику захваченных ею государств Европы. Советский Союз к тому времени не перевел в должной мере свою экономику на военные рельсы и не завершил в крупных масштабах технического перевооружения войск. Советский вооруженные силы не были приведены в состояние повышенной боевой готовности перед лицом очевидной угрозы.

Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза в своем постановлении от 30 июня 1956 г. «О преодолении культа личности и его последствий» указал, что серьезная ошибка была допущена Сталиным «в организации подготовки страны к отпору фашистским захватчикам»[259].

В результате всех этих причин стали возможными первоначальные успехи и немецко-фашистских войск в войне против СССР. Совершенно очевидно, что война началась бы и протекала совершенно иначе, если бы гитлеровская армия была остановлена на территории приграничных округов.

Немецкие фашисты были убеждены, что под ударами вермахта Советский Союз развалится, как «карточный домик», и в течение двух-трех месяцев все будет окончено. Их мнение разделяли и считавшиеся компетентными военно-политические круги в Соединенных Штатах Америки, Англии и некоторых других государствах.

В этих расчетах и «прогнозах» проявилось глубокое политическое невежество, непонимание самой сути советской общественной системы. Германские милитаристы грубо просчитались не только в оценке боеспособности Красной Армии, но и в возможностях советской экономики и производительных сил Советской страны. Незнание психологии советского народа и непонимание истоков его патриотизма – одна из самых грубых ошибок нацистов.

Советский народ вел войну оборонительную, против агрессора, вторгшегося без объявления войны в пределы Советской отчизны. Русскому народу, всем советским людям чужды и ненавистны захватнические стремления, агрессивные замыслы. Советский народ вел войну справедливую, за независимость своего государства, за свою свободу, за жизнь. Это и было тем источником, из которого черпались все новые и новые силы.

Моральная чистота дела, которое отстаивали советские люди в годы Великой Отечественной войны, была важнейшим фактором неиссякаемого мужества, беспримерного героизма и беззаветной готовности к самопожертвованию.

Из уверенности в своей правоте рождались патриотизм, гордость народа за свою страну, преданность своему социалистическому государству.

Высокий моральный дух народа подкреплялся военноэкономической мощью государства. Это факт, что, несмотря на некоторые слабости и недостатки нашей экономики перед нападением Германии, в годы войны наша промышленность полностью справилась с тяжелейшими и ответственнейшими задачами непрерывного снабжения Красной Армии вооружением, снаряжением и военными материалами. И все это было сделано, хотя в первый период войны были потеряны важнейшие экономические районы, попавшие в руки врага. Создание новых арсеналов на Волге, Урале и в Сибири было величайшим достижением Коммунистической партии, рабочего класса нашей страны, всего советского народа. Труженики тыла в неимоверно тяжелых условиях каждый день и каждый час боролись за победу. Когда окончилась война, была учреждена медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», как бы символизировавшая, что труд в тылу по своему значению приравнивался к подвигам на поле боя.

Справедливость войны против немецко-фашистских захватчиков рождала массовый героизм советских воинов. Мужество не покидало их ни в тяжелые дни 1941 и 1942 гг., ни во время жестоких боев на Волге, под Курском, под Берлином. История не знала такого массового героизма, какой проявили советские воины в годы Великой Отечественной войны. Миллионы из них отдали свою жизнь в борьбе со смертельным врагом Советской страны и всего свободолюбивого человечества.

История не знала также и такого примера массового партизанского движения в тылу врага, какое развернулось на оккупированной врагом советской территории. В этом движении участвовали сотни тысяч людей, оказавшихся на территории, запятой захватчиками.

Опираясь на поддержку населения, партизаны, тесно связанные с подпольными организациями и руководимые Коммунистической партией, вели беспощадную борьбу против оккупантов и их прихвостней – украинских и других националистов, изменников и предателей. Невиданный размах партизанской войны лишил захватчиков возможности создать прочный тыл в оккупированных советских районах и заставил их оттянуть с фронта немалые силы, что существенно облегчило задачи Красной Армии по разгрому фашистских полчищ и изгнанию их из пределов нашего государства.

Победа в Великой Отечественной войне была достигнута самоотверженными действиями Вооруженных сил Советского Союза и полководческим искусством их руководителей, героическим трудом рабочего класса, крестьянства, интеллигенции, борьбой партизан и действиями подпольщиков на оккупированной врагом советской территории.

Все усилия народа объединяла и направляла Коммунистическая партия Советского Союза. Коммунисты были самыми стойкими, самыми мужественными бойцами повсюду, где бы они в годы Отечественной войны ни находились. И в сражениях, и в труде они шли всегда впереди, не щадя своей жизни, увлекая за собой народ своим личным примером.

На полях сражений была сломлена мощь опаснейшего врага социализма и всего прогрессивного человечества – германского фашизма.

Советский народ избавил от угрозы порабощения фашистскими варварами не только свою страну, но и все другие государства и народы. Перед многими из них открылся путь к независимости и к социализму.

В победе, одержанной над гитлеровскими захватчиками, советский народ сыграл главную, решающую роль.

Великий подвиг нашего народа не померкнет в веках.

Условные сокращения

DGFP – Documents on German Foreign Policy 1918-1945. From the Archives of the German Foreign Ministry Series D (1937-1945). Документы по германской внешней политике 1918-1945. Из архивов Министерства иностранных дел Германии. Серия Д (1937-1946).

FR – Foreign Relations of the United States. Diplomatie Papers (Внешние отношения Соединенных Штатов. Дипломатические документы).

IMT – Trial of the Major Wcir Criminals Before the International Military Tribunal, Nьremberg (Международный военный трибунал в Нюрнберге для суда над главными военными преступниками).

OKW (ОКБ) – Das Oberkommando der Wehrmacht (Верховное командование вооруженных сил Германии).

ОКН (ОКХ) – Das Oberkommando des Heeres (Верховное командование сухопутных сил Германии).

SD (CD)–Der Sicherheitsdienst (Служба безопасности).

Приложения

Обсуждение книги А.М. Некрича «1941, 22 июня» в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (стенограмма)

Источник: РЦХИДНИ.Ф. 71. Оп. 22. Д. 202. Стенограмма дана А.М. Некричем с незначительной стилистической правкой.

Москва, 16 февраля 1966 года

Председательствует Е.А. Болтин. генерал-майор

Председатель:

Товарищи, инициатива организации обсуждения книги А.М. Некрича «1941, 22 июня» принадлежит редакции первого тома «Истории Великой Отечественной войны». Коллектив сотрудников редакции во главе с доктором экономических наук, профессором Г.А. Дебориным обменялся мнениями об этой книге в своем узком кругу. И она вызвала настолько значительный интерес, что товарищи выразили пожелание вынести ее обсуждение на коллектив Отдела истории Великой Отечественной войны. При этом было высказано пожелание, чтобы в обсуждении принял участие автор, что и побудило меня обратиться к А.М. Некричу с просьбой присутствовать.

Откровенно говоря, мы не предполагали, что обсуждение примет такой широкий общественный характер. О намеченном обсуждении стало известно в Институте истории и в других научных учреждениях Москвы. Мы, разумеется, никому не препятствовали прийти к нам.

В зале присутствует, по-видимому, не менее 120 человек. [По оценке самого Некрича, присутствовало 200-250 чел. (См.: А.М. Некрич. Отрешись от страха. С. 233) Это говорит о том, насколько широка читательская аудитория А.М. Некрича и какое значение его книга имеет для читателей. Ее оценка, очевидно, вытечет из сегодняшних прений.

Наше обсуждение носит абсолютно неофициальный характер. В разговорах перед началом собрания мне ставился вопрос – действительно ли мы задумали «разгромить» книгу? Уверяю вас, что такого намерения у организаторов обсуждения не было и нет. Это, товарищи, совершенно свободное обсуждение книги, которая, как мы считаем, заслуживает большого внимания и в то же время вызывает ряд критических замечаний.

Позвольте предложить такой порядок обсуждения: с кратким докладом от имени коллектива сотрудников редакции первого тома Истории Великой Отечественной войны выступит Г.А. Деборин, затем мы дадим слово всем желающим и, наконец, в заключение выступит автор.

При этом, товарищи, так как у нас будет, вероятно, много желающих, позвольте с вашего согласия заранее ограничить выступления десятью минутами и просить вас говорить по существу, не повторяя друг друга.

Исключение во времени мы сделаем только для первого выступающего и для автора. И прошу, пока будет выступать тов. Деборин, присылать в президиум записки о включении в список выступающих. Так как есть довольно много записавшихся, будем давать слово по очереди: одному сотруднику нашего института и одному постороннему.

Нецелесообразно было бы растягивать обсуждение на два дня, поэтому мы по возможности дадим сегодня выступить всем желающим, но с перерывом между 13 и 14 часами.

Какие будет замечания? – Нет замечаний.

Слово предоставляется Г.А. Деборину.

Г.А. Деборин

Мы очень рады, что предстоящее обсуждение книги А.М. Некрича вызвало такой широкий интерес и, видимо, будет носить общественный характер, рады, что книжка, на титульном листе которой написано «научно-популярная серия», обсуждается так широко. Мне представляется, что у нас бывает и недостаточная оценка такого рода книг.

Три обстоятельства побудили редакцию первого тома принять участие в этом обсуждении. Обстоятельство первое – в текущем году исполняется 25 лет с начала Великой Отечественной войны. В этой связи, видимо, будет проходить широкая общественная кампания. В ней будут принимать участие и сотрудники Отдела истории Великой Отечественной войны и других институтов и организаций. И хотелось бы по некоторым связанным с этой трагической датой вопросам договориться, чтобы иметь общее мнение.

Второе обстоятельство: мы начинаем подготовительную работу ко второму изданию «Истории Великой Отечественной войны». По сути дела, та книга, которую мы обсуждаем, во многом совпадает с содержанием первого тома. И, конечно, мы рады воспользоваться такой благоприятной возможностью, которая предоставляется сегодня, – еще до начала всех подготовительных работ обсудить проблемы первого тома «Истории Великой Отечественной войны».

Наконец, третье обстоятельство заключается в том, что сама книжка ставит много вопросов, часть из них решает, некоторые решает очень своеобразно, и желательно иметь какое-то суждение о том, как эти вопросы поставлены и как они решены.

Коллектив редакции первого тома «Истории Великой Отечественной войны» оценивает книжку тов. Некрича «1941, 22 июня» в основном положительно. Мы считаем, что она успешно сочетает популярность, доходчивость изложения с научностью; написана эмоционально. Кардинальные вопросы, которые ставил автор, выбраны правильно.

В этой книжке раскрыты замыслы германского командования, его изуверские планы по отношению к народам Советского Союза, по отношению к славянским народам, планы мирового господства, показаны силы, которыми располагала Германия, предпринимая поход против Советского Союза.

В противоположность этому показано, какие силы дала советскому народу победа социализма, достигнутая в предвоенные годы под руководством партии, чем располагал советский народ для отпора империалистической агрессии.

Основное критическое замечание, которое потом будет детализировано, заключается в том, что конечные выводы автора, продуманные и правильные, нередко находятся в противоречии с тем, что говорится ранее. В этом смысле в книжке имеются элементы внутренней противоречивости.

Я начну с того вопроса, который мы считаем в критике данной книжки основным.

Это вопрос о причинах неудач советских войск в начальный период войны. Если открыть книгу на странице 162-й, то здесь эти причины изложены подробно, обстоятельно, глубоко. Здесь сказано о внезапности нападения, о том, что Германия обладала огромной, полностью отмобилизованной армией, имевшей колоссальный опыт ведения современной войны, располагавшей возможностью опираться на экономику захваченных государств Европы. Советские же вооруженные силы не были приведены в состояние повышенной боевой готовности. Говорится здесь и об отрицательном влиянии культа личности.

В результате всех этих причин, говорит автор, стали возможными первоначальные успехи немецко-фашистских войск в войне против Советского Союза. Соглашаясь со всем этим, мы не можем не выразить своего недоумения по поводу того, что говорится в разделе № 3 – «Предупреждения, которыми пренебрегли». Мы считаем, что установка автора в этом разделе «Предупреждения» и его наименование не те, какими их хотелось бы видеть.

Как автор ставит вопрос в этом разделе «Предупреждения которыми пренебрегли»? Автор говорит, что по всем каналам поступали предупреждения о предстоящем нападении гитлеровской Германии. Все было правильно взвешено и обосновано и только непонятная и необъяснимая заносчивость и вера Сталина в себя привели к тому, что этими предупреждениями пренебрегли. Отсюда один шаг к тому, чтобы сказать: все дело только в личности Сталина, что личные качества Сталина – вот она причина!

Мне представляется, что такого рода «разоблачения» культа личности страдают определенной поверхностностью и не мобилизуют, не вооружают нас, не дают нам возможность извлечь из фактов истории необходимый урок. Если в характере Сталина были такие отрицательные качества, то с его смертью эта проблема снята и никаких уроков отсюда не следует. Но надо сказать, что факты не подтверждают той постановки вопроса, которая имеется в книжке, особенно на страницах 124-125. На этих страницах освещается содержание беседы автора с Маршалом Советского Союза Голиковым, который был начальником Разведывательного управления Генерального штаба накануне нападения Германии на Советской Союз. Мы знаем, насколько необходимо критическое отношение к мемуарам, заявлениям тех или иных лиц, какими бы высокопоставленными они ни были в тот период, к той роли, какую они лично сыграли в этот период. И мы считаем, что проявленное тов. Некричем доверие к заявлению тов. Голикова сыграло с ним нехорошую шутку.

Вот ведь как автор пишет в конце 124-й стр., ссылаясь на тов. Голикова: «Разведывательное управление проводило огромную работу по добыванию и анализу сведений по различным каналам о намерениях гитлеровской Германии, в первую очередь против советского государства, тщательно изучало международную информацию, зарубежную прессу…» И вывод, которым кончается этот параграф: «Советские разведчики сделали все от них зависящее, но их предупреждениями пренебрегли…»

Если бы слова, что советские разведчики сделали все от них зависящее, относились к разведчикам, к таким сильным личностям, как Зорге (к тому же Зорге был далеко не единственным) мы бы под этим полностью подписались. Но в данном случае имеются в виду не столько люди, подобные Зорге, сколько Разведывательное управление Генерального штаба и его начальник тов. Голиков. А факты свидетельствуют, что Голиков не только информировал, но и дезинформировал. Он представлял правительству не подлинные донесения, он представлял сводки. Эти сводки обычно состояли из двух разделов. Раздел первый – «достоверные сообщения», из которых следовало, что Германия не нападет на Советский Союз, что она готовится к нападению на Англию. (Я поэтому не могу согласиться и с тем местом в брошюре, где говорится, что когда Германия маскировала подготовку войны против СССР тем, что она намерена вторгнуться в Англию, то ей не удалось никого обмануть. Советская разведка разоблачила и т.д.)

А второй раздел сводок тов. Голикова носил заголовок: «Сообщения недостоверные и дезинформирующие». Сообщения людей, подобных Зорге, шли по второму разделу, как сообщения, которыми надо пренебречь.

Неправильная давалась оценка, в частности Институтом мирового хозяйства и мировой политики, военно-экономических возможностей Германии, в частности запасов нефти. Был распространен взгляд у наших экономистов о том, что Германия не располагает должным количеством нефти для войны против Советского Союза. И когда началась война, если вы помните, были статьи тов. Варги, Шпирта, в которых говорилось, что из-за недостатка нефти война Германии против СССР сама по себе заглохнет.

Поэтому в критике культа личности надо идти глубже. Вред культа личности заключался не только в субъективизме Сталина, но и в том, что находились люди, которые боялись иметь свое мнение и считали нужным подавать факты так, чтобы они были угодны Сталину, питая и поддерживая этим его губительное самомнение.

Когда мы так ставим вопрос, мы не ослабляем критику культа личности, мы ее усиливаем тем, что говорим о том, какое влияние оказывал культ личности на ряд людей, которые ставили интересы своего личного благополучия выше государственных интересов и которые не имели гражданского мужества для того, чтобы сказать правду о действительном положении. Вот почему в 1-м томе «Истории Великой Отечественной войны», говоря все, что надо сказать о Сталине, мы сказали и о министре обороты тов. Тимошенко, и о начальнике Генерального штаба тов. Жукове, и о командующих военными округами. И видимо, надо было сказать о большой ответственности, которую несет тов. Голиков в отношении сведений, которые он давал в канун войны, чтобы он не выглядел так, как в книжке тов. Некрича.

В этой связи есть еще один вопрос – это оценка заявления ТАСС от 14 июня 1941 года. Здесь мы снова в книжке тов. Некрича наталкивается на определенное противоречие.

Страница 142-я: «Заявление ТАСС предоставляло Германии возможность предложить новые переговоры или присоединиться к опровержению ТАСС, или то, и другое». Это, а также многое, что сказано на странице 142-й, свидетельствует о том, что тов. Некрич правильно оценивает заявление ТАСС от 14 июня, как определенный дипломатический маневр Советского правительства.

Другой вопрос (оставляем его открытым) был ли этот маневр успешным или неуспешным, был ли он удачным или нет, – это другой вопрос. Но вообще в области внешней политики Советской России, как учил Ленин, маневр не исключен. Но неправильно, когда маневр принимается как полное отражение действительного положения вещей, намерений правительства. Это исключает возможность маневра. В условиях культа личности сложилась такая обстановка, когда каждое сообщение печати рассматривалось как полное отражение действительного положения и намере-ний Советского правительства. Вот почему правильно говорится в книжке А.М. Некрича на стр. 143-й, что заявление ТАСС оказало на армию пагубное, деморализующее влияние. Но надо бы сказать, что это произошло не в силу самого факта заявления ТАСС, не в силу того, что оно было правильно или неправильно, а в силу обстановки культа личности. Более глубоко вскрывать эти явления крайне ценно.

Продолжая тот же круг мыслей, автор решил дать оценку действий Сталина, найти корни этих действий. На стр. 131-й он пишет, что «с одной стороны, Сталин держался обветшалой догмы». Какой догмы? Речь идет о том, что армия не была приведена в боевую готовность накануне 22 июня 1941 года, потому что Сталин держался обветшалой догмы. – Какой догмы? – Автор должен был это объяснить. Даже если бы книжка не была научно-популярной, надо было объяснить. С другой стороны, говорит автор, «у Сталина была боязнь войны и неуверенность».

Мне представляется, что здесь сказалось влияние некоторых выступлений Н.С. Хрущева, как известно, далеко не объективных: боязнь войны, неуверенность, растерянность, несколько месяцев после начала войны пребывал в состоянии растерянности. Но доказано, что это не отвечает действительности. Не о боязни войны надо здесь говорить, а о стремлении Советского правительства, Центрального Комитета партии, стремлении до последней минуты в пределах государственных интересов СССР предотвратить нападение Германии на Советский Союз. Нельзя ведь нам становиться в позицию, которая распространена на Западе. Как только Советский Союз выступает с миролюбивыми намерениями, так немедленно на Западе говорят, что его миролюбивые намерения объясняются «боязнью войны», «слабостью». В книжке А.М. Некрича какое-то отражение нашли эти взгляды.

Вот почему хотелось бы, чтобы вопросы, которые были здесь названы, были более глубоко и более обстоятельно освещены.

Но я должен сказать и другое, что есть некоторые элементы такого же упора на субъективистские факторы и в оценке действий гитлеровской Германии. На стр. 20-й одно место удивляет. Тов. Некрич объясняет, почему Германия решила отложить план вторжения в Англию и предпринять нападение на Советский Союз. Я зачитаю это место полностью: «Таким образом, Гитлером все время владел страх перед возможностью создания антигерманской коалиции Англии, Советского Союза и Соединенных Штатов Америки. Чтобы не допустить этого, необходимо прежде всего вывести из строя наиболее важного ее потенциального участника – Советский Союз. Таковы главные причины, по которым Германия должна напасть на СССР».

Я еще раз должен сказать, что причины, в силу которых гитлеровская Германия напала на СССР, освещены в книжке правильно. Я все время говорю об известной противоречивости, – правильные конечные выводы и ряд неправильностей на пути к этим конечным выводам. Я далек от мысли сказать что-либо о том, что автор будто бы неправильно оценивает причины нападения Германии на Советский Союз. Но это место неправильное, и оно навеяно желанием опираться на документы гитлеровской пропаганды. Но ведь в гитлеровских документах подлинные причины нападения на СССР маскировались.

И когда Гитлер говорит, что Англия опирается на Советскую страну, что нельзя уничтожить Англию, не уничтожив Советский Союз, это не все причины и не главная причина. И когда автор называет только это стремление Гитлера главной причиной войны против СССР, с этим нельзя согласиться.

Есть и еще одно странное противоречие во взглядах автора. Он пишет: «В последующие годы ненависть к Советскому Союзу и антикоммунизм стали отличительными особенностями немецкой политики, и потому в августе 1939 года, стремясь избавиться от опасности войны на два фронта, Гитлер предложил Советскому Союзу подписать пакт о ненападении. Но Гитлер рассматривал пакт лишь как ловкий дипломатический маневр». Опять-таки здесь какой-то нехороший привкус. Причина, почему Германия предложила СССР договор о ненападении, изложена так, что падает тень на последующее заключение этого договора Советским Союзом.

Я бы сказал, что [автор] рисует политику Гитлера под Бисмарка. Местами, когда читаешь то, что написано о Гитлере, ловишь себя на том, что думаешь, что это относится не к нему, а к Бисмарку: описание войны на два фронта подано не в той тональности.

В этой связи хочу сказать, что хотя автор многое сказал о роли в военной экономике Германии оккупированных стран, может быть, этот вопрос надо было разработать более детально и показать, что легкие победы в Европе усиливали экономическую мощь Германии, а на этой основе и стремление Германии напасть на Советский Союз.

А.М. Некрич подробно говорит о маневрах Германии, рассчитанных на мир с Англией и привлечение ее к антисоветскому походу. Оценка совершенно правильная и факты, которые приводит автор, совершенно правильные. Но далее он дает другую оценку конкретному факту – миссии Гесса.

Александр Моисеевич считает, что миссия Гесса не была официальной или официозной, не исходила от определенных кругов гитлеровской Германии, а была личным делом Гесса, который поддался убеждениям астрологов и действовал на собственный страх и риск. Это отвечает официальной германской версии, но нам представляется, что тов. Некрич, придерживаясь своей точки зрения, не обратил внимания на факты и документы противоположного характера. Кроме того, бывают такие вопросы, которые не могут найти свое отражение в документах. Можем ли мы верить заявлению германского правительства, что Гесс действовал на свой страх и риск, что он был сумасшедшим, можно ли довериться этому заявлению?

(С места: – Так наши враги говорят, что он был сумасшедшим).

Как известно, наш обвинитель на Нюрнбергском процессе заявил протест против утверждения, что Гесс ненормальный, заявил о том, что заключение судебно-медицинской экспертизы необъективно. Надо учитывать документы одного порядка и надо учитывать документы другого порядка. Нельзя брать одни свидетельства, если они отвечают твоей концепции и не брать другие, если они противоречат ей. И кроме того, есть некоторые вопросы, где нужно быть особенно придирчивым и не полагаться только на документы, которые могут быть в данном случае заведомо сфальсифицированы.

Неудачно на стр. 7-й охарактеризованы действия Германии во время наступления на Францию.

На стр. 26-й «собственно Германия». Повторяю, «собственно Германия занимала территорию 900 тыс. кв. км с населением до 117 млн человек». Разве это «собственно Германия»? Если мы скажем «собственно Германия», тогда мы признаем какое-то национальное зерно в захватнических действиях Гитлера.

Стр. 50-я. «Гитлер передал министру иностранных дел Стояи…» Он был в это время бывшим министром, он был послом Венгрии в Германии.

Стр. 75. Автор расхваливает 45-миллиметровые пушки и говорит о том, что их снятие с вооружения было неправильным. Мы разбирались с этим вопросом и не нашли ни одного видного нашего командующего, ни одного артиллериста, ни одного противотанкиста, которые говорили бы, что 45-миллиметровые пушки нужны были к началу войны.

(С места: – Но других не было).

Тогда скажите, пожалуйста, что не было других, но нельзя сказать, что эту пушку вообще неправильно сняли, что надо было ее производить. Это – вещи разные.

Стр. 87. Речь идет об осуждении тов. Тухачевского, Якира и др.

Автор утверждает, что «тем, кто давал распоряжение об их аресте и суде над ними, должно было быть известно, что обвинения беспочвенны, а документы сфабрикованы». В такой редакции содержится обвинение в нарочитом осуждении безвинных, адресованное судебной коллегии. В ее составе были самые чистые люди, известные своей твердостью и неподкупностью. Они были введены в заблуждение.

(С места: – Коллегия руководствовалась уже готовым приговором).

…Реплика, которая была здесь дана, неправильна. Нельзя считать, будто участники суда…

(С места: – Они знали, знали!!!)

…будто они знали, что обвинение беспочвенно, а документы сфабрикованы.

(С места: – Кто давал распоряжение?)

Я говорю об этом потому, что здесь затрагивается честь и Блюхера, и Буденного, входивших в судебную коллегию и других ее членов: тов. Шапошникова, Белова, Дыбенко, Каширина, Горячева.

(Реплика с места: – Все они палачи).

Я высказал замечания и мои личные, и редакции 1-го тома. Многие замечания носят дискуссионный характер.

Хочу еще раз сказать, сегодняшнее обсуждение, несомненно, даст материал для глубокого, правильного освещения всех этих вопросов.

Председатель

Несомненно, выступающие будут высказывать и мнения, может быть не совпадающие с оценкой части или даже всей аудитории, но это не основание для превращения нашего обсуждения в крик. Прошу подавать записки.

Слово для выступления предоставляется тов. Анфилову.

Тов. Анфилов

Товарищи, мне близка эта тема. Я сам недавно закончил книгу: «Исторический очерк кануна и начального периода Великой Отечественной войны». В то же время, не ревнуя к тов. Некричу, я с удовольствием прочитал его труд, и должен сказать, как предыдущий выступающий говорил, оценивая эту книгу. У меня сложилось о ней хорошее впечатление. Я сам лично, несмотря на то, что моя работа около 30 авторских листов, а его несколько меньше, нашел в ней новый материал.

Я согласен с основными замечаниями редакции первого тома и с оценкой этого труда. Тем не менее некоторые вопросы, на мой взгляд, и в редакции первого тома, не совсем уяснены.

И мне представляется, что нам в этой небольшой, может быть, аудитории следовало бы целый ряд вопросов выяснить в интересах науки, в интересах исторической правды, в интересах извлечения уроков на будущее.

Начну с последней реплики из зала и замечания тов. Деборина в отношения чести Ворошилова и Буденного. Для меня эти имена также легендарны, как и для нас всех вместе взятых, тем не менее я не совсем согласен с тов. Дебориным в том отношении, что имя Ворошилова заслуживает исключительного уважения и т.д. и т.п. Я хочу выразить свое отношение к этому, вытекающее из того материала, с которым мне довелось ознакомиться. На одном из совещаний после февральско-мартовского пленума 1937 года Сталин говорил, призывая людей к разоблачению так называемых врагов народа: вот мы с Ворошиловым приехали в Царицын в 18-м году, не владея военным делом, в течение семи дней разоблачили врагов народа. (О ком идет речь, вы знаете, это о генералах и офицерах, добровольно перешедших на службу в Советскую Армию. Подавляющее большинство из них, как известно, честно служили нашей Родине.) А вот вокруг вас ходят враги с партийными билетами в кармане и беспартийные, а вы не можете их до сих пор разоблачить.

И опирался он довольно весомо на Ворошилова.

Короче говоря, рыльце этого человека за необоснованные репрессии командных кадров также в пушку. И у меня сердце кровью обливается, когда он стоит на глубине мавзолея Ленина.

Я больше на этом вопросе останавливаться не могу, так как я не смогу доложить главного, что я хотел бы высказать о причинах наших неудач в начале войны.

Я в основном исследовал вопросы военного характера, но не оставил без внимания показ влияния экономического, военно-политического и идеологического фактора. Я пришел к такому выводу, и со мной соглашаются товарищи, бывшие наши военачальники и историки, с которыми пришлось беседовать, что если бы наши вооруженные силы были вовремя приведены в боевую готовность, что зависело всецело от Сталина, то мы, конечно (не следует закрывать на это глаза), в короткий срок, буквально в несколько дней – так показывает анализ событий, анализ наших вооруженных сил – могли бы в течение нескольких дней отразить агрессию и перенести военные действия на территорию противника. Несмотря на ряд других причин, связанных со строительством и подготовкой вооруженных сил, если бы наши приграничные округа были приведены в состояние полной боевой готовности, если наши войска прикрытия были там, где им следовало быть, а летчики были бы на аэродромах, вряд ли наши вооруженные силы по крайней мере отошли бы до рубежа Днепра и война не была бы столь длительной. Так показывает анализ.

Я согласен с тов. Дебориным в отношении Сталина, что нельзя взвалить вину только на одного человека, но приказ о приведении войск в полную боевую готовность зависел только от него, так как подобного рода вопросы без него никем не решались. Приведение войск в боевую готовность всецело зависело только от него.

Но кроме того, мы должны обстоятельно и критически отнестись к действиям и наших военных руководителей накануне войны – Тимошенко, Жукова, начальника разведывательного управления (в то время) Голикова.

Тов. Деборин дал правильную оценку деятельности этих лиц и я с ним согласен И в дополнение хочу сказать следующее в отношении оценки докладов и донесений Голикова и наркома военно-морского флота Кузнецова. (Он опубликовал статьи в «Военно-историческом» журнале, № 6 за 1965 год и ряде других журналов.) Эти люди показывают себя так, что они будто бы, представляя Сталину данные разведки, буквально все разжевывали и вкладывали в рот, а ему только проглотить оставалось, то есть отдать приказ о приведении войск в боевую готовность. Нет, ничего подобного!

У меня есть документ, я привожу его в своей будущей книге, который Голиков докладывал Сталину в марте 1941 года. В нем наряду с другими сведениями изложен в основных чертах план «Барбаросса». А в конце этого исключительной ценности документа Голиков писал: «Я полагаю, что все эти данные направлены через соответствующие каналы и источники с тем, чтобы спровоцировать нас на войну с Германией. Они сфабрикованы английской, а может быть, и немецкой разведкой.

Я беседовал, как и тов. Некрич, с маршалом Голиковым. Меня интересовало, как он докладывал этот документ и как на это реагировал Сталин. Я спросил: «А сами вы верили этим фактам?» Он ответил, что верил этим фактам. «А почему же сделали такой вывод?» – продолжал я. «А выводы такие я делал потому, что мы все боялись Сталина и подстраивались под его концепцию – не спровоцировать врага к преждевременному выступлению против Советского Союза».

Теперь в отношении Кузнецова. Вы читали его статьи. Он приводит телеграмму Воронцова – военно-морского атташе в Берлине – и излагает этот вопрос примерно таким образом: я направил ее Сталину, а он отнесся к ней бог знает каким образом, кажется, и не посмотрел, а я там излагал ценные данные.

Так излагает тов. Кузнецов этот факт, а вот как было в действительности. Этот документ он направил в три адреса: Сталину, Молотову, Жданову. Да, в нем приводится телеграмма Воронцова, причем она столь же ценна, как и сведения в докладе Голикова. Тут и сроки нападения указываются, полученные непосредственно в Берлине.

А вот вывод, который тов. Кузнецов делает в конце: полагаю, что эти сведения направлены через соответствующие каналы германской разведкой с целью посмотреть, как будет на них реагировать Советское правительство. Они являются провокационными.

Вот в действительности какие выводы делались из оценки правильных разведывательных данных и докладывались Сталину. Поэтому, повторяю, в оценке действий наших руководящих товарищей надо правдиво оценивать и учитывать это обстоятельство.

А Сталин-то ведь не в какой-то степени, а может быть, в значительной мере руководствовался этими выводами.

Когда я был с рукописью будущей книги у Жукова и он прочитал то место, где говорится о документе Голикова, он попросил меня написать, что Голиков ни ему, ни Тимошенко этот документ не докладывал. Мне [сказал Жуков] он не докладывал никогда, потому что начальнику Генерального штаба, прошу учесть это, начальник разведки не подчинялся. Он подчинялся только наркому обороны и лично докладывал главе правительства.

Я ответил Жукову, что написать это не могу, потому что он, возможно, докладывал Тимошенко, который не желает на эту тему говорить.

Поэтому мемуарам, относящимся к начальному периоду войны, при всем моем глубоком уважении к этим военачальникам, я не могу верить. В значительной степени они искажают правду, потому что документы никак не соответствуют тому, что они пишут. Взять хотя бы эти два факта, которые я вам приводил. Как же я мог бы этим мемуарам верить, если они не соответствуют документам, не опираются на документы?

У тов. Некрича приводятся воспоминания Лобачева. Что ни пример, то неудачный и не соответствующий действительности.

В частности, описано, как Кирпонос сокрушается по поводу того, что старые укрепленные районы разоружены по приказу из Центра.

Но в действительности-то было не так. Военный совет Киевского округа сам обратился в Генеральный штаб с просьбой разрешить им снять вооружение из старых укрепленных районов и перенести в новые, так как не хватало металла для изготовления орудий, для вооружения строящихся огневых точек на новой границе; не хватало коробов амбразур и т.д. Подобным же образом, то есть в большинстве своем неправильно, освещаются факты и во многих других высказываниях мемуаристов, приведенных в книге.

И последнее. Все-таки, говоря о причинах наших неудач в начальный период Великой Отечественной войны, мы, конечно, ни в коей степени не должны «обелять» (может быть, выражение это неудачное) и крупные ошибки Сталина. Я говорю об этом потому, что у меня сложилось такое мнение (из выступлений тов. Деборина), что намечается некая тенденция «обелить» в некоторой мере предвоенные действия Сталина. Обстоятельно вскрывая обстановку в канун войны и базируясь на документах, я пришел к выводу, что для этого нет оснований.

Это с одной стороны. Но, с другой стороны, тов. Деборин, я считаю, правильно призывал нас, что нужно объективно вскрывать причины наших неудач, более глубоко и научно исследовать их с тем, чтобы не сложилось впечатление, что Сталин недалекий человек, – ему докладывали все и вся, а он не понимал и не делал правильных выводов из этого. Это нужно делать для того, чтобы никакие фальсификаторы истории не могли подкопаться под то, что мы научно исследуем и обосновываем.

Председатель

Слово имеет тов. Заставенко.

Тов. Заставенко

В книге «1941, 22 июня» автор поставил один из важнейших вопросов истории Великой Отечественной войны и в популярной форме изложил основные вопросы проблемы.

Тов. Деборин в своем выступлении дал объективную оценку данной работы, показал ее положительные стороны и известные недостатки. В книге изложены вопросы, уже освещенные в исторической литературе (см.: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945 гг. Т. I, II, VI; История Великой Отечественной войны Советского Союза: Краткая история и др.). Автор в ряде случаев привел некоторые новые факты. Работа в целом заслуживает положительной оценки.

Я позволю себе остановиться на вопросе об ответственности за то, что вооруженные силы приграничных округов Советского Союза не были приведены в состояние боевой готовности. Из опубликованных материалов известно, что к Сталину по различным каналам поступала богатая информация о подготовке нацистской Германии к нападению на Советский Союз, которая отвергалась им как не заслужившая доверия. А где же было Политбюро ЦК КПСС? Как отнеслись к этому другие члены Политбюро, получавшие также информацию об этом? Нам известны выступления В.М. Молотова по вопросам внешней политики, которые запутывали оценку международной обстановки и дезориентировали общественное мнение страны по некоторым вопросам, в частности по вопросу советско-германских отношений. Его выступления не помогали подымать бдительность советских людей в отношении германского империализма, а, наоборот, притупляли ее.

Важно отметить, какую позицию занимали другие члены Политбюро по международным вопросам, в частности по вопросу перспектив советско-германских отношений в трагические дни мая-июня 1941 года?

В начале июня 1941 года в Военно-политической академии В.И. Ленина выступил М.И. Калинин. Я слушал это выступление, Калинин дал оценку международной обстановки как тревожной, напряженной. Не называя прямо Германии, он указал на то, что на нас собираются напасть, что война предстоит в недалеком будущем. Из его высказываний было ясно, что речь идет о нацистской Германии. А как мы? На нас хотят напасть, а мы, собственно, ожидаем этого. Чем скорее это произойдет, тем лучше. Он так и заявил: армия должна желать, а чтобы это произошло возможно скорее. Это, конечно, опасно, это – враг серьезный – речь идет о первоклассной капиталистической стране. Мы должны быть готовы к тому, чтобы встретить непрошенных гостей так, как нужно. Мы считаем, что мы ему сломаем шею, и вы должны хотеть, чтобы это скорее произошло.

Если учесть эту речь, а Калинин не мог выступать сам по себе, с изложением своей особой точки зрения, он выступал с единой оценкой международной обстановки, то отсюда можно сделать вывод, что руководство страны предвидело войну в недалеком будущем, но, очевидно, не считало, что это произойдет так скоро.

В этом заключался трагический просчет в оценке международной обстановки, просчет в отношении сроков нападения Германии на Советский Союз. Германия подготовилась к нападению, была сконцентрирована огромная группировка вооруженных сил, разработан план войны и обо всем этом у руководства страной было достаточно сведений. Но советские руководители считали, по-видимому, что война начнется не в июне 1941 года, а несколько позже. Этим прежде всего объясняются трагические просчеты в отношении подготовки вооруженных сил. Дело не в том, что кто-то неправильно информировал Сталина, подсунул ему неправильную оценку перспектив советско-германских отношений. У руководства была своя оценка этих вопросов, своя концепция в отношении советско-германских отношений. Эта концепция оказалась ошибочной. Сталин и другие члены Политбюро допустили фатальный просчет в отношении сроков войны, в их действиях в предвоенные недели сказывалась недооценка угрозы нападения со стороны Германии и ее возросшей мощи. Все это нанесло колоссальный ущерб нашей стране, нашим вооруженным силам, которые по вине Сталина и других руководящих деятелей не были приведены в состояние боевой готовности для отражения внезапного нападения врага. Просчет в отношении сроков нападения Германии и неприведение войск приграничных округов в состояние боевой готовности явились главными факторами, обусловившими поражения Советских Вооруженных Сил летом 1941 года.

Я позволю себе дальше коснуться некоторых отдельных моментов, поднятых в книге и нуждающихся, на мой взгляд, в известных уточнениях.

