Марлис Штайнер

Гитлер

Предисловие

Предлагать вниманию читателя новую биографию Гитлера после работ таких авторов, как Конрад Хайден, Ален Балок, Иоахим Фест, Вернер Мазер и Джон Толанд (и это лишь самые громкие имена), и после вала публикаций, посвященных национал-социализму и Второй мировой войне, – в этом есть что-то от вызова. Можно даже сказать, что ни один автор не способен в одиночку написать биографическое исследование о жизни фюрера, отражающее всю специфику эпохи, ибо возможности биографии как литературного жанра не позволяют дать объемлющее толкование столь сложному феномену, как Адольф Гитлер.

К сверхизобилию материала и трудностям методологического характера добавляется еще одна проблема: с годами личность Гитлера все чаще стала восприниматься только и исключительно через призму национал-социализма. Поэтому, чтобы не упустить ничего важного, анализ необходимо вести сразу в четырех плоскостях: личностной, социально-экономической, политико-идеологической и нравственной. И наиболее усложняющим все предприятие представляется последний аспект. В самом деле, можно ли попытаться sine ira et studio[1] дать описание жизни человека, по определению не вызывающего ничего, кроме самого сурового осуждения? По идее, историк должен видеть свою задачу в том, чтобы сделать своего «героя» понятным читателю и найти разумное объяснение всем его поступкам. Но как объяснить то, что вообще не поддается рациональному осмыслению? Какими словами выразить то, что не укладывается в рамки человеческого сознания, например Освенцим? Может быть, для этого действительно нужен особый, «надчеловеческий» язык? Может быть, там, где реальность невыносима, остается лишь обратиться к метафоре?

Между тем историю не пишут «задом наперед». Поэтому и наш рассказ следует начинать не с Освенцима, а с рождения Адольфа Гитлера. Вторая мировая война и добровольное самоубийство как «конечное решение» всех проблем суть результат длительного пути, который можно и должно описать «нормальными» средствами. Этот путь включает в себя социально-экономический и политико-идеологический контекст Австро-Венгрии, царствования Вильгельма II, Веймарской республики и Третьего рейха. Само собой разумеется, все эти особенности окружающей обстановки должны быть набросаны в общих чертах, служа фоном полотну и показывая взаимодействие общества и описываемого персонажа.

Так что же в конце концов заставило меня пренебречь всеми этими трудностями и взяться за сочинение книги о человеке, самой характерной особенностью которого представляется очевидное на первый взгляд несоответствие между личной незначительностью и масштабом вызванных им катастроф? (Существует немало исследований, в которых доказывается необходимость пересмотра ряда устоявшихся оценок, в том числе касающихся интеллектуальных и политических способностей фигуры, именуемой «сплавом тривиального и экстраординарного».)

Я приняла этот вызов по нескольким причинам. Первой и самой главной из них является, бесспорно, тот факт, что облик Адольфа Гитлера, долгое время считавшегося своего рода бесом, этаким всесильным владыкой, постепенно заволакивается туманной дымкой, обращаясь то ли в фикцию, предмет поклонения, эротических или политических фантазий, то ли в продукт, если не структурную эманацию, современного ему общества. Подобная «деперсонализация» уходит корнями как в избыток воображения, так и в историографию, отождествляющую Гитлера с нацистским режимом и сводящую его персональную роль к некоему «коду». Но ведь этот человек реально существовал, и его личное влияние на события не подлежит никакому сомнению! Гитлер – не фикция, не мираж и не миф, даже если он сам охотно поощрял создание мифов о себе и широко ими пользовался. Гитлер – не сверхчеловек и не «свихнувшийся бог», но существо из плоти и крови, которое мне, историку, хотелось бы воссоздать. Забывать о том, что Гитлер был, или приуменьшать его роль значит, как сказал Ральф Джиордано, совершать «вторую ошибку» – если первой считать то, что мы допустили возможность его существования. Следовательно, вопреки отвращению, которое вызывает в нас стремление «вернуть к жизни» того, кто «сверг Нерона и Калигулу с престола величайших в истории преступников», мы должны помнить, на что может быть способен человек по отношению к другим людям: Homo homini lupus[2]. Неслучайно Гитлер избрал себе в качестве псевдонима имя Вольф, что по-немецки значит волк.

Вторая причина заключается в том, что в последние годы появилось огромное количество новых источников и публикаций, позволяющих существенно расширить наши познания о предмете, обогатить их новыми гранями и оттенками, а заодно и прояснить некоторые спорные моменты. Это касается как корней национал-социализма, характера и политических, социальных и экономических взглядов Гитлера, общественного лица его избирателей, состава нацистской партии, стиля деятельности и технологий, используемых правительством фюрера, так и его подлинной роли в государстве.

В центре внимания этой книги лежит вопрос о взаимодействии Гитлера как отдельной личности с контекстом эпохи, понимаемым и в широком, и в более узком смысле. В мои намерения не входило ограничиться его жизнеописанием – это было сделано до меня, и я воспользовалась плодами трудов моих предшественников. Я стремилась дать как можно более широкое толкование феномена гитлеризма, того, что Эдуард Шпрангер называет ubergreifende Interpretation, а Вальтер Беньямин именует «общественным характером». Гитлер занимает меня как представитель своего времени, выражающий и, если воспользоваться формулировкой Иоахима Феста, укрупняющий его специфические черты.

Можно ли установить какое-либо соответствие между личностью фюрера, политической системой, политической культурой и состоянием немецкого общества? Существует ли диалектическая связь между этими четырьмя элементами, и если да, то в какой мере? Является ли один из них доминирующим? Иначе говоря, кто из историков, на протяжении долгого времени ведущих между собой бурные споры, ближе прочих подошел к «истине» – те, кто готов все на свете свести к личным устремлениям Гитлера и его программе, те, кто ищет объяснения в социально-экономических структурах и функциях, или те, для кого истинная проблема заключается в немецкой политической культуре, то есть в тех идеях и ценностях, которые определяют и конкретные действия, и политическую структуру? Кем был Гитлер – всевластным хозяином Третьего рейха, «слабым диктатором» или своего рода медиумом, говорящим голосом своей социальной среды и выражающим динамику ее развития и ее чаяния? Верно ли, что в самой фрагментарности личности главы государства воплотилась его раздробленность? Или и государство, и его лидер были отражением болезненной расчлененности немецкого общества?

Анализируя общество, его политическую систему и политическую культуру, а также личность Гитлера, необходимо учитывать все вышеупомянутые составляющие: и биографические данные, подкрепленные выводами специалистов по психоистории, и социально-структурные особенности специфического развития немецкого общества (Sonderweg) в сравнении с развитием других европейских цивилизаций, не упуская из виду их неразрывной связи с общественной функцией фюрера и господствовавшими в этом обществе идеями.

Третья и последняя причина, побудившая меня дать свой ответ на этот вызов, носит личный характер. Прошлое, все еще достаточно близкое, неотступно преследует меня. Да и много ли найдется немцев и немецких семей, которые в той или иной степени не задавались бы вопросом о собственной ответственности за приход к власти Гитлера и существование Третьего рейха?

Мое детство прошло в Швейцарии и Румынии. После 1936 года я на личном опыте узнала, что значит национал-социалистический режим. Тот факт, что мне довелось жить в последние предвоенные и еще более ключевые военные годы, открывает передо мной, как мне кажется, возможность рассматривать действительность той эпохи одновременно и изнутри, и с некоторой дистанции. Углубить эти познания мне позволили многолетние исследования, преподавательская работа в университете и подготовка ряда публикаций на эту тему.

Благодарности

В первую очередь я хотела бы выразить свою особую признательность профессору Жан-Батисту Дюрозелю, члену Академии гуманитарных и политических наук, который когда-то был моим научным руководителем, а впоследствии стал одним из друзей. Он согласился ознакомиться с готовой рукописью книги, избавил ее от наиболее бросающихся в глаза грамматических и стилистических огрехов и высказал немало замечаний.

Я также признательна моему литературному редактору издательства «Файар» Дени Маравалю за его понимание, активную поддержку и бесценную помощь в окончательной работе над текстом.

Написание книги, затрагивающей так много различных областей, было бы невозможно без продолжительных дискуссий с историками, специализирующимися на этой теме. Я благодарю профессора Манфреда Мессершмидта, бывшего директора по науке Института военной истории Фрейбурга в Бризгау, и его сотрудников, в том числе Юргена Ферстера, Рольф-Дитера Мюллера, Дефтеля Фогеля и Бернарда Вегнера, которым я обязана многими ценными советами. Мои друзья и коллеги Бригитта Шредер-Гуденхас, в недавнем прошлом профессор Монреальского университета, а ныне директор Центра исследований в области истории науки и техники в парижском Научно-промышленном городке, и Рита Тальман, ведущая курс немецкой культуры в Университете Париж-VII, потратили немало сил, обсуждая со мной наиболее «колючие» вопросы. Их дружеская поддержка во многом помогла мне справиться с работой над этой трудной книгой.

Я также благодарна заместителю директора Мюнхенского института современной истории профессору Людольфу Гербсту за наши плодотворные дискуссии и данное мне разрешение знакомиться с нигде не публиковавшимися материалами.

Мне также хотелось бы выразить свою признательность генеральному секретарю Высшего университетского института международных наук Женевы Жан-Клоду Фрашбуру, как и я – историку, за его финансовую поддержку, значительно облегчившую мне библиографические изыскания, которые любезно согласилась взять на себя Доминика Моно. Без помощи и содействия библиотеки этого института книга никогда не была бы написана. Я искренне благодарна ее директору Пьеру Паньо, главному библиотекарю Кам-Лай Нгуен Тхи, секретарю дирекции Ирен Совен и всем сотрудникам библиотеки за их терпение и благожелательность.

Июль, 1990

Часть первая

Метаморфозы

Глава первая

Формирование личности

Осенью 1971 года Вернер Мазер писал, что пришло время, когда стало наконец возможным составить жизнеописание Адольфа Гитлера без всяких лакун и умолчаний. Как выяснилось, это утверждение прозвучало несколько преждевременно, ибо с тех пор появились новые публикации, основанные на вновь открытых документах. Мало того, дискуссия между «гитлероведами», а также появление в печати работ психоаналитиков, порой излагающих противоречивые или отталкивающиеся от спорных либо неполных свидетельств тезисы, подняли целый ряд проблем и поставили множество новых вопросов касательно генезиса личности Гитлера и истоков его основных убеждений. Все это требует пересмотра некоторых сложившихся оценок. Основной спор идет вокруг нескольких особенно важных тем – происхождения Гитлера, его отношений с родителями, влияния австрийского окружения и лет, проведенных в Вене и Мюнхене. Ниже мы попытаемся осветить все эти темы и тем самым реконструировать детские и юношеские годы Гитлера.

Может быть, уже здесь нам удастся обнаружить какие-то признаки и вероятные причины его психических и нервных расстройств, в частности нарциссизма и эгоцентризма? Возможно, мы найдем какие-то знаки, предвещающие ту прогрессирующую бесчеловечность и «окаменение», которые в дальнейшем стали столь характерными чертами его личности?

В своей книге «Mein Kampf»[3] Гитлер, по его собственному признанию, стремился «дать немецкому народу отчет» о своей жизни и своих взглядах. Это сочинение автобиографического характера, но начинается оно не с упоминания дня и года рождения, как большинство автобиографий, а с указания места рождения. Автор с удовлетворением отмечает, что ему довелось появиться на свет в Браунау-на-Инне – городе, расположенном на границе двух государств, «объединение» которых казалось ему в юности первостепенной задачей, требовавшей решения любыми средствами. Таким образом, будущий диктатор с самого начала вслух формулирует один из лейтмотивов своей дальнейшей деятельности: соединить людей одной крови в рамках единого рейха. Пока для немцев не будет создано единого государства, убежден он, они не имеют права выступать с какими-либо другими притязаниями, в частности колониальными. Городок Браунау-на-Инне – «немецкий по крови и австрийский по гражданскому статусу» – виделся ему символом собственной миссии. Даже если считать эти рассуждения не более чем выражением озабоченности, владевшей автором во время тюремного заключения, они проливают достаточно света на то, какие цели он ставил перед собой в 1924–1925 годы, как и на то, каким образом пытался извлечь пользу из места своего рождения.

Впрочем, Адольф Гитлер признает, что плохо помнит первые годы своей жизни, и это, в общем-то, нормально. Вместе с тем нельзя забывать, что для любого человека детские годы являются решающими для становления личности.

Дабы восстановить «предысторию» Гитлера, нам понадобится более пристально приглядеться к его семье и той среде, в которой новорожденный младенец впервые открыл глаза, где он сделал свои первые шаги, испытал первые радости и огорчения.

Предки Гитлера

Главным неизвестным лицом в этом списке остается дед со стороны отца. Такова ирония судьбы: человек, впоследствии потребовавший от каждого немца подтверждения арийского происхождения не только родителей, но и родителей родителей, сам был не в состоянии представить аналогичное доказательство! Этот пробел не преминул возбудить к себе повышенный интерес всех любопытствующих и вызвать к жизни всевозможные спекуляции и злые сплетни. Приоткрыть покров тайны над этим обстоятельством пытались и политические противники Гитлера, и историки, и даже приближенные фюрера (не исключая его самого). Но, несмотря на самые глубокие изыскания, никакой ясности в этом вопросе не удалось достичь и по сегодняшний день.

Но вот факты. 17 июня 1837 года Мария Анна Шикльгрубер, 42-летняя крестьянка, уроженка так называемого лесного района Австрии, в местечке Штронез, в области Цветте, что к северо-западу от Вены, в доме фермера родила мальчика. Ребенок родился от неизвестного отца и получил имя Алоис. Почему он появился на свет не в доме отца Марии Анны, расположенном в той же самой деревне? Почему она не пожелала назвать отца ребенка? Родители Шикльгрубер – Иоганн и Тереза – еще в 1817 году продали свой дом сыну Йозефу, сохранив в нем для себя всего одну небольшую комнату. Мать Марии Анны умерла в 1821 году, так что представляется вполне объяснимым, что дочь не захотела рожать под кровом старика отца. Но почему она не пошла к брату? Этого мы не знаем. Впрочем, не исключено, что он испытывал финансовые затруднения, некоторое время спустя вынудившие его продать ферму. Итак, ребенок родился в доме Иоганна Труммельшлагера – крестьянина, ставшего мальчику крестным отцом. Может быть, он был ему не только крестным? Никакими данными в подтверждение этой гипотезы мы не располагаем.

До пятилетнего возраста Алоис вместе с Марией Анной жил в доме ее отца. Когда ей исполнилось 47 лет, она вышла замуж за бродившего по деревням безработного батрака с мельницы Иоганна Георга Гидлера. Уроженец Штронеса, он к тому времени успел один раз жениться и овдоветь, после смерти жены вернувшись в родную деревню. Судя по всему, семейство Гидлер-Шикльгрубер жило вовсе не в таких тяжких условиях, как это иногда пытаются доказать некоторые биографы. Тем не менее маленького Алоиса, который по-прежнему носил фамилию матери, отослали к дяде – Иоганну Непомуку Гюттлеру, брату Иоганна Георга Гидлера (написание родовых имен в те времена не было твердо устоявшимся). Его дом находился в Шпитале, где он и проживал со своей женой Евой Марией, урожденной Деккер, матерью Анной Марией Гидлер и тремя дочерьми – Иоганной, Вальбургой и Йозефой. Здесь Алоис нашел семейный очаг. Мария Анна скончалась в 1847 году. Отчим Алоиса вернулся к бродячей жизни и снова оказался в Шпитале гораздо позже. Здесь он и умер в 1857 году.

Насколько нам известно, Алоису в доме Иоганна Непомука жилось хорошо. Кстати сказать, он на всю дальнейшую жизнь сохранил теплые связи с этим семейством. После недолгого обучения в начальной школе Алоис начал работать. С 1851 по 1853 год был подмастерьем сапожника у одного из родственников, затем занимался тем же ремеслом в Вене. Однако он всегда стремился к другой жизни и мечтал о более высоком социальном положении государственного служащего. Вскоре молодой человек поступил в пограничную службу Министерства финансов – вначале внештатным сотрудником, но уже с 1855 года был зачислен в штат. Пройдя интенсивную подготовку, осенью 1861 года он сдал экзамен и получил назначение на должность Finanzwach-Rezipient – высшую в табели низших чинов. За этим последовали новые назначения и перемещения. В 1862 году он служил в Заальфельдене, близ Зальцбурга, в 1864-м – в Линце, на должности государственного чиновника. В 1870 году перебрался в Пассау, а в 1871-м был назначен таможенным контролером в Браунау-на-Инне.

Таким образом, можно сказать, что для незаконнорожденного сына бедной крестьянки, даже не получившего сколько-нибудь серьезного школьного образования, Алоис сделал выдающуюся карьеру. Практически он достиг уровня, на который мог претендовать только выпускник полной средней школы. Что им двигало? Возможно, он стремился доказать свои способности и тем самым выразить благодарность человеку, который его приютил и воспитал? Или он на самом деле просто оказался умней и честолюбивей прочих членов семейства?

Как бы там ни было, в 1873 году Алоис Шикльгрубер женился на Анне Глассль – дочери таможенного чиновника, которая была старше его на четырнадцать лет. К тому времени он уже успел обзавестись одним внебрачным ребенком от другой женщины. Остается загадкой, что его толкнуло к женитьбе – деньги, любовь или тот факт, что в Шпитале он постоянно находился в окружении женщин, превосходивших его по возрасту. Брак, судя по всему, оказался не слишком счастливым. Анна страдала легочным заболеванием (тем самым, от которого скончалась мать Алоиса), и он вел себя скорее ветрено. Завел связь со служанкой трактира, в котором проживал вместе с женой. Тогда же он вызвал к себе Клару Пелцль, внучку Иоганна Непомука Гюттлера, родившуюся от союза дочери последнего Иоанны со шпитальским крестьянином Иоганном Пельцлем. Вообще складывается впечатление, что на протяжении нескольких лет между Алоисом и этими тремя женщинами сложилось нечто вроде «шведской семьи» на четверых. И в эту же пору произошло событие, впоследствии давшее богатую почву для всевозможных спекуляций.

В июне 1876 года Алоис в сопровождении трех свидетелей – Йозефа Ромедера, зятя Иоганна Непомука (он женился на Вальбурге), Иоганна Брайтендера и Энгельберта Паука – явился в приходскую церковь Доллершейма, к которой принадлежала и коммуна Шпиталя. Он объявил кюре, что муж его матери Иоганн Георг Гидлер приходился ему отцом, что уже после женитьбы он признал свое отцовство и выразил желание сделать сына своим законным наследником. Все три свидетеля подтвердили его слова и подписали общее заявление. Кроме того, ходатай предъявил протокол легитимации, подписанный 6 июня 1876 года в присутствии нотариуса города Вайтры. По неизвестной причине имя Гидлера в этом документе претерпело изменения и превратилось в Гитлера. И несмотря на то что Иоганн Георг скончался почти двадцать лет тому назад, кюре Доллершейма удовлетворил просьбу и позволил ее подателю впредь именоваться не Шикльгрубером, а Гитлером. В результате переписки между церковными и правительственными органами власти, а также управлением финансов города Браунау легитимация получила подтверждение по статье per matrimonium subsequens, опирающейся на постановление министра внутренних дел от 12 сентября 1868 года, в котором говорилось о том, что следует по мере возможности поддерживать признание законности прав ребенка. Тем не менее слишком многие вопросы остаются без ответа. Почему оформление легитимации произошло так поздно и почему именно в это время? Представляется вероятным, что инициатором процедуры выступил Иоганн Непомук. Высказывалось несколько гипотез, объясняющих мотивы, которыми он при этом руководствовался: не имея родного сына, он хотел гордиться успехами Алоиса; неведомый отец был евреем, и это могло повредить чиновничьей карьере сына, и так далее.

Первые слухи по поводу отца-еврея впервые возникли в начале 1920-х годов, на них, в частности, ссылается в своих работах Конрад Хайден. Известна статья, написанная племянником Адольфа Гитлера, проживавшим в Англии, – она также содержит некоторые намеки на еврейское происхождение фюрера. Соответствующими изысканиями занимались гестапо и лично Гиммлер в 1942 году, однако никаких следов найти не удалось. Аналогичные подозрения высказывал Ганс Франк, занимавший пост генерал-губернатора Польши в 1939–1944 годах. В письме, написанном в камере нюрнбергской тюрьмы, он утверждает, что Гитлер, обеспокоенный угрозами со стороны одного из родственников, просил его провести расследование по этому вопросу. Франк сообщал, что у него имеется доказательство того, что Алоис был сыном еврея по имени Франкенбергер, у которого Мария Анна якобы служила в Граце, и делал из этого вывод: Гитлер был на четверть евреем. Впоследствии эта гипотеза легла в основу целого ряда комментариев психоаналитического характера, авторы которых пытались с их помощью дать объяснение патологическому антисемитизму фюрера. Между тем глубокие исследования сразу нескольких историков показали: в Граце вообще никогда не проживал еврей по имени Франкенрайтер или Франкенбергер…

Таким образом, тезис о еврейском дедушке представляется лишенным оснований. По мнению историка Вернера Мазера, отцом Алоиса был не кто иной, как сам Иоганн Непомук; будучи человеком женатым, он предпочел выдать Алоиса за своего племянника. Все тот же Мазер полагает, что между Непомуком, Иоганном Георгом, Марией Анной Шикльгрубер и ее братьями Георгом и Францем довольно рано составилось нечто вроде «заговора», к которому позже присоединился и Алоис; и действительно, вскоре после легитимации последний получил от душеприказчика Марии Анны Франца Шикльгрубера значительную сумму денег; в 1988 году он же в качестве основного наследника Иоганна Непомука получил еще какие-то деньги, позволившие ему купить ферму в Вернхарте, близ Шпиталя. Покупка обошлась в 4000–5000 гульденов – скопить такую сумму при своем жаловании Алоис в принципе не мог, ведь ему приходилось содержать семью.

Мазер считает, что Гитлер был в курсе этой семейной истории, однако его источники не всегда вызывают доверие. Не подлежит сомнению, что фюрер не любил распространяться о своих предках – ни когда писал автобиографию, ни позже, – но это не должно нас удивлять. В числе авторов мемуаров немного найдется таких, кто не пытался бы путем умолчания или прямого искажения приукрасить свое происхождение. Гитлер в этом ряду не исключение, и его рассказ о себе являет яркий пример смеси Dictung und Wahrheit [4] – вымысла и правды.

Понятно, что, имея бабку небезупречной репутации и деда, справедливо подозреваемого в блудодеянии, гордиться особенно нечем, однако и это еще не все. Есть и другие малосимпатичные факты. Мать Гитлера Клара Пелцль, третья жена Алоиса, приходилась Иоганну Непомуку внучкой. Алоис женился на ней после кончины своей второй жены Франциски Матцельсбергер, с которой он жил после того, как расстался с Анной Глассль. От Франциски у него был сын Алоис, которого он в 1883 году, после смерти Анны и женитьбы на Франциске, признал своим законным отпрыском, и дочь Ангелика. Вскоре Франциска заболела, и в дом вернулась Клара Пелцль, прежде выставленная вон. Теперь она играла роль служанки, няньки и любовницы хозяина (которому после его легитимации приходилась родственницей второй ступени). Примерно в то же время, когда умерла Франциска (10 августа 1884 года, в возрасте 23 лет), Клара обнаружила, что беременна. Чтобы выйти замуж за Алоиса, то есть близкого родственника, ей понадобилось разрешение епископа, которое было получено. 7 января 1885 года в квартире, располагавшейся в здании трактира на окраине Браунау, состоялась свадьба. Если гипотеза Мазера верна, то Алоис приходился сводным братом своей мачехи и, следовательно, дядей своей жене – впрочем, именно так она к нему и обращалась.

Своего первого сына, Густава, Клара родила 17 мая 1885 года. 25 сентября 1886 года на свет появился второй ребенок – дочь Ида. Третий, сын Отто, умер вскоре после рождения. После трех лет замужества Кларе пришлось взять на себя заботу и о двоих детях Франциски. Наконец, 20 апреля 1889 года, в половине шестого вечера, она родила еще одного ребенка. Мальчика нарекли Адольфом.

Взаимоотношения с родителями

Раннее детство

Согласно классической теории психоанализа, первые годы жизни являются ключевыми для становления человеческой личности. Даже притом, что психоаналитики, работавшие после Фрейда, доказали, что развитие личности продолжается на протяжении всей жизни путем преодоления различных кризисов, влияние первых детских впечатлений и ощущений очевидно.

Но для историка реконструкция первой фазы детства представляется почти непреодолимым препятствием. Как правило, ему приходится довольствоваться изучением письменных и устных свидетельств, полученных в более поздние годы и чаще всего – из внешнего окружения. В случае с Гитлером у нас нет возможности определить, какие события – если таковые имели место – оказали решающее воздействие на формирование его характера. Тем не менее, немалое число авторов пытались тщательнейшим образом исследовать каждый аспект его раннего детства с целью обнаружения каких-либо корней того зла, которое впоследствии принес миру этот человек.

Предлагаемые объяснения носят психоаналитический характер. Подавляющая их часть базируется на эдиповом комплексе: маленький мальчик вынужден иметь дело с грубостью авторитарного отца, внушающего ему страх «кастрации», и безволием нежной любящей матери. Если верить большому числу исторических свидетельств, эта схема почти идеально описывает ситуацию, в которой оказался юный Адольф. Единственным, кто склоняется к описанию скорее счастливой жизни ребенка в кругу семьи, остается Вернер Мазер (и собственные воспоминания Гитлера о своем детстве служат подтверждением этой посылки). Во всяком случае, можно считать твердо установленным, что семья жила в относительном достатке и что Алоис часто и подолгу отсутствовал, предоставляя жене заботу о доме и детях. Свободное время он предпочитал проводить за стаканом вина с друзьями (хотя, вопреки некоторым утверждениям, вовсе не был запойным пьяницей); также он любил возиться с пчелами, которых держал. Судя по устным и письменным высказываниям Гитлера, его отношения с отцом складывались не всегда легко и просто. Напротив, с матерью он был очень близок и горячо ее любил.

Подобный семейный расклад вызвал к жизни бесчисленное множество спекуляций, в частности касающихся подавляемых кровосмесительных влечений. Чрезмерная любовь к матери якобы обусловила то, как складывались в дальнейшем отношения Адольфа с женщинами, о чем мы еще будем говорить; по мнению других исследователей, он перенес эту свою страсть на всю Германию вообще – и эту гипотезу мы также запомним. Тот факт, что Клара гораздо дольше принятого кормила грудью своего болезненного ребенка, заставил ряд специалистов углядеть в этом причину ярко выраженного гурманства фюрера и его особенного пристрастия к шоколаду, пирожным и прочим сладостям. Но разве многие австрийцы не подвержены той же слабости? И никому и в голову не придет пытаться истолковать ее с тех же позиций. Может быть, все-таки речь скорее идет о черте культурологического характера? Можно привести еще множество причин, объясняющих любовь Гитлера к сладкому, например предположить, что оно служило ему своего рода компенсацией за другие лишения. Ведь Гитлер не курил, почти не пил вина, не позже чем в конце 1920-х годов сделался вегетарианцем и со временем – чем дальше, тем больше – практически отказался от удовлетворения сексуальных потребностей в угоду честолюбию. Не исключено поэтому, что его булимия играла роль разрядки от многих фрустраций. Разумеется, потребляемые сладости напоминали ему о матери, но в этом нет ничего патологического, ведь она наверняка часто баловала его тортами и прочими лакомствами. Женщина, целиком посвятившая себя домашнему хозяйству, она, конечно, прекрасно готовила. Еще более сомнительной представляется прямая связь между навязчивым стремлением Гитлера к завоеванию жизненного пространства и его прожорливостью, вызванной привычкой к перееданию. И уж совсем несерьезно выглядят попытки интерпретировать его отказы отдать приказ об очередном отступлении с территории Советского Союза как стойкое нежелание «обжоры» расстаться хоть с чем-то.

Напротив, гораздо более обоснованной представляется гипотеза о том, что чрезмерная материнская любовь и тесный симбиоз между матерью и сыном породили в последнем чувства всевластия и непогрешимости, спровоцировали бурный рост его «эго».

Другие толкования в рамках эдипова комплекса отталкиваются от того, что Гитлер ребенком мог присутствовать при сексуальном акте между родителями, откуда берет начало его ненависть к отцу, впоследствии через механизм вытеснения обратившаяся в ненависть к евреям.

Историку трудно опираться на подобные умозаключения, поскольку все они базируются на более чем спорных предположениях. Большая часть тех из них, что берут за основу эдипов комплекс, строит свои выводы на наблюдениях за другими психопатами, имеющими сходные с Гитлером черты характера: ярый антисемитизм, склонность к насилию, разрушительный дух. По некоторым признакам отсюда выводят, что Гитлер был подавленным гомосексуалистом, хотя нет ни одного факта, подтверждающего эту гипотезу, либо сексуальным извращенцем – клинические исследования доказывают, что у мальчиков, которых бьет отец, часто проявляются мазохистские тенденции. Нет никаких сомнений, что Алоис был человеком строгим и управлял домом как неоспоримый глава семьи, вполне вероятно не упускавший возможности время от времени наподдать сыну. Гитлер рассказывал об этом Шпееру и своей секретарше. Однако следует ли из этого, что в нем с неизбежностью развились садомазохистские наклонности? И возможно ли вслед за Алисой Миллер допустить, что все преступления Третьего рейха вызваны тем обстоятельством, что Гитлера в детстве лупил отец? Что его власть над таким количеством немцев объясняется типом воспитания, культивирующего послушание – как во многих семьях, – и тем, что ему не встретился в жизни человек, своей любовью и нежностью способный свести на нет последствия пережитой жестокости? Подобные тезисы вообще не поддаются проверке, как и предположения об извращенной сексуальности Гитлера. Поэтому добросовестный историк должен от них отмахнуться, тем более что существует множество доказательств, позволяющих утверждать: он был человеком с нормальной сексуальной ориентацией.

Юный Адольф до 1892 года жил в Браунау, затем перебрался в Пассау. Эти годы отмечены частыми и долгими отлучками отца, во время которых он, пользуясь свободой, наслаждался безмерной материнской заботой. Сводные брат и сестра – Алоис и Ангелика – уже ходили в школу, а младший брат, родившийся 24 марта 1894 года, оставался слишком маленьким, чтобы участвовать в его играх. Играл Адольф с соседскими мальчишками – в ковбоев и индейцев. Годы, проведенные в Пассау, оставили на личности мальчика глубокий след, в том числе сформировав у него особый диалект – полуавстрийский, полубаварский, на котором он потом изъяснялся всю жизнь и который составлял часть его харизмы. Впрочем, нельзя исключить, что в эту же пору он впервые осознал свою привязанность к Германии.

Внешне совершенно нормальное, даже счастливое, детство будущего фюрера ставит перед психоаналитиками сложную задачу. Как «нормальные» родители, явно лишенные деструктивных склонностей, могли породить подобное «чудовище»? Психосоциолог Эрих Фромм, автор знаменитых работ о немецком обществе, предлагает в качестве объяснения существование между матерью и сыном кровосмесительной связи, исключающей всякое эмоциональное тепло: «Индивидуум, связанный с матерью злокачественными кровосмесительными отношениями, остается самовлюбленным, холодным и не способным к общению человеком; мать притягивает его, как магнит притягивает железо; мать представляется ему океаном, в котором он хотел бы утонуть, и землей, в которой он мечтает быть похороненным». Фромм диагностирует клинический случай некрофилии, превративший Гитлера в человека, испытывающего постоянное желание унижать, убивать, уничтожать, разрушать все, до чего он только может дотянуться. Он также отмечает дефицит порядочности, любви и… чувства реальности. Черты характера, вступающие в противоречие с этим диагнозом, получают объяснение либо в контексте вытеснения, либо как защитная реакция субъекта, не желающего сознавать собственные недостатки. Вот почему личность с ярко выраженными деструктивными наклонностями может внешне демонстрировать совсем другой «фасад» и казаться милой, любезной, горячо привязанной к семье, детям и друзьям. Такой человек охотно рассуждает о своих идеалах и добрых намерениях, но делает это только для того, чтобы обмануть себя и окружающих. Если он на словах враждебно относится к сексуальным извращениям, это служит симптомом вытеснения или самозащиты. В этой связи возникает резонный вопрос: а что сказали бы специалисты, если бы Гитлер откровенно высказывался в поддержку таких извращений?

Еще одна теория, также базирующаяся на изучении раннего детства Гитлера, принадлежит Рудольфу Биниону, который полагает, что бесплодие Клары на протяжении трех лет, последовавшее за смертью трех ее первых детей, было умышленным и позволило ей преодолеть травмированное чувство материнства. Более долгое, чем принято, кормление грудью Адольфа послужило своего рода компенсацией этих трех потерь, но и ребенок буквально «с молоком матери» впитал ее душевную рану. Поэтому вместо холодного и жестокого нарциссизма в нем развились совсем другие качества, и он стал боязливым, но преданным сыном, подчеркнуто заботливым к матери. По сравнению с предположениями Фромма эта гипотеза выглядит очевидно более убедительной.

Изложение здесь всех этих теорий позволяет нам не только показать их ограниченность, но и вычленить один важный факт: смерть Клары, бесспорно, глубоко потрясла юного Гитлера. По мнению Биниона, пережитый им кризис впоследствии дал о себе знать и оказал продолжительное воздействие на все его поведение.

Объяснение, предложенное еще одним психоаналитиком – Гельмом Штирлином, специалистом по проблемам трудных детей, также основано на существовании тесной связи Гитлера с матерью. Прежде чем приступить к своему исследованию, Штирлин в рукописи ознакомился с трудом Баниона. Он разрабатывает свою теорию в контексте детско-родительских отношений и выдвигает следующую идею: очень часто родители «делегируют» детям ту или иную миссию или задачу, которую те должны решить вместо них. Так, Гитлеру была поручена «невыполнимая миссия» – отомстить за мать, преследуя четыре цели: удовлетворить свою потребность в «запоздалом вознаграждении», параллельно подпитывая ее за счет близости и зависимости от матери; быть живым свидетельством ее ценности как матери; заполнить свою жизнь, как заполняют мебелью дом, ее подвигами, ее значением и ее властью; наконец, быть ее союзником и мстителем за нее, служа ей поддержкой в борьбе против бесчестного мужа-угнетателя. Внешний нарциссизм Гитлера, на который ссылается Фромм, в глазах Штирлина скорее является выражением его полного поглощения своей «невыполнимой миссией».

Штирлин также считает, что Гитлеру, в отличие от многих других людей, страдающих психозами, удалось вытеснить свой за счет его «синхронизации» с коллективным психозом. Он употребляет такие понятия, как чувство вины и чувство стыда, которые в принципе могли увлечь Адольфа в движение по бесконечной спирали: чтобы избавиться от чувства стыда, ему пришлось показывать свою постоянно растущую силу и храбрость, что в конце концов привело к отрицанию реальности.

Теория «делегирования» своей миссии потомкам не нова. Юнг в своей работе «Воспоминания, сны и идеи» развивает следующую мысль: не исключено, что наши умершие предки понуждают нас к выполнению ряда задач, которые им оказались не по плечу. За примерами далеко ходить не надо: каждый из нас встречал родителей, настойчиво навязывающих своим детям профессию, которой они сами мечтали овладеть, но не смогли, либо вынуждающих их заниматься тем же делом, которым занимаются они сами. Эта модель вполне приложима к Алоису-отцу, который хотел, чтобы его сын стал, как и он, чиновником, и это его желание послужило главным источником конфликта между ними. Что касается теории, согласно которой мать поручает ребенку миссию отомстить за нее и перенесенный ею стыд, заставить оценить ее по достоинству и отблагодарить ее, то ее следовало бы применять в сочетании с «синхронизацией», то есть принимая во внимание психоз, охвативший немецкую нацию после 1918 года. В этом Штирлин сходится с Бинионом, и их общий тезис может послужить ключом к пониманию того, как Гитлеру удалось получить такую власть над мыслями и чаяниями большой части немцев.

Осталось прояснить последний пункт предыстории нашего персонажа и его возможное влияние на формирование личности Гитлера. Советский историк утверждает, что по результатам вскрытия обгоревшего тела Гитлера выяснилось, что у него не хватало одного яичка, и совершенно очевидно, что подобный физический недостаток не мог не иметь существенных психологических последствий. Прежде всего этим, наряду с другими приводившимися причинами, можно объяснить, почему Клара так холила и лелеяла сына. Затем он мог спровоцировать выраженный комплекс неполноценности, который в свою очередь оказал серьезное влияние на сексуальную жизнь и повышенную потребность доказать свою мужественность либо компенсировать свою «недоделанность» любыми проявлениями превосходства. Впрочем, свидетельство советского историка не нашло подтверждения ни со стороны личного врача фюрера Морреля, ни со стороны других специалистов, не обнаруживших в его гениталиях никаких аномалий.

Таким образом, мы снова оказываемся на зыбкой почве сомнений, как и в случае с дедом – то ли кровосмесителем, то ли евреем. Но, даже допуская, что эти предположения не соответствуют действительности, необходимо еще выяснить, когда они стали известны самому Гитлеру, а в случае с вопросом о еврейском происхождении – начиная с какого момента у него возникли первые подозрения на этот счет. Маловероятно, что это произошло в раннем детстве.

Что мы можем утверждать об этом периоде жизни Гитлера? Что он испытывал глубочайшую привязанность к матери, производившей на него чарующее воздействие, в первую очередь своим взглядом. Позже он признавался, что будто вновь увидел ее глаза на портрете Медузы кисти Франца фон Штука. Хорошо известно, что он быстро научился пользоваться обольстительной, если не гипнотической силой своих собственных глаз…

Школьные годы

В 1895 году семья находилась в Линце, после чего перебралась в Гафельд, близ Ламбаха-на-Трауне, где Алоис купил дом с садом площадью около четырех гектаров. Дом в Вертхарте был продан в октябре 1892 года, когда семья еще жила в Пассау. Весна и лето 1895 года знаменовали важную веху в жизни юного Адольфа: 1 мая он поступил в начальную школу Фишльхама, неподалеку от Ламбаха, а 25 июня того же года его отец по причине пошатнувшегося здоровья прежде времени вышел на пенсию после сорока лет службы. Поле свободы, которым пользовался Адольф, резко сузилось: к школьным обязанностям добавилось постоянное присутствие в доме отца. Поначалу все вроде бы шло хорошо. По результатам первого года учебы мальчик получил отличные оценки и был переведен в старший класс приходской школы Ламбаха, располагавшейся в бывшем бенедиктинском монастыре. В церкви, на ограде, отделяющей певчих, красовалась стилизованная свастика, которую Адольф, певший в церковном хоре, наверняка заметил и которую потом видел еще не раз. В книге «Моя борьба» он рассказывает, что торжественность церковной службы произвела на него огромное впечатление и одно время он даже лелеял мечту стать священником – таким же, как кюре Ламбаха. Эта мысль занимала его не долго, однако могущество католической церкви и ее блеск в Баварии успели поразить воображение Адольфа, пока он жил в Пассау. Тысячелетняя история обширной коммуны и пышность праздников навеки врезались в его память и послужили источником вдохновения для организации многих национал-социалистических демонстраций. Кроме того, во многих его речах встречаются ссылки на Библию и целые пассажи, выдержанные в библейской стилистике и написанные библейским языком. Мы не располагаем подробными сведениями о том, какую роль сыграла его мать, а какую – Церковь в вероятном влиянии на него христианства. Нам известно лишь, что Клара отличалась набожностью – в отличие от мужа, который появлялся в церкви только в дни обязательных праздников. Алоис уважал Церковь так же, как уважал императорский дом, и оба эти института представляли для него власть – соответственно, духовную и светскую. А вот с кюре Алоис Гитлер враждовал – из-за того, что поддерживал свободную школу.

Однажды маленький Адольф нашел в отцовской библиотеке книгу о франко-прусской войне 1870–1871 годов, и его интерес обратился к военным играм. «Эта героическая борьба стала событием, которое проникло глубоко мне в душу», – писал Гитлер, повторяя знаменитую формулировку Эрнста Юнгера. Все, что имело хоть малейшее отношение к войне или к армии, приводило его в восторг. Примерно в эту же пору он впервые задумался над тем фактом, что существует два вида немцев: те, которые участвовали в этой войне, и все остальные, к числу которых принадлежал и его отец. На вопросы, которые он задавал, отцу, вполне возможно, отвечали, что, дескать, не всем немцам повезло родиться гражданами рейха при Бисмарке. Представляется вероятным, что все эти размышления по поводу франко-прусской войны пришли Адольфу в голову несколько позже, когда в 1906 году в Линце праздновали 40-ю годовщину битвы при Седане; тогда высказывались сожаления по поводу того, что Австрия свернула с прямого пути, начертанного в XVIII веке известным германофилом императором Иосифом II. Франко-прусская война рассматривалась как «возрождение» Священной Римской империи германской нации – вечного рейха немцев. Для Гитлера и многих немецких офицеров она стала образцом «молниеносной войны» и первым шагом к реализации мечты о новом Великом рейхе.

Позже Гитлер отмечал, что в те годы с ним произошли две решающие перемены: он стал националистом и научился понимать «смысл Истории». Как немец, живущий в многонациональном государстве, он, по его словам, постиг разницу между династическим «патриотизмом» и «национализмом» образца volkisch [5]. Он очень рано начал сознавать себя борцом за дело национализма, резко выделяющимся на фоне «тепленьких» и предателей. Понять его можно, подчеркивает Гитлер, только изучив внутреннее функционирование монархии Габсбургов, судьба которого была тесно связана с судьбой всех немцев и германизма как такового. «Учиться» истории для него означало заниматься поиском сил, которые, будучи причинами, вызывают определенные последствия, воспринимаемые нами как исторические события. Искусство читать историю и учиться у нее заключается в том, чтобы запоминать самое главное.

Высказывания Гитлера, подобные этим, открывают в нем черту, поражавшую многих из его собеседников, а именно способность к выборочному восприятию только тех вещей, которые его интересовали. Все, что выходило за круг его когнитивного поля, подвергалось деформации или просто отметалось. Такой регуляторный механизм позволял игнорировать или минимизировать значение неприятных фактов. Таким образом, приходится констатировать, что у Гитлера очень рано появляется разрыв между «объективной» и «субъективной» реальностью.

По причине такого ограничительного отбора Гитлер усваивал только то, что служило укреплению его убеждений. Навязчивый, маниакальный характер его фундаментальных идей уходит корнями в этот способ мировосприятия. Следовательно, у него очень рано появляются стереотипные представления и предрассудки, которые по мере того, как он осознавал себя и свое окружение, только крепли. Его видение мира, та призма, через которую он рассматривал людей и события, со школьных лет получила определенное развитие. Но своей «когнитивной картой», как это принято называть в политологии, он во многом обязан школьным урокам истории. В частности, Гитлер упоминает своего преподавателя в Realschule (технической школе) Линца, доктора Леопольда Пётша, портрет которого он набрасывает с большой теплотой. Этот человек, кроме того, оказался в числе тех немногих, с кем Гитлер позже продолжал вести переписку. Метод Пётша заключался в следующем: он брал факт современности и рассматривал его в свете истории, демонстрируя таким образом, как прошлое влияет на настоящее. Один из циклов его лекций посвящался нибелунгам, отметившим своим присутствием этот австрийский регион. Гитлер часто ссылался на него и позже, во время путча 1923 года и во время военной кампании в Советском Союзе. Он ставил Пётшу в заслугу не только то, что тот заставил его полюбить историю, но, что он (невольно) уже в ту пору сделал его революционером. Это утверждение, бесспорно, грешит преувеличением. Адольф Гитлер, как и многие дети, время от времени проявлял строптивость характера. Ребенком он дрался с другими мальчишками, играя в ковбоев и бурскую войну (последняя его особенно привлекала), и часто брал на себя роль вожака. При этом уже тогда он предпочитал действовать убеждением, насколько возможно избегая прямых столкновений. Один из его соучеников описал Гитлер впоследствии как «спокойного фанатика», любившего выжидать, пока ситуация не «созреет», то есть не примет благоприятный для него оборот. Типичным в этом отношении представляется конфликт, который вспыхнул между Адольфом и его отцом по поводу его будущего. Алоис хотел, чтобы сын последовал его примеру и стал чиновником. Это желание стало особенно настоятельным после того, как сводный брат Адольфа Алоис-младший в возрасте 14 лет вдрызг разругался с отцом и покинул дом, а младший брат Эдмунд умер в 1900 году. Адольф остался единственным отпрыском мужского пола в семье (в 1896 году у него родилась сестра Паула), следовательно, должен был пойти по стопам Алоиса, проявив ту же благодарность и оказав ему такую же честь, какую и сам оказал в свое время «дяде» Иоганну Непомуку.

Семья Гитлеров, пробыв в Ламбахе недолгое время, с 1898 года жила в Леондинге, близ Линца. Свою ферму в Гафельде Алоис продал в 1897 году. Расположенный неподалеку от кладбища дом в Леондинге на протяжении многих лет считался отчим домом фюрера и после аншлюса превратился в место паломничества. От Линца город отделяло пять-шесть километров, и Гитлер ходил в лицей пешком или добирался туда на поезде. В отличие от успешной учебы в Фишлхаме, Ламбахе и Леондинге, в Линце он отнюдь не блистал, получая хорошие оценки только по истории, географии и рисованию. В последнем классе ему пришлось остаться на второй год. В «Моей борьбе» он объясняет этот спад тем, что намеренно противостоял воле отца, мечтавшего сделать из него чиновника, тогда как он сам уже в двенадцать лет твердо решил, что станет художником – с точки зрения Алоиса, идея абсолютно нелепая. Адольф полагал, что отец, убедившись в том, что учеба у сына идет из рук вон плохо, уступит ему. Следует добавить, что причина низкой успеваемости Гитлера, особенно по таким предметам, как математика и естественные науки, наверняка крылась еще и в том, что он в принципе учил только то, что его действительно интересовало. Сыграло свою роль и растущее недовольство тем, что его заставляют заниматься дисциплинами, требующими постоянных и систематических усилий. В конце концов, и профессию чиновника Адольф возненавидел в первую очередь из-за того, что она сопряжена с жестким графиком и подчинением определенным правилам. Мысль о том, что придется провести долгие годы за столом в конторе, приводила Гитлера в ужас. И напротив, жизненный уклад художника виделся ему в самых радужных тонах. Антипатия к чиновничеству и работе по расписанию сохранилась у Гитлера на протяжении всей жизни и оказала серьезное воздействие на манеру руководить. Есть еще одна гипотеза, объясняющая его плохие оценки и мечту о карьере художника. Сын мелкого чиновника, переехавший из деревни, в Линце Гитлер в окружении отпрысков зажиточных коммерсантов и сыновей высокопоставленных деятелей мог ощущать себя бедным родственником. А вот у художников совершенно особенный статус, позволяющий им находиться вне социальных барьеров.

Однако вернемся к конфликту Гитлера с Алоисом. Отцовской воле он попытался противопоставить не прямое неповиновение, а скорее нечто вроде пассивного сопротивления – не зря Конрад Гайден определяет его как «скрытного ребенка». И здесь, как часто случалось в жизни Адольфа Гитлера, ему на помощь пришли внешние обстоятельства. 3 января 1902 года его отец внезапно умер – от сердечного или апоплексического приступа. Несмотря на их разногласия, Адольф, видимо, испытал горе – на похоронах он плакал. И, хотя конфликт с отцом пришел к завершению, никакого улучшения в школьной успеваемости не последовало. Главным препятствием к переводу в следующий класс стал для него французский язык; Адольф сдал по нему дополнительный экзамен и получил необходимую оценку только при условии, что сменит школу. Мать устроила его в Штейр. Дом в Леондинге она продала и переехала в Линц. Заботу о сыне она поручила семейству Сичини, проживавшему в доме номер 19 на площади Грунмаркт – в дальнейшем переименованной в площадь Адольфа Гитлера. Вряд ли это была его счастливая пора – оторванный от приятелей по Леондингу и Линцу, Адольф лишился и материнской опеки. В это же время он в первый и в последний раз в своей жизни по-настоящему напился. Вместе с одноклассниками он отмечал в окрестностях Штейра окончание семестра. На обратном пути, застигнутый естественной надобностью, он, не найдя ничего более подходящего, использовал с целью, о которой нетрудно догадаться, свой школьный табель. Ему не повезло – на следующий день вещественная улика каким-то образом попала в школу, и Гитлеру пришлось выдержать унизительную процедуру выволочки в присутствии наставника. Он сам утверждает, что после этого инцидента навсегда отказался от спиртного, – на самом деле его воздержание от алкогольных напитков никогда не было тотальным. Но сам поступок, послуживший причиной выговора – использование школьного табеля в качестве клочка туалетной бумаги, – прекрасно передает то презрение, какое он испытывал к школе, успев заслужить репутацию дерзкого и плохо успевающего ученика. Адольф и внешне часто выглядел подавленным и пребывал в дурном настроении. Следующий этап обучения, то есть переход в Oberrealschule (высшую техническую школу), по окончании которой его ждал аттестат зрелости, потребовал бы серьезных усилий, и, судя по всему, подобная перспектива его не прельщала. Немного подбодрили его каникулы, проведенные в Шпитале, у родственников со стороны матери, с которыми та продолжала поддерживать тесную связь.

К этому же времени относятся первые упоминания о постигшем его заболевании, по поводу которого высказывалось множество самых противоречивых суждений: действительно ли он заболел или просто симулировал болезнь, чтобы бросить учебу? С уверенностью можно утверждать одно: вопреки тому, что Гитлер рассказывает в «Моей борьбе», ни о каком серьезном легочном заболевании речи не шло. Семейный врач доктор Блох не оставил в его медицинской карте никаких указаний на это, отметив лишь нарушение деятельности миндалин, приступы кашля и простуды. Его свидетельство категорично: в этот период Гитлер не страдал ни одним серьезным заболеванием. Не исключено, впрочем, что его мать сильно обеспокоилась. Все-таки обе первые жены Алоиса скончались из-за болезни легких, и вообще в тех краях и в те времена был довольно широко распространен туберкулез. К тому же Адольф отличался скорее хрупким здоровьем, да и внешне – бледный, худощавый – выглядел отнюдь не здоровяком. Переохлаждение, насморк или летний грипп, значение которых он с присущим ему актерским талантом (он еще разовьется впоследствии) намеренно преувеличил, сделали свое дело. Тем не менее на каникулах в Шпитале он быстро поправился. Пил молоко, помногу гулял, рисовал, играл на цитре – и старательно избегал контактов с теткой, прочими родственниками и местной молодежью. По возвращении в Штейр он сдал переэкзаменовку и получил свидетельство об окончании школы с весьма посредственными оценками: поведение и прилежание – удовлетворительно; Закон Божий – удовлетворительно; немецкий язык – удовлетворительно; французский язык – удовлетворительно, физика и химия – удовлетворительно; черчение, геометрия и начертательная геометрия – удовлетворительно (после переэкзаменовки); рисование – отлично; физкультура – отлично; пение – удовлетворительно; ведение тетрадей – неудовлетворительно. По мнению многих из бывших учителей Гитлера, он мог бы иметь гораздо более высокие оценки, потому что был способным учеником, легко запоминал материал, но не любил напрягаться. Покинув школу, он отдался во власть dolce far niente [6] и мечтательности. Поселившись в маленькой квартирке на Гумбольдтштрассе, в центре Линца, он катался как сыр в масле, окруженный заботливым вниманием матери и сестры Паулы (Ангелика к этому времени успела выйти замуж за банковского клерка Лео Раубаля, которого Гитлер ненавидел всем сердцем). Пенсия Клары и некоторые другие источники обеспечивали им вполне сносный уровень жизни. Отныне юноша стал тщательно следить за своей внешностью. Одетый как денди, он любил прогуливаться с тросточкой, захаживать в кафе, бывать в театре и в опере. На протяжении нескольких месяцев он даже брал уроки фортепиано. Но большую часть времени Адольф посвящал живописи, рисунку и – в особенности – архитектурным наброскам. В его альбоме сохранились эскизы построек, которыми он мечтал украсить Линц – величественные виллы, музеи, театр, мост через Дунай. Одно здание из этого альбома действительно было возведено тридцать пят лет спустя. Не исключено, что он черпал вдохновение в сочинении знаменитого архитектора той эпохи Камильо Ситте, которое называлось Der Städtebau («Градостроительство») и наверняка имелось в местной публичной библиотеке. К этой поре относится начало формирования у него выраженного вкуса к монументалистике, которому предстояло усилиться и окрепнуть за время пребывания в Вене.