На стр. 37-39 автор приводит подтверждение положения «Прежде всего уничтожить военнопленных, а затем мирных жителей». Факт, что гитлеровцы ставили задачу уничтожить военнопленных и основную массу населения. А кого они намеревались уничтожить «прежде всего» и кого потом – это не зафиксировано.

На стр. 40-й автор говорит о специальном институте, где были собраны все книги о СССР, имея, видимо, в виду существовавший тогда в Берлине институт, который занимался изучением Востока и нашей страны. Необходимо отметить, что был не один институт такого рода, а целая сеть институтов «остфоршунга», занимавшихся изучением Востока, главное место в котором занимало изучение СССР. Такие институты были в Бреслау, Кенигсберге и в других городах Германии. Там были «специалисты» по Советскому Союзу и другим славянским странам, занимавшиеся их изучением и готовившие соответствующие материалы.

На стр. 40-й говорится, что верховное германское командование «…недооценивало сведения о возможностях эвакуации советской промышленности на восток…» О каких сведениях идет речь? До войны никто не занимался у нас вопросом об эвакуации нашей промышленности из европейской части страны. Тут нужно уточнение. Когда война придвинулась и перешла на левобережье Днепра, тогда надо было эвакуировать Донбасс и районы…

На стр. 41-й автор пытается дать оценку данным, которыми располагала немецкая разведка. Он говорит, что немецкая разведка несомненно располагала сведениями о советских пограничных укреплениях, данными о расположении некоторых наших дивизий. Здесь сказано слишком осторожно. Немецкая разведка располагала большим количеством сведений о состоянии вооруженных сил в наших приграничных округах, о военно-экономическом потенциале европейской части нашей страны. Немцы зафиксировали подавляющее большинство наших аэродромов в приграничных округах, которые подверглись бомбежкам в первый же день войны.

Стр. 154-я. О состоянии сил в начале войны. Автор приводит число дивизий немецко-фашистской армии и Советских Вооруженных Сил. Он не учитывает при этом, что немецкие дивизии были более многочисленными по сравнению с дивизиями советских войск.

На стр. 132-й говорится о причинах, обусловивших столь малопонятное отношение Сталина к сведениям о подготовке Германией нападения на Советский Союз. Причина одна. Тщательно анализируя эти факты, мы приходим к выводу, что Сталин просто считал, что все, что не подходит под его концепцию – это порочно, и поэтому отвергал. А другие члены Политбюро не осмеливались ему возражать. Однако это не снимает с них ответственности за их деятельность в отношении подготовки страны к отражению внезапного удара со стороны нацистской Германии. Я думаю, что наша задача заключается в том, чтобы объективно взвесить все эти факторы, дать правильную оценку данной проблемы. Только такая оценка необходима для исторической науки.

(С места: – Вы, наверное, знаете о выступлении Сталина на приеме слушателей Военной академии. Как Ваше мнение?)

Председатель

(Автор книги об этом упоминает.)

Ответ:

…Спрашивают о выступлении Сталина на приеме слушателей Военной академии в начале мая 1941 года. Такое выступление действительно было и об этом говорится в книге.

(С места: – Он говорил, что может быть война и надо быть к этому готовыми.)

…Да он говорил об угрозе войны и о необходимости быть готовыми к отпору врагу. Однако практическая деятельность Сталина в мае-июне 1941 года говорит о том, что он не считал летом 1941 года войну вероятной и полагал, что война вспыхнет позже.

(Объявляется перерыв.)

Тов. Дашичев

Товарищи, в предисловии к своей книге тов. Некрич говорит, что историк, взявшись за исследование войны, обязан помнить не только о том, что она кончилась, но и о том, как она началась.

Я считаю, что эти слова относятся не.только к историкам. Они относятся и к нашим военным кадрам, и к нашим государственным деятелям, и к нашим партийным кадрам. Мы обязаны объективно разобраться в неудачах, ошибках начального периода войны, ибо это имеет, я бы сказал, важное государственное значение.

Некоторые товарищи говорят, что нам не стоит акцентировать внимание на теневых сторонах войны.

Я думаю, что такая точка зрения неоправданна, ибо правильные выводы из наших неудач помогут нам избежать ошибок в будущем. Объективные выводы из опыта истории должны содействовать правильному воспитанию нашего народа.

Тов. Некрич взял на себя очень трудную задачу – раскрыть ту трагедию, которая постигла нас в июне 1941 года. Он затронул целый комплекс очень сложных военных, политических, экономических и идеологических проблем. В целом, мне кажется, он решил свою задачу правильно. Книга, как научно-популярный очерк, заслуживает высокой оценки. В этом я полностью согласен с выступавшими до меня товарищами.

Я не буду детально останавливаться на содержании книги, на подробной характеристике тех проблем, которые затронул тов. Некрич. Остановлюсь лишь на некоторых вопросах.

Прежде всего как историк я обратил внимание на источники, которые использовал тов. Некрич. И тут, к сожалению, сразу бросается в глаза отсутствие советских документов. Конечно, это не зависело от тов. Некрича. Но получаются очень курьезные вещи. Читаешь книгу, и наталкиваешься на такие, например, места: «Видный английский историк Эриксон пишет, что советский военный атташе в Берлине сообщил в Москву о подготовке Германии к нападению на Советский Союз, которое назначено на 14 июня». Товарищи, это производит, я бы сказал, очень странное и нехорошее впечатление. Выходит, что мы о наших делах пишем по книгам зарубежных историков!

Неиспользование советских документов ведет к неточностям, зачастую к искажениям истории. Можно привести такие примеры. По словам тов. Некрича, на Западе бытует мнение, что Шуленбург и Хильгер поставили советское правительство в известность о том, что Германия готовит нападение на Советский Союз. А разве в наших архивах нет таких данных? Почему мы должны здесь ссылаться на Хильгера? Что Шуленбург действительно поставил Советское правительство в известность о подготовке Германией нападения на СССР – этот факт, упоминавшийся во многих источниках. Есть данные, что он лично встречался с Молотовым в начале июня и информировал его о дате нападения (это сообщил мне тов. Бережков). Встреча была в присутствии Павлова. Шуленбург якобы даже заплакал и сказал: «Я понимаю, что Германия будет разгромлена в войне на два фронта, и предупреждаю: примите меры, приведите в готовность ваши вооруженные силы… Может быть это охладит пыл Гитлера». Конечно, тов. Некричу надо было ссылаться не только на книгу Хильгера, но и проверить это по советским документам.

Или возьмите дело Тухачевского. У тов. Некрича оно изложено по книге Хёттля (бывшего адъютанта Кальтенбруннера и видного работника гестапо) – человека весьма осведомленного. Как он излагает это дело? Он пишет, что эта фальшивка была действительно состряпана гестапо и немецкий разведкой, но добавляет существенную деталь: что идея уничтожения Тухачевского и высших командных кадров Советской Армии была подана из Москвы через белогвардейского генерала Скоблина, который был связан с абвером, и что немецкой разведке добровольно сдались в Берлине два агента из Москвы, сообщившие эту идею Сталина. Немецкая разведка охотно за это взялась, потому что ей было выгодно обезглавить командование Красной Армии.

А в интерпретации тов. Некрича это выглядит не до конца объективно. Если Хёттль и Шелленберг утверждают, что эту идею подкинул немецкой разведке Сталин, то надо было по нашим советским документам разобраться, в чем суть дела.

То же самое относится к интервью с тов. Голиковым. (Конечно, наша беда в том, что советские историки не могут еще использовать многих наших документов.) Это интервью не проливает свет на действительную роль наших руководителей, которые стояли тогда во главе разведывательных органов. А ведь документы имеются обширные по этому поводу. Мы не можем без докумевтов объективно вскрыть истину.

Роль Голикова была далеко не благоприятной – это бесспорно. Он не только не информировал Сталина о готовящемся нападении (вернее, он дезинформировал его), но и несет большую ответственность за истребление нашей агентурной сети за рубежом. А что это такое – подготовить хорошего разведчика? Это значит – надо потратить на это около 8-10 лет. Надо обучить его языкам, спецпредметам, надо, чтобы он пожил за рубежом, приобрел опыт. А в те годы, когда Голиков стоял во главе Разведывательного управления, значительная часть наших агентурных кадров была уничтожена.

Итак, для исторических исследований следует привлекать большой круг документальных источников. Я думаю, настанет такое время. Это в интересах нашего государства – полностью разобраться в причинах наших тяжелых поражений в начале войны.

Теперь мне хотелось бы остановиться на некоторых вопросах, поднятых в книге тов. Некрича. Вскрыты ли причины трагедии июня 1941 года и правильно ли? Кто несет основную и главную ответственность на постигшие нас неудачи?

Тов. Некрич главным образом обвиняет в этом Сталина. Да, бесспорно, Сталин несет главную ответственность за эту трагедию. Я лично считаю, что все дело в том, что Сталин создал атмосферу всеобщего страха, которая сковала инициативу, парализовала деятельность наших командных и штабных органов – и в Министерстве обороны, и в Генштабе, и в округах – и не позволила по-деловому решать государственные и военные вопросы.

Величайшее преступление Сталина состоит именно в том, что он узурпировал власть за спиною партии. Но для того, чтобы узурпировать ее, он должен был прибегнуть к избиению наших лучших кадров, к истреблению многих представителей ленинской гвардии большевиков. Вся трагедия заключается в том, что в стране была создана атмосфера всеобщего страха, все боялись сказать правду, подлаживались под мнение Сталина.

Тов. Некричу надо было сказать в книге правду об этом и шире показать пагубную роль культа личности.

Что касается других руководителей, то в книге, безусловно, их ответственность не раскрыта – руководства Министерства обороны, Голикова как начальника Разведывательного управления и других.

Надо было прямо сказать, что они не нашли в себе мужество в то время, когда решалась судьба партии, судьба народа, существование нашего государства, в этот критический момент они не нашли в себе мужества выступить за принятие решительных мер по организации отпора агрессору. В этом их историческая вина перед народом. И об этом надо было в книге сказать прямо. Это очень важно для того, чтобы у нас не повторилось такое положение, какое было тогда.

Сейчас есть некоторые товарищи, которые выступают в таком плане, что мы, мол, напрасно нападаем на Сталина, – я думаю, что это неправильно. Если водитель ведет автобус и разбивает его, в результате чего гибнут люди, водителя судят. А просчеты Сталина обошлись нам в миллионы жизней, – почему же прощать ему, водителю государственной машины, эти ошибки? Это не в интересах партии, не в интересах государства.

Я хочу далее остановиться на том, как подается в книге планирование фашистской Германией войны против Советского Союза. Мне кажется, что тов. Некрич подошел односторонне к этому вопросу. Планы нападения Германии на Советский Союз нельзя отделять от плана разгрома западных держав. Эта проблема должна рассматриваться в комплексе, ибо Германия боролась за господство в Европе. Она должна была уничтожить всех своих противников и выбирала целесообразный путь для этого. А у тов. Некрича получается, что это было направлено только против Советского Союза. Нет, прежде чем разгромить Советский Союз, Германия должна была уничтожить своих западных противников.

Еще несколько вопросов. Освещая планирование фашистской Германией агрессии против Советского Союза, нужно было, мне кажется, более объективно, с исторической точки зрения подойти к противоречиям, существовавшим в германском командовании по данной проблеме. Известно, что Редер, командующий военно-морским флотом, Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками, посол в Москве Шуленбург, статс-секретарь Вейцзекер и другие вначале выступали против нападения Германии на Советский Союз из тех соображений, что Германия будет разбита в войне на два фронта. Они требовали прежде всего ликвидировать угрозу Германии с Запада. Поэтому Редер, Браухич и др. предлагали перенести после разгрома Франции военные действия на Средиземный театр, разделаться с Англией, а затем уже идти на Советский Союз.

А у тов. Некрича получается, что в германском командовании было в этом вопросе вполне единодушие и Браухич предлагал даже осуществить нападение на Советский Союз еще в 1940 году. Нет, Браухич и Редер, когда ставился вопрос о нападении на Советский Союз, настаивали, чтобы оно было осуществлено только в 1941 году, а Гитлер возражал, торопил, потому что для фашистской Германии был важен фактор времени.

Теперь в связи с этим мне хотелось бы подчеркнуть одностороннее освещение тов. Некричем позиции Шуленбурга, Хяльгера, а также Черчилля. В книге говорится, что Шуленбург и Черчилль неоднократно предупреждали Советский Союз о готовившемся нападении, но слабо показывается, какими же мотивами они при этом руководствовались. Надо было сказать, что они делали это не ради Советского Союза. Черчилль делал это ради интересов Британской империи. Он знал, что если Германия разобьет так же быстро Советский Союз, как и Францию, тогда Англии придется лицом к лицу столкнуться с Германией и она не выдержит этой борьбы. Поэтому Черчилль принимал всяческие меры, чтобы насторожить Советский Союз, подготовить его к отпору немецкой агрессии.

То же самое можно сказать о Шуленбурге. Опубликован меморандум Шуленбурга и Вейцзекера. В нем прямо говорится, что война против Советского Союза приведет к борьбе на два фронта, которую Германия не может выдержать. Об этом надо было в книге сказать.

Вопрос о деятельности немецкой разведки… Вот интересный факт, который, к сожалению, не приводится у Некрича (он приводится в книге Хильгера и других источниках). Когда в гитлеровской верхушке решался вопрос, нападать или не нападать на Советский Союз, и некоторые военные руководители выступали против, Гитлер заявил: что вы мне очки втираете, Советская Армия обескровлена, 80% ее руководящих кадров уничтожены Сталиным, Советская Армия фактически перестала существовать как боеспособный организм. Этот факт тоже надо было бы привести в книге. Он показывает, что репрессии, которые проводил Сталин по отношению к кадрам, подтолкнули Гитлера к войне против Советского Союза. Это был один из факторов, который способствовал развязыванию войны против нас.

В заключение я должен сказать, что тов. Некрич написал книгу с высоким гражданским пафосом. В ней чувствуется большая горечь за те неудачи и поражения, которые мы понесли в 1941 году. Ее морально-общественная значимость в том, что она апеллирует к чувству долга перед народом и историей, призывает наши руководящие кадры к высокой личной ответственности перед партией, перед народом, перед собственной совестью, призывает к честному выполнению партийного долга, к мужеству всегда говорить и требовать правду ради интересов нашего государства.

Председатель

Слово имеет тов. Рощин.

Тов. Рощин

Я выступал в различных аудиториях по вопросу наших военных неудач в начале Великой Отечественной войны и во всякой аудитории – в рабочей, крестьянской или учащейся, – везде и всюду задавался один вопрос, который больше всего волновал аудиторию, – как могло случиться, что такая страна, как наша, такая могучая в экономическом отношении, такая передовая политически, имеющая лучшие вооруженные силы, передовую военную технику – как могло получиться, что Красная Армия вынуждена была в начале войны отходить вглубь страны за тысячу километров, отступить до Москвы? Кто виноват в этом? Этот вопрос является самым актуальным и он, без сомнения, будет интересовать не только наше поколение, но и многие будущие поколения. Вот почему книга тов. Некрича имеет большое актуальное значение. Это хорошая и полезная книга.

Существует мнение, что нам надо говорить о победе в Великой Отечественной войне, о наших всемирно-исторических достижениях, о нашей мощи, силе, высоком военном искусстве, а о наших неудачах, просчетах и ошибках следует или молчать, или говорить глухо, вскользь, мимоходом. Победителей не судят!

Думаю, что это неверно. Конечно, больше всего мы должны пропагандировать нашу победу, научно доказывать и обосновывать непобедимость Советского Союза. Но нельзя забывать и о наших временных поражениях. Нельзя говорить скороговоркой о причинах наших неудач в начале войны. И нельзя этого делать, как правильно пишет тов. Некрич, потому что «такой подход не только наносит ущерб исторической правде, не только принижает героизм советских воинов, проявленный ими в начальный период войны.., но и объективно наносит ущерб интересам нашего государства, наталкивает на неверные выводы из тех уроков, которые были преподаны нам историей».

А ведь нечего греха таить – забываются эти уроки, не хочется о них вспомнить. Приятнее описывать звуки победных фанфар, чем горькую скорбь поражений.

И вот яркое доказательство этого. Всесоюзное общество «Знание» в плане работы на 1966 год даже не упомянул о 25-летии со дня начала Великой Отечественной войны. Генералы, стоящие во главе военной секции этого общества, «забыли» о 22 июня 1941 года. А это дата актуальная, она имеет непосредственное отношение к современности, и эта связь с современностью, политическая заостренность и актуальность проходят через всю книгу тов. Некрича.

Приведу примеры. На страницах 8-9-й говорится о легенде «превентивной войны», которую выдумали фашисты, чтобы оправдать вероломное нападение на Советский Союз. А в 1961 году выходит книга Фабри о германо-советских отношениях 1939-1941 годов, политическая цель которой – оправдать вооружение ФРГ, утверждающая, что это нужно было Германии, «чтобы предотвратить угрозу с Востока».

В книге тов. Некрича поднят вопрос о виновности всего немецко-фашистского генералитета за развязывание войны, за преступления против советских людей. А это имеет и сейчас актуальное значение.

В целом, по-моему, книга должна быть оценена положительно. В ней охарактеризована сложность международной обстановки накануне войны, показаны завоевательные планы фашистской Германии, хорошо показаны успехи созидательного труда советского народа. Широко, с привлечением большого количества данных – архивных, свидетельских и из советских и зарубежных книг – в основном правильно показаны причины наших временных и весьма серьезных поражений в начале войны. Правильно ставится в книге вопрос, что основная причина – это неправильная оценка международного положения, неправильная оценка возможности нападения Германии на Советский Союз со стороны товарища Сталина.

Сталин стоял во главе государства, во главе партии. В связи с культом личности он, по существу, имел неограниченную власть. Без него не могли решаться важные принципиальные вопросы внешней и внутренней политики, без его указаний войска не могли быть приведены в полную боевую готовность. Без его распоряжения не могло быть напечатано сообщение ТАСС 14 июня 1941 года, которое сыграло дезориентирующую роль. Я совершенно согласен с тов. Анфиловым, который высказал, по существу, то же самое.

Представьте себе, что существовали бы все объективные внутренние и внешние условия перед войной, но за неделю до начала войны Сталин приказал бы войскам быть в полной боевой готовности. Артиллерия заняла бы свои позиции, были бы снаряды, все что нужно для ведения боя, в самолетах сидели летчики, которые могли бы вылететь в любую минуту. Да разве могло бы получиться так, как получилось? Армия – особый организм, она живет на приказах и по приказу. Будет отдан приказ быть в полной боевой готовности, эта готовность будет. Не будет отдан такой приказ – не будет.

В связи с этим мне хочется еще раз остановиться на сообщении ТАСС. Я дважды слушал уважаемого мною Григория Абрамовича, и он дважды говорил о том, что это – невинный дипломатический маневр, который может быть применен любым государством и который не играет особой роли.

Я думаю, что он неправ, неправ потому, что все советские люди – и гражданские и военные – восприняли этот документ как директиву ЦК партии, как директиву нашего правительства.

Ведь на следующий день после напечатания этого сообщения пропагандисты Главного политического управления, пропагандисты вооруженных сил разъехались по всему Советскому Союзу, и в первую очередь на границы, и стали убеждать всех командующих, всех солдат, всех офицеров, что никакой войны не будет, что это – слухи, распространяемые враждебными элементами, которые хотят столкнуть Советский Союз с Германией. И когда это было напечатано, каждый так и понимал, что значит правительство наше имеет какие-то особые данные, нам неизвестные и, видимо, эти данные убедили Советское правительство, что никакой войны не будет. И это в то время, когда 190 дивизий стояли у наших границ, когда все говорило за то, что вот-вот война начнется.

У тов. Некрича приводятся многие оценки советских военачальников, которые в один голос утверждали, что заявление ТАСС оказало пагубное, деморализующее влияние. Проскальзывает такая мысль, что надо было бы это сообщение как-то иначе интерпретировать. Никаких иных интерпретаций не могло быть. Могла быть только одна интерпретация, именно такая, что войны не будет. После сообщения ТАСС бдительность войск снизилась. Многие офицеры получили отпуска. Артиллерия осталась без снарядов, танки и самолеты – без горючего. Об этом говорят многие военачальники: Тюленев, Баграмян и др.

Таким образом главнейшей и определяющей причиной наших военных неудач в начале войны является неправильная оценка создавшегося международного положения перед войной со стороны Сталина и его окружения, Молотова, Маленкова и других. Так написано и в нашем труде – в 1-м, 2-м томах и в однотомнике.

Но, к сожалению, тов. Некрич дальше этого не идет. И в этом основной недочет книги. Нельзя же валить все на одного Сталина. Известную долю вины несут: Генеральный штаб – Тимошенко, Жуков, командующие военными округами, командующие армиями, секретари обкомов приграничных областей, начальник разведывательного управления. Тов. Некрич об этом ничего не говорит.

Нарком Военно-Морского Флота адмирал Кузнецов прав в этом отношении, когда говорит в своих воспоминаниях «Перед войной»: «Военные люди, особенно руководители, не имеют права быть застигнутыми врагом врасплох». Именно, не имеют права. Не имеет его Генеральный штаб, не имеют права командующие округами, не имеют права командующие армий, начальники управлений. Поэтому, подчеркивая, что основная причина наших неудач в начале войны заключалась в неправильной оценке Сталиным обстановки, не надо забывать и многое другое.

Второй недочет книги тов. Некрича в недостаточной логичности структурного порядка. Вот эта структура:

1. Подготовка к нападению.

2. Советский Союз перед нападением.

3. Предупреждения, которыми пренебрегли.

4. Накануне.

5. Великий подвиг народа.

Казалось бы, теперь нужно было бы сделать вывод – каков же урок, из этого вытекающий? Надо было закончить призывом к действию: нельзя допускать того, что было допущено в 1941 году. Этой логичной концовки в книге тов. Некрича нет.

В заключении два мелких замечания. На стр. 161-й тов. Некрич называет нападение фашистской Германии на Советский Союз тактической внезапностью. Это неверно.

На стр. 68-й допущена досадная опечатка. Там сказано, что «в 1938-1940 гг. среднегодовой сбор зерна (амбарный урожай) составил 4756 млрд пудов». Это надо исправить.

Председатель

Слово предоставляется тов. Меламиду Д.

Тов. Меламид

Товарищи, мне кажется, что для оценки научно-популярной работы наибольшее значение имеют два критерия: первый – это научная достоверность, правдивость, объективность, одним словом, все качества, которые составляют суть научной работы, отвечают требованиям марксистской исторической науки. И второй – это общественный резонанс.

Если с этими критериями подходить к книжке Некрича, то можно с полным основанием говорить об успехе, которому могут только порадоваться его коллеги.

Поскольку я в дальнейшем буду несколько дополнять и критиковать книжку Некрича, рассматривать ее с точки зрения возможных и необходимых дополнений, то я хотел бы с самого начала подчеркнуть высокую степень достоверности, проистекающую из безупречного знания источников. Мне приходилось за последние годы идти по следам одного ряда источников, а именно немецкого ряда источников, по которым шел и А.М. И должен сказать, что здесь использован удивительно широкий круг документов. Книжка Некрича находится на уровне современного источниковедения.

Помимо этих немецких источников он использовал большую мемуарную литературу, последние публикации.

Я думаю, что несмотря на ее популярность, эта книжка является скрупулезной научной работой.

В этой связи мне хочется сказать о важности документов, поскольку здесь об этом упоминал и тов. Деборин. Можно не верить одному документу, второму, третьему, но когда все документы говорят об одном и том же, то документам не только нельзя не верить, но документам верить необходимо. Ведь если говорить о причинах ошибок Сталина в период подготовки Германии к нападению на Советский Союз, то одной из таких причин можно считать его недоверие к фактам, источникам, документам. Поэтому призыв Г.А. относиться к документальным материалам с подозрением, на мой взгляд, звучит очень неубедительно.

Вопрос о миссии Гесса. На мой взгляд, в научном плане этот вопрос решен после публикации 1962 года. Я имею в виду материалы расследования комиссии, которая была назначена Гитлером, свидетельства всех приближенных Гитлера, многочисленные высказывания самого Гитлера. Все эти материалы говорят о том, что миссия Гесса была предпринята без ведома Гитлера. Это ничего не меняет в характере самой его миссии – добиться примирения Англии и Германии. Но сам Гитлер о намерениях Гесса не знал. Это – вопрос, собственно говоря, не дискуссионный. И здесь говорить о разных точках зрения не приходится. Без исключения все документы говорят об одном и том же. Книга, о которой Г.А. говорил, просто устарела, она появилась в 1956-1957 годах и не учитывает те материалы, которые были опубликованы в 1960 году.

Книга Некрича тоже в известной степени является документом. И если ее цитировать, надо цитировать точно. Г.А. говорил, что Некрич считает главной причиной решения Гитлера напасть на Советский Союз его страх перед коалицией – США, Англия и СССР.Г.А., ведь в книге излагаются мысли Гитлера на этот счет, а не мнение автора, приводятся гитлеровские высказывания, буквально говорится следующее: «Таким образом, Гитлером все время владеет страх перед возможностью создания коалиции. Чтобы не допустить этого, необходимо прежде всего вывести из строя наиболее важного потенциального противника – Советский Союз. Это – главная причина, по которой Германия должна напасть на Советский Союз».

Изложение высказываний Гитлера тов. Деборин выдает за мнение автора. Разве можно допустить такой метод цитирования! Ведь в книге о причинах нападения Гитлера на Советский Союз – как это написал сам Г.А. Деборин, в дальнейшем говорится совершенно правильно!

Главное, однако, в общей тенденции замечаний тов. Деборина. Г.А. Деборин считает, что в книге переоценена роль Сталина в совершении тех ошибок, которые привели к тому, что Советский Союз оказался недостаточно подготовленным к отпору фашистской агрессии в первые же дни нападения гитлеровской армии на нашу страну. Против этой тенденции я решительно возражаю. Главное именно в Сталине. Это не просто просчет, это неслыханное игнорирование фактов и документов. Просчеты бывают, а здесь мы имеем дело с упорным, упрямым игнорированием ясных фактов.

Мои дополнения к книге Некрича идут по двум линиям. Я считаю, что учет этих оставшихся несколько в тени в книге Некрича обстоятельств имеет немаловажное значение для ответа на вопрос – почему все же Сталин не верил сообщениям о том, что Гитлер нападет на Советский Союз еще весной 1941 года? Первое – это обширные меры гитлеровского руководства по маскировке или, вернее, по дезинформации Советского Союза накануне 22 июня. Они вскрывают и коварство гитлеровской политики, и опасность того, что мы сейчас называем «волюнтаризмом» в оценке международного положения, когда учитывается не вся сумма факторов, не суть того или иного этапа развития, а произвольно берутся лишь те факты, которые устраивают руководство, в данном случае Сталина. Указания в области дезинформации Советского Союза были даны Гитлером еще в 1940 году и гитлеровской разведке, и гитлеровской пропаганде, и гитлеровской дипломатии. Я кратко их перечислю:

1) в сентябре 1940 года была разработана подробная инструкция абверу о мерах по дезинформации, имевшая цель переправить ложные сведения разведке Советского Союза;

2) в указании № 18 от 1 ноября 1940 года (день прибытия Молотова в Берлин) говорилось: «Независимо от исхода предстоящих политических переговоров все приготовления к нападению на Советскую Россию должны продолжаться». Из этого указания ясно следует, что переговоры с Молотовым с самого начала были задуманы гитлеровцами как мера по дезинформации Советского Союза относительно планов Гитлера;

3) в указании № 23 от 6 февраля 1941 года приказывалось усилить активность флота и авиации в районе Ла-Манша с тем, чтобы «…создать видимость (!) предстоящего еще в этом угоду нападения на Британские острова»;

4) наконец, 15 февраля 1941 года были разработаны специальные «указания по дезинформации», которые рассылались всем высшим военачальникам вермахта. Там говорилось: «Представить передвижение войск против России, как самую грандиозную операцию по обману противника, которая имеет одну лишь цель – отвлечь ее внимание от вторжения в Англию».

Такова была линия фашистской пропаганды и дезинформации, и проводилась она совершенно последовательно. Во время переговоров в Берлине Молотову также было сказано: «Не обращайте внимания на передвижение войск на границах Советского Союза, потому что все это подготовка к нападению против Англии».

Второе – это очень деликатный вопрос, вопрос о роли переговоров В.М. Молотова в Берлине. Я уже говорил о том, что, как совершенно определенно явствует из документов, они были задуманы как отвлекающий маневр, чтобы ввести в заблуждение Советский Союз. Эти переговоры были долгое время для нас «табу» – мы хранили по поводу них молчание. Но вот появилась, хотя и не полностью, советская запись переговоров. Я имею в виду воспоминания тов. Бережкова. Поскольку молчание нарушено (нарушено, на мой взгляд, не очень удачно с точки зрения исторической правды), то нам – историкам, следовало бы также сказать свое слово об этих переговорах.

В общем запись Бережкова подтверждает немецкую запись, опубликованную довольно давно, за исключением ряда «неприятных» деталей, которые автором просто опущены.

Я хотел бы напомнить обстановку, в которой состоялись переговоры: заканчивалась разработка конкретного оперативного плана нападения на Советский Союз – плана «Барбаросса», 1 сентября был одобрен план по передислокации войск – переброска войск с Запада на Восток. В указании № 18 было специально оговорено, как я уже указывал выше, что необходимо продолжать подготовку к агрессии, независимо от исхода переговоров с Молотовым. Начались переговоры с Румынией, Венгрией и Финляндией о том, чтобы эти страны принимали участие в нападении на Советский Союз. В директиве Гитлера, посвященной этим переговорам, содержится специальный пункт, в котором указывается, что в целях маскировки эти переговоры должны объясняться необходимостью оборонительных мер на Востоке перед наступлением на Западе.

И вот в этой обстановке Гитлер начал излагать перед Молотовым гигантский план общего раздела мира. Ни одним словом он не выдал истинного направления дипломатической активности фашистской Германии (переговоры с Румынией, Венгрией, Финляндией) и характера военных приготовлений.

А Молотов, напротив, уклонялся от общих разговоров и выставлял ряд конкретных требований в отношении Болгарии, Финляндии, проливов, то есть ясно дал понять, каковы ближайшие планы советской дипломатии в борьбе с Германией.

Но наибольшее значение имел гитлеровский проект присоединения Советского Союза к Тройственному пакту. Он был вручен Молотову в Берлине. И главное, на что упирали Гитлер и Риббентроп при обсуждении проекта, заключалось в том, чтобы создать впечатление, будто Германия действительно собирается вступить в широкий союз с Советским Союзом. Проект этот был разработан во всех деталях – он предусматривал превращение тройственного пакта четырех держав (с участием Советского Союза) и содержал два секретных протокола о разделе сфер влияния между четырьмя державами. Это был поистине дьявольский дезинформационный маневр. 25 ноября Сталин ответил официальным согласием на это предложение Гитлера и выдвинул ряд контртребований.

Я хотел бы предупредить, что это согласие также могло быть дипломатическим маневром. Но тут встает вопрос о том, каков был смысл такого маневра и был ли он оправдан с точки зрения интересов укрепления обороны советской страны. В течение периода с декабря по апрель включительно продолжалась переписка по этому вопросу. Сталин настаивал на том, чтобы получить определенный ответ от Гитлера на советские контртребования. А Гитлер выкручивался, обещая прислать ответ в ближайшее время и вместе с тем форсируя подготовку к нападению на Советский Союз.

Какую же роль сыграл этот маневр? Я должен сказать, что после предложения Гитлера перспектива присоединения Советского Союза к Тройственному пакту оказывала определенное воздействие на Сталина, на его точку зрения относительно того, когда же Гитлер собирается напасть на Советский Союз. Маневр бывает удачный и неудачный. Согласие на присоединение Советского Союза к Тройственному пакту, так же как и заявление ТАСС от 14 июня, о чем здесь уже шла речь, я считаю маневром неудачным. Оно больше дезинформировало советскую дипломатию и советскую общественность, чем Гитлера.

Эти дополнения подтверждают общую концепцию тов. Некрича и служат иллюстрацией к тому, что сказано было в резолюции XX съезда КПСС об ошибках Сталина в организации отпора фашистской агрессии в начальный период Великой Отечественной войны. И в этой связи я хотел бы в заключение сказать несколько слов о том, в чем я вижу политическое значение книги Некрича и работ подобного рода.

Наши идеологические противники из лагеря догматиков обвиняют нас в том, что мы выдвинули ряд обвинений против Сталина, а практически эти обвинения не подтверждаем. Определенную пищу этим клеветническим обвинениям дают некоторые работы, в частности и историков, связанные с именем Сталина.

Но мы не имеем права обходить молчанием исследования ряда проблем, связанных с культом личности, хотя бы потому, что обязаны помочь извлечь правильные уроки из прошлого. Было бы трагической ошибкой и преступлением, если бы мы забыли об ошибках Сталина, ибо это означало бы, что мы потеряли бдительность в борьбе за пресечение всех возможных повторений любых явлений культа личности.

Председатель

Слово имеет тов. Василенко.

Тов. Василенко

Буду говорить недолго по одной причине – многое из того, что хотелось сказать, уже сказано. Я внимательно читал книгу Некрича. Мне понравился в ней всесторонний, деловой, широкий подход к теме, исключающий сенсационность. Тема взята комплексно, и фактически это первая научно-популярная работа, подобно разбирающая данную проблему.

Кроме того, при чтении брошюры возникает принципиальный вопрос: правомерно ли относительно столь большое внимание уделено личности Сталина и его критике? Да, правомерно, потому что это вытекает из существа темы о причинах неподготовленности наших Вооруженных Сил к отпору внезапного нападения врага. Истина конкретна. Речь идет не о войне в целом, не о роли Сталина в Великой Отечественной войне, а только о боевой готовности к отпору фашистским захватчикам.

Наши войска имели все объективные возможности, чтобы дать организованный отпор гитлеровцам. В чем же тогда дело, где находится основная причина крупнейших первоначальных неудач? Тут есть что-то закономерное? Тогда давайте повторим положение Сталина: агрессивные нации всегда подготовлены к войне лучше, и в начале войны нам суждено терпеть поражение. Но это – приглашение американским империалистам тряхнуть нас ядерным ударом. Вот что это значит.

Если уже у нас были все объективные возможности для отпора (а они были), то, значит, центр тяжести переносится на субъективный фактор. Главным виновником неготовности страны к отпору является Сталин. И несмотря на это тов. Некрич хорошо сделал, что не гипертрофировал этой темы, он дал критику Сталина в меру. Надо было, как уже говорилось, указать также и и на вину НКВД (Берия), НКО (Тимошенко), Генштаба (Жуков).

Затем тов. Меламид и, кажется, тов. Деборин высказались в том смысле, что мотивом действий Сталина было упорство, упрямство, и только. И это далеко не так. Если вы внимательно вчитаетесь в книжку тов. Некрича, то мотивы страшного просчета Сталина там указаны разносторонне, но уже больше походя, вскользь и мельком. Хотелось бы побольше анализа (особенно иностранных источников), чтобы читатель более ясно представил, насколько сложной была обстановка. Нельзя упрощать положения и самого Сталина. Хотя он главный виновник, но все-таки надо войти в его положение, а оно является тяжелым, обстановка была крайне запутанной, на чем он, собственно говоря, и споткнулся. Этот важный момент недостаточно разработан у тов. Некрича. Особенно большое значение среди мотивов страшной ошибки Сталина имела недооценка коварства врага, переоценка советско-германского договора – это слабо подчеркнуто автором разбираемой брошюры. Сталин не мог предполагать, что так быстро фашистская Германия завоюет Европу и не ожидал, даже исключал возможность внезапного нападения в 1941 году. Он поставил задачу избежать войны в 1941 году любой ценой, неумеренно афишируя для этого дружественное отношение СССР к Германии, что делалось сознательно. И поэтому 5 мая 1941 года, когда Сталин выступил с речью на приеме выпускников Военной академии, он говорил не о нарастающей опасности фашистского нападения. Смысл это речи Сталина состоял в том, что в данный момент Красная Армия еще не готова к наступательным действиям, не готова к войне, а надо, чтобы Красная Армия как можно скорее стала армией, способной успешно решать наступательные задачи. Это было требование, на котором Сталин сосредоточил внимание войск и которое полностью противоречило сложившейся обстановке, требовавшей готовности к эффективным оборонительным действиям против собравшегося нападать на нас врага.

Затем у меня есть еще пожелания, поскольку тема эта может быть дальше разработана и в научном, и в научно-популярном плане.

В книжке есть раздельчик (стр. 37-я) «Прежде всего – уничтожить военнопленных, а затем мирных жителей». Изложение неубедительное, ибо содержание и документация противоречит друг другу, это противоречие надо преодолеть.

На стр. 61-й дана наивно-агитационная, упрощенческая характеристика фашистской идеологии.

На стр. 162-й читаем: «В результате всех этих причин стали возможными первоначальные успехи немецко-фашистских войск в войне против СССР». Можно подумать, что на предшествующих полутора страницах достаточно подведены итоги. На самом деле этого не получилось, в чем состоит большой минус разбираемой работы, кроме того, следует отметить некоторой сбой по содержанию. Он заключается в том, что смешивается вопрос о боеспособности с вопросом о боеготовности войск потому, что не расчленяются причины неудач советских войск в начальный период войны и в момент внезапного нападения, когда решающую роль играла полная боевая готовность советских войск при любом уровне их или вражеской боеготовности. Между тем на стр. 162-й (второй абзац) только одна последняя фраза говорит о том, что советские войска не были приведены в состояние повышенной боевой готовности, а о боеспособности фашистских войск и экономической подготовке Германии к войне рассуждения выше идут совсем невпопад.

Так что требуется дальнейшая разработка этой нужной и важной темы.

Председатель

Слово имеет тов. Кулиш.

Тов. Кулиш

Товарищи, разговор ушел далеко за пределы содержания книги, он охватывает не столько книгу, сколько саму проблему. По-видимому, и я собьюсь на эту линию, поддавшись общему настроению.

Тем не менее мне хотелось бы сначала выразить свое отношение к книге. Прочитал я ее внимательно от начала до конца. Она произвела на меня хорошее впечатление. И как популярный очерк, посвященный определенной проблеме – подготовке нападения на Советский Союз и подготовке Советского Союза к отражению этого нападения – она вполне соответствует своему назначению.

Автор использовал все доступные источники, документы, материалы и популярно изложил ход событий. Но, по-видимому, не все он достаточно полно изложил, что и вызвало такую оживленную дискуссию.

Я хотел бы обратить внимание, уже не по книге, а по ходу совещания на то, что сегодня мы присутствуем при рождении новой концепции причины наших неудач в 1941 году. Она очень четко была изложена Григорием Абрамовичем и настолько интересна сама по себе, что заслуживает внимательного ее рассмотрения.

Возможно, я неправильно понял Григория Абрамовича, но мне показалось, что важнейшая причина не в деятельности и ошибках Сталина, а в информации Голикова, Шпирта и Варги, которая ввела в заблуждение Сталина.

(Из президиума: – Это явное упрощение.)

По-видимому, да. Я допускаю такую возможность.

В связи с этим хочется сказать свое мнение и о других выступлениях. Они свидетельствуют о том, что не только докладчик, но и выступавшие здесь находятся под очень большим влиянием идеологии и психологии культа личности Сталина. Я полагаю, что и восхваление Сталина, умалчивая при этом о его ошибках, и взваливание всей вины на Сталина, замалчивая его положительную деятельность, в принципе являются одним и тем же преклонением перед одной личностью, преувеличением роли личности в историческом процессе.

Товарищи, можно ли все сводить к одному и тому же – к Сталину, к личности – и уклоняться от всестороннего и глубокого изучения причин, от исследования процесса?

Марксизм-ленинизм требует от нас исследовать исторические процессы во всех их проявлениях, прослеживания действия всех элементов в процессе в их взаимосвязи, выявления главных и второстепенных связей, установления и оценки роли конкретных форм, сочетания субъективных и объективных причин, – то есть как процесс возник, как он развивался, если закончился, то какие его результаты. Вот что главное. И мы можем сколько угодно спорить здесь, кто больше виноват: Сталин или Варга, Шпирт или Голиков, это нас не двинет ни на шаг по пути исследования, а тем более научного разрешения проблемы.

Важна другая сторона – выяснение условий, сложившихся перед Великой Отечественной войной, прослеживание процесса их складывания и установления предоставляемых ими возможностей для политики и военной стратегии участвующих в событиях государств, народов, армий. Ведь и Сталин, и Рузвельт, и Чемберлен, и Черчилль, и Гитлер, как и возглавляемые ими правительства, действовали в определенных объективных условиях, которые предоставляли много возможностей для осуществления стоявших перед государством задач. Для Советского Союза они были в широком диапазоне от создания еще до войны антигитлеровской коалиции до союза с фашистской Германией. Затем не менее важное значение для исследования процесса имеет определение того, насколько при выработке теории и в практической деятельности партии, государства, выдающихся деятелей учитывались имевшиеся возможности.

Какие из имевшихся возможностей в подготовке страны к отражению империалистической агрессии выбрало наше руководство? Как оно использовало благоприятные для нас возможности и как нейтрализовало неблагоприятные? Это и определяет уровень его соответствия своему назначению. Если посмотреть с этой точки зрения, то мы должны стать перед вопросом не об ошибках Сталина, приведших к пагубным для нашей страны последствиям в начале войны, но и о том, как получилось, что он оставался у руководства страной и партией и, несмотря на его грубые ошибки, не только не был своевременно устранен, но, напротив, в его руках была сосредоточена вся власть. Сосредоточение чрезмерной власти в руках одного человека, имеющего серьезные личные недостатки, на которые указывал В.И. Ленин, не могло не оказать влияния на взаимоотношения наших руководящих деятелей, на подбор и расстановку кадров. Значит, видимо, дело выходит за рамки лично Сталина, надо исследовать процесс в целом.

Чем понравилась мне книга? Тем, что хотя в ней и не ставится вопрос об исследовании процесса подготовки страны к отражению нападения со стороны фашистской Германии, но там есть более или менее полное изложение основных его элементов, есть попытка освещения экономических, моральных, политических условий и личных, субъективных сторон этого процесса. Поскольку на этом этапе исследование основных составных элементов процесса еще далеко от завершения, вряд ли автор мог сказать больше в научно-популярной книжке.

В книге в основном правильно показаны имевшиеся у Советского Союза возможности организации отпора врагу, которые по разным причинам, к нашем сожалению, не были использованы. Я считаю, что общая концепция автора правильна.

Но у меня есть и несколько замечаний по книге, имеющих принципиальное значение. Мне показалось, что в первом разделе слишком много внимания уделено роли личности Гитлера в подготовке нападения на Советский Союз и недостаточно показана роль монополий. Получается, что и планы задумывались по воле Гитлера, и решения принимались по воле Гитлера.

На стр. 66-й есть такой тезис: географическое размещение предприятий черной металлургии далеко не соответствовало интересам обороны нашей страны. Дальше этот тезис развивается на фактах.

В другом месте говорится, что война началась в период, когда еще не закончилось перевооружение нашей страны. Сами факты правильны, но выводы из них сделаны неверные. Автор как бы оправдывает промахи нашей стратегии. Процесс перевооружения армии непрерывный, так как военная техника все время развивается и совершенствуется. И когда бы ни началась война, он не может завершиться к ее началу и продолжается более высокими темпами, если позволяют условия в ходе ее.

Задача политики и военной стратегии состоит в том, чтобы какое бы ни было географическое размещение экономики, выгодное или невыгодное, найти способ защищать страну от нападения извне тем оружием, теми средствами, которыми стратегия располагает. Автор несколько забежал вперед и уже рассматривает вопрос, исходя не из условий и возможностей, имевшихся к началу Великой Отечественной войны, а из действительного хода войны. Если бы он подошел к рассмотрению проблемы научно, он, по-видимому, более глубоко раскрыл бы сущность нашей стратегии и нашей политики в области организации обороны страны.

Еще одно замечание. Оно касается не только книги тов. Некрича, но и других работ, в том числе шеститомной и однотомной «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза». В них присоединение западных областей Украины и Белоруссии, Прибалтийских республик рассматривается лишь как мера по укреплению нашей собственной безопасности. Мне кажется, это – подход весьма односторонний и исторически необоснованный. Дело шло не только о том, чтобы обеспечить безопасность. Как показал опыт войны, передвижение нашей границы дальше на запад не обеспечивало нашей стране безопасности, а, наоборот, ухудшило ее положение. Действительно, мы получили театр, который не был пригоден для действий крупных масс современных вооруженных сил. Там имелась ограниченная телефонная, телеграфная и дорожная сеть и слаборазвитая система аэродромов. Подготовка нового театра военных действий требовала огромной затраты сил и средств и большого количества времени. Присоединение этой территории не могло повысить нашу обороноспособность на западе в ближайшее время. Ее можно было так рассматривать только в перспективе.

По-видимому, этим воссоединением решались не столько задачи повышения обороноспособностей нашей страны, сколько выполнялась наша интернациональная, освободительная миссия по отношению к другим народам.

В заключение хочу отметить, что книга тов. Некрича в сочетании с книгой Анфилова и другими работами наших авторов является хорошим началом для дальнейшего глубокого и всестороннего исследования этой весьма важной для нас проблемы истории Великой Отечественной войны.

Тов. Раскат

Товарищи, книга Некрича привлекает к себе читателя, она читается с интересом, удачно сочетая популярность изложения с научностью. Я присоединяюсь к тем товарищам, которые дают положительную оценку труду тов. Некрича.

Вместе с тем я хотел бы отметить существенные недостатки, узкие места, недоработки, которые имеются в этой книге.

Одним из серьезных недостатков этой работы является то, что в разделе, где говорится о великой индустриальной державе, вопросы победы социализма в нашей стране во всей их глубине, во всем их всемирно-историческом значении не очерчены как следует. В книге сделан упор на то, что страна наша стала индустриальной. Но ведь победа социализма в нашей стране – многосторонний процесс, включающий не только индустриализацию страны, но и коллективизацию сельского хозяйства и культурную революцию. Все это, вместе взятое, и составляет военно-экономический потенциал, который был в распоряжении нового советского человека.

Между тем о социалистическом сельском хозяйстве сказано крайне мало, всего четверть страницы. А о культурной революции, о ее значении для дальнейших судеб ничего не сказано. В книге даже нет термина «культурная революция». Хотя отдельные замечания о подготовке командных и гражданских кадров имеются.

Значение проблемы построения социализма огромно. Как было установлено VII конгрессом Коминтерна, построение в основном социализма в нашей стране является историческим рубежом, той базой, на которую опирается не только советский народ, но все мировое коммунистическое и рабочее движение, и что создает основу для борьбы за мир, за предотвращение войны. Если бы было полнее освещено это крупнейшее историческое явление, тогда бы несколько строк, отведенных VII конгрессу Коминтерна, звучали по-иному. Это первое.

Второе. В работе тов. Некрича центр тяжести из всех политических сил, действующих на мировой арене и в войне, перенесен на Германию и Советский Союз. Это справедливо. Но, как мне кажется, роль народных масс в борьбе против гитлеровской Германии, в частности роль движения Сопротивления во Франции в этот же период необоснованно опущена. В разделе, который называется «Предупреждения, которыми пренебрегли», некоторые факты из деятельности движения Сопротивления приведены, но они используются в той плоскости, что организации движения Сопротивления собирали и давали информационные данные для Англии и других стран. Но ведь это не главная функция организаций Сопротивления. В книге не отражено их воздействие на ход войны, на ее характер. И дело не только в том, какую активную работу они проводили в данной обстановке 1940-1941 годов, а в той потенциальной силе, которую представляли собой народные массы и движение Сопротивления и какое влияние они оказывали на все события.

Взять, к примеру, вопрос о поражении Франции, имевшей огромное значение для последующего хода войны.

«Мы видели, – говорит тов. Некрич в своей книге, – что поражение Франции для многих политических деятелей было неожиданным». Почему французская буржуазия так себя повела? Была ли она в достаточной степени подготовлена к войне с Германией? Чего она опасалась? Если бы только поражения; но больше всего боялась народных сил своей страны, народного фронта 1936 года, который посягал на фабрики и заводы буржуазии. Эту идею, мне бы казалось, надо было развить.

Наконец, вопрос о причинах наших неудач. Тов. Кулиш, в частности, заявил, что докладчиком будто бы развита новая концепция объяснения наших Первоначальных неудач в Великой Отечественной войне. Я не вижу здесь никакой новой концепции. Ведь не только докладчик, но и ряд других товарищей вслед за указанием основной вины Сталина в наших неудачах, указывает также вину и ряда других деятелей государства и партии. И это совершенно понятно, ибо обстановка культа личности именно к этому вела. И дело не только в том, что целый ряд ответственнейших государственных деятелей не находили в себе силы сказать, что они по-иному, чем Сталин расценивают обстановку. Я сомневаюсь в этом. Мне кажется, что ни у Жданова, ни у кого-либо другого не было иного мнения, чем у И.В. Сталина. Из мемуаров адмирала Кузнецова видно, что Жданов думал так же, как Сталин и как Маленков, у всех у них была единая позиция, сводившаяся к тому, что в ближайшее время войны не будет. Накануне войны я был лектором Ленинградского горкома партии, и я помню, как реагировали партийные органы на речи ораторов, выступавших против немецкого фашизма. С них строго спрашивали, ибо считалось, что выступление против немецкого фашизма, после заключения договора с Германией, является отражением влияния врага. Считалось, что никакой войны с немцами в ближайшее время не будет.

Может быть, скажут, что такие установки давались, чтобы не дразнить быка… А на самом деле проводились какие-то мероприятия по усилению боеготовности нашей страны. Вы знаете, что, к сожалению, этого не было. Воинские части и соединения не были ориентированы на войну и ближайшее время. Поэтому мне кажется, что концепция о том, что заявление ТАСС от 14 июня 1941 года было зондажем, чтобы узнать мнение правительства Германии о подготовке ее к войне против Советского Союза, не выдерживает критики.

Товарищи, за неделю до войны предпринимать такой маневр, значит – вводить народные массы и Красную Армию в заблуждение! Это ничем не оправдывается. Разве может быть предпринят такой маневр, когда до войны оставались считанные дни. Такой маневр имеет только отрицательные черты, никаких положительных сторон я не вижу в нем. Этот маневр выражал тот просчет, который был допущен Сталиным в его оценке международной обстановки перед войной.

(Перерыв.)

Председатель

Товарищи, мы продолжаем работу. Слово имеет тов. Гнедин.

Тов. Гнедин

Я постараюсь быть как можно можно более кратким. Я не буду повторять ораторов, хваливших книгу, я постараюсь сказать только то, ради чего я взял слово, а в частности, я это делаю для того, чтобы дать справку с точки зрения источниковедения. Эту справку я хочу дать в связи с рассуждением относительно материалов Голикова, представленных им Сталину. У тов. Деборина проскользнула мысль, что Голиков не отводил первое место достоверным сведениям, а помещал достоверные сведения в тот раздел, который не мог бы привлечь внимание Сталина. Это меня побудило выступить.

Мне пришлось в течение двух лет ежедневно подписывать секретную информационную сводку для Сталина и членов Политбюро. Я утверждаю, что источником информации для моих читателей являлось именно то, что отмечалось как сомнительное и недостоверное, потому что достоверная информация шла в общем русле. А информация, которую мы оценивали как сомнительную, с точки зрения той работы, которую мы делали, которую нам поручали, вот эта информация как раз и вызывала интерес.

Учитывая этот свой опыт, я решительно отвожу утверждения, будто указание на сомнительный характер информации равносильно попытке ее сокрытия. Я отнюдь не собираюсь обелять Голикова, когда речь идет об участии Голикова в уничтожении наших разведывательных кадров. Это страшно, это вспомнить тяжело. Но то обстоятельство, что в докладах Голикова или иных документах информация Зорге и других относилась ко второму разряду, отнюдь не означает, что она должна была ускользнуть от внимания руководства. Это значит недооценивать Сталина.

Помню, что если наступал такой период, когда можно было ожидать появления в моих сводках информации, условно называемой [сомнительной], то ограничивался круг читателей. И был такой период, когда даже не все члены Политбюро получали этот довольно безобидный документ, потому что в нем содержались вычеркнутые, «пресекавшиеся» сведения. Я главным образом выступил с этой трибуны, чтобы подчеркнуть необоснованность всяких разговоров о том, что раз информация разбивалась по различным категориям, то Сталин якобы поэтому не был в ряде случаев правильно информирован.

Точно так же я считаю, что нужно отвести упреки Голикову или Кузнецову за то, что они, представляя очень существенные данные об угрозе нападения, затем по необходимости указали, что это ненадежные сведения. Это не значит, что они дезинформировали руководство.

Несколько слов относительно заявления ТАСС от 14 июня 1941 года. Сопоставлять и уподоблять заявление ТАСС ленинскому маневру – кощунственно. Не было ни одного ленинского маневра, который сопровождался бы демобилизацией страны материальной и идейной. Между тем заявление ТАСС сыграло именно такую роль.

Я спрашивал автора книги, имеет ли он материал, кроме ссылок на западные источники, относительно того, что побудило Сталина взять на себя руководство Совнаркомом незадолго до 22 июня 1941 года. Мы не располагаем таким материалом, можно только высказывать предположение. Нет никаких материалов или доказательств, свидетельствующих о том, что он возглавил правительство, чтобы возглавить оборону. Точнее сказать – я не знаю никаких сообщений по этому вопросу, но зато есть данные, говорящие за то, что он продолжал все ту же линию: стремление во что бы то ни стало договориться с агрессивной фашистской Германией. Мне скажут, это было отражением миролюбивой политики нашей страны. Это так и было. Правительство хотело избежать войны. Но мы рассматривали не этот вопрос, а то, как случилось, что наша страна оказалась неподготовленной к войне. Одна из главных причин была политическая, а именно – ориентация на нереальный сговор с Гитлером. Мы не можем не оценивать с этих позиций 22 июня 1941 года. Если заявление ТАСС от 14 июня 1941 года было маневром, – а я не хочу отрицать этого, то нам теперь известны причины, его вызвавшие, это был не ленинский маневр. Нам нельзя забывать, какие далеко идущие последствия это имело.

Вместе с тем я думаю, что тов. Деборин был прав, когда сказал, что не надо ставить вопрос только о личности Сталина, – это совершенно правильно. Если тов. Деборин приглашает обсудить не только ошибки Сталина, но и систему управления государством, такая дискуссия возможна, но здесь я не считаю возможным в нее пускаться. Однако я согласен, что ошибки Сталина и его пороки или его чаяния вытекали из предыдущего развития.

Возьмем ноябрьские переговоры 1940 года. Если даже исходить из воспоминаний тов. Бережкова, утверждающего, что мы отвергли предложения Гитлера, то все же, каков был характер отношений, раз Гитлер мог предложить нам присоединение к антикоминтерновскому пакту! Каков же был характер политики, если это можно было нам предложить? А ведь переговоры продолжались, контакт оставался в силе.

Коснусь и внутриполитической стороны дела. Тов. Деборин призывает нас обсуждать не только деятельность Сталина. Это я приветствую. В этой связи упомяну только о том, что частично составляет предмет нашего обсуждения, – вопрос об информации. Ведь самая большая беда и, пожалуй, центральная проблема, связанная с недостаточной подготовленностью нашей страны к войне в 1941 году, – это отсутствие свободной информации, хотя бы в рамках государственного аппарата, невозможность высказать свободно свою точку зрения, даже в рамках секретного заседания.

Этот вопрос, вопрос о свободе информации, не в буржуазном смысле слова, а с точки зрения наших марксистско-ленинских идей, с точки зрения прямого выполнения гражданского долга работниками аппарата, вопрос о точности и правдивости информации, этот вопрос злободневен и сегодня.

Председатель

Слово имеет тов. Слезкин.

Тов. Слезкин

Товарищи, я убежден, что появится еще очень много книг, в которых будет рассматриваться проблема, освещаемая в книге тов. Некрича. Но я также убежден, что книга тов. Некрича в нашей советской историографии останется тем моментом, на котором всегда будет сосредоточено внимание историков. Это будет происходить потому, что, как мне кажется, эта книга написана вовремя. Вовремя написанная книга, даже если она не является крупным научным сочинением, пробуждает мысль и помогает людям разобраться в текущей ситуации и в прошлом.

Книга Некрича, и это очень важно с точки зрения научных работников, написана с максимальным и весьма добросовестным использованием источников в той мере, в какой это было для него возможно и доступно.

И третье, о чем я хочу сказать, это то, что книга Некрича написана с настоящих гражданских позиций человека, который болеет за свою Родину в любом случае, от объективных ли обстоятельств происходят ошибки и непорядки в нашей стране, или от субъективных ошибок руководящих деятелей или каких-нибудь других лиц.

В связи с этим мне хочется остановиться на вопросе, который прозвучал в известной мере сакраментально в устах тов. Деборина. Он задал следующий вопрос: Некрич сосредоточивает свое внимание на личности Сталина. Наверное, не один Сталин был виноват во всех бедах, которые постигли нашу Родину в годы войны?

Я думаю, что постановка этого вопроса закономерна, и не только в той плоскости, в которой говорил об этом выступавший передо мной товарищ. А именно: в книжке, мне кажется, написано не только о личной вине Сталина, там говорится о том духе культа личности, который мешал донесению правды до Сталина и который помогал Сталину делать те деяния, которые можно назвать порой преступлением.

Я несколько повторю то, что говорили, может быть, выступавшие перед мной товарищи. Я, конечно, не так осведомлен о том, как писались донесения в Главный штаб или Разведывательное управление. Но мне кажется, об этом сказано и в книге, дело в обстановке культа личности. Начавшись репрессиями, провокациями, он привел к обстановке всеобщего страха, когда, как говорил выступавший передо мной товарищ, человек не мог высказать свое мнение, если оно не совпадало с официальным. А дальше получался порочный круг, против которого, мне кажется, выступает тов. Некрич. Сталину или кому-то из начальников требовались данные, подтверждавшие какую-то идею, для ее подкрепления, и люди, возможно заблуждавшиеся, выполняли порученное им, стараясь дать информацию только так, как она нужна была Сталину. А информация такого рода, поступавшая к Сталину, убеждала его в том, что он был прав. И это был порочный круг.

Тут встал вопрос о товарище Голикове, то есть, конечно, не о нем лично, но вопрос, который был спровоцирован выступлением тов. Деборина, а именно: «А где они были?» – вопрос, который задавался после XX съезда в связи с разъяснением его решений. Порочный круг вобрал в себя и этих людей.

Действительно, если говорить о вине, то виноват и Сталин, и они. И даже больше: виноваты в какой-то мере и мы все. Одни, потому что смогли поверить в то, что советский народ и Сталин – это неотделимые друг от друга понятия; другие – те, кто думали, что это не так, но не осмеливались об этом говорить. Но здесь встает вопрос о степени ответственности за принятые решения и судьбы государства, о чем говорит в книге тов. Некрич. Может быть, здесь виноват и я, если я не высказал считавшегося мною правильным мнения, где бы я ни был, но вина человека, стоявшего на каждой последующей ступени ответственности была больше, и самая большая вина – Сталина, и он должен был отвечать за все то, что он сделал во зло нашей родины. Я говорю сейчас, конечно, только относительно рассматриваемой проблемы 22 июня 1941 года.

Я коснусь такого вопроса: тов. Деборин, ссылаясь на крупных специалистов своего дела, которые, я считаю, также были ответственны за него, говорил, например, о 45-миллиметровых пушках. Я бы предложил тов. Деборину оказаться в эти дни на фронте (я был в то время там). Эти пушки противостояли вражеским танкам. Если бы не было этих пушек, что бы мы противопоставили им? Если бы вопрос был поставлен так, как он был поставлен специалистом, наши дела оказались бы значительно хуже.

Хочу коснуться и другого вопроса, связанного с тем, о котором говорил предшествующий товарищ, вопроса о договоре 1939 года.

Мне кажется, что в этот договор упираются и те ошибки с 45-миллиметровыми пушками и с многими другими деталями. Я был свидетелем того, как сносились укрепления (я был тогда в передовых частях) и переносились на новые рубежи, где стройбатальоны, безоружные, встречались с немецкими десантами.

Так вот, об этом договоре 1939 года. Здесь в известной мере, когда я разговаривал по некоторым вопросам с тов. Некричем, у нас возникали некоторые споры, чисто теоретические, научные. Я лично убежден, предшествующий товарищ был совершенно прав, – может быть, заключение договора 1939 года было необходимо, и с этим можно согласиться вполне, но тогдашняя интерпретация этого договора с фашистами, с Германией не могла быть оправдана и не должна быть оправдана. Можно было по-другому заключить этот договор.

Вновь присоединившиеся к нам территории не спасли от первого натиска фашистов, но можно было предполагать, что они спасут. В этом заключался определенный положительный смысл этого договора. Но форма его интерпретации была неверной, «прогерманской».

В то время мне было 19 лет. Задним числом все мы храбры, но я должен сказать абсолютно честно: договор 1939 года в той интерпретации, в которой он был преподнесен нам, произвел на меня впечатление удручающее, – на комсомольца, который считал себя призванным бороться с черными силами фашизма.

Думаю, что время мое истекло. Хочу закончить следующим: мне кажется, значение книги Некрича в том, что она заставляет нас задуматься. Кстати, это согласуется со статьей тов. Румянцева, в которой говорится, что советский гражданин должен себя чувствовать соуправителем государства. Это не значит, что мы должны кричать на каждом углу, что придет в голову. Но чувствовать себя ответственными за все, что происходит в государстве и высказывать свое мнение для пользы дела, мы обязаны.

Председатель

Слово имеет тов. Якир.

Тов. Якир

Товарищи, два слова о книжке. Я присоединяюсь ко всем ранее выступавшим, считаю, что книжка очень хорошая, своевременная. Здесь к ней предъявлялись претензий, что она не настолько глубока, что не все освещено. Но должен сказать, что и те, кто так думает, не сказали больше, чем автор этой книжки «1941, 22 июня».

Здесь сидят люди, которые пишут публикации, рецензии. Мне кажется, что количество положительных рецензий на эту книжку очень мало. Разговор о ее переиздании не может стоять, когда мало рецензий.

Теперь три маленькие факта.

Здесь поставлен вопрос тов. Дебориным о том, что кто-то сказал, что обвинение на группу Тухачевского было ложное. Дело в том, что все эти ссылки – на иностранные источники. Книга Александрова, которая вышла в Париже, концентрирует все мемуары иностранцев, она тоже дает не совсем верный вывод.

Я хочу напомнить о том, что мы здесь историки и нам-то не мешало бы обратиться к источникам, которые имеются в Советском Союзе. Всем, имеющим дело с источниками, известно, что никакой «Красной папки» в деле военных не существовало. Другое дело, что служба Гитлера занималась этим и через Бенеша. Но арестовали их помимо «папки». В 1936 году взяли Шмидта и Кузмичева, и они давали показания на других, и когда пришла «папка», она оказалась ненужной. Потому что те, кто сажал, знали – они невиновны. Он знает, что в деле группы Тухачевского и на Военном совете в заседании 1-4 июня это не фигурировало. Это конкретно по данному вопросу.

В смысле дополнений. Кроме положительного отзыва о книге Некрича я хотел отметить два момента.

Незначительное место в книге заняла характеристика технических кадров. Среди наших технических кадров было очень много таких имен, как Курчевский, Клейменов, Лангемак, Бокадури и другие, репрессии которых повлекли за собой очень большое отставание техники.

Простите, еще одно замечание, – многие выступающие здесь говорили об ошибках и преступлениях Сталина, причем говорили «товарища Сталина». Это не личное, нет, но я не понимаю, как можно именовать товарищем человека, нанесшего так много вреда нашему государству, – это непонятно.

И последнее. Кроме громадного числа людей, которые были расстреляны, огромное количество находилось в лагерях – об этом никто здесь не сказал. Громадное количество молодых, здоровых мужчин было в лагерях. К тому следует добавить еще немалое число тоже здоровых мужчин, входивших в охрану, – все это люди, которые занимались совсем не тем, чем им следовало бы заниматься. Я сам сидел в лагере и могу сказать: мы не работали, потому что нас загнали в лес, где не было объекта работы, – потому что надо было отвести нас от железной дороги. И все эти наши лагеря были переполнены мужчинами, которых не брали в армию. Это тоже надо учитывать.

Председатель

Слово имеет тов. Телегин.

Тов. Телегин

Мы находимся в преддверии исполняющегося 25-летия со дня начала Великой Отечественной войны. К этому дню нам хотелось бы уже разобраться – в какой обстановке она возникла и на чью совесть надо отнести все, что нам пришлось пережить в первый, несчастный период войны.

Мне кажется, то, что уже написано, и очень неплохо, в 1-м томе «Истории Великой Отечественной войны», сейчас хорошо дополняется книжкой тов. Некрича. Научная разработка этого вопроса, привлечение большого количества источников, свидетельских показаний раскрывают и нам, занимающимся историей Великой Отечественной войны, очень много весьма интересного и полезного. С этой точки зрения книга заслуживает, безусловно, положительного отзыва.

Однако есть необходимость подсказать автору при подготовке второго издания, на что надо обратить внимание, устранить некоторые неясности, недоговоренности и противоречия, существующие в этой книге.

Прежде всего, мне кажется, что недостаточно критически все же автор относится ко многим источникам, которые он привлекает в подтверждение тех или иных своих выводов. В книге дается 266 ссылок на различного рода источники, из них – 129 на советские. Таким образом, половина источников привлекается иностранных.

Можно ли не критически относиться к иностранным источникам, так же как и к нашим советским? Мне думается, что ссылки на мемуарные труды наших военачальников, на разговоры с ними без критического рассмотрения, без документальной проверки являются безусловно ошибочными.

Если вы обратите внимание на всех авторов, которые используются для подтверждения тех или иных выводов, то их труды относятся к 1960-1963 годам. Они с большим налетом хрущевщины в трактовке этих событий, отталкиваются от различных высказываний Хрущева. Объективности там мало.

Привлечение данных из личных бесед с Ф.И. Голиковым никак не украшает этой книжки и не является серьезным достижением в работе самого автора.

То же самое и привлечение иностранных источников. Мы понимаем, что эта тема чрезвычайно сложная, ответственная, требующая строжайшего соблюдения всех законов марксистско-ленинской диалектики. Если мы берем какое-то событие, мы обязаны его раскрыть, рассмотреть со всех сторон.

В ряде мест книги получается так, что нанизывается цепочка фактов из различных источников, и на основе этих источников делаются подчас недостаточно убедительные выводы, а в ряде случаев не делаются выводы совсем, и ответа, по существу, не получаешь.

Таких бездоказательных авторских выводов мы встречаем немало.

На стр. 116-й идет речь о документах и разговорах с нашим военным атташе Суслопаровым. Если речь идет об официальных документах, идущих по линии официальных органов, тут не только надо поверить на слово, но имеется возможность понять эти документы, убедиться, что это было именно так, что автор, дающий эти данные, не забыл и не перепутал события. Мы уже достаточно научены горьким опытом, когда такая трактовка по памяти или с субъективистских позиций автора приводит к нежелательным последствиям.

Категорическое утверждение тов. Некрича (на 17-й стр.), что в этот период между Германией и Англией не могло быть соглашения, нуждается в основательной подработке. Мы можем понять, почему, например, Сталин мог не доверять западным державам, ибо – только что мы были свидетелями мюнхенского сговора, политики «невмешательства», антикоммунизма и ряда других фактов и событий. Разве была у нас полная уверенность, что Англия будет строго соблюдать все принятые на себя обязательства? Во всяком случае такое утверждение недостаточно убеждает. А последующие факты поведения реакционных кругов Англии во время войны, их линия на соглашение с Гитлером только подтверждают такую неуверенность. Поэтому в таком категоричном утверждении автору следовало бы быть более осторожным.

На стр. 128-й рассказывается о сцене, происшедшей во время проводов японского министра Мацуоки, о прибытии на вокзал Сталина и Молотова. Мне думается, что тут надо было для ясности сказать о политической подоплеке этого акта, какова она была. Об этом каждый внимательный читатель спросит. Такие акты просто так не делались, за ними скрывалась большая политика и ее надо как-то раскрывать.

Или на стр. 16-й дается фраза о том, что расчет на затяжную войну на Балканах не оправдался, но не дается пояснения – чей расчет, на основе чего он строился, на чем основаны подозрения против Сталина в этом? Объяснения этому не дано.

В ряде мест недоговоренность формулировок автора снижает имеющуюся значимость фактов. Хотелось бы, чтобы во втором издании эти вопросы были более раскрыты.

Часты встречающиеся противоречия. На стр. 13-й читаем, что из речей, высказываний и выступлений Сталина видно, что в предвоенные годы он считал главным врагом Советского государства Англию. Можно ли так говорить? Весь народ был мобилизован на то, что придется вести войну не с Англией, а с фашистской Германией.

Или утверждение, что в предвоенные годы Сталин боялся войны, не принимал мер к подготовке… А дипломатические акты Советского Союза, которые сам автор приводит в книге? Разве они не говорят о мерах к предотвращению войны и по подготовке к ней? Наконец – начавшееся передвижение полевых войск из глубины к западным границам (стр. 140-я).

О директивах Тимошенко. На стр. 154-й говорится, что директива № 1 отдана в 0 ч. 30 мин. 22 июня – привести войска в боевую готовность и ждать особых распоряжений. Стр. 156-я. Война началась. Тимошенко четыре раза звонит Болдину и приказывает: «Никаких мер не предпринимать, кроме разведки вглубь территории противника на 60 километров». Мемуары Болдина поставили автора в неловкое положение. Разведка вглубь территории противника на 60 км – это и есть особый вид боевой деятельности. Весь этот разговор Болдина с Тимошенко слишком несерьезен, чтобы автору можно опираться на него.

Стр. 157-я. В 7 ч. 25 мин. 22.VI. Тимошенко дает директиву – открыть активные наступательные действия, обрушиться всеми силами и уничтожить… «но границы не переходить…» Автор усматривает в этом пороки руководства, но бездоказательно, со ссылкой на М.В. Захарова. Это неубедительно, ибо через 23 часа невозможно было определить характер и масштаб начавшихся боевых действий, и Верховное командование не могло собрать более подробную информацию. Директива в 7 ч. 30 мин. отвечала всем требованиям первого этапа войны.

На стр. 223-й автор ссылается на самого себя (сноска 14), но не на другие источники. Стр. 124-я. Как-то не верится, что 11 июня уже Сталину было известно о приказе начать эвакуацию немецкого посольства из Москвы. Так в практике агрессоров не делалось нигде.

Вот такие несоответствия бросаются в глаза, их немало. Хотелось бы, чтобы автор перед подготовкой 2-го издания внимательно сам прошел по ним и устранил.

Книга очень полезная, нужная. Можно приветствовать ее второе издание.

Председатель

Слово имеет тов. Тельпуховский.

Тов. Тельпуховский

Я присоединяю свой голос к общей оценке книжки. Книжка полезная, читается с интересом, будет иметь определенный интерес для советских читателей, с интересом будет прочитана за рубежом нашей страны.

Я согласен с теми замечаниями, которые сделала редакция первого тома и не буду их повторять.

Мне представляется, что напрасно тов. Кулиш брал под сомнение оценку тов. Деборина, в которой говорится, что в книге имеется некоторая односторонность в освещении наших военных неудач, не указывается на ответственность и других лиц. Закономерное замечание, правильное. Мы должны глубоко разбираться, освещать события 22 июня 1941 года. За это, мне кажется, не стоит обижаться. Вряд ли стоит обижаться за те замечания, которые были сделаны в адрес автора о том, что имеет место некоторая односторонность в критике причин военных неудач, что указывается лишь о Сталине, об ответственности других лиц не говорится. Эта критика правильная. Я согласен с тем положением, которое выдвинул сам Кулиш, что нам нужно объективно глубоко освещать вопросы, связанные с причинами наших военных неудач. В этом отношении нашими историками проведена большая работа, но многое недоделано. Здесь перед историками стоит большая, глубокая научно-исследовательская работа, и сразу, с маху эти вопросы не решишь.

Вот здесь тов. Кулиш совершенно правильно сделал замечание в адрес автора о несуразице с директивами. Но я хочу отметить, что историки не разобрались до сих пор, почему такая получилась несуразица: в течение нескольких часов три оперативных стратегических директивы; какие причины, почему такая свистопляска получается? И, мне кажется, ответили историки на этот вопрос поверхностно, объяснили это растерянностью и нерешительностью. А когда глубоко подумаешь, вдумаешься в эти вопросы, то видишь, что это не совсем так.

Речь идет не о растерянности и нерешительности, а причины здесь более глубокие.

Нащупывая пути к решению этой задачи, мне представляется, для этого надо вскрыть объективные глубокие причины наших военных неудач, надо тщательно проанализировать военно-политическую обстановку накануне Великой Отечественной войны, проанализировать глубоко ту политику, которая проводилась в капиталистическом мире, и ту, которую проводил Советский Союз.

Я не удивлю вас, сказав, что накануне войны были два политических курса в этой области. Один курс – западных стран, которые вели политику подготовки к войне с Советским Союзом, причем они пытались столкнуть Германию с Советским Союзом, использовав ее для военного выступления против СССР. По этому вопросу они время от времени сходились, но когда западные державы убедились, что палка с двумя концами может обратиться против них, они вынуждены были сменить свою тактику в отношении Советского Союза. А после падения Парижа наступило некоторое отрезвление правящих кругов Англии и США.

Другая линия политики была – во что бы то ни стало предотвратить войну, не дать себя спровоцировать. Это политика нашей партии. Но после того, как пала Франция, очевидно, эта политика и с нашей стороны не совсем отвечала действительности. На Западе происходит переоценка отношений с Германией. Очевидно, она должна была происходить и у нас. Надо было заметить новые тенденции, намечавшиеся в области внешней политики, а они, видимо, с нашей стороны не были полностью замечены и, как свидетельствуют наши документы и наш опыт, мы продолжали придерживаться той же политики и той же оценки положения, какие сложились еще до падения Франции. Здесь не следует критиковать за установившуюся оценку, обстановка была совершенно другая. Назовите в истории хотя бы одного крупного военно-политического деятеля, который иначе оценивал бы военно-политическую обстановку того времени – никто не мог бы, ни в западном мире, ни у нас, предсказать, что Франция падет так скоро. И Сталин тоже полагал, что война примет затяжной характер, и Сталин рассчитывал на раскол в капиталистическом мире, на то, что война затянется на значительный срок, что это время может быть использовано для передышки, для того, чтобы добиться раскола в капиталистическом мире, а пока заключить договор с Германией, выиграть время и использовать лучшие возможности.

У Сталина была определенная военно-политическая оценка обстановки, которой он держался почти до начала войны. Он полагал, что войну можно предотвратить договором, чтобы не дать возможности спровоцировать себя на войну. И когда мы говорим о директивах первых дней, то тут надо это учитывать. Есть основания полагать, что когда война началась, принимались меры к ее предотвращению, вот почему не отдавались приказы о немедленном отводе войск на передовые позиции. Мы, историки, должны искать причины отдачи этих директив, а не только объяснять растерянностью и нерешительностью Сталина.

Я не призываю оправдать Сталина, но призываю изучить эти причины. И вот, когда мы говорим об ответственности, ясно, что главная ответственность падает на Сталина, потому что он допустил неправильную оценку обстановки. Но найдете ли вы другой документ, я опять-таки имею в виду сподвижников Сталина, что они дали другую оценку, – нет таких документов. И нет оснований заявлять, что товарищи обманывали Сталина. Я далек от такого обвинения. Очевидно, они были убеждены и верили в эту оценку. И уже после войны некоторые пытаются выгородить себя и свалить все на Сталина. А мы не можем этого сделать. Мы должны разложить по полочкам – кесарево кесарю… Надо сделать оценку и для других. Ведь в некоторых округах были приняты ответные меры, а в других не были приняты. Никогда военные не должны забывать, что они несут ответственность за свой участок работы.

Наша задача в том, чтобы более глубоко проанализировать.

Я не могу согласиться с постановкой вопроса тов. Кулиша, что раньше не могли обуздать Сталина. Такая мысль была брошена. На эти вопросы дается глубокий ответ в июньском решении ЦК КПСС 1956 года. Там ясно сказано о причинах появления культа Сталина. Нельзя согласиться с его оценкой значения воссоединения Западной Украины и Западной Белоруссии.