Примерно два года молодой человек прожил в особенном мире, на грани реальности и мечты. Он строил грандиозные планы, в компании с неким Августом Кубицеком, фамильярно именуемым просто Густлем, слушал Вагнера. Сын декоратора, Кубицек тоже считал себя артистической натурой и намеревался стать великим музыкантом. Вот лишь один из примеров того, куда фантазия уносила молодого Гитлера. Купив однажды обыкновенный лотерейный билет, он набросал перед приятелем картину блестящей светской жизни, какой они заживут в прекрасной квартире на набережной Дуная, под присмотром изысканной экономки с седеющими висками, принимая у себя самых известных артистов. Когда выяснилось, что никакого выигрыша на билет не выпало, Адольф впал в приступ дикой ярости, обвиняя в своем невезении все общество в целом. Эта черта характера – страсть выдувать мыльные пузыри, а потом, когда они лопнут, ополчаться на весь свет – сохранится у него навсегда и не раз проявится впоследствии. Он легко поддавался самообману – что само по себе не так уж и страшно, – но умел представлять свои утопии с таким пылом и такой силой убеждения, что заражал своей верой собеседников, а позже и огромные массы людей. Если мечты не сбывались, он всегда обвинял в этом кого-то другого. Кубицек, совершенно покоренный богатым воображением приятеля, приводит в своих «Воспоминаниях» такую показательную историю. Побывав на представлении оперы Вагнера «Риенци», Гитлер впал в нечто вроде транса. Он потащил Густля за собой, заставил взобраться на один из холмов Линца и здесь, хрипя от возбуждения, поведал ему, что только что осознал свою миссию – вести свой народ к свободе. Тридцать лет спустя он признавался Кубицеку, что «все началось именно в тот момент». Нельзя исключить, что в тот вечер Гитлер действительно пережил своеобразное откровение, благодаря которому интуитивно осознал свое «призвание».

В воспоминаниях Кубицека рассказывается также о романтическом увлечении молодого Гитлера некоей барышней из хорошего общества Линца, которую он обожал издалека и к которой не смел приблизиться. Вроде бы он даже сочинял в ее честь многочисленные стихи, в которых она представала белокурой владелицей замка, одетой в синее бархатное платье и объезжавшей на белом коне цветущие луга. Такая любовь, вызывающая в памяти мысли о Данте и Беатриче (девушку звали Стефания), для молодого человека его возраста и социального положения представляется, в общем-то, вполне банальной. Попытки увидеть в ней стремление спрятаться от реального мира в мире воображаемом, на наш взгляд, малоубедительны. Разве не логичнее предположить, что подобное обожание издалека свидетельствовало скорее о неуверенности в себе, которую испытывал юноша, не представляя, какая судьба его ждет, а то и просто о робости?

Некоторые специалисты пытались объяснить патологические черты характера фюрера жестоким давлением со стороны отца и авторитарным укладом семьи, в которой он вырос. Но с не меньшим основанием можно возразить, что ключевые годы, на протяжении которых происходит самоутверждение личности молодого человека, прошли как раз в отсутствие отца. Подросток оказался лишен твердой руки, которая могла бы указать ему нужное направление и помочь найти верный путь между мечтой и реальностью. Ведь Клара не принадлежала к числу женщин, способных руководить и научить сына держать свою буйную фантазию в русле социально приемлемых условий.

Яркой иллюстрацией этой неопределенности, этого вакуума, в котором шло становление молодого Гитлера, может служить его поездка в Вену, которую мать устроила ему в мае 1906 года и которая обошлась ей недешево (приблизительно в 100 крон). В австрийской метрополии Адольф занимался тем же самым, что делал в Линце: ходил слушать Вагнера, восхищался архитектурой Оперного театра, музея, здания парламента, домами на Рингштрассе и полагал, что попал в сказку «Тысячи и одной ночи». Тем не менее в немногих открытках, отправленных Куцибеку, он писал, что ему не терпится назад. Оглушенный внешним блеском Рингштрассе – этой via triumphalis [7], а также других величественных красот, в 1898 году заставивших великого архитектора Адольфа Лооса назвать Вену «большой потемкинской деревней», Гитлер действительно стремился скорее вернуться в уютный маленький Линц. Некоторые учителя из Realschule уже отмечали в нем задержку во взрослении. Смерть отца, недостаточная твердость со стороны матери, отсутствие духовного наставника – все это оказало свое влияние на то, что подросток все больше замыкался в себе. Никто не помог ему интегрироваться в общество, а сам он оказался к этому не способен. Вопреки его упорным утверждениям, Адольф Гитлер был в ту пору слабым человеком. Прежде он отступил перед волей отца; теперь спрятался в мир мечтаний, большей частью навеянных творчеством Вагнера, которое ввергало его в «настоящее истерическое возбуждение».

Гипотеза о духовном родстве великого композитора и Гитлера издавна служит предметом споров. Никому не придет в голову подвергать сомнению, что вагнеровская музыка и его некоторые персонажи всегда влекли к себе Гитлера, оказывая на него чарующее, если не галлюциногенное воздействие, что отмечено такими исследователями, как Кубицек и Раушнинг. Однако можно ли сказать то же самое об идеях и убеждениях композитора? Как метко заметил американский историк, о якобы имевшем место сходстве их образа мыслей и даже некоторых черт характера говорят в основном авторы, лишь весьма поверхностно знакомые с письменным наследием музыканта. И, хотя критика нацелена в основном на американских коллег, мы смело можем добавить к их числу и европейских исследователей. Признавая, что точно определить влияние одного человека на другого всегда нелегко, все-таки можно выделить в этой связи три основных элемента. Во-первых, речь идет о тех волнах энтузиазма («вагнеризме»), которые начиная со второй половины XIX века затронули целые поколения, и Гитлер входил в число этих фанатиков. Причиной их возникновения стала не столько ностальгия по германской истории (целый ряд опер Вагнера посвящен прошлому других народов), сколько желание вырваться из тисков рационализма и позитивизма, найти себе прибежище в фантастическом мире и забыть о скудости и убожестве повседневной жизни. Еще одно объяснение кроется в эклектичной манере Гитлера воспринимать творчество Вагнера. Что бы он ни читал, из всего прочитанного он усваивал только те мысли и впечатления, которые находили отклик в его собственных представлениях, начисто игнорируя все остальное. Таким образом он конструировал собственный воображаемый мир, совсем не обязательно соответствующий тому миру, из которого он почерпнул некоторые черты, – при этом он искренне верил, что единственный сумел правильно понять маэстро. Последнее замечание касается того, что культ Вагнера действительно укрепился только под влиянием Козимы и, позже, Винифред Вагнер; здесь же следует отметить, что антисемитские идеи Вагнера получили развитие благодаря его зятю Хьюстону Стюарту Чемберлену. В годы учебы в Линце, Вене и Мюнхене Гитлер в основном видел в Вагнере источник вдохновения, побуждавший его избрать карьеру художника, преклоняющегося перед героизмом. Впоследствии влияние человека, которого он считал своим «предшественником» и называл величайшим «пророком» немецкого народа, человека, с которым он ощущал глубокую внутреннюю связь, усилилось. Отдельные аналогии между ним и героем «Риенци» – оперы Вагнера, произведшей на него огромное впечатление, – выглядят поразительными. Как и римский трибун, он вел происхождение из низших слоев общества. Как и у героя оперы, его отношение к правящим кругам отличалось двойственностью и колебалось между склонностью к бунту и консерватизмом. И тот и другой вознеслись благодаря ораторскому таланту и умению говорить с народом. Добавим к этому харизму вождя-одиночки, избравшего своей невестой: первый – Римскую империю, второй – Германию. В опере народу отводится роль античного хора. Когда договор Риенци с частью властной верхушки оказался нарушен, а сила его риторики выдохлась, он проклял Рим и сгинул. Позже Гитлер, хорошо запомнив об «откровении», пережитом в Линце, и совершенно забыв о зловещих предзнаменованиях, открывал все заседания съездов своей партии в Нюрнберге увертюрой из этой оперы. Только под впечатлением от недавней войны и после ознакомления с эссе Вагнера он начал воспринимать политику как вид искусства, а в художнике видеть спасителя, который приходит на помощь, когда политики оказываются бессильны.

Тезис о «Гитлере-Вагнере», проходящий красной нитью через всю биографию Хайдена, взятую на вооружение Томасом Манном и Гансом Коном, а также нашедший отражение во вдохновенном пассаже Иоахима Феста, требует дополнительной нюансировки. Приведем лишь несколько строк из последнего: «Не так часто случается, чтобы произведение искусства осталось настолько превратно понятым. Судя по всему, отдельные ученые, пылая справедливым негодованием против Гитлера и всего, что он представлял, перенесли свою ненависть на каждого из тех, кто пользовался его уважением, на каждое произведение искусства, которым он восхищался».

Зимой 1906 года в воображаемый мир молодого Гитлера вмешалась суровая реальность. Его мать тяжело заболела. 17 января 1907 года ей сделали операцию по поводу рака груди. В ее состоянии наступило некоторое улучшение, однако к весне ей вновь стало хуже. В мае или июне семейство сменило квартиру и перебралось в окрестности Линца, в Урфар. Клара не поднималась с постели, и домашним хозяйством занималась ее сестра Иоанна – дочери Пауле тогда едва исполнилось одиннадцать лет. Восемнадцатилетний Адольф продолжал жить «растительной жизнью» до осени, когда отправился в Вену сдавать вступительный экзамен в Академию изящных искусств, – о том, повлияло ли состояние здоровья его матери на это решение, нам ничего не известно. В финансовом отношении у него все обстояло благополучно, так как мать передала ему долю наследства, составлявшую 650 крон.

Адольф снял комнату неподалеку от Западного вокзала, на улице Штумпергассе, в доме номер 29, у хозяйки-польки по имени фрау Цакрейс. Сразу по приезде он бросился в академию, знаменитую строгостью при отборе будущих студентов. В тот год документы на поступление подали 112 кандидатов. Экзамен длился два дня, в течение которых им предстояло выполнить две работы по композиции (из четырех предложенных тем), потратив на каждую три часа. Нам не известно ни какие темы выбрал Гитлер, ни кто были его экзаменаторы, но в число 37 человек, выдержавших это испытание, он попал. Поскольку далее требовалось представить еще ряд доказательств своего таланта, он показал несколько своих рисунков, выполненных в Линце и Урфаре. Среди них почти не было портретов, и, по всей видимости, это и стало главной причиной отказа в приеме. Вместе с ним за бортом оказался еще 51 кандидат, в том числе человек, впоследствии занявший пост ректора этой самой академии. Адольф Гитлер чувствовал себя полностью уничтоженным – его начали одолевать сомнения в себе и своем даровании. Ректор, к которому он обратился за объяснениями, сказал, что его рисунки выдают способности автора скорее к архитектуре, нежели к живописи, однако просьба о зачислении на отделение архитектуры не увенчалась успехом, потому что у молодого человека не оказалось аттестата зрелости. Приходилось расплачиваться за отсутствие старания и усердия в Realschule. Несколько недель Адольф, совершенно потерянный, бродил по Вене, а в ноябре вернулся домой, ухаживать за матерью, уже отмеченной знаком скорой кончины. Он занимался домашними делами, готовил еду и проверял уроки у младшей сестры Паулы. Клара, после мучительного лечения йодоформом, 21 декабря умерла. 23-го ее похоронили. Для Адольфа это был жестокий удар – семейный доктор позже утверждал, что за сорок лет практики ни разу не видел, чтобы молодой человек так остро переживал свое горе. После венского провала эта утрата давила на него двойной тяжестью. С той поры он возненавидел снег и нередко встречал Рождество в одиночестве.

Некоторые психоаналитики фрейдистского толка полагают, что причиной его патологического антисемитизма стала именно смерть матери: ненавидимого отца заменил врач-еврей, ожививший в нем эдипов комплекс. Этот врач делает то, что делал отец: заходит в комнату матери, раздевает ее, касается ее груди. Его грубость находит проявление в удалении одной груди (хотя операцию делал вовсе не Блох) и регулярном отравлении крови посредством ежедневных уколов. И, даже если Гитлер многократно доказал свою благодарность доктору Блоху, подсознательно он вполне мог видеть в нем человека, который затаил злобу на его горячо любимую мать и убил ее. Сплав ненависти к отцу с ненавистью к еврею приобрел навязчивую форму еще и потому, что к нему примешивалось подозрение в еврейском происхождении деда. Однако изучение роли Блоха и предписанного им лечения ничем не подтверждает эту гипотезу. Причины невроза Гитлера следует искать в другом месте.

Австрийский контекст

«Пора поговорить об австрийских и римско-католических чертах в личности Гитлера», – писал в 1968 году австрийский историк Фридрих Геер. Но не он один отметил эту лакуну. Обстановка в Австро-Венгрии привлекла внимание и других исследователей, в частности изучавших условия возникновения «дофашистских» и национал-социалистических движений. Нам остается лишь продолжить этот анализ и провести различие между австрийским и немецким наследством.

Если мы припомним политический климат, царивший в этой части Европы в конце XIX – начале ХХ века, то нас не может не поразить, насколько Адольф Гитлер был продуктом тогдашней культуры, которую он «впитал как губка». Всё в нем – поведение, стиль жизни, вкусы – несло на себе отпечаток этой культуры, не зря впоследствии его прозвали «богемским капралом». Основы его Weltanschauung (мировоззрения), сформировавшиеся на австрийской почве, затем получили немецкую «прививку». Сам Гитлер описывал тогдашнюю Австро-Венгрию как марионеточное государство, управляемое Габсбургами, не способными защитить немецкое население от «яда» метисации с представителями других национальностей. Убийство Франца Фердинанда в Сараеве в 1914 году в «Майн Кампф» представлено судьбоносным актом, уничтожившим человека, якобы стремившегося к «славянизации» Австрии. Единственным из Габсбургов, кто в глазах Гитлера заслуживал снисхождения, оставался император Иосиф II, и в этой оценке он смыкался с немецкими либералами и националистами времен своего детства. Гитлер почти ничего не сообщает о своих детских впечатлениях о родной стране. Отмечает лишь, что его отец якобы был «космополитом», то есть либералом, осуждавшим антисемитизм. Лишь после приезда в Вену он, по его словам, начал разбираться в социальных проблемах и в еврейском вопросе. Неужели за все годы, проведенные в Штейре и Линце, из всей культурной среды он заметил и усвоил только то, что относилось к национальному вопросу?

Краткий обзор основных черт Австро-Венгерской империи конца XIX века позволит нам лучше понять оценки Гитлера, сделанные им на основе собственного опыта.

В начале 1889 года – года рождения Гитлера – народ всколыхнула весть о самоубийстве в Майерлинге наследника трона эрцгерцога Родольфа. Это трагическое событие, вроде бы вызванное чисто личными причинами, стало отражением не только физического и нравственного краха самого Родольфа, но и его разногласий с двором по поводу судьбы империи, ее альянсов и подъема национализма. Действительно, в Австро-Венгрии проживало девять основных народностей: 9,1 миллиона австрийцев, говоривших по-немецки; 6,7 миллиона чехов; 5,1 миллиона венгров; 3 миллиона русинов; 2,9 миллиона румын; 2,3 миллиона поляков; 1,5 миллиона сербов; 1,4 миллиона хорватов; 1,3 миллиона словен и 0,6 миллиона итальянцев. В этой связи можно вспомнить Роберта Музиля и его знаменитого «Человека без свойств»: слово «Какания», пишет он, происходит от двух начальных букв k.k. (kaiserlich und königlich) титула (так, Франц Иосиф был императором Австрии и королем Венгрии). Национальные разногласия «достигали такой силы, что государственная машина из-за них останавливалась по нескольку раз в год, однако в промежутках между этими остановками и простоями каждый выпутывался как мог, и все делали вид, что ничего не происходит».

Судьба представителей разных национальностей складывалась по-разному в зависимости от того, где эти люди проживали – в австрийской или венгерской части страны. В первой к национальным меньшинствам относились вполне корректно. В центральных органах власти и в армии использовался немецкий язык, но местные и региональные администрации употребляли: в Богемии – чешский, в Галиции – польский, в Триесте – итальянский язык. В начальной и средней школе разрешалось вести преподавание на языках меньшинств. Либеральная культурная политика воспринималась немецкоязычными австрийцами как угроза национальной идентичности. Напротив, в Венгрии применялась насильственная «мадьяризация». Наряду с народами, признаваемыми в качестве таковых, в стране проживало национальное меньшинство, которому официальная история монархии, изданная в 1883 году, отказывала в признании: «Евреи не образуют нацию, потому что их не объединяет ни одна из связей, обычно существующих внутри национального сообщества». Евреи составляли тогда 10 процентов населения Вены, но лишь 1,5 процента населения всей империи. В 1910 году их насчитывалось около 100 тысяч человек, которые большей частью были сосредоточены в столице, причем около половины проживало в квартале Леопольдштадт – между центром и Пратером, где их доля составляла 34 процента. Кроме того, еврейская буржуазия играла решающую роль в сфере финансов и в журналистике. Контроль крупнейших банков над прессой «сочетался с логикой развития карьеры отдельных журналистов». Газета «Neue Freie Presse», руководимая Баккером и Бенедиктом, стала рупором либерализма. Еще одним органом либеральной мысли стала «Fremdenblatt», которой заправлял барон Густав Гейне – получивший дворянство еврей, брат Генриха Гейне.

Доминирующее положение в ключевых для государства областях (финансы и информация) в сочетании с социальными амбициями получившей дворянство буржуазии, то есть полнейшее осуществление мечты об ассимиляции, превратило старое венское еврейство в наиболее лояльную фракцию либералов, присягнувших на верность Габсбургам. «Начиная с этого времени из всех групп, составляющих монархию, самую горячую поддержку идее многонационального государства – идеального Staatvolk – оказывали евреи».

В 1889 году британский писатель и философ Хьюстон Сюарт Чемберлен, зять Рихарда Вагнера, переехал жить в Вену. Его самое знаменитое сочинение – «Основы XIX века», десятикратно переиздававшееся до Первой мировой войны, впервые было опубликовано в 1899 году. Приводимые ниже несколько строк дают ясное представление о его излюбленных темах: расизме, особенно в форме антисемитизма, национализме самого шовинистического толка и прославлении германизма: «Понятие единства и чистоты расы – это ядро иудаизма, освящает признание физиологии как основополагающего жизненного факта: повсюду, где мы можем наблюдать жизнь, от плесени до чистой расы, мы замечаем важное значение “расы”, и евреи возвели этот закон природы в ранг святой истины. […] Германский человек есть душа нашей культуры. Современная Европа, раскинувшая свои ветви по всему земному шару, представляет собой пестрое смешение самых разнородных элементов; то, что объединяет нас между собой и делает нас органичным целым, – это германская кровь. Если мы посмотрим вокруг, мы заметим, что значимость и жизненную силу нации определяет доля германской крови в ее населении». Отсюда нетрудно понять, почему этот труд стал библией пангерманистов, расцвет которых, как и расцвет антисемитизма, был тесно связан с экономическим кризисом (знаменитым биржевым крахом 1873 года) и политическим кризисом либерализма.

Третьим важным событием 1889 года стал выход в Вене первого номера журнала Карла Крауса «Die Fackel», который против всякого ожидания поначалу был встречен с восторгом, быстро, впрочем, сменившимся полным молчанием со стороны породившего его движения Jung-Vien («Молодая Вена») и его друзей – Гуго фон Гофмансталя, Артура Шнитцлера, Рихарда Беер-Гофмана, Леопольда фон Андриана и Германа Бара. Само существование этой группы служило знаком широкого культурного обновления, пользовавшегося поддержкой двора. Густав Малер, в 1895 году назначенный директором Оперы, и Макс Буркхардт, руководивший придворным театром, с юности дружили со Шнитцлером и Баром, который слыл главным венским критиком. Представителей «Молодой Вены» охотно принимали в обоих театрах, а в 1906 году Гофмансталь совместно с Рихардом Штраусом поставил в Опере свой дебютный спектакль «Электра». Рассказывая об этих кругах, в которых вращались люди искусства, необходимо также упомянуть Густава Климта, в 1897 году порвавшего с академией и основавшего движение «Венский Сецессион», к которому присоединился Альфред Роллер. По приглашению Малера Климт участвовал в создании декораций для оперного театра.

Подобная «концентрация художественной мощи» являла собой одну из сторон – весьма наглядную – попытки общественной верхушки и лично Франца Иосифа способствовать возрождению империи путем проведения активной культурной политики. Предполагалось, что космополитичное творчество противопоставит узколобым националистам подлинно австрийское искусство. Однако внутри этого «широкого культурного поля» власть оставалась сконцентрированной в руках горстки художников и чиновников, тесно связанных между собой. Кое-кто рассматривает этот феномен как «простую коммерциализацию искусства, ставящую под сомнение как его чистоту, так и его серьезность». Против попытки спасти империю и очарование прошлого выступил Карл Краус, а также поэт Георг Тракль, архитектор Адольф Лоос, композитор Арнольд Шенберг, художник Оскар Кокошка и другие деятели.

Вена конца века была отмечена не только противостоянием различных художественных или литературных школ. Стилевые конфликты затронули и область архитектуры. В 1889 году вышло в свет сочинение Камилло Зитте «Der Städtebau». Как мы уже говорили, представляется маловероятным, чтобы Гитлер его не читал, – учитывая восхищение, которое он испытывал к постройкам на Рингштрассе и торжествующему «монументализму» официозной архитектуры. Зитте придерживался исторического стиля; он считал вполне оправданным прибегать к имитации греко-романских и даже готических архитектурных приемов, если это соответствовало назначению здания. Вопросы эстетики занимали его гораздо больше, чем технические проблемы или функциональность сооружения; кроме того, он уделял огромное внимание организации окружающего здание пространства, напоминая о важном значении греческой агоры и римского форума, рыночной площади, – то есть активно выступал против агорафобии. Под влиянием своего отца он придерживался принципа Gesamtkunst, согласно которому городское строительство должно подчиняться единому художественному замыслу. В своем стремлении к синтезу исторической и художественной традиции, убежденный в своей эстетической и социальной миссии, Зитте нес на себе заметный отпечаток влияния Вагнера. Действительно, последний указал путь к созданию нового мира – после того, как старый был разрушен адептами науки и торговли. Вагнер стал первым, кто создал концепцию Gesamtkunstwerk (всеобъемлющего художественного произведения) и мифического героя: так же, как музыкальная драма объединила самые разные виды искусства, национальный миф должен был объединить современное разрозненное общество. Как тонко отмечает Шорске в своей книге «Вена на рубеже веков», ни Вагнер, ни Зитте – в отличие от Маркса и деятелей Французской революции – не считали народ активным политическим элементом; пассивно-консервативный, он, по их мнению, нуждался в освобождении от подрывных влияний современности и деструктивных идей, идущих сверху, от ученых и торгашей-авантюристов.

Противником Зитте выступил Отто Вагнер, опубликовавший в 1895 году «Современную архитектуру» – труд, в котором он попытался дать объяснение дилемме эклектичного стиля, возобладавшего в XIX веке. Вагнер встал на защиту рационального, по сути – коммерчески утилитарного стиля, образцы которого видел в зданиях Wienzeile. В своем сочинении «Die Grosstadt. Eine Stidie Über diese» («Очерк о большом городе»), опубликованном в 1911 году, он противопоставил стилю Зитте необходимость соответствия образа города современному человеку. Он был назначен главным архитектором проекта сооружения венской железной дороги и профессором архитектуры Школы изящных искусств, возглавив кафедру, которую до него занимали представители «исторического» стиля и классического Возрождения. Зитте также выдвигал свою кандидатуру, но ему предпочли приверженца нового, технически утилитарного стиля.

Пятым важнейшим событием 1888–1889 годов стала консолидация двух политических партий, оказавших глубокое влияние на идеологию гитлеризма: Австрийской социал-демократической партии и пангерманистского движения кавалера Георга фон Шонерера, который, как и отец Гитлера, родился в районе Шпиталя.

Основатель Социал-демократической партии Виктор Адлер поддерживал знакомство с Фрейдом, Малером и Баром. Он являл собой «тип интеллектуала, ставшего политическим лидером, – весьма распространенный тип в истории австрийского социализма. Традиция австрийского марксизма зародилась из органичной связи между рабочим движением и интеллигенцией, озабоченной поиском собственной идентичности, ведущей происхождение из крупной, часто еврейской буржуазии». Эта точка соприкосновения еврейской интеллигенции с защитой общественных интересов начиная с 1908–1909 годов оказала глубокое влияние на негативное отношение Гитлера к марксизму, которое после войны оформилось в своего рода уравнение: большевизм равняется «еврейству».

С другой стороны, с программой «кавалера Розенау» Адольф Гитлер, по всей видимости, ознакомился в годы учебы в Штейре, а затем во время своих «шатаний» по Линцу. Кубицек даже утверждает, что отец его друга был антисемитом и симпатизировал движению Шонерера, что не соответствует автобиографическому рассказу Гитлера. Во всяком случае, можно утверждать, что знамя пангерманизма было ему вручено учителем истории Леопольдом Потшем и различными националистскими ассоциациями, развившими бурную деятельность в австрийской части страны. Гитлер вспоминал, что они предпочитали черно-красно-золотой флаг и Deutschland über alles, то есть Heil австрийскому гимну.

Шонерер, как и Адлер, как и мэр Вены социал-христианин и демагог Люгер, поначалу был либералом. К постепенному отходу от данного течения его вынудили равнодушие и недопонимание либералами важности социального вопроса, а также их вялое отношение к славянскому и чешскому национализму. В программе, принятой в Линце в 1882 году, эти либералы-диссиденты провозглашали радикальную демократию, социальную реформу, таможенный союз и установление более тесных договорных отношений с немецким рейхом. Но они не стремились к аншлюсу, в отличие от Шонерера, который посвятил ему длинную речь в рейхстаге. Впоследствии он высказывал эту же идею в рамках своей борьбы за роспуск монархии Габсбургов. Еще одной стержневой идеей программы Шонерера стал антисемитизм. В своем первом заявлении, сделанном в 1879 году, он связал интересы земельных собственников с интересами рабочих и противопоставил их капиталу и евреям, власть которых зиждется на деньгах и слове. Все более частые нападки кавалера на евреев объяснялись в том числе и тем, что он защищал австро-венгерское государство и положение наций, составляющих большинство. Как пишет Шорске, «Шонерер был самым ярым и самым упорным антисемитом, когда-либо рождавшимся в Австрии. В то же время он показал себя самым яростным противником всякой интеграции, способной сплотить разные народы, населявшие империю: он был врагом либерализма, социализма, католицизма и имперской власти. […] Антисемитизм позволил ему одновременно стать антисоциалистом, антикапиталистом, антикатоликом, антилибералом и врагом Габсбургов». В 20-е годы эта доктрина как нельзя лучше подойдет Гитлеру, только вместо «антигабсбургской» составляющей в ней появится «антивеймарская». Впрочем, Шорске также приписывает Шонереру эдипов бунт, схожий с гитлеровским, и общие черты паранойи; наконец, еще одна дорогая Гитлеру идея, а именно идея «народной общности», также появлялась уже у Шонерера.

Биографы Гитлера указывают на это духовное родство гораздо реже, чем на то влияние, которое оказал на него мэр Вены Карл Люгер. Если Шонерер «преобразовал традицию бывших левых в идеологию новых правых» посредством трансформации демократического национализма grossdeutsh в пангерманизм расистского толка, то Люгер совершил как раз обратное: «Он трансформировал идеологию старых правых, основанную на австрийском политическом католицизме, в идеологию новых левых, принявшую вид христианского социализма». «Прекрасный Карл», как его называли, не восставал против добропорядочного венского общества, но его более грубый и демагогический стиль позволил ему завоевать массовую аудиторию, о которой Шонерер с его идеями не мог и мечтать. Когда в 1887 году Шонерер предложил на рассмотрение Имперского совета проект закона об ограничении еврейской иммиграции, Люгер, который до тех пор особенно не участвовал в антисемитских дебатах, поддержал его, причем явно из соображений, связанных с будущими выборами; точно так же его поддержка левого католицизма несла явный отпечаток выраженного политического оппортунизма. Эта позиция легла в основу знаменитого высказывания, позже повторенного Герингом: «Я решаю, кто еврей, а кто – нет».

Если мы объясняем антисемитизм Гитлера главным образом сильным влиянием Люгера, то этому есть причины. Так, в «Майн Кампф» автор пишет о нем с неприкрытым восхищением. В действительности мэр Вены и кавалер, каждый по-своему, оказали решающее влияние на программу и тактику фюрера.

Констатируя, что ни тому ни другому не удалось достичь поставленной цели: спасти Австрию и защитить немецкий народ от катастрофы соответственно, – Гитлер добавляет, что считает поучительным исследовать причины их неуспеха, поскольку это позволит избежать ошибок, которые «привели одно из движений к краху, а другое сделали бесплодным». Очевидно, что оба австрийских «мэтра» оказали сильнейшее влияние на Гитлера: при составлении собственной программы он во многом вдохновлялся не только идеями Шонерера, но и его «искусством брани и его гениальной способностью наносить врагам оскорбления», а в качестве политика широко пользовался рецептами Люгера.

Завершая изучение почвы, на которой зародился гитлеризм, необходимо упомянуть появление чешской и австрийской национал-социалистических партий. Их создание было обусловлено как альтернативой выбора, стоявшего перед социализмом в отношении национального вопроса, так и социально-экономическими потрясениями, связанными со стремительной индустриализацией. По мнению Карла Дитриха Брахера, «начиная с 1900 года национальный вопрос и кризис адаптации к современному обществу стали трамплином «националистического социализма» в немецкой Богемии». Профсоюзы и партии раскололись на чешские и немецкие: в 1898 году возникла Национал-социалистическая партия, в 1904-м в Траутенау была основана Немецкая рабочая партия (Deutsche Arbeiterpartei; ДАП), которую поддерживали немецкие профсоюзы, объединенные в Центральную комиссию немецких профсоюзных ассоциаций, – треть из них вошла в ДАП. Ее членами стали служащие торговли, рабочие, шахтеры и железнодорожники, часть из которых прежде поддерживали социал-демократов. Первая программа представляла собой смесь социализма, антикапитализма, антиклерикализма и прогерманизма, после 1913 года обогащенного антисемитскими лозунгами. Однако ни в программе, ни в организации партии не было ничего антидемократического, милитаристского, террористического или основанного на принципе вождизма. Впрочем, довольно скоро над личным и классовым началом возобладал национальный элемент. Среди пионеров партийного движения находился рабочий Франц Штайн, поддерживавший тесные связи с движением Шонерера, в 1899 году, то есть за двадцать лет до создания Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСДАП), организовавший в Эгере Национальный конгресс трудящихся, который имел программу, состоявшую из 25 пунктов. Эта партия, так и не получившая широкой аудитории (в австрийской части страны за ДАП голосовало всего 26 670 человек, и до 1914 года она не получила ни одного мандата в рейхстаге), объясняла социальную нищету чешской иммиграцией в немецкие города Судетов. Некоторую солидность движение приобрело благодаря доктору Вальтеру Риелю – «социалисту-ревизионисту», который прославился своим участием в уличных схватках, – и инженеру-железнодорожнику Рудольфу Юнгу. В 1913 году они совместными усилиями разработали «программу Иглау», в которой не только подчеркивалось принципиальное расхождение между интернационалистским марксизмом и националистическим социализмом, но и открыто провозглашались антикапитализм, антисемитизм и ксенофобия. В числе конкретных целей – по правде говоря, выраженных достаточно туманно, – фигурировали национализация монополий, осуждение нетрудовых доходов, объявление войны капиталу и «рабству интересов». До Первой мировой войны ДАП выработала еще две программы и летом 1918 года стала именоваться Национал-социалистической рабочей партией Германии (Deutsche Nationalsozialistesche Arbeiterpartei; НСДАП). Один из лозунгов НСДАП (общий интерес важнее личного) был сформулирован уже в одной из статей Юнга, опубликованных в 1919 году под заголовком «Национал-социализм, его будущее и его цели». По мнению Брахера, «эта иррациональная идеология, проповедующая политику силы, содержала бесспорно революционный элемент. […] Революционный элемент состоял в воле к мобилизации масс и тотальному «обновлению» государства и общества. Он прослеживался в той ненависти, которая обрушивалась на все, что было [чуждым народу; то есть на «недочеловеков» – евреев и чехов], а также в рационализации националистического и социального чувства с помощью теории врожденного превосходства «расы господ».

Таким образом, в годы детства и юности Гитлера многие составляющие нацистского мировоззрения уже существовали и были широко распространены в Австрии. Он воспринял их и проникся ими, чтобы в момент, определенный историей, сплавить эту «австрийскую модель» с идеологией, унаследованной от Второго рейха.

Юность и личностный кризис: венские и мюнхенские годы

Ряд авторов полагают, что «путь Гитлера начался в Вене», однако мы уже убедились, что поиск корней его отдельных поступков и идей требует, чтобы мы заглянули дальше. Сам Гитлер озаглавил вторую главу «Майн Кампф», посвященную предвоенному венскому и мюнхенскому периоду, «Годы учебы и страдания» – возможно, не без влияния сочинения Гете «Годы учебы и скитаний Вильгельма Майстера». Было высказано немало критических замечаний по поводу жалобного тона, пронизанного сочувствием к себе, которым отмечены его венские воспоминания. Особенно подчеркивалась неточность утверждений Гитлера относительно бедности и материальных затруднений. Многие историки, тщательно восстановившие его тогдашнее финансовое положение, утверждают, что, получив наследство от матери и тетки Иоганны, он стал относительно обеспеченным человеком. Так что неизвестно, что Гитлер имел в виду, употребляя такие выражения, как «богиня Нищета» или «госпожа Тревога», – всех обездоленных или образ собственного морального упадка. Смерть матери оставила в его душе зияющую пустоту, спровоцировав и ускорив жестокий личностный кризис, по мнению некоторых исследователей, так до конца и не преодоленный. Отъезд в Линц напоминал бегство; о том, что он провалился на экзаменах в академию, он не сказал никому из родственников и даже своему другу. Не признался он в этом и своему наставнику, мэру Леондинга Йозефу Майрхоферу, который, судя по некоторым данным, хотел обучить его ремеслу булочника. Теперь он тем более не смел даже приблизиться к Стефании, в которую был влюблен. Выше мы уже обсуждали тезис о том, что его мать испытывала чувство стыда и передала сыну сознание вины. Не отбрасывая вовсе это предположение, рассмотрим все же более вероятное толкование: Гитлер сам стыдился своей неудачи и переживал из-за того, что не смог обрадовать Клару своими успехами. Стремясь стереть из памяти этот неприятный эпизод, он стал брать уроки у преподавателя скульптуры Панхольцера, намереваясь повторить попытку. Владелица дома в Урфаре дала молодому человеку рекомендацию к Альфреду Роллеру – известному режиссеру и директору Школы искусств и ремесел в Вене. Она представила Гитлера как очаровательного и серьезного юношу из хорошей семьи. Роллер выразил готовность принять его, а Гитлер отправил своей домохозяйке благодарственное письмо. Позже, во время одной из своих «застольных бесед», он заявил, что так и не воспользовался рекомендательным письмом, хотя, вполне вероятно, что оно сослужило бы свою службу и он не провалился бы на экзамене в 1908 году. Ибо на сей раз экзаменаторы нашли его живописный дар еще менее развитым, а способности к рисованию и черчению – еще более явными. Его не допустили даже ко второму туру испытаний. По всей видимости, эту вторую неудачу Гитлер пережил как настоящую катастрофу, сопровождавшуюся глубоким унижением, которого он так никогда и не забыл. В числе преподавателей фигурировало несколько евреев, и он дал себе клятву когда-нибудь им отомстить. Не исключено, что здесь и кроется один из побудительных мотивов формирования его антиеврейского синдрома. Как бы то ни было, одно несомненно: поражение усилило его замкнутость. До этого, с февраля по июль, он жил вместе с Кубицеком на Штумпергассе. Его товарищ продолжал старательно учиться в консерватории и даже взял напрокат пианино, которое заняло бо́льшую часть их комнаты. По вечерам молодые люди совершали вылазки, чаще всего в Оперу. Именно тогда у Гитлера родился замысел сочинить оперу – «Wieland le Forgeron» («Виланд-кузнец»), для которой он, вдохновленный идеей Вагнера о необходимости синтеза музыки и драматического действия, написал либретто и придумал некоторые музыкальные темы, которые его другу Густлю оставалось, по его мнению, «только оформить». Но прожект двух неофитов не вышел за рамки набросков и вскоре был ими заброшен.

Летом Кубицек ушел в армию, а Гитлер, как обычно, поехал в Шпиталь, откуда послал другу последнюю открытку. Спустя короткое время, порвав с семьей, он вернулся в Вену, где его жизнь протекала как обычно – в занятиях рисованием, чтении, прогулках и походах в Оперу. Он съехал с квартиры на Штумпергассе и устроился неподалеку, в Пятнадцатом городском округе, на Фельберштрассе, в доме номер 22. Уезжая, он не оставил своего нового адреса. Если своей первой неудачей он поделился с Густлем, то сообщать приятелю о второй ему, судя по всему, не хватило храбрости. Возможно, Гитлер опасался, что тот поставит в известность его родственников, с которыми у него окончательно испортились отношения. Если бы его лишили сиротского пособия, он потерял бы всякую надежду на продолжение учебы. Кроме того, он довольно часто злился на друга, который, бесконечно упражняясь за пианино, мешал ему. В полиции он указал, что является студентом. У нас мало достоверных сведений об этом периоде его жизни. Гитлер, которому исполнилось девятнадцать лет, переживал жестокий кризис, не дававший ему понять, что он, собственно говоря, собой представляет как личность. Он в существенной мере утратил веру в себя, и ему было необходимо найти новую цель в жизни. Похоже, Адольф окончательно расстался с мечтой стать художником или архитектором – так, он даже не собирался возвращаться в Линц чтобы попытаться сдать экзамены на аттестат зрелости. Наверное, его наставник, человек простой и прагматичный, не поддержал бы его в этом начинании – после двух подряд провалов. К внутренней неуверенности добавлялся страх слишком быстро прожить свой капитал, хотя он вел крайне скромный образ жизни, питаясь в основном хлебом и молоком. Единственное, что он довольно неплохо умел делать, – это рисовать и писать маслом. Но он понимал, что должен еще суметь продать продукты своего скромного дарования. Должно быть, Гитлер в ту пору пребывал в полном смятении – все пошло наперекосяк, будущее представлялось безысходным.

Судя по всему – он сам написал об этом в «Майн Кампф», а позже повторил Невиллу Чемберлену, – антисемитом он стал начиная с 1908 года. Именно в это время, названное Эриксоном латентным периодом, молодой Гитлер, искавший свой путь в расстилавшейся вокруг пустыне, усвоил и принял сердцем основы будущего Weltanschauung [8]. В этот же период, точнее, с осени 1908-го по осень 1909 года, он, по его собственному признанию, «закалился» и почувствовал в себе волю не сдаваться и противостоять материальным трудностям. Гитер все больше замыкается в себе; его аутизм и нарциссизм усиливаются, как и его стремление поворачиваться к миру исключительно «фасадом», не выдавая своих истинных намерений.

Действительно ли он в этот промежуток времени трудился рабочим на стройке, как впоследствии утверждал, неизвестно. Поразительно другое: приводимый им эпизод стычки с рабочими – членами профсоюза, едва не завершившийся его падением со строительных лесов, странным образом напоминает рассказ из «Воспоминаний» Антона Дрекслера – первого руководителя Немецкой рабочей партии (ДАП) в Мюнхене, впоследствии получившей известность как НСДАП (не путать с упоминавшейся выше партией ДАП, основанной в Траутенау в 1904 году). Возможно, Гитлер, не раз заявлявший о том, что узнавал себя во многих пассажах этих «Воспоминаний», воспользовался ими, чтобы продемонстрировать, что в прошлом он занимался ручным трудом. Установлено, что он хватался за разные возможности подработать и у него возникали стычки с рабочими, которых он пытался убедить в том, что партия – это не только инструмент класса буржуазии, законы – не только способ угнетения пролетариата, а школа – отнюдь не то учреждение, где происходит формирование рабов и их хозяев, стоящих по разные стороны баррикады. Говоря об этом, он стремился защищать вовсе не монархию, но свои личные убеждения. Действительно, в смутные годы, проведенные в Вене, в нем, параллельно со страстью к архитектуре, развивался интерес к политике. Кубицек в своих воспоминаниях упоминает о том, что Адольф рвался переделать мир, готовый преодолеть все барьеры, на которые ему указывал друг, рассуждая о революционной буре. В частности, он изучал социальный вопрос и на практике, и в теории, через чтение литературы. В автобиографии Гитлер издевается над теми, кто лично не знаком с проблемами жилья, охраны труда, голода и нищеты. Он либо наблюдал все это в своем квартале, либо узнал из собственного опыта. Также он иронизирует над интеллигентами, скапливающими в голове огромное количество знаний, но не умеющими распорядиться ими с пользой для дела. Он подчеркивает, что чтение – не самоцель, но средство соединения различных элементов, необходимых для занятий ремеслом или выработки мировоззрения: следует не просто запоминать содержание книг как таковое, но скорее хранить его в виде фрагментов мозаики, каждому из которых найдется место в общей конструкции. Искусство «полезного чтения» позволит исправить или дополнить ранее полученные знания. Гитлер уверяет, что сам, начиная с детства, старался читать именно таким образом, и пребывание в Вене оказалось в этом отношении чрезвычайно плодотворным. «Повседневный опыт открывает возможность новых знаний. Умение объяснить реальность в свете теории и сравнить последнюю с реальностью помогло мне избежать скатывания в теоретизирование и поверхностность. По всей видимости, я бы никогда не занялся марксизмом, если бы обстоятельства не подтолкнули меня к этому».

Этот фрагмент важен со многих точек зрения. Он проясняет для нас взаимосвязь между общим контекстом и личностью будущего фюрера. Детство и последующие годы, на протяжении которых он испытал на себе то или иное влияние, оказались источником очень общих, довольно-таки смутных впечатлений, своего рода первым камнем в фундаменте определенных идей, побуждающих к действию. В Вене он столкнулся с суровой реальностью повседневной жизни, и шок от этого непосредственного столкновения имел для него первостепенное значение. Гитлер открывает для себя мир рабочих – до того он вращался во вселенной малой или средней буржуазии. Он полностью разделял страхи последней перед утратой социального статуса, которой отчаянно стремился избежать. Он также открыл для себя мир крупной буржуазии с ее фривольной жизнью, мир аристократии и офицерства – все это «культурное общество», столь ярко описанное драматургом Шнитцлером. Гитлер своими глазами увидел социальное расслоение, характерное для Вены периода belle epoque, когда живущие бок о бок люди понятия не имели о существовании друг друга. Наконец, Гитлер открыл для себя еврейство, образ которого до того оставался размытым. Если он и был антисемитом, то пока в латентной форме. Таким образом, пребывание в Вене послужило ему катализатором, если не источником откровения. Этот период не только принес ему новые идеи, но и позволил старым обрести форму, выкристаллизоваться. Поскольку его чтение носило бессистемный характер – классика, история, памфлеты, брошюры и особенно газеты, – а запоминал он исключительно то, что представляло для него интерес с точки зрения укрепления своего мировоззрения, то не удивительно, что он решил, будто занят выработкой собственного Weltanschauung. Однако произвольный и ограниченный выбор «духовной пищи», а также куцее восприятие реальности привели к тому, что выстраиваемая им идеологическая конструкция оказалась слишком жесткой, исключающей любую альтернативу, что представляло собой немалое, если можно так выразиться, преимущество для формирования стройной системы взглядов.

Маргинал, в которого он превратился, отвергал политическую систему и общество, в котором он жил и чьи фундаментальные пороки, в том числе в общественно-культурной сфере, он мечтал искоренить. Гитлер, например, горько сетовал на почти полное отсутствие в Австрии законов и судов, занятых разбирательством общественных дел, и напоминал о реформах, проведенных Бисмарком в Пруссии. Он также задавался вопросом о роли школы в пробуждении национального самосознания народа, которому следовало внушить чувство величия, потому что люди «сражаются только за то, что любят; любят только то, что уважают, а чтобы уважать, надо по меньшей мере знать». Он приводил в пример проводимое во Франции «шовинистическое» воспитание, которое на деле сводилось к превознесению величия Франции и ее «культуры». Это такое воспитание, которое способствует формированию не объективного, а глубоко субъективного взгляда на окружающий мир. Именно за такой подход Гитлер и ратовал – но только для своей страны. В «Майн Кампф» нашла выражение его ощутимая франкофобия, равно как и бесконечные упреки в адрес венцев, якобы склонных к «галломании».

Внимание к школьному образованию в дальнейшем приобрело у него постоянный характер и нашло выражение в создании «школ Адольфа Гитлера» и таких государственных учебных заведений, как «NAPOLA». Разработанная им система базировалась в том числе и на собственном опыте, полученном в австрийской начальной и средней школе, – опыте, который он сам считал безусловно негативным, исключая преподавание истории в «реалшуле».

Интерес к марксизму, его идеологии и методам партий марксистского толка также проистекал из конкретного жизненного опыта. Гитлер допускал, что до приезда в Вену мало что знал о социал-демократии, и даже то немногое, что знал, не отличалось достоверностью. В то время он полагал, что понятия социализма и социал-демократии синонимичны, а о марксизме вообще никогда не слышал. В принципе он относился к этим направлениям скорее положительно в силу того, что они боролись за установление всеобщего тайного голосования (введенного в 1907 году). Возможно, Гитлер надеялся, что эта мера приведет к ослаблению Габсбургов и даже падению «вавилонского рейха» и, как следствие, к аншлюсу австрийских немцев с немецкой родиной-матерью (Mutterland)? Таким образом, Австрия представала перед ним ненавистной страной, страной его отца, верноподданного чиновника, тогда как бисмарковская Германия, напротив, страной матери. Историки-психоаналитики видят в употреблении термина Mutterland доказательство глубокого конфликта эдиповой природы, жертвой которого стал Гитлер. Между тем стоит ознакомиться с работами специалистов, изучающих Вену конца века, и становится очевидным, что большинство художников и политиков в равной мере мучительно размышляли над теми же проблемами.

Гораздо более важным представляется тот интерес, который Гитлер с самого начала проявил к вопросу о вкладе политических партий в немецкое дело. Их политические и идеологические особенности открывались ему постепенно, и он неизменно старался свести их к национальной составляющей. Фанатичную любовь к Volk, проповедуемую пангерманистами Шенерера, а позже – ДАП и НСДАП, можно объяснить только с позиции глубоко ощущаемой австрийскими немцами угрозы, исходящей от других народов, например чехов, и ставящей под сомнение германское «превосходство». Именно негативное отношение к борьбе за поддержание «германского духа» и попытки найти согласие со «славянскими товарищами» пробудили в Гитлере враждебную подозрительность к социал-демократии. В маленьком кафе, куда он имел обыкновение захаживать, Адольф стал читать центральный орган социал-демократов – «Рабочую газету», в 1910 году выходившую тиражом 54 тыс. экземпляров.

И читал он ее регулярно – несмотря на отвращение к стилю изложения («литературное дерьмо дадаизма»). И с каждой страницей в нем крепла – во всяком случае, он так считал – любовь к своему народу. Любопытная деталь: в то самое время, когда Гитлер негодовал по поводу отсутствия национального чувства у Социал-демократической партии, Лев Троцкий, начавший в 1908 году выпускать в Вене газету «Правда», затеял острую полемику против шовинизма все той же «Рабочей газеты» и руководителей партии Отто Бауэра, Карла Реннера, Фридриха Аустерлица и Виктора Адлера.

Именно знакомство с газетой социалистов привело молодого Гитлера к мысли о том, что необходимо противопоставить их идеологии свою, «превосходящую» идеологию и что ради победы следует действовать столь же грубыми методами. Ему хватило двух лет, пишет он, чтобы понять не только их «уроки» (термина «идеология» он не употребляет), но также их методы и средства борьбы, например терроризм на заводах или во время местных собраний и массовых манифестаций. Чем больше подробностей Гитлер узнавал о применении физического насилия, тем охотнее оправдывал тех, кто не сумел устоять против его применения. В эти «годы мучений» он, по-видимому, обрел чувство причастности к своему народу и научился отличать жертвы от прельстителей.

Что же это – пропагандистская речь, написанная 15 лет спустя? Не только. Даже если в 20-е годы он предпринял немало усилий, чтобы привлечь как можно больше рабочих в свою партию, эти рассуждения еще раз доказывают, что Гитлер предпочитал замечать и впитывать только то, что подтверждало и усиливало его собственные взгляды. Он обошел вниманием гуманистическую направленность идей, разделяемых австрийскими марксистами, тем более – проводимую ими воспитательную работу, и запомнил только технические приемы физической драки – стычек на собраниях или на улице.

По его мнению, то, что позволило марксистам «прельстить» рабочих, было ошибкой, вина за которую ложилась, с одной стороны, на буржуазию, ничего не делавшую для улучшения положения рабочих (отсюда появление профсоюзов, сейчас же прибранных к рукам социал-демократами), а с другой – на евреев: «Только ознакомление с еврейством дает ключ к пониманию глубоких и истинных намерений социал-демократии». Уже после того, как Гитлер изучил деятельность социал-демократов и привык к чтению либеральной прессы – «Нойе фрайе прессе» (тираж 50–55 тыс. экземпляров), официальной газеты «Винер цайтунг» (30 тыс.), но главным образом «Дойче фольксблат» (25 тыс.) – органа Христианско-социальной партии Люгера, отличавшегося ярым антисемитизмом, – настал день, когда он повстречал в Вене странного персонажа – в кафтане, с вьющимися черными волосами. Кто он – еврей? И одновременно – немец? Тогда настал черед чтения антисемитских брошюр. Можно также упомянуть газету Шенерера «Альдойче блэттер», редакция которой располагалась неподалеку от Штампергассе. С той поры, куда бы Гитлер ни шел, ему везде мерещились евреи, и чем больше он их встречал, тем яснее ему становилось, что они не похожи на остальных человеческих существ. Он начал их ненавидеть.

До приезда в Вену «евреи» оставались для Гитлера скорее абстрактным понятием. В Линце, пишет он, их было очень мало, кроме того, они «внешне европеизировались и стали похожими на других людей». Между тем сегодня нам известно, что из 329 учеников «реальшуле» было 15 евреев, из которых шесть человек учились в одном классе с Гитлером и ни в малейшей степени не выделялись чем-либо особенным. Лишь во время «изгнания» в Вену, после чтения антисемитских газет и брошюр определенные идеи и стереотипы приобрели для него личное значение. Не следует забывать, что галицийские евреи – кепка, кафтан, длинная черная борода – являли собой тип людей, заметно отличавшихся от ассимилированных евреев. Последние, впрочем, относились к первым без особой теплоты, так что не будет преувеличением сказать, что в рядах самих евреев свирепствовал своеобразный антисемитизм.

Нам неизвестно, какую роль в росте ненависти Гитлера к евреям сыграли зависть и пережитые в прошлом унижения. Вполне возможно, что сказались и его провал в академию, и выдающееся положение, занимаемое в культурной жизни Вены интеллигенцией, писателями и художниками. Перефразируя Бертольта Брехта, можно сказать, что евреи росли на свету, не замечая того, что другие, в том числе он сам, остаются в тени. Многие авторы отмечали отсутствие у Гитлера интереса и его полное невежество во всем, что касалось живописи и иных форм авангардистского искусства. Внимательное чтение «Майн Кампф» позволяет сделать вывод о том, что для него все эти течения были выражением космополитизма в искусстве и в мире, отбрасываемого как совершенно чуждое народу; и это, как известно, привело Третий рейх к отрицанию и уничтожению искусства «вырождения».

Большинство биографов фюрера утверждают, что Гитлер страдал от сексуальной фрустрации по отношению к евреям, которые якобы имели больший, нежели он, успех у женщин. Подобные утверждения базируются на апокрифических воспоминаниях. На самом деле о его сексуальной жизни в то время неизвестно ровным счетом ничего. Кубицек упоминает о единственной эскападе в «горячем квартале» Вены и утверждает, что при виде проституток его спутник выказал стыдливое отвращение. Гораздо позже его личный врач поведал о том, что Гитлер терпеть не мог раздеваться. В Вене Адольф еще верил в «священный огонь», который должен объединить мужчину и женщину, дабы сохранить в чистоте их тело и душу и обеспечить здоровое потомство. Проституция марала этот огонь. И в своей автобиографии он прямо связывает ее с евреями. Но и в этом случае речь идет о теме, разрабатываемой другими, в частности депутатом сейма и рейхстага Шайхером. Указывая на идеалистическое понимание любви Гитлером, Кубицек в то же время отмечает, что Гитлер скорее сторонился женщин и относился к ним с некоторым пренебрежением, из чего можно сделать вывод о корнях его женоненавистничества. Впрочем, сам Гитлер, кажется, нравился женщинам, и впоследствии у него, как известно, было несколько связей. В его возрасте было бы совершенно нормально, чтобы во время жизни в Вене случились какие-то любовные приключения – с официантками или статистками Оперы, одним словом, с какой-либо из «милых и легкомысленных» девиц. Возможно, одна из них бросила его и ушла к еврею или насмешливо отозвалась о его физическом недостатке (он страдал монорхизмом). Но все эти соображения отдают спекуляцией, даже если его секретарь Христина Шредер утверждает, что у Гитлера тогда была любовница по имени Эмилия и что впоследствии он больше никогда не жил половой жизнью, даже с Евой Браун. Все это представляется малодостоверным. Зато вполне реальным кажется фактор влияния буржуазной морали: «С одной стороны, она признавала существование сексуальности и ее естественное утоление в частной жизни, а с другой – ни за что не соглашалась признать ее публично». Стыдливость и подавление желания, широко распространенные в приличном обществе Вены, в числе прочих описал Стефан Цвейг – друг, ученик и пациент Зигмунда Фрейда.