Но когда мы говорим о причинах культа личности, о наших недостатках, наши недостатки надо показать так, как они были объективно, и не подвергать сомнению политическое устройство нашей страны, наш государственный строй. Мы должны об этом проявлять заботу. А об этом делали прямой намек Гнедин и Якир. Нельзя согласиться с тов. Гнединым, что у нас и теперь нельзя свободно обмениваться мнениями по отдельным вопросам.

Мне кажется, что все возможности есть для наших историков вести творческую работу: есть обмен мнениями, есть информация. Пожалуйста, вот сегодня

мы свободно излагаем свою точку зрения. Мы спорим, не соглашаемся друг с другом, но в конце концов найдем истину.

Я думаю, что историки сумеют сделать новые успехи в работе над этой проблемой.

Председатель

Поступила записка – прекратить выступления и перейти к заключению. Надо сказать, что внимание зала очень резко ослабло и времени у нас остается мало.

(Предложение отклоняется.)

Тов. Петровский

Сегодня мы обсуждаем замечательную книгу товарища Некрича, но каждый выступающий здесь говорит о чистоте подхода историков к истории партии, партии великого Ленина. Но как можно выходить сюда, на эту трибуну и оправдывать того, кто совершил такие преступления, каких не знает история? Как можно воспитывать нашу молодежь на имени преступника, виновника гибели миллионов?

Председатель

Мы ведем речь не о культе личности, а о книге тов. Некрича. Вероятно, и вы, член партии, и все мы руководствуемся ее определенным решением относительно культа личности и нам не следует здесь заниматься пересмотром этого решения. Мне не известно такое решение партии, где бы Сталин объявлялся преступником.

Петровский

Постановление XVII съезда партии о выносе тела Сталина из Мавзолея Ленина за массовые преступления перед народом и партией еще не отменено.

Председатель

Вы говорите о книге тов. Некрича.

Тов. Петровский

Я начинаю говорить о книге. Мои замечания по книге тов. Некрича не будут повторением уже сказанного здесь. Все мы, к сожалению, забываем о том, когда появился фашизм и началась с ним борьба. Мы забываем о том, что Ленин был первым антифашистом, именно при нем и под его руководством началась борьба с наглым фашизмом. Уже в 1922 году Муссолини захватил власть в Италии, в Венгрии у власти уже был Хорти, в Польше фашиствовал Пилсудский, в 1923 году в Болгарии захватили власть фашистские банды Цанкова, а Гитлер в том же 1923 году захватил власть в Баварии, начал поход против Тюрингии и Саксонии и провозгласил подход на Берлин. Вот когда началась битва с фашизмом. Мы забываем о первых антифашистских восстаниях, именно при жизни Ленина в Болгарии под руководством Коларова и Димитрова было первое антифашистское восстание. Именно под руководством Ленина и с его участием на III и IV конгрессах Коминтерна были выработаны первые резолюции о едином фронте в борьбе с фашизмом. У самого Владимира Ильича есть прямые высказывания о фашизме и борьбе с ним. А что произошло после смерти Ленина? Сразу же в 1924 году Сталин выдвинул формулу-тезис о том, что нашим основным врагом являются промежуточные силы – социал-демократы. Он назвал их опорой, а затем пособниками фашизма. Тем самым миллионы рабочих, состоявших в социалистических партиях, и миллионы рабочих, состоявших в коммунистических партиях, были дезорганизованы, и их борьба направлена друг на друга. Именно при Сталине колоссальный ленинский опыт борьбы с фашизмом был предан забвению. Лишь VII конгрессу Коминтерна в 1935 году пришлось восстанавливать ленинский единый фронт против фашизма.

Мы забываем о многом. Забываем о том, что было после смерти Ленина. Следует помнить о том, какую роль сыграл Сталин, когда ушел от нас В.И. Ленин. Об этом правильно написано в журнале «Юность» № 1 за 1966 год. Именно Сталин виновен в том, что раньше времени ушел от нас Ильич.

Нет ведь ни одного выдающегося деятеля партии, который не был бы репрессирован сам или у которого не были бы репрессированы члены семьи. И репрессии начались не в 1937 или в 1934, и даже не в 1932 годах. Об этом есть книги, написанные и выпущенные в Советском Союзе, об этом писалось и в журналах, в частности, в журнале «Вопросы истории КПСС» есть об этом. Репрессии начались в 1928 году, когда началась коллективизация.

Именно тогда Сталин направлял Молотова, Кагановича и Маленкова на Дон и Кубань и в другие районы, где они провели массовые репрессии. Я думаю, что те, кто обеляет Сталина, фактически ставят любого руководителя, как в центре, так и на местах, в том числе и за рубежом, таких как Мао Цзедун, в положение: «Делай все, что хочешь, – наследники тебя обелят». Такое не должно повториться. Нельзя забывать о том, что Ленин завещал нам «сомкнуться с крестьянской массой, с рядовым трудовым крестьянством и начать двигаться вперед неизмеримо, бесконечно медленнее, чем мы мечтали, но зато так, что действительно будет двигаться вся масса с нами. Тогда ускорение движения в свое время наступит такое, о котором мы сейчас и мечтать не можем». Сталин предал забвению ленинский кооперативный план и заявил, что действительность, мол, его опровергла. Было подвергнуто репрессиям 20% середняков, людей с богатейшим опытом работы. Сталин заявил о том, что «середняк всего-навсего наш союзник и мы будем с него брать дань». Ленин же призывал к прочному союзу с середняком. Я думаю, что письмо Шолохова Сталину о репрессиях к целым губерниям было написано кровью честного коммуниста. Вместо коллективизации, рассчитанной на 5-6 лет, Сталин с помощью полков солдат стремился провести ее в 2-3 месяца. Не была решена зерновая проблема, а животноводческая база СССР в результате неправильного метода обобществления уничтожена на 50%. И кулак нанес массу вреда, но основное здесь – нарушение ленинского кооперативного плана. Наша страна двигалась вперед не теми темпами и в результате к войне мы были подготовлены не так, как следовало.

Почему же сегодня надо закрывать рот тем, кто хочет сказать об этом? Я не понимаю таких установок.

Председатель

Никто вам рта не закрывает. Нельзя же с этой трибуны говорить о чем угодно. Мы обсуждаем книгу.

Тов. Петровский

Я и говорю о том, что я хотел бы видеть в книге тов. Некрича. Говорю о том, что мы забываем, когда появился фашизм и что борьбе с фашизмом при Сталине не придавалось того значения, которое придавалось при Ленине, что борьба с фашизмом началась при Ленине, забываем о созданном Лениным едином фронте борьбы с фашизмом, о решениях III и IV конгрессов Коминтерна о едином фронте борьбы с фашизмом, которые были выработаны под руководством Ленина и преданы забвению при Сталине.

Я хотел бы сказать, что, если у нас до сих пор скрывается то, что такие, как Любимовы, по указанию Сталина уничтожали Кирова и других, то надо об этом сказать во весь голос.

Тов. Снегов

Вы поймете меня, что выступать последним трудно по такому вопросу. Но я все же попробую, не утомляя вас, в пределах регламента, сделать несколько замечаний.

Первое – о книге Некрича. Понимающие в книжных делах говорят, что лучшая оценка книги – это оценка читателя. Попробуйте найти книгу Некрича в Москве. Да ее на второй день после выхода в свет нельзя было достать. Вы, конечно, можете сказать: вы все гонитесь за сенсацией… Однако же сколько залежей на книжных складах!

Книга Некрича не только интересная, не только полезная, но мне хочется еще одну оценку ей дать, – честная книга. И это ее главное достоинство.

Тут говорят: она поднимает сложные вопросы, но не на все дает ответы… Я слушаю стольких товарищей, убеленных сединой – и генеральской, и научной, но я не слышал ответа на все вопросы. Есть вопросы, на которые еще никто не ответил. Почему же вы предъявляете к книге Некрича такие требования: того нет, того нет, о системе не сказал, о родственных чувствах и пр.

Честная, подлинно научная работа. С этой точки зрения тов. Некрич совершил мужественный подвиг в специфической сложной научной области. Уже одно то, что он ряд вопросов поставил, которые заставляют думать, заставляют рыться в архивах, заставляют искать ответа, это – уже научный подвиг, это уже вклад в нашу историю.

Я этим ограничусь, общими замечаниями, потому что времени мало, я не собираюсь показывать, какие есть противоречия на одной странице, на другой, не в этом дело. Хуже, когда противоречия в делах. Если не сходится какой-то утренний и вечерний приказы, то надо обратиться не к Некричу, а к авторам приказа.

В связи с книгой Некрича тут, естественно, возникло много проблем и самая важная проблема – а кто же виноват? Одни говорят: командующие округами. Другие говорят, что командование не так было информировано. Третьи называют Шмидта; четвертые – Голикова.

Я прежде всего хочу выразить сочувствие сегодняшнему докладчику. На него выпала тяжелая, тягчайшая доля: с одной стороны, книга хорошая, говорит он, с другой стороны – выводы никуда не годятся.

Чем же книга хороша? Дело в том, что хотя бы для приличия надо ее похвалить. Надо сказать, что у нас выходит много книг и много выходит книг порочных, причем, кстати сказать, по вопросам истории. И мы никак не можем собраться – мне уже два года обещают – обсудить книгу знаменитого фальсификатора Ивана Петрова о VI съезде, – ее все собираются обсудить. А книгу Некрича, как она, по чьему-то мнению, ни плоха, сразу и обсудили.

Конечно, положение тов. Деборина тяжелое – надо и похвалить, и попытаться дезавуировать книгу Некрича.

Давайте поставим один такой вопрос. Командир полка обеспечивает оборону одного километра. Когда на него враг напал, замки оказались не в винтовках, не в орудиях, и враг прошел. Что будет с этим командиром полка? В тот же день по приказу Сталина военный трибунал будет судить его за предательство. И никто не будет возмущаться этим и никаких изысканий по этому поводу не будет. Мы бывали на фронтах. И знаем, что это такое, когда весь состав кричит «знамя», но зарядов нет, воюй хоть палками.

Мы здесь обсуждаем вопрос в большом масштабе, речь идет о командире не полка, а целой страны. Не будем говорить, почему он оказался командиром. Кто тут отвечает? Отвечает тот, кто стал им по решению партии, кто узурпировал право партии, съезда партии. Тринадцать лет не было съезда партии. Естественно обратиться к предположению, что он не знал, может быть, не было предупреждений, может, информация была плохая, разведка плохо работала?..

Позвольте попутно задать один маленький вопрос. Кто объяснит, почему, когда наш разведчик № 1, преданнейший коммунист Зорге был схвачен и посажен японцами в тюрьму, – почему в советскую тюрьму села его жена? Кто это объяснит?

Как же вы можете, уважаемый тов. Деборин, пытаться взять под защиту истинного виновника?

Тов. Деборин

Не приписывайте мне того, чего не было. Это нечестный прием.

Тов. Снегов

Вы говорили то, что вы думали. Все ваше выступление было посвящено мысли: не трогайте Ворошилова, не трогайте Буденного, они святые, хотя и принимали участие в расстреле Тухачевского; не трогайте Голикова… Что вы думаете – здесь собрались маленькие дети? Я вам сочувствую, потому что, говоря дальше, может быть, и Поскребышева придется объявить в числе виновных.

Нет, не случайны ошибки Сталина, и об этом говорит лучше всего то, что деятельность Сталина, начиная с середины тридцатых годов, была переполнена отступничеством от интересов страны. Тут, конечно, есть щепетильный вопрос, вопрос о договоре с Гитлером. Я думаю, что в этой аудитории можно все сказать. Тут преподаватели, историки, пускай мне скажут: вот Ленин пошел бы на сговор с Гитлером, по сговору с ним стал бы делить и кроить Европу? Вы об этом подумайте! Совершать четвертый раздел Польши! Были случаи, когда наши войска заходили на ту территорию, которая по договору с Гитлером должна была отойти к нему, мы извинялись, отступали назад и отдавали территорию Гитлеру. Как же вы будете давать эту самую формулировку – «воссоединение»? Разве можно говорить, что это был результат воссоединения, революции в Западной Украине? Сидели за картой и делили: вот это тебе, вот это мне…

Вот я хочу напомнить историкам один очень ценный исторический факт, напомнить, как себя вел в таких случаях Ленин. Я присутствовал на экстренной сессии ЦИКа в июле 1918 г., когда немцы предъявили нам – немощным, голодным, безоружным, не имеющим армии, ультиматум после убийства Мирбаха: вы не можете… ввести батальон немецких войск для охраны посольства.

Положение было тяжелое, воевать нечем. И вот на экстренной сессии ВЦИК выступил Ленин, выступил об ультиматуме немцев после заключения Брестского мира. И Ленин сказал: нет, на это мы пойти не можем, до последних сил будем бороться, но на это унижение Советской страны мы пойти не сможем. А Сталин заключил дружеский договор, в котором делили Европу и определяли судьбы народов.

В это время деградируют, дезорганизуются силы революции в Польше. Польские партии распускаются, польское руководство расстреливается. А можно ли было лучше помогать Гитлеру, чем допускать удар по силам революции? Польская партия распускается, польские руководители расстреливаются, а мы – представители первой социалистической державы – договариваемся с Гитлером, делим: ты мне Ригу, а я тебе… Ведь не только мы получили известную территорию, но и Гитлер получил наше согласие на другую часть Польши. Вопрос щепетильный, но историки ни от чего отказываться не могут. Ленин мог сказать, когда говорил о причинах поражения под Варшавой: пусть историки займутся этим вопросом и выяснят причины. А сейчас историки говорят: нет, об этом можно, об этом нельзя.

В связи с этим я хотел бы сказать, что в последнее время нет-нет, да и раздаются голоса: ну что вы, Сталин… Как можно трогать его? Сталин – это индустриализация, Сталин – это коллективизация. Я недавно слушал выступление Кима. Он 30 лет возглавлял историю. Какую же характеристику для этих товарищей он дал? Ни в чем плохом не подозреваю, но вы еще не освободились от того страшного, вредного и опасного гипноза, что индустриализацию и коллективизацию проводил Сталин, а не партия, если бы не было Сталина, то ничего бы не было. Вы еще не освободились от этого гипноза, вы лишены возможности подойти объективно, четко определить, где есть отступничество от интересов революции…

Я скажу от души: когда слышишь от товарищей грамотных, умных, ориентированных такого рода речи, я думаю: как же можно при этом оставаться коммунистом, продолжать считать себя ленинцем, хотя бы в малейшей степени защищать того, кто из 3300 делегатов оставил 100, из 120 членов ЦК уничтожил 110 – вот баланс VI съезда. А избрано было 129 человек. К тридцатым годам «бог забрал» 5 человек, во время революции и гражданской войны враг уничтожил троих: Баумана, Джапаридзе, Урицкого. Сталин уничтожил 19…

И когда появилась такого рода честная книжка, поворачивается же язык вносить поправки, утверждать, что заявление ТАСС – это «маневр», и директива… предусматривала запрет критиковать Гитлера.

А в какое положение были поставлены все коммунистические партии Запада? Из республиканской Испании в СССР не осталось ни одного беженца. И все ради дружбы с Гитлером.

Это ошибка неинформированного человека или заведомая линия на отступничество от интересов революции?

Председатель

Слово для справки имеет Г.А. Деборин.

Г.А. Деборин

Я не считаю нужным выступать с заключительным словом. Хочу лишь разъяснить одно недоразумение, и побудило меня к этому выступление тов. Кулиша, который сказал, что «мы присутствуем при рождении новой доктрины». Слухи о том, что при обсуждении книги Некрича встанет вопрос о новой доктрине опередил на десять дней сегодняшнее обсуждение.

Никто никакой новой доктрины здесь не выдвигал.

Сделал некоторые замечания по книге Некрича, но не считал нужным повторять то, что сказано о позиции Сталина накануне нападения Германии на Советский Союз.

Культ личности и его последствия имеют ряд сторон. Одна сторона – единоличные решения, вера в непогрешимость; другая сторона – влияние культа личности на других людей. Разве люди сознательно врали, когда давали неправильные сведения о политике Германии? Я думаю, что люди искренне верили в непогрешимость Сталина и невольно «пристраивались» к его установкам. Это не исключает того, что среди этих людей могли быть и карьеристы, которые не бессознательно, а именно сознательно действовали так.

Меня взволновал факт, о котором рассказывал выступавший первым в обсуждении тов. Анфилов. Он рассказывал о том, что тоже беседовал с маршалом Голиковым, и тот сказал: «Мы все знали, что дело обстоит иначе, но мы информировали так, как это было угодно Сталину». Это – другая категория, это уже не ошибка человека, это – карьеризм, это принесение интересов страны в жертву своим личным интересам. И это тоже пагубное влияние культа личности. Вот почему мне понравилось выражение, которое употребил здесь тов. Слезкин. Я не знаю, насколько правильно он оценивал советско – германский договор, будучи 19 лет от роду, но выражение, которое он употребил, говоря о культе личности Сталина, что здесь был порочный круг, мне кажется, очень правильное, и эту мысль я хотел бы здесь поддержать.

Я не понимаю выступления Снегова. Он старался доказать, что книжка честная, а докладчик выступал с каких-то других позиций, значит, – нечестно. Докладчик выступал так, как ему подсказывала его партийная совесть. Не ставил докладчик своей задачей защищать Сталина, он старался объективно разобраться.

С чем я положительно не могу согласиться в выступлении Снегова, это с оценкой советско – германского договора, как и с оценкой всей истории советского государства, которую он датировал с 1928 года.

В выступлении тов. Снегова я не услышал ничего нового; то же я слышал от Якобсона, Эрдмана, других буржуазных реакционных фальсификаторов истории, и то же слышу сейчас, – «четвертый раздел Польши», «союз Сталина с Гитлером». Я здесь не слышал ничего нового от Снегова, чего бы ни говорили злейшие наши враги. Снегову надо подумать о том, в каком лагере он оказывается.

(Снегов: – Я из лагеря с Колымы…)

(С места голоса: – Это позор! Это позор!)

Все что он говорил, говорит вся враждебная нам критика, и надо разобраться, почему здесь обнаруживается такое поразительное совпадение точек зрения.

Председатель

Прошу соблюдать порядок и тишину. Заключительное слово имеет автор – тов. Некрич.

Тов. Некрич

Прежде всего я считаю своим долгом сказать, что обсуждение, которое устроил Отдел истории Великой Отечественной войны Института марксизма-ленинизма, представляет собой подлинную научную дискуссию, когда каждый мог выступить со своей точкой зрения. И того накала страстей, к которому мы пришли в конце заседания, я думаю, могло бы и не быть.

Я далек от мысли считать, что Г.А. Деборин, выступая от имени редколлегии 1-го тома, пытался как-то дезавуировать мою книгу. Я надеюсь, что он исходил из подлинно научных целей. Так и рассматривался вопрос во время дискуссии.

Товарищи! Здесь было много вопросов, все они сложные. Вполне естественно, что такая тема, как 1941 год, который является большой трагедией нашего народа, привлекала и еще долгие годы будет привлекать внимание историков, литераторов и представителей других профессий, да и любого советского человека, ибо урон в каждой советской семье есть урон, понесенный и нашей страной, нашим отечеством.

Я не буду останавливаться на вопросах непринципиальных, а может быть, и принципиальных, но не имеющих решающего значения.

Я благодарен тем товарищам, которые заметили в моей книге неточности, неправильности, упущения и прочие огрехи, и я очень рад, что эти замечания были высказаны здесь прямо на открытой дискуссии. Вообще должен сказать, что открытая дискуссия является единственно правильным методом обсуждения назревшей проблемы, и чем больше будет таких дискуссий, тем больше будет книг и тем лучше они будут. Дискуссии по таким вопросам и научным проблемам не обязательно должны связываться с выходом книги. Историческая наука является такой же наукой, как и другие, и ее задачей является расширение границ познания, а поэтому научные дискуссии нам необходимы точно так же, как и любой другой науке.

Я в своей книге попытался представить ту картину положения перед нападением гитлеровской Германии, которая мне представлялась правильной. Я старался объективно подойти к материалам, которыми располагал. Правы те, кто говорил, что многих документов нет в книге, и нет их не потому, что я не знаю их или не привлекаю, – но выпуск книги не только личное дело автора. На пути ее выхода в свет есть много инстанций, которые просматривают книгу… Но эти документы я имел в виду, когда писал книгу, я старался помещать данные, соответствующие подлинным документам. Я бы мог зачитать часть этих документов, но пока шел к этой трибуне, передумал, потому что все уже очень устали и не стоит затягивать обсуждение.

Главный вопрос – это, очевидно, вопрос о том, почему мы оказались в таком тяжелом положении в июне 1941 года.

Я думаю, что там, где существует неограниченная власть, а неограниченная власть была сосредоточена в руках Сталина, такие ошибки, такие грубые просчеты возможны. Там, где неограниченная власть, там могут быть неограниченные ошибки.

Полагаю, что основную вину за этот урон, за тот ущерб, который понес наш народ, наша страна, нужно возложить на Сталина. Я в этом глубоко убежден, как бы меня не уверяли, что это не так, что виноваты и другие. А я признаю, что виноваты и другие, – и министр обороны, и Генштаб, и командующие округами несут свою долю ответственности, ибо воинский устав и от командующего округом, и от командира взвода требует быть всегда в состоянии боевой готовности и т.д.

Но мы не могли уйти от тех специфических обстоятельств, при которых эти события развивались. Особенность этих обстоятельств заключалась в том, что никакие вопросы международной и внутренней политики, никакие мало-мальски серьезные решения без санкции Сталина не принимались. Это – факт, от этого факта уйти нельзя. Выступал ли Калинин в Военно-политической академии, выступал ли Жданов на каком-нибудь заседании, отстаивал ли Шапошников ту точку зрения, что не надо разрушать старых границ, все равно конечное решение принадлежало одному человеку. Это – факт, от него никуда не уйти. Об этом было прямо сказано нашей партией на XX съезде, в постановлении ЦК партии от 30 июня 1956 года, в решениях XXII съезда партии, – там было прямо сказано, что неподготовленность к войне явилась одной из самых серьезных ошибок Сталина. Это – факт. Об этом сказала наша партия, сказала открыто нашему народу. И по-моему, здесь спора не должно быть.

Вопрос об информации. Здесь выступал тов. Гнедин, и он прекрасно показал, каково было отношение к информации. К сожалению, беседа с маршалом Голиковым опубликована в моей книге не полностью. Полностью она не могла быть опубликована. В дальнейших вопросах, которые были мной заданы маршалу Голикову, и в его ответах содержится, между прочим, и самокритика Голикова, критика своих поступков, как начальника Главного разведывательного управления, так же как и других управлений Красной Армии, так же как руководителей и других правительственных ведомств, которые были заворожены (Голиков употребляет это выражение) авторитетом Сталина и естественно набирали именно те материалы, которые он желал бы видеть: И это – факт. Так было. Так бывает и в нашей жизни – часто мы своим непосредственным начальникам даем ту информацию, которую, мы знаем, им желательно было бы слышать. И против этого надо бороться совершенно решительно. И в этом отношении ответственность возлагается на всех нас, потому что это начинается с самого низшего звена. Сначала дается информация, потом она просеивается одним, вторым, третьим, и приходит уже не информация, а дезинформация.

Информация эта рассматривалась, тщательно изучалась. И ведь Главное разведывательное управление не было единственным источником информации. В книге я пытался это показать. Шел непрерывный поток донесений из-за границы, через Народный комиссариат иностранных дел, через НКГБ. Это еще один канал информации. Таких каналов, помимо 4-5 основных, существовало еще немало, через них также поступала информация. Я говорю об информации, которая шла помимо военной разведки, информации, которая проходила не через руки начальника Главного разведывательного управления. Так что недостатка в информации не было. Было совершенно иное. Было то, что я написал в своей книге, и написал, как мне кажется, правильно.

Сталин надеялся, Сталин считал, что ему удастся, попросту говоря, перехитрить Гитлера, а в конце концов он перехитрил самого себя в ущерб нашей стране, в ущерб партии. Конечно, он боялся войны. Еще бы ему не бояться – он-то знал лучше всех, что в 1937-м и в последующие годы наши основные кадры высшего комсостава были уничтожены. Это одна из важнейших причин нашей неподготовленности к войне. Это факт, это правда, об этом говорили на наших партийных съездах, в этом нет ничего нового. Об этом написано и в шеститомнике «История Великой Отечественной войны» (кстати сказать, в 6-м томе), об этом говорится и в однотомнике. Так полагают и все нынешние ответственные руководители нашей армии – и военные, и политические. Я считаю просто необходимым в связи с этим привести выступление нынешнего начальника Главного политического управления Советской Армии генерала Епишева на Всесоюзном совещании историков в 1962 году. Я прошу извинения за длинную, быть может, выдержку, но это необходимо.

Вот что творил тов. Епишев:

«Сейчас, когда во всех областях нашей деятельности успешно преодолеваются последствия культа личности, мы должны вскрыть до конца тот огромный вред, который был нанесен в период культа личности Сталина делу военного строительства.

Трудно, например, исчислить непоправимый ущерб, нанесенный Советским Вооруженным Силам массовыми необоснованными репрессиями против командных и политических кадров армии и флота. За короткое время, перед войной, в Вооруженных Силах были репрессированы десятки и сотни опытных, преданных партии, народу командиров и политработников. Жертвами произвола Сталина стали такие видные и талантливые военачальники, как В.К. Блюхер, М.Н. Тухачевский, И.П. Уборевич, И.Э. Якир, Я.Б. Гамарник и многие другие. Эти репрессии серьезно подорвали боеспособность и боевую готовность наших вооруженных сил и резко снизили уровень военно-теоретической работы.

Грубейшая ошибка Сталина в оценке военно-политической обстановки накануне Великой Отечественной войны, серьезные ошибки в руководстве Вооруженными Силами в 1941-1942 годах чрезвычайно дорого обошлись советскому народу. Понадобились поистине титанические усилия народа, колоссальная организаторская работа Коммунистической партии, чтобы выправить положение, создать перелом в войне. Советские военные историки видят свою задачу в том, чтобы восстановить историческую правду, в полном объеме показать великий подвиг народа, Коммунистической партии в разгроме ударной силы мирового империализма. И в этой области необходимо тесное содружество всех историков страны».

(Всесоюзное совещание историков. М., 1964. С. 64)

Вот, товарищи, я прочитал выступление товарища Епишева, здесь действительно совершенно правильно поставлены перед советскими историками задачи изучения истории Великой Отечественной войны. Когда я писал свою книгу, я, разумеется, старался основывать ее на тех решениях нашей партии, которые всем хорошо известны. Я старался придерживаться, и думаю, что мне в какой-то мере это удалось, нашего партийного ленинского принципа – показывать явление во всех связях и опосредствованиях. Не очень просто показать в таком маленьком объеме всю широту событий, которые происходили в это время. В книжке есть упущения, они не могли не быть, и они есть.

Я хотел бы в связи с этим ответить тов. Телегину. Конечно, большинство литературы, которую я использовал, напечатано после XX съезда партии. Это и естественно, XX съезд открыл перед исторической наукой и перед другими науками, и перед всей страной широкие просторы для творческой деятельности. Те товарищи, которые раньше молчали, не писали, заговорили. Появился большой поток литературы. Я не знаю, что вы понимаете под словом «хрущевизм», я не знаю такого термина. У нас, у историков, есть термин «партийность», который предписан нам нашей партией, нашим марксистско-ленинским учением. То, что было сказано партией на XX съезде, это не «хрущевизм», это – наша партийная совесть, это – наше сердце, наша кровь, это то, за что мы боролись, за что боролись наши отцы, за что будут бороться все будущие поколения. Я в этом глубоко убежден. (Аплодисменты)

Позвольте, товарищи не останавливаться на замечаниях, я должен подумать, должен изучить их. Это – вопрос очень серьезный. Я постараюсь, если действительно издательство «Наука» захочет обратиться ко второму изданию, исправить ошибки, выправить недочеты, дать более полную картину.

Хотелось бы поблагодарить Отдел истории Великой Отечественной войны за ту научную дискуссию, которую он сегодня провел, поблагодарить всех выступавших товарищей, которые не жалея своего времени пришли на это обсуждение. (Аплодисменты )

Председатель

Товарищи, я выскажу некоторые общие замечания по нашей сегодняшней дискуссии. Я буду краток, потому что подвести действительно настоящие научные итоги тому, о чем мы сегодня говорили, это дело очень сложное. Для того чтобы точно ответить на многие вопросы, которые сегодня ставились, их надо еще глубоко изучать.

Целью нашей встречи было обсуждение книги А.М. Некрича. Естественно, что поскольку книга поднимает большие вопросы, дискуссия вышла за пределы ее содержания. Большинство выступавших говорили не только о книге, а о вопросах политической и военной обстановки накануне Великой Отечественной войны в целом. И, конечно, мы, историки, для того, чтобы ответить на конкретные вопросы истории предвоенного периода, должны изучать эти явления в их развитии, становлении, глубоко докапываться до корней, до причин явлений. Это заставляет нас не ограничиваться годом непосредственно перед войной, но заглядывать гораздо глубже.

Однако мы должны подходить к изучению этой темы, как и всех стоящих перед нами проблем, прежде всего как коммунисты, как историки-марксисты. Поэтому как ни живо, как ни болезненно встают перед нами воспоминания, нам не следует поддаваться эмоциям. Надо сказать, что эмоциональная сторона оценки предвоенных событий явно отрицательно сказалась на выступлениях некоторых товарищей. Наиболее глубокими и содержательными были те выступления, которые не носили личной окраски. В этой связи я хотел бы выделить, как отрицательный пример, выступления тов. Петровского и Снегова, причем не намерен дискутировать с ними по вопросам, не являющимся предметом сегодняшнего обсуждения. Товарищ Петровский говорил не по существу книги, а что касается тов. Снегова, то хотя я в общем согласен с его оценкой книги, но не могу не подчеркнуть, что в его выступлении было много личного и нездорового.

Мы с тов. Дебориным были участниками Международной конференции по истории движения Сопротивления, которая состоялась в 1961 году в Милане. И там нам впервые пришлось с «открытым забралом» вступить в полемику с враждебными нам западными историками. В частности, там выступал польский контрреволюционный эмигрант, некий Борович, подвизающийся в Париже в каких-то грязных листках. И о чем же он говорил? О «сговоре Сталина с Гитлером», о «Четвертом разделе Польши», о «предательской» политике СССР перед войной и т.п. Перечисленные три антисоветских тезиса были краеугольным камнем выступления этого контрреволюционного подонка.

Но как же могло случиться, что на нашем партийном, по существу, собрании, в партийном учреждении, выступает с такими же заявлениями тов. Снегов? И когда тов. Деборин говорил о «лагере», он имел в виду, как я его понял, именно то, что подобные выступления могут привести отдельных товарищей в лагерь наших идеологических врагов, так как тов. Снегов, по существу, повторяет то, против чего мы боремся.

Нужно ли нам пересматривать такой вопрос, как целесообразность заключения советско-германского договора? У Ленина, на которого здесь ссылался тов. Петровский, можно найти ряд положений, оправдывающих заключение компромиссных соглашений с явными врагами революции. Напомню обстановку 1918 года, Брестский мир или начало интервенции на севере, когда Ленин говорил, что можно договориться с разбойниками, если это полезно для революции и Советского государства. Тут сидят историки гражданской войны, они лучше меня это знают.

Да, в 1939 году мы пошли на соглашение с разбойниками. Но почему в этом следует обвинять только кого-то одного, и почему надо это выставлять в таком неприглядном виде? Я думаю, тов. Снегову, откидывая свои эмоции, нужно очень серьезно подумать над оценкой того, что он здесь заявил. Если поддаваться эмоциональной стороне дела, мы сможем опрокинуть, по существу, все те основные положения, на которых зиждется марксистская историография периода Великой Отечественной войны.

Что касается оценки культа личности Сталина, его влияния на жизнь нашей страны, то вряд ли найдется хоть один человек, который бы попытался взять хоть в малейшей степени под защиту культ личности. Конечно, нет. Нет таких.

(С места (Снегов): – Попробуйте…)

Но, товарищи, есть решения партии по этому вопросу. Мы с вами члены партии. Мы руководствуемся, помимо всего, партийной дисциплиной, а не только своими личными настроениями. Есть решение ЦК от 30 июня 1956 года о культе личности. Это основной документ, которым партия руководствовалась и продолжает руководствоваться в своих оценках событий и явлений, связанных с культом личности.

Когда мы пишем книгу, когда мы садимся за партийный исторический труд и. должны дать определенные оценки вопросам большого исторического значения, в том числе таким, как влияние культа личности на предвоенные события, можем ли мы, имеем ли мы право выходить за рамки тех решений, которые приняты партией на XX съезде, которые изложены в документе ЦК от 30 июня 1956 года, в решениях XXII съезда? Нет, мы не будем этого делать. Мы будем руководствоваться этими партийными решениями.

Исключает ли это возможность дискуссии по отдельным вопросам, связанным с культом личности, с его влиянием на развитие событий? Конечно, не исключает. Мы все это можем обсуждать. XX съезд партии создал такую атмосферу, что мы можем говорить свободно. Но в наших исследовательских разработках, в том, что мы пишем, мы будем придерживаться партийных решений. И не следует увлекаться теми крайностями, которые нам пытались навязать.

Что касается задач, которые ставились нами перед сегодняшним обсуждением, то я полностью поддерживаю тут тов. Деборина.

Товарищ Кулиш, вы не правы, заявляя, что мы присутствуем при рождении новой концепции. Не изображайте, пожалуйста, дело так, что вот Деборин и Болтин с К° придумали новую концепцию предвоенного периода и пытаются ее навязать кому-то. Этого нет. И не надо рассматривать выступление тов. Деборина, да и любого из нас, так демагогически.

Мы не ставили перед собой задачу формулировать какую-то точку зрения. Мы обсуждаем книгу. Я предупреждал, что это обсуждение не носит официального характера, не преследует цель утверждения никакой, не только новой, но вообще заранее принятой доктрины.

Не будем считать, что тут была изложена какая-то новая концепция. Речь идет об углублении все той же партийной концепции.

Я не думаю, чтобы мне надо было говорить об общей оценке книги тов. Некрича. Эта оценка была дана здесь совершенно ясно.

Я лично считаю, что книга тов. Некрича полезна, что вовсе не избавляет ее от некоторых недочетов, а автора – от критики. Я надеюсь, что тов. Некрич учтет содержание нашего обсуждения и извлечет из него все нужное и полезное для себя.

Но я бы хотел добавить одно личное соображение (об этом уже говорилось, но, может быть, я еще раз обращу внимание автора на это).

На мой взгляд, в книге слишком резко ощущается примат международных вопросов над вопросами внутренней жизни страны. Александр Моисеевич хороший международник, и эта сторона вопроса в его книге освещена на более высоком уровне, нежели внутренняя жизнь Советского Союза, политика нашего государства, нашей партии накануне войны.

Если говорить о том, что в книге является наименее разработанным, то, по-моему, это глава 2-я, которая как раз освещает внутренние вопросы.

Как, например, могло так получиться, что говоря о государстве нового типа, о настроениях советского народа накануне войны, автор ссылается на самый «большой», с его точки зрения, авторитет – на Литвинова и не говорит, что Ленин учил нас готовиться к войне? Помните слова Владимира Ильича о том, что мы кончили одну полосу войн и должны быть немедленно готовы ко второй, готовы встретить и отразить нападение империалистов? У вас, тов. Некрич, даже имени Ленина в книге нет, а если оно и упоминается, то так мало, что надо рассматривать в лупу. И правы были те товарищи (в частности, тов. Петровский), которые говорили, что идеология антифашизма – это ленинская идеология. Я вполне согласен с этим. Об этом надо было сказать гораздо крепче, гораздо шире.

В книге, по существу, нет никаких ссылок на партийные решения. Разве не было таких решений? Были же решения партийных съездов, где прямо говорилось о фашистском империализме, об угрозе новой войны. Разве на речах Литвинова воспитывалась наша партия, наш народ? Его речи были выражением партийной политики, но не личным творчеством. Это вопрос серьезный.

И затем: чем объяснить, Александр Моисеевич, такую вещь (я говорю это не для того, чтобы Вас упрекнуть, но чтобы Вы подумали, так как это болезнь и нашего авторского коллектива): мы очень интересно, образным языком рассказываем о международных встречах, о дипломатических переговорах и т.д.; но как только переходим к описанию внутренней советской жизни, нашей внутренней политики, тут на нас нападает какое-то косноязычие. Вот и 2-я глава книги написана косноязычно в отличие от других глав, изложенных интересно и живо. Еще раз повторяю: этот недочет присущ и нашему изданию. Возьмите в нашем первом томе: ведь какие главы читаются труднее, хуже других? Те, где описываются внутренние дела. И гораздо интереснее читаются главы, в которых речь идет о внешних событиях.

Почему мы не можем интересно написать о богатой, разнообразной жизни нашего народа?

Мне кажется, автор не особенно хорошо поработал над 2-й главой. Вот я читаю страницу 68-ю, с переходом на 69-ю, там, где впервые говорится о культе Сталина: «Накануне войны государству, опиравшемуся на колхозный строй, удалось создать продовольственные резервы на случай крайней необходимости…» И вдруг сразу после этой фразы, без всякого перехода, идет изложение цитаты и решения ЦК о культе личности.

Вы скажете – метранпаж напутал. Но ведь нельзя на это ссылаться.

(Тов. Некрич: – Не метранпаж, цензура.)

Но нельзя же так писать, когда речь идет о таких серьезных вещах!

Я надеюсь, что автор, в случае нового издания, обратит самое серьезное внимание именно на вторую часть книги, сделает ее лучше, ярче, доходчивее.

Если говорить об основных претензиях ко 2-й главе, то я сказал бы, что в ней нет действительно глубокого анализа причин нашей недостаточной готовности к войне. Огромную роль сыграли ошибки Сталина. Но поймите, в частности те товарищи, кто пытался нас косвенно обвинять в защите Сталина, что речь идет не о попытках обелить Сталина, а о том, что нельзя все сводить к одним его ошибкам. Это – все тот же культ личности, только вывернутый наизнанку. Надо ответить на вопрос, были ли какие-то объективные причины неготовности к войне, сказать, что у нас не было некоторых видов вооружения, что танки Т-26 и БТ оказались устарелыми, что наши самолеты были не только морально, но и технически устарелыми к началу войны. В чем тут дело? Только ли в каких-то личных ошибках? Были ведь и какие-то объективные причины. Об этом ни слова не говорится, никаких конкретных объяснений этим фактам не дается.

Между тем в это время наша страна напоминала гигантскую стройку, где многое было начато, многое подведено под крышу и вместе с тем не закончено. Не тут ли лежит причина? Нам нужно было много металла для строительства, для новых заводов. Вопрос стоял о необходимости распределять чуть ли не каждую тонну металла. Приходилось экономить металл за счет вооружений. Что это, чья-то персональная ошибка? По-видимому, не только в этом дело.

Почему в книге не говорится о том, что враг очень удачно для себя выбрал момент нападения, – немецкая авиация успела полностью перевооружиться, а наша авиация стояла лишь на пороге перевооружения. Делались огромные усилия, чтобы ускорить это перевооружение. Если это не было осуществлено, разве это вина только одного лица?

Я думаю, что в случае подготовки нового издания книги надо более глубоко, более подробно и объективно рассмотреть весь комплекс условий, повлиявших на нашу неготовность к войне.

Меня удивило, что в книге Некрича нет никаких данных о Советском Военно-Морском Флоте. Ни слова не сказано о значительном различии положения, в котором оказались наш флот и сухопутные силы 22 июня. Между тем на примере флота мы видим, что предупреждение лишь за одни сутки имело большое значение в смысле боевой готовности. Система оперативных готовностей, введенная незадолго до войны на флоте, сыграла положительную роль. Возможно, будь это осуществлено и в сухопутных вооруженных силах, положение было бы иным.

Итак, автору предстоит немалая работа и главным образом в плане более глубокого освещения проблем внутреннего состояния и внутренней политики СССР к началу войны.

Время мое истекло. Я считаю, что обсуждение книги будет полезным не только для автора, но и для нас, историков Великой Отечественной войны. Мы сегодня затронули многие вопросы, к которым придется вернуться в связи с дальнейшей разработкой истории войны.

Позвольте поблагодарить автора, докладчика и всех выступавших сегодня, а также тех, кто внимательно слушал нашу дискуссию.

П.Г. Григоренко Сокрытие исторической правды – преступление перед народом!

Письмо в редакцию журнала «Вопросы истории КПСС»*

* Это письмо генерала П.Г. Григоренко в редакцию журнала «Вопросы истории КПСС» не было редакцией напечатано. Оно распространяется в СССР в списках. Мы получили его из СССР с оказией и печатаем без ведома автора. Генерал П.Г. Григоренко, коммунист-либерал, приобрел широкую известность в международной печати благодаря своим смелым протестам против комедии суха над Синявским и Даниэлем, над Гинзбургом, Галансковым и другими, своим протестом против вторжения советских войск в Чехословакию, а также своей смелой речью на похоронах своего друга, опального писателя А. Костерина. Не так давно ген. П.Г. Григоренко был исключен из партии и арестован. Мы не знаем, где сейчас он: в тюрьме, в концлагере или в лечебнице для психически больных, куда КГБ помещает политически неблагонадежных. РЕД., «НОВЫЙ ЖУРНАЛ»

Уважаемый товарищ редактор!

В № 9 вашего журнала за 1967 год опубликована статья «В идейном плену у фальсификатора истории». Поскольку она целиком обрушивается на книгу А.М. Некрича «1941. 22 июня», я хочу начать с нескольких справок об этой книге, и о том, как она была у нас встречена и оценена.

В свет она вышла в 1965 году – два года назад! – пятидесятитысячным тиражом, который в первые же дни не смог удовлетворить спрос. Достать ее сегодня, не то, что в собственность, а хотя бы для прочтения – это целое событие. На книгу немедленно откликнулась и пресса и научная общественность.

В январе 1966 года журнал «Новый мир» опубликовал о ней, в своем «Книжном обозрении» короткую, но весьма содержательную статью доктора исторических наук Г. Федорова «Мера ответственности». Автор этой статьи, оставаясь вполне объективным, вскрывает основное содержание книги и весьма убедительно дает положительную оценку ее политической значимости, научного уровня и литературных качеств.

В феврале того же года книга получила единодушную положительную оценку на обсуждении, организованном отделом истории Великой Отечественной войны Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Ни один из присутствующих (а их было несколько сот человек) не возражал против ее основного тезиса о том, что в захвате противником в 1941-42 годах половины европейской территории нашей страны, виновато тогдашнее советское государственное и партийное руководство.

Так, выступавший на обсуждении первым, профессор Деборин согласился с положительной оценкой книги отделом истории Великой Отечественной войны и полемизировал только по поводу отдельных частностей, например, по вопросу о роли гитлеровского руководства в организации полета Гесса в Англию и о военной ценности наших 45 мм пушек. Кроме того, оратор возражал против персонификации всей ответственности за поражения начального периода войны на одном Сталине; он подробно аргументировал, в частности, личную вину бывшего начальника Разведуправления Генерального Штаба, ныне маршала Советского Союза, А.Ф. Голикова, как главного дезинформатора тогдашнего военного и государственного руководства.

Положительную оценку книги дали и остальные выступавшие. Генерал-майор Тельпуховский, например, целиком одобряя книгу, дополнительными фактами подтвердил личную ответственность Сталина за наши поражения 1941-42 гг.

Журнал «Вопросы истории КПСС» является органов Института марксизма-ленинизма, но статья об обсуждавшейся здесь книге появляется в этом журнале только в сентябре 1967 года. Скажем прямо – не очень оперативно! И это тем более удивительно, что в оценке книги сей журнал расходится не только с «Новым миром», но и с результатами упомянутого обсуждения. Но уже не удивляешься, а прямо ПОРАЖАЕШЬСЯ, когда устанавливаешь, что оба автора рассматриваемой статьи оказываются те самые Г.А. Деборин и В.С. Тельпуховский, которые присутствовали на обсуждении и выступали (один из них – Г.А. Деборин даже дважды) со своими оценками, диаметрально противоположными всему содержанию нынешней их статьи.

Вот почему теперь совершенно необходим всесторонний анализ и статьи и книги, которой она посвящена.

1. Общий анализ статьи

По здравому смыслу рассматриваемая статья должна была бы являться рецензией на книгу, коей она посвящена. Но по ней нельзя составить даже приблизительное представление о содержании книги. Статья не может (да, видимо, и не ставит целью) помочь читателю осмыслить прочитанное или привлечь внимание читавшего книгу к тем поучительным выводам, кои вытекают из ее содержания и примененного автором метода исследования.

В статье отсутствует абсолютно необходимое для всякой рецензии стройное, последовательное и вразумительное освещение недостатков и достоинств книги, а если никаких достоинств не обнаружено – то, хотя бы ясное заявление об этом. Нет ни одного опровержения приведенных в книге фактов, ни одного противопоставления фактам, признаваемым авторами статьи недостоверными – других, кои они почитают за достоверные, ни одной цифры, ни одного своего научно обоснованного вывода, как и ни одного убедительно доказанного опровержения выводов, имеющихся в книге.

Из статьи можно уразуметь лишь то, что ее авторы книгой очень недовольны. Невольно возникает вопрос: что же заставило их изменить то положительное мнение, которое они высказывали о ней во время обсуждения в Институте марксизма-ленинизма? Ведь должны же быть для столь рискованного «пируэта» достаточно веские основания. А так как на выработку нового мнения о книге затрачено столь продолжительное время, то мы вправе были бы ожидать, что новая точка зрения авторов была ими убедительно обоснована, а мнения и оценки, высказанные на обсуждении, в том числе – ими самими, а также изложенные в рецензии «Нового мира», – доказательно опровергнуты.

Между тем ничего похожего в статье нет. Об обсуждении в ней даже не упоминается. Статью же Г. Федорова авторы голословно ругнули, не объяснив даже своих с ней расхождений.

Очень трудно, уважаемый товарищ редактор, уяснить суть статьи Г.А. Деборина и В.С. Тельпуховского. Но все же отшелушив многословную ругань, на которой она только и стоит, то можно установить, что в ней доказывается… – нет, не доказывается, а бездоказательно вдалбливается читателю путем многократного повторения голословных обвинений, что автор книги, будто бы, умышленно искажает, как события происшедшие 22 июня 1941 года, так и те, что предшествовали этому дню, то есть, пишет заведомую неправду и тем прямо способствует буржуазным фальсификаторам истории. Обвинительные возгласы, призванные воздействовать соответствующим образом на психику читателя, сыплются как из рога изобилия. На тридцати журнальных страницах – их свыше сорока. Все эти обвинения не имеют под собой никакой почвы и в подавляющем большинстве попросту нелепы.

Опровергать шаг за шагом все эти нагромождения абсурдностей невозможно, да и бессмысленно. Это выходит за рамки научной полемики и является, скорее, делом органов правосудия. Было бы несомненно оправдано и очень полезно для нашего общества, если бы А.М. Некрич привлек авторов статьи и Вас, товарищ редактор, к судебной ответственности за дезинформацию. Но это, разумеется, дело его. Я же попытаюсь сделать только то, что в моих возможностях; как можно нагляднее показать несостоятельность и антиобщественный характер подобного выступления в печати.

Все обвинения, выдвинутые статьей против автора книги, выглядят, на первый взгляд, очень серьезно. Но беда критиков в том, что они не смогли обосновать ни одно из своих обвинений ни доказательствами, ни логическими суждениями.

Во всех тех случаях, когда они бросая голословное обвинение автору книги, пытаются изложить собственное свое понимание вопроса, легко установить, что это «свое» – не что иное, как извлеченное и переписанное их словами из текста рецензируемой книги. Так они поступили, например, по всем затронутым ими вопросам из первой и второй глав этой книги.

В других случаях, без зазрения совести, применяются явные передержки. Приведу пример. На странице 139 журнала написано: «На заключительных страницах книжки А.М. Некрич бросает чудовищное обвинение советским воинам, заявляя, что «фашистские армии не встретили серьезного сопротивления на границе» (161). Так цитируют хваленые авторы статьи.

А вот, что написано в книге (а не в «книжке», как презрительно именуется на протяжении всей статьи труд Некрича), если цитировать хотя бы от точки до точки: «Фашистские армии не встретили серьезного сопротивления на границе, хотя советские воины сражались героически, до последнего патрона, до последнего вздоха». Как видим, вся фраза, а не «огрызок» от нее, не дает никаких оснований для того, чтобы разыгрывать возмущение недооценкой героизма советских воинов. Если же заглянуть еще в одну, следующую фразу, то есть дойти до смысловой точки, то можно прочесть вот что: «Здесь, на границе, уже в первые часы боев родился тот героизм, который позволил Красной Армии выдержать тяжелые удары и превратности войны и закончить свой освободительный поход в поверженном Берлине» (стр. 161).

И вот, – мысль, выраженную в этих двух фразах, авторы статьи умудряются определить, как «образчик клеветы», на которую решаются немногие фальсификаторы истории (стр. 139 журнала). После этого, товарищ редактор, разрешите Вас спросить: кто же клеветники? ТРИЖДЫ КЛЕВЕТНИКИ И ФАЛЬСИФИКАТОРЫ! ?

Авторы статьи многократно обвиняют товарища Некрича в том, что он то одно, то другое обошел или не упомянул, того то не сказал. Как правило, ни один из этих вопросов не имеет прямого отношения к теме книги (например: «в данной книжке не нашлось места даже для оценки значения социалистического соревнования в годы первых пятилеток», стр. 127 журнала).

Но особенно возмущаются они тем, что события первых дней войны автор рассматривает «не с позиций ее последнего дня», а анализирует в сопоставлении с явлениями и фактами, предшествовавшими войне и обусловившими тот характер ее начального периода, который мы наблюдали в реальной действительности. Уместно спросить: с каких это пор стал называться марксистским метод, признающий за причину – последующие, а за следствие – предыдущие события? До сих пор это называлось в научном мире смешением понятий, которое ведет к абракадабре, а не к научным выводам.

Имеются в этой, с позволения сказать, критической статье и еще более нечистоплотные приемы. Указав, например, на то, что Некрич ничего не сказал о японо-американских переговорах 1940-41 гг. (кои, скажу от себя, имеют к теме книги, примерно, такое же отношение, как пресловутая «бузина в огороде к дядьке в Киеве»), «критики» ставят риторически провокационный вопрос: «Что это – незнание фактов или преднамеренная фальсификация?»

После всего сказанного думаю, всем ясно, что никакая это, собственно, не критика. Это – нечестное, фальсифицированное обвинение, цели которого состоят в том, чтобы скрыть правду о войне и оболгать полезную, добросовестную книгу, настроить читателей и возможных издателей враждебно по отношению к ее автору.

Но у этой статьи есть и более зловещее сходство. Она написана в духе «погромниц» периода апогея репрессий 1937-1938 г.г., написана мастерами этого «жанра» по недобрым канонам статей-доносов. На основании такого, как в этой статье «матерьяльчика» в те времена, когда сажали, не считаясь с емкостью тюрем, любой типично-невежественный следователь без излишних домыслов мог бы «оформить» дело на «буржуазного перерожденца» и «врага народа», в данном случае – Некрича.

В связи с этим возникает вопрос: кто же авторы столь примечательной «критической» статьи?

2. Коротко об авторах

Г. А Деборин и В.С. Тельпуховский хорошо известны в военно-научном мире. Но известны не своими учеными трудами, не научными открытиями, а умением всегда «соответствовать».

Чтобы увидеть, как это достигается, совершенно не обязательно залезать в дебри их прежнего творчества, например, сталинского периода. Достаточно пронаблюдать их «методу» да примере их отношения к труду Некрича. Противоположные взаимноисключающие оценки этого труда в зависимости от ветра», который «дует» на данных «ученых», есть одна из нагляднейших иллюстраций их «научного» метода.

В научном споре обычно не принято брать под сомнение научную квалификацию оппонента. Но усердные «критики» решили не придерживаться этого стеснительного правила. В их статье прямо заявлено, что А.М. Некрич не компетентен «в вопросах дипломатии, экономики, политики и военном деле» (стр. 136 журнала). Ну, что ж, поднимем перчатку, брошенную «критиками» и попробуем разобраться, кто и в чем не компетентен.

Из всех названных областей я возьму лишь ту, в которой моя личная компетентность вряд ли станет кем-либо оспариваться. Я имею в виду военное дело, которое, к тому же, для данного случая является наиболее важным. Труд-то ведь ВОЕННО-исторический!

Внимательно изучив книгу Некрича под этим углом зрения, я пришел к твердому убеждению, что в ней нет ничего, что давало бы право усомниться в компетентности автора в военном деле. Все военные вопросы освещены им грамотно, с ясно выраженным пониманием главного – сущности происходивших военных событий. К сожалению, о «критиках» этого не скажешь. За какой бы военный вопрос они не взялись, – сразу выявляется их полная беспомощность. Я мог бы это продемонстрировать на всем их прошлом «научном» творчестве, но думаю, достаточно будет и того, что они сами продемонстрировали, взявшись с амбицией, но без соответствующей «амуниции» за критику – не книжки, запомните! – а очень серьезного военно-научного труда.

Г.А. Деборин разоблачил себя еще во время упоминавшегося выше обсуждения. Он уже там пытался, хотя бы частично, опорочить сообщаемые Некричем факты. В своем выступлении он вдруг взял да и ошарашил аудиторию «открытием», что 45 мм противотанковую пушку сняли с вооружения перед войной потому, что она была беспомощна против германских танков. Это «открытие» вызвало тогда бурное возмущение всего зала, более чем наполовину состоявшего из военных.

И неудивительно! Таким заявлением оратор продемонстрировал свою полную неосведомленность по части боевых свойств и 45 мм пушки и фашистских танков. Последние по своим боевым качествам не превосходили наши танки старых образцов (Т-26, ВТ-5 и ВТ-7), а значительная часть их была еще хуже. Что же касается 45 мм пушки, то она являлась грозным оружием против имевшихся у противника к началу войны боевых машин всех без исключения типов. Будучи уже в ходе войны возвращена на вооружение, она прошла всю войну и оказалась достаточно эффективным средством борьбы даже с появившимися на полях сражений в 1943 году «тиграми» и «пантерами».

Этот горький опыт публичного выступления по вопросу, выходящему за пределы собственной компетенции, кое-чему все же научил. И не только Деборина, но и его соавтора. Они оба, видимо, поняли, что теперь нельзя, как в сталинские времена, не боясь разоблачения, публично высказывать нелепости, подобные тем, что преподносил, по его рассказу, Марк Твен читателям «Сельскохозяйственной газеты».

Они сообразили, что теперь им этого не позволят, и потому в своей статье попытались вообще обойти все конкретные вопросы военного дела. Но так как труд Некрича военно-исторический, они на каждом шагу спотыкаются на вопросах чисто военных и, сами того не понимая, уподобляются консультанту сельскохозяйственных знаний.

Вот один из очень ярких примеров. Извратив автора, рецензенты уцепились за вопрос, который, как им казалось, не имеет военной специфики и… сели в лужу. Им представлялось, что наличие достоверных данных о героизме советских воинов дает возможность полностью опровергнуть утверждения Некрича, что фашистским войскам не было оказано серьезного сопротивления на границе. Но они не поняли, да, в силу своей военной неподготовленности, и не могли понять, что, превращая данный вопрос в предмет спора, они, тем самым наглядно демонстрируют свою полную неосведомленность. Им думалось, что все просто: раз был массовый героизм, значит имелось и серьезное сопротивление. А дело-то куда сложнее. И Некрич это понимает, а его «критики» нет.

Им невдомек, что войска можно поставить в такое положение, когда никакой героизм не спасет. Если против танков, наступающих совместно с пехотой, вооруженной автоматами, под прикрытием мощного огня артиллерии и минометов и при массированной поддержке авиации, выставить пехоту, вооруженную трехлинейными винтовками и ручными противопехотными гранатами, то результат, с точки зрения исхода данного боя не будет зависеть от того, окажет эта пехота героическое сопротивление или разбежится, не оказав никакого сопротивления. Результат героизма выявится лишь впоследствии, когда многими героическими боями враг будет измотан, обескровлен, морально надломлен. Кстати, именно об этом и сказано в том месте труда Некрича (на стр. 161), откуда его «критики» приводят обгрызенную ими цитату.

Но «критики», не поняв этого, ищут подтверждения своим взглядам даже там, где искать бесполезно. Именно в этих целях они обратились к служебному дневнику начальника гитлеровского генерального штаба и привели, следуя своему всегдашнему методу, «огрызок» из его записи за 24 июня: «Противник в приграничной полосе почти всюду… оказывает упорное сопротивление… Признаков оперативного отхода противника пока нет…» С торжеством оперируя этой кургузой записью, они и не подозревают, что даже в таком виде цитата бьет не по Некричу, а по ним самим, подчеркивая полную девственность их военных познаний. Каждому, кто хоть что-нибудь смыслит в военном деле, из этой записи становится ясным, что тогдашнее высшее руководство Красной Армии обстановки не понимало и вплоть до 24 июня ничего не предпринимало для вывода войск из-под наметившихся вдоль всей границы окружений. И не с огорчением, а с удовольствием констатирует этот факт Гальдер. Боялся он оперативного отхода наших войск, а не, хотя и героического, но неуправляемого сверху и потому – «неорганизованного их сопротивления».

И вот авторы, вооруженные столь «глубокими» военными познаниями, не только решились взяться за критику слабо доступной их пониманию очень серьезной военно-научной работы, но еще осмелились и «обличать» ее автора. Вы почитайте только, какой филиппикой завершают они свою статью: «Таким образом А.М. Некрич изменил научным принципам марксистской историографии, а, следовательно, и исторической правде. И, естественно, что его книжка оказалась находкой для идеологов империализма и принята ими на вооружение в целях враждебной пропаганды против Советского Союза и клеветы на него. Издательство «Наука» безответственно отнеслось к изданию этой политически вредной книжки» (стр. 140 журнала).

Вы чувствуете, какая сталь звучит в голосе «критики» при обращении к издательству «Наука»?! Кто-то ведь вдохновил их на этакий тон. Сами они на подобное не рискнули бы. И это – факт тревожный! Но чем он тревожнее, тем основательней надо разоблачить совершенно необоснованную и антиобщественную по своему характеру статью.

В этих целях целесообразнее всего на время забыть и о ней и о книге Некрича. Попробуем своими силами, независимо от обоих рассматриваемых документов, восстановить подлинные факты и события, о которых идет в них речь, в том виде, как они имели место в действительности.

3. Что же произошло в первые дни войны?

На рассвете 22 июня фашистская Германия, вероломно нарушив заключенные ею с Советским Союзом договоры «О ненападении» и «О границе и дружбе», обрушила мощный удар своими заблаговременно отмобилизованными и сосредоточенными вблизи советских рубежей вооруженными силами на войска наших западных приграничных военных округов. Еще не успели заглохнуть гремевшие многие годы по всей стране лозунги: «Ни пяди своей земли не отдадим!» «На удар ответим двойным и тройным ударом!» «Воевать – на чужой территории!» «Воевать – малой кровью!» – а на дорогах нашей Родины уже слышался грохот кованых сапог и лязг гусениц вражеских танков, ревели, завывали фашистские самолеты, бомбы штурмуя авиацию на аэродромах, войска, морской флот, города и села нашей страны.

Это был удар неимоверной силы. Но что было еще страшней, так это – моральное потрясение. Советские люди, чтобы сделать оборону своей страны неприступной, многие годы урезали свои потребности, отказывая себе даже в самом необходимом, и верили, что возможному нападению врага создана несокрушимая преграда,

«Нерушимой стеной, обороной стальной / Разгромим, уничтожим врага», – пели мы и верили, что так и будет. Но вот началась война, и с первых же ее часов мы увидели, что вся наша вера была миражом, что на самом деле перед лицом вооруженного до зубов врага, мы оказались совершенно беззащитны.

Кто об этом забыл или этого не знает, тот никогда не поймет величия подвига нашего народа, сумевшего перешагнуть через страшный моральный надлом и, меньше, чем за полгода, остановить и парализовать самую могущественную в мире военную машину. Тот же, кто знает все это, но хочет это скрыть от новых поколений наших граждан, тот – предатель своего народа и враг нашей действительной обороноспособности.

Те, кто не пережил страшных событий первых месяцев войны, пусть знают, что преодолевать моральный надлом не легче, чем идти с противопехотной гранатой и бутылкой с горючей смесью на танк врага. Первыми успехами гитлеровцы обязаны не только, а, может быть, и не столько внезапности своего нападения, сколько крушению в нашей армии и в нашем народе иллюзии о, будто бы, высокой обороноспособности страны. Но об этом мы получили возможность говорить лишь много лет спустя. А в то время развивалось стремительное и для большинства необъяснимое наступление фашистских войск.

Группа гитлеровских армий «Центр», действовавшая на направлении главного удара, за первые два дня продвинулась больше, чем на 200 км. Это она двигалась как раз там, где, по мнению «критиков», войскам противника было оказано «серьезное сопротивление». Кстати, за эти же два дня была окружена Белостокская группировка наших войск, в состав которой входило более половины всех войск Западного особого военного округа (ЗОВО). На пятый день головные части группы армий «Центр» вышли к Минску, а на восьмой – в районе этого roрода было завершено еще одно окружение крупной группировки войск ЗОВО.

К исходу третьей недели фашистские армии на этом направлении стояли у ворот Смоленска, завершив еще одно окружение значительных наших сил. Типпельскирх сообщает, что только на этом направлении в период с 22 июня по 1 августа 1941 года гитлеровцами взято в плен около 755 тысяч человек, захвачено свыше 6.000 танков и более 5.000 орудий. (К. Типпельскирх. История второй мировой войны. М. 1956, стр. 178, 184, 185).

Соответствующих сведений по данным советского командования наша печать не публиковала. Имеется лишь сообщение маршала Советского Союза А.А. Гречко о том, что на всем советско-германском фронте «противнику удалось за три недели вывести из строя 28 наших дивизий, свыше 70 дивизий потеряли от 50% и более своего состава в людях и боевой технике» (Военно-исторический журнал № 6, за 1966 г.).

Даже если признать, что Типпельскирх преувеличивает, это скорее всего так и есть, то и в этом случае не может возникнуть никакого сомнения (что и есть), налицо сокрушительный разгром всей нашей армии прикрытия (на 170 дивизий свыше 100 за три недели войны либо разгромлены, либо понесли потери, приведшие их в небоеспособное состояние). Такой решающий для оценки начального периода войны факт, почтенные «критики» вообще обходят, хотя о значении фактов для исторического исследования наговорили в своей статье немало прекраснодушных слов. Вот уж, воистину, «слова – для прикрытия неблаговидных мыслей и дел».

За 24 суток (до 16 июля – дня занятия гитлеровцами Смоленска) фашистские войска прошли свыше 700 километров, считая по прямой, а не по дорогам. При этом они разгромили войска ЗОВО и подходившие им на помощь резервы и заняли очень выгодное для дальнейших действий стратегическое положение.

Наш Юго-Западный фронт (бывший Киевский особый военный округ), войска которого, удовлетворительно управляемые командованием и штабом фронта, проявили подлинные чудеса героизма и, серьезно затормозив наступление группы фашистских армий «Юг», вели в это время бои далеко к западу от Днепра, – в результате выхода противника в район Смоленска, оказались под угрозой удара во фланг и тыл с севера. Именно с этого времени над Юго-Западным фронтом начала все более грозно нависать опасность той трагедии, которую с полным основанием можно признать самой крупной катастрофой Великой Отечественной войны – КИЕВСКОГО ОКРУЖЕНИЯ наших войск.

Вопрос об этом окружении выходит за рамки данного, по необходимости несколько разросшегося, письма в редакцию, но я не могу не сказать о том, что с 16 июля, когда угроза самого страшного достаточно отчетливо потребовала эффективных мер, до начала развязки под Киевом прошло 38 дней, но за это время не было сделано ничего реального. Хуже того, все делалось, как нарочно, на руку противнику.

Командование и штаб Юго-Западного фронта понимали, что над руководимыми ими войсками нависает грозная опасность и пытались ей противодействовать … все разумные фронтовые мероприятия отменялись, и войска фронта, в конечном счете, были поставлены в условия полной невозможности оказать врагу эффективное сопротивление. В результате, за месяц с небольшим наш Юго-Западный фронт был полностью разгромлен.

Командующий фронтом генерал-полковник Кирпонос, молодой талантливый генерал – начальник штаба фронта Тупиков, очень способный разведчик – начальник Разведотдела фронта полковник Бондарев и многие прекрасные штабные офицеры, после героического, но безуспешного сопротивления напавшим на командный пункт фронта танкам противника, ввиду явной угрозы плена покончили с собой. А те, кто не погиб в бою и не успел, либо не смог застрелиться, сложили свои головы в фашистской неволе или, пройдя через годы тяжелейших мучений фашистского плена, пережили еще и горечь обвинений в «измене Родине» и муки сталинско-бериевских застенков. Уцелела лишь часть тех офицеров фронта, кто во время нападения на командный пункт вражеских танков находились в войсках, выполняя задания командования фронтом. Таким образом уцелел, в частности, начальник оперативного отдела штаба фронта полковник (ныне маршал Советского Союза) И. X. Баграмян.

Таковы факты, независимо от того нравятся они кому-либо или нет. Очевидно, что в свете этих фактов вопрос о том, было ли оказано серьезное сопротивление гитлеровцам на границе или нет, не может даже стоять. Вопрос можно поставить только так: почему наша страна, ДЛИТЕЛЬНО И НАПРЯЖЕННО готовившаяся к отражению вероятного нападения соединенных сил МИРОВОГО ИМПЕРИАЛИЗМА, в действительности в течение почти полугода НЕ МОГЛА сколько-нибудь эффективно ПРОТИВОДЕЙСТВОВАТЬ удару ОДНОЙ германской фашистской армии, поддержанной лишь частью сил трех стран-саттелитов? И что же: такой ход событий закономерен или, наоборот, были совершены ошибки, которые привели к столь плачевным результатам?

4. Были ли совершены ошибки при подготовке страны к войне?

Попробуем и на этот вопрос ответить, не прибегая ни к книге Некрича, ни к невнятному, избегающему конкретных фактов словотворчеству ее «критиков». Возьмем в основу свидетельство того, чья компетентность в данном случае не может вызвать ни у кого сомнения. Я имею в виду Сталина. Так вот, – вопреки «критикам» вашего журнала, даже он понимал, что нельзя оказанное в первые дни войны нашими войсками сопротивление считать серьезным. По этой как раз причине он в течение всей войны (и даже после ее окончания!) придумывал более или менее удовлетворительные версии для объяснения, почему такового не было. Удовлетворительной, разумеется, он считал только такую версию, которая не ставила под сомнение его, Сталина, мудрость.

Об этом щекотливом обстоятельстве он был вынужден говорить уже в речи от 3 июля. Тогда он попытался объяснить наши поражения тем, что, во-первых, «…войска Германии были уже целиком отмобилизованы, и… находились в состоянии полной готовности, ожидая сигнала наступления, тогда как советским войскам нужно было еще отмобилизоваться и придвинуться к границам….» и, во-вторых, «…фашистская Германия вероломно и неожиданно нарушила пакт о ненападении…» Все, как видим, просто! ВО ВСЕМ ВИНОВАТЫ ФАШИСТЫ, и нечего об этом больше разговаривать. Надо бить фашистов и дело с концом!

Но Сталин не мог не видеть шаткости такой аргументации. Ведь из нее сам собой вытекает вопрос: а почему не отмобилизовались и не придвинули войска к границе заблаговременно мы сами? Кто в этом виноват?

Чтобы избежать столь рискованных вопросов, Сталин берется за подведение под свое объяснение причин поражения наших войск в начальный период войны более прочной «теоретической» базы. В приказе от 23 февраля 1942 года он рассуждает: «Теперь уже нет у немцев того военного преимущества, которое они имели в первые месяцы войны в результате вероломного нападения… Теперь судьбы войны будут решаться не такими привходящими моментами, как момент внезапности, а постоянно действующими факторами».

Впоследствии этот самооправдательный абзац сталинскими угодниками и подхалимами был превращен в «гениальное сталинское учение о ПОСТОЯННО ДЕЙСТВУЮЩИХ ФАКТОРАХ, решающих судьбы войны», что на долгие годы парализовало всякую здоровую попытку осмыслить происшедшее в начале войны.

Однако, сам Сталин, видимо, продолжал чувствовать шаткость и неубедительность своих объяснений. Поэтому в докладе о 27-й годовщине Великой Октябрьской Социалистической революции он снова возвращается к этому вопросу и выдвигает совершенно новую версию: «Нельзя также считать случайностью такой неприятный факт, как потеря Украины, Белоруссии, Прибалтики в первый же год войны, когда Германия, как агрессивная нация, оказалась более подготовленной к войне, чем Советский Союз. Было бы наивно объяснять эти факты личными качествами… Дело здесь – не в личных качествах, а в том, что заинтересованные в войне агрессивные нации… – и должны быть более подготовленными к войне, чем нации миролюбивые… Это, если хотите, – историческая закономерность…»

Вот ведь как! ЗАКОНОМЕРНОСТЬ!!!

Уж теперь не вздумайте винить своих РУКОВОДИТЕЛЕЙ! Они абсолютно не причем. Если агрессор вознамерился напасть, то можете даже и не трепыхаться – вначале он вас поколотит обязательно – и лишь потом в дело вступят постоянно действующие факторы, которые и решат судьбу войны. И ничего против такого хода событий не поделаешь: это ведь «историческая закономерность». А кто с этим не согласен, кто не хочет считаться с историческими закономерностями, тот – не марксист. Ну, а с ними – у нас разговор короткий и определенный.

Интересно, не из этой ли, с позволения сказать, «концепции» исходят почтенные критики, проявившие столь большое пристрастие к «закономерностям» и столь сильную неприязнь к рассмотрению событий под углом деятельности исторических личностей? Во всяком случае, для них, как для ярых защитников и пропагандистов всех «гениальных сталинских учений» такое поведение вполне оправдано.

Да, прав, трижды прав был покойный президент США Кеннеди, когда заявил, что у победы много родственников, поражение же – всегда сирота круглая. Наши поражения 1941 года тоже не избежали сиротства. Все, кто имел тогда отношение к руководству войной, – родственники одной лишь победы. Ну, а поскольку поражение совсем не может быть без родных, то эта малопочтенная роль великодушно предоставляется объективным причинам и закономерностям.

Думается, однако, что такой номер не сможет долго удержаться на исторических подмостках. Даже Сталину не удалось полностью уклониться от личного признания своего родства с поражениями начального периода Великой Отечественной войны. На приеме в Кремле в. честь командующих войсками Красной Армии 24 мая 1945 года он вынужден был, хотя и в присущей ему демагогически-лицемерной форме, все же признаться: «У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941-42 годах, когда наша армия отступала. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь… Но русский народ не пошел на это.. Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!»

Забудем на минуту, что в то время, когда в Кремле, по предложению Сталина, пили за здоровье РУССКОГО НАРОДА, по его же приказу ЛУЧШИХ СЫНОВ ЭТОГО НАРОДА, телами своими затормозивших бег фашистской военной машины в 1941-42 гг., десятками и сотнями тысяч ГНАЛИ В СТАЛИНСКИЕ ЛАГЕРЯ. Помолчим сейчас об этом. Обратим внимание лишь на признание Сталиным того, что в начале войны у ПРАВИТЕЛЬСТВА ИМЕЛИСЬ ОШИБКИ, за которые ему следовало указать на дверь.

Каковы эти ошибки, в чем их суть, – Сталин не сказал. Больше того, он попытался еще раз усилить «теоретическую базу» под своим оправданием. В ответе на письмо полковника Разина, он, привлекши себе на помощь древних парфян и Кутузова, попытался представить поражение нашей армии в начале войны, как сознательный и планомерный отход с целью завлечь более сильного противника вглубь страны для решительного его разгрома. Эта бесстыднейшая фальсификация была превращена угодниками и подхалимами в «гениальное сталинское УЧЕНИЕ ОБ АКТИВНОЙ ОБОРОНЕ», что надолго умертвило творческую мысль в военном деле и в военно-исторической науке.

Только XX съезд КПСС, а затем ЦК КПСС в постановлении 30 июня 1956 года, указали на Сталина, как на главного виновника ошибок и просчетов, поставивших наше государство на грань катастрофы и приведших наши войска к потрясающим потерям первых месяцев войны. Полного раскрытия сталинских ошибок и просчетов в указанных материалах не дано. И это естественно. Такую задачу могут и обязаны решить лишь ученые – историки-марксисты, руководствуясь партийными решениями.

Этого, однако, не произошло. То ли в силу укоренившейся привычки ждать специальных «разжеванных» указаний, как понимать и как толковать то и иное событие, то ли по каким иным причинам, но исследований такого характера в открытой печати не появилось. Работа Некрича, в сущности, единственная, где сделана попытка возможно полнее выяснить суть ошибок и просчетов при подготовке страны к обороне.

К сожалению, именно эта самая первая попытка встретила столь необъективный прием на страницах редактируемого Вами журнала. Чтобы подойти вплотную к причинам этого, продолжим изложение фактов и событий, предшествовавших войне. И прежде всего, давайте вспомним, какой была конкретно обороноспособность нашей страны к моменту нападения на нее фашистских орд.

5. Общая характеристика обороноспособности СССР к началу войны

Известно, что обороноспособность страны определяется силой общественного и государственного строя, могуществом экономики данного государства и его вооруженных сил.

За годы первых пятилеток наша страна создала мощную разветвленную промышленность, в том числе – оборонную индустрию, способную полностью удовлетворить потребности в современном вооружении, боеприпасах и боевой технике. В сельском хозяйстве господствующим стал общественный сектор, опиравшийся на мощную машинную базу.

Красная Армии, по свидетельству иностранных военных специалистов, была в смысле технического оснащения, самой передовой армией в мире. Не уступала она в этом отношении и фашистскому вермахту.

И количественный и качественный анализ соотношения сил сторон убедительнейшим образом свидетельствует, что ни о каких материальных преимуществах противника не может даже идти речь. Сил у нас было вполне достаточно не только для того, чтобы остановить врага, но и для полного его разгрома в первый же год войны. Легенда о подавляющем техническом превосходстве противника, которую создал Сталин для самооправдания, и, которую до сих пор культивируют некоторые горе-историки, не выдерживает проверки цифрами и качественными характеристиками боевой техники.

Нельзя не напомнить здесь также и о том, что невероятным напряжением всех народных сил, из года в год сжимая ради этого во всех остальных статьях государственный бюджет, – мы за десятилетие в 30-х годах создали вдоль всей нашей старой западной границы – от Балтики до Черноморского побережья – сплошную полосу долговременных укреплений, превосходившую по своей мощности во много раз так называемую «линию Маннергейма» – ту самую линию, на прорыв которой советские войска затратили почти полгода и заплатили за это сотнями тысяч жизней.

Объективные данные, за которые так горячо ратуют (на словах) почтенные «критики», целиком и полностью были на нашей стороне. И видимо, истинные причины поражений придется искать там, где очень не хочется авторам статьи – В СУБЪЕКТИВНЫХ ДАННЫХ, в людях, которые руководили подготовкой страны к обороне и обязаны были управлять войсками, когда на нее неожиданно обрушился мощный удар.

Хорошо известно, что для победы нужны не только соответствующие силы и средства. Необходимо еще и умение их применять – нужна современная военная теория, надо, чтобы войска были обучены в духе этой теории, нужны командные кадры, способные управлять войсками по-современному. К сожалению, у нас к началу войны ничего этого не имелось. В этом и заключена главная причина наших поражений в начале войны.

6. Командные кадры и подготовка войск

Об избиении командных кадров во времена сталинского лихолетья писалось немало. Сейчас любому, кто интересуется данным вопросом, известно об уничтожении, как «врагов народа» и «агентов иностранных разведок» – М.Н. Тухачевского, В.К. Блюхера, А.И. Егорова, И.П. Уборевича, И.Э. Якира, а также командовавших военно-морским флотом В.И. Орлова и В.П. Викторова; – о гибели ВСЕХ командующих военными округами и многих крупных организаторов партийно-политической работы в армии и на флоте.