Страх перед всем, что было связано с физической жизнью тела, проник повсюду: и в высшие круги, и в простонародную среду, вызывая невротическую панику. Цвейг рассуждает о темных подвалах, над которыми высится сверкающий, без единого пятнышка, фасад буржуазного общества, и об ужасе перед сифилисом, преследовавшем молодых венцев. Закомплексованный и зажатый юноша, каким был тогда Гитлер, наверняка испытал на себе разрушительное воздействие этой давящей атмосферы. Отвергнув онанизм, он, по словам Кубицека, был вынужден довольствоваться своими фантазиями, навеянными чтением брошюр, например выпускаемых Ланцом фон Либенфельсом, на страницах которых белокурые красавицы отдавались черноволосым соблазнителям.

Еще один ученик Фрейда, Вильгельм Райх, увидел в перверсивном влиянии тогдашней морали источник фашизма: сексуальное подавление, имевшее целью сплочение масс, служило инструментом патриархальной семьи, поддерживаемой вначале церковью, затем – буржуазным обществом. По мнению исследователя, успех нацизма объясняется тем фактом, что он опирался в основном на мелкую буржуазию, внутри которой подобные механизмы действовали особенно эффективно, а также тем, что структура личности фюрера, рассматриваемая под углом психологии толпы, совпадала со структурой широких слоев населения.

В труде, переизданном с дополнениями после падения национал-социализма, Райх пишет, в частности, о подавлении сексуальности, сопровождаемой тревогой: «Силы, которые долгое время держались на обочине под лакировкой хорошего воспитания и искусственного самообладания и многочисленными носителями которых выступали те же люди, что боролись за свободу, пробили себе дорогу в активном действии, в результате чего появились концентрационные лагеря, преследование евреев, уничтожение гражданского населения монстрами садизма».

Сексуальное подавление, служащее источником неврозов, и его роль в создании стойких фантазий является фактором, который невозможно обойти вниманием, если мы хотим понять феномен гитлеризма. Согласно Фридриху Гееру, фюрер так никогда и не смог освободиться от сексуального невроза, впервые давшего о себе знать в Вене. Сам язык «Майн Кампф» и многих речей, в особенности антисемитских пассажей, вполне может быть принят за патологическое выражение нерешенных сексуальных конфликтов и сыграл свою роль – наряду с социально-культурными влияниями, пережитыми в детстве и юности.

К числу открытий, сделанных Гитлером в годы жизни в Вене, принадлежали не только рабочий и еврей, но и так называемый парламентарий. Как пишет он сам, образ этого персонажа сложился в его сознании именно в эту эпоху и в дальнейшем не претерпел сколько-нибудь значительных изменений. С восхищением относясь к британскому парламенту, о котором он узнавал из газет, Гитлер искренне презирал парламент Австрии, считая его недостойным подобием прекрасной модели. Вместо того чтобы защищать немецкое дело, депутаты его предавали. Уровень и форма дебатов выглядели жалко. И сам институт, и его представители казались ему подозрительными, а вместе с ними – и сама демократия, способствовавшая распространению марксизма. Парламентаризм, по его мнению, был не чем иным, как «нелепым выкидышем грязи и огня» (парафраз Гете), притом что огонь давно угас. Особенно не нравился Гитлеру принцип мажоритарности, при котором стирается личная ответственность; подменяя личный авторитет численностью, он превращается в проявление трусости – порок, относимый им к наиболее постыдным. Кроме того, в парламентской жизни, насколько он мог судить по своим наблюдениям, Гитлера раздражал дисбаланс между знаниями и способностями народных представителей и теми задачами, решение которых им было доверено. И это не говоря уже о способах, какими они получали свои места! Подобные рассуждения привели к тому, что он принялся яростно нападать на прессу и журналистов, «фабрикующих общественное мнение», в свою очередь влияющее на избрание тех или иных депутатов. Демократии подобного типа, выступающей как инструмент расы, «не имеющей права появляться при свете дня», он противопоставляет германскую демократию и свободные выборы лидера, несущего ответственность за все свои действия. Ворота пантеона Истории с большой буквы должны быть открыты перед героями, а не перед ползающими тварями.

Но… до доступа к вышеупомянутому пантеону оставалось еще далеко, а пока Гитлер «катился вниз» по социальной лестнице. 21 августа 1909 года он переезжает в более дешевое жилье, расположенное на третьем этаже в доме 58 по Зехшаузерштрассе, в 14-м округе. На сей раз в графе профессия он ставит: «Писатель». По прошествии неполных трех недель он оставляет эту квартиру, не предуведомив полицию. По мнению Хайдена и Мазера, он перебрался в Симон-Денкгассе. К концу 1909 года мы обнаруживаем его в приюте для бездомных в Майдлинге (Азильгассе, 4), неподалеку от Шенбрунна, затем, 8 февраля 1910 года, он переезжает в Маннергейм – нечто вроде общежития для малообеспеченных мужчин – по адресу: Мельдеманнштрассе, 27. Это было заведение на 544 койки, созданное с целью хотя бы частично решить проблему жилья в перенаселенной столице; чтобы стать его обитателем, надо было зарабатывать меньше 1500 крон в год. На первом этаже располагались кухни и столовая, выше – клетушки с кроватью, столом, шкафом и зеркалом. Имелись также общие столовая и кухня и несколько служебных помещений. Одним из преимуществ было наличие читальни, в которой Гитлер устраивался со своими кистями и коробкой акварели. В общежитии он познакомился с Рейнгольдом Ганишем – маргиналом, успевшим отсидеть в тюрьме, живущим по фальшивым документам и испробовавшим множество занятий. Полная противоположность робкому и неловкому Гитлеру, Ганиш не боялся ничего. Между ними установилось своего рода сотрудничество: Гитлер писал картины, по большей части скопированные с почтовых открыток или старинных гравюр, а Ганиш их продавал. Моделями чаще всего служили здание парламента, Хофбург и другие постройки. Кроме того, он рисовал портреты, пейзажи, афиши и рекламные плакаты косметических препаратов, обуви, дамского белья и т. д. Подписывал свои творения «А. Гитлер» или просто «Гитлер». Его произведения покупали интеллигенты или еврейские коммерсанты, и впоследствии некоторые из них добрались аж до Англии. К концу 1930-х годов за них предлагали от шести до восьми тысяч марок – гораздо больше, чем в венский период, когда за каждую удавалось выручить от силы несколько крон, которые приятели делили между собой. Их тандем неожиданно распался в августе 1910 года, после того как Гитлер подал на Ганиша в суд за то, что тот стянул у него картину и присвоил 19 крон. Ганиша приговорили к недельному тюремному заключению. С бывшим компаньоном он больше не виделся вплоть до 1913 года, когда они встретились совершенно случайно. Он обманывал не только товарища: когда Гитлер добился известности, Ганиш продавал якобы подписанные фюрером картины, которые изготавливал сам. 16 ноября 1936 года его арестовала австрийская полиция. 2 февраля следующего года он умер в тюрьме – то ли от пневмонии, то ли от сердечного приступа.

После этого эпизода Гитлер на некоторое время устроился в багетную мастерскую, выполнявшую заказы реставраторов для Музея изящных искусств. Здесь молодой человек познакомился с профессором Ритшелем, специалистом по реставрации картин, и показал ему несколько своих работ в надежде получить рекомендацию для поступления в академию. Однако на профессора его таланты не произвели большого впечатления.

Адольфу Гитлеру пришлось продавать свои произведения самостоятельно или через посредников; за каждую из них он выручал от трех до двенадцати крон. Зато делиться с Ганишем больше не нужно было. К тому же он получил причитавшуюся ему часть наследства от тетки Иоганны Пелцль и смог отказаться от сиротского пособия в пользу младшей сестры Паулы (в мае 1911 года). Добившись некоторой финансовой независимости, Адольф стал меньше работать и больше читать. Тогда же у него появилась привычка вести диспуты с другими гостями Маннергейма. Летом 1911 года он совершил нечто вроде паломничества в Бранау и Леондинг и написал флигель в саду, окружавшем дом, где он жил с родителями, а также церковь Св. Этьена. Поездку слегка омрачило приключившееся с ним желудочное расстройство, причину которого врач приписал нервам. Пациент категорически отверг подобное объяснение. Впоследствии ему еще не раз будет доставлять неприятности аналогичное недомогание, иногда сопровождающееся коликами, особенно в критические моменты жизни.

На следующее лето Гитлер предпринял новую поездку по местам ушедшего детства, на сей раз – в Гафельд, где написал свою первую школу, и в Фишльхам, откуда привез рисунки замковой мельницы. Возможно, эти ностальгические путешествия доказывают, что он считал свое детство счастливым периодом, особенно в сравнении с венским одиночеством. Его ничто не держало в этом городе, за исключением немногих знакомств в Маннергейме да еще молоденькой служанки Марии Ринке, с которой он изредка встречался, когда жил на Земпергассе. Впрочем, о природе их отношений нам ничего не известно.

Единственным, что мешало ему покинуть австрийскую столицу, был страх перед военной администрацией, так как он не явился в предписанный срок на призывной пункт. Но с тех пор минуло уже три года, и Адольф, очевидно, надеялся, что сможет пересечь границу с рейхом без осложнений. Итак, 24 мая 1913 года – а не 1912-го, как написано в «Майн Кампф», – он попал в Германию, страну, которую считал своей. Его сопровождал торговый служащий Йозеф Гауслер, также бывший житель Маннергейма. Они поселились в Мюнхене, в доме номер 34 по Шляйсхаймерштрассе, у портного по имени Йозеф Попп, причем Гитлер представился чертежником-архитектором. Квартирная плата составила шесть марок за двоих. В феврале 1914 года Гауслер решил перебраться в другую комнату, расположенную на той же площадке, и Гитлер стал платить за свою пять марок. Образ жизни его мало изменился. Он сидел дома и писал акварели, иногда работал маслом, как всегда используя как источник вдохновения почтовые открытки. Многие знаменитые художники не брезговали фотографиями в качестве моделей, это известный факт, но люди, наделенные талантом, всегда изменяют и перевоссоздают готовые образы, чего никак нельзя сказать о работах Гитлера. Впрочем, сам он всегда относился к ним лишь как к средству заработать на хлеб и тратил на каждую не больше двух-трех дней. Продавал он свои произведения через галерею Штуффле, что на Максимилианплац, а также самостоятельно, в магазинах и ресторанах. Сюжетами служили: Хофбраухаус, церкви, старая ратуша, Фельдхернхалле, государственный театр, старые дворики и рынки. Зато архитектурные рисунки он бережно хранил, считая их своей «главной ценностью». Гостей он не принимал; газеты, как и в Вене, читал в кафе; судя по всему, ни с кем особенно не общался.

Этой спокойной одинокой жизни пришел конец, когда Адольфу неожиданно пришло уведомление, предписывающее явиться в судебную полицию. Австрийские военные власти все-таки разыскали его и вызвали в Линц. Мюнхенские полицейские доставили его в австрийское консульство, где Гитлер сыграл под дурачка, изобразив из себя человека абсолютно честного, но больного. После обмена письмами и телеграммами ему было позволено отправиться в Зальцбург, расположенный недалеко от границы. Он прибыл туда 5 февраля 1914 года и был признан негодным к военной службе в связи со слабым здоровьем. Можно легко представить себе, с каким облегчением Гитлер вернулся в баварскую столицу. В этом немецком городе он с самого начала чувствовал себя комфортно. Местный диалект напоминал ему годы юности, проведенные в Пассау, ему нравилась атмосфера Мюнхена, проникнутая одновременно первобытной силой и творческим вдохновением. Тот, кто не видел Мюнхена, любил повторять он, не знает ни Германии, ни немецкого искусства. Здесь же Гитлер, судя по всему, обрел некое подобие внутреннего покоя, ощущение, что он попал к себе домой. И нет ничего удивительного в том, что, когда придет пора доказать Германии свою любовь и восхищение, он запишется в баварский полк.

Глава вторая

Европейский кризис

Национал-социализм и Германия

Вопрос, который мы задавали себе тысячу раз и еще будем задавать, звучит так: почему национал-социализм развился и укоренился именно в Германии, а не где-либо еще? Как страна Гёте и Бетховена, Маркса и Эйнштейна могла пасть так низко, совершить такое количество преступлений – или проявить к ним такую терпимость? Каковы те особенности, которые привели немцев к политике разрушения, хотя другие европейские страны, переживавшие возникновение сходных идей и проблем, не поддались искушению, а если и поддались, как Италия, то в гораздо менее радикальной форме?

Здесь нет необходимости (да и возможности) пересказывать историю Второго рейха. Разумеется, можно попытаться классифицировать теории, объясняющие причины «немецкого сдвига»: одни из них подчеркивают роль личности, вторые настаивают на значении социально-экономических факторов, наконец, третьи уделяют особое внимание идеологии. При этом ни одна из них не пренебрегает заключениями других, разве что отдает приоритет собственному подходу. Учитывая чрезвычайно высокую сложность вопроса, эти отчасти редукционистские теории позволяют сделать его более понятным, но зачастую навязывают его решению собственную логику, акцентируя те факторы, которые служат им подтверждением, и пренебрегая или замалчивая те, что идут с ними вразрез. Но для действующих лиц истории все эти вещи были гораздо менее очевидными.

Прежде всего следует считать абсолютно антиисторичными попытки искать корни национал-социализма в немецком «национальном характере», который ничуть не изменился со времен германцев, описанных еще Тацитом, либо в знаменитом протесте Лютера, метко названном Эдмоном Вермеем «немецким делом». Согласиться с подобной теорией значило бы попасть в ловушку, поставленную немецкими националистами, в том числе нацистами и Гитлером: озабоченные необходимостью легитимизировать свое существование, они охотно именовали себя наследниками всех великих исторических деятелей своей страны, от Лютера до Фридриха II Прусского и Бисмарка. При этом нельзя не поразиться, как много зарубежных историков и аналитиков увидели в национал-социализме логичное завершение немецкой истории.

Роль личности

В толковании немецкой истории, ориентированном на доминирующую роль личности, можно различить несколько фаз. Вначале возникла тенденция взвалить всю вину на одного Гитлера: во-первых, он не был немцем, во-вторых, был настоящим исчадием ада, наконец, его появление на арене немецкой истории случайно (точно так же можно заявить, что итальянский фашизм – всего лишь случайное отклонение). После яростных нападок эта теория уступила место более тонкому анализу: исследователи задались вопросом о преемственности власти в Германии, в том числе между Бисмарком и Гитлером, что повлекло за собой переоценку деятельности первого, сопровождающуюся острой критикой его внутренней политики, гораздо более суровой, чем по отношению к проводимой им внешнеполитической линии. Также подверглась пересмотру и фигура Вильгельма II, до той поры почти не привлекавшая внимания историков, особенно немецких. Необходимо отметить, что специалисты, принадлежащие к разным течениям – «персоналистскому», социоструктуралистскому и идеологическому, – сходятся в одном, а именно: все они утверждают, что ключевым для вскрытия корней такого явления, как национал-социализм, следует считать период правления Вильгельма. Именно в годы Второго рейха (1871–1918) получили развитие факторы, подготовившие для него почву. Британский исследователь К. Дж. Рёль набросал пугающий портрет последнего германского императора. Этот испуг вызван тем, что целый ряд черт его характера и режима его «личного правления» до странности напоминают Гитлера и стиль его отношений с ближайшим окружением. Если правда, как утверждает Рёль, что Вильгельм II стал олицетворением политической культуры своего времени, являясь одновременно монархом «милостию Божией» и выскочкой, средневековым шевалье в сияющих доспехах и «богом из машины» современной технологии, создателем немецкого военного флота и юнкером[9]-реакционером, изредка выступая еще и как «социалистический император», то основания для испуга действительно есть. Ибо Вильгельм был в первую очередь таким, каким его желало видеть большинство немцев-современников. Как и общество, которым он правил, Вильгельм сочетал в себе блеск и бестолковость, агрессию и неуверенность в себе. Черты, подмеченные Рёлем, выдают определенную интеллектуальную и нравственную незрелость, неумение соответствовать собственному положению, недоверие к окружающим и глубокое убеждение, что именно он – единственный хозяин Германии. Но, что еще хуже, монарх видел мир не таким, каков он есть, а таким, каким он хотел его видеть, проявлял безграничную жестокость к врагам (в частности, к русским) и питал глубочайшее презрение к женщинам, роль которых, по его мнению, должна сводиться к домашним хлопотам, воспитанию детей и стремлению угождать мужу. Сам он не любил общества женщин, чувствовал себя с ними скованно; друзьями и семьей ему служил полк. При этом Рёль с большим доверием относится к версии о подавленной гомосексуальности Вильгельма, приводя для ее подтверждения множество свидетельств. В этой «королевской механике» все зависело от доверия всемогущего монарха, министры были скорее исполнителями, чем советниками или ответственными политиками, а окружение суверена всячески поддерживало в нем сознание собственного превосходства и право на вседозволенность. Если в 1860-е годы Бисмарк, как считают ряд исследователей, установил в Пруссии режим, противоречащий духу времени (что спорно), монархия образца Вильгельма с ее креном в абсолютизм являла собой вопиющий анахронизм, особенно с учетом наступления эпохи промышленного прогресса и демократизации.

Образ, созданный Рёлем, порой грешит преувеличениями. Многие аспекты жизни Второго рейха остались вне поля зрения исследователя, сконцентрировавшего внимание на кайзере и его ближайшем окружении. Следовало бы более пристально присмотреться к реальной «интеграционной» роли придворного церемониала в утратившем стабильность обществе, чтобы понять, что ни правительство, ни рейхстаг (наделенный ограниченными полномочиями) не могли служить символами объединения. На самом деле анализ Рёля направлен на выявление общих черт кайзера и фюрера при полном отрицании социологистского подхода, удостоенного автором ярлыка «новой ортодоксии».

Социально-экономические проблемы

Социоструктуральная история, порывая с политической, дипломатической или идеологической историографией, видит причины немецкого «заскока» в неспособности буржуазии исполнять политические функции, соответствующие ее экономическому положению. Вместо того чтобы по примеру Великобритании или Франции «обуржуазиться», Германия осталась на «индустриально-феодальной» стадии. Таким образом, запоздание с формированием национального государства совпало с неспособностью буржуазии взять политическую власть в свои руки.

Взамен демократизации в Германии укреплялась автократическая система, а давление новых общественных сил было направлено на достижение экспансионистских целей. Искать причину «особого пути» (Sonderweg) следует в расхождении между быстрой модернизацией и сохранением у власти доиндустриальных элит. Этот «особый путь» и привел Германию к социал-империализму. Эта теория, уже явственно выраженная в трудах Фрица Фишера, посвященных целям немецких войн, видит свою задачу в том, чтобы установить структурную преемственность между Бисмарком и Гитлером. Для немецкой историографии, занятой поиском истоков национал-социализма, она знаменовала важный этап. С тех пор гипотезы о манипуляции или «инструментализации» националистических, расистских и империалистических идеологий со стороны бывших элит, стремившихся сохранить выгодный им статус-кво, неоднократно подвергались критике: они не только пренебрегают ролью отдельных людей, но и слишком упрощают чрезвычайно сложные социально-экономические факторы, в частности переоценивая значение «социал-империалистических» мотивов, практически ничем не подтвержденных. Выпячивая сверх всякой меры роль старых элит, то есть весьма ограниченного социального круга, эта школа преуменьшает значение влияния других групп, также являвшихся носителями националистических, расистских и империалистических идеологий, и оказываемого ими на правительство давления. Вот почему теория «особого немецкого пути» подверглась столь суровой критике, в том числе со стороны английских историков Дэвида Блэкберна и Джеффа Или. Прежде всего они напоминают нам, что каждый случай следует рассматривать в отдельности и не существует никаких поведенческих моделей европейской буржуазии разных стран. Даже ссылки на «классовое сознание» буржуазии представляются им ошибочными. Быть либералом и стремиться к достижению целей либерализма в рамках сегодняшней парламентской демократии – не то же самое, что подразумевалось под этими понятиями в прошлом. Блэкберн и Или указывают, что в XIX веке немалое число французских и английских либералов высказывались в пользу избирательного ценза; всеобщее избирательное право было введено лишь в 1918 году в Великобритании и распространялось исключительно на мужчин. Революции «сверху», свидетельством которых стали реформы в Пруссии, Баварии и Австрии, вовсе не ущемляли интересов буржуазии. С другой стороны, буржуазия была готова пойти на уступки во всех странах, если чего она и боялась, то как раз революции. Если предприниматели, профессура, интеллигенция, чиновничество или служащие приспосабливались к власти элит, они вовсе не «предавали» интересов своего «класса» и не заслуживали обвинения в дурном исполнении своего «исторического долга». Европейская буржуазия, полагают Блэкберн и Или, в основном была озабочена созданием условий, способствующих расцвету буржуазной культуры, под которой понимались равенство перед законом, свобода печати и собраний и невмешательство государства в частную сферу. И она добилась этих прав и в Германии тоже, в результате чего здесь, так же как в Великобритании и особенно во Франции, стало возможным слияние аристократии и крупной буржуазии. Одним словом, два английских историка упрекают сторонников теории «особого пути» в том, что те пишут «историю не того, что реально произошло», а того, что, перефразируя знаменитое высказывание Ранке, должно было бы произойти. В частности, бездоказательным остается тезис об альянсе между правительственными элитами и «национальными ассоциациями», такими как Колониальная лига (основана в 1887 году), Пангерманская лига (1891), Лига за восточные походы (1894), Военно-морская лига (1898) и Оборонительная лига (1912). На самом деле речь шла о создании организаций, вышедших из «гражданского общества» и им же вдохновляемых. Гораздо чаще, нежели согласие, они демонстрировали несогласие с правительственной политикой, которая далеко не отвечала их ожиданиям.

Поэтому тезис о реализации националистических или империалистических идей со стороны власть имущих нуждается в нюансировке. Необходимо также проводить более четкое различие между элитами в разные периоды времени. В нередких случаях именно давление «новых правых» – консервативно настроенной радикальной части националистов-популистов – ставило под угрозу, а то и вовсе подрывало исполнение умеренных планов, предложенных правительственными инстанциями. В годы правления Вильгельма эти «национальные ассоциации» действовали как своего рода «национальная оппозиция». Перечисленные выше лиги представляли собой организации нового типа, нечто среднее между партией и группой давления, и сочетали стремление к достижению нередко реакционных целей (идеологии социального дарвинизма и шовинизма) с методами прямой демократии. Во многих отношениях их можно рассматривать как предтечу фашистских или нацистских движений. Поэтому следовало бы проводить различие между разными «правыми» – старыми, либеральными и новыми, наиболее радикальными. Отметим, что подобный же феномен имел место и во Франции. Однако в Германии либеральная ветвь правых пережила медленный закат, как во время Второго рейха, так и в годы Веймарской республики. Избиратели – или те, кто не находил в существовавших партиях «своего» представителя, – переметнулись на сторону национальных ассоциаций, представленных новыми правыми с их смешанной идеологией. Они выступали против «политики знати», против левых сил, но также и против любых форм парламентаризма.

Роль идей

Третья школа рассматривает расцвет национал-социализма и приход к власти Гитлера в контексте радикализации идей. Действительно, некоторые идеи, получившие развитие в XIX–XX веках, оказали на Гитлера и его мировоззрение решающее воздействие. Об обстановке, окружавшей Гитлера в Австрии, мы уже говорили. Теперь остановимся на том, что он нашел в Германии.

Интеллектуальная жизнь Европы около 1900 года

Австро-Венгерская империя была не единственным государством, переживавшим внутренние кризисы. И хотя национальные конфликты достигли здесь особенной остроты, в других странах также наблюдался подъем национализма, антисемитизма, антиклерикализма на фоне растущего отвержения либерализма. Не всегда эта волна протеста, волнений и недовольства вызывалась одними и теми же причинами, а сами эти явления не всегда протекали одновременно. Однако экономические и социальные потрясения, вызванные промышленной революцией или модернизацией, давали о себе знать повсеместно.

Именно на этом фундаменте строятся теории, объявляющие фашизм явлением общего характера. Однако ни марксистское (фашизм – агент капитализма, а национал-социализм – его наиболее радикальная форма), ни либеральное (фашизм – диктатура модернизации) толкования так и не дают действительно удовлетворительного ответа на поставленный вопрос. Либо к тому моменту, когда проявился феномен фашизма, эволюция капитализма и модернизации в затронутых ими странах пребывала на разных стадиях, либо фашизм вообще не получил развития в других капиталистических странах, находившихся в том же положении. Но в любом случае социально-экономические изменения происходили отнюдь не в одном и том же ритме. Они были ускорены, заторможены или усугублены революциями, войнами и политической культурой, своей у каждой из стран. То же самое относится и к формам выражения социального протеста – иногда приобретающего вид терроризма и покушений, иногда находящего более организованные и легальные пути. Однако повсюду возникали новые стержневые идеи, отмеченные печатью иррациональных ценностей, культом инстинкта и эмоций. Речь шла о ревизии рационализма, научного духа и индивидуализма. Ценности, унаследованные от века Просвещения и революции 1789 года, постепенно вытеснялись системами, основанными на новых социальных науках – дарвиновской биологии, психосоциологии, бергсоновской и ницшеанской философии, политической социологии и обновленной историографии (Тэн, Ренан, Зибель или Трайтшке).

Мы не можем здесь подробно останавливаться на расцвете этих новых идеологий, зачастую довольно туманных, но имевших аналогии в других европейских странах. Сравнительных исследований, посвященных этой теме, пока не существует или они находятся в зачаточной стадии.

К примеру, во Франции во второй половине XIX века делалось несколько попыток опровержения марксизма, рассматривавшегося как типично немецкая идеология, пропагандируемая могущественной Социал-демократической партией. Это не помешало распространению большого числа идей, основанных на историческом материализме, в частности тех, что содержали призыв к восстанию против буржуазного мира с его посредственностью и конформизмом, но главным образом с его практикой парламентской демократии, и его либерализмом, как политическим, так и экономическим. На французских социалистов гораздо большее, нежели Маркс, влияние оказали другие мыслители, например Бланки и Прудон. В бурлении умов, охватившем тогда Европу, Франция занимала первое место. Сочинения Гобино («Опыт о неравенстве человеческих рас»), антрополога Ваше де Лапужа («Социальный отбор»), Эдуарда Дрюмона («Еврейская Франция. Очерк современной истории»), Гюстава Лебона («Психология народов и масс»), а также статьи Барреса произвели глубокое впечатление на националистов, антисемитов и синдикалистов всей Европы. «Париж, вне всяких сомнений, стал духовной столицей европейских правых». В Италии идеи Лебона, Барреса, Морраса и Дрюмона разделяли писатель Энрико Коррадини (будущий министр в правительстве Муссолини), поэты Джозуэ Кардуччи, Габриеле д’Аннунцио, Джованни Папини и Арденго Соффичи, социологи Парето и Микельс. В Германии особое внимание привлекли к себе Гобино и Ваше де Лапуж. Именно во Франции впервые произошло слияние национализма с социальным радикализмом – в рамках такого массового движения, как буланжизм. Лебон, отлично сознававший размах нового явления, разработал первые «рецепты» манипулирования толпой. Гитлер немало почерпнул из них. Однако эти идеи, заслужившие со стороны многих современников название «французской идеологии», не добились у себя на родине такого успеха, какой ждал их в Италии и Германии. «Дело Дрейфуса», расколовшее интеллигенцию пополам, вместе с тем сыграло роль катализатора и заставило мобилизоваться защитников прежних ценностей, унаследованных от Великой революции, – республиканских и либеральных. Несмотря на относительный успех «националистического социализма» – лозунг, брошенный Барресом 12 мая 1898 года; несмотря на существование структурированного массового движения – Лиги патриотов Деруледа, превращенной в настоящую боевую организацию; несмотря на появление «Аксьон франсез», которую немецкий историк наградил эпитетом «профашистская»; несмотря на Антисемитскую лигу Франции; несмотря на расцвет «желтых синдикатов»; несмотря на нападки на демократию, исходившие не только со стороны новых правых, но и со стороны некоторых левых сил, – несмотря на все это якобинская традиция и парламентская система сумели собраться и выстоять. «Аксьон франсез» стала единственным возникшим на волне «дела Дрейфуса» и кризисов конца века движением, порвавшим с режимом и его идейными основами. Если в конце концов индивидуализм, гуманизм и демократия победили, то только потому, что Франция была одной из стран, где эти ценности уже зародились и она уже прошла политическую учебу, испробовав на себе некоторые формы цезаризма в годы Второй империи. В то же время модернизация шла здесь гораздо более постепенно, чем в Германии, следовательно, социальные конфликты проявлялись с меньшей остротой. К тому же во Франции имелись правые либералы, которые не собирались так легко сдаваться перед силами и идеями, приведшими Италию и Германию к фашизму и национал-социализму. Особенно важную роль сыграла Партия радикалов, способствовавшая интеграции мелкой буржуазии и среднего класса в политическую систему.

Некоторые из этих соображений могут быть применимы к Великобритании, также не избежавшей влияния расистских, антисемитских, националистских и империалистских идей. Однако здесь индустриализация началась раньше, и движения социального протеста просто не успели достигнуть опасного размаха: элиты вовремя пошли на уступки в области политической и экономической системы. Некоторые историки отмечают корреляцию между внутренней и внешней политикой Великобритании, которая социальной конфронтации и войне предпочла поиск компромиссов и путь реформ. Знаменитое умиротворение (appeasement) может служить лучшей иллюстрацией победившего по ту сторону Ла-Манша прагматизма, нацеленного в первую очередь на защиту «британских интересов».

Германская идеология

Условия возникновения и стиль властного режима, пренебрегающего политическим либерализмом, по мнению Фрица Штерна, привели Германию к агрессивному поведению во внешней политике. И Бисмарк, и Вильгельм II сочли бы абсолютно немыслимым, если бы у них в стране появилось хоть что-то напоминающее «законную оппозицию». Однако вся их силовая и героическая риторика была, возможно, лишь способом маскировки собственной слабости, ибо элиты постоянно подвергались (или верили, что подвергаются) всевозможному давлению: юнкеры опасались буржуазии, буржуазия – рабочих, и те и другие вместе – внешней угрозы.

Что касается расцвета «германской идеологии», то он одновременно предшествовал и развивался параллельно с националистическими идеологиями, зародившимися в других странах. Наиболее раннее проявление национализма лежит в области культуры. Германия добилась национального единства только в 1871 году, причем движущей силой национального чувства служил язык – не будем забывать, что аристократия и образованный слой предпочитали говорить по-французски, следовательно, именно это «культурное порабощение» и требовало слома.

Прежде чем стать государством-нацией, Германия должна была осознать свое культурное единство, то есть стать нацией одной культуры. Эту миссию взяли на себя поэты, пробуждавшие национальное сознание, рассеянное по множеству мелких центров. На этот «разрыв» сетовал Гёльдерлин; Шиллер задавался вопросом, а где же она, его Германия: «Я не могу найти эту страну. Там, где начинается интеллектуальная Германия, кончается Германия политическая». Гёте писал, что нет такого города и такой страны, про которую можно было бы сказать: вот Германия. Понадобился шок наполеоновских завоеваний, чтобы национализм приобрел политические черты. Впрочем, с самого начала имела место некоторая двойственность: если восторженные поклонники Наполеона мечтали внедрить идеи 1789 года, то другие видели в нем захватчика и носителя чуждой и враждебной идеологии. Такие мыслители, как Ян, Арндт и Фихте, вкладывали в понятие «народ» более героическое содержание. Поверхностному рационализму французов следовало противопоставить глубину немецкой души и немецкого духа (Geist). Первые проявления идеологии volkisch (национализма расистского толка, хотя принятый перевод не вполне передает смысловую наполненность понятия) датируются началом XIX века, и именно она стала ядром нацистской доктрины. В силу отсутствия политиков и публицистов, в также достаточно мощных организаций, эта идеология пребывала в латентном состоянии до конца века. Между тем революции 1848 года и первая волна индустриализации способствовали скорее распространению либеральных идей. Но вскоре стремление к созданию государства-нации выступило на первый план. История его формирования, начиная с частичной экономической интеграции (образование таможенного союза – Zollverein) и ряда войн, хорошо известна. Однако, как только Второй рейх стал реальностью (1871), многие и многие немцы испытали глубокое разочарование. Во-первых, это государство оставило за своими границами слишком большое число немцев, в частности в Австро-Венгерской империи. Во-вторых, оно больше напоминало конфедерацию, чем федеративное государство, оставляя за землями право решения многих вопросов (хотя Пруссия получила определенные преимущества). Дробление и структурный дисбаланс усугубляло неравномерное экономическое развитие регионов. Начавшийся в 1873 году спад усилил эти диспропорции и послужил укреплению лагеря консерваторов и ослаблению либералов, во всяком случае на уровне рейха (на региональном и локальном уровнях это проявлялось в меньшей степени). С другой стороны, кризис благоприятствовал росту двух партий, которые Бисмарк считал «врагами рейха», повинными в пропаганде идей интернационализма – Социал-демократической и Центра (католической партии), – и против которых боролся, с первой – при помощи антисоциалистических законов, против второй – объявлением «культурной войны». Тем не менее Центр, представлявший католиков (треть населения), сумел в течение довольно долгого времени играть важную политическую роль, обеспечивая рейхстагу неустойчивое равновесие между различными течениями. Однако в период с 1874 по 1912 год он потерял часть голосов рабочих, отвернувшихся от него, в том числе вследствие его альянса с консерваторами в 1879 году. Начиная с 1912 года крупнейшей партией Германии стали социал-демократы. Ни разу не войдя в правительство, они образовали своего рода государство в государстве, со своей особой культурой и маргинальной общественной жизнью, хотя к правящему режиму относились терпимо. Именно из их рядов вышли реформисты.

Причины появления второго дыхания немецкой идеологии и возникновения расистских и империалистских идей следует искать в географическом, политическом и социальном развале рейха. Служа выражением агрессивного национализма, они в то же время выступали инструментом определенных групп давления, преследующих вполне конкретные цели – объединить «отсталую» (Плесснер) и разобщенную нацию.

В своем немецком варианте образца XIX века национализм отличается главным образом тем, что акцентирует (не без пафоса) понятие Volk – «народ», развивающийся в естественной среде и служащий выражением составляющих его живых сил. Благодаря своей принадлежности к народу, отдельный индивидуум оказывается связан одновременно с природой и с «высшей реальностью». Внутри подобного пантеистического понимания природы, унаследованного от романтизма, народ выступает как историческое единство, уходящее корнями в далекое прошлое. Пропагандисты идеи Volk говорили о качествах, «внутренне присущих» германцам, и противопоставляли средневековое общество промышленной и городской цивилизации. Мифическое Средневековье, с его жесткой иерархией и сельским укладом жизни, символизировало единство народа с землей.

Огромное количество мифов, связанных с историей Священной империи, оставили свои следы в коллективном воображении, укрепляя осознание идеи национального единства. В своей книге «Германский дух» Ганс Кон напоминает о судьбе последнего из Гогенштауфенов, императора Конрадина, обезглавленного в Неаполе в 1268 году. Тогда началось «великое междуцарствие», «ужасный период», на протяжении которого рейх, лишенный императорской власти, раскололся под действием центробежных сил, тогда как соседние государства, за исключением Италии, переживали пору консолидации и формирования современных политических целостностей. Катастрофа разразилась внезапно, сто лет спустя после того, как дед Конрадина Фридрих Барбаросса довел немецкий престиж до апогея. Память о нем околдовывала немцев еще много веков. Родилась легенда (на самом деле ее героем был его внук, Фридрих II Гогенштауфен), согласно которой он спит внутри горы Унтерберг, близ Зальцбурга (по другой версии, Киффхаузер в Тюрингии). Император, хоть и спящий, остается хранителем своего народа и придет ему на помощь в случае опасности. Миф об имперской миссии глубоко укоренился в коллективной памяти. Часто он связывался с понятием Wahlkaiser – народного императора, выходца из народа и народного избранника. Помнили они и Теодориха Великого, короля остготов, верный помощник которого Тотила погиб в битве 552 года. Книгой Феликса Дана «Битва за Рим» (1867) зачитывались поколения немцев. В некоторых частных архивах, сохранивших документы, относящиеся к последним дням Третьего рейха, есть и такие, в которых упоминается об этом последнем сражении готов. (Некоторые верные приспешники фюрера пытались отсидеться в туннелях соляных копей, чтобы сражаться до последнего дыхания, а сам Гитлер выражал желание быть похороненным на Унтерберге. Кружащие вокруг могилы вороны служили бы напоминанием того, что заколдованный герой ждет пробуждения к новой славе.) Кон отмечает также, что перенос политического центра Германии из Швабии (юго-восток) в Пруссию породил и другие мифы, в том числе миф о спартанском образе жизни, чувстве долга и железной воле Фридриха Великого. Это он превратил маленькую бедную страну в могучее военное государство – но к этой теме мы еще вернемся. Тот факт, что он одновременно был сторонником Просвещения, что при его дворе жил Вольтер и что многие беженцы-гугеноты обрели под его крылом новую родину, ни в малейшей степени не запечатлелся в селективной памяти фюрера; его восхищение вызывала культурная аура короля-солдата.

Антисемитизм в догитлеровское время

Германская идеология, зародившаяся в начале XIX века, была прежде всего выражением глубочайшего стремления немцев обрести свои корни, свою идентичность. Этот своего рода фундаментализм противостоял идеям и модам, явившимся извне. По существу это движение представляло собой самую настоящую «культурную революцию», направленную против западного мира, подчиненного иудео-христианским ценностям и породившего Просвещение, Французскую революцию и промышленную революцию. Отсюда восхищение перед сельским укладом и отвращение к евреям, олицетворявшим одновременно и ненасытную мощь финансового капитализма, и невозможность трудиться на собственной земле. С момента своего возникновения немецкий национализм испытывал фобию по отношению к евреям, которым, как считалось, покровительствовали французы. Гонения на евреев повторялись периодически: весной 1848 года, во время кризиса 1873 года… Прослеживается также известная корреляция между экономическими кризисами и всплесками антисемитизма. Это замечание справедливо также и для Франции, во всяком случае до «дела Дрейфуса», однако в этой стране либералы взяли на себя роль защитников евреев, а порой и вдохновителей еврейской эмансипации, тогда как в Германии ничего подобного почти не происходило – после экономического кризиса 1879 года даже левые либералы сблизились с националистами и правыми.

В Германии, как, впрочем, и в Австрии, ненависть к евреям проявлялась в самых разных формах. Существовал старинный антисемитизм, религиозный антисемитизм, исключительный, вульгарный (он же бурный) антисемитизм. Первому были в основном подвержены крестьяне и лавочники, часто вынужденные обращаться к евреям за денежными займами. Второй требовал, чтобы евреи крестились (Гейне называл это «билетом к свободе»). На самом деле речь шла о полной культурной ассимиляции. Третий был распространен в так называемом приличном обществе, представители которого преграждали евреям путь к высшим государственным должностям, особенно – к высшим армейским чинам. В Пруссии, например, еврей не мог дослужиться даже до лейтенанта запаса – звание, служившее мелким буржуа первым шагом к восхождению по социальной лестнице. «Вульгарный» антисемитизм начал развиваться с середины 1870-х годов в среде мелкой буржуазии. Он привел к созданию антисемитских партий, которые в 1893 году добились 16 мандатов в рейхстаге; впрочем, их успех оказался недолговечным – началось укрепление экономики, и в 1904 году они прекратили существование.

Можно ли назвать объективные причины, объясняющие появление всех этих разновидностей антисемитизма? В годы правления Вильгельма II евреи представляли собой приблизительно один процент населения империи; две трети из них проживали в Пруссии. В 1914 году 60 процентов евреев селились в крупных городах (25 процентов – в Берлине). И, хотя они составляли всего 5 процентов населения города, на их долю приходилась треть выплачиваемого подоходного налога. Из ста самых богатых жителей Пруссии тридцать были евреи. Около 1900 года 80 процентов берлинских евреев принадлежали к крупной или средней буржуазии; более 50 процентов были людьми свободных профессий. Богатство, высокое положение в таких областях, как культура, финансы и торговля, вполне могли вызвать зависть к евреям со стороны разных слоев буржуа. В среде рабочих евреев было мало, и здесь антисемитизм не получил сколько-нибудь заметного распространения. Некоторое число евреев входило в руководство социал-демократических партий, как и в Австрии.

В Германии антисемитизм пережил три крупнейших кризиса. В результате первого, разразившегося в 1878–1879 годах, завязался альянс между крупными собственниками и промышленниками, мечтавшими о возврате к протекционизму. Именно тогда историк Генрих фон Трайчке объявил евреев бедствием немецкого народа; в 1881 году социолог Ойген Дюринг опубликовал работу «Еврейский вопрос с точки зрения расы, обычаев и культуры». Вильгельм Марр основал Лигу антисемитов, а в 1878 году придворный проповедник Адольф Штекер создал Социал-христианскую партию рабочих, которая впоследствии трансформировалась в буржуазную партию консервативного толка. Кризис 1890-х годов проявился более остро, так как социальные перемены в обществе давали о себе знать все более заметно, усложняя конфликт различных сил и интересов; в этот период возникли предпринимательские организации, рабочие профсоюзы, Аграрная лига и Лига работников торговли. Именно последние в основном использовали антисемитизм как средство борьбы против либерализма и интернационалистского социализма, пытаясь выдать и то и другое за исключительно еврейские движения. С национал-популистскими и антисемитскими идеями выступили три автора: Пауль де Лагард (настоящее имя – Антуан Бёттихер), Юлиус Лангбен (его самая известная книга «Рембрандт как воспитатель» вышла в 1890 году) и Артур Меллер ван дер Брук. Все трое позиционировали себя как хранителей легендарного прошлого, выступали с нападками на прогресс и модернизацию, особенно на либерализм; все трое, занятые поиском новой национальной религии, призванной объединить немцев и заключить союз с итальянским националистическим движением «Германия ирредента», провозглашали необходимость вождя (фюрера), способного персонифицировать и осуществить это объединение; все трое были ярыми антисемитами, рассматривавшими «еврея» как «бациллу», разрушительную для народа (Volk). Среди адептов новой культуры германского духа антисемитизм сделался чем-то вроде кода или пароля. Впрочем, в сочинениях трех вышеупомянутых авторов можно найти немало общего с творчеством Морраса, Барреса, д’Аннунцио или Коррадини. Все они суть составные элементы «идеологии озлобленности», из которой вышло то, что впоследствии назвали «консервативной революцией». Идеология германизма, по выражению Фрица Штерна, не просто стала идейной основой национал-социализма, она была взята на вооружение именно в качестве духовного наследия; нацистское государство даже свое имя позаимствовало из названия книги Меллера ван дер Брука – «Третий рейх» (Das Dritte Reich), – написанной в 1922 году. И пользовалось им, пока Гитлер не попытался наложить на него запрет.

Свой вклад в формирование новой идеологии принесли мыслители, труды которых зачастую доходили до широкой публики в искаженном грубой популяризацией виде. Достаточно упомянуть Шопенгауэра и его «Мир как воля и представление», Ницше и его «Опыт переоценки всех ценностей» (1896) или «Воля к власти» (1896) и, конечно, Хьюстона Стюарта Чемберлена. Немалым успехом пользовались и другие авторы, разделявшие идею volkish, например Теодор Фрич, написавший «Катехизис антисемита» (позже публиковавшийся под названием «Учебник по еврейскому вопросу»), до 1936 года выдержавший 40 переизданий, или Виллибальд Хенчель, ученик Эрнста Геккеля и популяризатор дарвинизма в Германии: его «Варуна», напечатанная в 1907 году, по выходе наделала не меньше шума, чем впоследствии «Закат Европы» (1919) или «Пруссачество и социализм» (1920) Шпенглера. В числе прочего Хенчель предлагал основать арийское поселение Миттгарт (страна, где жили германские боги) и заняться там выведением новой чистой расы. Пользовавшиеся успехом некоторые произведения художественной литературы также способствовали пропаганде идей нового национализма, неотъемлемой частью которого был антисемитизм, в лучшем случае присутствовавший в латентной форме.

Широкое распространение этих идей в начале века стало возможным благодаря «патриотическому воспитанию», осуществлявшемуся в начальных и средних школах, а также подъему молодежных движений: Союза молодежи и Союза скаутов. Австрийские организации того же толка уже в 1911 году ввели в свой устав параграф, запрещающий прием в определенные группы лиц «неарийского происхождения». В Германии в них иногда все-таки допускали евреев, но вот студенческие ассоциации исповедовали ярый и несгибаемый антисемитизм.

Наконец, следует упомянуть деятельность пангерманистов, особенно когда лигу, носящую это имя, возглавил Герман Класс. Его книга «Если бы я был императором», опубликованная в 1912 году под псевдонимом, призывала к диктатуре, способной построить идеальное общество, служащее воплощением «вечного народа». Он также предлагал колонизировать восточные территории, в чем смыкался с движением аграриев; кроме того, он разделял империалистскую идеологию, которой предстояло сыграть важную роль в кристаллизации экспансионистских идей.

Третий кризис разразился в годы Первой мировой войны. В 1916 году военный министр провел перепись евреев и пришел к выводу, что те из них, что находились на фронте, были все трусы, а те, кто оставался в тылу, – наживались на войне. Это был первый случай, когда государственная администрация открыто проявила антисемитизм. После 1917 года, когда ход войны повернулся не в пользу Германии, эта тенденция усилилась, и появилась Партия отечества, которую многие считали профашистской. Антисемитизм в это время приобрел оголтелые формы, намного превосходящие все, что наблюдалось раньше. Как было метко замечено, чем успешнее немцы становились немцами, тем быстрее евреи превращались в иностранцев.

Две формы немецкого империализма

Мировоззрение Гитлера, сформировавшееся в Австрии под сильным влиянием идей volkish, антисемитизма и антимарксизма, испытало сильнейшее воздействие империалистских идей, распространившихся в Германии конца XIX – начала ХХ века.

Фриц Фишер и его последователи строили свое учение на основе, заложенной империалистской идеей объединения. Ганс-Ульрих Вехлер и его бильфельдская школа, занимавшаяся изучением социал-империализма, утверждают, что империализм эпохи Бисмарка и Вильгельма II являл собой политический ответ старых элит на угрозу индустриализации и классовой борьбы. Представители более традиционной историографии (Герхард Вайнберг, Клаус Гильдебранд и Норман Рич) рассматривают существование преемственности, основываясь прежде всего на анализе альтернатив во внешней политике от Бисмарка до Гитлера и отталкиваясь от относительной независимости дипломатии, что приводит к преуменьшению роли внутренней политики и собственно немецких социальных аспектов империализма, не говоря уже о том, что сама природа империализма остается лишенной четких дефиниций.

Трудную задачу установления идеологических корней нацистского империализма взял на себя английский историк Вудрафф Д. Смит, помещая их в социологический контекст немецкой политической сферы и анализируя место, отводимое в ней идеологии. Его исследование интересно в первую очередь тем, что он проводит четкое различие между двумя видами империалистической идеологии. Первая подчеркивала необходимость заморских колоний, заселение которых призвано решить проблему эмиграции; вторая делала ставку на территориальную экспансию, иногда в косвенной форме, полагая, что это окажет поддержку немецкой индустриализации. Обе эти идеологии пользовались успехом, и обе начиная с 1880-х годов были взяты на вооружение – иногда по отдельности, иногда обе сразу – различными политическими организациями.

Экономический империализм в основном стал делом коммерческих или правительственных кругов, благосклонно относящихся к модернизации и переменам, но враждебных к любой политической революции. Их лозунгом стала «мировая политика». Во втором варианте, для обозначения которого Смит использует выражение «жизненное пространство» (нем. Lebensraum, хотя сам термин появился позже), империализм обращается к самым разным группам и кругам, объединяемым общим чувством недовольства модернизацией и считающим себя ее жертвами. В отличие от консерваторов-экстремистов, идеологи Lebensraum не отвергали модернизацию и индустриализацию как таковую, но скорее стремились сохранить все то, что казалось им плодотворным в немецкой доиндустриальной культуре. Они полагали, что для достижения этой цели следует обратиться к созданию колоний – как заморских, так и в Европе. Истоки этой теории следует искать в либерализме, каким он был до 1848 года; она предоставляла возможность примирить Германию, вставшую на путь модернизации, с набором традиционных черт, как культурных, так и социальных. Наиболее привлекательной она выглядела в глазах крестьянства, но также и достаточно большого числа представителей мелкой буржуазии, опасавшейся за свое благополучие, то есть в глазах людей, для которых символом прежнего образа жизни служил крестьянский уклад. Таким образом, к концу века аграрный популизм стал одной из главных основ идеологии «радикального консерватизма».

В этот же период ключевым понятием концепции «мировой политики» становится экономический империализм. Многие аспекты этого явления – менее типично немецкого по сравнению с Lebensraum – были разработаны Фридрихом Листом, духовным отцом Таможенного союза. Лист полагал, что колонии необходимы для успешного завершения проекта, которым он дорожил превыше всего. Речь шла о создании в Центральной Европе экономического союза, стержневым элементом которого стала бы Германия. Периферия поставляла бы сырье, продукты питания и покупателей для готовой немецкой продукции. Эта полуавтаркическая система позволила бы взять под контроль британскую конкуренцию, а может, и вовсе ее преодолеть. Лист отводил колониям вспомогательную роль, а вопросы престижа, позже приобретшие столь огромное значение в рамках империалистической пропаганды, его вообще практически не занимали. Что касается проблемы эмиграции, то автор видел ее решение в устройстве крестьянских общин в Восточной Пруссии или на восточных пределах Австрийской империи.

Почему все эти идеологии сыграли в Германии столь значительную роль? Можно предположить, что это произошло из-за существенного расхождения между реальными переменами и тем, как их воспринимало население. Наиболее затронутые ими слои обращали свой взор к учениям, легитимизирующим их деятельность и социальную роль, одновременно отказываясь нести какую-либо ответственность за трудности, перекладывая ее на «козлов отпущения», в частности на промышленников и финансистов. В 1870—1890-е годы имело место слияние многих «идеологий озлобленности», давшее рождение главному кредо радикальных консерваторов. Их привлекательность базировалась на том, что они предлагали социальную модель, унаследованную из прошлого, а не отражающую реальность настоящего. В часто цитируемом сочинении Эрнста Блоха (1932) Германия предстает классическим примером «несовременной страны». Это означает, что значительное число социальных групп не смогли осмыслить эволюцию общества и сохранили приверженность давно минувшему прошлому, порой мифологизированному. Наряду с теми, кого модернизация глубоко задела, были и те, чьим интересам она отвечала, кто пытался противопоставить себя ностальгически настроенным слоям. Главным образом речь идет о представителях рабочего класса и деловых кругов, финансов и властных структур, надеявшихся извлечь выгоды из обновления. Распространение империалистских идей осуществлялось через сеть публицистов и журналистов, многие из которых не могли обеспечить себе положение, достойное их университетских дипломов. Находились и государственные чиновники, стремящиеся к наиболее широкому консенсусу в рамках общества все более усложняющейся структуры. Им также требовалась финансовая поддержка. Ее могли предоставить национальные ассоциации, получившие таким образом средство оказывать давление на представителей политической сферы.

Носители империалистских убеждений обращали свои взоры на Великобританию, в те времена первую мировую державу. Для консерваторов она олицетворяла все творящиеся в современном мире безобразия: разрушение традиционного социального порядка, индустриализацию, материализм и т. д. От этой страны исходила угроза не только физическая, но и культурная. Но большинство сторонников «мировой политики» имели более сложную систему взглядов. Англичане были опасны, это бесспорно, но они олицетворяли все то, чем сами немцы мечтали стать. Они успешно модернизировали свое общество, разработали политическую систему, способную объединить различные общественные силы, дестабилизированные в результате индустриализации. Знаменитый социолог Макс Вебер, хотя и не он один, пришел к выводу, что все это стало возможным в том числе благодаря парламентской демократии. Но были и другие мнения. Так, Пауль Рорбах, автор книги «Немецкая мысль в мире» (1922), выразивший желание многих немцев силой занять место мировой державы, отнюдь не разделял этого убеждения.

Среди сторонников «мировой политики» имелись круги, заинтересованные в создании крупного экономического пространства в центре Европы. Они снова вспомнили о планах Листа и введенной им в обиход концепции Mitteleuropa, популяризации которой посвятил себя Нойман во время Первой мировой войны. Начиная с 1890 года понятие Mitteleuropa начало толковаться еще шире, включив в экономическое поле огромное колониальное пространство, которое следовало создать в центре Африки, – Mittelafrika. Подобные идеи притягивали тех, кого заботила модернизация Германии и кто мечтал о ее соперничестве с Великобританией сразу в двух ипостасях – как имперской державы и как развитого общества. Именно в свете этой перспективы следует понимать политику военно-морского перевооружения Германии (начавшегося с 1897 года), значение которого отнюдь не ограничивалось ролью инструмента национальной интеграции.