Известно о том, что из армии были устранены: – ВСЕ командиры корпусов; ПОЧТИ ВСЕ КОМАНДИРЫ ДИВИЗИЙ, БРИГАД И ПОЛКОВ; ПОЧТИ ВСЕ члены военных советов и начальники политуправлений военных округов; БОЛЬШИНСТВО комиссаров корпусов, дивизий, бригад; около ОДНОЙ ТРЕТИ комиссаров полков; не поддающееся учету число нижестоящих командиров и политработников. Были также очень сильно прорежены ряды начальников штабов и штабных офицеров во всех перечисленных инстанциях – военных округах, соединениях и частях.

Массовые аресты производились, кроме того, в Генеральном Штабе, Наркомате обороны, Военных Академиях, в Разведке и Контрразведке. Арестовывали также средний и младший начсостав. При этом в ряде случаев по одной и той же должности было по несколько «заходов».

По самым скромным подсчетам, общие предвоенные потери в высших командных кадрах выражаются в громадных цифрах. И основная масса этих потерь приходится на наиболее опытные, занимавшие высокие должности, военные кадры.

Ни в одной войне, включая и Вторую мировую войну, ни одна армия в мире не несла таких потерь в высшем и старшем командном составе. Подобные потери не могут быть следствием даже полного военного разгрома. Во всяком случае, высший и старший командный состав капитулировавшей фашистской Германии и империалистической Японии понесли куда меньшие потери.

Но это – все факты известные. Их приводят многие авторы. Но при этом все они подчеркивают лишь моральную сторону – тот факт, что честных, ни в чем неповинных людей расстреливали, гноили в лагерях. Однако, здесь еще и другая сторона этого дела. И она не менее важна. Говорят же о ней очень мало и невнятно.

Эта, вторая сторона очень ярко выявляется на примере двух названных выше профессоров Академии Генерального Штаба. Ни один из них до середины 30-х годов не являлся на нашем военно-теоретическом небосводе звездой первой величины. А между тем в первую очередь были уничтожены такие выдающиеся военные теоретики и практики военного строительства страны социализма, как Тухачевский, Уборевич, Якир. За ними пошли другие, чьи имена были известны в военной теории или в практической военной деятельности.

Ценности типа Кулика не трогали, их продвигали по службе и повышали в воинских званиях, до маршальских включительно. Арестовывали же, в подавляющем большинстве тех, кто проявил храбрость и незаурядные военные способности еще в первую мировую войну, участвовал в февральской и октябрьской революциях, проявил себя, как талантливый военачальник в гражданскую войну. Это были командиры, много и плодотворно учившиеся, глубоко осмысливавшие прошлый боевой опыт, изучавшие ход развития современной жизни, практику боевой учебы советских войск, иностранный военный опыт и исходя из этого всего, строившие наши вооруженные силы, создавшие стратегию и тактику вооруженной защиты страны социализма, находившейся в капиталистическом окружении. Это были люди, разработавшие самую передовую в мире военную науку, создавшие армию, которой не было равной на земле. Это были коммунисты, воспитанные Лениным и его лучшими учениками. ЭТО БЫЛ КОСТЯК, ОСНОВА АРМИИ НОВОГО ТИПА.

И именно по этому костяку был нанесен сокрушительный удар. При этом были ликвидированы не только люди, образовавшие этот костяк. Подвергалось уничтожению и дело, которому они отдали все свои силы и незаурядный военный талант. Была выкорчевана созданная ими военная наука, сломаны и выброшены те научные принципы, на которых зиждилось до этого строительство советских вооруженных сил.

Но не только в этом гибельность тех диких репрессий. Ни с чем несравнимы те вредные последствия, кои были вызваны массовым и почти одновременным освобождением высоких должностей. Обезглавленные полки, бригады, дивизии, корпуса, военные округа, надо было кем-то возглавить. И вот началось так называемое «смелое выдвижение». Были, разумеется, среди «выдвиженцев» и честные, умные, военно-одаренные люди, хотя и недостаточно подготовленные для занятия тех должностей, на которые их выдвигали. Но очень большое количество их вербовалось из подхалимствующих бездарностей и просто малограмотных в военном отношении (а нередко – и в умении читать и писать) людей. Вчерашний только-только начинающий комроты вдруг «вырастал» до комбата, а то и до комполка: комбат становился комдивом. В таких условиях в командной среде пышно расцвел подхалимаж, карьеризм: клеветники и «стукачи» становились «верными учениками» Сталина.

Именно такие «кадры», – преимущественно малограмотные в военном и политическом отношении, да и в части общей грамотности, ЗАПОЛНЯЛИ К НАЧАЛУ ВОЙНЫ КОМАНДНЫЕ ДОЛЖНОСТИ, а офицеры, ОКАНЧИВАЮЩИЕ ВОЕННЫЕ АКАДЕМИИ, ОСЕДАЛИ в обезлюдевших высших штабах.

Приведу пример, достаточно наглядно характеризующий положение с военной подготовкой командиров. В ходе одного из инспектировании была проверена деловая квалификация 225 командиров полков. Оказалось, что только 25 из них окончили военные училища. У остальных за плечами имелись только курсы младших лейтенантов. Можно себе представить, что творилось ниже.

Чему же могли учить подчиненных подобные «кадры», тем более – в условиях, когда всё, чему учили до тех пор, признавалось вредительским! Кругом шла импровизация, исходившая либо от военно-неграмотных людей, либо от тех, кто боялся, как бы его не обвинили в проскакивании «вредительских» взглядов и установок. Импровизировали все. Даже Нарком Обороны не нашел ничего лучшего, как самолично заняться обучением пулеметчиков стрельбе из пулемета. И «Красная Звезда», без тени смущения, публиковала статьи и фотографии, прославлявшие подобную «деятельность» Наркома.

Солдаты, видя слабую подготовку своих начальников, отнюдь не проникались к ним доверием, а всячески раздуваемый психоз командирского «вредительства» порождал дополнительное недоверие к комсоставу, подрывая основу основ всякой армии – воинскую дисциплину. Таким образом, ВОЙСКА КРАСНОЙ АРМИИ, лишенные своих высокообразованных, опытных и авторитетных командиров, ВСТУПИЛИ В ВОЙНУ ВО ГЛАВЕ С ЛЮДЬМИ, СЛАБО ПОДГОТОВЛЕННЫМИ К КОМАНДОВАНИЮ, а нередко и вовсе к нему неподготовленными. При этом войска представления не имели о ведении боевых действий по-современному. Хуже того, ОНИ НЕ СЛЫХАЛИ ДАЖЕ О НОВЫХ СПОСОБАХ ВООРУЖЕННОЙ БОРЬБЫ.

Наш народ жестоко поплатился за то, что отдал на растерзание сталинско-бериевским заплечных дел мастерам свои ценнейшие кадры, своих лучших сынов. Колоссальные, ни с чем несравнимые потери, затронувшие каждую советскую семью, – результат, прежде всего, той страшной «чистки», которая была проведена Сталиным среди руководящих кадров во всех областях нашей государственной и общественной жизни. Если бы эти кадры к началу войны продолжали оставаться на своих постах, наши потери в войне были бы несравненно меньше. Их могло и вообще не быть, так как Гитлер мог и не решиться «скрестить шпагу» с плеядой наших блестящих известных всему миру, полководцев.

К сожалению, народ и партия слепо верили Сталину. У основной массы наших людей не возникало даже мысли о том, что с обороной, в которой было проявлено народом столько самоотверженной заботы, может быть что-то неладное. Давайте же хоть сейчас с открытыми глазами посмотрим, с чем и как мы встретили войну.

7. Как наши войска были подготовлены к отражению внезапного нападения врага

В военно-исторической литературе второй половины пятидесятых и первой половины шестидесятых годов неоднократно поднимался вопрос: были ли у руководства советской страны достаточные данные, свидетельствовавшие о подготовке гитлеровской Германии к нападению на нас. Некрич в своей книге убедительно показал, что были. «Критики» пытаются некоторые из этих доказательств опровергнуть. Пойдем им навстречу.

Предположим, – НИКАКИХ данных о подготовке Германии к нападению на СССР не было. Разве это хоть на йоту снижает ответственность руководства страны за неготовность : отражению внезапного нападения врага? Я не говорю, что в этом случае возникает ответственность также за отсутствие разведки. Но и без нее – разве имело право руководство не читаться с мировым опытом?

До нападения на нашу страну Германия совершила нападение на Польшу, Бельгию, Голландию, Данию, Норвегию, Грецию, Югославию. И везде она нападала внезапно, вероломно нарушая межгосударственные договоры. И везде приемы действий были одни и те же: внезапный авиационный удар о аэродромам с целью уничтожения авиации противной стороны на земле и удар танковыми клиньями на нескольких направлениях; затем стремительное развитие этих ударов при массированной поддержке авиации. К этому-то разве мы имели право не подготовиться, даже при всем нашем уважении к межгосударственным договорам?!

Вот давайте и посмотрим, как решались вопросы такой подготовки.

1. Аэродромная сеть в западных военных округах была развита очень слабо и не обеспечивала нормального размещения многочисленной авиации этих округов. Новое аэродромное строительство и реконструкция старых аэродромов, видимо, из боязни вызвать у Гитлера подозрение, что мы готовимся к нападению на него, велись не очень интенсивно, и к началу войны наша авиация продолжала размещаться весьма скученно на старых, давно и хорошо известных Германии аэродромах.

2. Зенитные средства в войсках имелись в мизерных количествах. Большая их часть была мало эффективной. В силу этих причин войсковой ПВО у нас фактически не было. Поэтому войска, при отсутствии надежного авиационного прикрытия, оказывались совершенно незащищенными от авиации противника.

Не организована была и ПВО аэродромов. Поэтому в случае внезапного нападения неприятельских эскадрилий, мы рисковали НАВЕРНЯКА остаться без авиации.

3. Перед самой войной была резко ослаблена способность войск к борьбе с танками: сняли с вооружения 45 мм противотанковую пушку и противотанковые ружья. Несколько раньше была снята с производства только что созданная нашими замечательными конструкторами многоцелевая 76 мм пушка «ЗИС». Эту пушку намечалось поставить, в частности, и на вооружение истребительно противотанковых частей. Но по прихоти Сталина, навеянной военно-неграмотными людьми, замечательная пушка была отвергнута, и конструкторам дали задание разрабатывать другую – 107 мм противотанковую пушку. Эта последняя так никогда и не была создана, а 76 мм «ЗИС», принятая на вооружение в ходе войны, верно служила войскам вплоть да окончания войны и проявила себя с самой лучшей стороны. Короче говоря, у нас было все, чтобы достойным образом встретить танки врага. Встречать же их пришлось, благодаря «заботам» правительства и верховного командования, ручными противопехотными гранатами и бутылками с горючей смесью.

4. Наши танковые войска, в связи с затеянным перед войной их переформированием, встретили войну в небоеспособном и малоспособном состоянии.

5. Укрепленные районы вдоль старой границы, построенные в 30-е годы, были не только разоружены, но и уничтожены: огневые сооружения частично передали колхозам и совхозам под овощехранилища, а остальные взорвали. Вдоль новой границы стали строить новую полосу укреплений, но, видимо, не желая вызвать неудовольствие гитлеровцев, вели строительство столь неторопливо, что к началу войны ничего готово не было.

Таким образом, на пути вероятного наступления врага на нашей территории не имелось ни одного заблаговременно подготовленного оборонительного рубежа, хотя народных средств на их строительство было затрачено колоссально много.

6. Но шедевром всех недомыслий, равнозначных прямому предательству (но называемых почтеннейшими «критиками» почему-то снисходительно: «ошибками», «просчетами» и «недостатками»), является вопрос приведения войск в боевую готовность. Покойный министр обороны СССР маршал Советского Союза Р.Я. Малиновский в «Военно-историческом журнале» № 6 за 1961 год пишет: «Войска продолжали учиться по-мирному, артиллерия стрелковых дивизий была в артиллерийских лагерях и на полигонах, зенитные средства – на зенитных полигонах, саперные части – в инженерных лагерях, а «голые» стрелковые полки дивизий – отдельно, в своих лагерях. При надвигавшейся угрозе войны эти грубейшие ошибки граничили с преступлением», (стр. 6-7, подчеркнуто мною. П.Г.)

Как видим, одно то, что войска в условиях надвигавшейся угрозы войны, продолжали учиться и располагаться по-мирному, – граничит с преступлением. А как же назвать весь показанный выше «букет»? Но ведь и это еще не все. Что можно сказать, например, о том, что план прикрытия, разработанный на случай внезапного нападения врага, не был введен в действие, а группировка войск была столь несуразной, что развязавший войну противник мог громить эти войска по частям!

Маршал Советского Союза А.А. Гречко, анализируя то, что произошло в первые дни войны, пишет, что в результате слабости нашего первого эшелона и большого удаления второго эшелона от первого (300-400 км) противнику, имевшему в составе своего первого эшелона около 63% всех соединений «Восточного фронта» удалось «нанести мощный первоначальных удар значительно превосходящими силами, захватить инициативу и атаковать войска наших приграничных округов по мере подхода их из глубины, по частям». (Военно-исторический журнал, № 6, 1966 г.).

Перечисленным не исчерпываются все так называемые «просчеты» в подготовке страны к обороне. Это – лишь то, что можно отнести к самым крупным из них. Но имеется еще много мелких. Чтобы вскрыть их все, надо провести ряд исследований. Здесь же можно лишь продемонстрировать, что мною отнесено к этим «более мелким просчетам».

Вот первый. Свыше половины войск Западного особого военного округа дислоцировалось в районе Белостока и западнее, то есть на территории, которая глубоко вклинивается в территорию вероятного противника. Такая дислокация была бы оправдана только в одном случае, если бы эти войска были предназначены к внезапному переходу в наступление. В противном случае они сразу оказывались в условиях полуокружения. Противнику стоило лишь нанести встречные удары у основания нашего вклинения, и окружение становилось полным. Получается, что мы сами загнали эти войска в мешок.

Второй пример. Созданные для войны запасы вооружения, боеприпасов и других материальных средств разместили вблизи от госграницы, даже впереди вторых эшелонов военных округов. С началом войны противник, естественно, захватил почти все эти запасы.

Примеров подобного рода можно привести сколько угодно. Таковы факты. Их можно только опровергнуть, если, под видом фактов я преподнес вымысел, или что-то извратил, но нельзя их замалчивать или отмахнуться от серьезного их рассмотрения такими заявлениями, какие делаются почтенными «критиками» Некрича: «Стремление односторонне и преувеличенно подчеркивать недостатки, ошибки, упущения и умалять, замалчивать большие свершения, самоотверженность и героизм советского народа – не новый прием его открытых врагов и мнимых друзей».

Да разве можно преувеличивать то, что описано выше?! Целой серией неразумных (или преступных – это без специального расследования еще не ясно) действий войска были поставлены в условия невозможности оказать врагу сколь бы то ни было эффективное сопротивление, а я должен писать о больших свершениях, происходивших в другое время и совсем по другому поводу! ШУТНИКИ!!!

Нет, уж лучше я возьму на себя еще и задачу показать какие последствия имело все описанное в ходе событий первых дней войны.

8. Что произошло в первые дни войны?

На рассвете 22 июня все ТРИ воздушных флота Германии одновременно перелетели советскую государственную границу и обрушили мощный удар на все аэродромы наших западных приграничных военных округов. Ввиду нашей полной неготовности к отражению такого удара, потери в материальной части оказались потрясающими. Большая часть самолетов была уничтожена на земле. А так как аэродромы были тоже сильно повреждены, это серьезно затруднило действия и тех наших самолетов, которые уцелели. Стремительное же продвижение обеспечивало фашистским войскам быстрый выход в районы нашего аэродромного базирования. В результате все, что не могло взлететь, пришлось уничтожить нам самим. А взлетело, ой, как мало! В течение первых трех-пяти дней мы лишились до 90% своей авиации. В силу этого последняя не смогла оказать никакой помощи своим войскам, которые как раз тогда очень в этом нуждались.

Немецкие наземные войска, создав на направлении своих ударов подавляющее превосходство в силах и средствах, на рассвете того же дня перешли советскую государственную границу. На пути этих войск, благодаря «гениальному предвидению» «великого вождя и учителя», оказались лишь незначительные силы пехоты, «очищенные» не только от танков, отправленных на формирование мехкорпусов, но и от артиллерии, зенитных средств и саперов, находившихся в это время далеко в тылу в своих специальных лагерях и на полигонах. К тому же эта «голая» пехота не была приведена в боеготовность. Так что же она могла поделать с массой внезапно навалившихся на нее танков и пехоты врага, наступавших при поддержке мощного огня артиллерии и минометов.

Кто чуть-чуть представляет себе войну, тот должен понять, какой действительный героизм был нужен, чтобы быстро опомниться от потрясающей, не мелькавшей до этого даже в воображении, внезапности и разрушительности вражеского удара, и не разбежаться в панике, не поднять руки, а вступить в бой с танками, имея в руках трехлинейную винтовку и ручные противопехотные гранаты. При этом начать воевать приходилось без дозволения вождя, что само по себе в те времена требовало немалого мужества. Москва, как известно (но далеко не всем!) только через 6 часов после начала гитлеровской агрессии дала наконец разрешение на открытие огня, а войска (какая «недисциплинированность»), открыли его сразу, как только увидели врага.

С каждой минутой положение нашей пехоты становилось тяжелее. Она несла неисчислимые потери и расходовала боеприпасы, не имея нормального их пополнения. Подмога к ней не подходила, а противник все наращивал силы, вводя вторые эшелоны и резервы. С рассветом у наших войск появился новый, очень страшный враг – фашистская авиация, которая выполнив задачу подавления наших ВВС на аэродромах, полностью переключилась на поддержку наземных войск. Отсутствие у нас войсковой ПВО позволило вражеской авиации действовать безнаказанно, нагло-издевательски снижаясь до бреющих полетов. ИМЕННО ТАК БЫЛО!!!

Но ретивые «критики» ничего этого и знать не хотят. Им подавай «героизм» и «великие свершения». Изложение действительных фактов – это для них «одностороннее» и «тенденциозное» подчеркивание «ошибок» и «недостатков», «просчетов» и «упущений». – Ну, что ж, пойдем, хотя бы частично, навстречу и расскажем… нет, не о великих свершениях – мы в начальном периоде войны их что-то не заметили. Если у критиков имеются на сей счет какие-либо данные, просим просветить и нас. Мы же расскажем здесь о героизме – героизме подлинном, примеров его в начальный период войны – бесчисленное множество.

Правда, это не тот казенно-напыщенный, так нравящийся ко всему равнодушным «критикам», героизм. Это – героизм непревзойденный, проявленный в те страшные дни бесчисленными героями, оставшимися в полной безвестности. Эти люди не бежали, со знаменем в руках, к поверженному рейхстагу, не кричали перед кинообъективом: «Вперед, за Сталина!». Они, будучи почти безоружными, грудью заслонили Родину и молча, без ложной патетики, отдали за нее свои молодые жизни. Об их-то героизме я и хочу рассказать.

Благодаря «мудрому» руководству, наша пехота осталась без артиллерийских противотанковых средств, и солдат открывал огонь по танкам из винтовки – бронебойной пулей. Если не было бронебойной, использовал обычную, ведя огонь по смотровым щелям. Он подрывал танк связкой ручных гранат или поджигал его, бросая ему на жалюзи бутылку с бензином и, чаще всего, платил за это жизнью. Именно из этой солдатской инициативы родилась идея ручной противотанковой гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Эта же инициатива указала на необходимость возвращения на вооружение противотанковых ружей.

Не мог смириться солдат (в это понятие я включаю и сержантов и офицеров-фронтовиков) и с безнаказанностью вражеской авиации. Он ведет по ней одиночный и групповой огонь из винтовок и ручных пулеметов. Он снимает колесо с повозки и пристраивает на него станковый пулемет, создавая таким образом, «зенитное сооружение» с круговым обстрелом.

Да, это был действительно героизм. Но рассказ о нем, полагаю, вызовет не только чувство гордости за наших людей, но и ненависть к тем, кто поставил их, этих людей в условия, в которых зашита от врага родной земли, советского народа не могла быть обеспечена даже массовым самопожертвованием.

Героизм был действительно массовый. И не только в пехоте, но и во всех родах войск, в специальных войсках и тылах. Но, несмотря на это, оказанное врагу, сопротивление было явно недостаточным. Это авторам безответственной и беспринципной статьи не мешало бы понять и запомнить.

Авиация, будучи подавлена на аэродромах, не смогла взлететь и потому не оказала противодействия немецкой авиации. Однако, в своей основной массе, летчики были готовы к свершению подвигов. А те, кому из них удалось подняться в воздух, доказали это всему миру. Подвиги Гастелло и Талалихина родились именно в те страшные дни. Но подавляющему числу подняться в воздух попросту не удалось. И, отходя на восток пешком, многие плакали от злости, глядя, как вражеские самолеты безнаказанно терроризируют войска и население. Они не знали, куда глаза девать от стыда. А им-то, ведь, стыдиться было нечего. Их поставили в условия бездействия. Как видим, не то что слабое, а почти полное отсутствие сопротивления уживается с героизмом.

Аналогичное произошло и с артиллерией. Ей, как и всем другим войскам, находившимся в специальных лагерях и на полигонах Москва утром 22 июня подала команду немедленно возвращаться в свои соединения. Просьбы отложить начало движения до наступления темноты были отвергнуты. Нарком обороны еще раз, и при том – в самой категорической форме, приказал начать движение немедленно. Это, мягко говоря, преступное распоряжение особенно губительно отразилось на артиллерии. Большая часть ее была в то время на узкой дороге. Конечно, каждый может представить себе даже сейчас, что происходило, когда на растянувшуюся по узкой дороге малоподвижную колонну конной артиллерии, совершенно не имевшую в своем составе зенитных средств, налетели пикирующие бомбардировщики и штурмовики.

Нередкими были случаи, когда командиры артиллерийских полков, потерявшие в результате нескольких, следовавших друг за другом, воздушных налетов, весь свой полк, пускали себе пулю в лоб.

Таким образом, в результате «мудрых» руководящих указаний наша пехота и танки остались не только без воздушного прикрытия и поддержки, но вынуждены были действовать и без помощи артиллерии. И, опять-таки, слабая артиллерийская поддержка войск, не противоречит тому, что артиллеристы действовали героически. Потеряв тяговую силу, они тащили уцелевшую материальную часть на себе, добывали тракторы и лошадей в колхозах, отбивали тягачами орудия и минометы у врага – и дрались до последнего снаряда, до последнего патрона, до последней гранаты. И уж не они, разумеется, виноваты в том, что в целом сопротивление врагу было слабым. Они сделали все, что могли, и даже – невозможное, но их поставили в условия, исключавшие возможность эффективного сопротивления.

А танкисты! Добровольно на костер шли во имя РОДИНЫ! Это не оговорка, и не литературный прием. Действительно, – на костер! Дело в том, что наши танки старых конструкций (как, впрочем, и германские того времени) очень легко загорались. Попадание в танк снаряда, как правило, вызывало немедленное его воспламенение. И огонь охватывал машину столь бурно, что экипаж, чаще всего не успевал ее покинуть.

Очевидно, что с такими танками, при отсутствии огневого сопровождения артиллерии, без поддержки авиации и без зенитного прикрытия, следовало придерживаться только одной тактики, пользуясь высокой подвижностью танков, в темное время суток, стремительно выходить на пути неприятельского наступления, занимать выгодные рубежи, и, окопав, и хорошо замаскировав свои машины, встречать открыто движущиеся танки и пехоту противника высоко эффективным огнем танков с места, из укрытия.

Многие на местах понимали это, но Москва требовала «танковых контрударов и контратак». И вот наши танковые лавы выходили в открытое поле – прямо навстречу шквалу огня ничем не подавленных танков и артиллерии противника, под удар его, не встречающей никакого противодействия, авиации. Несмотря на это, наши танки безостановочно шли вперед. И, вопреки здравому смыслу, некоторые все же дорывались до врага. И наносили ему большой урон. Но из таких атак редко кто возвращался. Только столбы черного дыма, пылающие машины и их обугленные остовы напоминали о разыгрывающейся трагедии, об атаках беспримерного мужества и героизма советских танкистов.

Иностранные исследователи опыта минувшей войны приходят к выводу, что при потерях, близких к 25% танковая атака захлебывается, и уцелевшие танки отходят. Советские же танкисты продолжали атаковать, пока оставалась хоть одна машина. Это ли не героизм! В течение первых двух-трех недель войны западные военные округа потеряли до 90% танков и более половины танкистов.

Вот какие люди встретили внезапный удар враг. Этим бы людям да хоть немного разумного руководства! К чему бы это привело, можно видеть на примере Киевского особого военного округа. Командование и штаб этого округа сумели сохранить управление в своих руках и не потеряли чувства подлинной ответственности. Поэтому все тяжкие последствия преступной подготовки к войне и неразумного вмешательства главного командования в те дни, когда она только началась, были несколько смягчены. Привело это к тому, что противник на данном направлении понес громадные потери и смог подойти к Днепру только во второй половине августа, то есть продвигался намного медленнее, чем на других направлениях – со средним темпом всего около 8 км в сутки. Этот определенный успех мог явиться хорошей исходной базой для ликвидации опаснейшего продвижения противника в центре и на левом фланге его «Восточного фронта». Но для этого нужно было разумное руководство нашего главного командования или хотя бы его невмешательство. К сожалению, оно вмешалось в полной мере неразумно, если не преступно, и… произошла киевская трагедия. Достигнутый героизмом войск успех был обращен во вред общему делу сопротивления врагу, в гибель всей нашей военной группировки на Украине.

Сталинский режим, если у него и был когда-нибудь разум, под влиянием внезапного удара гитлеровцев полностью его утратил.

В первый день войны нарком обороны отдал войскам западных военных округов ТРИ, в корне противоречащих друг другу директивы. К их выполнению никто даже и не приступал, так как они совершенно не соответствовали обстановке. Однако, сумятица, растерянность, отчаяние от безнадежности при таком командовании были только во много раз усилены в исключительно сложной и без того обстановке. Самим фактом своих директив главное командование лишило возможности командующих округов предпринимать что-либо по своей инициативе.

Гибельность положения возрастала тем более, что, потеряв разум, сталинский режим не утратил своей свирепости. За инициативу, которая не нравится «вождю» или ближайшему его окружению, можно было лишиться головы.

Свою свирепость этот режим не замедлил продемонстрировать как можно нагляднее. Объектом был избран штаб Западного особого военного округа. Скорый и бесспорно неправый суд приговорил командующего войсками, начальника штаба и начальника связи округа к расстрелу. Приговор немедленно привели в исполнение, о чем и было сразу же доведено до войск. В результате этого: – важнейшее направление, где развивался главный удар наступавшего врага, осталось без руководства. Пусть это руководство было слабым – об этом сказано выше. Но его, особенно в ходе уже идущих боевых действий, надо было спокойно и продуманно укреплять, а не громить, еще более раздувая недоверие всех ко всем.

Остальные командующие войсками фронтов были приведены этим процессом, естественно, в шоковое состояние. Кто же рискнет – после такого суда! – оспорить, пусть даже самое глупое, распоряжение Москвы или в чем бы то ни было проявить инициативу, не получив предварительного одобрения?

А положение можно было спасти только разумным проявлением инициативы снизу, в сочетании со спокойно продуманной корректировкой действий войск сверху. Ничего этого, к сожалению, не было. Москва, очнувшись от первого психического потрясения, продолжала свирепствовать. Войска, выдвигаемые из глубины страны, из тыла, на закрытие брешей, получали распоряжение «расстреливать предателей, открывших фронт врагу». И вот, героев, которых я только что описывал, людей, многие дни и ночи, беззаветно сопротивлявшихся врагу и с трудом прорвавшихся к своим – встречали расстрелами. Под расстрел попадали солдаты и офицеры службы тыла, пехотинцы, оставшиеся без материальной части летчики, чудом спасшиеся из горящих танков танкисты, артиллеристы, сотни километров тащившие на себе уже бесполезные – без снарядов! – орудия. А на следующий день, те, кто расстреливал, сами попадали в окружение и в дальнейшем их могла ожидать судьба расстрелянных ими вчера.

Только отсутствие сплошного фронта, да полная дезорганизованность всей системы управления спасли от поголовного бессмысленного истребления сотни тысяч людей. Тех, кто уцелел, в покое не оставили. Для них была изобретена, как позорное пятно на всю жизнь, презрительная кличка «окруженец». Основная их масса прошла через лагеря и штрафные части.

Мы знаем, что после окончания войны все возвращавшиеся из плена попадали в сталинско-бериевские лагеря, и многие провели там годы. Даже возглавлявший героическую оборону Брестской крепости майор Гаврилов был освобожден из лагерей только после XX съезда партии. Если сопоставить эти факты со всем описанным выше, то выходит, что Сталин и его ближайшее окружение буквально с первых дней войны и до ее последних часов были озабочены больше всего отысканием «козлов отпущения» и уничтожением или приведением к молчанию живых свидетелей трагических событий начала войны.

Таковы героические дела советских воинов и «удивительные» поступки верховного руководства страны. Все изложенное невольно наталкивает на очень тревожный вопрос – а так ли уж полезна была для нашей страны предвоенная внешняя политика сталинского руководства?

9. Что было достигнуто сталинской «оттяжкой войны» на два года

Рассмотренные события, как видим, отнюдь не утешительны. Но в наиболее распространенных исторических трудах, ведущих свою родословную от сталинских времен, нас убеждают, что могло быть значительно хуже, если бы не… «мудрая внешняя политика» советского правительства. Главное достижение внешней политики авторы таких трудов видят в том, что она не позволила уже в 1939 году канализировать гитлеровскую агрессию в сторону Советского Союза и дала нашей стране выигрыш в два года.

Я не специалист в дипломатии, но, зная прошлое, невольно задаю вопрос: а что такое выигрыш времени? До сих пор считалось, что определить это можно лишь оценкой сделанного. У нас же почему-то ограничиваются голословными утверждениями: «Мы выиграли два года и использовали их для укрепления обороноспособности страны». Думаю, что это заявление никого удовлетворить не может. Чтобы выяснить действительно ли произошел выигрыш, или же предоставленное нам историей время было безнадежно упущено, надо посмотреть, что за эти годы успели и чего не успели из того, что должны были успеть.

Итак, что же мы успели? – 1. Отодвинуть государственную границу на запад – на 200-300 км. и, в связи с этим, поспешно уничтожить старые укрепленные районы – всю огромную, дорогостоящую оборонительную линию от моря и до моря. 2. Удвоить численность своих вооруженных сил. 3. Наглядно продемонстрировать не только перед гитлеровцами, но и перед всем миром неготовность нашей армии к ведению современной войны (в советско-финском военном конфликте). 4. Расформировать танковые батальоны стрелковых дивизий и начать формирование мех. корпусов. 5. Сосредоточить мобилизованные запасы в угрожаемой близости от государственной границы. 6. Снять с вооружения 45 мм противотанковые пушки и противотанковые ружья, а с производства – 76 мм пушки «ЗИС». 7. Упрятать в тюрьму ряд ведущих конструкторов вооружения и боевой техники, а некоторых даже расстрелять, в том числе автора знаменитой «Катюши».

Ну, а чего мы не успели? – 1. Произвести перестройку промышленности на военный лад. Даже мобилизационного плана не было. Это дикость с точки зрения военной науки, но факт остается фактом – приняли его только в июне 1941 года, перед самой войной. 2. Организовать массовый выпуск новой боевой техники и вооружения, законченных конструкторской разработкой в 1939 году. Не запустили в серийное производство новые истребители, пикирующие бомбардировщики и штурмовики, которые по своим тактико-техническим данным значительно превосходили соответствующие немецкие машины. Тоже самое произошло и с нашими отличными танками «Т-34» и «KB»: они тоже не были запущены в серийное производство. Что же касается «Катюши», то ее вообще отложили, не создав даже опытного образца. Первая батарея этих грозных боевых машин начала создаваться уже в ходе войны. 3. Расширить и усовершенствовать аэродромную сеть. 4. Сформировать и обучить мех. корпуса. 5. Привести войска в боевую готовность. 6. Построить укрепленные районы вдоль новой границы.

Как видим, мы успели сделать все, что ослабляло нашу оборону и не успели того, что ее укрепляло.

Ну, а чего мы добились в эти годы в смысле упрочения своих международных позиций?

Мы потеряли всех наших потенциальных союзников в ЮГО-ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ и на БАЛКАНАХ и полностью изолировались от тех, кто уже вел борьбу с Германией. Не знаю, как это выглядит с точки зрения дипломатии, но, во всяком случае, это противоречит принципу – строить внешнюю политику на использовании противоречий в капиталистическом мире. Сталинское правительство отошло от этого принципа. Оно добровольно привязало себя к военной колеснице германского фашизма и в течение почти двух лет покорно плелось за этой колесницей как бык, ведомый на убой.

В самом деле, если пакт «О ненападении» можно как-то оправдать, то зачем понадобился договор «О ДРУЖБЕ И ГРАНИЦЕ»? Зачем нужно было скрупулезно выполнять обусловленные договорами поставки в Германию, ведшую агрессивную войну, если она своими обязательствами по этим же договорам полностью пренебрегла? Почему мы не предприняли решительных шагов даже тогда, когда нам явно начали «оттаптывать ноги», ввели войска в Румынию и Болгарию, захватили Грецию и Югославию, сосредоточили крупную военную группировку вблизи от нашей границы в Польше?

Бытует довольно распространенный предрассудок, будто советское правительство вело себя описанным образом сознательно, чтобы не вызвать у фашистского агрессора раздражения и не дать ему тем самым повода для нападения на нас. Не в меру усердным защитникам сталинской политики в отношениях с Германией не мешало бы припомнить басню Крылова «Волк и Ягненок». Так же, как волк в этой басне нашел повод, чтобы съесть ягненка, так и агрессор, если будет уверен в своей безнаказанности, всегда найдет повод для нападения. Единственный аргумент, с помощью которого можно заставить агрессора отказаться от своего намерения, – СИЛА.

10. Что же вредно для Родины?

В минувшую войну не было государства, которое оказалось бы менее подготовленным к внезапному нападению, чем Советский Союз. А между тем, во всех странах, бывших в войне с гитлеровской Германией нашими союзниками, в связи с ошибками, допущенными у них перед войной, было так или иначе произведено разбирательство.

Англия отстранила свое правительство (Чемберлена) только за то, что оно не сумело предотвратить развязывание войны в невыгодных для Англии условиях, то есть – лишь за ошибки во внешней политике – за Мюнхен.

США провели парламентское расследование в связи с единственным за всю войну случаем внезапного нападения на их вооруженные силы. Имеется в виду случай внезапного нападения японского военно-морского флота на военно-морскую базу США на Тихом океане ПИРЛ-ХАРБОР.

Франция судила свое правительство за то, что оно допустило поражение своей армии, которая, кстати говоря, была вся в целом намного слабее войск наших западных военных округов, особенно в военно-техническом отношении.

А вот за ошибки нашего правительства, равнозначные невиданной измене, расплатился только народ. Расплатился, во-первых, невероятными по масштабу потерями на фронте. Гитлеровцы на всех фронтах Второй мировой войны – на Востоке, Западе, Юге и в Африке – потеряли убитыми и умершими от ран около 4 миллионов человек, а мы – только на советско-германском фронте – 13,5 млн., то есть в ТРИ С ПОЛОВИНОЙ РАЗА БОЛЬШЕ. Расплатился наш народ, во-вторых, жизнями миллионов людей, погибших во время гитлеровской оккупации. Расплатился, наконец, в-третьих, миллионами репрессированных во время войны и в послевоенный период защитников нашей Родины, ее воинов-солдат и офицеров, проявивших в беззаветной борьбе с вторгшимся противником чудеса храбрости и героизма.

Никто из непосредственных виновников того, что наша страна перед лицом агрессии оказалась беззащитной, никакой ответственности – даже моральной! – не понес.

Это странно, почти неправдоподобно, но, учитывая то, что было вскрыто на XX съезде партии, вполне объяснимо. Гораздо труднее объяснить появление рассматриваемой статьи теперь, статьи – не только пытающейся извратить и упрятать подальше правду о наших поражениях, но и недвусмысленно угрожающей всем, кто хочет приподнять завесу над этой правдой. Да еще где! – в печатном органе института МАРКСИЗМА-ЛЕНИНИЗМА. Зачем и кому понадобилась такая статья? Нельзя поверить, что это инициатива авторов или ваша, товарищ редактор. Нет, на статью имеется влиятельный заказчик! Есть, значит, силы, и видимо, силы существенные, которые заинтересованы в том, чтобы о начальном периоде вообще ничего не писали. Статья в вашем журнале – это попытка отнести начальный период войны, не считаясь с насущными интересами обороны, в разряд «табу».

Очень тревожные вопросы возникают в связи с этой статьей: – чьим интересам она служит? кто боится правды о начальном периоде войны? что это за силы, которые в прямой ущерб советскому народу и обороноспособности нашей страны, упорно добиваются, чтобы об этом периоде все же забыли? где они эти силы, кто они?

Это – страшные для нашей страны силы! Особенно своевременно бить тревогу об этом сейчас, когда в мире все меньше спокойствия, когда новая мировая война стоит буквально у порога. И, если в этих условиях не только живы, но и пользуются влиянием силы, которые при подготовке минувшей войны, совершили то, что можно назвать только одним именем – ИЗМЕНА – об этой опасности следует кричать в полный голос.

Пора, наконец, твердо сказать – ХВАТИТ! Довольно прекраснодушия и пустых славословий. Совесть человеческая не может больше мириться с лицемерием и ложью. Нельзя позволять никому больше прятаться за героизм тех безвестных героев, что погибли по прямой вине любителей болтать о героизме мертвых. Нельзя больше мириться с глумлением над памятью погибших, с амнистией изменникам – бывшим и будущим. Все члены ленинской партии, все сознательные граждане обязаны потребовать главного расследования настоящих причин поражения в начальный период войны. Это поднимет международный авторитет нашей Родины: укрепит ее обороноспособность, извлечет из небытия имена таких героев, как предшественник Голикова по Разведупру Генерального Штаба генерал-лейтенант авиации Проскуров, который пошел на смерть от руки сталинско-бериевских палачей, но не стал давать о противнике угодные Сталину лживые сведения. Это послужит, наконец, хорошим предостережением для нынешних и будущих руководителей вооруженных сил.

11. Кто же виноват?

Ответить полностью на этот вопрос может только глубокое и всестороннее гласное расследование. Но то, что мне известно, считаю долгом сказать уже здесь.