Теория Lebensraum («жизненного пространства») также представляла собой целый конгломерат идей. Сам термин был предложен великим географом Фридрихом Ратцелем, затем, в начале нового века, его популяризацией занялись краеведы при поддержке самого Ратцеля, в работах которого даже биология оказалась поставленной на службу империализму. Новые правые радикалы взяли на вооружение эту эклектичную идеологию, игравшую на старых струнах возврата к земле и отказа от индустриализации и предлагавшую решение наболевшего вопроса эмиграции (с 1880 по 1930 год не меньше шести миллионов немцев покинули страну и уехали в США). Эта форма империализма, заметно окрашенная эмоциями и ностальгической экзальтацией по поводу безвозвратно ушедшей культуры прошлого, смыкалась с идеями volkisch. Вместе с тем за ней стояли и вполне прагматичные соображения: ведь хороший крестьянин по определению является и хорошим солдатом. Кроме того, она содержала и скрытый призыв к протекционизму. Среди сторонников этой доктрины насчитывалось несколько антисемитов, хотя расизм еще не играл здесь главенствующей роли. Ее пропагандисты в Колониальной и Пангерманской лигах пока, на рубеже веков, опасались открыто высказывать антисемитские убеждения. Как мы уже упоминали, лишь в 1908 году, с приходом к руководству Пангерманской лиги ненависть к евреям вырвалась на свободу.

Как и идеология «мировой политики», доктрина «жизненного пространства» относилась к числу националистических, и обе ставили перед собой социал-империалистские цели. Однако «национальные интересы», защитницей которых объявляла себя первая, касались в основном промышленности, тогда как вторая замахивалась на «германизм» как таковой. Это были два различных подхода к созданию широкого национального консенсуса. На практике между их сторонниками наблюдались как взаимодействие, так и столкновения. Как бы то ни было, необходимо помнить, что спор, в который все больше и больше оказывались вовлечены ассоциации, политические партии и социальные слои, привел к интериоризации и легитимации обеих этих идеологий. В последние предвоенные годы значительная часть социал-демократов если и выступала против колониальной политики, то лишь с теоретических позиций, ограничиваясь требованием улучшения методов колонизации.

Как известно, западный империализм как таковой выдвигает в качестве самооправдания три аргумента: государственная необходимость, гуманитарный императив и наука (причем все три не носят взаимоисключающий характер). Немецкие сторонники империализма в обеих описанных выше вариациях в основном настаивали на двух первых аргументах, британские и французские – по большей части на втором, указывая на миссионерскую деятельность. Но для Второго рейха особую мощь обрел третий аргумент. Видные представители университетской науки – экономисты, политологи, социологи и антропологи – широко пользовались им для участия в политическом споре, и наглядным примером тому служит Ратцель. Другие немецкие ученые, такие как Макс Вебер, Фридрих Нойман или Пауль Рорбах, предпочитали выступить с предложением реформ, призванных обеспечить национальный консенсус, необходимый для претворения в жизнь империалистической политики. Так, в 1895 году, во вводной лекции на занятиях в Университете Фрибурга Макс Вебер говорил о том, что нация нуждается в националистической и империалистической политике.

Как и в случае с антисемитизмом, война воздействовала на различные империалистские идеи как мощный катализатор. Если Фриц Фишер вскрывает преемственность между сформировавшимися до 1914 года империалистскими идеями и заявленными военными целями, то другие исследователи обращают особое внимание на роль политических структур в Германии.

Расхождения между двумя формами довоенного империализма сохранились и во время боевых действий, проявившись в том числе в вопросе об аннексиях. Сторонники аннексий в основном принадлежали к лагерю поборников «мировой политики», в требования которых входило «исправление» существующих границ в пользу Германии. Ярким примером проявления этой тенденции стала знаменитая программа канцлера Бетмана-Гольвега, выражавшая интересы армии и крупных промышленников, принятая в сентябре 1914 года; призывы к заселению колоний в ней, правда, отсутствовали, зато торжественно провозглашалась необходимость создания таких образований, как Mitteleuropa и Mittelafrika. В то же время, в сентябре 1914 года, был опубликован меморандум Класса, поддерживавший позиции сторонников концепции «жизненного пространства». От правительственной программы его отличало требование значительных аннексий на востоке и западе с целью расселения немецких крестьян. Так, Россия должна была уменьшиться до своих размеров времен Петра I, прибалтийские страны предполагалось аннексировать, как и часть Польши; оставшаяся часть оставалась бы независимым государством, управляемым представителем династии Габсбургов под немецким контролем. Подавляющее большинство немцев переселилось бы во вновь образованное польское государство, а евреи – в еврейское государство, созданное либо на русских территориях, либо на земле Оттоманской империи. Mitteleuropa и Mittelafrika упоминались в туманной форме, зато на западе аннексии подлежали вся Бельгия и обширные территории на востоке и севере Франции.

Эта пангерманская программа знаменовала собой важный этап в развитии идеологии «жизненного пространства». Заметный акцент в ней делался на заселении колоний в Европе, остальное в основном служило привлечению внимания различных слоев общества, но и главных заявленных целей хватало, чтобы удовлетворить чаяниям крупных промышленников, крестьян и представителей среднего класса. Использование этих двух идеологий сыграло важную роль во внутренней политике, поскольку попытка Бетмана добиться национального консенсуса на основе так называемой диагональной политики лишь вызвала всеобщее недовольство, начиная от умеренных сторонников «мировой политики», национал-либералов, центристов, прогрессистов и большей части социал-демократов и заканчивая пангерманистами и радикальными консерваторами. Можно с точностью определить исторический момент, в который окончательно определилась победа идеологии «жизненного пространства». Это случилось между сентябрем 1916 года, когда к высшему руководству немецкой армией пришли Гинденбург и Людендорф, и 13 июля 1917 года, когда вышел в отставку Бетман-Гольвег. «Мирная резолюция» рейхстага от 19 июля 1917 года вызвала образование Vaterlandspartei, жестко вставшей на путь противодействия любым попыткам мирных переговоров. Программа этой партии Отечества, руководимой адмиралом Тирпицем и президентом Колониального общества графом Мекленбургом, в значительной степени отражала положения меморандума Класса: «жизненное пространство», Mitteleuropa, Mittelafrika, аннексия промышленных территорий на западе. И, хотя полного слияния двух вариантов империализма в ней не произошло, к партии присоединилась существенная часть немецкого политического класса.

Мирные переговоры с большевиками относительно подписания Брест-Литовского договора, прошедшие в феврале – марте 1918 года, стали результатом сделки между сторонниками «мировой политики» (в частности, представителем министерства иностранных дел фон Кюльманом и представителем армии генералом Максом Хоффманом) и защитниками идеи «жизненного пространства». Первые надеялись прийти к соглашению с большевиками и украинцами. Поскольку Рада (новое украинское правительство) оказалась не в состоянии обеспечить страну сырьевыми ресурсами, de facto управление попало в руки немецкой армии, действовавшей через посредство немецких промышленников, – впрочем, с сомнительным успехом. Именно в это время Людендорф выступил с планами колонизации всей территории Украины вплоть до Закавказья. Хотя в результате перемирия 1918 года и революционных движений в Германии сложилась новая обстановка, это не оказало глубокого воздействия на структурные основы империалистической идеологии. Обе тенденции продолжали сосуществовать, хотя теория «жизненного пространства» подверглась – во всяком случае, на некоторое время – определенной дискредитации по причине ее связи со сторонниками тотальной победы. В годы Веймарской республики снова всплыли идеи «мировой политики», хотя и в видоизмененной форме.

Таким образом, рейх в годы правления Вильгельма представлял собой настоящую оранжерею для взращивания националистических, расистских и империалистических идей, обретавших все большую вирулентность. В их распространении принимали широкое участие политики, экономисты, представители университетов; они пользовались поддержкой национальных ассоциаций, стремившихся найти решение наиболее острых проблем, стоявших перед расколотым обществом.

Еще более значимую роль сыграло распространение этих идей посредством бесчисленных книг и брошюр, публиковавшихся в это время. Многие немцы, пропустив их через себя, сроднились с ними, – в результате идеи утратили способность шокировать и превратились в нечто банальное. Поэтому можно утверждать, что в основу злокачественной эволюции, по пути которой предстояло пойти Германии, легла не столько теория «особого пути», сколько особая политическая культура, пропитанная духом самобытности и желания стать в стороне от всего, что происходило с другими западноевропейскими народами. Около 1914 года всю Германию охватило влечение к достижению «профашистского консенсуса», хотя на том этапе оно носило в значительной степени вербальный характер.

Взлету этноцентризма немало способствовал и характер Вильгельма II, человека нерешительного и склонного к гигантомании, а также слабость правительств и неопытность политических деятелей. Атмосфера националистической истерии сделалась откровенно опасной, когда ее взяла на вооружение военщина, имевшая непосредственный доступ к трону. Влияние военных особенно заметно проявилось во время кризисов – июльского 1914-го и 1917 года, однако, что не менее важно, оно оказало воздействие на коллективное мышление народа: не только в смысле роста престижа военной профессии, но и в смысле отношения к войне, которую многие немцы стали считать «высшим критерием для оценки человеческого характера и жизненной силы нации». В конечном итоге, в результате совместного воздействия последствий Великой войны и революций, а также отдельных личностей, таких как Муссолини и Гитлер, весь этот сплав идеологий и политических сил преобразовался в нечто новое – фашизм и национал-социализм.

Глава третья

Гитлер-солдат

«Война 1914 года, Бог свидетель, не была навязана массам, но, напротив, была желанна всему народу», – пишет Гитлер. Воодушевление, с которым вся Европа в 1914 году якобы ждала войны, – один из тех мифов, что трудно поддаются разоблачению. Скрупулезное исследование Жан-Жака Беккера показало, что во Франции патриотический угар затронул меньшинство населения. Основная масса народа сохраняла трезвость ума, вместе с тем готовая отразить нападение, которое, в отличие от 1870 года, казалось бессмысленным. Даже идея возврата Эльзаса и Лотарингии, судя по всему, приказала долго жить – жители этих областей более или менее смирились со своей судьбой. Разумеется, патриотические манифестации имели место, но они проходили чаще в городах, чем в деревне. Все поголовно хранили убеждение, что война будет короткой, и солдаты уходили на нее с песнями и цветами.

В силу отсутствия аналогичного исследования настроений, царивших в Германии, приходится довольствоваться отдельными документами и свидетельствами, благо их предостаточно. Из их анализа вытекает, что в предвоенной Германии многие воспринимали войну как «освобождение», поскольку «подавляющее большинство населения устало от вечной угрозы». Немцы на короткий миг сумели забыть о раздиравших их противоречиях, особенно после того, как кайзер заявил: «Знать не знаю никаких партий; я знаю лишь немцев». Это в какой-то мере соответствовало «священному союзу» французов и вело к социальному согласию. Но даже если призыв к героизму и патриотизму вовсю пропагандировался через школы, даже если широчайшее распространение получило понятие «свежей и радостной войны», предложенное в 1859 году историком Генрихом Лео, даже если пацифизм оказался не в чести, все же представляется маловероятным, чтобы немецкий рабочий или крестьянин отправился на войну с легким сердцем. Другое дело, что власти не пожалели усилий для организации торжества лозунга «Да здравствует патриотизм!», умело поддержанного прессой, выступлениями политиков и организованными демонстрациями. «Промывание мозгов» имело четкую цель: указать каждому на его долг в дни, когда под вопросом стоит «существование или гибель немецкой нации». И любовь к родине возобладала над всеми прочими побуждениями, в том числе над рабочей солидарностью.

«Мы покинули студенческие аудитории, школьные скамьи или свой хлев, и нескольких недель обучения хватило, чтобы сплавить нас в единый организм, горящий воодушевлением. Выросшие в эпоху безопасности, мы испытывали тоску по необычайному, стремились к большой опасности. Война пьянила нас. Мы уходили, осыпанные цветами, захмелев от запаха роз и крови. Мы не сомневались, что война даст нам все – величие, силу, весомость. Она представлялась нам мужским делом – веселые перестрелки в лугах, орошающие цветущие травы кровавой росой. Разве есть в мире смерть прекраснее! Главное – не остаться дома, присоединиться к этому сообществу». Этот отрывок из «Военного дневника» Юнгера хорошо передает тот дух, в который погрузился Адольф Гитлер, дух, заставивший его пасть на колени, от всего сердца благодаря небеса за «счастье жить в подобную эпоху». Он не горел желанием сражаться за Габсбургов, но был готов «в любую минуту умереть за народ и олицетворявшую его империю».

Один из «впавших в раж волонтеров», Гитлер, живший в Мюнхене, на Шлайшаймерштрассе, обратился в ближайшую военную часть – 2-й баварский пехотный полк. По правилам его должны были выслать на родину, но в царившем тогда восторженном беспорядке никто даже не спросил его о гражданстве. Несколькими днями позже Гитлер уже очутился на сборном пункте, откуда отправился в 16-й резервный полк, только что созданный под командованием полковника Юлиуса Листа. Его назначили в 1-ю роту 1-го батальона, которой командовал майор в отставке фон Цех ауф Нойхофен; командиром роты, расквартированной на Тюркенштрассе, стал капитан Пфлаумер. Полк принес присягу королю Баварии Людовику III, и, если верить Эрнсту Шмидту, одному из сослуживцев Гитлера, последнему пришлось также присягнуть Вильгельму II и Францу Иосифу. По слухам, единственной его реакцией на эти два торжественных события стали слова о том, что он никогда не забудет этот день, потому что солдатам выдали по двойной порции жареной свинины с картофельным салатом…

10 октября 16-й пехотный полк покинул Мюнхен и направился для учебы в Лехфельд. Новобранцев подвергли жестокой муштре, которую десять дней спустя, перед отправкой на фронт, Гитлер описал в послании фрау Попп. Между тем план Шлиффена, согласно которому французская армия должна была оказаться вне зоны боев, рухнул. Случилось «чудо на Марне», и началась битва за Фландрию. Отправляясь на фронт, Гитлер впервые увидел Рейн, который следовало «оборонять от алчности векового врага».

В письме члену баварского магистрата Эрнсту Геппу Гитлер на 12 страницах излагает свои первые впечатления от войны. Проезжая через Бельгию, новобранцы смогли убедиться в том, какие разрушения она успела оставить после себя. 23 октября они прибыли в Лилль, где задержались на три дня в составе резервной армии герцога Альберта Вюртембергского. Первую ночь провели во дворе недостроенного здания биржи. Гитлер лежал на холодных камнях и напрасно пытался уснуть. На следующую ночь их поместили в бывшем Стеклянном дворце, от которого немецкие снаряды оставили один остов. На третью ночь их подняли по тревоге; полк отвели от Лилля и велели стать лагерем в дворцовом парке. Опасаясь вражеских бомбардировок, каждой роте дали приказ дальше двигаться самостоятельно. Гитлер снова не спал – на сей раз ему пришлось пристроиться на охапке сена в четырех шагах от лошадиного трупа. Кроме того, находившаяся поблизости немецкая батарея каждые четверть часа посылала у них над головами все новые снаряды. Затем и противник открыл огонь. Утром, после очередной тревоги, их отвели на разрушенную ферму. Гитлера поставили в караул. Новая тревога, новый переход. Когда командир фон Цех объявил, что назавтра ожидается атака англичан, «каждого охватила радость». К шести часам роты собрались возле трактира. В семь «началась пляска».

«Мы цепочкой шли расположенным по правую руку лесом. На поле, расположенное выше, добрались стройными порядками. Перед нами оказалась батарея из четырех пушек. Над головами пролетели первые снаряды, разорвавшиеся на опушке, – деревья ломались, как соломинки. Мы с любопытством наблюдали за этим, потому что еще не сознавали опасность. Никто не боялся. Каждый ждал сигнала “в атаку”. Но вот положение ухудшается. Кажется, есть первые раненые. Слева подобрались пять-шесть типов в форме цвета хаки – англичане с пулеметом, – мы обрадовались. Громко закричали, подбадривая тех, кто бросился на добычу. Сами пока ждем. Нам почти не видно, что происходит в кипящем котле прямо перед нами. Наконец звучит команда: “Вперед!” Мы цепью пошли в атаку, бегом, через поле, к маленькой ферме. Слева и справа рвется шрапнель, свистят английские пули. Мы на них – ноль внимания. Десять минут отдыха – и снова вперед. Я вырвался вперед и потерял связь с остальным взводом. Потом нашего командира ранило пулей. Хорошенькое начало, подумал я. Мы теперь на открытом месте, значит, надо бежать быстро. Ведет нас теперь капитан. Те, кто бежал впереди, падают. Англичане встречают нас пулеметным огнем. Мы бросились на землю и медленно ползем по борозде. Иногда происходит заминка – когда кого-то ранят и он больше не может продвигаться вместе с остальными. Но вот борозда кончилась, и мы снова оказались на открытом пространстве – до виднеющегося впереди большого пруда метров 15–20. Один за другим мы несемся к нему – и получаем краткую передышку. Но задерживаться здесь нельзя. Быстрее вперед, марш, марш, до леса, что в ста метрах. Здесь пересчитываем живых. Командует нами теперь младший лейтенант по имени Шмидт – высокий весельчак, одним словом, молодец. Ползком добираемся до опушки. Над нами вой и свист, летают ветки и сучья с деревьев. Потом на опушке начинают рваться гранаты, взметая вверх камни, землю, песок, вырывая с корнем большие деревья и застилая все вокруг едким желтым дымом. Нельзя оставаться здесь ни секунды. Если уж погибать, то лучше на вольном воздухе. К нам подбегает командир. Опять движемся вперед. Я бегу, где надо – прыгаю, через луга, поля, засеянные репой, канавы, колючую проволоку и заграждения, пока не слышу окрик: все сюда. Перед нами – длинный окоп. Прыгаю в него, за мной – остальные. Рядом со мной – парни из Вюртемберга, занявшие окоп прежде нас, надо мной – мертвые и раненые англичане. Теперь я понимаю, почему так удачно приземлился – перед нами, слева, метрах в 240–280, располагались другие английские окопы. Справа – дорога на Безелар, она еще у них в руках. Над нами льется бесконечный свинцовый дождь. Наконец, часам к десяти заговорила и наша артиллерия: раз-два-три-пять, и так далее. В английский окоп опять полетели снаряды. Наши ребята выскочили, как муравьи из муравейника. Тут-то мы и пошли в атаку. Молнией пролетели через поле и после ожесточенной рукопашной выбили их из окопа. Многие подняли вверх руки. Кто не сдается – того уничтожают. Так мы очищали окоп за окопом, пока не добрались до дороги. Слева и справа от нее – небольшая роща. В ней прячутся остатки вражеских отрядов. Мы их оттуда выбили и вышли к дороге. С левой стороны ударил огонь – там осталось еще несколько занятых противником ферм. Наши падают один за другим. В это время появился командир. Человек сумасшедшей храбрости, он как ни в чем не бывало курил свою трубку. Вместе с ним пришел адъютант, лейтенант Пилоти. Командир быстро оценил обстановку и приказал разбиться на две части и напасть справа и слева. Офицеров у нас не осталось, даже унтеров мало. Тогда те из нас, кто считал себя хоть на что-то способным, повернули назад, чтобы собрать подкрепления. Когда я вернулся назад, приведя с собой несколько отбившихся вюртембержцев, командир лежал на земле с простреленной грудью. Вокруг громоздились тела убитых. В живых остался всего один офицер – его адъютант. Мы разъярились. Веди нас в атаку, лейтенант, кричали все. Решили наступать с левой стороны. Но до дороги мы так и не добрались. Выступали четыре раза и каждый раз возвращались назад. Из моего взвода осталось всего двое – я и еще один солдат. Потом он тоже погиб. Мне пулей оторвало правый рукав. Но каким-то чудом я выжил…»

Это было сражение при Гелюве и Безеларе. Оно длилось четыре дня, и англичане проиграли. Затем бой вспыхнул снова – еще на двое суток. Из трех тысяч человек личного состава 16-го резервного пехотного полка погибло или получило ранения 70 процентов (в их числе полковник Лист и сменивший его капитан Рубенбауэр). 3 ноября Гитлера повысили в звании до капрала.

После боев под Мессиной и Витшате, в которых немцы снова понесли тяжелые потери, Гитлера дважды представили к Железному кресту. Поскольку с 9 октября он был назначен ординарцем при штабе полка, то его внесли в конец наградного списка, и, видимо, по этой причине он не получил награду из рук лейтенанта Георга Айхельдорфера. Именно он и представил Гитлера к награде – за то, что тот вместе с еще одним ординарцем, впоследствии погибшим, спас ему жизнь.

Гитлер ликовал: в письме Йозефу Поппу он пишет, что это был лучший день в его жизни. В то же время он жалуется на бессонницу и тоскует по Мюнхену. В другом письме Поппу он описывает окрестности Мессины – небольшого городка, в котором с 24 ноября разместился полковой штаб – на расстоянии от 70 до 500 метров до английских позиций.

«Вот уже два месяца, день за днем, от воя снарядов и визга шрапнели дрожат земля и воздух. Дьявольский концерт начинается в 9 часов и продолжается до часу, затем возобновляется и достигает кульминации с трех до пяти. В пять часов все стихает. Это ужасно, когда среди ночи вдоль линии фронта начинают громыхать пушки, сначала очень далеко, потом все ближе, и следом раздается ружейная стрельба; затем понемногу воцаряется тишина, и только пули вспыхивают в темноте, а далеко на востоке видны лучи огромных прожекторов и слышен непрекращающийся гул морской артиллерии. Но ни смерть, ни сам дьявол не вынудят нас покинуть это место.

Мы будем оставаться здесь до тех пор, пока Гинденбург не повергнет русских. Тогда мы сведем с ними все счеты».

Рождество 1914 года Гитлер встретил в Мессине. Он получил посылки от фрау Попп, Эрнста Геппа и своего бывшего булочника Хайльмана. Однако он не любил посылки, потому что, как он говорил, еды было достаточно.

В других письмах Гитлер описывает грязь окопов и других земляных сооружений; говорит о минах, дожде, колючей проволоке, постоянно жалуется на недосып, а иногда, если ничего не происходит, на нетерпение.

После нескольких перемещений штаб 16-го полка устроился в подвале замка Фромель, где пробыл с 17 марта 1915-го по 25–26 сентября 1916 года. Ординарцы жили у некоей «черной Марии». Во время окопной войны Гитлеру порой выпадала возможность писать акварели или рисовать портреты, впоследствии опубликованные его фотографом Генрихом Гофманном, – впрочем, большинство после существенной ретуши. Существует несколько фотоснимков, запечатлевших Гитлера с однополчанами – многие из них впоследствии вступили в НСДАП.

По данным многих заслуживающих доверия источников, Гитлер был очень хорошим солдатом и после Железного креста II степени получил еще несколько наград: 17 января 1917 года – военную медаль 3-го класса со шпагами; 9 мая 1918-го – похвалу в приказе по полку за проявленное мужество; 18 мая 1918-го – медаль за ранение; 4 августа 1918-го – Железный крест I степени, за храбрость и личные заслуги; 25 августа 1918-го – медаль за выслугу лет 3-го класса. Почему же он так и остался капралом? Некоторые полагают, что его командиры не видели в нем лидерских качеств, другие считают, что он и сам не рвался наверх, вполне довольный своей должность ординарца, а впоследствии – вестового. Многие историки склоняются к первой гипотезе, однако если судить по его поведению во время и сразу после войны, то более достоверной представляется все же первая.

Действительно, война превратила юного хлыща в мужчину, за храбрость и внимательное отношение к раненым заслужившего уважение товарищей. Однажды он сам сделал странное, но многозначительное сравнение, уподобив первый бой с дефлорацией девушки: в результате первого юнец становится мужчиной, в результате второй – девица превращается в женщину. В «Майн Кампф» он так описывает процесс своего взросления:

«Далее потянулись месяц за месяцем и год за годом. Ужасы повседневных битв вытеснили романтику первых дней. Первые восторги постепенно остыли. Радостный подъем сменился чувством страха смерти. Наступила пора, когда каждому приходилось колебаться между велениями долга и инстинктом самосохранения. Через эти настроения пришлось пройти и мне. Всегда, когда смерть бродила очень близко, во мне начинало что-то протестовать. Это “что-то” пыталось внушить слабому телу, будто “разум” требует бросить борьбу. На деле же это был не разум, а, увы, это была только трусость. Она-то под разными предлогами и смущала каждого из нас. Иногда колебания были чрезвычайно мучительны и только с трудом побеждали последние остатки совести. Чем громче становился голос, звавший к осторожности, чем соблазнительнее нашептывал он в уши мысли об отдыхе и покое, тем решительнее приходилось бороться с самим собою, пока наконец голос долга брал верх. Зимою 1915/16 г. мне лично удалось окончательно победить в себе эти настроения. Воля победила. В первые дни я шел в атаку в восторженном настроении, с шутками и смехом. Теперь же я шел в бой со спокойной решимостью. Но именно это последнее настроение только и могло быть прочным. Теперь я в состоянии был идти навстречу самым суровым испытаниям судьбы, не боясь за то, что голова или нервы откажутся служить.

Молодой доброволец превратился в старого закаленного солдата».

Неизбежно возникает вопрос: что произошло на самом деле? Мясорубка войны пробудила в нем вкус к жестокости, насилию и бесчувственность к человеческому страданию или он, как большинство солдат, сражался за выживание? О последнем прекрасно сказал Эрих Мария Ремарк в романе «На Западном фронте без перемен»:

«Убийцы и бесы или создания с железными нервами, воля которых становится “полновластным хозяином”? Ужас войны оставил в душе каждого глубокую рану: одни, не умея забыть кровь, крики раненых и хрипы умирающих, встали на путь пацифизма, другие попытались найти в нем скрытый смысл и возвести смерть в бою в культ. Гитлер, вне всякого сомнения, принадлежал ко второй категории. Война являлась для него составной частью жизни и казалась неизбежной. Он, как и многие другие, никогда не забывал и всю дальнейшую жизнь вспоминал фронтовое товарищество и дух окопного братства, сплотивший людей в самые страшные минуты».

Во время одного из перемирий в ходе окопной войны к части, где служил Гитлер, прибился фокстерьер. Капрал приручил его и оставил при себе. Он выучил его всяким трюкам, хотя пес, как он говорит, не понимал ни слова по-немецки. С той поры Фоксль (то есть Лисенок) повсюду сопровождал его, спал с ним рядом, питался из его пайка. Летом 1917 года, когда 16-й полк находился на отдыхе в Эльзасе, фокстерьера украли. Гитлер тяжело переживал эту потерю, тем более что вскоре после у него также загадочным образом исчезли краски и готовые рисунки и акварели. Признаемся, нам нелегко узнать в этом серьезном, отважном солдате, всем сердцем привязанном к своей собаке (кстати, собак он потом держал всегда, вплоть до последнего дня), того самого Гитлера, которого история осудила как величайшего преступника. Можно сколь угодно долго перечитывать письменные свидетельства, мы не обнаружим в них ничего, кроме портрета молчаливого, склонного к одиночеству человека, время от времени проявляющего интерес к политике, хотя в «Майн Кампф» он заявляет, что никогда не увлекался политикой и презирал политиканов. Впрочем, были вещи, которые Гитлера «сильно раздражали» – он считал их «зловредными». С одной стороны, пресса определенного толка, на его взгляд, слишком умеренная, с другой – марксисты, которым император протянул руку. Зато молодым солдатом он почти не вспоминал об антисемитизме – возможно, потому, что в полку служило несколько офицеров-евреев, людей отчаянной храбрости.

Гитлер, до некоторых пор «чудом» избегавший смерти, первое ранение – в бедро – получил 5 октября 1916 года, во время битвы при Сомме (он ошибается, утверждая, что это случилось 7 октября).

«Я счастливо добрался до перевязочного пункта, и с первым транспортом меня отправили вглубь страны. Прошло два года, как я не видел родины, – срок при таких условиях бесконечно большой. Я с трудом мог представить себе, как выглядит немец, не одетый в военную форму. Когда я попал в первый лазарет в Гермиссе, вздрогнул от испуга, когда внезапно услышал голос женщины, сестры милосердия, заговорившей с близлежащим товарищем.

Впервые услышал я после двух лет женский голос».

Затем он уехал в Германию, проделав на поезде примерно тот же путь, что двумя годами прошагал пешком. Его переполняли эмоции: «Каждый был счастлив, что судьба позволила ему еще раз увидеть все то, что он с такими усилиями защищал ценой своей жизни; каждый из нас испытывал почти стыд, когда другие смотрели нам в глаза».

В госпитале Белица, близ Берлина, где Гитлер пролежал с 9 октября по 10 декабря, он снова с трудом привыкал к белым простыням и к новому миру, в котором «армейский дух, казалось, потерял права гражданства». Больше всего его возмущало, что находились люди, хваставшиеся тем, что уклонились от фронта посредством членовредительства. В Берлине, по его мнению, царили те же «трусливые» настроения, но еще больше удручило Гитлера положение дел в Мюнхене, куда его 3 декабря перевели во 2-й пехотный полк: «Моральный дух ниже всякой критики». Кроме того, пришлось иметь дело с только что выпущенными офицерами, не нюхавшими пороха и «не способными организовать порядок, удовлетворяющий старого солдата». Короче говоря, «общее состояние умов достойно жалости; ловчилы почитаются людьми высокого ума, тогда как верность долгу рассматривается как признак внутренней слабости и ограниченности».

Эти впечатления надолго остались в памяти молодого человека; как и многих воевавших, его оскорбляло моральное падение внутри страны, – ведь солдаты храбро сражались и умирали ради этих людей. Именно поэтому знаменитое высказывание Гинденбурга по поводу «ножа в спину» получило такой горячий отклик. Не меньшее возмущение вызвала у Гитлера развернутая в Баварии кампания против «пруссаков»: «Как будто люди совершенно не догадывались, что крах Пруссии далеко еще не означает подъема Баварии! Как будто люди не понимали, что дело обстоит как раз наоборот – что падение Пруссии неизбежно повлечет за собой и гибель Баварии!» Но даже притом, что эти выводы сделаны в 1923 году, после провала Мюнхенского путча (в чем свою роль сыграло баварское местничество), представляется вполне вероятным, что призрак нового раздробления Германии и краха начатого Бисмарком объединения пугал его, мечтавшего о великой Германии едва ли не больше, чем сам «железный канцлер».

Как все это стало возможно? Ответ напрашивался сам собой: «Канцелярии кишели евреями. Почти каждый военный писарь был из евреев, а почти каждый еврей – писарем. Мне оставалось только изумляться по поводу обилия этих представителей избранной нации в канцеляриях. Невольно сопоставлял я этот факт с тем, как мало представителей этой нации приходилось встречать на самих фронтах. Еще много хуже обстояли дела в области хозяйства. Здесь уж еврейский народ стал “незаменимым”. Паук медленно, но систематически высасывал кровь из народа.

Вот что, по мнению Гитлера, происходило в Германии в конце 1916 года, вызывая в нем глубокое недовольство: нравственное падение населения, раздор между немцами и растущее влияние евреев. Гитлером владело одно желание – бежать, «дезертировать» с родины и вернуться на фронт. Едва оправившись от раны, он в январе 1917 года пишет обер-лейтенанту 16-го полка Фрицу Видеману, что его собираются направить во 2-й полк, но он хотел бы и дальше служить со своими товарищами. Его просьба была исполнена, и 5 марта 1917 года Гитлер снова был в своем полку. В честь его возвращения к столу подали яблочные пончики, хлеб, варенье и пирожные – настоящий пир, если учесть, что с продуктами питания становилось все хуже и фронтовые части страдали от недоедания. Через несколько дней полк под командованием Антона фон Тубойфа был переброшен в район Арраса, затем принял участие в двух сражениях во Фландрии и в Эльзасе. С 30 сентября по 17 октября, воспользовавшись увольнением, Гитлер вместе с капралом Эрнстом Шмидтом посетил Брюссель, Кельн и Лейпциг, где на него большое впечатление произвел памятник героям войны 1813 года против Наполеона, хотя само сооружение, по его словам, не имело «ничего общего с искусством». В Дрездене он восхищался знаменитым Цвингером (музеем науки), затем отправился в Берлин, поселился у родителей одного из товарищей и обошел многие музеи. По возвращении в полк его ожидал период спокойствия; Адольф занимался тем, что читал (привез с собой карманное издание Шопенгауэра) и рисовал.

«В конце 1917 года настроение улучшилось, и можно было предполагать, что армии удалось справиться с прежним упадком настроения. После русской катастрофы вся армия опять выпрямилась. Она почерпнула из этой катастрофы новые надежды и новое мужество. Армия опять начинала проникаться убеждением, что несмотря ни на что война кончится все же победой Германии. Теперь в армии опять раздавались песни. Карканье пессимистов слышалось реже и реже. Армия вновь уверовала в будущность отечества.

Особенно чудотворное действие на настроение наших армий произвела итальянская катастрофа осенью 1917 года. В нашей тогдашней победе над итальянцами войска увидели доказательство того, что мы опять в состоянии прорвать фронт не только русских. В сердца миллионов наших солдат опять проникла спокойная вера в свое дело; люди вздохнули свободно и стали с надеждой ждать весенних боев 1918 года».

Так Гитлер впоследствии будет описывать в «Майн Кампф» воздействие на моральный дух немецких войск русской революции и разгрома итальянцев под Капоретто. Действительно, год для Антанты выдался чрезвычайно трудный – и в военном, и в экономическом, и в моральном отношении. В 1917 году по всем воюющим странам прокатились революции, возмущения и прочие проявления «массовой непокорности». Вступление в войну США ощущалось еще чисто символически, и Людендорф надеялся выиграть партию, пока оно не стало действенным. Именно тогда «в Германии впервые за все время войны разыгралось событие, неслыханное по своей подлости. Враги родины организовали забастовку на предприятиях, работающих на войну». В глазах капрала Гитлера эта забастовка, к концу января переросшая во всеобщую, «укрепила уверенность в победе в лагере противника и помогла последнему побороть начавшийся паралич и отчаяние, возникшее на его фронтах. Сотни и сотни тысяч немецких солдат заплатили за эти стачки своею жизнью. Авторы же и инициаторы этой гнусной подлости стали кандидатами на самые высшие государственные посты революционной Германии».

Вдохновителями стачек выступили представители левого крыла Социал-демократической партии, образовавшие независимую группу USPD, а также революционно настроенные профсоюзы, даже не поставившие в известность о забастовке свое собственное руководство. Стачечный комитет потребовал поддержки своего движения у обеих партий, что на некоторое время сплотило их, впрочем, ненадолго – гражданские и военные власти быстро подавили забастовку. Требования рабочих – мир без аннексий и контрибуций, гарантия права народов на самоопределение, – сформулированные Троцким в начале переговоров по заключения Брест-Литовского мира и приводимые в посланиях Вильсона, будь они выполнены, серьезно пошатнули бы положение немецкой монархии. Действительно, эти требования подразумевали демократизацию государства, в частности изменение избирательного кодекса в Пруссии, а также участие рабочих в мирных переговорах. Председатель СДП Фридрих Эберт – умеренный политик, пытавшийся притормозить стачечное движение, рассматривался как революционер и враг государства. Весной 1918 года стало ясно, что от неминуемого краха спасти империю может только победа. Во главе сторонников продолжения войны до победного конца стояли Гинденбург и Людендорф. После подписания Брест-Литовских соглашений войска были переброшены с русского фронта на Западный, и это давало им надежды на заключение выгодного мира.

Полк, в котором служил Гитлер, принял участие во всех весенних наступательных боях – на Сомме, на Эсне и на Марне.

«Это были самые сильные впечатления в течение всей моей жизни. Самые сильные потому, что, как и в 1914 году, наши операции в 1918 году потеряли свой оборонительный характер и приняли характер наступательный. Через все наши окопы, через все наши войска прошел вздох облегчения. Теперь наконец, после трех тяжелых лет выжидания на чужой земле в ужасающей обстановке, напоминающей ад, мы переходим в наступление и бьет час расплаты. Возликовали вновь наши победоносные батальоны. Последние бессмертные лавры вокруг наших обвеянных победами знамен! Еще раз раздались прекрасные патриотические песни нашей родины. Подхваченные бесконечным потоком немецких солдат, эти чудесные песни неслись к небу. В последний раз творец небесный посылал свою милостивую улыбку своим неблагодарным детям».

Однажды, во время разведки – Гитлер долго служил вестовым, дорожа этой должностью за даваемую ею независимость и возможность бравировать опасностью, – он заметил нечто похожее на французскую каску. Осторожно приблизившись, Адольф увидел четырех французских солдат. Выхватив пистолет, он выкрикнул приказ своему несуществующему подкреплению окружить поляну. Хитрость удалась – он привел в часть четырех пленных. К началу августа 1918 года стало очевидно, что все три затеянные Людендорфом наступления захлебнулись. Он подал Вильгельму II прошение об отставке, в которой ему было отказано. Война продолжалась. 16-й резервный полк стоял во Фландрии.

«В конце сентября моя дивизия в третий раз стояла у тех самых позиций, которые мы штурмовали в самом начале войны, еще будучи совсем необстрелянным полком добровольцев. Какое тяжелое воспоминание.

В октябре и ноябре 1914 года мы получили здесь первое боевое крещение. С горячей любовью в сердцах, с песнями на устах шел наш необстрелянный полк в первый бой, как на танец. Драгоценнейшая кровь лилась рекой, а зато все мы были тогда совершенно уверены, что мы отдаем нашу жизнь за дело свободы и независимости родины.

В июле 1917 года мы второй раз прошли по этой ставшей для нас священной земле. Ведь в каждом из нас жила еще священная память о лучших наших друзьях и товарищах, павших здесь совсем молодыми и шедших в бой за дорогую родину с улыбкой на устах. Глубоко взволнованные, стояли мы, “старики”, теперь у братской могилы, где все мы когда-то клялись “остаться верными долгу и отечеству до самой смерти”. Три года назад наш полк, наступая, штурмовал эти позиции. Теперь нам приходилось защищать их, отступая. Целых три недели вели англичане артиллерийскую подготовку к своему наступлению во Фландрии. Перед нами как будто ожили образы погибших наших товарищей. Полк наш жил в ужасной обстановке. В грязных окопах, зачастую под открытым небом, мы прятались в воронки, вырытые снарядами, в простых лощинках, ничем не прикрытых от врага, и тем не менее мы не уступали ни пяди, хотя ряды наши все таяли и таяли. 31 июля 1917 года наконец началось английское наступление.

В первые дни августа нас сменила другая часть.

Теперь, осенью 1918 года, мы вновь, уже в третий раз стояли на той же территории, которую некогда взяли штурмом. Маленькое местечко Камин, где мы когда-то отдыхали от боев, теперь стало ареной самых ожесточенных битв».

Эти выдержки из «Майн Кампф» поражают своим лиризмом, резко контрастируя с оскорбительным тоном и обилием брани, характерными для выступлений Гитлера в адрес политических противников и евреев. Они не только дают наглядное представление о его восторженном отношении к войне с ее героизмом, но и объясняют отчаяние, охватившее его после революции и поражения.

«Вечером 13 октября мы находились на холме к югу от Вервика и там в течение нескольких часов подверглись непрерывному обстрелу газовыми снарядами. С небольшими перерывами обстрел продолжался всю ночь. Около полуночи часть товарищей выбыла из строя, некоторые из них – навсегда. Под утро я тоже стал чувствовать сильную боль, увеличивающуюся с каждой минутой. Около 7 часов утра, спотыкаясь и падая, я кое-как брел на пункт. Глаза мои горели от боли. Уходя, я не забыл отметиться у начальства – в последний раз во время этой войны.

Спустя несколько часов глаза мои превратились в горящие угли. Затем я перестал видеть. Меня отправили в госпиталь в местечко Пазевальк (Померания). Здесь пришлось мне пережить революцию!..»

Там же он узнал об отречении Вильгельма II и о том, что война проиграна. В «Майн Кампф» он пишет, что заплакал при этом известии, как не плакал со дня смерти матери.

«Не разверзнутся ли теперь братские могилы, где похоронены те, кто шел на верную смерть в убеждении, что отдает свою жизнь за дело родной страны? Для того ли приносились все эти неисчислимые жертвы, чтобы теперь кучка жалких преступников могла посягнуть на судьбы нашей страны? Ведь эти герои бесспорно заслужили надгробный памятник, на котором были бы написаны слова, сказанные спартанцами в честь погибших при Фермопилах: “Передай моей стране, что здесь погребены те, кто сохранил верность отечеству и преданность долгу”.

Что касается меня, то я решил заняться политикой».

Это «решение», как и временная слепота Гитлера, породило множество спекуляций и комментариев. Действительно ли он стал жертвой отравления ипритом (горчичным газом) или просто струсил, впал в истерику и симулировал слепоту, чтобы не возвращаться на фронт? Мало того, высказывались мнения, что эту идею ему под гипнозом внушил в Пазевальке профессор Форстер. Все эти предположения, основанные на сомнительных источниках, вряд ли заслуживают доверия.

Гитлер совершенно определенно не хотел изменять патриотическому долгу, а его временная «слепота» вполне могла явиться симптомом газовой интоксикации либо, что тоже не исключается, психосоматической реакцией на весть о поражении в войне. Она была для него сильнейшим ударом, ведь он буквально боготворил Германию. Рушилось все, что составляло смысл его жизни. Наверняка Гитлер, как и многие другие, задавался вопросом, что же ему теперь делать. Но его личные страдания и личная судьба теряли всякое значение перед лицом всеобщей гибели. Он пережил капитуляцию как личное оскорбление, от которого следовало отмыться – так же, как от собственных неудач и разочарований. В госпитале Пазевалька его, очевидно, посетило нечто вроде озарения. Как полагает историк и психолог Уэйт, в этот момент Гитлер наконец решил для себя проблему собственной идентичности. Он знал, чего хочет – подобно персонажу Ремарка, заявившему: «Я хотел бы совершить что-нибудь необыкновенное». Гитлер, скромный и никому не известный австрийский солдат, хотел спасти родину от «преступников» и «евреев», толкнувших ее в пропасть. Правда ли, что у него были пророческие видения? Есть такие, кто верит, что он обладал способностями к ясновидению и даром медиума. Не станем заходить столь далеко, но все же отметим, что его отличали обостренное чутье, умение использовать любую благоприятную возможность, интуиция и воображение. Можно также вспомнить мнение психолога Штирлина: Гитлер поддался коллективному психозу, чтобы исцелиться от собственного. Еще один историк и психолог, Бинион, предполагает даже, что «харизма» Гитлера появилась именно после его пребывания в Пазевальке, – впрочем, и он строит свои выводы на спорных свидетельствах.

У нас нет возможности доказать, что Гитлер принял сознательное решение заняться политикой, но он наверняка, пусть и смутно, чувствовал необходимость сделать хоть что-то для страны, которую считал родной. Он превратил ее в миф, и сам с каждым днем верил в этот миф все более глубоко. Спасая Германию, он спасал себя; отождествляя себя с Германией, обретал личность: «Германия – это я!»

Глава четвертая

Трамплин

Нелюбимая республика

Первая немецкая республика рождалась в смуте и двойственности. Никто не был к ней готов, никто ее не планировал. Человеком, подтолкнувшим процесс, который привел затем к заключению перемирия, реорганизации политической системы, отречению кайзера и провозглашению республики, был генерал Эрих Людендорф. Когда 29 сентября 1918 года он созвал рейхсканцлера графа фон Гертлинга, министра иностранных дел адмирала фон Гинтце, министра финансов графа фон Рёдерна и в присутствии Вильгельма II признал, что положение на фронте безнадежно и следует заключать перемирие и либерализировать правительство, он даже не подозревал, какими последствиями обернется этот шаг. Блестящий стратег и подлинный автор победы над русскими войсками в 1914 году, в Восточной Пруссии, он в то же время был на редкость слабым политиком, не способным предвидеть результаты решений, принятых под влиянием шока от целой серии французских, американских, британских и бельгийских наступательных операций и попытки болгарского союзника добиться сепаратного мира. Точно так же он не имел ни малейшего понятия о том, какие могучие силы приводит в движение, когда разрешил Ленину переправиться в Россию в запломбированном вагоне. Впрочем, последнее дало генералу повод гордиться собой, поскольку вскоре Россия вышла из войны и подписала Брест-Литовский договор, крайне выгодный для Германии, что, в свою очередь, позволило продолжить войну на западе.

Но на сей раз маневр Людендорфа не имел успеха. Сегодня, спустя более 70 лет после окончания Первой мировой войны, можно только поражаться беспомощности и смятению немецких политиков, принимавших решения во время кризисов – июльского 1914-го и осеннего 1918 года. Они абсолютно не контролировали события, хотя впоследствии появилось мнение, скорее ошибочное, что «революция была совершена сверху».

В рейхстаге уже проводились дебаты по поводу установления парламентского строя на основе проекта социал-демократического большинства и указаний национал-либералов. Однако назначение нового канцлера – кузена императора князя Макса Баденского – не предусматривала ни одна программа. В правительство вошли лидеры объединенного комитета центристских партий, радикалы и социал-демократы – без консерваторов и национал-либералов. В ночь с 3 на 4 октября оно обратилось к президенту Вильсону с предложением о мире, соглашаясь с предъявленными тем 14 пунктами. Условия, выдвинутые Вильсоном в ноте от 8 октября (освобождение оккупированных территорий во Франции и в Бельгии) были приняты. По мере того как начали проявляться реальные последствия принятия этих 14 пунктов, отношение к ним немцев заметно ужесточилось. Обстановка на фронте более или менее стабилизировалась, и Генеральный штаб решил продолжить начатый процесс мирного урегулирования: Гинденбург отправил в Берлин телеграмму, обвиняющую новое правительство в ухудшении общественного климата в Германии, возлагая на него ответственность за то, что во время будущих переговоров вряд ли удастся достигнуть благоприятных результатов. Следовало срочно поддержать моральный дух народа, объяснив ему, что осталось всего два выхода: либо почетный мир, либо война до победного конца. Очевидно, это был хитрый маневр, призванный закамуфлировать ответственность штаба и верховного командования за мирные инициативы.

Новая нота Вильсона, от 23 октября, содержавшая требование отречения кайзера, ускорила кризис. Людендорф снова впал в панику: напуганный ложными новостями, призвал к войне до победного конца. Тогда новый министр иностранных дел Зольф потребовал смещения Людендорфа. Макс Баденский заявил, что примет эту отставку только вместе со своей собственной. В это же время было принято изменение конституции, впервые вводившей ответственность канцлера перед парламентом, подчинение военных властей правительству и упразднение трехсословной избирательной системы по прусскому образцу. Это был важный шаг к парламентской монархии.

Некоторое время спустя разразилось восстание моряков в Киеле, и этот процесс застопорился. Поводом к восстанию послужил приказ высшего командования военного флота, рвавшегося дать британцам последний, «почетный» бой. Возмущение удалось довольно быстро погасить, не в последнюю очередь благодаря усилиям депутата от социал-демократов Густава Носке, но оно сработало как детонатор и вызвало цепную реакцию в ряде городов, в том числе в Мюнхене, где образовалось временное правительство на основе советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов во главе с Куртом Эйснером.

Король Людовик III отрекся от престола; его примеру последовали монархии Ольденбурга, Брауншвейга и Штутгарта. Непонятной оставалась судьба Пруссии и рейха. 7 ноября депутат-социалист Филипп Шайдеманн в ультимативной форме потребовал отречения Вильгельма II. Но потребовался еще целый ряд маневров и угроза большевистской революции, чтобы Макс Баденский взял на себя смелость объявить об отречении кайзера, – даже не поставив того в известность. Вокруг рейхсканцелярии собирались толпы демонстрантов; независимые социалисты и группа «Спартак», подогревая письмами Карла Либкнехта, которые он писал в тюрьме, выступили с призывом ко всеобщей стачке. Вместе с Либкнехтом работала социалистка польского происхождения Роза Люксембург. Социалисты, представлявшие большинство в правительстве, и их лидер Эберт, поняв, что необходимо возглавить народное движение, чтобы инициативу не перехватили независимые и спартаковцы, требовали у князя права руководить канцелярией и войсками. Иначе, пугали они, порядка не удержать. При этом социалисты уверяли, что армия на их стороне и что они готовы к созыву Учредительного собрания, которое и решит судьбу Германии. Макс Баденский, не в силах справиться с ситуацией, назначает Эберта канцлером – в нарушение всех законов. Одновременно Филипп Шайдеман из окна библиотеки парламента провозгласил республику. У рейха отныне не было ни конституции, ни правительства. Армия лишилась легитимности, а комиссия по ведению мирных переговоров во главе с Эрцбергером – полномочий. В довершение всего Либкнехт заявил в Берлинском дворце Гогенцоллернов, что ни один из них больше не ступит сюда ни ногой, и объявил Свободную социалистическую республику Германии. Приблизительно тогда же представитель левого крыла независимых социалистов, до того руководивший телеграфной службой в советском посольстве, самочинно провозгласил себя шефом полиции. Наконец, Либкнехт захватил помещение редакции консервативной газеты и вместе с группой спартаковцев начал издавать «Красное знамя».

Эберт оказался в ситуации «незаконной, нелепой и пугающей». Нелепой потому, что он был канцлером империи, прекратившей существование с провозглашением республики; незаконной потому, что его назначение не было одобрено монархом, так и не подписавшим официального отречения; пугающей потому, что его собственное положение напоминало положение Керенского в России годом раньше. В любую минуту спартаковцы могли двинуться по пути большевизма, а Либкнехт или кто-то еще стать немецким Лениным. Найти выход ему помог звонок преемника Людендорфа, генерала Гренера, по прямой линии между канцелярией и Генштабом. Гренер сообщил, что кайзер принял решение укрыться в Нидерландах. Гинденбург дал согласие взять на себя ответственность за армию, которую он готов привести в Германию после заключения мирных соглашений. Генерал также дал понять Эберту, что верховное командование признает легитимность нового правительства в случае, если оно предпримет шаги к наведению порядка и поддержанию дисциплины в войсках, наладив регулярное снабжение и бесперебойную работу железнодорожного транспорта. Кроме того, от нового правительства ждут бескомпромиссной борьбы против большевизма, в чем ему будет оказано всяческое содействие. Этот «оборонительный пакт» между лидером социалистов и виднейшим представителем прежней военной элиты очертил контур будущей эволюции немецкого государства: ни о полном разрыве с прошлым, ни об установлении нового порядка не могло идти и речи.

6 февраля 1919 года в небольшом городке Веймаре собралась Национальная ассамблея, в задачи которой входила разработка новой конституции и подписание мирного договора. Охрану депутатов, опасавшихся массовых возмущений революционно настроенного народа, несли военные. 21 февраля демократ Гуго Пройсс представил собранию проект конституции. После 45 заседаний проект был принят в первом чтении. Документ включал две части: первая определяла структуру и функции рейха, вторая – права и обязанности немцев. Второе чтение потребовало еще 10 заседаний, пока наконец текст не был 31 июля 1919 года принят большинством голосов (262 против 75). Оппозицию составили крайне правые и крайне левые.

Новый Основной закон заменил конфедеративное государство Бисмарка на федеративный республиканский рейх. Вместо 25 государств империи было сформировано 17 земель, каждая из которых должна была принять собственную республиканскую конституцию, предусматривающую всеобщее избирательное право, и собственный сейм (ландтаг). В полномочия земель входила социально-экономическая сфера, а также религия, включая общеобразовательные учреждения и церкви. В решении финансовых вопросов приоритет принадлежал рейху – как и в решении вопросов международной политики и управления армией. Больше всего споров вызвала статья 48, в соответствии с которой президент, избираемый всеобщим голосованием сроком на семь лет, получал право править страной с помощью указов в периоды кризисов. В два последних года существования республики эта статья сыграла роковую роль.

Но еще до того, как новая конституция смогла утвердиться, она была подточена двумя мифами, благодаря которым в дальнейшем осуществилось объединение разобщенного народа и значительно усилились ее противники. Этими двумя мифами были ложная идея о вине немцев в развязывании войны и легенда о «ноже в спину».

11 ноября 1918 года, после подписания мира, больше похожего на капитуляцию, немецкая армия вернулась на родину организованными порядками – на многих немцев произвело впечатление, что они вовсе не были проигравшей стороной. Отсюда до признания лиц, подписавших перемирие, предателями оставался всего шаг. Значительная часть населения отказывалась верить в поражение, поскольку вплоть до августа в них поддерживали уверенность, что на фронте все обстоит благополучно. Мечты о величии Германии, культивируемые с конца XIX века и усердно питаемые во время войны, делали подобный исход войны попросту невозможным. Людендорф, забыв о собственных пораженческих настроениях, теперь упрекал Макса Баденского в соглашательстве с «миром-банкротством».

В месяцы, последовавшие за перемирием, в течение которых союзные и присоединившиеся державы готовили в Париже договор, усилилась деятельность правых радикалов, обвинявших в поражении революцию. Разумеется, свою роль в этом сыграло повсеместное распространение советов рабочих и солдат, стремившихся отобрать власть у прежней элиты. В конце ноября 1918 года независимый социалист Курт Эйснер – новый премьер министр Баварии – опубликовал документы, свидетельствующие об ответственности правительства Бетман-Гольвега за военную авантюру лета 1914 года, что вызвало волну протеста и в политических кругах, и среди широких масс населения. В публикации затрагивался вопрос не только о наказании лиц, виновных в затягивании войны (на чем особенно настаивала группа «Спартак»), но и об ответственности за неудачное ведение военных действий. Однако временное правительство, избранное рабочими и солдатскими советами 10 ноября 1918 года, руководимое Эбертом и включавшее шесть народных комиссаров (трех социал-демократов и трех независимых), избегало публичного обсуждения затронутой проблемы. Впрочем, независимые довольно скоро вышли из правительства – это случилось после кровавых событий декабря 1918-го и 11 января 1919 года (так называемая красная неделя, во время которой были убиты Карл Либкнехт и Роза Люксембург).

Первое законное правительство, сформированное Шайдеманом после выборов 19 января (в его состав вошли социал-демократы, демократы и центристы) с целью созыва Учредительного собрания, назначило президентом Эберта, но снова ни разу не высказалось по поднятой проблеме. Фактически это означало одобрение внешней политики рейха. Эта сдержанность объяснялась отсутствием у социал-демократов опыта дипломатической работы, но также и нежеланием давать в руки союзникам дополнительные козыри против Германии. Социалисты, в 1914 году уверовавшие в тезис оборонительной войны и поставившие национальные интересы выше классовых, снова обратились к националистическому лексикону. Достаточно очевидным это сделалось после 7 мая 1919 года, когда союзники огласили условия мирного договора, и особенно после 16 июня, когда Клемансо направил Германии ноту, в которой возлагал на нее не только юридическую, но и моральную ответственность за развязывание войны. Министерство иностранных дел, в первую очередь департамент, возглавляемый фон Бюловом, развернуло активную кампанию в прессе с целью опровержения этих обвинений. Вскоре большинство газет заговорили о «неоспоримом стремлении Антанты к войне»; согласно официальным документам, подчеркивали они, главная вина за развязывание войны лежит на царской России. В конце мая 1919 года ряд профессоров (Дельбрюк, Монтгелас, Мендельсон-Бартольди и Макс Вебер) составили «меморандум», адресованный союзникам. Согласно их «экспертной оценке», прежний режим действительно допустил немало «ошибок», однако не был повинен в поджигании войны. Раздавалось все больше голосов против подписания договора, но выбора у правительства не было – в случае отказа союзники грозили применить силу.

Именно в этот период времени появилось ставшее расхожим выражение «версальский диктат». Отказ нести ответственность за войну сплотил прежние элиты и новые республиканские силы. Из этого же мифа о диктате родился антиверсальский комплекс, отравивший существование Веймарской республике и впоследствии обратившийся подлинным «ревизионистским синдромом». Власти старались поддерживать возмущенные настроения, пытаясь придать им вид глубокого народного гнева, с тем чтобы оправдать проволочки с исполнением договора. В 1921 году были созданы две организации, с виду частные, но самом деле финансировавшиеся государством: Центральное бюро по изучению причин войны и Рабочий комитет немецких ассоциаций, под крылом которых стали действовать многочисленные «ревизионисты». Результатом всех этих усилий стала почти откровенная идеализация немецкой политики в довоенный период и во время войны. Даже парламентская комиссия, заседавшая с 1919 по 1928 год, поддерживала то же видение недавней истории, усугубляя общее ощущение того, что немцы существуют при эфемерном и нелюбимом республиканском строе. Особенно эти настроения усилились в годы вялотекущей гражданской войны 1919–1923 годов, а затем после 1929 года, когда на Германию со всей беспощадностью обрушилась Великая депрессия.

В этой неясной обстановке первых месяцев и лет республики спешно отозванные с фронта войска были призваны на ее защиту и брошены на подавление мятежей, притом что в числе мятежников насчитывалось немало бывших солдат. Милиция и добровольческие отряды били «красных»; националистические идеологии на фоне шока от понесенного поражения цвели пышным цветом, и это были «цветы зла». Только зная контекст, можно понять, как стали возможными взлет ультрарадикальных партий и группировок и личный успех человека с травмированной психикой, то есть Гитлера. Снова, как и прежде, вставал вопрос: «…где же Германия? В Веймаре? В Берлине? Раньше она была на фронте, но фронта больше нет. В ее народе? Но народ требовал хлеба и больше ни о чем не думал. В государстве? Но государственные деятели только болтали и смирялись перед внешними силами». Эти слова Эрнста фон Саломона, бывшего кадета и участника убийства в 1922 году министра иностранных дел Вальтера Ратенау, получившего пять лет тюрьмы, как нельзя лучше выражали настроения бывших фронтовиков. Они отвергали буржуазный мир и не узнавали в стране, куда вернулись с войны, своей родины. Эти люди не боялись последствий совершенных ими поступков и «имели смелость встать на преступный путь».

Армия как прибежище

Недавние исследования показали, что «большевистская угроза», которой так боялись социал-демократы во главе с Эбертом, не говоря уже о правых кругах, бывших элитах, различных слоях буржуазии, а также союзных и присоединившихся державах, была сильно преувеличена. Массовое движение, представленное рабочими и солдатскими советами, служило в основном выразителем социального протеста; большинство в нем придерживалось социал-демократических взглядов, следовательно, вполне лояльно относилось к парламентскому режиму. Об этом говорит, например, избрание Эберта сначала канцлером, затем президентом республики, а также состав Учредительного собрания. Вскоре после того, как оно прошло в Веймаре, Мюнхен потрясла новая волна революционного движения. 21 февраля 1919 года был убит министр-президент Свободной республики Бавария Курт Эйснер, и это событие стало началом эскалации насилия, затормозившей процесс становления республиканского и парламентского строя. После короткого «междуцарствия» центрального совета 17 марта Иоганн Гофманн сформировал новый кабинет. В Венгрии была провозглашена социалистическая республика, в Баварии росло всеобщее недовольство, вспыхнули новые мятежи. 7 апреля 1919 года центральный совет вместе с революционным советом провозгласил создание Баварской советской республики. В первой же своей декларации, подписанной Эрнстом Никишем, Революционный совет Баварии отрекся от любой формы сотрудничества с «презренным» Эбертом, а также Шайдеманом, Носке и Эрцбергером, продолжавшим «империалистическую, капиталистическую и милитаристскую практику» Третьего рейха.

Правительство Гофмана укрылось в Бамберге под защитой остатков войск, отказавшись принять помощь министра обороны Носке. Свободная Бавария не желала видеть на своей земле прусских солдат. Однако, когда 15 апреля 1919 года в Мюнхене была провозглашена вторая республика советов, на сей раз под руководством коммунистов, а верные правительству войска совершили попытку путча, пришлось обращаться за поддержкой к армии рейха. Носке решил любой ценой покончить с этим «безумным карнавалом». Впрочем, события в Баварии не были чем-то исключительным. Правительство рейха сталкивалось с мятежами в Руре, Брауншвейге, Магдебурге, Вюртемберге и в восточных землях.

Военная операция в Мюнхене началась 1 мая 1919 года. Командовал ею прусский генерал фон Овен. Уже 2 мая стало ясно, на чьей стороне победа, – республика практически самораспустилась еще 30 апреля и сложила оружие. Против 35 тысяч солдат регулярной армии выступила всего лишь тысяча человек. Это были не бои, а резня, в которой погибло от 500 до 1000 человек. Благодаря ловкой пропаганде, раздувшей преступления революционеров, правые не знали жалости: их дикость намного превзошла дикость левых.

Подавление революции в Баварии военщиной стало последним значительным сражением гражданской войны 1919 года. Однако страх перед новыми возмущениями заставил войска фон Овена задержаться до июля 1919 года. Чрезвычайное положение в городе отменили только 1 августа, а военное положение, объявленное еще в 1914 году, – только 1 декабря. Вплоть до этой даты исполнительная власть оставалась в руках военщины, а это означало, что влияние реакционеров в окружении баварского генерала фон Мёльна и полковника фон Эппа усилилось, равно как и вес правых элементов, в том числе баварской гражданской гвардии Георга Эшериха, поддерживавшего хорошие отношения с Носке. Именно с его помощью в мае 1920 года было свергнуто правительство Гофмана. Его преемник монархист Густав фон Кар был «человеком гражданской гвардии». Бавария превратилась в центр притяжения всех антиреспубликанцев и ультранационалистов.

К числу последних принадлежало тайное общество «Туле» – баварская ветвь «Ордена германцев», основанного в 1912 году. Возглавлял его Рудольф фон Зеботтендорф – авантюрист с сомнительным прошлым (его настоящее имя было Адам Альфред Рудольф Глауэр). Путешествуя по Ближнему Востоку, он познакомился с бароном фон Зеботтендорфом, который его усыновил. Совсем молодым человеком он был посвящен в тайны ордена Rosaire, по слухам основанного еще в Средние века. Он назубок знал все его обряды и проникся манией оккультизма. Большое влияние оказало на него чтение антисемитской литературы – Теодора Фритша или Ланца фон Либенфельса (Гитлер также читал этого автора). В 1900 году Либенфельс основал в Вене Новый орден тамплиеров, один из членов которого, Гвидо Лист, в 1908 году сделал «открытие» – обнаружил в свастике символ чистоты крови. В членах ордена числился также мэр Вены Люгер. Родственную душу глава «Туле» встретил в лице географа Карла Гаусхофера, который во время своих многочисленных путешествий в Азию приобщился к эзотерическим обрядам, а затем, в 1920-е годы, основал в Германии Ложу братьев света. Гаусхофер был принят в «Туле» – как и будущий шеф СС Гиммлер, как друг и наставник Гитлера Дитрих Экарт, как будущий автор «Мифа ХХ века» Альфред Розенберг, как будущий генерал-губернатор Польши юрист Ганс Франк, как будущий представитель фюрера Рудольф Гесс, как советник Гитлера в вопросах экономики Готфрид Федер, как издатель и лидер баварских пангерманистов Леманн. «Туле» выпускало газету «Фолькишер беобахтер» («Народный обозреватель»); с декабря 1919 года она стала органом Национал-социалистической партии. Но что еще более важно, это тот факт, что «Туле» проявляло пристальный интерес к основанию Немецкой рабочей партии (ДАП), из которой предстояло выйти НСДАП.

Нет ничего удивительного в том, что были попытки объяснить исключительный успех такой посредственности, как Гитлер, тем, что он стал инструментом сверхъестественных, едва ли не магических сил, тем более что фюрер сам подпитывал эти предположения высказываниями о сходивших на него «трансцендентальных» озарениях. Если забыть о потрясениях той эпохи, широком распространении националистических и радикальных антисемитских воззрений, а также о несомненном ораторском даре Гитлера, стремительный взлет «маленького капрала» может и в самом деле показаться невероятным. Особенно усиливает это впечатление ознакомление с отзывами о нем современников. Вот как описывает его некий мюнхенский «специалист» по расовым вопросам:

«Лицо и голова без признаков породы. Лоб низкий, скошенный, нос некрасивый, широкие скулы, маленькие глаза, волосы темные. Жесткие усики по ширине носа придают лицу нечто крайне вызывающее. Выражение, свойственное человеку, не вполне владеющему собой, возможно буйно помешанному».

С другой стороны, основатель Черного фронта Отто Штрассер, расставшийся с Гитлером в 1930 году, отмечал его выдающиеся ораторские способности, основанные, по его мнению, на редкой интуиции и умении чувствовать аудиторию. Наконец, приведем свидетельство Германа Раушнинга:

«Бесспорно, внешность Гитлера не способствует усилению его способности к обольщению. Скошенный безобразный лоб. Прядь волос, вечно падающая на глаза. Маленький рост, непропорциональное сложение, неуклюжесть, плоские и слишком большие ступни, уродливый нос, невыразительный рот и усишки над губой придают ему скорее отталкивающий вид. В нем ничего привлекательного, кроме, может быть, рук – красивых и выразительных. И этот человек с насупленным, сморщенным и асимметричным лицом претендует на роль диктатора? Ему явно не хватает гармонии, обязательной для лидера. Но главным образом ему не хватает мужественности».

Эти цитаты позволяют нам хотя бы приблизительно представить себе, как выглядел 30-летний Гитлер по возвращении в Мюнхен, после излечения в госпитале Пазевалька и проездом через Берлин. Он был всего лишь одним из тысяч солдат, возмущенных картинами грызни немцев между собой, правительствами-однодневками, общей смутой и изголодавшимся народом. Да разве за это они воевали? Ради этого погибло столько товарищей? И теперь они стали никому не нужны. Тот, у кого была крыша над головой и еда, мог считать себя счастливчиком… Только в армии нашел прибежище Гитлер, гораздо больше похожий тогда на бродячего пса, мечтающего о хозяине, чем на будущего диктатора.

21 ноября 1918 года он был зачислен в 7-ю роту 1-го резервного батальона 2-го баварского пехотного полка, расквартированного в Луизеншуле. Здесь Гитлер встретился со многими бывшими однополчанами. Казармы в то время подчинялись солдатским советам, делившим власть с офицерами.

Главной задачей дня было выживание. В Мюнхене тогда заправлял Курт Эйснер, избранный рабочими и солдатскими советами. Ни он, ни его коллеги не были ни баварцами, ни опытными политиками. Представления, концерты и парады, которые они организовывали под лозунгом «Империя красоты и разума», вызывали лишь недоумение, насмешку и презрение.

Должно быть, Гитлер только обрадовался, когда в декабре 1918 года его вместе с 15 спутниками (в том числе Эрнстом Шмидтом) отправили в Траунштейн, на Зальцбургской дороге, для охраны военнопленных разных национальностей и гражданских лиц. Вскоре лагерь был неожиданно распущен, и в конце январе или начале февраля (а не в марте, как он пишет в «Майн Кампф») он вернулся в Мюнхен. 12 февраля его перевели во 2-ю демобилизационную роту; ее солдат использовали для несения охраны и для самых разнообразных работ, например Гитлер и Шмидт сортировали противогазы. Его избрали «доверенным лицом» батальона, а через два дня после создания советской республики он стал «резервным советником» и в этом качестве присутствовал на заседаниях, в ходе которых обсуждались плюсы и минусы парламента, народного совета и организационные вопросы.

Таким образом, Гитлер был в Мюнхене во время убийства Эйснера, назначения, а затем и бегства Гоффманна, «царствования» Эрнста Никиша, поэтов Эрнста Толлера и Эриха Мюзама (мечтавшего превратить мир в «цветущую прерию») и, наконец, Левина. На политической сцене бушевали произвольные аресты, убийства и всеобщая смута. Впоследствии он напишет в «Майн Кампф» о «советской диктатуре или, лучше сказать, временной диктатуре евреев, чего зачинщики революции добивались как своей конечной цели во всей Германии».

Тот факт, что Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Эйснер, Толлер, Мюзам, Левин и Бела Кун были евреями, только укрепило его предрассудки. Тем не менее Гитлер, как и все, кто оставался в казармах, носил на рукаве красную повязку, поскольку городской гарнизон влился в Красную армию. Нам неизвестно, как он повел себя в этих обстоятельствах. Солидаризировался с социал-демократами или осторожничал, выжидая, кто победит? Говорили, Гитлер якобы помешал товарищам по казарме присоединиться к революционерам во время путча, организованного в конце апреля верными Гоффманну частями, и сохранил нейтралитет.

Но, может быть, он хранил верность своим радикальным националистическим убеждениям и не участвовал в армейских стычках только потому, что сам не понимал, что происходит? В этой гипотезе, как и в любой другой, содержится доля истины. Есть три причины, по которым Гитлер не должен был испытывать враждебности к социал-демократам. Во-первых, они заключили с армией «пакт» с целью наведения порядка; во-вторых, они боялись большевиков не меньше его; в-третьих, Гитлер был убежден, что буржуазные партии с треском провалились в решении социальных вопросов. Но вместе с тем он был оппортунистом и оставался им всю жизнь. В тот момент нужно было выжить, и он выживал, что не мешало ему оставаться ярым националистом и верным служакой. О его лояльности свидетельствует тот факт, что через несколько дней после освобождения баварской столицы войсками рейха Гитлера назначили членом следственной комиссии по выяснению подробностей недавних событий. Речь шла о выявлении солдат 2-го полка, активно сотрудничавших с красными. В это же время генерал фон Овен создал подразделение для слежки за населением, политическими партиями и военными соединениями. 28 мая генерал Моль издал приказ о создании группы, которой предписывалось распространять пропагандистские материалы против спартаковцев и устраивать дискуссии; в группу набрали офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Особенно полезными в этой связи могли оказаться бывшие «доверенные лица». И капитан Карл Майр указал на Гитлера – за его прекрасное поведение во время войны, но также и из жалости, о чем он сам впоследствии писал (ему же принадлежит сравнение Гитлера с бродячим псом). Решительный противник республики и ярый антисемит, Майр имел влияние в кругах командования. Гитлера он считал своим учеником и с 1 июня 1919-го по сентябрь 1920 года виделся с ним ежедневно. Таким образом, с 10 мая 1919-го до дня демобилизации Гитлер входил в число армейских пропагандистов. Для повышения квалификации его с 5 по 12 июня отправили на учебу; расходы взяли на себя военные власти Берлина.

Сменивший армию рейхсвер, чей личный состав, согласно статьям мирного договора, ограничивался 100 тыс. человек, с самого начала взял на себя роль воспитателя нации. Гитлеру он дал не только кров, но и возможность получить хоть какое-то политическое образование; отсюда его дальнейшее отношение к рейхсверу, проявившееся в годы Веймарской республики и Третьего рейха.

На курсах преподавали историю, экономику и политологию: немецкую историю после реформы, военную историю, теорию и практику социализма, внутреннюю политику и дипломатию, экономическое положение и особенности мирного договора. Вторая часть обучения прошла с 26 июня по 5 июля. Слушателям читали лекции по международной политике, России и большевистскому строю, истории Германии, о причинах образования рейхсвера, по вопросам снабжения населения продуктами питания, ценообразованию. Преподавали университетская профессура и чиновники, в том числе историк фон Мюллер, у которого Гитлер почерпнул часть идей и формулировок, а также его родственник инженер Готфрид Федер, научивший Гитлера делать «фундаментальное различие между международным биржевым капиталом и ссудным капиталом». Федер «с безжалостной последовательностью до конца разоблачил спекулятивный характер биржевого и ссудного капитала и пригвоздил к столбу его ростовщическую сущность». Эта корявая формулировка заставляет усомниться в том, что Гитлер хоть сколько-нибудь разбирался в материях, о которых толковал. Но для него было важно другое: занятия на курсах дали ему возможность вырваться из изоляции и «разыскать там некоторое количество товарищей, настроенных так же, как я, и вместе с ними основательно обсудить создавшееся положение. Все мы были тогда более или менее твердо убеждены в том, что партии ноябрьских преступников (центр и социал-демократия) ни в коем случае не спасут Германию от надвигающейся катастрофы. Но вместе с тем нам было ясно и то, что так называемые буржуазно-национальные организации даже при самых лучших желаниях не в состоянии будут поправить то, что произошло. Этим последним организациям не хватало целого ряда предпосылок, без которых такая задача была им не по плечу».

Вместе с новыми друзьями, в том числе с Федером, Гитлер обсуждал возможность создания новой партии, которую они хотели назвать Социально-революционной, чтобы, во-первых, «обеспечить нам с самого начала возможность ближе связаться с широкой массой, так как вне этого вся работа казалась нам излишней и бесцельной», а во-вторых, потому что «социальные воззрения нашей новой партии действительно означали целую революцию».

Однако Гитлеру не пришлось заниматься основанием новой партии, так как 19 августа 1919 года его отправили в военный лагерь в Лехфельде, где содержались вернувшиеся из плена солдаты. Пока шел процесс демобилизации, за ними надзирали не только военные, но и гражданские лица, видевшие свою задачу в том, что вдохнуть в этих потерявших всякие ориентиры людей веру в новую Германию. В их числе были и выпускники курсов рейхсвера, отправленные сюда на месяц для «стажировки»: им предстояло проверить на практике, способны ли они заниматься публичной пропагандой. Самых способных выделили – среди них был Адольф Гитлер. Фон Мюллер специально отметил очарование «удивительного гортанного голоса» человека «с бледным худощавым лицом, не по-уставному свисающей на лоб прядью волос, коротко подстриженными усами и большими светло-голубыми глазами, в которых горит холодный огонь фанатизма».

Отчеты о работе Гитлера в Лехфельде подтверждают: он действительно обладал ораторским даром и умел увлечь аудиторию. Сам Гитлер пишет об этом, не скрывая радости: «Из меня вышел оратор. Я испытал настоящее счастье. Теперь исполнилась моя мечта, я мог делать полезное дело, и где же – в армии! Мне безусловно удалось вернуть моему народу и моей родине сотни и тысячи слушателей моих. Я пропитал свой полк национальным духом, и именно на этих путях мы восстановили воинскую дисциплину». Для «иммунизации» войск против «левых лозунгов» пропагандистам выделили пять тысяч брошюр «Что надо знать о большевизме», столько же листовок и небольшую библиотечку. Именно в этих материалах Гитлер, по всей видимости, и заимствовал большую часть своих идей. И, хотя еврейский вопрос трактовался в них с известной долей осторожности, он отдался его обсуждению с пылкой страстью. Вероятно, именно поэтому капитан Майр и передал ему письмо еще одного бывшего «доверенного лица» – военного коменданта Мюнхена Адольфа Гемлиха, – посвященное опасности «иудаизма для нашего народа», предложив написать ответ.

Этот первый политический документ Гитлера, датируемый 16 сентября 1919 года, имеет огромное значение, ибо в нем он подробно излагает свои взгляды по еврейскому вопросу. Неприязнь все растущей части населения к евреям, пишет он, основана не только на трезвом анализе их вредоносной деятельности, но и на личных ощущениях. Вот почему антисемитизм легко приобретает характер эмоциональный, что является ошибкой. В качестве политического движения он не может и не должен быть продиктован чувствами, но должен отталкиваться от фактов; и первый из них тот, что важна нация, а не религия. Далее инструктор отказывает евреям в способности к любой ассимиляции, исключая языковую. Евреи смогли более других народов сохранить особенности своей расы благодаря тысячелетнему инцесту. Среди этих особенностей – материализм и «пляски вокруг златого тельца»; о человеке они судят не по его характеру, не по его заслугам перед общиной, а по его богатству. Оружие еврея, продолжает он, это общественное мнение, формирующееся через прессу, которой он же руководит и манипулирует. Его власть – это деньги, накапливаемые в виде процентного капитала. Всякое стремление к более возвышенным целям, будь то религия, социализм или демократия, есть не более чем средство для удовлетворения денежных аппетитов и страсти евреев к господству. Как следствие их деятельности, все народы заражены «расовым туберкулезом».

Иррациональный антисемитизм находит свое выражение в погромах. Напротив, осознанный антисемитизм должен вести к планомерной и законной борьбе с привилегиями, которыми пользуются евреи в отличие от других иностранцев, проживающих в Германии. Высшей целью осознанного антисемитизма должно быть удаление евреев. И только сильное национальное государство способно ее достичь.

Различие между осознанным – позже Гитлер использует термин «научный» – и безрассудным антисемитизмом позже легло в основу всей его антиеврейской политики.

Безрассудный антисемитизм он использовал для достижения политических целей, осознанный – для идеологического оправдания своих действий; благодаря ему он сумел отбросить за ненадобностью мораль и совершать преступления, до того попросту невообразимые. Его «холодный фанатизм», отмеченный многими наблюдателями, был лишь фасадом, за которым скрывалась глубокая ненависть ко всему еврейскому. Различение двух форм антисемитизма служит наглядным подтверждением «рационализации» примитивных инстинктов, вытесняемых сознанием.

Таким образом, ответ на письмо Гемлиха является первым достоверным свидетельством патологического антисемитизма Гитлера, рационально объясняемого национальной необходимостью. Этот фрейдистский механизм сублимации разрушительных инстинктов в виде «позитивной программы» играл аналогичную роль в партийных движениях и партиях антисемитской и националистической направленности и до войны. После поражения три основных элемента этой программы – радикальный национализм, расовый антисемитизм и идеология германизма – привлекали еще больше народу, чем прежде. Доказательством тому служит успех Лиги защиты и протеста германского народа, основанной в 1919 году и до исчезновения в 1922-м насчитывавшей в своих рядах более 220 тыс. человек.

Гитлер – ученик политика

ДАП

Немецкая рабочая партия (ДАП) была основана 15 января 1919 года, больше чем за два месяца до собрания в Милане первой фашистской организации. Инициатива принадлежала слесарю мюнхенских железнодорожных мастерских Антону Дрекслеру и спортивному журналисту Карлу Гарреру. Ранее оба принимали участие в создании – под влиянием общества «Туле» – Рабочего политического центра. Дрекслер уже имел за плечами некоторый опыт политической деятельности, будучи членом Немецкой партии отечества. В августе 1919 года он опубликовал брошюру под названием «Мое политическое пробуждение» – нечто вроде личного дневника, в котором делился трудностями при выработке «национал-социалистической программы».

Идея национал-социализма к этому времени уже успела оформиться. В «Манифесте коммунистической партии» (1848) о нем уже говорится как о мелкобуржуазной идеологии, реакционной и утопической, возникающей в ответ на угрозы капитализма. Понятие национал-социализма использовали партия Штекера и движение Фридриха Нойманна; оно фигурирует в брошюре Освальда Шпенглера «Пруссианство и социализм». Разумеется, национал-социалистические и немецкие рабочие партии существовали в Австрии и Чехословакии и в середине XIX, и в начале ХХ века, но никаких связей между ними и инициативами Гаррера и Дрекслера не прослеживается. Главным побуждением этих организацией было освободить немецкий социализм от марксистского наследия. Так, Дрекслер мечтал «отмыть» квалифицированных рабочих, имевших постоянное жилье, от пролетарских стигматов и придать им тот же социальный статус, что имела буржуазия. Наиболее устроенный экономически и социально, рабочий должен был отказаться от классовой борьбы и выступить единым фронтом с буржуа против общего врага – еврейского капитала, который эксплуатировал и того и другого во имя интересов «интернационала золота». Кроме того, Дрекслер призывал к созданию мирового порядка, при котором идеализм вытеснит материализм как в среде политических руководителей, так и среди граждан.

Предполагалось, что ДАП станет бесклассовой социалистической организацией под руководством немецких лидеров. Дрекслер также выступал против национализации крупных предприятий и участия рабочих в их управлении, но настаивал на разделе прибылей. С самого начала он пользовался поддержкой «Туле» – движения, стремившегося привязать рабочих к национальным ценностям и оторвать их от интернационализма.

По просьбе Карла Майра 12 сентября 1919 года Гитлер явился в пивную «Штернеккер» на собрание ДАП, на котором выступил Федер. В списке присутствовавших – 39 фамилий, в том числе четыре члена руководящего комитета и два товарища Гитлера по Лехфельду, – картина повторится и на последующих заседаниях. Помимо ДАП, рейхсвер интересовался и другими мюнхенскими политическими организациями, как левыми, так и правыми. Гитлеру этот интерес представлялся вполне оправданным, ведь «революция дала солдатам право участвовать в политических партиях, и этим правом теперь пользовались как раз наиболее неискушенные солдаты». Спустя некоторое время их этого права лишили, потому что убедились в том, что «солдаты отворачиваются от революционных партий и отдают свои симпатии национальному движению и делу возрождения родины».

Первое впечатление Гитлера от ДАП – неопределенное; «новое общество, каких уже было множество». Он собирался уйти после лекции Федера, но тут начались дебаты. Школьный учитель истории подверг сомнению аргументы Федера и предложил партии включить в программу отделение Баварии от Пруссии, что позволит ей заключить союз с немецкой Австрией. Не сумев сдержаться, Гитлер взял слово и отмел «вздор», высказанный «ученым господином». Не успел он еще договорить, как учитель удрал, как «собака, политая водой».

Двумя днями раньше был подписан договор в Сен-Жермен-ан-Лэ, согласно которому Австрия отделялась от Венгрии и были образованы новые государства – Польша, Чехословакия и Югославия. Крах многонациональной империи Габсбургов мало заботил Гитлера. Но предложение о расчленении Германии заставило его выйти из себя. Дрекслер поздравил новичка с ораторским успехом и вручил ему экземпляр брошюры «Мое политическое пробуждение». И шепнул первому секретарю партии Михаэлю Лоттеру, что они обязаны использовать парня с «такой физиономией».

Гитлер прочел брошюру на следующее утро, в комнатке казармы 2-го полка. Он был тронут переживаниями рабочего, похожими на его собственные. Вскоре он получил приглашение на собрание руководящего комитета ДАП – 16 сентября, в трактире «Альтес Розенбад». В «Майн Кампф» он описывает это сборище скорее в мрачных тонах. Почему же он все-таки решился примкнуть к группке? Ну, прежде всего она не была такой уж малочисленной, как он пытался впоследствии представить с явной целью приукрасить собственные заслуги в росте партии. Во-вторых, эта «крошечная организация несколько смешного характера» могла дать ему, малообразованному одиночке, определенные преимущества, являя собой арену для «действительно свободной деятельности отдельного лица. Тут как будто открывалась действительная возможность работать. И чем слабей было это движение, тем легче было направить его на верный путь. Тут можно было еще дать движению правильное содержание и верные цели – о чем не могло быть и речи применительно к уже существующим старым большим партиям».

О том, в какой мере именно Гитлер определял «правильное содержание и верные цели», мы еще будем говорить. Но он не ошибался, утверждая, что вступление в ДАП сыграло «решающую роль» в его судьбе. Правда, он не стал «седьмым» членом партии, как он пишет, не стал и 555-м, как указано во всех его биографиях. Во-первых, к моменту его вступления в партии было больше семи членов; во-вторых, алфавитный список (по техническим причинам начинавшийся с номера 501) был составлен только 2 февраля 1920 года – к этому времени в ДАП числилось примерно 190 членов. Если верить мемуарам капитана Майра, Гитлер подал ему рапорт, на основании которого ему было приказано вступить в ДАП – он даже получил по этому поводу сумму, эквивалентную 20 золотым маркам.

Он стал седьмым членом руководящего комитета – как вербовщик и пропагандист. Началась его политическая учеба, впрочем весьма приблизительная. Комитет заседал по средам, еще один день недели отводился под собрания. Приглашения писали от руки и раздавали на улице, так что собрания были малолюдными. Убежденный, что партия «нового типа» нуждается в поддержке масс, Гитлер постарался улучшить ее инфраструктуру и разнообразить средства пропаганды. И сейчас же столкнулся с противодействием Гаррера, отдававшего предпочтение более тонким, «секретным» методам и большей конспирации. Вдохновляясь примером «Туле», он считал Рабочий кружок руководящим органом ДАП и не поддерживал самостоятельной деятельности последнего. Но Гитлер как раз не желал терпеть стороннего руководства партией. Он договорился с Дрекслером, и они разработали внутренний устав, согласно которому руководящим органом партии был комитет. В декабре 1919 года он составил документ, озаглавленный «Организация комитета Мюнхенской группы и ее устав», в котором настойчиво подчеркивал, что деятельность комитета определяется его задачами, которые в свою очередь вытекают из партийной программы.

Содержание документа явно метило в Гаррера, но нет никаких оснований утверждать, что Гитлер в это время рвался к личному руководству партией. Он призывал к коллегиальному руководству, избираемому открыто – в противовес закулисным методам Гаррера. Последний вышел из партии 5 января 1920 года, после жаркой дискуссии по поводу организации массового митинга в Бюргерброе.

Гитлеру уже представилось несколько возможностей продемонстрировать свое красноречие. Теперь приглашения печатали на машинке 2-го полка, затем в одной лавчонке, после чего их размножали. Одно объявление даже появилось в газете. Благодаря этим усилиям на собрание 16 октября явилось больше сотни человек, в том числе однополчанин Гитлера Рудольф Шюсслер и штабной капитан Эрнст Рем, в дальнейшем сыгравший видную роль в укреплении партии и организации штурмовых отрядов (СА). Гитлер выступал вторым, после главного редактора газеты «Немецкое обновление» доктора Эриха Кюна. Кюн говорил о «еврейском вопросе и немецком вопросе», Гитлер – о необходимости объединиться перед лицом этого врага народов и о поддержке «немецкой прессы», которая рассказывает широким массам о том, о чем не пишут «еврейские листки». Он говорил тридцать минут, и, по его выражению, «наэлектризовал» весь зал. Призыв к щедрости принес в пустую партийную кассу 300 марок. С этого дня ДАП стала первой партией, взимавшей плату за присутствие на своих собраниях.

Постепенно число слушателей росло, требовались все более просторные помещения. На Штернеккерброй даже открыли постоянную приемную, и работа стала более систематической. Изменился и состав аудитории. Рабочие – квалифицированные или нет – составляли не более трети присутствующих. Большинство представляли люди свободных профессий, чиновники, солдаты и офицеры, торговцы, студенты и приказчики. ДАП, впоследствии НСДАП, возникнув позже других партий, вынуждена была вербовать своих членов из тех, кто еще не присоединился к традиционным партиям либо был ими недоволен. Отсюда стремление Гитлера привлечь к своим мероприятиям как можно больше народу – он занимался этим больше, чем собственно организацией. Декслер и другие члены комитета не раз предлагали ему возглавить партию – он неизменно отвечал отказом. Его больше заботила пропаганда и разработка программы.

Эту программу, включавшую 25 пунктов, он представил 24 февраля на митинге в парадном зале Гофбройнхауса. По поводу ее авторства существуют разные мнения. Ясно одно: Дрекслер написал ряд текстов на основе трудов «духовного отца» и основателя Немецкой социалистической партии Альфреда Бруннера, собственной брошюры, идей пангерманизма и книги Класса «Если бы я был императором». Видимо, он обсудил наброски программы с Гитлером, который подсказал ему несколько формулировок и пассажей, касающихся прессы и сильной центральной власти. Участие других членов комитета, например Федера или писателя Дитриха Эккарта, кажется нам сомнительным.

Слушать Гитлера собралось около двух тысяч человек. Программа представляла собой некое попурри из националистических, антисемитских, ревизионистских идей и откровенной демагогии, способное удовлетворить чаяниям самых разных кругов и отвечавшее требованиям эпохи. Некоторые формулировки отличались излишней резкостью, другие – туманностью, но в общем и целом этот документ верно отражал идеологию и политическую практику национал-социализма.

Создание великой Германии, равенство немцев с другими народами, приобретение земель и колоний для прокормления народа (следовательно, требование жизненного пространства) шли пунктами с первого по третий. Немецкое гражданство – только людям «немецкой крови»; остальные должны подчиняться законодательству, установленному для иностранцев; исполнительная и судебная власть принадлежит гражданам, которых государство обязано обеспечить средствами к существованию; въезд в страну лиц ненемецкой национальности затруднен; первой обязанностью равноправных граждан является труд в рамках общины (пункты 4—10). Пункты 11–17 гласили, что неработающие лишаются доходов, что «рабство процента» (по знаменитой формулировке Федера) уничтожается, что военные бенефиции подлежат конфискации, что предприятия, принадлежащие трестам, национализируются, что рабочие участвуют в прибылях предприятия, что пенсии увеличиваются, что надо создавать и оберегать здоровый средний класс, передать крупные магазины под общественное управление и провести аграрную реформу, отвечающую национальным нуждам. Пункты 18–21: «Бескомпромиссная борьба с теми, кто своей деятельностью вредит общему интересу» (в дальнейшем их станут называть «асоциальными личностями»); замена римского права немецким публичным правом (заимствовано у Бруннера); расширение и развитие школьных программ; меры по охране здоровья, в том числе введение обязательной физкультуры. Самые важные пункты (22–25) касались создания национальной армии, чисто немецкой прессы, поддержки «позитивного» христианства, призванного изгнать иудеоматериалистский дух, создания сильного государства, стоящего над партиями, и основания корпоративных и профессиональных палат.

Авторы назвали свою программу «конечной», что означало: когда поставленные в ней цели будут достигнуты, других руководители партии предлагать не станут.

Они не собирались менять свои убеждения перед постоянным недовольством масс; по достижении поставленных целей нужда в партии отпадет. Гитлер в «Майн Кампф» в красках описывает, как проходило чтение программы, – газеты не упомянули об этом ни слова.

24 февраля 1920 года партия сменила имя и стала называться НСДАП (Национал-социалистическая рабочая партия Германии), согласившись принять предложенный Декслером вариант. Слово «партия» предпочли слову «движение», потому что оно «отпугнет и удалит от нас весь сонм лунатиков volkisch». То же касалось термина «национал-социалистическая» – благодаря ему удалось отрезать «от себя весь длинный хвост рыцарей печального образа, желающих сражаться только “духовным” оружием, избавились от всех тех “шляп”, которые за фразами о духовном оружии прячут только свою собственную трусость».

Эти замечания, взятые из II части «Майн Кампф», написанной в 1926 году, свидетельствуют, что уже в 1920-е годы их автор несколько дистанцировался от пангерманистских и volkisch кругов. Дистанция не была слишком большой, при том, что упомянутые круги еще пытались привлечь рабочих к национализму и оторвать их от социал-демократов и коммунистов. Напротив, презрение Гитлера к интеллигенции останется с ним навсегда. Фест, назвавший Гитлера «интеллектуалом» и поместивший его в «немецкую интеллектуальную традицию», совершает грубую ошибку. Для интеллектуала абстрагирование от реальности есть необходимость. Гитлер, напротив, видел в идеях лишь средство для изменения реальности. Его столь часто упоминаемые слепота или бегство от реальности представляют собой феномен совершенно иного порядка, относящийся к психологии восприятия, а не способности суждения, – но об этом мы еще будем говорить. Что касается роли науки, то он ясно обозначил ее в одной из речей того периода, указав, что наука ценна только в том случае, если признаваемые ею истины способны обернуться силой (это было сказано в контексте еврейского вопроса).

В период выступления с программой НСДАП Гитлера одолевали вполне конкретные заботы: вербовка новых членов (особенно рабочих) и поиск средств на партийные и пропагандистские нужды. Тогда же у партии появился флаг – черная свастика в белом круге на красном фоне. Это были цвета Второго рейха (черный, белый, красный) – в отличие от цветов презираемой республики (черный, красный, золотой), которые правые и кое-кто из офицеров насмешливо именовал «черно-красно-горчичными», а то и вовсе – «еврейским флагом». Новую эмблему (черный орел на золотом фоне) многие называли «ястребом краха» – по аналогии с афишкой, которую судебные исполнители вывешивали на дверях обанкротившегося предприятия. Зато свастика служила эмблемой националистическим движениям – от знаменитого вольного отряда капитана Эрхардта, с которым Гитлер продолжал поддерживать связь, до братских чешской и австрийской партий. Красный был выбран потому, что «этот цвет больше всего подзадоривает. Кроме того, выбор нами красного цвета больше всего должен был дразнить и возмущать противников, и уже одно это должно было помешать им забывать о нас».

Чтобы люди узнали о НСДАП и уже не забыли ее, Гитлер выступал, выступал и выступал. На партийных диспутах, перед Лигой защиты и протеста, на курсах рейхсвера, перед бывшими фронтовиками, перед родственными партиями и движениями Германии и Австрии – в Розенхайме, Штутгарте, Зальцбурге, Инсбруке, Вене, Берлине, в родном Бранау, в Нюрнберге и Вюрцбурге. Сохранилось большое количество отрывков из его речей в виде черновиков или планов с пометками на полях, машинописных текстов, отчетов – полицейских, рейхсвера или газетных. Адольф Гитлер также писал статьи в «Фолькишер беобахтер», подписываясь либо полным именем, либо инициалами. Все эти речи собраны и опубликованы, что позволяет не только понять, какие проблемы занимали его в 1919–1924 годы (и с блеском доказывает, что он не был «интеллектуалом»), но и дает представление о его стиле – грубом, циничном, вульгарном, часто площадном.

В это же время Гитлер научился пользоваться своим главным козырем – баритоном с богатейшими модуляциями, – легко переходя от piano к fortissimo. Голос не искажали ни микрофоны, ни динамики, которых попросту еще не существовало. Одновременно он начал разучивать перед зеркалом жестикуляцию. Он прочитал брошюру Россбаха «Душа масс. Психологические размышления о зарождении народных движений», опубликованную в Мюнхене в 1919 году и часто ссылающуюся на работы по психологии толпы Лебона. Многие выражения в «Майн Кампф» заимствованы у Росбаха, например «полярная звезда» – образ, используемый Гитлером для различения задачи, стоящей перед создателем программы и перед политиком, и другие. Но если Росбах и Лебон говорили об этом как о гипотезах, то Гитлер претворил их идеи в практику.

Темами его выступлений 1919–1921 годов служили актуальные проблемы. Верный методам своего учителя истории из Леопольда Петша, он использовал их для исторических аналогий или как стартовую площадку для более общих рассуждений – о роли евреев, большевизма и марксизма, парламента и парламентариев. Гитлер много и горячо распространялся о значении труда и судьбе рабочих, о родине и нации. Сравнивал Брест-Литовский договор с Версальским, опровергая идею о том, что первый послужил основой для мира насилия, а второй – для мира согласия и взаимопонимания. Вот что он говорит об этом в «Майн Кампф»: «Миллионы немцев стали видеть в Версальском договоре только некое справедливое возмездие за то преступление, которое мы будто бы сами совершили в Бресте. Люди, подпавшие под такое настроение, естественно, воспринимали всякую попытку борьбы против Версальского договора как нечто несправедливое. Только поэтому в Германии могло получить права гражданства бесстыдное и ужасное словечко “репарации”. Он говорил об снова и снова, с вариациями, пока аудитория не превращалась в единую массу, «сплоченную чувством священного негодования и неистового возмущения». Замечания по поводу сопоставления двух договоров показывают также прием, с помощью которого Гитлер строил свои выступления: «Составляя план каждой речи, я уже заранее старался представить себе предполагаемые возражения, которые будут мне сделаны, и ставил себе задачей в ходе собственной речи разбить и опровергнуть эту аргументацию. Лучше всего эти возможные возражения открыто привести в своей собственной речи и тут же доказать их неверность».

О чем еще он говорил? Возмущался унижением Германии, нападал на сепаратистов и франкофилов. Одной из любимых тем служило опровержение вины Германии за развязывание войны, истинными виновниками которого были англичане и евреи. Часто он использовал программу НСДАП как канву – рисовал перед слушателями восхитительные картины великой Германии и подчеркивал необходимость изгнания иностранцев. Бичевал евреев, не делая различий между евреями восточными и западными – для него не существовало хороших и плохих евреев, он нападал на народ в целом. Таким образом он довольно рано «деперсонизировал» еврея, что было шагом к следующему этапу – его дегуманизации. В одном из выступлений (6 июля 1920 года), посвященном правам человека, он заявил, что евреи могут отправляться за этими правами к себе на родину, в Палестину. Все чаще в его речах большевизм приравнивался к иудаизму. 6 августа в Розенхайме Гитлер изрек, что в СССР нет никакой диктатуры пролетариата, а есть диктатура над пролетариатом 478 так называемых народных представителей, из которых 430 – евреи.

Таким образом, в этот период, посвященный анализу текущих событий, у него сформировались основные политические догмы. Переговоры в Спа, на которых решался вопрос о немецких репарациях, показались ему еще более постыдными, чем Версальский договор. Во внутренней политике он осуждал разрыв между пролетариатом и буржуазией, классовую и партийную политику и потрясал знаменитым лозунгом о «процентном рабстве» как причиной всех бед. После Бисмарка он не видел ни одного достойного политика. Как следует оценивать их деятельность – как глупость или как преступление? Особенно досталось «веймарцам» – никто не избежал критики, даже президент Эберт. Намекая на профессию последнего (тот был набивщиком), Гитлер сравнивал рейх с дырявым матрасом, полным блох и вшей. Правительство? Шайка кретинов во главе «лоскутной республики». Президент Баварской лиги Баллерштедт, подвергшийся грязным оскорблениям, подал на Гитлера в суд, и того приговорили к 1000 марок штрафа или ста дням тюрьмы. Зарубежные политики также получили от него по полной программе. За фигурами Вильсона, Клемансо или Ллойд Джорджа ему, разумеется, снова виделся еврей. Многократно Гитлер повторял один и тот же вопрос: какая революция разразилась 9 ноября 1919 года – рабочая или еврейская? Впрочем, вопрос о революции вообще вызывал у него пристальный интерес, но к этому мы еще вернемся.

Краткий обзор тематики гитлеровских речей на протяжении полутора лет дает нам приблизительное представление о тех технических приемах, которые он использовал. Гитлер гениально умел внушить маленькому человеку, со страхом ожидающему завтрашнего дня (инфляция действительно достигла вскоре невообразимых размеров), тревогу, беспокойство, отчаяние и злобу. Просторечный выговор, сальные шутки, банальности – Гитлер бил все рекорды мелкобуржуазной посредственности. Упрощая сложные проблемы до предела, он давал простодушному человеку из толпы почувствовать, что наконец-то нашелся хоть кто-то, кто его понимает, что он свой, что он выражает именно те мысли, которые его волнуют. Он умело давил на эмоции, и это принесло свои плоды – сотни его слушателей скоро превратились в тысячи.

Многие члены комитета осуждали его методы и пошлый стиль, не говоря уже о его образе жизни, но до разрыва с группой Декслера было еще далеко. Основные разногласия касались вербовки новых членов и пропаганды НСДАП. Ади – принятое в Баварии уменьшительное от имени Адольф – настаивал на том, что надо все силы бросить на пропаганду; другие предлагали рассмотреть возможность слияния с близкими по духу партиями. Постепенно большинство стало склоняться именно к последнему варианту, поскольку руководство ДСП проявляло к НСДАП стойкий интерес. Социал-демократы все еще не оставили идею объединения всех движений volkish, хотя ни одна из предыдущих попыток не увенчалась успехом. Сторонники слияния получили поддержку от австрийского и чешского лидеров, а также от ряда других организаций.

Не вдаваясь в подробности проводившихся переговоров, рассмотрим лучше поведение Гитлера во время «июльского кризиса». Он не жалел усилий, чтобы затормозить или сорвать слияние, руководствуясь соображениями как тактического, так и программного характера. В случае объединения руководство придется делить с другими движениями; центр будет в Берлине, а Мюнхену достанется лишь второе место; потребуется менять название партии, из которого исчезнет слово «рабочая»; но главное, вместо консолидации и усиления вокруг нескольких надежных бастионов партия будет рассеяна и размыта. Кроме того, ДСП признавала парламентский строй и тогдашних политических руководителей, с чем Гитлер не соглашался. Он объяснял, что марксисты никогда не подчинятся воле большинства, поэтому решающее значение приобретает сила. Еще одним камнем преткновения служила Великобритания, к которой Гитлер всегда относился крайне враждебно. Точно так же он не выносил Совет наций.

Конфликт обострился летом 1921 года, когда Адольфа Гитлера в Мюнхене не было. Точно нам неизвестно, зачем он уехал в Берлин; возможно, пытался установить связи с консервативными кругами, способными помочь партии и газете, испытывавшей в тот период финансовые трудности. Маловероятно, что он, как полагают некоторые, подстроил ловушку соперникам в надежде, что в его отсутствие они наделают глупостей и он сможет захватить руководство НСДАП. Летом 1921 года Гитлер еще не созрел для вынашивания макиавеллевских планов; если не считать пропагандистской сферы, он чувствовал себя скорее неуверенно. Следовало дождаться образования коалиции между сторонниками слияния движений volkish Севера и Юга, чтобы он ринулся вперед.

В Мюнхен тем временем пригласили Дикеля, который также показал себя превосходным оратором. В партии множилось число тех, у кого непредсказуемое и часто оскорбительное поведение Гитлера, в том числе по отношению к Декслеру, вызывало резкую неприязнь. По своем возвращении, столкнувшись на заседании рабочего комитета, посвященного поиску путей выхода из кризиса, с настоящей «фрондой», он объявил, что снимает с себя всякие полномочия и вышел, хлопнув дверью. Не факт, что он заранее просчитал подобный демарш, поскольку, убедившись, что и без него комитет продолжил дискутировать, почувствовал себя уязвленным. И тут ему на помощь, как это будет еще нередко, пришел случай. НСДАП прекрасно обошлась бы без него, если бы не опасение, что он вынесет дело на обсуждение генеральной ассамблеи и увлечет за собой часть членов; кроме того, оставался риск, что он захочет основать новую партию – Гитлер уже высказывал подобную вероятность кое-кому из своих верных сторонников. Кое-кто побаивался и мести с его стороны. Он уже не раз доказал, что ради уничтожения конкурентов не остановится ни перед чем – даже нанимал для сведения счетов банду головорезов.

Перебрав все варианты, руководящий комитет решил пойти на компромисс. Первая попытка примирения не кончилась ничем. Лишь 13 июля, когда Дитрих Экарт с согласия Декслера намекнул Гитлеру о возможности капитуляции большинства членов комитета, тот согласился вступить в переговоры и написал знаменитое письмо от 14 июля – настоящий ультиматум. Он требовал созыва в течение недели чрезвычайного совещания членов комитета, перед которыми он изложит следующий план: отставка нынешнего комитета и избрание нового; назначение его председателем с «диктаторскими полномочиями»; учреждение инициативной группы для очистки партии от чужеродных элементов; окончательное признание Мюнхена в качестве центра движения; запрет на изменение названия и программы сроком на шесть лет; запрет на слияние с ДСП или иными движениями, если только последние не согласятся сами влиться в партию без каких бы то ни было компенсаций; исключительное право вести переговоры по этому поводу; отказ от организации посвященной решению этого вопроса встречи в Линце. «Я выдвигаю эти условия не из жажды власти, – закончил он, – но потому, что последние события убедили меня, что без железного руководства партия в самые кратчайшие сроки перестанет быть тем, чем она должна быть: немецкой национал-социалистической рабочей партией, а не западной лигой».

Комитет немедленно прислал ответ, признал некоторые допущенные ошибки, но напомнил Гитлеру, что ему неоднократно предлагали занять ответственный пост в партии, от чего он отказывался. Затем следовал ключевой пассаж: «Учитывая ваши огромные знания и услуги, оказанные вами партии, вашу редкую самоотверженность и ваши исключительные ораторские способности, комитет готов предоставить вам диктаторские полномочия и будет чрезвычайно доволен, если, вернувшись в партийные ряды, вы согласитесь занять пост первого председателя, давно и неоднократно предлагавшийся вам Декслером». Комитет соглашался и с остальными предложениями Гитлера, высказывая лишь просьбу не выносить обсуждение на общее собрание. Впрочем, если Гитлер настаивает на этом, собрание, в соответствии с уставом, будет организовано в течение двух недель.

Разумеется, Гитлер настаивал. Ему надо было утвердить свое положение в партии публично, а не украдкой. Очевидно, он был прав, ибо до самого дня общего собрания, назначенного на 29 июля, продолжалась закулисная возня. Так, члены партии получили по почте памфлет, озаглавленный «Правда ли, что Адольф Гитлер – предатель?», написанный, как выяснилось позже, неким Эреншпергером – членом комитета и одним из ярых противников Гитлера. «После шести недель, проведенных в Берлине с целью, о которой нам ничего не известно, герр Адольф Гитлер дал волю своему чванству и тщеславию. Он полагает, что настал подходящий момент, чтобы внести раздор и смуту в наши ряды, – к радости евреев и их друзей. Его единственная цель – использовать Немецкую национал-социалистическую рабочую партию в качестве трамплина для осуществления самых низких планов». Автор обвинял Гитлера в том, что он действует «по-еврейски», извращая факты, и занимается демагогией, надеясь «заморочить голову немецкому народу». Само собой разумеется, памфлет высказывался в пользу Дрекслера (впоследствии доказавшего, что он никаким боком не был причастен к этому предприятию). Гитлера текст памфлета сильно задел, тем более что 17 июля он был опубликован в «Мюнхенер пост». Он снова начал угрожать расколом, а 20 июля, выступив на манифестации в цирке Кроне, еще раз доказал свою власть над толпой. 25 июля Гитлер по собственной инициативе организовал диспут в штабе НСДАП. Декслер, раздираемый противоречивыми чувствами, но желающий во что бы то ни стало спасти свое детище, в конечном итоге стал на сторону Гитлера и продемонстрировал собравшимся, коих явилось 150 человек, не считая представителей Штутгарта, Розенхайма и Ландсута, что между ними нет разногласий. Заседание получило статус предварительного совещания перед общим собранием, и Гитлер снова вступил в партию под номером 3680.

Собрание 29 июля стало его личным триумфом. Председательствовал его друг Герман Эссер, ранее исключенный из партии. Гитлер произнес одну из самых длинных своих речей, в которой умело смешал обвинения и оправдания. Он согласился принять пост главы партии, предложив избрать Декслера пожизненным почетным председателем. Затем он представил новый устав, в котором право президента принимать единоличные решения о судьбе НСДАП упоминалось трижды. Текст был принят подавляющим большинством в 543 голоса против одного. Это было рождение «партии фюрера».