ГЛАВНЫМ ВИНОВНИКОМ, бесспорно, являлся СТАЛИН и возглавлявшееся им ПРАВИТЕЛЬСТВО. В этом – как я уже упоминал – признался даже он сам, выступая в Кремле 24 мая 1945 года.

Персональную ответственность за все описанное выше, то есть за действия, равносильные прямому содействию фашистам, должны, кроме того, нести следующие лица:

К.Е. Ворошилов, который многие годы стоял во главе Красной Армии, а затем, вплоть до начала войны, был заместителем председателя Совнаркома по оборонным вопросам. Именно при его руководстве армией в ней было произведено описанное выше опустошение в кадрах. За несколько десятилетий ношения военной формы, а затем и маршальской звезды, он не удосужился всерьез заняться военным делом, поэтому так и не понял сути созданной в конце 20-х и начале 30-х годов передовой советской военной науки и возглавил ее уничтожение. Он же санкционировал все ошибочно преступные действия в области оснащения армии вооружением и боевой техникой. Он же соучаствовал в кровавой расправе над самыми крупными полководцами нашей страны.

С.К. Тимошенко, сменивший Ворошилова на посту наркома обороны и продолжавший его преступно-саботажническое отношение к вопросам подготовки страны к обороне, должен разделить вместе с ним и ответственность.

В числе первых фигур следует поставить и Ф. Голикова. Это он накануне войны возглавлял Разведывательное управление Генерального Штаба и преднамеренно поставлял правительству заведомую ложь и дезинформацию о противнике – лживые, но угодные Сталину сведения о составе и группировке войск фашистской Германии. Даже один из двух «критиков» книги Некрича, так боящийся правды о начале войны (Г.А. Деборин), выступая на упоминавшемся обсуждении в институте марксизма-ленинизма, назвал поведение этого дезинформатора преступным.

Совершенно особо стоит вопрос еще об одном человеке – из главных, ответственных за поражения начального периода войны. Я имею в виду маршала Советского Союза Г.К. Жукова. Своей самоотверженной полководческой деятельностью в ходе войны и незаурядными военными дарованиями он снискал мировую известность и глубокое уважение советского народа. И все же мы не вправе замолчать тот факт, что накануне войны Георгий Константинович занимал пост начальника Генерального Штаба и был, следовательно, тем лицом, которое несло главную ответственность: за боеготовность войск, за отвечающее современным требованиям строительство вооруженных сил, за соответствие военно-теоретических взглядов достигнутой ступени развития военного дела и за правильность оценки боевой мощи противника.

По своим тогдашним знаниям и опыту он, бесспорно, не мог нести ответственности за все это. Должность начальника Генерального Штаба была ему в то время явно не по плечу. Чтобы убедиться в этом, достаточно напомнить, что: 1) это он санкционировал, в преддверии войны, уничтожение старых, но вполне современных и являвшихся преградой на путях вероятного наступления врага, укрепленных районов, 2) переформирование танковых войск было затеяно по его личному настоянию, 3) он не смог правильно оценить противника, величину нависшей над страной угрозы, определить, хотя бы приблизительно, сроки возможного нападения врага и доверял явно дезинформаторским сведениям начальника Разведупра Голикова.

Не подлежит сомнению, что Жуков, прошедший через горнило войны, не допустил бы не только таких грубых, но и менее существенных ошибок. Так почему же он не напишет об этом? Вряд ли можно поверить, будто человек с его умом станет рассчитывать на то, что происшедшее с ним удастся скрыть от истории. Думаю, он прекрасно понимает, что его имя будет сохранено в чистоте лишь при условии, что он самокритично проанализирует всю предвоенную обстановку и деятельность руководимого им Генерального Штаба. И, если он не сделал этого до сих пор, то, очевидно, есть причины, от него независящие. Будем надеяться, что у него достанет гражданской доблести, чтобы преодолеть все препятствия и помочь народу раскрыть тайны, до сих пор окутывающие ту трагедию, что творилась за кулисами.

12. Ответственность историка

Чтобы ближе подойти к истине, мы обходились до сих пор без материалов книги Некрича, без ее анализа. Теперь, когда письмо Вам, товарищ редактор, подошло к концу, приспело время и для этого.

Что же сделал Некрич? Он задался целью написать – и написал! – книгу о причинах поражения наших войск в начальный период войны. Искал он эти причины, как и должен был их искать любой нормальный исследователь, в событиях, предшествовавших войне.

Каков же результат исследований Некрича? Почти во всех вопросах исследователь пришел к тем же результатам, что и изложенные в данном письме. Но у него все подано во много крат мягче, округлей, приглаженней. Кое-чего в книге не хватает, – например, – соотношения сил сторон к началу войны. Есть вопросы, освещенные неверно, например, – развитие советской военной теории. Далеко неполно, и потому неверно, освещен вопрос о командных кадрах Красной Армии. Совершенно нет анализа влияния сталинской политики массовых репрессий на обороноспособность страны.

Мною последний вопрос тоже затронут лишь частично – только в специфически военном аспекте. Но аресты-то шли ведь во всех областях, во всех звеньях государственной, политической, культурной и хозяйственной жизни страны и тем решающим образом подрывали и расшатывали наш общественный строй во всех отношениях. Накануне войны и в ходе ее в лагеря были заключены миллионы годных к военной службе мужчин, многие из которых являлись крупными специалистами народного хозяйства. Охраняли этих оврагов народа» сотни тысяч молодых и здоровых, нужных на фронте, мужчин. И это было в то время, когда в стране призывной контингент был исчерпан, а потребности в пополнениях оставались совершенно неудовлетворенными. Все эти лагеря и их охрана тяжелым бременем ложились на бюджет страны, самым серьезным образом подрывали ее обороноспособность. Однако, вопрос этот еще только ждет своего исследователя.

С другой стороны, в партийных, советских, хозяйственных и других организациях шло, как и в армии, «смелое выдвижение». Люди, абсолютно неподготовленные к руководству и просто бездарные, но подхалимы, клеветники и «стукачи» пролезали на теплые местечки. Пышно расцветал карьеризм и его неизбежный спутник – очковтирательство.

На базе развивавшегося подхалимажа укреплялся, затвердевал, можно сказать, матерел бюрократизм. Этому способствовало и то, что Сталин усиленно подкармливал высших сановников сверхвысокими (и даже засекреченными от всех) окладами, персональными машинами и дачами, денежными пакетами, орденами и званиями. Это тоже ложилось тяжелым бременем на бюджет и подрывало боеспособность аппарата: инициатива глохла, расцветало бездумное повиновение, интересами дела поступались в интересах места. Может быть, именно поэтому и из этого проистекали такие явления, как «голиковщина» – докладывание не того, что есть, а того, что может понравиться начальству. Этот вопрос, опять-таки, нуждается в специальном исследовании. Таких исследований у Некрича нет. Но винить его за это нельзя. Он – первый. И хорошо уж то, что он поднял хоть краешек над тайнами, бывшими долгое время укрытыми от глаз широких народных масс. Единственно, за что следовало на него посетовать, так это за то, что он всячески смягчает выводы, обходит острые углы, и потому у него, при всей правдивости приводимых фактов, получается, что были, все-таки лишь «ошибки», «просчеты», «недостатки» и «упущения», за которые ответственность несет один Сталин. А это – далеко не вся правда.

Но можно ли и за это винить Некрича? Безусловно, НЕТ! И лучшее доказательство этому – «критика» его книги в вашем журнале. Эта «критика» показывает, что Некрич повел исследование в правильном направлении, что идя таким путем, можно дойти до истины. И те, кто этой истины боятся, всполошились. Они предприняли попытку ошельмовать Некрича и застращать других историков.

Твердо верю, что и у Некрича, и у всех подлинных историков-марксистов найдется достаточно гражданского мужества, чтобы не испугаться жалких, но силящихся выглядеть пострашнее, вредных нашей стране шаманских заклинаний дебориных, тельпуховских и прочих пропагандистов лжи, жрецов сталинской исторической лженауки. Те, кто не испугался, обязаны продолжить исследование рассмотренного нами периода и добиться, в интересах нашей Родины, полного установления истины.

А тем, кто подобно Г.А. Деборину и В.С. Тельпуховскому, будут и дальше противодействовать правде, совершая тягчайшее преступление перед НАРОДОМ И РОДИНОЙ, – не мешало бы припомнить мудрое и справедливое замечание великого Сервантеса: – «Лживых историков надо казнить, так же, как ФАЛЬШИВОМОНЕТЧИКОВ».

Григоренко, Петр Григорьевич.

6.12.67.

Л.П. Петровский Дело Некрича

ПЕТРОВСКИЙ Леонид Петрович – научный сотрудник Института славяноведения и балканистики РАН. Работа выполнена при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (93-06-10197).

31 августа 1993 г. в Бостоне после непродолжительной, но тяжелой болезни на 73-м году жизни умер историк Александр Моисеевич Некрич. До 1976 г. он был советским ученым.

Человек, который впервые сделал вывод, что «2 x 2 = 4», – был великим математиком. Тот, кто из отечественных исследователей первым убедительно показал, что сокрушительное поражение Советского Союза в начальный период Отечественной войны (1941-1942) явилось следствием преступной политики сталинского руководства, – был если не великим историком, то во всяком случае выдающимся гражданином, подлинным патриотом. Этот человек – A.M. Некрич (1920-1993). О его жизни и творчестве рассказывает научный сотрудник академического Института славяноведения и балканистики Л.П. Петровский. Личность столь же примечательная, как и герой очерка. И, безусловно, заслуживает того, чтобы быть представленным читателям более подробно. Л.П. Петровский (род. в 1933 г.) – историк и журналист. Два поколения семьи Петровских в истории партии большевиков сияют звездами первой величины. Дед Г.И. Петровский – «всеукраинский староста». Бабушка Д.Ф. Петровская – единственная женщина, избранная в Учредительное собрание от партии большевиков. Отец нашего автора П.Г. Петровский – участник штурма Зимнего дворца, герой гражданской войны. Впоследствии он систематически выступал против Сталина. Убежденного антисталиниста трижды исключали из партии (1929, 1931, 1932), четыре раза его судила Военная коллегия Верховного Суда СССР (1932, 1933, 1937, 1941). Вместе с другими политзаключенными П.Г. Петровского расстреляли в Орловском тюремном централе. Дух бунтарства унаследовал его сын. Л.П. Петровский одним из первых глубоко осознал антинародную суть послесталинского режима и смело вступил с ним в неравный бой. Его высоко ценили А.Д. Сахаров, A.M. Некрич, П.Г. Григоренко. Он был всего лишь научным сотрудником Музея В.И. Ленина, между тем в июне 1967 г. члены политбюро и секретари ЦК КПСС числом девять человек словно важнейшим государственным делом занимались его судьбой – решили отовсюду изгнать, оставить без средств к существованию.

Опасная профессия

Научная карьера Александра Некрича до второй половины 60-х годов складывалась весьма удачно. Обладая талантом историка-исследователя и публициста, он пишет свои работы ярко, увлекательно, страстно. Не без препятствий, но довольно быстро защищает кандидатскую и докторскую диссертации, становится старшим научным сотрудником Института истории АН СССР, его рекомендуют для избрания в члены-корреспонденты Академии наук. Но более важно, что именно он был одним из первых в СССР специалистов, глубоко осознавших необходимость перехода от тяжеловесных исследований к жанру научно-популярному, столь остро необходимому широким массам. Одна за другой выходят его работы «Война, которую называли «странной»», «Внешняя политика Англии», «Государственный строй и политические партии Великобритании»… Словом, все шло по восходящей линии.

И все рухнуло в одночасье. В 1965 г. в издательстве «Наука» вышла книга «1941.22 июня». Весь тираж – 50 тысяч экземпляров – был раскуплен мгновенно.

Для любого ученого появление новой книги – событие счастливое. Для Некрича оно обернулось трагедией. Прервалась на долгие десять лет не только блестящая научная карьера – полетела под откос человеческая судьба. Последовало исключение из партии (1967), представление в «членкоры» было немедленно отклонено, о публикации работ стало немыслимо даже мечтать. Репрессиям подверглась и опальная книга «1941. 22 июня». Циркуляром Главлита ее изъяли из массовых библиотек, а центральным было предписано заточить брошюру в узилище – спецхран.

Что же представляло собой крамольное издание?

В книге рассматривалась проблема исключительно острая – начало Великой Отечественной войны. Праздновалось двадцатилетие Победы. И миллионы тогда еще здравствующих фронтовиков задавались вопросом: почему враг дошел до Москвы, до Волги, до Кавказских гор? Новые поколения входили в жизнь с теми же вопросами. Почему в 1941-1942 гг. Красная Армия потерпела сокрушительное поражение, почему противнику удалось захватить половину европейской части страны, почему погибли на фронтах и на оккупированной территории более 25 миллионов советских людей? На основе глубокого исследования наших поражений автор мастерски обнажал перед читателем скрытые причины войны. Книгу отличали широкая источниковедческая база, введение в научный оборот новых документов и материалов, насыщенный научно-справочный аппарат. Автор заново решил ряд вопросов предыстории войны, основательно аргументировал свою позицию, опираясь на факты, новейшие данные, архивные источники. Особенно убедительными оказались разделы, посвященные влиянию Сталина и сталинизма на боеготовность Красной Армии. В книге четыре главы: «Подготовка к нападению», «Советский Союз перед нападением гитлеровской Германии, «Предупреждения, которыми пренебрегали», «Накануне». Завершал повествование краткий раздел «Великий подвиг народа».

Автор детально проанализировал причины победы гитлеровской идеологии в Германии, события, связанные с приходом фашистов к власти, их внешнеполитический курс, захват и порабощение почти всей Европы. Будто в калейдоскопе, сменяют друг друга картины, приближающие вермахт к нападению на СССР.

Следует отметить, что уже с первых строк читатель понимает, что перед ним страстный и опытный мастер исторического повествования, хорошо осведомленный в вопросах политики, экономики, дипломатии и военного дела, умеющий обработать материал и придать ему безупречную литературную форму.

Перед нами развертывается картина приезда Гитлера в штаб командующего немецкой группой армий «А» генерал-полковника фон Рундштедта, расположенного в маленьком городе Бастонь в Арденах. 10 мая 1940 г. немецко-фашистские войска начали здесь тщательную подготовку боев на Западе. В течение недели они рассекли фронт союзников, форсировали Маас и обратили в бегство французские, бельгийские и английские войска. В те дни, опьяненный успехом, Гитлер вернулся к мысли о нападении на Советский Союз. Автор цитирует «Майн кампф» («Моя борьба»), где еще в 20-е годы будущий фюрер писал, что после побед на юге и западе начнется «великий поход на Россию». Некрич цитирует впервые изданную в Германии в 1961 г. «Вторую книгу Гитлера» – ее идеи тысячи раз повторяли фашистские пропагандисты. «Вся Россия, – заявлял Гитлер накануне прихода к власти в 1933 г. – должна быть расчленена на составные части. Эти компоненты являются естественной имперской территорией Германии».

Для раскрытия темы автор умело привлек зарубежные источники. Потом ему поставят на вид, что из 260 ссылок более 160 иностранные: Архив МИД Германии, опубликованные на Западе дипломатические и военные документы США и Англии. Многие читатели получили возможность впервые познакомиться с материалами Верховного командования и службы безопасности третьего рейха.

В первой главе перед читателем предстают деятельность немецкой разведки, дипломатические баталии, «12 заповедей» экономического порабощения Советского Союза, изложенные Герингом в «Зеленой книге». Показан захват фашистами Европы, появление директивы № 21 (План «Барбаросса»). Во второй главе автор рисует картину подвига советского народа, который, несмотря на сталинизм, делал все возможное для укрепления оборонной промышленности, для подготовки Вооруженных Сил к отражению агрессии.

В третьей и четвертой главах раскрывается трагическая картина крупнейших ошибок Сталина и его ближайшего окружения, их преступления. В книге приподнимается занавес над тайнами, которые десятки лет скрывались от народа. Это достигается умелым сочетанием новых архивных документов с мемуарными источниками. Привлечены воспоминания маршалов и генералов, которые после XX и XXII съездов партии получили возможность поведать правду о просчетах и преступлениях сталинского руководства.

В частности автор привлек для раскрытия темы воспоминания Малиновского, Захарова, Голикова, Тюленева, Сандалова, Болдина, Родимцева, Тодорского, Суслопарова.

С достаточной определенностью в книге показано истребление Сталиным 40 тыс. командиров Красной Армии, обладавших бесценным опытом управления войсками в условиях боевых действий, отмечались и такие факты, как нехватка новых аэродромов и скученность авиации на старых, известных Германии (в результате за три дня СССР лишился 90% авиации), разрушение укрепленных районов вдоль прежней границы еще до того, как были построены новые оборонительные рубежи, пренебрежительное отношение к данным разведки: донесения Рихарда Зорге, «Красной капеллы», погранвойск, предупреждение Черчилля – все это осталось без должного реагирования. В книге отмечалось также, что центр разрешил открыть ответный огонь только через шесть часов после начала войны, что отсутствовал мобилизационный план перестройки промышленности, что СССР поставлял в Германию (1939-1941) стратегически важные материалы, тогда как она злостно уклонялась от выполнения своих обязательств… По понятным причинам A.M. Некрич еще не мог сказать о многом, но он сделал смелый шаг к истине. Впервые был поставлен вопрос о виновности тогдашнего государственного и партийного руководства в поражениях на фронтах Великой Отечественной войны и гибели миллионов людей.

Вскоре после выхода книги в свет она получила положительную оценку на страницах журнала «Новый мир», а также в коммунистической печати Польши, Чехословакии, Венгрии, ГДР, ФРГ, Австрии, Великобритании, Италии, Бельгии, Швейцарии, а издательства ЦК компартий Польши, Чехословакии и Венгрии выпустили ее в 1967 г. соответственно 15, 10 и 16-тысячными тиражами.

Между тем круг людей, которые открыто могли протянуть автору руку, становился все уже и уже. У власти пребывали соучастники сталинских преступлений, и исторические экскурсы Некрича они воспринимали как разоблачения, как подрыв основ постсталинского режима. И защищались от правдолюбца всей мощью репрессивного аппарата, поднаторевшего к этому времени в бескровной борьбе с инакомыслием.

Не выдержав травли, Некрич в 1976 г. вынужден был эмигрировать. Сначала в Великобританию, а затем в США, где работал в Русском исследовательском центре Гарвардского университета. За рубежом он опубликовал ряд работ – «Депортированные народы» (Нью-Йорк, 1978), «Отрешись от страха. Воспоминания историка» (Лондон, 1979) и др.

Так отечественная историческая наука потеряла одного из лучших исследователей.

Борьба за правду

30 января 1966 г. «Правда» публикует статью «Высокая ответственность историков». Ее авторы Е. Жуков (академик-секретарь Отделения исторических наук АН СССР), В. Трухановский (его заместитель) и В. Шунков (главный редактор ведущего исторического журнала «Вопросы истории»). В феврале 1966 г. на стол «главного идеолога» партии М. Суслова ложится письмо-протест шести докторов наук. Среди них Александр Некрич. «Авторы статьи, – говорится в письме, – призывают советских историков к борьбе против космополитизма. Из контекста статьи ясно вытекает, что эту борьбу историки должны вести в своей собственной среде. Мы хорошо помним, что под видом борьбы против космополитизма в период культа была развернута кампания, имеющая тяжелейшие последствия для нашей партийной, общественной, научной и культурной жизни. Достаточно напомнить, что под флагом борьбы против космополитизма была совершена расправа с генетиками, принесшая огромный вред биологической науке. Расправа творилась и в других областях науки, в том числе и исторической, в области литературы, культуры и т.д. Авторы статьи должны понимать, что их призыв может быть воспринят как призыв к травле ученых, не разделяющих взгляды тт. Жукова, Трухановского и Шункова…»*. Но «серый кардинал» был другого мнения. «Досье» на Некрича было уже заведено. Главная задача – сломить волю историка, принудить к молчанию.

* Письмо было подписано также Н.А. Ерофеевым, И.М. Леминым, Д.Е. Меламидом, Г.Б. Федоровым и А.В. Гулыгой.

Рукопись книги «1941. 22 июня» прошла четыре цензуры, в том числе и всемогущего Комитета государственной безопасности СССР. Грозный отзыв из этого ведомства оканчивался так: «Учитывая изложенное, считаем, что книгу A.M. Некрича «1941. 22 июня» в теперешней редакции давать нецелесообразно» [1]. Некрич в связи с этим написал страстный и аргументированный разбор отзыва из КГБ, сославшись и на положительные отзывы из других инстанций. Письмо от 3 августа 1965 г. было адресовано издательству «Наука». Казалось, что все на этом и закончится. С КГБ шутки плохи. Однако дирекция издательства имела в своем «портфеле» положительные отзывы из военной цензуры. Не возражал против издания и отдел цензуры МИДа. Это и решило ее судьбу. Но появление книги в свободной продаже встревожило тех, кто стал резко свертывать линию XX-XXII съездов партии.

Сегодня мы знаем многое о закулисных советско-германских переговорах накануне войны, о сталинских репрессиях в Красной Армии, о «секретных протоколах» Молотова и Риббентропа, о перекройке границ Восточной Европы, о ликвидации Польши и катыньских убийствах, о разрушении Сталиным единого антифашистского фронта в странах Западной Европы, о подлинных причинах наших сокрушительных потерь 1941 года. Иное дело – три десятилетия назад.

Несмотря на то, что в закрытом докладе Н.С. Хрущева на XX съезде партии, а затем на Всесоюзном совещании историков (декабрь 1962 г.) уже прозвучала критика «полководческого искусства» Сталина, большинство советских историков продолжали описывать войну в духе устоявшихся мифов. Брежневу и его команде они были крайне необходимы. Поэтому и была дана команда «опровергнуть» книгу Некрича.

Местом для «дискуссии» был избран Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС – святая святых исторической науки. С основным докладом поручили выступить профессору Г.А. Деборину – правофланговому обществоведу сталинской школы. Однако результаты дискуссии, которая состоялась 16 февраля 1966 г., оказались не такими, на которые рассчитывали организаторы. Что касается Деборина, то он честно отработал возложенную на него миссию: резко критиковал книгу в духе оправдания ошибок и преступлений Сталина в предвоенный и начальный период Великой Отечественной. Но обсуждение в целом пошло по другому руслу. Почти все выступающие не только не поддержали основного докладчика, не только высоко оценили книгу Некрича, но и привели новые факты о крупнейших ошибках, просчетах и прямых преступлениях сталинского руководства.

Мне, в то время еще молодому историку, тоже пришлось участвовать в этой дискуссии. После ее окончания по рукам пошла стенограмма. Сама книга «1941. 22 июня» и запись ее обсуждения стали «бестселлерами». Вскоре «Краткая запись» попала за рубеж, была опубликована, передавалась в эфир многими радиостанциями.

«Краткая запись»

Правда прорвалась сквозь цензуру и грозные запреты высших инстанций. Это вызвало их тревогу. Политбюро ЦК партии и секретариат ЦК КПСС несколько раз обсуждали вопрос о книге «1941. 22 июня» и «Краткой записи». В скобках отметим, что ныне опубликовано несколько вариантов последней [2]. Они немногим отличаются друг от друга. Сам Некрич также имел «Краткую запись», которую включил в виде приложения к готовящемуся сейчас второму изданию знаменитой книги. Текст одного из вариантов «Записи» сохранился и у меня. Предлагаю читателям несколько отрывков.

Д.Е. Мелъников-Меламид (Институт истории АН СССР): Книга хорошая… По выступлению Деборина можно понять, что в книге Некрича переоценена» роль Сталина. Это неверно. Она даже недооценена. Коснемся вопроса, которого до сих пор еще нельзя касаться, так как на него наложено «табу». О ноябрьских переговорах Молотова и Гитлера в Берлине. Но прежде всего о договорах с фашистской Германией. Эти договоры, как показала жизнь, были не нужны. Когда под пятой у Гитлера стонали многие народы Европы, мы заключили договор о дружбе с фашистами. Разве это не дискредитация?.. Гитлер предложил устроить встречу на высшем уровне. В Берлин едет председатель Совнаркома Молотов. Гитлер выдвинул перед ним общий план раздела мира…

…25 декабря 1940 г. Сталин ответил Гитлеру официальным согласием вступить в антикоминтерновский пакт. Это показывает его лицо и принципы действия.

А.В. Снегов (старый большевик): Книга Некрича честная и полезная. Когда в полку накануне боя непорядок (затворы лежат отдельно от винтовок, замки отдельно от орудий, разведка и часовые сняты), полк терпит поражение. По приказу командующего командира такого полка расстреливают. И никто из нас никогда не будет против этого. Сталин оказался в положении такого командира, только полком была вся наша страна. Сталина нужно было расстрелять, а вместо этого делается попытка его обелить. Хуже – оправдать… Когда Гитлер готовился напасть на Польшу, Сталин всемерно помог ему. Он расстрелял всех польских коммунистов в СССР, объявил вне закона польскую компартию. Почему четвертый раздел Польши называют «освободительным походом»? Как можно быть коммунистом и говорить мягко о Сталине? Сталин расстрелял коммунистов Западной Украины и Западной Белоруссии, предал и продал коммунистов, уничтожил почти всех делегатов XVII съезда партии и почти всех членов ЦК, избранных этим съездом, предал Испанскую республику, Польшу, всех коммунистов во всех странах.

Л.Ю. Слезкин (Институт истории АН СССР): Книга написана вовремя. Книга хорошая. Сам я бывший фронтовик. В девятнадцать лет оказался в огне приграничных сражений в июне 1941 г. Товарищ Деборин не был на фронте, а утверждает, что «сорокопятка» (сорокапятимиллиметровая пушка) не была нужна. Да знаете ли вы, товарищ Деборин, чем мы встречали немецкие танки в начале войны? Плевками – вот чем! А вы говорите, что снятие «сорокопяток» было правильным решением. Сталин творил дела, которые вполне можно назвать преступными. Обстановка культа личности – провокации, репрессии – создавали своеобразный порочный круг. Каждый старался угодить своему начальнику, представляя только ту информацию, которая нравилась. Собственные мысли старался не высказывать. Это все привело к непомерным бедам для страны. Каждый виноват, но вина разная… Самый главный виновник – Сталин…

Всего выступило 22 человека. Начало дискуссии показало, что ее организаторы терпят поражение и их планы проваливаются. Поэтому после перерыва была сделана попытка прервать обсуждение, но она также потерпела провал. Вот как это отражено в «Краткой записи».

Председатель: Товарищи! В связи с тем, что здесь через полтора часа предстоит просмотр французского художественного фильма «Веселые пингвины», мы не сможем дать всем слово и ограничимся половиной оставшихся (голоса с места: «А разве нельзя фильм отложить на 30-40 минут?»). Нет, товарищи, нельзя. Этот фильм будут смотреть сотрудники НМЛ, приглашаем, конечно, и всех присутствующих.

Е.А. Гнедин (бывший сотрудник МИДа): В связи с тем, что нам предстоит такое «важное мероприятие», как просмотр французского художественного фильма «Веселые пингвины», а это, безусловно, важнее обсуждения таких проблем, как причины наших поражений в начальный период войны, я постараюсь быть максимально краток.

Книга хорошая. Товарищ Деборин попытался нам здесь навязать дискуссию о методах управления страной при Сталине. Ну что ж, если товарищ Деборин сочтет нужным объявить дискуссию открытой, то мы примем в ней участие… Я в течение двух лет давал информацию Сталину и Молотову. Она вся проходила через мои руки… Именно Сталин, а никто другой, должен был делать вывод о начале войны. Сталин обращал внимание на информацию под грифом «сомнительная» (донесения Рихарда Зорге и других), а на информацию «достоверная» он не обращал внимания, ибо она исходила от него самого. В нашей литературе утверждается мнение, что Сталин стал во главе правительства 5 мая 1941 г., чтобы подготовить страну к обороне. Но у нас нет никаких данных для подтверждения этого мнения… Сталин стал во главе правительства не для того, чтобы подготовить страну к обороне, а чтобы договориться с Гитлером. Ноябрьские переговоры 1940 г. показывают, в какой контакт Сталин хотел войти с Гитлером.

П.И. Якир (Институт истории АН СССР): Книга очень хорошая. Некоторые выступавшие касались дела Тухачевского, Якира и других товарищей… Сталин задержал развитие нашего вооружения. Он уничтожил многих выдающихся конструкторов, создателей межпланетных кораблей и знаменитой «Катюши». Среди них такие выдающиеся корифеи, как Тихомиров, Лангелак (творец «Катюши»), Курчевский, Бекаури, Лейтейзен и многие другие. В заключении оказался и будущий генеральный конструктор Королев. Нужно исследовать вопрос о лагерях. Почему никто не напишет о нас, заключенных? Надо исследовать этот вопрос с экономической точки зрения. Шла война, а в лагерях сидели миллионы здоровых людей, мужчин, бывших специалистов во всех вопросах военной и хозяйственной жизни страны. Кроме того, требовались значительные силы для их охраны. Это ложилось тяжелым бременем на страну.

Зафиксировала стенограмма и текст моего выступления. Приведу из него отрывок:

Л.П. Петровский (Московский историко-архивный институт): Сегодня мы обсуждаем замечательную книгу товарища Некрина «1941. 22 июня», и каждый из выступавших говорит о чистоте подхода к нашей истории. Как же можно выходить на эту трибуну и обелять того, кто уничтожил миллионы? До каких пор мы будем воспитывать нашу молодежь на имени преступника?

Е.А. Болтин (председательствующий, генерал-майор): Товарищ Петровский, в этом зале, с этой трибуны нужно выбирать выражения. Вы коммунист?

Л.П. Петровский: Да! Я коммунист.

Е.А. Болтин: Я не слыхал, чтобы где-нибудь в директивных решениях нашей партии, обязательных для всех нас, говорилось о том, что Сталин преступник.

Л.П. Петровский: XXII съезд партии постановил вынести Сталина из Мавзолея В.И. Ленина за массовые преступления перед народом и партией. Значит, Сталин-преступник. Сталина нельзя обелять. Это значило бы обелить любого диктатора типа Сталина и Мао Цзэдуна, сказать им: «Действуй, как хочешь, наследники тебя оправдают».

Е.А. Болтин: Вы говорите о книге.

Л.П. Петровский: Я начал говорить о книге, продолжаю, поэтому прошу меня не перебивать. Книга хорошая…

Итак, дискуссия, к большому неудовольствию властей, провалилась. Но настоящую ярость вызвало то обстоятельство, что «Краткая запись» выступлений участников обсуждения книги Некрича стала распространяться в «самиздате», была издана за рубежом. И партийные бонзы возвели это в ранг «идеологической диверсии».

Один на один со вторым и пятым управлениями КГБ

Для борьбы с «идеологическими диверсиями» было создано специальное – 5-е – управление КГБ. Ему и поручили «профилактику» тех, кто поддержал книгу Некрича и «вынес сор из избы». Тотальная слежка, обыски, изъятие «самиздатовских» копий, увольнения с работы, аресты и «психушки» – все это пошло в ход. Я безошибочно научился «вычислять» сопровождающих меня сотрудников госбезопасности. Потом они и маскироваться перестали, встречая меня каждое утро на лестничной площадке, а невдалеке уже разворачивались одна-две машины с опергруппами…

В связи с делом Некрича к преследованию присоединилось 2-е главное управление КГБ – то есть контрразведка. Шантаж и запугивание принимали все большие масштабы. Но они нас не остановили. Небольшая группа единомышленников продолжала регулярно встречаться на квартире Петра Якира на Автозаводской улице, несмотря на то, что Петр уже давно был в центре внимания спецслужб. Сын уничтоженного Сталиным полководца гражданской войны И.Э. Якира, он еще подростком попал в сталинские лагеря и провел там 17 лет. Кроме «Краткой записи», нами были размножены и другие материалы, направленные против реставрации сталинизма: «Открытое письмо Эрнста Генри писателю И.Г. Эренбургу», статьи Лидии Корнеевны Чуковской в защиту А.И. Солженицына, письма Алексея Костерина против преследования крымских татар и др. Потом появится и широко разойдется по СССР, а затем с нашей помощью будет издана за рубежом работа А.Д. Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». В КГБ, конечно, знали о наших встречах.

Возможно, что сейчас кому-то в это трудно поверить, но вопрос о горстке людей, сопротивляющихся сталинским тенденциям, неоднократно рассматривался на самом верху. Так, 27 января 1967 г. на заседании политбюро ЦК КПСС под председательством Брежнева обсуждалась докладная записка шефа КГБ В. Семичастного и Генерального прокурора СССР Р. Руденко.

Из докладной записки: «Действия участииков сборищ не носят случайного характера. Они в известной мере инспирируются и подогреваются теми, кто в обстановке возросшей политической активности масс и принимаемых партией мер по укреплению и расширению социалистической демократии, прикрываясь фальшивыми лозунгами борьбы с «последствиями культа личности» и за «истинную» демократию, встал на путь демагогии и по существу задался целью опорочить демократические завоевания советского строя.

К числу таких людей относятся: научный сотрудник Всесоюзного института научно-технической информации АН СССР А. Вольпин, сотрудник Института истории АН СССР П. Якир, рабочий Литературного музея А. Гинзбург и некоторые другие.

Неблаговидную роль в этом играют и политически двусмысленные выступления персонального пенсионера А. Снегова, писателей Э. Генри, Л. Чуковской, Б. Балтера, А. Костерина, историческое А. Некрича, Л. Петровского, а также беспринципность некоторых видных ученых и деятелей культуры, подписавших некоторые политически сомнительные документы.

В результате сложилась группа лиц в количестве 35-40 человек, которые осуществляют свою политически вредную деятельность путем изготовления и распространения антисоветской литературы, а также организации различного рода манифестаций и сборищ» [3].

Под «некоторыми видными учеными и деятелями культуры» имелись в виду А.Д. Сахаров, О.Н. Ефремов, В.П. Некрасов, И.Е. Тамм, М.М. Плисецкая и другие. Они подписали в числе 25 деятелей науки, искусства и литературы письмо на имя Брежнева, где выступали против возрождения сталинизма. Оно также быстро разошлось в «самиздате».

Но вернемся к книге Некрича. Как развивались события после дискуссии? Представление об этом дает публикуемый ниже документ:

«Комитет Государственной Секретно

Безопасности при Совете ЦК КПСС Министров СССР

2 марта 1967 г. № 469-С гор. Москва

В соответствии с поручением Комитет госбезопасности докладывает, что после обсуждения в Институте марксизма-ленинизма книги старшего научного сотрудника Института истории Академии наук СССР НЕКРИЧА A.M. «1941. 22 июня», состоявшегося 16 февраля 1966 года, в Москве, Ленинграде, Свердловске и Минске получила неофициальное распространение так называемая «Краткая запись» этого обсуждения.

Сличение «записи» с подлинной стенограммой показало, что составлена она тенденциозно, с провокационной целью бросить тень на деятельность партии и правительства в период, предшествующий началу Великой Отечественной войны, факты многих выступлений сознательно передернуты и искажены, преувеличены положительные оценки книги и совершенно опущены многочисленные принципиальные критические замечания. Искажения носят политически двусмысленный характер.

Как стало известно, «запись» вскоре после ее распространения попала за границу вначале в устном пересказе, а затем и в письменном виде. Автором ее, по имеющимся в Комитете госбезопасности предварительным данным, является научный сотрудник Музея В.И. Ленина, член КПСС ПЕТРОВСКИЙ Леонид Петрович.

С у четом широкого общения советских граждан с иностранцами розыск лица, передавшего «запись» за границу, затруднен. При этом не исключено, что это могло быть сделано лицами, далеко отстоящими от автора «записи» и не преследовавшими корыстных или политических целей.

В связи с тем, что на обсуждении книги НЕКРИЧА в Институте марксизма-ленинизма присутствовали в основном сотрудники Института истории Академии наук СССР, члены КПСС, – полагали бы целесообразным по факту изготовления «записи» тенденциозного содержания провести партийное расследование.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТАГОСБЕЗОПАСНОСТИ

В. СЕМИЧАСТНЫЙ» [4].

Партийное расследование

Началось оно с того, что меня вызвали в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. Понимая, зачем меня вызывают и каковы будут последствия, я написал «открытое письмо», в котором на 9 страницах писал и о книге Некрича, и об опасности реставрации сталинизма в СССР. Естественно, что копия письма очень скоро оказалась на Лубянке. Результатом стало очередное донесение из КГБ в ЦК КПСС. Вот его текст:

«Комитет Государственной Безопасности при

Совете Министров СССР Особая папка

Совершенно секретно

24 июня 1967 г. ЦК КПСС

№1579-А

гор. Москва

Комитет госбезопасности направляет копию проекта «открытого письма» Л. ПЕТРОВСКОГО, научного сотрудника Центрального музея В.И. Ленина, адресованного в ЦК КПСС, старым большевикам, деятелям науки и литературы, редакциям газет и журналов, которое готовится им в связи с разбором его антипартийного поведения в КПК при ЦК КПСС.

Фактов распространения «письма» не зафиксировано. Документ получен негласным путем.

Представляется, что при рассмотрении дела ПЕТРОВСКОГО стоило бы решить вопрос и об освобождении его от работы в Музее В.И. Ленина.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ

АНДРОПОВ» [3].

Письмо датировано 24 июня 1967 г. Это был третий день работы на посту председателя КГБ нового шефа этого ведомства – Ю.В. Андропова и, возможно, его первая докладная в ЦК КПСС. Но удивительно не это. Если внимательно приглядеться, то на фотокопии документа, публикуемого в журнале, можно увидеть резолюцию «Ознакомить» и под ней подпись Брежнева, а затем членов политбюро и секретарей ЦК КПСС – Суслова, Косыгина, Кириленко, Шелепина, Пельше, Мазурова и др. А ведь речь-то шла всего лишь о рядовом сотруднике музея! Вот какое значение придавалось «идеологической диверсии», связанной с книгой Некрича.

Хорошо помню допросы, которые нам учинили в здании КПК при ЦК КПСС на Старой площади. Когда я в первый раз вошел в кабинет, то увидел несколько сдвинутых, покрытых зеленым сукном столов, стоящих буквой «Т». На столах сплошняком лежали зарубежные газеты и журналы. Да так плотно, что и коробок спичек не уместишь, Это были издания, опубликовавшие стенограмму обсуждения книги Некрича: западногерманские «Шпигель» и «Штерн», английская «Тайме», французский «Нувель обсерватор» и многие другие. Были и коммунистические (так называемые ревизионистские) – итальянская «Унита», югославская «Борба», чехословацкие и польские журналы.