Гитлер и его окружение. Пять сфер

В тот же вечер, 29 июля, Герман Эссер представил Гитлера как «нашего фюрера»; 4 августа Дитрих Экарт назвал его этим титулом в газете «Фолькишер беобахтер». Начиная с 7 ноября о нем стали говорить как о «фюрере НСДАП». Но расширенное значение слово «фюрер» начало постепенно приобретать только после октября 1922 года, когда Муссолини организовал свой поход на Рим. До того оно значило лишь «глава партии». Большую часть времени Гитлер по-прежнему занимался пропагандой – но по-своему, а не так, как хотели бы правые консерваторы (в чем его затем необоснованно обвиняли многие историки, в особенности марксисты). Тем не менее он получил вожделенную поддержку пангерманистских и националистически настроенных кругов как представитель движения, лишенного крупных средств, что подтверждается его постоянными поисками источников финансирования. Одним из примеров того, что консерваторы, в том числе рейхсвер, возлагали на него определенные надежды, может служить письмо, написанное в сентябре 1920 года капитаном Майром бывшему руководителю Восточной Пруссии и организатору неудавшегося государственного переворота (в марте 1920-го) Вольфгангу Каппу. В послании Майр сообщает, что отправил в Берлин двух эмиссаров – Экарта и Гитлера, но они прибыли слишком поздно; впрочем, неудача нисколько не охладила пыл Гитлера, который продолжает неустанно трудиться над тем, чтобы превратить НСДАП в «радикальную националистическую организацию», своего рода авангард, движущей силой которого будет сам Гитлер.

По мере того как росла его известность оратора, он приобретал определенный вес, ряды партии росли, а многие считали его кем-то вроде «мастера по развлечению толпы», Гитлер начинал понемногу использовать в своих целях людей, которые поддерживали его в уверенности, что могут им манипулировать. До судебного процесса, состоявшегося после провалившегося путча 1923 года, он отводил себе роль «набата» и даже заявлял, что в аналогичной роли выступал Ллойд Джордж в военной Великобритании.

Партия была для Гитлера инструментом мобилизации масс, неизбежным злом, и он по мере возможного старался переложить всю организационную и административную работу на плечи верных друзей, лично вмешиваясь только в случае острой необходимости, – впоследствии он воспроизвел ту же управленческую модель. Поэтому имеет прямой смысл проявить интерес к его друзьям и соратникам – тем, кого его враги отныне именовали «приспешниками мюнхенского короля». Скажи мне, кто твой друг…

Непосредственное окружение Гитлера состояло в первую очередь из бывших однополчан или товарищей по учебе на курсах рейхсвера. В их числе был Герман Эссер, самый молодой член НСДАП. Родился в 1900 году, в католической семье управляющего железными дорогами, в армию поступил в 19 лет. Сотрудничал с газетой социал-демократического направления, учился на курсах рейхсвера в Баварии; с 1920 года служил у Майра как пресс-атташе; тогда же стал редактировать «Фолькишер беобахтер». Военные источники описывают его как человека «угрюмого, макиавеллевского склада»; сам Гитлер сравнивал его с борзой, которую следует держать на поводке. И не случайно! Это был опасный смутьян, бессовестный циник, изъяснявшийся как ломовой извозчик. При этом – прекрасный оратор, в немалой степени способствовавший успеху НСДАП. Его коньком были скандальные разоблачения, главным образом евреев, будившие в читателях и слушателях самые низкие инстинкты. Убежденный в гениальности Гитлера, он был ему безоговорочно предан; его влияние уменьшилось только во второй половине 1920-х годов, после ряда скандалов, в которых он был замешан; другие лица из окружения Гитлера посоветовали ему дистанцироваться от Эссера.

Макс Аман. Родился в 1891 году в Мюнхене, был сержантом в резервном пехотном полку, в котором служил Гитлер. С подачи последнего в 1921 году был назначен генеральным секретарем партии (оставался им до 1923 года) и административным директором «Фолькишер беобахтер». В апреле 1922 года стал директором издательства НСДАП «Франц Эхер Ферлаг». Аман являл собой чистый тип нациста – грубый, беспощадный, бессовестный и жадный человек. Именно ему Гитлер был обязан все растущим личным состоянием; Аман выплачивал ему высокие гонорары за статьи и оплатил авторские права за рукопись «Майн Кампф». Сам он был мультимиллионером. В качестве партийного функционера он не проявил особенных талантов, равно как и в качестве оратора и журналиста. Статьи писал за него «литературный негр».

Среди немногих людей, с которыми Гитлер был на «ты», фигурировал Эмиль Морис, драчун и забияка, впоследствии ставший личным шофером Гитлера (шефу отдела пропаганды полагался автомобиль, поскольку в те времена это помогало привлечь к себе внимание). Гитлер знал Мориса по Академии изобразительных искусств и мастерским художников, куда они вместе ходили восхищаться обнаженными натурщицами. Также в одной компании они шлялись по ночным кабакам, где Гитлер, придумавший себе фальшивое имя «герр Вольф», пытался завязать знакомство с девицами; некоторых он приводил к себе в комнату на Тирштрассе, куда переехал в конце марта 1920 года, демобилизовавшись из армии.

В то время Гитлера частенько видели в обществе женщин легкого поведения, в чем его упрекали противники – как внутри партии, так и вне ее. Многих интересовало, откуда у него деньги. Известно, что он получал кое-что – денежные суммы, драгоценности, картины – от дам из общества, приглашавших его в свои салоны в качестве диковины. Кроме того, ему оказывали финансовую поддержку праворадикальные круги, рейхсвер, а также мелкие, средние и – в исключительных случаях – крупные промышленники. Были и зарубежные дотации. Точно известно, что в 1923 году Гитлер встречался в Цюрихе с представителями промышленности и политиками. Благодаря собранным средствам он сумел оплатить работу партийных функционеров: на фоне галопирующей инфляции швейцарские франки шли на вес золота. НСДАП также получала средства из Венгрии, Чехословакии (главным образом из Судетской области) и из Франции. В последнем случае курьером служил Карл Лудеке, авантюрист и космополит, торговавший всем чем придется, включая оружие; он, как и многие, был совершенно околдован Гитлером, вплоть до утраты всякой способности к критическому мышлению. После 1933 года Людеке был интернирован в концентрационный лагерь, откуда бежал; впоследствии он написал книгу воспоминаний «Я знал Гитлера».

Русских и балтийских «спонсоров» вербовали Альфред Розенберг и Эрвин фон Шойбнер-Рихтер. Ручеек долларов тек также из США, благодаря продаже фотографий, публикации статей и деятельности бывших офицеров флота, наладивших за океан коммерческие связи. Напротив, вопреки часто высказываемым предположениям, финансовой помощи от Муссолини Гитлер, скорее всего, не получал. Как Рудольф Гесс заявил на судебном процессе, затеянном Гитлером против депутата от социал-демократов (процесс он проиграл), эти суммы никогда не были чрезмерными. Однако вместе с членскими взносами и добровольными пожертвованиями они давали Гитлеру и его партии возможность существовать. В 1923 году, когда после провала путча НСДАП была объявлена вне закона, в партийной кассе насчитывалось 170 тыс. золотых марок и несколько произведений искусства.

Еще одним близким к Гитлеру человеком был бывший торговец лошадьми Кристиан Вебер – здоровяк, работавший вышибалой в ночном заведении сомнительной репутации. Одним из первых вступивший в ДАП, он не расставался с хлыстиком (как и его патрон), очевидно, с целью придать себе более мужественный вид. Еще одной «гориллой» фюреру служил подмастерье мясника Ульрих Граф – настоящий «мачо».

Но у него имелись также образованные друзья, распахивавшие перед ним двери богатых буржуазных домов. Это, например, Дитрих Экарт, которому фюрер посвятил второй том «Майн Кампф». Кое-кто считал его «наставником» Гитлера. И, хотя влияние на него этого писателя, журналиста и поэта оставалось средним, следует признать, что в первые послевоенные годы оно ощущалось достаточно сильно. Родился Экарт в 1868 году в Пфальце, некоторое время изучал медицину, затем обратился к литературе. «Поэт-ясновидец», переводчик на немецкий драмы Ибсена «Пер Гюнт», он стал для «бродячего пса» Гитлера старшим другом и учителем, прививал ему правильный немецкий язык, хорошие манеры и ввел его в высшее мюнхенское общество. Именно Экарт пустил слух о провидческих способностях Гитлера. В 1919 году он сочинил поэму, в которой предрекал явление спасителя нации, который будет не военным, а рабочим, умеющим пользоваться «своей глоткой». Ему же принадлежит боевой клич «Германия, проснись!» – рефрен одного из стихотворений. Он был предтечей целого сонма воспевателей национал-социализма и первым редактором «Фолькишер беобахтер»; через посредничества Рема он получил из рук генерала фон Эппа 60 тыс. марок; на эти деньги он приобрел газету, 17 декабря 1920 года ставшую рупором НСДАП.

Зажиточный бонвиван, любитель женщин и выпивки, Экарт умер вскоре после путча и недолгого заключения в тюрьму, в декабре 1923 года. Гитлер в это время уже отдалился от него. Посмертное сочинение «Большевизм от Моисея до Ленина. Мой диалог с Гитлером», напечатанное в 1924 году, выражает юдофобию автора, но не может быть расценено как реальный диалог с фюрером. Текст он писал в одиночестве летом 1923 года, уже уйдя в отставку.

Другим «проводником» Гитлера в богатых мюнхенских кругах был Эрнст Ганфштенгль по прозвищу Пуци, также написавший «Мемуары». Сын известного издателя книг по искусству и матери-американки, потомок двух генералов, он учился в Гарварде и вернулся в Германию лишь в 1921 году, в тот самый момент, когда Гитлер захватил руководство в партии. Он поступил в Мюнхенский университет, на исторический факультет, где работал над диссертацией «От Мальборо до Мирабо». Его научный руководитель отказался поставить ему отличную оценку, хотя Освальд Шпенглер в письменном виде подтвердил, что со времен Олара не читал ни одного столь же добросовестного научного труда об истории XVIII века. О Гитлере Пуци впервые услышал от военного атташе американского посольства в Берлине полковника Трумена Смита; тот назвал его «ключевой фигурой», которая вскоре положит себе в карман весь мир. Сохранилась нота, в которой Смит пересказывает свой разговор с Гитлером, имевший место 20 ноября 1922 года. Тот весьма ловко ввернул, что для Великобритании и США будет гораздо предпочтительнее, если борьба с большевизмом развернется не на их территории, а на земле Германии. Если США не поддержат немецкий национализм, страну захватят большевики, вопрос о репарациях отпадет сам собой и немецкие коммунисты вместе с русскими двинут на Запад.

Смит, которому дела не позволяли задержаться в Мюнхене, предложил Ганфштенглю пойти вместо него на митинг НСДАП, где должен был выступать Гитлер. По словам молодого историка, на первый взгляд Гитлер показался ему типичным унтер-офицером с невыразительным лицом и привычкой командовать. Но стоило фюреру заговорить, как его мнение резко изменилось. Перед ним был подлинный виртуоз, куда лучше Теодора Рузвельта, сенатора от Оклахомы Гора и даже Вудро Вильсона, которого называли «серебряным языком». Гитлер в равной мере владел лексиконом домохозяйки, обеспокоенной пустыми полками магазинов, простого солдата или офицера. Он словно читал мысли богатого буржуа, разоренного инфляцией, или добросовестного чиновника, потерявшего место. Он сам верил в то, о чем говорил, и это придавало ему особое обаяние – высказываемые им обещания казались ему самому реальными. Наверное, невозможно лучше выразить ту силу, что привязывала Гитлера к толпе, как и силу его самовнушения. Фюрер, по словам Ганфштенгля, воспринимал толпу как женщину, которую нужно соблазнить; трибуна была для него «эрзац-постелью», в которой происходило совокупление с «женщиной-толпой». На самом деле он считал фюрера импотентом – на основе сведений, полученных от некоторых женщин и собственной жены, за которой Гитлер пытался нелепо ухаживать. Очевидно, что эти его замечания вдохновили многих комментаторов и историков, указывавших на «оргиастическую риторику» речей Гитлера. Кроме того, он находил в его речах лукавое остроумие и даже элегантность, напоминавшую споры в венских литературных кафе; о слабости кайзера в решительные минуты он говорил с мягким юмором. В то же время, упоминая левых политиков, он становился желчным и ядовитым; рассуждая о фронтовом братстве, Кемале Ататюрке или марше Муссолини на Рим – возвышенно-пафосным. Под влиянием его энергичной речи, сопровождаемой красноречивой жестикуляцией, аморфная толпа превращалась в единый организм, охваченный одним и тем же чувством. Ганфштенгль был одним из немногих друзей, удостоившихся приглашения в комнату Гитлера. Он оставил ее описание: ничего лишнего, кровать, загораживающая часть окна, стол, стул, несколько вытертых ковриков, книжная полка. На ней, в числе прочего, «История Первой мировой войны», «История» Людендорфа, «История Германии» Третшке, произведения Клаузевица, история Фридриха Великого, биография Вагнера, всемирная история, военные мемуары, книга по греко-латинской мифологии.

Кроме того, несколько романов, в том числе детективных, и, наконец, тома, явно читаемые и перечитываемые – «История эротического искусства» и «Иллюстрированная история морали» еврея Эдуарда Фухса. Какая улика для тех, кто настаивал на извращенных наклонностях фюрера! Но разве он один читал порнографические издания? Сведения подобного рода ни в коей мере не могут помочь нам разобраться в наличии садомазохистских черт в характере фюрера и их влиянии на преступные деяния Третьего рейха. Тем не менее отметим: не важно, был ли он извращенцем или психопатом, важно, что им двигала страсть – не ведающая меры, не признающая разумных пропорций. Этой страстью было величие Германии. Именно ее он и внушал тысячам разочарованных посредственностей – таких же, как он сам. Он не просто дал им цель и указал путь – он дал им мечту, заставил забыть о повседневных заботах и нищете. Это не «эрзац-постель», это новая вера, своего рода псведорелигия, сулящая рай на земле. И именовалась эта утопия Германской империей немецкой нации. Рейх станет реальностью – надо только выгнать евреев, как Христос изгнал торгующих из храма. Вообще в его выступлениях той поры очень часты ссылки на Библию; однажды он даже заметил, что для евреев самой компрометирующей книгой является Ветхий Завет, а ведь нельзя сказать, что его написали антисемиты.

Гитлер бессовестно эксплуатировал потребность маленького человека присоединиться к великому делу. Если я скажу им, что на карту поставлена судьба Германии, делился он с другом, они пойдут за мной, и это движение будет не остановить, оно вовлечет все социальные классы. Любые средства хороши для достижения цели. Деньги надо брать везде, где можно, и он брал: у Экарта и Ганфштенгля, у промышленников и даже светских дам. Лишь после того, как фюрер счел, что это может повредить его имиджу, он запретил использовать некоторые источники дохода, как это случилось с суммами в 130 тыс. марок и 205 тыс. франков, присланными из Франции.

Но вернемся к гитлеровскому окружению. Помимо партийных соратников, собиравшихся по понедельникам в кафе «Ноймайр», помимо друзей из высших кругов общества, в него также входили те, кого можно причислить к русско-балтийской «мафии» – Эрвин фон Шойбнер-Рихтер и Альфред Розенберг.

Первый принадлежал к числу авантюристов и исколесил чуть ли не весь свет. Родился он в Литве, в семье саксонских эмигрантов, и носил фамилию Рихтер. Затем он добавил к ней титул жены и звание «доктора», неизвестно откуда взявшееся. В 1905 году, во время первой русской революции, он был студентом в Риге, где и познакомился с Розенбергом. В годы войны Рихтер работал в немецком консульстве в Эрзеруме и командовал отрядом в боях в Турции. Очевидно, здесь ему стало известно о резне армян, – видимо, позже он рассказывал об этом Гитлеру. Впоследствии его перевели в штаб верховного командования балтийских провинций. Начиная с весны 1920 года Рихтер играл видную роль в выявлении балтийских и русских эмигрантов. Завязал полезные контакты с бывшим немецким губернатором Украины и его пресс-атташе, русским великим князем Кириллом, главой российского императорского дома, крупными землевладельцами и промышленниками, а также с Виттельсбахом Баварским и Людендорфом. Благодаря своим связям Рихтер нашел средства для финансирования НСДАП; часть сумм даже поступала от древнейшего промысла – подобно Сталину, до 1917 года содержавшему на Кавказе дома терпимости, доход от которых шел партии большевиков, один из офицеров вольного отряда занялся тем же в пользу НСДАП. Правда, Гитлер не подозревал о происхождении этих денег, но зададимся вопросом: а если бы и знал, разве отказался бы от них?

Вторым влиятельным членом «балтийского кружка» был Альфред Розенберг. Родился в Ревеле (ныне Таллинн) в 1893 году от отца-латыша и матери-эстонки протестантского вероисповедания. Учился в Высшей технической школе Риги, затем в Москве, где и получил в 1918 году диплом архитектора. Следовательно, во время Октябрьской революции Розенберг находился в Москве, однако, если верить его запискам, сделанным после немецкого поражения, так и не понял ее значения. Зато летом 1917-го он внимательно изучил «Протоколы сионских мудрецов» – фальшивку, сфабрикованную царской охранкой и расцененную всеми антисемитами как решающее доказательство заговора «международного еврейства» против христианских народов.

Вернувшись в 1918 году в Берлин, затем в Мюнхен, Розенберг познакомился с Дитрихом Экартом и вступил в общество «Туле» и в ДАП. Печатал статьи и памфлеты, посвященные разрушительной силе иудаизма и сговору между франкмасонами и евреями. Если первые, писал он, развязали мировую войну, то вторые организовали большевистскую революцию.

Первая встреча с Гитлером не произвела на Розенберга сколько-нибудь сильного впечатления. Но, как только тот вышел на трибуну, он был покорен. Довольно скоро симпатия обрела характер взаимности. Гитлер принял близко к сердцу «откровения» Розенберга, в частности идею о том, что большевизм – это лишь первый шаг на пути еврейского заговора к мировому господству. После того как несколько охладела дружба Гитлера с Экартом, Розенберг занял его место; в апреле 1925 года он стал главным редактором «Фолькишер беобахтер», в 1938 году – ее директором. Педант, начисто лишенный чувства юмора, Розенберг постоянно конфликтовал с Аманом и другими близкими к Гитлеру людьми, упрекавшими его в шарлатанстве и антиклерикализме. Будущий издатель «второй библии» национал-социализма – «Мифа ХХ века», – он считал себя хранителем идеологии, основанной на принципе чистоты арийской расы. В первые мюнхенские годы он имел на Гитлера довольно сильное влияние, в дальнейшем сошедшее на нет. Однако в числе «почти великих» (выражение Геббельса) Третьего рейха он все же числился; Геббельс звал его «почти Розенбергом», потому что тому «почти» удалось стать ученым, журналистом и политическим деятелем.

Трагикомической фигурой в окружении Гитлера был Рудольф Вальтер Рихард Гесс – студент-политолог и ученик геополитика Карла Гаусхофера. Он родился в 1894 году в Александрии (Египет), в семье зажиточного торговца, мечтал об университетской карьере, но его отец решил иначе и отправил сына сначала в частный институт Бад-Годесберга, а затем в Высшую коммерческую школу в Невшателе, Швейцария. Предполагалось, что он возьмет в свои руки управление семейным предприятием. Когда разразилась война, Гесс попал в тот же полк, в котором служил Гитлер, затем стал пилотом. Как и многие бывшие фронтовики, он испытывал трудности с возвращением к мирной жизни и повернулся лицом к радикальным движениям, участвовал в уличных демонстрациях и стычках, приложил руку к свержению советского режима в Мюнхене. Член «Туле», в НСДАП он вступил 1 июля 1920 года. В 1922–1923 годах командовал батальоном штурмовиков. Гитлер был его кумиром. Гесс сочинил эссе «Каким должен быть человек, который приведет Германию к ее прежнему величию», удостоенное награды. В данном труде он пишет, что этот человек должен быть диктатором, не брезгующим ни лозунгами, ни демагогией, ни уличными манифестациями; выходцем из народа, но не иметь ничего общего с массой; как и всякий великий человек – быть «личностью», не отступающей ни перед чем, даже перед кровопролитием. Для достижения своей цели он должен быть готов попрать самую искреннюю дружбу, уметь тонко обращаться с народами и нациями, но, если нужно, пройти по их головам в гренадерских сапогах. Гитлер казался ему воплощением всех этих качеств. Он называл его не иначе как Человек с большой буквы. Своей безоговорочной преданностью и полным подчинением Гесс в немалой степени способствовал созданию мифа о фюрере и его «обожествлению». Например, он высказывался в таком духе: мы с гордостью признаем, что среди нас единственный человек, не подверженный никакой критике, и это – фюрер. Каждый знает и чувствует, что он всегда прав и всегда будет прав. Национал-социализм немыслим без верности фюреру, не задающей вопросов, но молча исполняющей его приказы. Мы верим, что фюрер слышит высший призыв, приказывающий ему взять в свои руки судьбы Германии. Так мог рассуждать только мистически настроенный член «Туле», видевший в Гитлере орудие высших сил, своего рода демиурга. Гесс оставался с Гитлером до тех пор, пока не счел нужным принести себя в жертву в ходе «невозможной миссии»…

Совсем иного калибра человеком был Герман Геринг, бывший пилот истребительной авиации знаменитой эскадрильи Рихтхофен, в конце войны удостоенный ордена «За заслуги». Он родился в 1893 году в Розенхайме, Бавария, и был четвертым ребенком от второго брака доктора Геринга – первого комиссара рейха в Юго-Западной Африке, генерального консула Гаити. Маленький Герман первые годы своей жизни провел вдали от родных. Когда отец вышел в отставку, они сначала жили близ Берлина, однако вскоре перебрались в средневековый замок Вельденштайн неподалеку от Нюрнберга, принадлежавший крестному Германа доктору Герману Эпенштейну – врачу еврею и любовнику его матери. Эта связь длилась до 1913 года, когда семья переехала в Мюнхен, где и умер отец Германа. Герман сохранил связь с крестным и всю жизнь чувствовал привязанность к Вельденштайну, где сам себе казался средневековым сеньором. Романтическая обстановка, видимо, внушила ему страсть ко всякого рода переодеваниям. Учился он посредственно, и в школе, и в частном интернате, однако все изменилось, когда его отправили в кадетский корпус в Карлсруэ, откуда в 1910 году он перешел в престижную школу Гросс-Лихтенфельде близ Берлина. Жизнь в качестве будущего прусского офицера нравилась ему безмерно, и форму он носил с гордостью. В 1911 году Геринг на «отлично» сдал экзамен на звание лейтенанта. В компании с друзьями совершил поездку по Италии и начал вести дневник. В Милане восхищался «Тайной вечерей» Леонардо, полотнами Рубенса, Рафаэля, Тициана, Беллини. Страсть к живописи сделала его одним из самых неутомимых и самых опасных в Европе коллекционеров.

В марте 1913 года Геринг сдал экзамены на аттестат зрелости и чуть позже – экзамен на офицерский чин. В январе следующего года был назначен лейтенантом в 4-ю роту 112-го баварского пехотного полка «Князь Вильгельм». В августе 1914 года его соединение стояло в Мулхаузе, неподалеку от французской границы. Герман довольно скоро удостоился Железного креста II степени, но уже в сентябре был отправлен в госпиталь в Метце, поскольку у него обнаружился суставной ревматизм. Госпиталь перевели во Фрибург-на-Бризгау, и здесь он свел знакомство с Бруно Лерцером, который посещал курсы авиаторов. Геринг решил последовать его примеру. Летом 1915 года он поступил в летную школу Фрибурга, сдал экзамены и в начале октября совершил свой первый полет. Ему пришлось сражаться с семью французскими самолетами, которые он сбил один за другим. Они с Лерцером скоро стали знаменитой парочкой; награды им вручал сам кронпринц. Геринг одержал еще немало побед в воздухе над французами и англичанами – над Верденом, Соммой и Эльзасом. О нем рассказывали легенды (многие довольно сомнительные). После поражения он отказался сдать свои самолеты врагу и привел их в Дармштадт. Потом он ненадолго приехал в Берлин, где остановился у другого знаменитого летчика Удета, после чего вернулся в Мюнхен к матери. Поскольку в Германии он оставался невостребованным, то решил попытать счастья в Скандинавии. И подал прошение о присуждении ему капитанского чина, обещанного еще во времена командования эскадрильей Рихтхофен. Положительный ответ пришел в июне.

Геринг отправился в Данию, оттуда – в Швецию, где завел множество друзей. В гостях у графа Эрика фон Розена он обнаружил множество камней с выгравированными на них свастиками; граф нашел их на острове Готланд. Там же Герман встретил свою будущую жену, графиню Карин фон Фок, по мужу фон Кантцов и мать маленького сына. Между ними завязался роман, длившийся 11 лет и вызвавший массу пересудов. Потом Карин развелась, но поженились они лишь в 1923 году – в январе в Стокгольме, в феврале – в Оберменцинге, близ Мюнхена. Между делом Герман поступил в университет, на факультет экономики и истории, но не сдал ни одного экзамена. Одной из причин этого послужило знакомство в 1922 году с Гитлером. Каждый нашел в другом именно то, чего ему не хватало: Гитлер – молодого уважаемого офицера, Геринг – преемника кайзера. Они обсудили, что нужно срочно делать, какие контакты завязывать. И скоро стали близкими друзьями. Гитлер поручил ему выполнять информационную работу в СА, руководство которой взял на себя в марте 1923 года.

Группа СА под командованием капитана Стрека существовала с лета 1920 года. Создавалась она для защиты мероприятий НСДАП против «марксистских нападок». При ней действовала секция физкультуры и спорта, в начале октября 1921 года получившая название «штурмового отряда» (Sturmabteilung, сокращенно SA). Вопреки своему официальному партийному статусу, группа подчинялась рейхсверу, поскольку набором в основном занимались люди из бригады Эрхардта (после путча запрещенной). Заправлял там бывший лейтенант флота Клинцш, помогали ему капитан Гофман и барон фон Киллингер.

Внедряя в СА Геринга, Гитлер стремился устранить влияние этих людей. Поначалу казалось, что это ему удалось, поскольку большая часть ставленников Эрхардта вышла из группы. Но оккупация Рура французами и бельгийцами, а затем разгоревшийся конфликт между Баварией и рейхом вынудили военные власти земли взять под контроль каждую организацию, способную быть полезной в сложившихся обстоятельствах Таким образом СА была сильно военизирована, назначено высшее командование, создан дивизионный штаб, определены пехотный и артиллерийский командиры. Бывшие кентурии сделались штурмовыми полками; появились роты пулеметчиков и артиллерийские полки. Все важные посты достались военным, а Гитлеру и его партии оставалось только «бить в барабан». Главный зачинщик этих пертурбаций Рем дергал за ниточки по заданию рейхсвера и «антиберлинских заговорщиков». Рем был капитаном Генштаба. Родился он в 1887 году в Мюнхене в семье инспектора железных дорог. Настоящий служака, с раннего детства он мечтал стать солдатом. Маленький, коренастый, во время войны он был трижды ранен и потерял половину носа. Весь мир он делил на солдат и гражданских: «Я солдат. И смотрю на мир глазами солдата». После войны он лез из кожи вон, чтобы получить важную государственную должность. В 1919 году присоединился к вольному отряду Эппа, потом стал заместителем начальника штаба 7-й дивизии рейхсвера. Прирожденный организатор, занимался созданием милицейских отрядов и устройством тайников оружия. С Гитлером его познакомил капитан Майр. Он был одним из немногих людей, с кем Гитлер был на «ты». Рем рано стал членом ДАП-НСДАП, с билетом за номером 623. Именно к нему обратился Гитлер, когда возникла надобность в охране.

В июне 1921 года правительство рейха издало указ о роспуске гражданской милиции. Рем моментально лишился всех своих военизированных организаций. Тогда НСДАП предложила ему место в СА. Но если Гитлер видел в СА инструмент для уличных потасовок и драк в помещении, Рем и люди Эрхардта расценивали группу как военную. Об этом несовпадении взглядов следует помнить, если мы хотим понять причину «ночи длинных ножей» (июнь 1934 года), когда группа СА была обезглавлена. Но в 1922–1923 годах Рем и Гитлер еще нуждались друг в друге.

В числе соратников первых лет необходимо назвать и Юлиуса Штрайхера, с 1923 года занявшего пост директора гнусной газетенки «Штюрмер», существовавшей за счет порнографического антисемитизма. Сын школьного учителя и сам учитель, он родился во Флейнхаузене, близ Аугсбурга. Во время войны служил в баварских частях в звании лейтенанта запаса и, несмотря на многочисленные нарушения дисциплины, получил два Железных креста – I и II степени. С наступлением мира принял участие в создании ДСП – Немецкой социалистической партии – и стал директором газеты «Немецкий социализм». Осенью 1921 года присоединился к Германской трудовой общине и переименовал газету в «Волю немецкого народа». В НСДАП вступил в октябре 1922 года. «Штюрмер» превзошел в низости и злобе даже «Остару» фон Либенфельса, которую Гитлер читал в Вене. Внешне Штрайхер выглядел отталкивающе – грубый, примитивный, но страшно энергичный. Многие члены партии просили Гитлера избавиться от него, но он их не слушал – методы Штрайхера казались ему действенными, а ярый антисемитизм последнего находил у него живой отклик.

Среди противников Штрайхера был аптекарь Георг Штрассер. Он родился в 1892 году в Нижней Баварии, в Гайзенфельде. Поступив волонтером в баварский артиллерийский полк, он заслужил два Железных креста – I и II степени. Затем присоединился к вольному отряду фон Эппа, где командовал штурмовым батальоном Нижней Баварии (его заместителем был Генрих Гиммлер, которого он в 1920 году пригласил вступить в Национал-социалистическую партию свободы). В НСДАП вступил в 1921 году и вскоре получил пост гауляйтера по Нижней Баварии. Этому представителю левого крыла партии предстояло сыграть видную роль после 1925 года.

Можно вспомнить еще множество персонажей. Например, военного фотографа Генриха Гофмана, который стал другом и фотографом Гитлера. Через него Гитлер в 1923 году познакомился в Байройте с Винифред Вагнер. Английская невестка мэтра завязала с Гитлером дружбу, от которой никогда не отрекалась, даже после смерти последнего. Также во время первой поездки в Байройт Гитлер свел знакомство с зятем Вагнера Хьюстоном Стюартом Чемберленом.

Круг его знакомств расширялся. Его принимал председатель правительства Верхней Баварии Густав фон Кар. Он встречался с Людендорфом, Вильгельмом Фриком – шефом политической полиции Мюнхена, симпатизировавшим НСДАП, шефом полиции Эрнстом Пенером. Все эти люди сослужили фюреру службу, когда началось его восхождение.

Краткий обзор самых близких к Гитлеру людей в первые годы его политической деятельности позволяет нам лучше понять его личность и дает представление об обстановке, в которой он начинал.

С большинством из них Гитлер знакомился в кафе – типично венская привычка. Первый круг составили люди, сильно отмеченные войной, для них она навсегда осталась «причиной всех вещей». Солдаты и офицеры, все они были люди закаленные, многие – горячие головы, не боявшиеся рисковать и не испытывавшие угрызений совести. Во второй круг вошли художники или неудавшиеся художники, мыслители или неудавшиеся мыслители, которых привлекал богемный образ жизни Гитлера; кое-кто из них купался в мистицизме, задававшем тон в «Туле». Третья группа была представлена социалистами-революционерами, которых светские связи Гитлера попросту шокировали. Но, если не считать Дрекслера и его друзей, среди них мелькало все меньше рабочих. Четвертый круг знакомых, гораздо более отдаленных, состоял из представителей национальной буржуазии, включая чиновников, мелких и средних промышленников и предпринимателей. Наконец, вокруг Гитлера вращалась – и это пятый круг – пестрая толпа недовольных всем на свете неудачников, привлекаемых «спектаклем», который он им показывал, и его обещаниями. Всех их объединял ярый национализм, пропитанный злобным антисемитизмом.

Осталось отметить всего одну особенность: только умение Гитлера четко разграничить эти круги позволило ему играть сразу несколько взятых на себя ролей – лидера, барабанщика, галантного кавалера и т. д., – при этом все время оставаясь центральной фигурой. Его личность немного напоминала калейдоскоп, каждому зрителю демонстрирующий новую картинку. Гитлер не только владел навыком разговаривать с людьми по-разному, он также имел множество лиц – приятеля, фронтового товарища, «маленького человека». Ему пока не хватало одного – респектабельной внешности, но для этого требовалось время. Но уже в эту пору он стал одеваться не так вызывающе и его манеры сделались менее неуклюжими.

Мюнхенский путч

После неудачной попытки поступить в венскую Академию изящных искусств, смерти матери и поражения в войне провал путча 1923 года стал четвертым событием в жизни Адольфа Гитлера, нанесшим ему тяжелую моральную травму. Из трех первых только в одном фюрер мог винить себя – он не смог посвятить себя архитектуре, потому что у него не было аттестата зрелости. Впоследствии он признавал, что таланта живописца у него не было, но хранил убежденность, что мог бы стать великим архитектором. Впрочем, он объяснял свой неуспех чужими происками – виноваты были несправедливое общество, режим Габсбургов и, конечно, евреи. В годы войны у него появилось много времени на раздумья, и он пришел к выводу: все зло – от ненавистного интернационализма. Пока он вместе с другими рисковал жизнью на войне, внутри страны действовали антинародные силы – марксисты и евреи, столкнувшие Германию в грязь и ставшие причиной ее военного поражения.

Начиная с Пазевалька, в его душе зрела глухая ненависть к предателям, желание покарать их и вернуть стране подобающее ей место. Он был такой не один. Правые националисты разделяли это устремление: демонтировать версальскую систему и вернуть Германии величие. Но, если между этими людьми не существовало принципиальных разногласий, они значительно расходились в понимании средств для достижения цели и выборе подходящего момента.

Мюнхенский путч похож на молнию, озарившую республику, разъедаемую разрушительными центробежными силами, и напоминал пародию на революцию, целью свергнуть правительство рейха или начать военную кампанию против французских оккупантов в Руре. Чтобы понять, как и почему вспыхнул Мюнхенский путч, необходимо проанализировать обстановку на трех разных уровнях – берлинская сцена, Бавария и Национал-социалистическая партия во главе с ее фюрером.

Общая обстановка

Оккупация Рура французами и бельгийцами 11 января 1923 года ускорила экономический, социальный, но главным образом финансовый кризис рейха. Чтобы надавить на Германию с выплатой задолженности по репарациям, президент Французского совета Реймон Пуанкаре решил занять Рур. Немецкий канцлер Вильгельм Куно – человек беспартийный, но пользующийся поддержкой «буржуазной коалиции», видел всего один выход из создавшегося положения – «пассивное сопротивление», то есть остановка производства в горнорудной и металлургической промышленности, а затем полное прекращение выплаты репараций (составлявших 132 миллиарда золотых марок), провозглашение незаконными всех указов, изданных оккупантами, и запрет выплачивать им пошлины и налоги. Французская инициатива сделала то, чего не могли добиться ни перемирие, ни Версальский договор, ни борьба за Верхнюю Силезию в 1919 году, – сплотила нацию в «священный союз». Даже так называемые веймарские партии – либералы, центристы и социал-демократы – осудили захватчика.

Однако за единым фасадом скрывались глубокие разногласия, продолжавшие отсекать левых от всех остальных партий. Синдикалисты и социалисты согласились с «пассивным сопротивлением» только ради того, чтобы воздвигнуть барьер на пути роста национализма; коммунисты поначалу придерживались своей прежней линии поведения: порвать с буржуазной политикой, заставить богачей выплатить репарации и с помощью СССР создать коалиционное рабочее правительство. В более конкретном плане они предлагали провести всеобщую забастовку. Но, так же как правых, их раздирали внутренние разногласия, которые с большим трудом пытался примирить Карл Радек – «око Москвы» в Берлине. Руководители партии выдвинули лозунг: «Бить Куно на Шпрее, а Пуанкаре – на Рейне». Позицию меньшинства высказала Клара Цеткин, представитель левого партийного крыла, феминистка и подруга Розы Люксембург: «Не завтра и не в светлом будущем, а уже сегодня, в бою с французским империализмом и немецким капитализмом, мы с непоколебимой верностью и неустанной энергией защищаем интересы великой нации трудящихся». Одновременно КПД попыталась перетянуть на свою сторону мелкобуржуазные элементы из реакционных и «фашистских» партий – этот термин как раз только что появился и имел большой успех. Попытки установить связь с французскими коммунистами не принесли результатов, с одной стороны, из-за отсутствия у французских рабочих интереса к Руру, с другой – из-за того, что немецким труженикам было слишком тяжело вести войну на несколько фронтов – во имя Интернационала, против французских захватчиков и против ежедневной нужды.

Но правые и центристские течения пассивное сопротивление должно было завести намного дальше, позволив наконец перейти к национальному возрождению, включающему в себя и укрепление военной мощи. По Версальскому договору армия Германии могла насчитывать не более 100 тысяч человек, но уже с 1920 года помимо регулярных войск начали создаваться отряды «черного рейхсвера». Их главным инициатором выступил генерал фон Зект.

С распространением кризиса в правых и ультраправых кругах, а также в армии все громче раздавались голоса в пользу диктатуры одного человека или директории. Военные видели в этой роли фон Зекта, в роли его помощников – группу экспертов и промышленников. Но «сфинкс», как его называли, стремился держать рейхсвер вне политики, сделав из него нечто вроде государства в государстве.

С момента вступления франко-бельгийских войск на территорию Рура численность немецких войск значительно выросла благодаря кредитам, открытым в рамках пассивного сопротивления. Армия получила 100 миллионов золотых марок и кредит на 300 миллионов для закупки оружия в Италии. Шла подготовка волонтеров, создавались отряды боевиков, способных вмешаться в дело в случае внутренних беспорядков; с 1923 года они превратились в отлично тренированные резервные части; формировались отряды обороны, призванные противостоять вторжению со стороны Польши или Чехословакии. От немецких земель требовали внести свой вклад в финансирование войск. Они реагировали по-разному, в зависимости от политической окраски местных правительств. Пруссия и Саксония, где правили социал-демократы, ответили отказом; Бавария дала положительный ответ.

Большинство населения воспринимало оборонительные мероприятия как предвестие новой войны, в том числе и потому, что сотрудничество между регулярной армией и нелегальными военизированными подразделениями вынуждало армию вступать на политическую арену. Фон Зект принял руководителей основных патриотических движений – генерала Людендорфа и Гитлера; судя по всему, их экстремизм не пришелся ему по душе. А вот встречаться с бывшим командиром знаменитого балтийского вольного отряда Росбахом он отказался наотрез. В конце концов Росбах очутился в Баварии, так же как капитан Эрхардт, чьи люди были замешаны в убийстве в 1922 году министра иностранных дел фон Ратенау, – он сам бежал из Лейпцигской тюрьмы до того, как его допросили. В сентябре 1923 года он командовал войсками на границе Баварии и «красной» Саксонии.

Экономическая и финансовая ситуация стремительно ухудшалась. Если в начале 1919 года инфляция имела свои положительные стороны, позволяя бороться с массовой безработицей, то теперь она достигла точки невозврата. Пассивное сопротивление обошлось в 3,5 миллиарда марок. В начале января 1923 года за доллар давали 7525 бумажных марок (курс на 4 августа 1914 года – 4,2 марки за 1 доллар); 1 февраля – 41 500 марок, 1 июля – 160 тыс. марок, 1 августа – 1 102 750 марок, 1 сентября – 91 724 250 марок. Даже самые дерзкие спекулянты, сколотившие себе на инфляции состояние, оказались под угрозой разорения. Цены окончательно сбесились, повсюду царили голод и безработица. В октябре – декабре 1923 года в стране насчитывалось 28,2 процента полностью безработных и 23,6 процента – частично занятых.

Нет ничего удивительного, что повсеместно вспыхивали беспорядки, особенно в крупных городах и на оккупированных территориях. Ситуацией немедленно воспользовались левые и правые экстремисты. Первые выступали против национализма, милитаризма и фашизма. Появились «пролетарские кентурии» – военизированные организации, в основном в Центральной Германии и в Рурской области. Прусский министр внутренних дел социал-демократ Зеверинг запретил их деятельность на всей территории страны. Правые экстремисты обрели второе дыхание. Немецкая партия свободы, основанная в декабре 1922 года, в феврале 1923-го поглотила Движение за великую Германию Россбаха, заткнув таким образом брешь, образовавшуюся в ноябре 1922 года в результате запрета Национал-социалистической партии в Пруссии, Бадене, Саксонии, Тюрингии и в Гамбурге. В день, когда французы входили в Рур, Петер фон Гейдебрек основал «Вервольф» («Оборотень») – группу из молодых солдат и ветеранов войны. Как и лига Оберланда, он занимался спортивным и нравственным воспитанием своих питомцев в духе volkishc – антикапиталистическом, антипарламентском и националистическом. Все эти движения открыто пропагандировали ненависть и отбрасывали всякую идею примирения между народами. «Ненависть у материнской груди. Ненависть в школе. Ненависть в церкви. Ненависть в казармах. Ненависть в сердцах. Ненависть в кулаках. Единая, великая, глубокая ненависть 75 миллионов немцев».

Перед подобными трудностями воля к сопротивлению выдохлась сама собой. В августе 1923 года кабинет Куно был замещен объединенным кабинетом под руководством Густава Штреземана – бывшего депутата от национал-либералов и президента ДВП. Возникла необходимость в правительстве «общественного спасения», поскольку к экономическим и финансовым неурядицам добавилась опасность отсоединения Рейнской области, Пфальца и даже Баварии.

Из ярого националиста Штреземан превратился в разумного социалиста. Он не видел иного решения, кроме как объявить 26 сентября 1923 года об окончании «пассивного сопротивления» и о вступлении в переговоры с Францией по поводу репараций. В июле 1924 года в Лондоне был заключен новый договор, ратифицировавший план Доса.

Финансовая катастрофа достигла кульминации; марка перестала быть конвертируемой. Центральный банк выпустил новую денежную единицу, обеспеченную золотом, – рентную марку.

Бавария

Приход к власти Штреземана и меры, предпринятые его правительством, послужили крайне правым предлогом для усиления смуты в Баварии. Возмущение баварцев достигло пароксизма во время «захвата Рура». Исключая сельских жителей, склонных к «бело-голубой» политике (цвета земли Бавария), население – мелкая и средняя городская буржуазия, широкие народные массы – высказывались за пангерманизм, расизм и антибольшевизм. Присутствовали и сепаратистские тенденции, поскольку баварская обособленность имела долгую историческую традицию. Самая мощная партия – БВП (Партия баварского народа), отпочковавшаяся от Католического центра, – призывала к федерализму; роялисты делали ставку на князя Зуппрехта Виттельсбахского, сына Людовика III. Большинство баварских политиков причисляли себя к «ячейке» немецкой буржуазии, призванной трудиться во благо возрождения рейха. Как мы уже имели возможность убедиться, эта земля стала прибежищем всевозможных экстремистов и врагов республики. В изобилии патриотических, военизированных и национал-активистских (термин, которым с одинаковым удовольствием пользовались и Эрнст Рем, и президент Баварского комитета Манфред фон Книллинг) движений следует выделить Ассоциацию патриотических организаций, лигу Оберланд и «Знамя рейха». По настойчивой просьбе Рема Гитлер после некоторых колебаний высказался за создание Трудового объединения патриотических боевых ассоциаций, чему посвятил длинную речь 19 апреля. В задачи объединения входило превратить Баварию в очаг немецкого возрождения посреди гнилого «марксистского рейха».

2 сентября движения, составлявшие ядро патриотических организаций, образовали Боевую лигу (Кампфбунд), впоследствии перешедшую под политическое руководство Гитлера и военное – подполковника Германа Крибеля. Наряду с этими крайне военизированными организациями существовала лига «Бавария и рейх», которую возглавлял доктор Питтингер. Исповедуя сепаратизм, она поддерживала тесные связи с австрийцами и французами, от которых получала финансовую помощь.

В подобной обстановке баварский правитель фон Лерхенфельд предпочел уклониться от исполнения закона о защите республике, принятого рейхстагом летом 1922 года и предусматривающего запрет на деятельность организаций, враждебно настроенных к республиканским институтам (вследствие чего в Пруссии и некоторых других землях была запрещена Партия нацистов – этот термин впервые появился в это же время). Напряженность между Баварией и рейхом немного ослабла в годы правления Куно, особенно после того, как Лерхенфельда сменил Киллингер. Куно даже нанес в Баварию визит, а один из его сотрудников встретился с Гитлером. Кроме того, оккупация Рура заметно изменила общий расклад. Отныне вопрос о противостоянии «националистическим элементам» больше не стоял на повестке дня, особенно с учетом того, что они пользовались поддержкой баварского шефа рейхсвера генерала фон Лоссова, с которым Гитлер регулярно виделся.

В конце 1922 года в Баварию перебрался Людендорф, что существенно укрепило позиции антиреспубликанских сил. Вокруг него формировалось ядро контрреволюции. В свою очередь, фон Зект прибыл в Мюнхен, чтобы лично убедиться в том, что здесь под видом «весенних сборов» вовсю идет повальная мобилизация. Он всецело одобрил меры, предпринятые фон Лоссовом ввиду укрепления рейхсвера, попутно дав совет не поддаваться ничьим влияниям. Он как в воду смотрел – если в намерения Гитлера отнюдь не входило уступить первую роль военным, он прекрасно понимал, что без поддержки армии не сможет ничего предпринять, и дальнейшие события показали, что в этом фюрер не заблуждался.

16 августа государственный секретарь рейхсканцелярии Гамм предупредил Штреземана, что формирование правительства может встретить в Баварии непредсказуемую реакцию:

«Подавляющее большинство населения Баварии видит в коалиции не прогресс, а препону к созданию энергичного национального правительства, составленного из сильных личностей и пекущегося об их политических и экономически интересах.

Кроме того, Гамм предвидел, что новый министр внутренних дел социал-демократ Зольманн не вызовет к себе симпатии, поскольку баварцы уверены, что он не понимает исторической природы немецких земель, крестьянско-буржуазного характера Баварии и ее христианской направленности».

Действительно, едва заняв свой пост, Зольманн составил пространный отчет, в котором перечислял «прегрешения» мюнхенского правительства. Он не только указывал на неисполнение закона о защите республики, но также подчеркивал, что баварское правительство всеми силами стремится выйти из-под контроля рейха. В качестве доказательства он приводил длинный список требований, оставленных Баварией без внимания; сообщал о продолжающейся деятельности чрезвычайных трибуналов (именуемых народными трибуналами), существование которых изначально допускалось только на время переходного периода. Кроме того, он обвинял баварцев в злоупотреблении параграфом 3 статьи 48 Веймарской конституции, дававшей немецким землям право в случае неминуемой угрозы самостоятельно предпринимать меры безопасности. Наконец, в Баварии не соблюдаются права человека, она стала «прибежищем политических преступников», явно стремится к автономии, если не полной независимости, тем самым противопоставляя себя рейху.

Во всем этом содержалась доля истины, как доказали последующие события: Гитлер захватил политическое руководство Кампфбундом и объявил о новых собраниях. Точно не известно, по какой причине – из боязни путча или вследствие отказа от пассивного сопротивления в Руре, – но 26 сентября баварское правительство объявило чрезвычайное положение, передав исполнительную власть фон Кару. Рейх ответил на это, объявив 27 сентября чрезвычайное положение на всей территории страны и вручив исполнительную власть министру обороны Гесслеру; в случае государственного кризиса судьбу рейха должен был взять в свои руки глава военной администрации генерал фон Зект. В тот же день «Фолькишер беобахтер» опубликовала статью, озаглавленную «Диктатура Штреземана – Зекта», в которой говорилось о том, что фрау фон Зект – обращенная еврейка. Это было первое звено в цепи событий, приведших к кризису.

Гитлер и НСДАП

Ко всеобщему изумлению, лидер НСДАП отказался присоединиться к единому фронту, выступившему с осуждением франко-бельгийского вторжения в Рур. 11 января, перед многочисленной толпой, собравшейся в цирке Кроне, он заявил, что следует поддерживать не лозунг «Долой Францию!», а лозунг «Долой ноябрьских преступников!». Поскольку пока нет оружия, чтобы воевать с Францией, следует вначале навести порядок внутри рейха. (Многие комментаторы увидели в этом заявлении признаки франкофилии Гитлера и подтверждение слухов о том, что он получал деньги из Франции. Несколько месяцев спустя Гитлер категорически опроверг эти слухи.)

Отказ поддерживать единый фронт был в первую очередь продиктован нежеланием Гитлера консолидироваться с теми, кого он почитал своими злейшими врагами, – марксистами и евреями, воплощением которых служила республика. С другой стороны, Ассоциация патриотических организаций представляла собой образование достаточно рыхлой структуры и без четкой политической программы – это была не партия, а некий сплав националистически настроенных группировок, лишенных единого руководства.

Гитлеру как никогда прежде требовалось доказать, что НСДАП – независимая сила, с которой необходимо считаться. В ноябре 1922 года он объявил, что в одной только Баварии в ней числится от 40 до 50 тысяч членов. Назначенный на 27–28 ноября съезд должен был подтвердить ее мощь.

На протяжении многих месяцев упорно циркулировали слухи о готовящемся путче. Баварское правительство, опасаясь, что Гитлер использует предстоящий съезд для его начала, запретило любые уличные манифестации. Гитлеру грозило потерять лицо перед членами партии и участниками штурмовых отрядов. Решение помог ему найти генерал фон Лоссов. Обеспокоенный волнениями в Мюнхене, он созвал своих офицеров для обсуждения положения дел. Многие из приглашенных, в том числе генерал фон Эпп, симпатизировали Гитлеру. Поэтому его тоже позвали на встречу, и лидер НСДАП в присутствии шефа баварской полиции дал честное слово, что никаких беспорядков на съезде не будет. Затем Гитлер вместе с Ремом отправился к главе правительства Верхней Баварии фон Кару, который пообещал ему свою поддержку. После этого он трижды побывал у префекта мюнхенской полиции Эдуарда Нортца и точно так же успокоил и его. Предполагалось, что пройдет 12 заседаний, все в закрытых помещениях. Попытка свести их число к шести провалилась в силу организационных причин. На Марсовом поле состоялось торжественное посвящение знамен. Гитлер произнес несколько речей, в которых высмеял правительство и всех тех, кто подозревал его в подготовке путча. Нацистам не нужен путч, заявил он, у них и так дела идут блестяще.

Отвергая идею присоединения к единому политическому фронту, Гитлер вовсе не отказывался от того, чтобы его штурмовые отряды проходили тренировку в казармах рейхсвера. Он даже съездил в Берлин, чтобы уговорить представителей других патриотических движений посылать своих людей в рейхсвер в рамках всеобщей мобилизации против Франции, проходившей под видом «весенних учений». Он соглашался сдать оружие, если рейхсвер выдвинет такое требование. Это и произошло 1 мая 1923 года.

В преддверии традиционных левых демонстраций Гитлер обратился к организациям Трудового союза с предложением подготовиться к этому дню. Он надеялся, что баварское правительство, опасаясь возможного путча, запретит левым партиям праздновать День труда. Правительство не поддалось на провокацию и санкционировало проведение демонстрации, ограничив шествие определенным районом города. Поэтому рабочая демонстрация прошла без всяких эксцессов в Терезенвезе. С другой стороны, фон Лоссов приказал представителям патриотических организаций сдать имеющееся у них оружие.

Таким образом, несмотря на речь Гитлера, произнесенную в цирке Кроне, этот день для него окончился неудачей. Геринг негодовал на фон Лоссова, обещавшего им свою поддержку и не сдержавшего слова, но Гитлер защищал генерала. Выяснилось, что накануне он получил письмо от министра обороны Гесслера, в котором говорилось, что члены рейхсвера не имеют права принимать участие в мероприятиях, проводимых политическими объединениями.

Рему в результате этого пришлось выйти из «Знамени рейха», передав свои полномочия капитану Зейделю. Кроме того, ему грозил перевод в Байройт, чего Рем не хотел, и он предпочел выйти в отставку.

Между тем Гитлер продолжал выступать с речами в Мюнхене и других городах, но с чуть меньшим апломбом. Обращаясь к своим слушателям, он подчеркивал, что им надо не искать человека, который спасет Германию, а ковать необходимый этому человеку меч. Несколько дней он провел в Берхтесгадене, в пансионе «Мориц», откуда его не без труда вытащили и уговорили вернуться в Мюнхен, чтобы принять участие в марше в память Альберта Шлагетера, 26 мая казненного французами за саботаж. Этот человек стал настоящим героем национал-социалистической пропаганды, и даже коммунисты в течение некоторого времени использовали «линию Шлагетера», играя на национальных чувствах немцев.

Новый всплеск активности Гитлера был вызван падением кабинета Куно и созданием Большой коалиции. В интервью, опубликованном 20 августа 1923 года, он предрек скорый крах нового правительства и назвал демократию «дурной шуткой». Днем позже он выдал Курту Лудеке доверенность, с которой тот отправился в Италию в качестве официального представителя НСДАП. В тот же вечер в цирке Кроне, где собралось от восьми до девяти тысяч человек, Гитлер произнес длинную речь, требуя установления диктатуры и яростно нападая на Куно и Штреземана. В следующем выступлении, прошедшем 6 сентября, он уверял аудиторию, что Германия стоит на пороге второй революции. Вопрос не в том, вещал фюрер, что станут делать Штреземан или Книллинг в Мюнхене, а в том, «когда это начнется». Выбора нет: или Берлин пойдет на Мюнхен, или Мюнхен должен пойти на Берлин. Большевистская Германия на севере и националистическая Бавария не могут сосуществовать бок о бок. 12 сентября он рассуждал о падении ноябрьской республики и «миссии» НСДАП, назвав ее армией освобождения новой Германии.

После публикации очередной статьи в «Фолькишер беобахтер» с критикой в адрес Штреземана и Зекта Гесслер потребовал, чтобы фон Лоссов закрыл газету. Тот попытался уладить дело миром, но не только не преуспел в этом, но и был смещен со своего поста.

Снятие фон Лоссова знаменовало разрыв между Баварией и рейхом. Мюнхенское правительство приняло решение взять под свое командование войска, размещенные на баварской земле. Вскоре войска рейхсвера вошли в Лейпциг, Мейсен и Дрезден. Восемь дней спустя социал-коммунистическое правительство Саксонии было низложено. 22 октября вспыхнуло коммунистическое восстание в Гамбурге. В Кобленце, Тревесе, Висбадене и Бонне путчисты захватили несколько общественных зданий. Социалисты предприняли попытку с помощью французов отделить Пфальц от Баварии. Начались волнения в Восточной Пруссии.

Политическая, военная и полицейская власть Баварии, представленная триумвиратом Кар – Лоссов – Зайссер, видела три вероятных сценария. Первый, максималистский, базировался на создании в Берлине директории под руководством Зекта; промежуточный предполагал поддержку правых и рейхсвера с целью подавления восстаний коммунистов и сепаратистов, а затем – создание директории; минималистский заключался в том, чтобы выжидать, сохраняя Баварию в качестве бастиона национализма до тех пор, пока не станет возможной реализация первого сценария. Но Гитлер признавал только первый вариант. 23 октября на собрании командиров штурмовиков он высказался с предельной ясностью: необходимо прямо поставить немецкий вопрос, отталкиваясь от Баварии, провозгласить создание освободительной армии и водрузить над Рейхстагом черно-бело-красное знамя со свастикой как символ борьбы против всего, что не является немецким. Согласно одному свидетельству, впрочем небесспорному, он якобы еще 10 марта 1923 года, во время встречи с фон Зектом, на вопрос генерала о том, как он отнесется к идее предложить всем чиновникам и военным дать клятву верности республике, ответил, что лично повесит всех членов правительства на фонарях перед Рейхстагом, после чего сожжет здание и возьмет в свои руки командование всеми рабочими. В таком случае нам больше не о чем разговаривать, якобы отвечал ему генерал. Кроме того, осенью Гитлер дал понять Кару, что он мог бы присоединиться к нему, если бы он направил свои силы не на борьбу с партиями, а на борьбу с Берлином. Во время путча фюрер еще раз подтвердил, что Бавария для него – не более чем трамплин для захвата власти в правительстве рейха. И если Кар еще не освободился от сомнений, он не намерен передавать ему в руки инструмент, над созданием которого бился последние четыре года.

Кар действительно сомневался, и причиной его колебаний была неясность по поводу того, как ко всему этому отнесется фон Зект. Поэтому он решил для верности направить в Берлин Зайссера. Перед отъездом к нему приходил Гитлер, предупредивший: если тот не привезет из Берлина окончательный ответ, он будет считать себя свободным от любых обязательств и предпримет меры, которые сочтет необходимыми. Его люди не желают больше ждать.

Между тем в Берлине положение изменилось. Напуганный коммунистическими и сепаратистскими выступлениями, Штреземанн решил договориться с Мюнхеном. Однако социал-демократы, недовольные вмешательством рейхсвера в дела Саксонии, проявляли к Баварии настороженность. Кроме того, они давили на Штреземана, надеявшегося в вопросе репараций получить поддержку американцев и англичан, чтобы он вступил в переговоры с Францией, в первую очередь по проблеме Рура, и 1 ноября выдвинули канцлеру ультиматум. Но рейхсвер, до последнего времени разделявший их позицию по Баварии, неожиданно сделал кульбит и отвернулся от них: «Если между генералами фон Зектом и фон Лоссовом и имелись трения, отныне следует считать их недоразумением. Начиная с 1 ноября взгляды фон Зекта полностью совпадают с взглядами баварских руководителей».

Судьба Большой коалиции решилась на заседании 2 ноября, где Штреземан отмежевался от социалистов. Гесслер высказался категорически против «возможной победы фашистского движения», назвав ее «великим несчастьем для Германии».

На встрече с шефом баварской полиции фон Зект уверил собеседника, что не намерен повторить печальный опыт австро-прусской войны 1866 года (Бавария тогда была союзницей Австро-Венгрии и вместе с ней понесла поражение) и не пойдет вместе с рейхсвером против Баварии. Что касается создания «национальной диктатуры, свободной от парламента и готовой к энергичным мерам против социалистической дряни», о которой говорил Зайссер, то генерал уверил, что это и его цель, хотя добиться ее осуществления в Берлине будем намного труднее, чем в Мюнхене, поскольку приходится придерживаться законных путей.

В письме к Кару, которое тот получил только 5 ноября, шеф военной администрации вспоминал их предыдущую встречу, оставившую у него впечатление их «полного согласия по многим фундаментальным вопросам». Фон Зект подчеркнул, что видит свой долг в том, чтобы превратить рейхсвер в средство поддержки власти рейха, а не какого-то конкретного правительства. Поначалу, указывал он, его питала вера в возможность обратить социал-демократию на благо народного дела, но последняя не оправдала его надежд, отказавшись воспринять идею перевооружения страны. То же самое касалось пацифистских и интернационалистских движений. «Поддержание единства рейха, возможность перевооружения, достойная внешняя политика, поддержка государственной власти» – такими были, по его мнению, главные задачи.

Ознакомившись с этой информацией, триумвират 6 ноября вновь созвал совещание патриотических организаций, пригласив и Кампфбунд, и обратился к ним с предостережением: не предпринимать никаких необдуманных шагов. Высказавшись в пользу создания директории, он предложил всем ждать 11 ноября.

Путч

Но Гитлер и его окружение не желали больше ждать. Они решили выступить 11 ноября и разработали план по подчинению своему контролю крупнейших городов Баварии, предполагающий захват вокзалов, почты, телеграфа, телефона и городских ратуш. Встал вопрос: зачем ждать 11 ноября, а не выступить 8-го, в пятую годовщину «преступной революции»?

Подробности путча представляются настолько невероятными, что вряд ли заслуживают интереса. Если бы не человеческие жертвы, можно было бы назвать его комедией ошибок, сюжет которой строится по принципу «вор у вора дубинку украл». Гитлер и несколько его приспешников ворвались в зал, где Кар произносил речь. Гитлер взобрался на стул и, призывая собрание к тишине, выстрелил в потолок из пистолета. Затем он перебрался на стол. В своем длинном пальто, под которым он носил черный жакет с прикрепленным к нему Железным крестом, он больше походил на официанта, чем на революционера. «Народная революция началась, – прокричал он хриплым голосом. – Вы окружены. У меня шестьсот вооруженных людей. Никто не выйдет из зала». Он также пригрозил, что на балконе второго этажа будет установлен пулемет. Действительно, в зал входил Геринг с несколькими вооруженными штурмовиками. Фюрер объявил низложенными правительства Баварии и рейха и добавил, что будут образованы временные правительства. Казармы рейхсвера и полиции заняты его людьми, сказал он, и солдаты, так же как полицейские, переходят под стяг со свастикой. Затем он безапелляционным тоном предложил фон Кару, фон Лоссову и фон Зайссеру перейти в соседнее помещение.

Свидетельства о том, что произошло дальше, расходятся в деталях, но совпадают в главном. Гитлер сообщил триумвирату, что бывший префект полиции Понер назначен министр-президентом Баварии с диктаторскими полномочиями; Кар становится регентом Баварского государства, он сам берет на себя руководство политическим департаментом рейха, а Людендорф принимает командование армией. Фон Лоссов назначается министром обороны, а фон Зайссер – шефом полиции. Напротив, относительно того, угрожал ли Гитлер собеседникам, точных сведений нет. По некоторым свидетельствам, он якобы заявил: «У меня в пистолете четыре патрона; три для вас, последний – для меня». Во время суда Гитлер отверг это обвинение, заявив, что в пистолете у него было семь патронов, так что он не мог произнести ничего подобного. Разумеется, его слова ничего не доказывают. Также остается невыясненным, в самом ли деле Кар ответил, что не боится смерти, или шепнул коллегам, что следует притвориться, что они принимают условия ультиматума. Все это как нельзя лучше иллюстрирует водевильный стиль этого, с позволения сказать, государственного переворота.

Между тем вскоре на месте появился Людендорф, за которым посылали. Он был не в курсе планов путчистов, но стал на их сторону. Под подобным давлением члены триумвирата согласились принять предложенные им посты, о чем было сообщено участникам собрания.

Приспешники Гитлера арестовали членов баварского правительства – Книллинга, Швейера и Мантеля. Рем со своими людьми занял здание военной комендатуры. Члены лиги Оберланд не смогли захватить здание казармы пехотных войск, больше им повезло с казармой инженерных войск. Школа пехотных офицеров перешла на сторону Гитлера.

Фюрер не скрывал радости: «Наконец-то я совершу то, что поклялся совершить пять лет назад, когда, слепой и искалеченный, лежал в военном госпитале: безжалостно покарать ноябрьских преступников и поднять из руин Германию». Гораздо позже, 9 ноября 1936 года, в одном из выступлений в Мюнхене он признал, что с 1919 по 1923 год не мог думать ни о чем, кроме государственного переворота.

Поскольку в городе у Рема возникли определенные проблемы, Гитлер поспешил к нему на помощь. Однако, вернувшись в Бюргенброй, он уже не застал здесь членов триумвирата, которых Людендорф отпустил, взяв с фон Лоссова честное слово, что они не станут предпринимать ничего против «народной революции». Слова своего тот не сдержал. Вместе с Зайссером он отправился прямиком к городскому коменданту генералу фон Даннеру. Уверенный, что Гитлер блефует, тот вызвал войска рейхсвера. Лоссов в свою очередь поехал в казармы пехоты, где встретился с офицерами, не пожелавшими подчиниться путчистам.

Точно не известно, в котором часу триумвират решил «показать спину», как выразился на суде Гитлер. Поскольку его предложения они приняли под явным давлением, возможны два объяснения. Фон Лоссов мог позвонить Зекту, которому кабинет, узнав о путче, вручил исполнительную власть, и тот посоветовал ему отмежеваться от заговорщиков. Вторая гипотеза предполагает, что триумвират, заручившись поддержкой офицеров Седьмого военного округа, самостоятельно принял решение обратить оружие против Гитлера. В Берлин звонили многие представители баварских властей, и всем им отвечали одно: поддерживать в городе порядок и ждать приказов из Берлина.

Как бы то ни было, в 2 часа 55 минут ночи прозвучало радиосообщение о том, что фон Кар, генерал фон Лоссов и полковник фон Зайссер решительно осуждают предпринятый Гитлером путч. Около пяти утра Лоссов отправил к Гитлеру подполковника Лойпольда с сообщением, что триумвират отказывает ему в поддержке. На суде Гитлер скажет, что не поверил ему, сочтя, что на фон Лоссова оказано давление. Никогда в жизни, восклицал он, я не поверю, что эти трое предали меня.

Гитлер и Людендорф, не имея точной информации о том, что происходит, до 11–12 часов следующего утра, решили, что должны действовать за пределами Мюнхена и привлечь на свою сторону общественное мнение. Есть предположение, что это решение принял Людендофр, заявивший: «Идем!» Это не имело особенных перспектив, но хотя бы давало возможность придать затее героический характер. Вспоминая заверения Лоссова, пообещавшего поддержку при условии, что вероятность успеха будет не ниже 51 процента, Гитлер высказался в том смысле, что настоящий стратег, даже зная, что обречен на провал или его шансы на победу не превышают трех процентов, все равно обязан действовать. Впрочем, он не сомневался: ни армия, ни полиция не посмеют стрелять в Людендорфа.

И они выступили. Гитлер – в плаще и неизменной велюровой шляпе – шагал впереди, бок о бок с ним – два знаменосца. За ними следовали Людендорф, Вебер, Граф и Шнойбер-Рихтер; колонны личной гвардии фюрера (ядро будущей СС), штурмовой отряд Мюнхена, члены лиги Оберланд, кадеты пехотной школы и члены НСДАП. На Мариенплац их встретила восторженная толпа. Они добрались до Фельдернхалле, и здесь пришлось остановиться перед тройным полицейским кордоном.

Внезапно раздался ружейный выстрел, за ним – залп. Участники шествия сплотили ряды. Шнойбер-Рихтер, смертельно раненный, упал, увлекая за собой Гитлера.

Граф попытался прикрыть его своим телом. Людендорф тоже упал. Геринг получил рану в бедро. Гитлеру, вывихнувшему в падении ногу, удалось доползти до своего старого автомобиля, брошенного поблизости, – в нем был запас перевязочных средств. Ему оказали первую помощь и не без приключений переправили на виллу в окрестностях города, в Уффинге. Он производил жалкое впечатление – сломленный человек, на грани самоубийства. Здесь его и арестовали и перевезли в Ландсберг, поместив в камеру номер семь, до того занимаемую убийцей Курта Айснера. Он больше не чувствовал себя вагнеровским героем, напротив, читая газеты, понимал, насколько он нелеп и смешон. Журналисты в один голос называли его предателем, не сдержавшим данного слова. Он отказался от пищи и пребывал в тяжелой депрессии.

Путч стоил жизни 16 из его соратников. Впоследствии их возвели в ранг мучеников, и в их честь 9 ноября ежегодно устраивался торжественный марш по Фельдернхалле. Кроме того, Гитлер посвятил им первый том «Майн Кампф». Многих других арестовали, кое-кому удалось бежать, в том числе Герингу – тяжело раненный, он укрылся в Австрии. Вывести главу НСДАП из летаргии, в которую он погрузился, пытались Дрекслер, лидер судетских нацистов Книрш и фрау Бехштейн – жена знаменитого фабриканта роялей и его страстная поклонница, но в конце концов разбить лед его молчания удалось заместителю генерального прокурора Гансу Эхарду. Его приходили навещать сестра Ангелика и друг Винифред Вагнер, приносившие ему подарки. Понемногу Гитлер пришел в себя и снова обрел способность читать и размышлять. Вскоре он уже пришел к убеждению, что его спасло Провидение. История повторялась: Фридриха Великого спасла смерть царицы Елизаветы, его самого и Германию – смерть Ленина. Советский Союз и коммунизм обречены на скорую гибель.

Избранная им линия защиты показывает, насколько тесно он связывал собственную судьбу с судьбой Германии. Преданная в 1918 году, она снова стала жертвой измены. Если бы триумвират не обманул его, если бы они двинулись на Берлин, вся страна присоединилась бы к ним и выгнала вон ноябрьских преступников. Как и во время политических выступлений, Гитлер сумел расположить к себе не только публику, но и судей, слушавших его со все большим снисхождением. 1 апреля, в день, когда выносили приговор, в зале, пестревшем принесенными женщинами букетами, буквально яблоку было негде упасть. Людендорф был оправдан, Гитлер – приговорен к пяти годам тюрьмы, из которых вычли шесть месяцев предварительного заключения. На краткий миг он снова впал в отчаяние, но быстро взял себя в руки и принялся работать над «Майн Кампф».

Пятилетие политической учебы завершилось. Гитлер больше не желал быть ничьим «рупором». Роль «барабанщика революции» его больше не устраивала – он хотел стать ее политическим лидером. Он был убежден: ему предстоит стать диктатором, в котором Германия нуждается, чтобы покончить с марксизмом. Он создан для политики, как птица для полета. До сих пор он думал, что использует Баварию как трамплин для освобождения рейха от беззаконного правительства. Отныне фюрер убедился: революция в одной отдельно взятой земле не поможет. Чтобы завоевать власть над Германией, необходимо действовать легальными методами. Он воспользуется для разрушения системы самой же системой.

1923 год и опыт путча показали, что объединяло и что разделяло правых консерваторов и правых радикалов. Консерваторы выжидали удобного момента, чтобы оказать на законную власть давление и заменить ее диктатурой, но не хотели действовать насильственными методами. Что касается Гитлера, то он рассчитывал начать именно с действий, если понадобится кровавых, в надежде, что остальное произойдет само собой. Но и те и другие мечтали о возрождении Германии.

Заслуживает упоминания и тот факт, что тактика, примененная Гитлером в 1923 году, впоследствии не раз использовалась вождем Третьего рейха. Так, он назначил начало путча на выходной день, когда все административные учреждения были закрыты. Он извлек из путча немало уроков: например, убедился, что нельзя рассчитывать на импровизацию. События 1923 года вскрыли ряд черт Гитлера, впоследствии ярко проявившихся, в том числе его неровный характер: вспышки гнева чередовались у него с моментами глубокого отчаяния – признак циклотимии. Во время процесса он то пытался разжалобить судей, то грубил им – в будущем он покажет себя человеком, легко подверженным слезливости, однако не останавливающимся ни перед каким преступлением (он уже успел высказаться в том смысле, что для него все средства хороши).

Мюнхенский период доказывает, что Гитлеру было в общем и целом все равно, какую юридическую форму примет государство (разумеется, исключая парламентскую демократию), лишь бы во главе ее стоял человек, наделенный безграничными полномочиями. По его мнению, и партия, и государство – суть инструменты, призванные «органично» меняться в зависимости от обстоятельств.

От противников и временных союзников Гитлера отличала политическая программа, а также видение мира. За 1919–1924 годы он приобрел существенный опыт, но его политические убеждения, в общем и целом сформировавшиеся, по некоторым пунктам еще должны были претерпеть некоторые изменения.

Глава пятая

Убеждения Гитлера

Базовые принципы

Как и всякий политик, Гитлер нуждался в платформе, в партийной программе. 25 пунктов программы НСДАП было недостаточно, поскольку она составлялась для широких масс и просто указывала общее направление. Позже он скажет, что для партии программа – то же, что «Символ веры» для Церкви.

Пребывание в тюрьме дало ему возможность изложить свои взгляды в первом томе «Майн Кампф», опубликованном в 1925 году. Второй том, написанный уже после выхода из тюрьмы, появился в 1927-м. Вначале он назвал свой труд «Четыре с половиной года против лжи, глупости и трусости». Но это название, прекрасно выражавшее желание автора оправдаться, не могло привлечь читателей. Точно не известно, кто подал Гитлеру идею «Майн Кампф», однако установлено, что у него была привычка заносить на бумагу свои мысли. Затем он двумя пальцами перепечатывал их на машинке или диктовал своему шоферу Морису. Когда в тюрьму Ландсберг попал Рудольф Гесс, он оказал Гитлеру бесценную помощь – принимал участие в выработке формулировок и писал под его диктовку. Окончательную доводку рукописи осуществили Ганфштенгль и член партии отец Бернхарт Штемпфль.

Первое издание «Майн Кампф» вышло в двух томах и стоило по 12 марок за том. В 1930 году вышло однотомное издание за 8 марок; темный переплет напоминал популярные издания Библии. В 1939 году тираж книги достиг 5 450 000 экземпляров, в 1943 – 9 840 000. Книга принесла автору баснословные прибыли; придя к власти, от отказался платить налог с авторского гонорара под тем предлогом, что как канцлер не получает жалованья.

Для анализа убеждений Гитлера, помимо книги, необходимо ознакомиться с его речами, статьями, застольными выступлениями, отчетами о его беседах с соратниками.

Логично сначала рассмотреть его взгляды на внутреннюю, а затем на внешнюю политику – в соответствии с этапами, которые он сам для себя определил: 1) привлечь на свою сторону массы; 2) поставить над ними партию; 3) законными методами прийти к власти; 4) запустить процесс «национальной революции» и упрочить государственный строй; 5) построить великую Германию; 6) установить свою гегемонию на континенте и добиться для Германии «жизненного пространства», в котором она нуждается; 7) превратить Германию в мировую державу; 8) завоевать власть над миром. Гитлер отдавал себе отчет, что его жизни не хватит для реализации всех пунктов программы, но хотел успеть хотя бы заложить ее основные вехи, оставив остальное будущим поколениям.

Таким образом, первоочередной задачей было завоевание и укрепление власти внутри страны. Между тем цели внешней политики должны были сыграть роль инструмента для решения задач политики внутренней, иными словами – цели и средства становились взаимозависимыми.

В их основе лежали три главных принципа: социал-дарвинистская теория борьбы между отдельными людьми и целыми народами; превосходство расы или национальной принадлежности над отдельным человеком; роль выдающихся личностей, обладающих даром предвидения.

Революции

Как мы видели, стремление заняться политикой появилось у Гитлера вследствие ноябрьских событий 1918 года. Что он вообще думал о революциях?

Он называл революцию Эберта «лимонадной» и пытался изгнать призрак второй революции, в результате которой Германия стала бы большевистской, – то же самое делал и сам Эберт, и многие социал-демократы, что не мешало Гитлеру именовать их «большевиками». Однако уже в 1921 году он заговорил о «так называемой революции» 1918 года, убеждая слушателей, что на самом деле это был всего лишь еврейский мятеж, путч, затеянный дезертирами. Позже он стал использовать термин «псевдореволюция», одновременно заявляя, что национал-социализм являл собой первое по-настоящему революционное движение в немецкой истории. Если бы это была народная революция, говорил он, она укрепила бы силы народа к сопротивлению; если бы это была социальная революция, она призвала бы к борьбе против капитализма; если бы это была республиканская революция, она защищала бы республику до последней капли крови. Если у республики были враги, то не потому, что кому-то не нравился конституционный строй, а потому, что она была основана на немецком унижении. В качестве доказательства последнего аргумента Гитлер часто сравнивал немецкие события 1918 года с провозглашением республики во Франции в 1870 году – республика не спасла французский народ от поражения, но помогла ему сохранить честь.

Он также упрекал ноябрьскую революцию в том, что она не привнесла в жизнь страны существенных изменений – ни в государственном устройстве, ни в экономике, ни в нравственных ценностях. Это была «революция биржевиков», сменившая людей, но не систему. Впрочем, полезную роль она сыграла, свергнув монархию и сделав таким образом первый шаг к настоящей революции, его собственной.

Чем же была для него настоящая революция? В 1920 году фюрер видел в ней лишь политическое измерение: резкая смена существующего режима, осуществленная меньшинством при поддержке большинства.

Только прочно укрепившись у власти, Гитлер расширил свое понимание революционных изменений, присоединившись к Геббельсу, который в марте 1933 года дал гораздо более широкое понятие революции. Революция, по его мнению, это в первую очередь торжество новой идеи.

Но одной идеи мало, нужны силы, чтобы протолкнуть ее в массы. В «Майн Кампф» Гитлер приводит пример русской революции и говорит, что волнения вызвали не теории Маркса и Ленина, а армия агитаторов, руководимых болтливыми демагогами. Поэтому он отдавал предпочтение речи перед письменными трудами.

Он признавал величие Французской революции 1789 года, хотя резко выступал против идей свободы, равенства и братства, по его мнению, внутренне противоречивых: равенство может быть установлено только силой, а в этом случае говорить о свободе не приходится. Разумеется, он также отметал идею прав человека.

Его оголтелый антисемитизм даже заставил Гитлера расценивать революцию 1789 года как попытку евреев «взбаламутить» часть буржуазии против аристократии; те и другие уничтожат друг друга, и евреи смогут установить собственное господство. Фокус не удался в силу отсутствия у еврейской общины подходящих лидеров. Единственной действительно важной заслугой французской революции стало то, что она произвела на свет Наполеона.

Фюрер постоянно возвращался к теме роли евреев в развязывании революций 1789, 1917 и 1919 годов в Германии. Еврей, утверждал он, встает во главе темных и забитых масс. Отличаясь умом, он направляет их борьбу против существующей власти и против Церкви. Наглядный тому пример – большевистская революция в России.

В более общем плане Гитлер ставил на одну доску революцию 1789 года и революцию национал-социалистов, поскольку последней предстояло положить конец «хаосу и беспорядку». Напротив, Октябрь 1917 года не отвечал нужным критериям, так как нарушил три установленных Гитлером фундаментальных принципа: вечной борьбы, расизма и роли личности. Вместе с тем фюрер не отказывался использовать некоторые приемы и методы, разработанные русскими революционерами. Он также внимательно изучал «Протоколы сионских мудрецов» и говорил, что врага надо бить его же оружием.

Таким образом, в качестве настоящих революций он признавал только три – 1789 года во Франции, 1917 года в России и революцию национал-социалистов, подчеркивая, что идеология двух первых должна быть заменена идеологией третьей. По поводу «фашистской революции» в Италии он не всегда придерживался одних и тех же взглядов. В 1922 году он восхищался Муссолини, сумевшим поднять меньшинство, одухотворенное священной национальной волей, даже предлагал создать в Германии националистическое государство по образцу фашистского. Он готов был взять в союзники «возрожденную» Италию и даже, ради этого союза, отказаться в ее пользу от юга Тироля. Год спустя он, сравнивая итальянское движение с немецким, указывал, что при множестве сходных черт в немецком движении превалируют националистические черты. Также во время судебного процесса Гитлер неоднократно упоминал Муссолини, всегда в положительном контексте. Однако он очень не любил, когда ему говорили, что он копирует итальянский фашизм и что нацистское приветствие «слизано» с фашистского. Он упрекал итальянский фашизм в недостатке радикализма и «революционной сознательности». Соглашаясь, что между фашистской и национал-социалистической революциями имеется идеологическое родство, он настаивал, что только национал-социалисты сумели проникнуть в тайну революции – именно их избрало Провидение, чтобы служить примером грядущим векам. После поездки в Италию в 1938 году и особенно во время войны его критический настрой усилился. Гитлер все чаще укорял итальянский режим в уступках влиянию прежних элит – королю, генералам, Церкви. По его мнению, Италия не была подлинно тоталитарным государством, а фашистским государством стала только наполовину. На месте Муссолини он ликвидировал бы Ватикан и уничтожил «мафию высших слоев общества».

После краха Муссолини Гитлер объяснял падение режима тем, что тот связал себя с крупным капиталом вместо того, чтобы решительно с ним порвать. Его антикапиталистические высказывания начала 1920-х годов отнюдь не носили характер конъюнктурных, но отражали его глубокое внутреннее убеждение, о чем мы еще будем говорить.

Что касается Франко и его режима, то после первых хвалебных отзывов он вскоре переменил свое мнение. Испанский генерал, по его мнению, был реакционером и «послушной игрушкой» в руках Церкви. Гораздо больше симпатии вызывали у фюрера испанские красные и, разумеется, фалангисты.

Все это доказывает, что Гитлер считал себя революционером, хотя видел в революции не столько одно решающее событие, сколько последовательность событий. Национал-социалистов он называл «революционными реформаторами». Его целью была длительная, почти вечная революция – перманентная, но осуществляющаяся поэтапно.

Социализм

Гитлер всегда проводил четкое различие между социализмом, с одной стороны, и марксизмом и большевизмом – с другой. К последним он также относил социал-демократов и коммунистов, не видя между ними большой разницы. Иногда он называл марксистскими буржуазные партии, признающие парламентаризм, демократию и интернационализм и отвергающие расизм. Основное его недовольство марксизм вызывал за то, что вместо «вечной борьбы» предлагал пацифизм, вместо расовых ценностей – интернационализм, а вместо роли личности – демократию.

Между тем слово «социализм» входило в название его партии. Как же он его понимал? В интервью американской газете в октябре 1923 года он дал на этот счет следующие пояснения. Социализм для него – это наука коллективного процветания, к чему коммунизм не имеет никакого отношения, равно как и марксизм, идеологи которого «украли» это слово, полностью извратив его смысл. Социализм – древняя арийская, даже германская традиция. Предки немцев, сообща владевшие землями, пеклись об общем богатстве. Марксизм же, это «еврейское изобретение», не имеет никакого права выдавать себя за социализм, который не отвергает ни частной собственности, ни роли личности, ни верности отчизне. Наш социализм, продолжал он, национальный. Мы требуем, чтобы государство удовлетворяло законным нуждам трудящихся классов, базируясь на расовой солидарности. Германизм и марксизм, так же как немцы и евреи, – это антиподы.

Первичным для Гитлера являлось понятие «народа». Социализм ратует за защиту его интересов внутри государства в соответствии с принципом: коллективный интерес выше частного. Национализм, со своей стороны, представляет интересы народа по отношению к зарубежным странам.

Согласно учению о «революционной реформе», социализм и экономика должны развиваться медленно, без уничтожения частной собственности, без ломки культурных и нравственных ценностей, отличающих европейцев от азиатов и представителей других рас. Впрочем, Гитлер не раз высказывал пожелание перетянуть на свою сторону марксистов, коммунистов и прочих сторонников интернационализма.

В другой раз он дал социализму несколько иное определение. Социализм – это этичное отношение ко всем, кто живет вместе в одном этническом или национальном пространстве. Ничего нового в этом определении нет – достаточно перечитать заповеди Христа и пророков. Первые христиане жили при социализме, но затем Церковь извратила идею христианского социализма. Миссия национал-социалистов в том и заключается, чтобы вернуть немецкому народу эти Божьи заповеди. Таким образом, с точки зрения Гитлера, социализм – явление не экономическое, а чисто политическое, даже религиозное.

В беседах с соратниками Гитлер говорил, что индустриализация постепенно стирает человеческую индивидуальность, но социализм образца НСДАП даст человеку возможность развития на расовой основе, то есть осуществит то, что оказалось не под силу марксизму, ленинизму и сталинизму.

В сравнении с отточенными формулировками Маркса эти высказывания представляются чрезвычайно туманными. Мы находим в них, помимо откровенных глупостей, некую смесь из воззрений социалистов-утопистов XIX века, а также некоторые понятия, близкие к современной теории «общего блага». Это лишний раз доказывает, что самоучка Гитлер был эклектиком.

Социальный вопрос и общество

Еще в Вене Гитлер смог воочию убедиться в том, какая бездна разделяла роскошь высшего общества и нищету рабочих. В своих послевоенных речах он не раз касался вопроса социальной справедливости, необходимых для этого реформ, в том числе аграрной и пенсионной. Характерно, что его внимание к самому многочисленному и самому обездоленному классу, как называл его Сен-Симон, проистекал в основном из его идей volkish: народ не может выжить, если не все его части здоровы. Народ – вот что интересовало его в первую очередь.

Как же он намеревался решать социальный вопрос? Следует заметить, что Гитлер действительно обратился к нему только во время Второй мировой войны, в связи с проблемой жизненного пространства. До того он в основном говорил об уничтожении классов и установлении равенства шансов. Однажды, выступая в Генштабе, он перечислил три главные задачи любой революции: 1) уничтожить сословные перегородки и дать каждому возможность социального восхождения; 2) обеспечить уровень жизни, гарантирующий даже самым бедным прожиточный минимум; 3) гарантировать каждому доступ к благам культуры.

Вполне очевидно, что на его взгляды оказал влияние собственный жизненный опыт. Человек скромного происхождения, он ратовал за социальное участие в жизни общества всех его здоровых элементов. Отсюда – разговоры о равенстве шансов, что для него вовсе не означало равенства людей. Ни о каком равенстве для «низших» существ – женщин и неарийцев – не могло идти и речи.

Центральную роль в реализации этой идеи были призваны сыграть школы, где каждый мог получить образование: каждому по способностям.

Какое значение Гитлер придавал общественным классам? Аристократия и крупная буржуазия, по его мнению, переживали период упадка. Именно они толкнули рабочих в объятия марксистов. Материалисты до мозга костей, они рассуждают исключительно в терминах экономики и не способны подняться до идеализма. Когда буржуазия рассуждает о национализме, повторял он, она думает только о собственных интересах. Вот почему 15 или 16 миллионов немцев отвернулись от национализма. У буржуазии и ее партий нет ни идеологии, ни программы, их цель – «спокойствие и порядок». Но создать новый без идей нельзя, даже располагая амбициями и деньгами. Но, что еще хуже, буржуазия культивирует трусость и бесхребетность. Любопытно, что подобные высказывания фюрер допускал не только в ходе публичных выступлений, что можно было бы объяснить демагогией, но и в личных беседах с самыми близкими соратниками.

Почему же он вступил в союз с этой упадочной силой? Потому что нуждался в поддержке военных и деловых кругов для быстрейшего осуществления своих экспансионистских планов. Кроме того, он считал, что из-за своей слабости буржуазия не представляет для него никакой угрозы.

Может быть, он чувствовал себя более близким к рабочим? Слово «рабочая» все-таки фигурировало в названии его партии. В 1934 году в беседе с поэтом Гансом Йостом фюрер признавался, что выбрал это слово потому, что хотел привлечь рабочие массы к националистическому движению. И действительно, нацистский режим сделал немало, чтобы повысить авторитет рабочих в обществе. По мнению Гитлера, рабочие представляли собой здоровую часть народа, не будучи затронуты ни вырождением, ни развращенностью. Отчасти тут сказалось презрение Гитлера к интеллигенции: однажды он заявил, что если доверить мир профессору, то через миллион лет он будет населен существами с огромной головой на тщедушном тельце.

Что касается среднего класса – лавочников, служащих, мелких торговцев – то они, по мнению Гитлера, составляли избирательную базу партии. На самом деле они мало его интересовали – он лишь умело эксплуатировал их страхи для увеличения численности партийных рядов. Все они были выскочки, годные лишь на то, чтобы облегчить социальный взлет рабочих.

Крестьянам в политических воззрениях Гитлера отводилась еще более скромная роль. Если он и вспоминал о них, то лишь в связи с политикой жизненного пространства.

Этот краткий обзор социально-политических взглядов Гитлера показывает, что, охотно заимствуя идеи в распространенных в его время учениях, он интерпретировал их по-своему и комбинировал таким образом, что в конце концов ему удалось выстроить довольно стройную схему даже из самых противоречивых посылок. Это позволило ему одновременно обращаться к самым широким кругам населения. Объединив две ведущие идеи XIX века – социализм и национализм, – Гитлер разработал стратегию, призванную покончить с раздроблением общества и его делением на левых и правых. Но в борьбе с этими двумя экстремистскими течениями он кончил тем, что создал новый экстремизм.

Кроме того, нам представляется, что, вопреки утверждениям ряда комментаторов, Гитлер вовсе не стремился к господству ради господства. У него было свое политическое видение мира, и именно его он и пытался реализовать.

Экономика

Довольно долго было принято думать, что Гитлер вообще не интересовался экономикой и ничего в ней не понимал. Однако нельзя отрицать, что в первые же годы своего существования национал-социалистический режим добился весомых экономических успехов – в то время, как остальные страны все еще пытались преодолеть последствия Великой депрессии 1919–1933 годов. Может быть, Германия просто раньше других прошла пик кризиса и поэтому оказалась в более благоприятном положении? Или сказался прагматизм, присущий Гитлеру?

Первое, что необходимо отметить, это глубокое презрение Гитлера к теоретикам экономической науки. После 1930 года он как-то заявил: достаточно было на 10 лет закрыть все экономические кафедры, чтобы континент вздохнул свободно.

Второе важное замечание: Гитлер был глубоко убежден в приоритете политики над экономикой, которая призвана играть второстепенную роль. Доверять управление страной экономисту, считал он, – ошибка, ибо государственное управление есть искусство, ему нельзя научиться, способность к нему – врожденный дар. «Государство, – пишет он в “Майн Кампф”,– не имеет ничего общего с тем или другим хозяйственным воззрением, с теми или другими формами хозяйственного развития. Государство отнюдь не является простым объединением экономических контрагентов, собравшихся воедино на определенной государственной территории с целью совместного выполнения своих хозяйственных задач. Нет, государство является совокупностью физически и духовно равных человеческих существ, совокупностью, ставящей своей задачей как можно лучше продолжать свой род и достигнуть целей, предназначенных ему провидением. Цель и смысл существования государства – только в этом, а не в чем-либо другом. Хозяйство является при этом только одним из многих подчиненных средств, необходимых для достижения указанных целей».

Как видим, Гитлер придерживался взглядов на экономику, прямо противоположных тем, что в 1920-е годы доминировали в США, где политика скорее «обслуживала» деловые круги и где господствовала идея процветания. Фюрер нападал на буржуазную идеологию, видевшую в экономике панацею от всех бед. Не только утопии марксистов привели рейх к краху, полагал он, но и вера в то, что экономика может служить фактором созидания и укрепления государственности.

Третий ключевой момент его рассуждений: слишком пристальное внимание к экономике становится фактором разъединения народа, потому что каждый начинает печься лишь о своих собственных материальных интересах. Только полное подчинение экономической деятельности контролю государства способно справиться с этим нарушением. Если в своей концепции социализма он ставил общественный интерес выше личного, то и в экономике государственный интерес считал более важным, чем частный.

Остается выяснить, какой тип экономики фюрер считал более подходящим – рыночный или управляемый? Специалисты не пришли к единому мнению по этому вопросу. Сам Гитлер не спешил по нему высказываться, особенно до 1933 года: с одной стороны, внутри НСДАП существовали расхождения, с другой – ему нельзя было портить отношения с деловыми кругами. Поэтому его молчание отчасти объяснялось тактическими соображениями. Однако нам представляется, что дело не только в этом. Судя по всему, у Гитлера просто не было на этот счет ясных убеждений. Социал-дарвинизм толкал его к приятию идеи свободной конкуренции, той самой, что защищали буржуазные политики. В то же время забота о социальной гармонии и приверженность примату политики склоняли его скорее к плановой экономической модели. Он пытался создать некий синтез того и другого, подобный синтезу социализма и национализма. С годами свободная экономическая конкуренция подвергалась с его стороны все более суровой критике, тогда как интерес к плановому хозяйству усиливался. Фюрер пытался построить экономическую систему, «альтернативную как капитализму, так и коммунизму, – это должна быть ни рыночная экономика, ни полностью плановое хозяйство». Ближе всего Германия подошла к реализации этой модели во время войны, когда было создано центральное плановое управление, а предприятия должны были отчитываться перед государством. В этот же период Гитлер все чаще восхищался Сталиным, который сумел избавиться от прежних элит и полностью перевести экономику на рельсы планового хозяйства.

Каким было отношение Гитлера к частной собственности? До сих пор считается, что он признавал частную собственность на средства производства и не поддерживал идею национализации. Однако и в этом вопросе он проявлял характерную для него двойственность.

Так, в программе НСДАП содержался пункт о необходимости национализации трестов и об аграрной реформе, служащей национальным интересам. Здесь же упоминался закон о безвозмездной экспроприации земель в общественных интересах и о запрете на куплю-продажу земельной собственности. В 1920 году Гитлер, высказываясь в пользу частной собственности, одновременно требовал национализации природных ресурсов, производства удобрений и химической отрасли, одобрял национализацию почтовой службы и железнодорожного транспорта и под влиянием Федера предлагал национализировать банки и крупную торговлю. В других своих речах он отвергал идею Маркса (на самом деле она принадлежит Прудону) о том, что всякая собственность есть воровство. Однако добавлял: капитал и экономика не должны образовывать государство в государстве.

Как мы увидим в дальнейшем, в 1925 году, после выхода фюрера из тюрьмы и восстановления НСДАП, у него возникли серьезные трения с левым крылом партии, в частности с братьями Штрассерами и Геббельсом. Последний, однако, пишет в своем дневнике, что после серьезных размышлений пришел к выводу, что их целью должен стать коллективизм, скрещенный с индивидуализмом. Все, что находится на земле и под землей, принадлежит народу, но производство как результат личных усилий должно принадлежать отдельным людям. Обобществлению должны подвергнуться лишь тресты, концерны и крупные предприятия связи.

Будущее показало, что после 1936 года направления экономического развития задавало исключительно государство. Предприятия лишь выполняли его заказы.

Еще одним предметом споров до сих пор остается отношение Гитлера к модернизации. Действительно ли он отвергал ее идею как ненужную? И правда ли, что бесспорная модернизация Германии в годы Третьего рейха осуществилась помимо его воли, так как он мечтал воссоздать в основном аграрную Германию? Разобраться в этом вопросе нам поможет анализ концепции жизненного пространства.

Жизненное пространство

Довольно долго считалось, что главными программными целями Гитлера были борьба с марксистами и евреями и завоевание жизненного пространства. Однако в 1970—1980-е годы некоторые историки пришли к выводу, что фюрер использовал эти цели лишь как инструмент в борьбе за власть. В плоскость реальности они перешли лишь тогда, когда возник риск того, что вечная мобилизация общества начнет выдыхаться.

Этот вопрос служит предметом спора, разделившего немецких историков в трактовке феномена гитлеровского нацизма. Корнями он уходит в глубокое расхождение в понимании немецкой истории и выражает нежелание признать, что весьма существенная часть немцев сыграли свою роль в приходе к власти и поддержке национал-социалистов. Почему такое большое число немцев потянулись к этому человеку и его партии нового типа? Кем был Гитлер – «рупором» идей и убеждений, имевших широкое распространение в обществе, которым умело манипулировали группы интересов внутри страны и за ее пределами? Или, напротив, ловким манипулятором, который под видом давно ожидаемого провидца расчетливо вел страну к революции невиданного дотоле масштаба? Частично ответить на эти вопросы нам поможет концепция жизненного пространства.

Сам термин жизненного пространства – Lebensraum – появился в речах и высказываниях Гитлера только после 1924 года. Следовательно, он стал плодом его размышлений в тюрьме Ландсберга. Он фигурировал в названии книги геополитика Ратцеля, имевшейся в тюремной библиотеке.

Вместе с тем, хотя сам термин еще не вошел в широкий обиход, идея немецкой колонизации на восток выкристаллизовалась еще в конце XIX века и завоевала множество сторонников.

В своем империалистическом варианте идея Lebensraum в значительной мере была ответом на проблему эмиграции и базировалась на сельском романтизме, отвергающем модернизацию и индустриализацию и настаивающем на «германском духе». Возникает вопрос: беря на вооружение концепцию Lebensraum, чем руководствовался Гитлер: идеологическими, тактическими или экономическими соображениями? Мечтал ли он возродить мифическое величие Первого рейха в его более или менее средневековом обличье? Использовал его в качестве инструмента национальной интеграции? Или стремился к завоеванию земель для решения проблемы перенаселенности? А может, надеялся с его помощью превратить экономику Германии в самодостаточный механизм, не зависящий от внешних воздействий?

Ответы на эти вопросы мы находим во второй части «Майн Кампф». Базовая посылка – количество ртов, которые нужно кормить, и пространство, имеющееся в распоряжении человека. Речь идет не только о сельскохозяйственных землях, но и о природных богатствах.

Итак, долг правительства – «восстановить разумное соотношение между численностью населения и площадью земель». В случае нарушения этого соотношения есть несколько путей выхода. Гитлер приводит четыре: искусственно снизить рождаемость; гармонизировать соотношение «территория – население» (так называемая внутренняя колонизация); проводить торгово-колониальную политику; силой завоевать новые территории. Разумеется, фюрер отдает предпочтение последнему. «Если говорить о правах человек, – пишет он, – то одним из основополагающих прав является война; она дает человеку землю, на которой он будет старательно и честно трудиться, чтобы у его детей была ежедневная пища».

Третий путь, по которому шел Вильгельм II и Веймарская республика, предусматривающий увеличение промышленного производства, экспорта излишков продукции и импорта сырья и продуктов, Гитлер отбрасывал. Во-первых, выгода стратегии мирного экономического завоевания иллюзорна, и Первая мировая война это доказала: в силу уменьшения рынков сбыта неизбежно возникает конфликт интересов. Кроме того, экономическая экспансия подразумевает модернизацию и, как следствие, разрыв между сельским хозяйством и промышленностью, неконтролируемый рост городского населения, бегство из деревень, одним словом, все то, что ослабляет крестьянский мир. Лучшим средством избежать этого является приобретение нового жизненного пространства. Как показал в своих работах Райнер Цительманн, было бы неправильно утверждать, что Гитлер стремился положить конец урбанизации Германии и превратить ее в сельскую страну. Концепция жизненного пространства нужна была ему для дискредитации политики мирной экономической экспансии и оправдания стремления к перевооружению Германии: «Народу необходимо оружие. Завоевание земли связано с насилием».

Он был убежден, что борьба неизбежна, что подвело его к еще одной «модной» со времен Первой мировой войны теме – автаркии. Учитывая ограниченный запас природных ресурсов в Германии, следовало добиться частичной автаркии, что позволит начать борьбу за жизненное пространство, в свою очередь способную привести к полной автаркии. В отличие от неоконсерваторов, Гитлер откровенно заявлял, что эта задача должна решаться насильственными методами.

Двумя державами, владевшими одновременно всем тем, чего так не хватало рейху – сельскохозяйственными землями, природными ресурсами и огромными рынками, – были США и Советский Союз. Получить это Германия могла только одним путем – путем вооруженной экспансии на Восток. «Европа, – заявлял Гитлер, – нуждается в российском хлебе, мясе, древесине, угле, железе и нефти, чтобы продолжать свою решительную борьбу против США». В 1931–1932 годы Гитлер подчеркивал, что Японии и Германии нужны природные ресурсы, чтобы освободиться от зависимости от мирового рынка и обеспечить свое национальное будущее. После первых побед на территории СССР он опять вернулся к этой теме. Ресурсы, захваченные в ходе войны, должны быть использованы для развития немецкой промышленности; в СССР будет проведена деиндустриализация; на завоеванных землях будут заложены новые города для немцев и родственных им народов, тогда как славяне будут низведены до положения рабов.

Таким образом, реализация идеи жизненного пространства должна была дать Германии промышленную и сельскохозяйственную базу, сопоставимую с США; кроме того, последовательно проводимая расовая политика позволит народам Европы не попасть под владычество США. Восхищаясь экономической и особенно технической мощью американцев, Гитлер жестоко упрекал их в отсутствии культуры. Известно восторженное отношение Гитлера к достижениям технического прогресса; он начал строить в Германии автобаны – в стратегических целях и для снижения безработицы, но также и потому, что был без ума от автомобилей; он мечтал, чтобы в каждой немецкой семье были всевозможные бытовые приборы, и стал первым из европейских политиков, использовавших для проведения избирательных кампаний самолет. В то же время уровень знаний не позволял ему правильно оценить значение многих изобретений, в том числе в области вооружений.

Довольно трудно с точностью определить причины негативного отношения Гитлера к модернизации. Он сам приводил всего две: пролетаризация масс и экологические последствия. В то же время, как мы уже показали, он не скрывал восхищения перед техническими новинками. Можно ли в таком случае причислить его к противникам прогресса, цепляющимся за старину, и апостолам иррационального мира?

Напомним снова: необходимо различать его убеждения и склонности и его умение эксплуатировать человеческие слабости. Для него не были секретом иррациональные побуждения людей, и он ловко их стимулировал при помощи символики, пробуждающей эмоции сродни религиозному рвению: песни, знамена и т. д. Но сам он не верил ни в какой мистицизм, не признавал религиозных обрядов, тем более – оккультизма. Это отличало его от Розенберга, Дарре и Гиммлера, исповедовавших темные учения о «кровной связи человека с почвой» и усердно посещавших общество «Туле». При этом Гитлер и не думал отдалять от себя этих людей, поскольку они представляли собой серьезное партийное течение, которым он умело пользовался.

Фюрер считал, что его мировоззрение представляет собой рациональную теорию, основанную на современной науке. Хотя национал-социализм считался «народным движением» с точки зрения организации, он ни в коем случае не был «культом», но политическим течением, базирующемся на расовых теориях. Поэтому у членов партии не существовало никаких культовых сооружений – лишь народные дома, места собраний и стадионы.

Гитлер был скорее «рационалистом», отталкивающимся от «научных» (впрочем, ложных) посылок, на основе которых он выстроил стройную и последовательную систему. В этой системе жизненное пространство являло собой необходимость для выживания немецкого народа как с точки зрения экономики, так и с точки зрения геополитики.

Завоевание жизненного пространство входило в одну из среднесрочных задач Гитлера. После ее решения он мог перейти к постановке более далеких целей, например достижению Германией статуса мировой державы, а затем и мировой гегемонии.

Раса

Хорошо известно, что ключевым элементом гитлеровской доктрины является понятие расы. Подобно концепции жизненного пространства, оно базируется на «научных знаниях», распространенных в то время. Как всегда, из всего прочитанного и услышанного в ходе всевозможных дискуссий, Гитлер запомнил лишь то, что служило подтверждением его убеждений и интуитивных догадок, нимало не смущаясь, если в процессе запоминания происходило извращение идей и понятий, вплоть до диаметральной противоположности.

Концепцию расы Гитлер почерпнул из трудов Гобино, Дарвина, Хьюстона Стюарта Чемберлена, Вильгельма Бёльше, а также из огромного числа националистических и антисемитских брошюр. Сказать точно, какие из них Гитлер читал, а какие нет, невозможно – в отличие от Гиммлера или Геббельса, он почти никогда не ссылался на свои источники, то ли потому, что не давал себе труда запоминать имена авторов, то ли потому, что хотел выдать почерпнутые у них идеи за свои собственные.

Главный его упрек к евреям заключался в их интернационализме и роли в развитии международного капитализма. 31 мая 1920 года фюрер выдвинул лозунг «Антисемиты всех стран, объединяйтесь!», переведя классовую борьбу в борьбу расовую. Чуть позже, 3 июля, он впервые употребил выражение «туберкулезная бацилла», сопрягав его со словом «паразитизм». В дальнейшем подобные «биологические» сравнения будут постоянно мелькать в его устных и письменных выступлениях, в том числе излюбленная им аналогия между евреями и сифилисом.

13 августа 1920 года он выступил с длинной речью на тему «Почему мы антисемиты?». Это был первый раз, когда он заговорил об «арийцах» и их достижениях. Именно арийцы, по его мнению, создали утонченную культуру в Египте, Персии и Греции. Напротив, евреи были напрочь лишены культуры: у них не было ни живописи, ни музыки, даже храмы им строили чужеземцы. Если для арийцев труд был нравственным долгом и общественным делом, то для евреев – карой за первородный грех, поэтому они видели в нем лишь способ удовлетворения эгоистических интересов; отсюда их материализм и поклонение мамоне (самая гениальная идея еврея Маркса – сплотить рабочих на борьбу с национальным капиталом для защиты интересов международного капитала); то же касалось и международной торговли. В этой же речи Гитлер провел четкое различие между национальным промышленным капиталом – продуктивным в силу связи с народом и государством, и биржевым капиталом – интернациональным и спекулятивным.

Впоследствии Гитлер развил идею о вмешательстве евреев в дела отдельных государств, начиная с Римской империи. «Паразитирующий» еврей внедряется в народ, портит чистоту его крови, а затем разрушает народную культуру. Разрушение государства, разрушение трудовой морали и разрушение народной души и народной чистоты – таковы три цели, преследуемые евреями. Не бывает хороших и плохих евреев – все они действуют исходя из интересов своей расы и своей крови.

Быть социалистом значит быть и антисемитом, поскольку социализм есть противоположность материализма и культа мамоны; социалист всегда поступает в согласии с нацией. Поэтому социализм, антисемитизм и национализм суть триединство. Долг партии – пробудить в каждом немце антиеврейский инстинкт, для чего требуется мощное движение, основанное на принципах «научного антисемитизма».

Нет сомнения, что в 1919–1924 годах Гитлеру удалось привлечь к себе внимание не в последнюю очередь благодаря антисемитским высказываниям. Чем же был для него антисемитизм – средством завоевания массовой популярности или важным элементом его расовой идеологии?

«Люди, не понимающие значения расовой проблемы, – пишет он в “Майн Кампф”,– уподобляются тем, кто хочет мопсам привить свойства борзых собак, не понимая того, что быстрота бега борзой собаки или особая понятливость пуделя являются свойствами, заложенными в их расе, а вовсе не чем-то таким, чему можно научить. Народы, пренебрегающие чистотой своей расы, тем самым отказываются и от единства душевной жизни во всех ее проявлениях. Недостаточная однородность крови неизбежно приводит к недостаточному единству всей жизни данного народа; все изменения в сфере духовных и творческих сил наших являются только производным от изменений в области расовой жизни.

Кто хочет освободить немецкий народ от чуждых ему влияний и пороков нынешнего дня, тот прежде всего должен освободить его от тех чуждых факторов, которые являются возбудителями всех этих пороков.

Пока мы не поймем до конца значения расовой проблемы, а стало быть, и значения еврейского вопроса, возрождения немецкой нации не будет».

Проводя аналогию между человеком и животным, он продолжает:

«Каждое животное спаривается только со своим товарищем по роду и виду. Изменить это могут только какие-либо чрезвычайные обстоятельства. Результатом этого заложенного во всей природе стремления к расовой чистоте является не только строгое отграничение отдельных рас друг от друга, но и известная однородность внутри каждой из них. Лиса всегда остается лисой, гусь – гусем, тигр – тигром и т. д.; разница тут может заключаться только в большей или меньшей выносливости отдельных экземпляров, в большем или меньшем уме, понятливости и т. д. Но никогда нельзя встретить лисы, которая обнаруживала бы какие-нибудь гуманные намерения по отношению к гусю, как никогда мы не встретим кошки, склонной к дружбе с мышами».