Так ускоренным темпом формировалось «Дело Некрича». Изучая ныне материалы этого «дела», я был поражен их объемом. Среди таковых была и справка с выдержками из газет и журналов, поместивших материалы дискуссии по книге, а также собственные комментарии составителей документа.

Повестку разбирательства КПК сформулировал так: «Книга А. Некрича и некоторые вопросы исторической науки». В связи с этим и шел сбор «компромата». Среди такового список «неблагонадежных» 24 историков Института истории АН СССР. И напротив каждого «разъяснения»: Альтман В.А. – несколько раз находился в заключении по политическим мотивам, Волин М.С. – в 1943 г. исключен из партии по политическим мотивам, Гурвич С.Н. – дочь Бухарина, Манфред A.3 – в 1937 г. исключен из партии по политическим мотивам, Черепнин Л.В. – привлекался к судебной ответственности по делу историков во главе с Платоновым, Якир П.И. – привлекался к судебной ответственности по политическим мотивам и т.д. [1, лл. 326-328]. Поощрялось доносительство. Одно из таковых: «…т. Данилов (секретарь парторганизации Института истории. –Л.П.) начал доказывать, что книга Некрича хорошая. В унисон с вышеуказанными ораторами (речь идет о выступлениях историков СИ. Якубовской и С.И. Гимпельсона. –Л.П.) выступили тт. Слезкин и Альперович (член парткома института), т. Смирнов И.С. (не член парткома, но слывет активным борцом с культом Сталина)… Заседание оставило очень тяжелое впечатление и, думаю, не только у меня» [1, лл. 262-266]. Так писал один из приверженцев сталинизма зав. сектором академического института. Свои рекомендации предложил КПК при ЦК КПСС и другой доктор исторических наук: «Книга очень уязвима, ей легко устроить «разнос». При всем этом едва ли есть необходимость подчеркивать все сделанное автором. Нужно указать ему на крайний субъективизм и напомнить, что долг историка иметь в виду разницу между историческим сочинением и прокурорской речью». В заключение автор рекомендаций просит выполнить условие, при котором он согласился бы готовить материал для разгрома книги: скрыть его авторство. «Ибо, – писал он далее, ссылаясь на «личные конфликты» с A.M. Некричем, – его критика будет неправильно понята» [1, л.208].

На подготовку «Дела Некрича» были брошены большие силы – сотрудники Главного политического управления, Министерства иностранных дел, КГБ, центральных архивов, научно-исследовательских учреждений, Комитета по печати… Досконально выяснялись обстоятельства издания книги, характер ее обсуждения, источники появления стенограммы, способы передачи текста за границу и т.п. Итогом этой громадной работы стали две справки: «О книге А. Некрича «1941. 22 июня» и обстоятельствах, связанных с ее обсуждением» и «Справка о фактах непартийного поведения некоторых коммунистов при обсуждении книги A.M. Некрича «1941. 22 июня»».

Так было сфабриковано «Дело A.M. Некрича», состоящее из 7 томов общим объемом более 1660 страниц.

Рукописи не горят

Почти 10 лет Некрича не печатают, идет непрерывная травля. Между тем втайне от властей он начинает работать над новой рукописью, в которой вновь разоблачает сталинизм. Собирать документальные материалы почти невозможно, однако, преодолевая все препоны, Некрич скрупулезно исследует факты и с присущей ему убедительностью раскрывает жуткое преступление сталинизма – депортацию народов.

Из книги «Депортированные народы» (другое название – «Наказанные народы»): «Можем ли мы сегодня ответить на вопрос о механизме принятия решения о судьбе целых народов: каким государственным органом, на основании чьих докладов или докладных, какую роль в принятии решений играли местные власти, военные органы, учреждения государственной безопасности? Думаю, что ответ будет пока самым приближенным. Кто персонально несет ответственность за эти преступления? Лично Сталин, лично Берия, лично Икс, Игрек, Зет?

Заметим в скобках, что нигде механизм принятия решений не окружен столь непроницаемой тайной, как в нашем государстве, и нигде невидимая система круговой поруки, молчаливого взаимопонимания, господства условных символов, формулировок не носит столь изощренного характера. Ненаписанные законы секретной работы, под покровом которых вырабатываются и издаются инструкции и указания, анонимность их авторства для широкой общественности не только надежно прикрывают промахи, ошибки, а, когда необходимо, и преступления, но и служат препятствием для всякого объективного исследования или расследования.

Давно пришло время взглянуть на это несчастливое и позорное наше недавнее прошлое глазами историка. Эта тема не фигурирует, разумеется, ни в одном из планов научно-исследовательских работ Академии наук СССР. Я ее выполняю на свой собственный страх и риск, так как на разработку проблем, связанных с произволом и беззаконием, в нашей стране существует негласный запрет. Естественно, и о депортации народов нет опубликованных работ советских авторов, во всяком случае нет работ обобщающего характера.

Материалов же в архивах достаточно: нескольким десяткам историков, не то что одному, не было бы тесно. Но доступ к этим архивным материалам давно уже строго ограничен. Мне, например, и мечтать не приходится о работе в архивах, где можно собрать данные, позволяющие судить о количестве лиц, сотрудничавших с врагом, об их социальном лице, о причинах, побудивших к измене и сотрудничеству. Полагаю, что имеются и более или менее точные сведения о количестве депортированных в восточные районы страны, в новые места поселения, о тех судебных и внесудебных преследованиях, которые стали сопутствующим явлением переселения» [5].

Есть в его книге «Депортированные народы» главы: «Оккупация Крыма и крымские татары», «Положение на Северном Кавказе и немецкая оккупационная политика», «Что происходило в Калмыцкой АССР», «Спецпоселения», «Возвращение наказанных народов Северного Кавказа и Калмыкии», «Решения, которых нельзя избежать» и приложения – «Обращение крымско-татарского народа в канун 60-летия Октября» и «Смеем ли мы молчать? Заявление в защиту Мустафы Джемилева». В книге автор тонко разбирает причины репрессий. Есть здесь страницы о героизме чеченцев и ингушей, об их подвиге при защите от фашистских полчищ Грозного, об участии в партизанском движении.

Так сражался за правду историк Некрич.

Волчий билет

28 июня 1967 г. под председательством А.Я. Пельше состоялось заседание КПК при ЦК КПСС. Позже, уже будучи в эмиграции, Некрич отразит его в своей книге «Отрешись от страха». Есть в этой книге добрые строки и обо мне.

«Кабинет Пельше, в котором происходило заседание, представлял собою большой светлый зал… Неподалеку от меня занял место Леня Петровский… Сын героя гражданской войны, бывшего руководителя Коммунистического Интернационала молодежи (КИМа) Петра Петровского, погибшего в годы сталинского террора… В течение 27 лет своей жизни ходил он с клеймом сына врага народа… Драматическим было выступление Петровского. Держался он твердо и смело, решительно отклонил обвинение, будто его речь была антисоветской, так же как и приписываемое ему составление «Краткой записи». Относительно моей книги он сказал, что считает ее честной и партийной» [6].

После наших выступлений начался хоровод членов КПК. И вот приговор, который по существу стал для Некрича волчьим билетом: «Исключить из членов КПСС Некрича Александра Моисеевича (член КПСС с марта 1943 г., партбилет № 0015879) за преднамеренное извращение в книге «1941. 22 июня» политики Коммунистической партии и Советского государства накануне и в начальный период Великой Отечественной войны, что было использовано зарубежной реакционной пропагандой в антисоветских целях» [1, т. 1, л. 235].

Партийные судьи не захотели принять во внимание то, что в грозном 1941-м, когда враг подходил к Москве, Некрич был бойцом отдельного артдивизиона Краснопресненской ополченской дивизии, а также то, что фронтовыми дорогами дошел от Сталинграда до Кенигсберга и окончил войну в звании гвардии капитана, что был награжден двумя орденами Красной Звезды и боевыми медалями. Все это для борцов с «идеологическими диверсиями» значения не имело…

17 апреля 1976 г. Александр Некрич сделал заявление для печати: «Сумеем ли мы молчать? По поводу суда в Омске над Мустафой Джемилевым». Это был один из активнейших борцов за реабилитацию крымских татар и восстановление крымско-татарской автономии. Его много раз арестовывали, бросали в тюремные застенки и держали в лагерных казематах. Я помню, как прокурор города Москвы по органам КГБ лично добился моего прихода в прокуратуру. Там я, допрашиваемый следователем по делу М. Джемилева, сделал все возможное, чтобы заклеймить сталинский террор против народов нашей страны, и заявил протест против преследования Джемилева. В книге «Воспоминания» известного правозащитника генерала Петра Григорьевича Григоренко есть о Мустафе Джемилеве теплые строки. Он описал эпизод, в котором и мне посчастливилось участвовать. Речь идет об обыске на квартире генерала, где я выполнял роль понятого со стороны Григоренко и написал резкий протест против изъятия материалов, к которому присоединился Петр Григорьевич, его жена и сын. Организовали мы тогда и побег Мустафы из квартиры генерала, который окончился неудачно. Перекрыв от сотрудников госбезопасности двери кухни, мы выбросили из окна веревку, по которой с третьего этажа Мустафа стал спускаться, но его заметили сотрудники госбезопасности, он спрыгнул на землю и стал убегать. Однако в момент прыжка Мустафа сломал ногу. Это помешало ему скрыться. Последовал еще один арест.

Из заявления A.M. Некрича:

«Я обращаюсь ко всем людям, считающим себя порядочными.

Не закрывайте глаза на творящийся произвол и беззакония.

И я спрашиваю вас: «Сумеем ли мы молчать?»

Я обращаюсь прежде всего к своим коллегам, историкам в СССР и за рубежом, к историкам, которые по своему профессиональному долгу обязаны поддержать огонь истины, зажженный Прометеем.

Встанем на защиту Джемилева, Буковского, Суперфино, Ковалева* и других, томящихся в заключении за свои убеждения. Будем бороться за амнистию политических заключенных во всем мире, но прежде всего в собственной стране. Сегодня нужно спасти Джемилева. В этом наш долг человеческий и профессиональный. И отрешимся от постыдного молчания» [5, с. 169, 170].

* Речь идет о Сергее Адамовиче Ковалеве.

Разыскивая позднее материалы по «Делу Некрича», я познакомился с некоторыми сведениями из собственного оперативно-агентурного дела. Три тома общим объемом более 900 страниц. Здесь и наш «самиздат», и материал о передаче за рубеж и распространении в СССР работы А.Д. Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», и моя информация в четырех частях «Дочь деспота» («в которой, – как говорится в справке КГБ, – факт выезда С. Аллилуевой используется для тенденциозных и различных политически вредных измышлений»), и моя рецензия на первый вариант книги Р. Медведева «Перед судом истории» (рукопись 1967 г.), где я призываю автора «к еще более резкой критике сталинизма», и наши протесты против введения войск стран Варшавского Договора в Чехословакию в 1968 г., мои открытые письма, в том числе «Русский протест против возрождения сталинизма», опубликованный 27 апреля 1969 г. в «Вашингтон пост…»

Пишу об этом сейчас, спустя 25 лет со дня партийного суда над Некричем и участниками дискуссии потому, что нередко еще можно услышать пренебрежительное: «А, эти шестидесятники!»

И говорят подобное те, кто в брежневское безвременье благополучно и легко делал карьеру, а во времена так называемой демократии столь же легко выбрасывал либо сжигал партийные билеты. Смелые сегодня, они не знают (или делают вид, что не знают), как это было непросто – вести в 60-70-е годы неравную схватку с системой, оставаться без работы, быть преследуемым спецслужбами, получить волчий билет, лишиться Родины… А в итоге?

Мои итоги: три книги, 500 статей, на протяжении 20 лет отлучение от аспирантуры (даже в качестве соискателя!), пять инфарктов и мизерная пенсия.

Итоги Некрича – 10 лет глумления спецслужб, запрет публикаций в СССР, вынужденная эмиграция, ностальгия… Только благодаря усилиям Андрея Дмитриевича Сахарова вынужденный эмигрант Некрич незадолго до смерти смог ступить на родную землю. Здесь он читал лекции в Московском историко-архивном институте.

Страницы биографии

Родился A.M. Некрич 3 марта 1920 г. в Баку, в семье журналиста. И сам стал историком и журналистом. В годы войны оборонял Москву и Сталинград, освобождал Севастополь и Кенигсберг.

Доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник Физического института им. J1.H. Лебедева РАН Юрий Николаевич Вавилов вспоминает: «В феврале 1992 г. во время пребывания в Гарвардском университете я впервые познакомился с Александром Моисеевичем. В Гарварде он был профессором в Русском центре университета, преподавал советскую историю и работал над новыми книгами. При встрече у нас состоялась полуторачасовая беседа. Он принял меня в небольшой комнате-офисе. Я рассказал Александру Моисеевичу о своих поисках в архивах США писем и других материалов, связанных с моим отцом Николаем Ивановичем Вавиловым. Он, в свою очередь, рассказал, что во время последних поездок в СССР ему удалось получить документы Центрального партархива, в частности, ознакомиться с протоколами заседаний политбюро ЦК ВКП(б) за период конца 20-х годов. Он подарил мне выписку, подготовленную им для новой книги, где содержалась информация о том, как Сталин взял под свой контроль деятельность Академии наук СССР. В выписке говорилось о создании комиссии в связи с предстоящими выборами в члены Академии наук СССР. Выборы состоялись в январе 1929 г. Цель комиссии – изменить состав АН СССР, чтобы поставить ее под контроль Сталина. Все кандидаты в академики были поделены так: «члены ВКП(б),» «кандидаты ближе к нам» и «кандидаты приемлемые».

Среди последних – Н.И. Вавилов, В.А. Обручев, И.А. Каблуков. Сталин решил: один из вице-президентов академии должен быть «абсолютно своим человеком».

В конце беседы Александр Моисеевич позвонил директору Русского центра известному американскому историку Адаму Уламу, автору объемного труда о Сталине, и обратился к нему с просьбой принять меня для беседы… Во время трехнедельного пребывания в Гарварде я еще несколько раз встречался с Александром Моисеевичем и оценил его доброжелательность и открытость. Во время семинара в Русском центре я убедился, как высоко ценили все ученые университета мнение A.M. Некрича. Я с нетерпением ждал известий о выходе его книги, но 31 августа жизнь A.M. Некрича трагически оборвалась».

У A.M. Некрича были при жизни и остались после смерти друзья и враги. Будем верить, что изучение его творческой судьбы в значительной мере изменит их соотношение.

И длится бой десятилетия,

И не видать ему конца…

Эти строки Твардовского относятся и к Александру Некричу, который сегодня вместе с нами продолжает участвовать в сражении за торжество истины. Тот, кто имел мужество сказать правду о массовых сталинских репрессиях и трагедии 1941 года, – достоин светлой памяти.

Литература

1. РЦХИДНИ.Ф. 589. Оп. 3. Д. 8139. Т. 3. Л. 294.

2. Нева. 1994. № 1. С. 304-314; Куранты. 1994. № 85. С 8, 9.

3. Вечерний клуб. 1994. 17 августа.

4. ЦХСД.Ф. 4. Оп. 21. Д. 10. Лл. 4, 5.

5. Некрич А. Наказанные народы. Нью-Йорк: Хроника, 1978. С 12, 13.

6. Некрич А. Отрешись от страха. Воспоминания историка. Лондон, 1979. С. 280.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

XX съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет, т. II. М., 1956, стр. 498; XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стенографический отчет, т. III. M., 1962, стр. 220.

2

«The Testament of Adolf Hitler». London, 1961, p. 64.

3

Hermann Rauschning. Hitler’s Aim in War and Peace. London, 1940, p. 27.

4

Hermann Rauschning. Gesprдche mit Hitler. Zurich, 1940, S. 37, 4b.

5

«Vierteljahrhefte fur Zeitgeschichte». Stuttgart, 1959, № 4, S. 434 f.

6

«Дневник начальника генерального штаба сухопутных сил Германии генерал-полковника Ф. Гальдера» (далее – «Дневник Гальдера»), 18 октября 1939 г.

7

Дневник Гальдера, 2 июня 1940 г.

8

Дневник Гальдера, 22 июля 1940 г.

9

W. Ansel. Hitler confronts England. London, 1961, p. 152-153.

10

«Дневник Гальдера», 3 июля 1940 г.

11

Там же, 13 июля 1940 г.

12

Там же, 18 июля 1940 г.

13

Там же, 22 июля 1940 г.

14

Walter Warlimont. Im Hauptquartier der deutschen Wehrmacht. 1939-1945. Frankfurt am Mein, 1962, S. 126.

15

Там же, стр. 127.

16

«Дневник Гальдера», 26 июля 1940 г.

17

Там же, 31 июля 1940 г.

18

Д.М. Проэктор. Война в Европе 1939-1941. М., 1963, стр. 403.

19

Maurice Hindus. Hitler cannot conquer Russia. New York, 1942, p. 23.

20

«Дневник Гальдера», 3 сентября 1940 г.

21

Там же, 5 мая 1941 г.

22

Д.М. Проэктор. Указ. соч., стр. 406-407.

23

IMT, vol. XXVII, № 1229-PS, р. 72.

24

DGFP, vol. XI, № 532, р. 899-902.

25

Ф.Н. Телегин. Военно-экономическая подготовка гитлеровской Германии к войне против СССР. – «Новая и новейшая история», 1961, № 3, стр. 37.

26

DGFP, vol. XI, № 193, р. 192.

27

Walter Bartel. Deutschland in der Zeit der faschistischen Diktatur. 1935-1945. Berlin, 1956, S. 200.

28

«Германский империализм и вторая мировая война». М., 1961, стр. 193-194.

29

Б. Мюллер-Гиллебранд. Сухопутная армия Германии 1939-1945, т. И.М. 1957, стр. 62-63.

30

Ф.М. Телегин. Указ. соч., стр. 40.

31

Там же, стр. 41.

32

И.М. Файнгар. Очерк развития германского монополистического капитала. М., 1958, стр. 285.

33

«Германский империализм и вторая мировая война», стр. 131.

34

Там же, стр. 225; «Военно-исторический журнал», 1964, № 7, стр. 120.

35

«Juni 1941». Berlin, 1961, S. 37.

36

«Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками». Сборник материалов в семи томах, т. III. М., 1958, стр. 401.

37

Там же, стр. 407.

38

Там же, стр. 405.

39

Там же, стр. 408.

40

Там же, т. V, стр. 30.

41

«Juni 1941», S. 38.

42

IMT, vol. XXVI, № 1058-PS, p. 610.

43

«Нюрнбергский процесс…» т. V, стр. 25.

44

Там же, стр. 439.

45

Там же, т. III, стр. 438.

46

Там же, стр. 439.

47

Walter Warlimont. Указ. соч., стр. 169-172.

48

«Нюрнбергский процесс…» т. III, стр. 23.

49

Там же, т. I, стр. 428-429.

50

Там же, т. V, стр. 36-37.

51

Там же, т. III, стр. 95.

52

Там же, т. V, стр. 115.

53

Пауль Леверкюн. Служба разведки и контрразведки. – «Итоги второй мировой войны». М., 1957, стр. 273.

54

Walter Shellenberg. Memoirs. London, 1956, p. 318.

55

P. Leyerkhn. Der geheime Nachrichtendienst der deutschen Wehrmacht. Frankfurt am Mein, 1957, S. 129.

56

«История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945», т. 6. М., 1965, стр. 134.

57

Л.Б. Валев. Болгарский народ в борьбе против фашизма. М., 1963, стр. 315.

58

Walter Shellenberg. Указ. соч., стр. 158.

59

Там же, стр. 205.

60

Там же, стр. 205-206.

61

Там же, стр. 206.

62

Там же, стр. 215.

63

Там же.

64

Там же, стр. 216.

65

DGFP, vol. XII, № 126, p. 221-227. Запись беседы между рейхсмаршалом Герингом и генералом Антонеску (во дворце Бельведер, Вена, 5 марта 1941 г.). Берлин, 8 марта 1941 г.

66

Там же, № 249, стр. 433. Оперативный отдел верховного командования начальнику германской военной миссии в Бухаресте. Берлин, апрель 1941 г.

67

Там же, № 416, стр. 656-658. Посланник в Румынии – МИДу. Бухарест, 28 апреля 1941 г.

68

Там же, № 431, стр. 685.

69

Там же, № 572, стр. 926-927. Меморандум директора политического департамента. Берлин, 30 мая 1941 г.

70

Там же, № 614, стр. 996-1006. Меморандум Шмидта о беседе между Гитлером и Антонеску в Мюнхене 11 июня 1941 г. в присутствии Кейтеля, Йодля.

71

Там же, № 644, стр. 1047-1049. Адольф Гитлер – генералу Иону Антонеску. 18 июня 1941 г.

72

А.И. Пушкаш. Венгрия во второй мировой войне. М., 1963, стр. 113.

73

DGFP, vol. XII, № 215, р. 369. Меморандум Гевеля о беседе Гитлера и Стояи 27 марта 1941 г. Берлин, 28 марта 1941 г.

74

Там же, № 227, стр. 400-401. Хорти – Гитлеру. Будапешт, 28 марта 1941 г.

75

А.И. Пушкаш. Указ. соч., стр. 140.

76

DGFP, vol. XII, № 631, р. 1030. Риббентроп – миссии в Венгрии. Венеция – Берлин, 15 июня 1941 г.

77

Там же, стр. 122-126. Письмо немецкого военного атташе в Финляндии Рессинга офицеру разведотдела генштаба сухопутных войск полковнику Г. Мацки. Хельсинки, 21 февраля 1941 г.

78

Там же, № 250, стр. 433-435. Посланник в Финляндии фон Блюхер – МИДу. Хельсинки, 2 апреля 1941 г.

79

Там же, № 501, стр. 787. Меморандум Риттера. Берлин, 12 мая 1941 г.

80

Там же, № 554, стр. 879-885. Меморандум ОКБ. Зальцбург,25 мая 1941 г.

81

Там же, № 592, стр. 963.

82

Там же, стр. 569.

83

Там же, № 592, стр. 963. Начальник штаба германской армии в Норвегии – верховному командованию сухопутных войск. Хельсинки, 4 июня 1941 г.

84

Там же, стр. 624, стр. 1023. Посланник в Финляндии – МИДу. Хельсинки, 13 июня 1941 г.

85

Там же, № 636, стр. 1038-1039. Меморандум Риттера. Берлин, 16 июня 1941 г.

86

DGFP, vol. XII, № 675, р. 1083-1084. Посланник в Финляндии – МИДу. Хельсинки, 23 июня 1941 г.

87

Там же, № 514, стр. 815. Фон Папен – МИДу. Анкара, 13 мая 1941 г. Подробнее о позиции Турции см.: А.М. Некрич. Внешняя политика Англии 1939-1941. М., 1963, стр. 174-185, 416-432.

88

«Manchester Guardian», 20.VI 1941.

89

«Times», 21.VI 1941.

90

Walter Warlimont. Указ. соч., стр. 148-149.

91

DGFP, vol. XII, № 617, p. 1012.

92

В.И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 42, стр. 159.

93

Г.С. Кравченко. Военная экономика СССР. 1941-1945. М., 1963, стр. 20-21; «Народное хозяйство СССР в 1962 году». Статистический ежегодник. М., 1963, стр. 52.

94

Г.С. Кравченко. Указ. соч., стр. 21-22.

95

«Народное хозяйство СССР в 1962 году», стр. 71.

96

Там же, стр. 66-67.

97

Г.С. Кравченко. Указ. соч., стр. 36.

98

Там же, стр. 39.

99

«Народное хозяйство СССР в 1962 году», стр. 76.

100

«Сельское хозяйство СССР». Статистический сборник. М., 1960, стр. 196.

101

«Народное хозяйство СССР в 1962 году», стр. 202.

102

Великая Отечественная война Советского Союза. 1941-1945 гг. Краткая история. М., 1965, стр. 588.

103

«Правда», 7 ноября 1940 г.

104

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, ч. III, М., 1954, стр. 426.

105

Г.С. Кравченко. Указ. соч., стр. 63-64.

106

«История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945», т. I. М., 1960, стр. 414.

107

«История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945», т. I. М., 1960, стр. 414.

108

«Военно-исторический журнал», 1962, № 2, стр. 80.

109

Там же, стр. 81.

110

Там же, стр. 84.

111

Там же, стр. 84.

112

«История Великой Отечественной войны…», т. I, стр. 416.

113

И. Вознесенский. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М., 1948, стр. 78-79.

114

«История Великой Отечественной войны…», т. I, стр. 464.

115

Там же, стр. 439.

116

А.И. Тодорский. Маршал Тухачевский. М., 1963, стр. 90.

117

А. Никитин. Перестройка работы военной промышленности СССР в первом периоде Великой Отечественной войны. – «Военно-исторический журнал», 1963, № 2, стр. 11-12.

118

Там же, стр. 12.

119

И.И. Федюнинский. Поднятые по тревоге. М., 1961, стр. 6.

120

Б. Бычевский. В начале войны под Ленинградом. – «Военно-исторический журнал», 1963, № 1, стр. 61.

121

К. Терехин, А. Таралов. О начальном периоде Великой Отечественной войны. – «Военно-исторический журнал», 1963, № 8, стр. 86.

122

Walter Shellenberg. Memoirs. London, 1956, p. 46-47.

123

«Правда», 11, 12 и 13 июня 1937 г.

124

«История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945», т. 6. М., 1965, стр. 124.

125

И. Баграмян. Тяжелое лето. – «Литературная газета», 17 апреля 1965 г.

126

John Erickson. The Soviel High Command. A Military-Political History 1918-1941. London, 1962, p. 433.

127

«История Великой Отечественной войны…», т. 6, стр. 125.

128

«Внешняя политика СССР», т. IV, № 361, стр. 451-453; № 358, стр. 449г № 361 Г, стр. 453.

129

Там же, № 403, стр. 491; № 484, стр. 537; см. также: «Правда», 18 февраля 1940 г.

130

Андреева, Н. Дмитриева. Советский Союз и нейтралитет Швеции в годы второй мировой войны. – «Международная жизнь», 1959, № 9, стр. 92; А.С. Кан. Новейшая история Швеции. М., 1964, стр. 169.

131

«Parliamentary Debates. House of Commons», vol. 347, col. 1840.

132

«Внешняя политика СССР», т. IV, № 426, стр. 506; № 427, стр. 506-507.

133

Там же, № 402, стр. 490-491.

134

Там же, № 409, стр. 498.

135

«История войны на Тихом океане», т. III, М., 1958, стр. 35.

136

W. S. Churchil. The Second World War, vol. II London, 1950, p. 119-120.

137

«Parliamentary Debates. House of Commons», vol. 365, vol. 1300.

138

«Правда», 30 сентября 1940 г.

139

Там же, 5 октября 1940 г.

140

«Ciano Diaries». London, 1947, p. 300.

141

«Внешняя политика СССР», т. IV, № 452, стр. 522.

142

Л.В. Поздеева. Англо-американские отношения в годы второй мировой войны. М., 1964, стр. 263, 264.

143

Там же, стр. 267.

144

Л.Б. Валев. Болгарский народ в борьбе против фашизма. М., 1963, стр. 175.

145

Л.Б. Валев. Болгарский народ в борьбе против фашизма. М., 1963, стр. 175.

146

Там же, стр. 179.

147

«Внешняя политика СССР», т. IV, № 487, стр. 538-539.

148

Там же, № 497, стр. 544-545.

149

DGFP, vol. XII, № 121, р. 213-215. Шуленбург – МИДу. Москва, 3 марта 1941 г.

150

«Внешняя политика СССР», т. IV, № 501, стр. 547.

151

DGFP, vol. XII, № 70, р. 127. Риттер – посольству в СССР. Берлин, 22 февраля 1941 г.

152

«Внешняя политика ОСОР», т. IV, № 483, стр. 536-537.

153

DGFP, vol. XII, N° 176, р. 306. Меморандум посланника Заукена, возглавлявшего германскую делегацию на переговорах по демаркации советско-германской границы; № 181, р. 317. Меморандум директора политического департамента германского МИДа Вермака. Берлин, 18 марта 1941 г.

154

«Правда», 6 апреля 1941 г.

155

«Внешняя политика СССР», т. IV, № 505, стр. 549.

156

Л.Н. Кутаков. История советско-японских дипломатических отношений. М., 1962, стр. 263.

157

Л.Н. Кутаков. История советско-японских дипломатических отношений. М., 1962, стр. 263.

158

Там же, стр. 265.

159

Там же, стр. 273.

160

DGFP, vol. X, № 672, р. 1131. Меморандум о беседе Гитлера с Муссолини в Бергхофе 19 января 1941 г.

161

Там же, т. XII, № 8, стр. 10. Меморандум Шмидта о прощальном приеме японского посла Курусу Гитлером.

162

Там же, № 125, стр. 219-220.

163

Там же, № 222, стр. 388-389. Беседа Гитлера с Мацуока 27 марта 1941 г.

164

Там же, № 218, стр. 379-380. Беседа Риббентропа с Мацуока 27 марта 1941 г.

165

Там же, № 233, стр. 413. Беседа Риббентропа с Мацуока 29 марта 1941 г.

166

Там же, стр. 266, стр. 455. Беседа Гитлера с Мацуока 4 апреля 1941 г.: № 278, стр. 473. Беседа Риббентропа с Мацуока 5 апреля 1941 г.

167

«История войны на Тихом океане», т. III. М., 1958, стр. 211-213.«Внешняя политика СССР», т. IV, № 506, стр. 549-551.

168

«Внешняя политика СССР», т. IV, № 506, стр. 549-551

169

«История войны на Тихом океане», т. III, стр. 218.

170

«История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945», т. I, М., 1960, стр. 478.

171

Там же, стр. 478-479.

172

H. Н. Воронов. В трудные времена. – «Военно-исторический журнал», 1961, № 9, стр. 64.

173

«История Великой Отечественной войны…», т. I, стр. 479.

174

DGFP, vol. XII, № 381, р. 602-603. Поверенный в делах германского посольства в Москве Типпельскирх – МИДу. Москва, апреля 1941 г.

175

Запись беседы А.М. Некрича с генерал-майором И.А. Суслопаровым от 11 февраля 1965 г.

176

Там же.

177

«Правда», 4 сентября 1964 г.

178

Cordell Hull. Memoirs, vol. II, New York; 1948, p. 967-968.

179

Ladislas Faragо. Указ. соч., стр. 122.

180

FR, 1941, vol. I, p. 714. Государственный секретарь Хэлл – послу в Москве Стейнгардту. Вашингтон, 4 марта 1941 г.

181

Там же, стр. 723. Меморандум Уэллеса. Вашингтон, 20 марта 1941 г.

182

W. S. Churchill. The Second World War, vol. III. London, 1950, p. 151.

183

А.М. Некрич. Внешняя политика Англии 1939-1941 гг. М., 1963, стр. 488-489.

184

Ladislas Fагagо. Указ. соч., стр. 124.

185

«История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945», т. 6. М., 1965, стр. 135.

186

Запись беседы маршала Советского Союза Ф.И. Голикова с А.М. Некричем от 25 сентября 1964 г.

187

И. Баграмян. Тяжелое лето. – «Литературная газета», 17 апреля 1965 г.

188

DGFP, vol. XII, № 260, р. 446. Меморандум представителя МИДа при главнокомандующем сухопутными силами. 3 апреля 1941 г.

189

Там же, № 333, стр. 537. Шуленбург – МИДу. 13 апреля 1941 г.

190

Там же, № 420, стр. 662-663. Киллингер – МИДу. Бухарест, 28 апреля 1941 г.

191

Там же, № 423, стр. 666-669. Меморандум Шуленбурга о беседе с Гитлером 28 апреля 1941 г.

192

Gustav Hilger, Alfred G. Meyer. The Incompatible Allies, A Memoir-History of German-Soviet Relations 1918-1941. New York, 1953, p. 328.

193

«Дневник Гальдера», 5 мая 1941 г.

194

DGFP, vol. XII, № 399, p. 632. Германский военно-морской атташе в Москве – верховному командованию военно-морского флота. Москва, 24 апреля 1941 г.

195

«Times», 1.V 1941.

196

DGFP, vol. XII, № 433, стр. 687. Шуленбург – МИДу. Москва, 2 мая 1941 г.

197

Там же, № 446, стр. 668-669. Начальник политического отдела IM МИДа Крамарж – посольству в Москве. Берлин, 4 мая 1941 г.

198

John Erickson. The Soviet High Command. A Military-Political History 1918-1941. London, p. 579.

199

А.М. Некрич. Указ. соч., стр. 479.

200

«Sunday Express», 23. VII 1961.

201

«Times», 16.V 1941.

202

Gustav Hilger, Alfred G. Meyer. Указ. соч., стр. 331-332.

203

FR, 1941, vol, I, p. 171. Поверенный в делах посольства США в Лондоне Джонсон – Хэллу. Лондон, 13 июня 1941 г.

204

«Manchester Guardian», 7.VI 1941.

205

Gustav Hilger, Alfred G. Meyer. Указ. соч., стр. 330.

206

Л.М. Сандалов. Пережитое. М., 1961, стр. 74-75.

207

Там же, стр. 71-73.

208

Л.М. Сандалов. Указ. соч., стр. 74.

209

Б. Бычевский. В начале войны под Ленинградом. – «Военно-исторический журнал», 1963, № 1, стр. 60.

210

Б. Бычевский. В начале войны под Ленинградом. – «Военно-исторический журнал», 1963, № 1, стр. 60.

211

И.В. Тюленев. Через три войны. М., 1960, стр. 140.

212

А.А. Лобачев. Трудными дорогами. М., 1960, стр. 127.

213

Там же.

214

Р. Малиновский. Двадцатилетие начала Великой Отечественной войны. – «Военно-исторический журнал», 1961, № 6, стр. 6-7.

215

И. Баграмян. Трудное лето. – «Литературная газета», 14 апреля 1965 г.

216

«Известия», 14 июня 1941 г.

217

«New York Times», 14.VI 1941.

218

«Дневник Гальдера», 14 июня 1941 г.

219

Л.М. Сандалов. Указ. соч., стр. 78. И. Баграмян. Указ. соч.

220

«Manchester Guardian», 14.VI 1941,

221

Там же, 16.VI 1941 г.

222

А.Г. Головко. Вместе с флотом. М., 1960, стр. 17.

223

И. Баграмян. Указ. соч.

224

И.И. Федюнинский. Поднятые по тревоге. М., 1960. стр. 11-12.

225

«New York Times», 19.VI 1941.

226

«История Великой Отечественной войны…», т. 6, стр. 135.

227

«New York Times», 19.VI 1941.

228

«Правда», 19 июня 1941 г.

229

А. Родимцев. 5-я воздушно-десантная бригада в обороне Киева. – «Военно-исторический журнал», 1961, № 8, стр. 64.

230

Б. Бычевский. Указ. соч., стр. 60.

231

«Times», 20.VI 1941.

232

«New York Times», 10.VI 1941.

233

«Times», 20.VI 1941.

234

«Правда», 20 июня 1941 г.

235

«New York Times», 21.VI 1941.

236

DGFP, vol. XII, № 660, p. 1066-1069. Гитлер – Муссолини, 21 июня 1941 г.

237

Там же, № 654, стр. 1059. Меморандум сотрудника секретариата министра иностранных дел. Берлин, 21 июня 1941 г.

238

Там же, № 658, стр. 1061-1062. Меморандум Вейцзекера. Берлин, 21 июня 1941.

239

Там же, № 662, стр. 1071-1072. Шуленбург – МИДу. Москва, 22 июня 1941 г.

240

Б. Бычевский. Указ. соч., стр. 61.

241

И.В. Болдин. Страницы жизни. М., 1961, стр. 81.

242

Л.М. Сандалов. Указ. соч., стр. 90.

243

Н. Рыбалко. Первый день войны на Черном море. – «Военно исторический журнал», 1963, № 6, стр. 63.

244

И.И. Азаров. Начало войны в Севастополе. – «Военно-исторический журнал», 1962, № 6, стр. 80.

245

И.В. Тюленев. Указ. соч., стр. 140-141.

246

«История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945», т. 1, М., 1961, стр. 384-385; т. 6, стр. 25.

247

Великая Отечественная война Советского Союза. 1941-1945 гг. Краткая история. М., 1965, стр. 53.

248

«История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941-1945», т. 2, стр. 11.

249

Р. Малиновский. Указ. соч., стр. 7.

250

«Роковые решения», М., 1958, стр. 83.

251

H. Н. Воронов. Указ. соч., стр. 65.

252

И. Азаров. Указ. соч., стр. 82.

253

И.В. Болдин. Указ. соч., стр. 86.

254

«Правда», 22 июня 1941 г.

255

М. Захаров. Начальный период Великой Отечественной войны и его уроки. «Военно-исторический журнал», 1961, № 7, стр. 9.

256

«История Великой Отечественной войны…», т. 2, стр. 16.

257

Там же, стр. 30.

258

W. Churchill. The Unrelenting Struggle. London, 1943, p. 179-180.

259

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, ч. IV. М., 1960, стр. 322.

Content

Александр Моисеевич Некрич
1941 22 июня (Первое издание)

1941 22 июня От автора

22 июня 1941 года Воскресенье полдень

Подготовка к нападению

«Мы начинаем там, где остановились шесть столетий тому назад»

Мир с Англией!

План «Барбаросса»

Военно-экономическая подготовка

«12 заповедей» немецких фашистов

Прежде всего – уничтожить военнопленных, а затем мирных жителей…

Немецкая разведка против СССР

Дипломатическая подготовка

Советский Союз перед нападением гитлеровской Германии

Государство нового типа

Великая индустриальная держава

Оборонная промышленность

Подготовка вооруженных сил к отпору агрессии

Международное положение СССР

Предупреждения, которыми пренебрегли

С границы сообщают…

Дополнительные сведения

США и Англия предупреждают

Накануне

Последние месяцы

Последняя неделя

День, когда началась война

Великий подвиг народа

Условные сокращения

Приложения

Обсуждение книги А.М. Некрича «1941, 22 июня» в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (стенограмма)

П.Г. Григоренко Сокрытие исторической правды – преступление перед народом!

Л.П. Петровский Дело Некрича

ПРИМЕЧАНИЯ