Далее следует такой вывод:

«Природа противится спариванию более слабых существ с более сильными. Но в еще большей степени противно ей смешение высокой расы с нижестоящей расой. Такое смешение ставит под вопрос всю тысячелетнюю работу природы над делом усовершенствования человека.

Из опыта истории мы видим тысячи примеров этого. История с ужасающей ясностью доказывает, что каждое смешение крови арийцев с более низко стоящими народами неизбежно приводило к тому, что арийцы теряли свою роль носителей культуры».

Впоследствии Гитлеру пришлось внести некоторые нюансы в эту «теорию». Так, он признал, что «чистой расы» не существует и что в Германии имеется несколько «расовых очагов»; потребуется немало времени, чтобы создать такую расу. На самом деле чем дальше, тем больше он отдалялся от примитивного «биологизма» – в отличие от того же Гиммлера. Оставаясь убежденным расистом, фюрер отказывался применять расовые принципы к немецкому народу, признавая необходимость кельтских, славянских и романских элементов. Он воспротивился созданию расовых комитетов, в чем его поддержал Геббельс, что вполне объяснимо: начни они применять свои критерии на практике, большую часть нацистских руководителей пришлось бы разогнать.

Поскольку высшей целью оставалось неоспоримое величие немецкого народа, следовало уничтожить всех его конкурентов: «Не может быть двух избранных народов. Мы – божий народ. Еврей – это насмешка над человеком. Евреи так же далеки от нас, как животные далеки от рода человеческого. Это не значит, что я называю еврея животным – он гораздо дальше от животного, чем мы, арийцы. Это существо, чуждое природному порядку, существо вне природы». Отсюда вывод: уничтожая евреев, фюрер восстанавливает природный порядок и возвращает смысл истории человечества.

Как видим, для Гитлера евреи были чем-то вроде «антирасы», полным антиподом всего позитивного. Все, что он ненавидел, в том числе в самом себе, немедленно проецировалось на евреев; любое несчастье – его личное или случившееся с Германией – автоматически вменялось в вину евреям. Текстов, подобных приведенным выше, можно обнаружить огромное количество; разумеется, мы не станем их здесь цитировать – они не представляют никакого интереса. Отметим лишь два момента. Обвиняя евреев в «паразитизме», Гитлер указывал, что они заставляют работать других. Между тем известно, что в тот самый период, когда он выступал с подобными заявлениями, сам он не проявлял особенного усердия к труду. Кроме того, он утверждал, что евреи – садисты: «имеется прямая связь между кровавыми мучениями других людей и наслаждением, доставляемым видом этих мучений их палачам». Как говорится, комментарии излишни.

Претендуя на «научное обоснование» антисемитизма, нацистское учение также использовало его в качестве инструмента подавления. Согласно оценкам самих идеологов нацизма, далеко не все немцы принадлежали к «чистым» арийцам. Чертами господствующей расы – мужественностью, отвагой, энергией – отличалось меньшинство. Остальные были «нечистыми» арийцами, не способными руководить другими, зато наделенными «женственными» свойствами, следовательно, склонными к подчинению.

Культ мужского начала и учение об «историческом меньшинстве» сыграли важную роль в становлении гитлеризма. Великие исторические события, вещал фюрер, творятся усилиями отдельных выдающихся людей, которую ведут за собой безвольную массу.

Кроме того, расовая теория сослужила нацистам еще одну полезную службу. С ее помощью они смогли избавиться от массы недостатков, объявленных «наследственными», – душевно больных, стариков, одним словом, козлов отпущения, представлявших собой лишние рты. С 1924 года в теоретическом арсенале Гитлера появляются такие методы, как стерилизация неизлечимо больных, эвтаназия, «дезинфекция» и так далее – примеры варварства, выдаваемые за гуманитарные акции. Именно это внутреннее убеждение в своем праве убивать и лежит в основе «психологии геноцида» и является отличительным признаком национал-социализма, выделяющим его на фоне других форм фашизма.

Наконец, расовая теория нашла себе применение в международной политике, поскольку, по мнению Гитлера, национализм как раз и состоял в том, чтобы обеспечивать защиту интересов народа на внешней арене.

Внешняя политика

Как мы уже говорили, в 1919–1924 годах Гитлера больше заботили проблемы внутри страны, однако основные элементы его внешней политики прослеживаются уже в выступлениях этой поры.

Слово «большевик» он считал синонимом слову «еврей». В пространной речи «Почему мы антисемиты?», произнесенной 13 августа 1920 года, он особенно настаивал на том, что в России погибло 300 тысяч человек и среди них – ни одного еврея, тогда как революционное правительство на 90 процентов состояло из евреев. 28 июля 1922 года он уже говорил о 30 миллионах жертв, казненных и замученных в России, а также умерших от голода. В других его речах регулярно возникала тема разрушения культуры различных стран силами евреев.

Эти соображения подвели его к выводу о том, что следует ограничить интересы рейха пределами континента, дабы не вступать в конфликт с англичанами, но постараться «натравить» Англию на Россию. Англия, убеждал он, не может желать ослабления Германии, поскольку это будет означать возвышение Франции, в результате чего британцам достанется лишь третье место. Франция, по его мнению, станет на сторону большевиков, с которыми немцы борются на своей территории. Поэтому следует искать союза с Италией, для чего необходимо решение тирольского вопроса. Приход к власти Муссолини укрепил в нем эту решимость, добавив к ней идеологическое измерение.

Относительное охлаждение между Англией и Францией в результате оккупации Рура подвело Гитлера к мысли о том, что союз с Англией не только желателен, но и возможен. Начиная с 1923 года он все чаще упоминал знаменитую британскую политику равновесия и подчеркивал якобы исторически существующую франко-английскую вражду.

Именно в этот момент произошло слияние идеологии со стремлением к достижению политической мощи. Если первая ставила своей целью уничтожение врага в лице марксистов и евреев, то второе обратилось в радикальный вариант немецкого империализма, основанного на «политическом расчете». По мнению историка Куна, сама идея экспансии на восток явилась лишь следствием выбора в пользу «английского варианта».

Дипломатия Вильгельма II вызывала в нем резкую критику: «Немецкая политика заключения альянсов была в той же мере бессмысленной, в какой и опасной», – пишет он в «Майн Кампф», имея в виду, в частности, отношения с Австро-Венгрией. Анализируя возможности достижения равновесия между численностью немецкого населения и занимаемым пространством и приходя к выводу о необходимости завоевания новых территорий, Гитлер уточняет, что подобная политика должна найти применение «не где-нибудь в Камеруне, а почти исключительно в Европе». Рейху давным-давно следовало заняться этим, не брезгуя ради достижения цели никакими союзами:

«Приняв решение раздобыть новые земли в Европе, мы могли получить их в общем и целом только за счет России. В этом случае мы должны были двинуться по той же дороге, по которой некогда шли рыцари наших орденов. Немецкий меч должен был бы завоевать землю немецкому плугу и тем обеспечить хлеб насущный немецкой нации.

Для такой политики мы могли найти в Европе только одного союзника: Англию.

Только в союзе с Англией, прикрывающей наш тыл, мы могли бы начать новый великий германский поход. Никакие жертвы не должны были показаться нам слишком большими, чтобы добиться благосклонности Англии. Мы должны были отказаться от колоний и от позиций морской державы и тем самым избавить английскую промышленность от необходимости конкуренции с нами.

Только полная ясность в этом вопросе могла привести к хорошим результатам. Мы должны были полностью отказаться от колоний и от участия в морской торговле, полностью отказаться от создания немецкого военного флота. Мы должны были полностью сконцентрировать все силы государства на создании исключительно сухопутной армии».

Во второй части «Майн Кампф», написанной после выхода из крепости Ландсберг, он снова возвращается к теме возможного союзничества с Италией и Англией:

«Мы, национал-социалисты, совершенно сознательно ставим крест на всей немецкой иностранной политике довоенного времени. Мы хотим вернуться к тому пункту, на котором прервалось наше старое развитие 600 лет назад. Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и на запад Европы и определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке. Мы окончательно рвем с колониальной и торговой политикой довоенного времени и сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе. Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены».

Восстановление границ 1914 года – политическое безумие, поскольку эти границы не представляли ценности для будущего немецкой нации. Вместо защиты границ следует подумать о расширении жизненного пространства:

«Прежде всего тут важно то, что сближение Германии с Англией и Италией никоим образом не приводит к опасности войны. Единственная держава, с которой приходится считаться как с возможной противницей такого союза, – Франция – объявить войну была бы не в состоянии. Это дало бы Германии возможность совершенно спокойно заняться всей той подготовкой, которая в рамках такой коалиции нужна, дабы в свое время свести счеты с Францией. Ибо самое важное в таком союзе для нас то, что Германия не может тогда подвергнуться внезапному нападению и что, наоборот, союз противников распадается, т. е. уничтожается Антанта, из-за которой мы претерпели бесконечно много несчастий. Заключение такого союза означало бы, что смертельный враг нашего народа – Франция – сам попадает в изолированное положение».

Рассуждал он и о будущем:

«Нам нужна не западная ориентация и не восточная ориентация, нам нужна восточная политика, направленная на завоевание новых земель для немецкого народа. Для этого нам нужны силы, для этого нам нужно прежде всего уничтожить стремление Франции к гегемонии в Европе, ибо Франция является смертельным врагом нашего народа, она душит нас и лишает нас всякой силы. Вот почему нет той жертвы, которой мы не должны были бы принести, чтобы ослабить Францию. Всякая держава, которая, как и мы, считает для себя непереносимой гегемонию Франции на континенте, тем самым является нашей естественной союзницей. Любой путь к союзу с такой державой для нас приемлем. Любое самоограничение не может показаться нам чрезмерным, если только оно в последнем счете приведет к поражению нашего злейшего врага и ненавистника».

Некоторые представители правых кругов, а также левое крыло НСДАП предлагали Гитлеру рассмотреть возможность заключения союза с Россией, но он решительно отмел ее, прежде всего из военных соображений:

«Ведь вся борьба разыгралась бы не на русской, а на германской территории, причем Германия не могла бы даже рассчитывать на сколько-нибудь серьезную поддержку со стороны России.

Прибавьте к этому еще тот факт, что между Германией и Россией расположено польское государство, целиком находящееся в руках Франции. К этому, однако, надо еще прибавить следующее.

1. Современные владыки России совершенно не помышляют о заключении честного союза с Германией, а тем более о его выполнении, если бы они его заключили.

Нельзя ведь забывать и того факта, что правители современной России это – запятнавшие себя кровью низкие преступники, это – накипь человеческая, которая произвела дикую кровавую расправу над миллионами передовых интеллигентных людей.

2. Германия также не избавлена от той опасности, жертвой которой пала в свое время Россия. Русский большевизм есть только новая, свойственная XX веку попытка евреев достигнуть мирового господства».

Наконец, Гитлер рассматривал идею объединения с освободительными движениями других стран. По его мнению, ее инициаторами выступали представители ряда Балканских государств, а также Египта и Индии, которых он называл «тщеславными болтунами». Как «германец», он предпочитал видеть Индию под английским владычеством, чем под чьим-либо еще. Как «расист», он не собирался связывать судьбу своего народа с судьбой «угнетенных наций», принадлежащих к «низшей расе».

Вся вторая часть «Майн Кампф» посвящена объяснению вопроса, почему Гитлер готов пожертвовать южным Тиролем. По сути, это – программа внешней политики. Критикуя политику Второго рейха, он подчеркивает, что выступает в качестве фюрера НСДАП, которому «предстоит творить историю». Фюрер горько сожалеет, что после Бисмарка в Германии больше не было настоящего мастера «политики возможностей», как не было и по-настоящему великих целей. Он грубо высмеивает сторонников европейского единства, утверждая, что, прежде чем объединяться, государства должны достигнуть равной расовой чистоты и перейти на один язык. Этот процесс займет века, но задача НСДАП в том и состоит, чтобы подготовить Германию к великой миссии главы европейских народов.

Государство

Государство для Гитлера – как и партия, как и экономика – всегда было лишь средством для увековечивания «расы» и создания новой империи германской нации.

Из осторожности он избегал четких высказываний на эту тему, изложив их только в своем завещании. Так, в 1920 году он говорил, что не имеет предпочтений ни перед монархией, ни перед республикой и что выбор формы правления должен зависеть от конкретных обстоятельств. Главное, чтобы у правительства была сильная власть. Впоследствии он все же начал склоняться к преимуществам республиканской формы правления.

О роли государства Гитлер рассуждает в обеих книгах «Майн Кампф».

«Лишь та государственная власть, – пишет он в первой, – имеет право на уважение и на поддержку, которая выражает стремления и чувства народа или, по крайней мере, не приносит ему вреда.

Не может быть государственной власти как самоцели. В этом последнем случае любая тирания оказалась бы в нашем грешном мире навеки неприкосновенной и освященной.

Когда правительственная власть все те средства, какими она располагает, употребляет на то, чтобы вести целый народ к гибели, тогда не только правом, но и обязанностью каждого сына народа является бунт».

Очевидно, что он имел в виду веймарский режим и отстаивал свое право на революцию – придя к власти, Гитлер заговорит совсем по-другому. Что касается средств борьбы, то он не скрывал своей решимости прибегнуть к любым из них:

«Борьба будет вестись «легальными» средствами лишь до тех пор, пока правительство держится легальных рамок, но движение не испугается и нелегальных средств борьбы, раз угнетатели народа также прибегают к ним».

Еще нагляднее программный характер его высказываний о государстве проявляется во второй книге. Прежде всего Гитлер указывает на то, что «буржуазный мир ныне под словом «государство» разумеет совершенно различные вещи, что единообразного определения понятия «государство» нет среди них самих, да и быть не может». Затем указывает на существование трех концепций государства. Сторонники первой считают: «Раз перед нами факт существования такого-то государства, то уже одного этого достаточно, чтобы данное государство считать священным и неприкосновенным». Чтобы подкрепить эту нелепую идею, на первый план выдвигают собачью преданность так называемой идее «государственного авторитета». По мановению палочки эти люди превращают простое средство в самостоятельную цель. По их мнению, оказывается, что не государство существует для того, чтобы служить людям, а люди существуют для того, чтобы бить земные поклоны перед авторитетом государства, включая сюда самого последнего чинушу, тоже воплощающего этот «авторитет». Гитлер решительно не согласен с этим подходом, предполагающим «обожествление» государства.

Ко второй группе он относит тех, для кого «государственная власть не является единственной и исключительной целью существования государства. Они выдвигают сверх того еще критерий благополучия подданных». Сторонники этой концепции принадлежат к средней буржуазии и ратуют за либеральную демократию.

Наконец, представители третьей группы, наименее многочисленные из всех, видят в государстве уже «средство к завоеванию определенных политических позиций для народа, объединенного одним языком и являющегося главным носителем государственной идеи». Их ошибка в том, что они уповают на язык, через влияние которого «рассчитывают добиться расширения территории и увеличения политической власти своего государства». Это в корне неверно, потому что «народность или, лучше сказать, раса определяется не общностью языка, а общностью крови». Для этой третьей группы «государство тоже до известной степени является еще самоцелью; в сохранении данного государства группа эта тоже видит высшую задачу человеческого бытия».

«Самые крайние логические выводы из этих неверных взглядов на сущность и цель государства, – продолжает он, – сумел сделать еврей Карл Маркс. Буржуазный мир сам своими руками оторвал идею государства от идеи расы и только открыл этим ворота тому учению, которое отрицает уже само государство как таковое». И Гитлер делает вывод: «Вот почему первейшей обязанностью нашего движения, покоящегося на общенародническом миросозерцании, является забота о том, чтобы было создано наконец единство взглядов на цель и сущность государства. Правильный принципиальный взгляд на государство заключается в том, что государство является не целью, а средством к цели».

Позже, в 1930 году, во время суда над тремя офицерами рейхсвера, симпатизировавшими партии Гитлера, он заявил: «Когда мы получим на то конституционное право, мы придадим государству ту форму, какую сочтем необходимой».

Разумеется, под «необходимой формой» он имел в виду отнюдь не парламентский строй. По его мнению, у парламентаризма четыре главных недостатка: принцип большинства, политика ростовщичества, плюрализм и демократия как форма власти капитала и выражение упадка и слабости.

Нападая на принцип большинства, он не скрывал своего презрения к массам и превозносил роль активного меньшинства, особенно – роль отдельной личности: «Масса есть собрание посредственностей. Сто слепцов не стоят одного провидца, тысяча трусов – одного героя, сто тысяч парламентариев – одного государственного деятеля».

Кроме того, Гитлер разоблачал продажность парламентариев и их зависимость от лобби. Добившись власти, он планировал установить независимость государственных чиновников и членов партии от экономических факторов.

Придя к власти, Гитлер по-прежнему продолжал бичевать парламентскую демократию как «один из самых ярких симптомов упадка человечества». 15 января 1936 года он похвалялся: «Мы побили наших соперников-демократов на их собственном поле».

Но какое же государство он стремился создать вместо Веймарской республики? Сильное и централизованное. «У нас не будет никаких решений по большинству голосов, а будут только ответственные личности. Слову “совет” мы опять вернем его старое значение. Конечно, у каждого деятеля должны быть свои советчики, но решать он должен сам один. Начиная с общины и кончая главными руководящими органами государства, нигде не будет представительных органов, которые что бы то ни было решали бы по принципу большинства». Политическую систему он намеревался строить по принципу организации прусской армии. Парламент оставался, но с правом совещательного голоса, равно как и палаты – политические и профессиональные сословные. Над ними стоит сенат, но «ни в палатах, ни в сенате никогда не будет никаких голосований. У нас будут только работающие учреждения, но не голосующие машины».

Чтобы прийти к подобным результатам, недостаточно теории и юридических мер. Понадобится «влияние партии, питаемой этими идеями и носящей в себе зерно будущего государства». И добавлял, имея в виду НСДАП: «Осуществить такой великий переворот будет по силам такому движению, которое само уже будет построено в духе этих идей и тем самым само явится прообразом грядущего государства».

Размышлял он и о форме государства. Из двух возможностей – федеральное или централизованное – его предпочтением, разумеется, пользовалась вторая. «Для нас, национал-социалистов, государство, как мы уже не раз говорили, является только формой. Самое же существенное для нас – его содержание, т. е. интересы нации, народа. Отсюда ясно, что, с нашей точки зрения, суверенным интересам нации подчиняется все остальное. Отсюда ясно также и то, что ни объединенное государство в целом, ни тем более отдельное государство внутри нации не могут быть для нас фетишами». Между тем, несмотря на подобные заявления, в годы Веймарской республики он крайне негативно отзывался о поползновениях рейха посягнуть на привилегии отдельных земель, как в отношении национализации предприятий, так и в отношении их суверенных прав, объясняя эту позицию нежеланием поддерживать «еврейско-демократический режим».

Оказавшись у власти, Гитлер не жалел усилий, создавая централизованное государство, нимало не заботясь о том, чтобы юридически оформить его прерогативы. «Не следует, – поучал он, – впадать в ошибку, допускаемую всеми этими адвокатами и крючкотворами, полагающими, что жизнь можно подчинить конституции и уставам». Главное – сохранить революционный порыв, не лишиться его «созидательной силы».

С другой стороны, он нуждался в элите – том самом активном меньшинстве, с помощью которого добьется своих целей. «Я поручил товарищам по партии определенную работу. Если они с ней справятся, значит, они на своем месте. Если нет, мы их заменим. Если не найдется никого подходящего, это будет признаком незрелости идеи. Существует математическая закономерность между проблемами и людьми, способными их решать». Таким образом, мы видим, что Гитлер проявлял интерес к форме нового государства, хотя уже в марте 1935 года издал указ о запрете любых дискуссий на эту тему.

Как мы показали, политические, экономические и социальные взгляды Гитлера сформировались под влиянием избирательного изучения истории.

В том, как он выстраивал свою «провидческую» систему, прослеживалась некая внутренняя логика. В его программе «модные» в то время идеи соседствовали с призывами, направленными на удовлетворение невысказанных желаний народных толп. Почему он победил? Благодаря несомненному ораторскому таланту, а также благодаря редкому в те времена дару манипуляции рекламными технологиями. Гитлер ринулся в бой за власть. Как он сам не раз заявлял, одних идей было мало, требовались агитаторы и пропагандисты. Но еще больше требовалась кризисная обстановка, играя на которой НСДАП смогла бы обойти другие партии и движения.

Глава шестая

Корни нацистского режима

Общий контекст

Большинство исследователей различают три периода в короткой истории Веймарской республики: период экономических, финансовых и политических трудностей (1918–1924), период расцвета (1925–1929) и период упадка (1929–1932).

Трудности продолжались до Лондонской конференции лета 1924 года, после чего было достигнуто соглашение о снижении размера репараций и выпущена новая денежная единица. В 1925 году в Локарно было подписано соглашение о незыблемости западных границ рейха, в 1926 году Германия вступила в Лигу Наций. В том же году был заключен дружественный договор с Советским Союзом.

Эта «передышка» явилась результатом усилий, главным образом, Бриана и Штреземана. Сторонники сближения между Германией и Францией, оба вызывали ярую ненависть националистов. Несмотря на подъем США, Европа все еще оставалось ключевой фигурой мировой политической доски, и мир в этом регионе в большой мере зависел от франко-немецких взаимоотношений. Но если стремление Франции к гегемонии шло на убыль, в том числе под влиянием Великобритании, то желание Германии встать в один ряд с великими державами, напротив, только усиливалось.

Внутренняя обстановка в стране к 1925 году стабилизировалась благодаря притоку немецких и иностранных капиталов и росту экспорта, за счет которого покрывалась нужда в сырье и продуктах питания. Но эти «золотые годы» продлились недолго.

Немецкое общество все еще было разделено, а материальное положение населения оставляло желать много лучшего. Так, еще до Великой депрессии, в 1926–29 годах 8,4 процента рабочих, входящих в профсоюзы, были безработными; в 1928–1929 годах эта цифра достигла 20 процентов. Средний доход крестьян не достиг уровня довоенного, хотя зарплаты рабочих на 24 процента превзошли довоенный уровень. Дефицит бюджета составлял 2 миллиарда рейхсмарок. Многие люди обвиняли в неблагополучии «систему».

Молодой республике крайне не хватало ярких политических деятелей, сравнимых с Бисмарком или хотя бы Вильгельмом II (который, несмотря на все свои слабости, немало сделал для объединения страны). Первым президентом был Фридрих Эберт – центрист и человек без особого блеска. На общем фоне выделялся Вальтер Ратенау – министр иностранных дел, еврей и сторонник реформы капитализма, но он испытывал нападки со стороны правых радикалов и консерваторов, а в июне 1922 года был убит.

Наиболее компетентным политиком Веймарской республики был, без сомнения, Густав Штреземан. Человек националистических взглядов, он, тем не менее, всегда оставался реалистом и старался следовать политике «исполнения» Версальского договора, одновременно пытаясь добиться мирного пересмотра его условий и наращивая немецкий экономический потенциал. К несчастью, он умер в тот самый момент, когда Германии и Европе как никогда нужны были сильные личности, способные преодолеть трудности экономического кризиса (ряд историков убеждены, что, будь он жив, Гитлер никогда не пришел бы к власти).

Вторым президентом республики был избран Пауль фон Бенкендорф и фон Гинденбург, участник войны, глава Генштаба немецкой армии. Он пользовался в народе популярностью, но был уже очень стар. Монархист в душе, он хранил верность республиканской присяге.

В сущности, он был далек от всякой политики и скоро стал игрушкой сил, управлять которыми был не в состоянии. Подпав под влияние всевозможных «могильщиков» республики, он практически стал законным отцом Третьего рейха.

Таким образом, отсутствие сколько-нибудь значительной фигуры на республиканском горизонте отчасти объясняет не только крах самой республики, но и возвышение Гитлера, который многим казался единственным достойным политиком, способным заполнить пустоту. Но объясняет только отчасти.

Что изменилось в немецком обществе при республиканском строе? Помимо формы государственности, серьезно изменилась роль партий. Из статистов лидеры партий превратились в значимые фигуры. Отсюда возникает ряд вопросов. Могли ли партии стать воплощением власти или должны были делить ее с другими институтами? Какова была роль избирательной системы? Наконец, в какой мере партии служили отражением социальных реальностей того времени?

Прежде всего отметим: обе правые партии – ДНВП (преемник консервативной партии) и ДВП (последовательница национал-либералов) представляли интересы прежних элит: земельных собственников, крупной буржуазии, части среднего класса (чиновников) и крупных промышленников, которые отнюдь не утратили власти. Их отношение к режиму можно характеризовать как прохладно-негативное. С ними смыкалась БВП, образовавшаяся после раскола Католического центра и объединявшая клерикальных монархистов Баварии. Рабочих больше привлекала СПД, настроенная скорее реформистски, нежели марксистски. Наряду с ДДП – демократической партией – и Центром именно они служили поддержкой новому государству. Как и до войны, ключевую позицию занимал Центр, выражавший интересы самых разных слоев общества, что давало ему возможность создавать и разрушать коалиции. КПД (партия коммунистов), преемница «Спартака», с 1920 года стала массовой партией, борющейся за диктатуру пролетариата по ленинскому образцу. Ее отношение к буржуазной республике было откровенно враждебным.

Наименьшим представительством в партиях пользовался так называемый средний класс, чаще выбиравший членство в разнообразных лигах. Именно в его лагере и свила себе гнездо НСДАП. Помимо указанных групп, в политической игре участвовали Конфедерация немецких профсоюзов (АДГБ), христианские профсоюзы (ДГБ) и либеральные профсоюзы. В первые годы революции они заключили соглашение о сотрудничестве, одним из достижений которого стало установление 8-часового рабочего дня.

В бурные 1920-е годы почти у каждой партии имелся свой боевой отряд – милиция. Политическая власть вынуждена была считаться с ними, так же как с рейхсвером – официально нейтральной силой на службе государства, но на самом деле преследовавшей свои политические цели.

Равновесие между силами было нестойким и явно клонилось в сторону противников Веймарской республики. Это и есть второе объяснение взлета партии тоталитарного типа, руководимого харизматическим лидером. К нему следует добавить и идеологический фактор.

Приходится признать, что «веймарская» идеология, нашедшая выражение в конституции и программах поддерживавших режим партий, базировалась на достаточно хрупких основаниях. Ни реформистский социализм, ни буржуазный либерализм, ни политический католицизм не могли справиться с ролью защитников революционной идеи. Прочие силы – правые радикалы, консерваторы и левые радикалы – являлись носителями националистической идеологии, стремившимися к сильному, если не диктаторскому государству. Возможными моделями служили самодержавная монархия, демократическая диктатура и диктатура пролетариата. Националисты всех мастей не скрывали, что видят в Веймаре «временную конструкцию». Так что уже к концу 1920-х годов под влиянием националистически настроенных партий начался новый подъем идеологии «жизненного пространства», включавшей в себя такие положения, как автаркия, сжимание рынков, необходимость обеспечения природными ресурсами, новые возможности для крестьянства и восхваление германского духа. Бывшие чиновники колониального департамента выступали за возврат утраченных колоний.

Дестабилизации системы способствовал и пропорциональный избирательный закон, по которому преимущество получили мелкие партии. Число мест в парламенте зависело от численности проголосовавших: в 1920 году их было 459, в 1933-м – 647. Новшествами времени стали снижение избирательного возраста и предоставление права голоса женщинам.

В результате если в 1919 году в рейхстаге заседали представители девяти партий, то в 1930-м их стало 15, а в 1933-м – 11. По данным последних исследований, если бы применялся закон о малочисленности партии, число партий в парламенте не превысило бы пяти; тогда у коалиционных партий был бы перевес голосов, пусть и небольшой; нужды в президентском правлении не возникло бы, а НСДАП в лучшем случае пробилась бы в рейхстаг не раньше 1932 года – если бы к тому времени не распалась, потому что даже к 1928 году у нее еще не было сил, чтобы преодолеть процентный рубеж.

По Версальскому договору Германия потеряла больше восьмой части своей территории и около 10 процентов населения. За 15 лет существования Веймарской республики население увеличилось на 5 процентов и достигло 65 миллионов человек. Число людей в возрасте до 20 лет снизилось, остальных возрастных групп – выросло. Уменьшилось число католиков, так как населенные ими земли отошли к Франции, Бельгии и Польше.

Самой яркой особенностью этого периода была быстрая урбанизация. В 1910–1933 годах население коммун, насчитывавших менее 2000 жителей, снизилось с 40 процентов до трети; городское население выросло с четверти до трети. Особенно выросло число лиц, занятых в сфере услуг. В стране оставалось все меньше лиц, занятых «независимым» трудом. Одновременно росла безработица:

4,9 % – в 1924 году, 10 % – в 1926-м, зимой 1931/1932 и 1932/1933 годов без работы сидело около трети работоспособного населения. Если добавить к ним незарегистрированных безработных, реальная цифра вырастет до 40 %. А если учесть, что часть работающих была обеспечена неполной занятостью, то окажется, что больше половины активного населения (вместе с членами семей) страдали от безработицы – и это на фоне далеко не достаточных пособий. Также сильно снизились доходы рантье и инвалидов.

Как в этих условиях изменились избирательные предпочтения людей?

Самый стабильный электорат остался у коммунистов – он даже немного вырос. Им, наравне с социал-демократами, отдавали голоса квалифицированные рабочие, наделенные «классовым сознанием». Больше всего голосов коммунисты набирали в Рурской области, Силезии, Саксонии и таких городах, как Гамбург и Берлин. За них же голосовало большинство безработных.

Неплохо держался Центр – за него были Рейнская область, Вестфалия, отдельные районы Баварии и Франконии, в меньшей степени Силезия и Восточная Пруссия.

У всех остальных партий электорат отличался крайней пестротой.

1928 год стал последним, когда социал-демократы продолжали набирать голоса и стали самой крупной фракцией в парламенте. Тогда же существенную часть голосов получили и коммунисты. Умеренные партии несколько сдали позиции, зато усилились малочисленные образования вроде Партии экономики, что свидетельствовало о продолжающемся раздроблении политических сил. К ним примкнули многие либералы и консерваторы, вскоре переметнувшиеся в НСДАП.

Выборы 1930 года прошли под знаком экономического кризиса. НСДАП вышла на второе место (102 мандата), уступив только социал-демократам. Общая тенденция к радикализации обстановки проявилась и в том, что коммунисты получили на треть больше голосов, чем имели до того. Все остальные партии потеряли часть избирателей. Таким образом, из 577 депутатов рейхстага 225 принадлежали к движениям, враждебно настроенным к Веймарской республике.

Пик кризиса пришелся на 1932 год. Тогда же прошли и президентские выборы. Несмотря на подъем национал-социализма, Гинденбург добился переизбрания. Его соперник Гитлер получил большинство голосов в отдельных регионах.

В июле прошли выборы в рейхстаг, и НСДАП («движение Гитлера», как значилось в избирательных бюллетенях) удвоила число мандатов. Коммунисты «отобрали» часть мандатов у социал-демократов. Отныне подавляющее большинство в рейхстаге принадлежало правым и левым радикалам. Однако в ноябре НСДАП потеряла два миллиона голосов, зато коммунисты снова укрепились. В этих условиях Гинденбург поручил генералу фон Шляйхеру сформировать кабинет. Расклад выглядел следующим образом: 33,6 % – нацисты, 20,7 % – социал-демократы, 12,5 % – коммунисты, 11,4 % – католики и 8 % – консерваторы. НСДАП превратилась в реальную силу.

Каким же образом Гитлеру удалось превратить свою партию в самую мощную в республике?

Восстановление НСДАП

Досрочно освободившись из тюрьмы, Гитлер застал начало стабилизации обстановки в немецком обществе. Отправляясь за решетку, он передал Розенбергу партийные дела, что было запрещено. В отсутствие фюрера возникло несколько «замещающих» партий, к руководству которыми Гитлер не имел никакого отношения, занятый сочинением «Майн Кампф». Лидером всех националистических элементов остался Людендорф.

Рождество 1924 года Гитлер встречал у друзей. Все его устремления были направлены на возвращение на политическую арену. Первым делом он нанес визит премьер-министру Баварии доктору Гельду под предлогом ходатайства за товарищей по партии, еще томившихся в крепости. На самом деле представляется вероятным, что он намеревался дать тому ясно понять, что отныне будет действовать исключительно в законных рамках. Заодно он отмежевался от антикатолических выступлений Людендорфа. Очень скоро, 16 февраля, запрет на деятельность НСДАП был снят.

Второй заботой Гитлера стал сбор бывших партийных соратников. Всего 10 дней спустя после снятия запрета «Фолькишер беобахтер» вышла с передовицей Гитлера, призывающей все националистические силы объединяться против еврейского марксизма. На следующий день состоялось собрание – в том же зале, где начинался путч. В помещение набилось четыре тысячи человек, еще для двух тысяч не нашлось места. Выступая перед беснующейся толпой, Гитлер призвал всех забыть прошлые распри и объединяться. Дальше шли знакомые сюжеты – отмена мирного договора, отказ от выплаты репараций, победа над марксизмом и замена его новым учением, разумеется его собственным.

Третьим, что сделал Гитлер, стала организационная перестройка НСДАП. Эту задачу он поручил Филиппу Боулеру и Францу Шварцу. Боулер, бывший фронтовик, отучившийся четыре года на философском факультете, трудился в «Фолькишер беобахтер». Бюрократ до мозга костей, он скрупулезно исполнил все наказы фюрера, что стало основой его блистательной карьеры в Третьем рейхе. Шварца Гитлер назначил казначеем НСДАП. Некоторые функции были также возложены на Макса Арманна. Освободившись от административной текучки, Гитлер целиком отдался сплочению партийных рядов вокруг собственной персоны. Правда, он лишился своего главного оружия – красноречия, поскольку после некоторых особенно яростных речей ему было запрещено публично выступать – сначала в Баварии, затем и во всем рейхе. Отныне он мог говорить только в кругу единомышленников, а во время массовых сборищ его заменили Эссер и Штрайхер. Руководство партией в северной части страны было поручено Георгу Штрассеру. Этот бывший аптекарь и «гауляйтер» Нижней Баварии за время отсутствия Гитлера набрал определенный авторитет и в 1924 году был избран депутатом рейхстага. Блестящий оратор и талантливый организатор, он не всегда ладил с Гитлером, которому не нравились его богемные привычки. Не во всем они сходились и в понимании социализма. Тем не менее он принял предложение Гитлера, правда подчеркнув, что согласен быть союзником, но не подмастерьем.

Если Гитлер умел находить союзников, то точно с такой же легкостью он избавлялся от людей неугодных. Единственным, кто мог оспаривать его лидерство, оставался Людендорф. На словах он выражал полное согласие с генералом, но на практике после путча затаил на него злобу. И не случайно – Людендорф упрекал его в том, что тот бежал с места событий, бросив его одного. Под влиянием своей второй жены Людендорф нападал на католичество и призывал вернуться к древним германским богам и к тому же перессорился со всем офицерским корпусом. Одним словом, из козыря в политической игре он превратился в препону. Избавиться от опасного соперника в лице генерала Гитлеру помогли президентские выборы 1925 года. По предложению Штрассера националисты выдвинули его своим кандидатом, и он набрал 1,1 % голосов. Ни о каком лидерстве Людендорфа в партии больше не могло идти и речи.

Его одним серьезным соперником мог стать капитан Рем. В период «междуцарствия» он собрал вокруг себя штурмовиков организации «Фронтбанн». После восстановления НСДАП у него возникли разногласия с Гитлером по поводу истинной роли штурмовых отрядов. Рем видел в них независимую силу, некий резерв рейхсвера, Гитлер – инструмент партии для охраны митингов и манифестаций. Разрыв становился неизбежным. Рем отправил Гитлеру два письма с просьбой об отставке, на которые фюрер даже не ответил. В конце июля 1926 года Рема сменил Франц фон Пфеффер.

Появились и новички, и самый заметный из них – Йозеф Геббельс. Он родился в 1897 году в семье торгового служащего. С детства страдая деформацией правой ноги, он не смог служить в армии, о чем всегда сожалел. Физический недостаток заставил его найти способ противопоставить силе интеллект. В 1917–1918 годах он учился в Бонне (на факультете немецкого языка), затем благодаря займу, полученному от католической организации, перебрался во Фрибург-на-Бризау. Кстати, долг он вернул только в 1930 году, после того как на него подали в суд. Летом 1918 года сочинил драму в пяти актах «Иуда Искариот». Тогда же он страстно влюбился в некую Анку Шталерн, за которой последовал в Вюрцбург, а затем и в Мюнхен. Геббельс невероятно много читал, любил оперу и обожал жаркие споры с друзьями. В 1921 году в Университете Гейдельберга он защитил диссертацию. Анка его к тому времени бросила, и он завязал роман с дочерью учительницы-еврейки Эльзе Янке. Выходит, он не был антисемитом? Как он сам писал в 1919 году, он скорее исповедовал «антииудаизм». Впрочем, постепенно и он превратился в подлинного антисемита расистского толка.

С января по июль 1923 года он работал в Дрезденском банке, потом под предлогом болезни переехал на побережье, где отдался чтению Шпенглера, Чемберлена и Достоевского. Как и многие молодые люди той поры, он тяжело переживал оккупацию Рурской области и начал всерьез интересоваться политикой. В августе 1924 года приятель привел его на съезд Национал-социалистического движения за свободу в Веймаре. Здесь его представили Людендорфу, Федеру и фон Грефе. Вскоре он уже занимался организацией местной националистической группировки, заодно открыв в себе ораторский талант. В 1925 году Геббельс вступил в НСДАП. С Гитлером он еще не был знаком (тот сидел в тюрьме), хотя еще в 1924 году записал в дневнике, что этот человек – полюс, вокруг которого вращается вся национал-социалистическая мысль. В октябре Геббельс стал главным редактором газеты «Национал-социалистическая литература», директором которой был Штрассер. Его увлеченность социализмом бросалась в глаза, хотя идеи не отличались ясностью. Казалось, он горел желанием избавить мир от Зла как такового. В социализме он прежде всего видел освобождение пролетариата. «Ненавижу капитализм», – писал Геббельс. С точки зрения идеологии, он скорее приближался к коммунистам, вернее, к течению, известному как национал-большевизм. В нацистской партии он примкнул к ее левому крылу и открыто презирал мелкобуржуазные элементы в мюнхенском окружении Гитлера. Фюреру, однако, нужны были обе группы. Пользуясь личным авторитетом и антисемитизмом, он с успехом поставил их себе на службу.

Разобравшись с «пионерами» движения, Гитлер взялся за АСАГ – трудовое объединение национал-социалистов, возглавляемое Штрассером, с которым у него были расхождения. Не претендуя на авторитет фюрера, члены движения в проекте конституции будущего рейха предусмотрели участие местных и региональных организаций в выработке политических решений.

14 февраля 1926 года в Бамберге прошла партийная конференция, на которой Гитлер выступил с пятичасовой речью, разгромив «левацкие» проекты АСАГ. Судьба движения была решена. Геббельс ничего не сказал. До того он прочел «Майн Кампф» и задавался вопросами: кто же этот человек – «полуплебей, полубог – Христос или всего лишь Иоанн Креститель?». Он не скрывал своего восхищения перед Гитлером. «У этого человека есть все, чтобы стать царем. Он прирожденный оратор. И будущий диктатор». Гитлер подарил ему свою фотографию, и Геббельс держал ее на рабочем столе.

Но после речи в Бамберге он был в растерянности – неужели Гитлер реакционер? Назвать Италию и Англию естественными союзниками Германии! Впрочем, его замешательство длилось недолго. В апреле фюрер пригласил его в Мюнхен, предоставил ему собственный автомобиль, дал сказать речь, а потом долго разговаривал с ним – и Геббельс был покорен. Он вновь склонился перед «политическим гением» Гитлера. Они ужинали вместе с племянницей фюрера Гели и даже вместе отпраздновали 37-й день рождения фюрера. «Адольф Гитлер, – записал Геббельс в дневнике, – я тебя люблю, потому что ты велик и прост. Это и есть гений».

Наведя порядок на севере, Гитлер обратил взоры на Рурскую область.

В июле 1926 года в Веймаре прошел первый после путча съезд НСДАП. Организация насчитывала 35 тыс. членов. До конечной цели было еще далеко, и Гитлер обратил всю свою энергию на организацию бюрократического аппарата. Центральное бюро располагалось в Мюнхене; был создан следственно-судебный комитет под руководством бывшего генерала Бруно Гайнеманна. Лично назначаемые фюрером гауляйтеры отныне действовали как его персональные агенты и отчитывались перед ним. Визит Гитлера в тот или иной город зависел от успехов их деятельности и воспринимался как награда.

В 1926–1928 годах нацисты старались привлечь на свою сторону рабочих крупных промышленных центров в Тюрингии, Саксонии, Рурской области, в Берлине и Гамбурге. 28 октября 1926 года Геббельсу был предложен пост гауляйтера Берлина. Поколебавшись, он согласился; новая должность дала ему возможность перебраться в сердце Германии, расплатиться с долгами и даже позволить себе новенький «мерседес» – символ преуспеяния.

Гауляйтером Гамбурга стал Альберт Кребс, горячий сторонник плана захвата городов.

Гитлер запретил нацистам участвовать в профсоюзах под тем предлогом, что они нацелены на достижение материальных целей, извращают тоталитарный дух партии и вредят культу лидера. Вместо профсоюзов нацисты пытались использовать штурмовые отряды, в результате чего их деятельность в Берлине была запрещена.

С захватом городов дела шли неважно, к тому же у НСДАП усилились финансовые трудности. В 1927 году прошел съезд в Нюрнберге, обозначивший резкий поворот в деятельности нацистов. Отныне было решено повернуться лицом к среднему классу. Социализм был отодвинут на второй план; вперед выдвинулась идея «аполитичного ультрапатриотизма». Роль главного врага от капитализма перешла к Штреземану и его внешней политике, особенно попыткам наладить отношения с Францией. Новая пропаганда была обращена также к студенчеству и военным.

Незадолго до съезда Гитлер принял решение выставить партию к участию в выборах. Началась избирательная кампания, однако, как мы уже упоминали, предприятие провалилось. После этого произошло еще одно тактическое изменение, выразившееся в попытке привлечь на свою сторону крестьянство. Появились школы ораторского искусства и иллюстрированный еженедельник.

На съезде 1929 года НСДАП предстала как народническое молодое движение. К моменту кризиса партия обладала жесткой организацией и отлаженной структурой. Ее центр по-прежнему находился в Мюнхене («Коричневый дом»); на нее работала армия профессионалов. У нее теперь были на руках все козыри, чтобы предложить немцам альтернативу обанкротившейся республике.

Новая НСДАП

До путча всего 32,3 % новых членов рекрутировались за пределами Баварии и лишь 24,2 % – на севере и в центре страны, где НСДАП была запрещена. После своего восстановления в феврале 1925 года партия пережила трудный период. Хотя ее численность росла, велика была и текучесть в рядах – многие новые члены покидали НСДАП через несколько месяцев после вступления. Лишь в 1930 году она совершила резкий скачок, достигнув численности в 357 тысяч человек.

Вербовкой новых членов занимались Штрассер, Геббельс, Кауфман и Тербовен. В крупных городах рабочие плохо поддавались их усилиям, лучше шло дело в мелких населенных пунктах. Очевидно, их жители, хоть и работали в основном в городе, были ближе к мелкобуржуазному укладу.

В 1924–1929 годах положение мелкой буржуазии было терпимым, что не мешало ее представителям чувствовать себя оторванными от общества, чем объясняется их недоверие к умеренным партиям и поворот к радикальным движениям. Многие мелкие лавочники лишились клиентуры, предпочитавшей крупные магазины, – именно в их среде антисемитская пропаганда находила наиболее живой отклик. До 1928 года в НСДАП почти не было крестьян; теперь, обремененные долгами и теснимые конкуренцией со стороны импорта продуктов, они искали партию, готовую защищать их интересы. НСДАП не обманула их ожиданий. 13 апреля 1928 года Гитлер изменил пункт 17 своей программы, касающийся частной собственности на землю. 6 мая 1930 года он даже предложил свою аграрную программу. Рихард Вальтер Даре, известный поборник концепции «кровной земли», создал аграрную секцию НСДАП. Поэтому успех на выборах 1930 года во многом объяснялся притоком крестьянских голосов.

Также после 1925 года появилось много новых членов из числа мелких чиновников, учителей, служащих, студентов и старшеклассников.

Начиная с 1926 года Гитлер делал неоднократные попытки улучшить отношения с деловыми кругами. Опять-таки, больше ему везло в маленьких и средних городах. Вопреки распространенному мнению, в ту пору его практически не поддерживал никто из крупных промышленников и банкиров. Хотя он сумел завязать с ними некоторые связи, они не играли заметной роли, в отличие от связей с представителями легкой промышленности и торговли, а также с земельными собственниками. Таким образом, Гитлер не только перестроил партию, но и сумел заручиться поддержкой достаточно широких кругов мелкой буржуазии и части элит, а также увеличить в ней численность рабочих. Решающим для НСДАП периодом стали 1932–1933 годы. Послевоенные трудности привели к созданию национал-социалистической партии; экономический кризис помог ей прийти к власти.

В этой связи следует отметить три фактора: взаимозаменяемость коммунистов и НСДАП как каналов выражения радикальных настроений; неспособность социал-демократов к развитию новых технических приемов; предпринятые нацистами популистские меры (раздача бесплатного супа безработным и другие формы социальной помощи).

В борьбе за рабочие голоса НСДАП открыто выступила против социал-демократов и контролируемого ими профсоюза. В 1931 году, после того как этот профсоюз согласился с предложенным правительством Брюнинга снижением зарплаты, СПД утратила существенную часть доверия рабочих. В то же время НСДАП высказалась за забастовку, в результате чего ее собственный профсоюз (НСБО) получил мощный приток новых членов – от 39 тыс. в 1931 году до 400 тыс. к концу республиканского правления.

Но, несмотря ни на что, НСДАП так и не сумела избавиться от имиджа партии среднего класса, рабочих в ней было мало. К тому же в 1930–1933 годах несколько снизились темпы притока торговцев и мелких лавочников из небольших городков и деревень – они во время кризиса страдали меньше остальных. Поэтому нацистская пропаганда этих лет была обращена большей частью именно к ним.

После сентябрьских выборов 1930 года упрочились связи нацистов с представителями тяжелой промышленности, которые оказывали им финансовую поддержку, даже если не спешили вступать в ряды НСДАП. Но материальных трудностей гитлеровской партии это не решало.

Группой, оказавшей наибольшее влияние на приход к власти Гитлера, стали крупные земельные собственники, объединенные в Аграрную лигу. Сближению с владельцами предприятий и юнкерами в немалой мере способствовала политика НСДАП по отношению к протестантской церкви, хотя личной заслуги католика Гитлера в этом не было. Кстати сказать, против нацистской идеологии наиболее активно выступала как раз католическая церковь Германии.

Таким образом, самой характерной чертой состава партии нацистов следует считать ее непостоянство и изменчивость, а также неравномерное распределение ее влияния в отдельных регионах.

В своем стремлении к росту популярности нацисты прибегали к самым разным методам. Приведем лишь один пример. Хотя женщины составляли более половины населения Германии, с января 1921 года они никак не были представлены на руководящих постах в НСДАП. В 1925–1932 годах их численность в партии упала с 10 до 7,8 % – Гитлер и Розенберг в своих сочинениях настаивали на том, что дело женщин – рожать детей и им не место в их «мужском ордене». Но, несмотря на «женоненавистничество», нацистские руководители пришли к выводу, что «слабому полу» придется пойти на уступки, тем более что в ряде регионов начали создаваться женские нацистские организации. Так, комиссию по женским вопросом в центральном бюро НСДАП возглавила Элсбет Цандер. Появились и другие женщины в партийном аппарате.

Кадровый партийный состав по сравнению с рядовыми членами отличался большей однородностью. Низшие руководящие посты занимали выходцы из среднего класса, более высокие – представители крупной буржуазии. Только в Рурской области среди них попадались рабочие. Кандидатами в сейм и рейхстаг всегда выдвигались представители буржуазии. Впрочем, окончательный выбор всегда производился в Мюнхене, в штаб-квартире партии.

После 30 января 1933 года НСДАП и ее основные организации претерпели ряд изменений, в результате которых ее полиморфный и «мультиклассовый» характер только усилился.

Надежды, разочарования и триумф

В период между выходом из тюрьмы и назначением на пост канцлера Гитлер пережил как взлет надежд, так и горечь разочарований. Он оттачивал технику и работал над имиджем. Его жизнь состояла из бесконечных переездов, выступлений и речей. Лихорадочно активный, он как будто попал во власть некоего «беса» – как, впрочем, и Геббельс. Внутри партии не утихали споры о том, куда дальше двигаться – вправо или влево. Собираясь в кафе, мюнхенская клика схватывалась с экстремистами – Геббельсом и некоторыми руководителями штурмовиков. От всего этого на Гитлера порой нападал своего рода паралич, за что Геббельс прозвал его Медлителем и упрекал во многих грехах: лени, болезненности, нежелании работать, нерешительности, связях с женщинами. Позже Гитлер рассказывал, что после Ландсберга влюбился в замужнюю женщину и, чтобы забыть ее, завел множество романов. В другой раз он признался, что ему всегда нравились высокие женщины, которые его «баловали»…

Что касается здоровья, то недомогания Гитлера в основном были связаны с органами пищеварения и носили характер нервных расстройств; кроме того, у него часто болело горло – расплата за ораторские подвиги.

В гонке за властью места для личной жизни оставалось все меньше и меньше. В письме другу детства из Линца он сообщал, что вместо семьи у него – немецкая овчарка. Но в 1928 году он снял дом в Оберзальцберге, впоследствии известный как Бергхоф, пригласив к себе сестру Ангелу Раубаль с двумя дочерьми. Одна из них, 20-летняя Гели, так очаровала Гитлера, что он предложил ей комнату в его новой квартире в роскошном мюнхенском квартале, на Принцрегентенплац. В качестве экономки он нанял свою бывшую квартирную хозяйку, которая переехала к нему вместе с матерью.

В это же время у своего друга и фотографа Генриха Гофмана он познакомился с красивой блондинкой по имени Ева Браун. Он часто появлялся с ней в обществе, что не мешало ему оставаться близким с племянницей. О природе их отношений было много разговоров, но на самом деле точно ничего не известно, хотя он часто брал ее с собой в поездки. Она была хорошенькая, веселая, но немного поверхностная и легкомысленная. Ей также приписывали связь с личным шофером и другом ее дяди Эмилем Морисом, с которым Гитлер впоследствии расстался, заменив его Юлиусом Шреком – первым шефом его личной гвардии СС. «Дядя Альф», как называла его Гели, ревниво следил за всем, чем занималась племянница, что нередко приводило к бурным ссорам. Одна из них, особенно ожесточенная, разгорелась 17 сентября 1931 года, накануне отъезда Гитлера для встречи с партийными руководителями и командирами штурмовиков. В ночь с 17-го на 18-е Гели умерла, получив пулю в сердце. Что это было – убийство, самоубийство, несчастный случай? Наиболее достоверной представляется версия о самоубийстве. Гитлер в это время находился в Нюрнберге. Узнав страшную новость, он был безутешен. Всю жизнь он вспоминал Гели, превратил ее комнату в своей квартире в своего рода музей, заказал ее бюст и портрет.

Геббельс и его жена Магда, которых Гитлер все чаще навещал в Берлине, пытались знакомить его с молодыми женщинами, и он действительно имел несколько связей. В начале 1932 года его любовницей стала Ева Браун, с которой он больше не расставался до их совместного самоубийства, накануне которого они сочетались браком.

Впрочем, любовь никогда не играла сколько-нибудь заметной роли в жизни Гитлера. Ему нравилась компания хорошеньких женщин, но особенно комфортно он чувствовал себя в обществе дам постарше – таких, как фрау Брюкманн, фрау Леманн, особенно Винифред Вагнер. Некоторые из них оказывали ему финансовую поддержку. В общении с ними он придерживался чуть старомодной галантной вежливости «венского образца». Однако ни одна из женщин не стала для него настоящим другом или партнером – эту роль он отводит исключительно мужчинам. Гели, сумевшая пробудить в нем более глубокие чувства, умерла. Мы не знаем, существовали ли между ними кровосмесительные отношения, да для нашего исследования это и не важно. Главное, что после ее смерти Гитлер окончательно утратил способность любить. Отныне политика, и только политика, сделалась его единственной страстью, которой он отдавался душой и телом.

В этот же период он перешел на строгое вегетарианство – единственным исключением из правила остались печеночные фрикадельки по-баварски.

Между тем у него все еще было австрийское гражданство. Через несколько месяцев после выхода из тюрьмы Гитлер обратился в суд Линца с просьбой лишить его австрийского гражданства и получил положительный ответ, превратившись, таким образом, в апатрида. 26 февраля 1932 года он принял фиктивное назначение на пост советника правительства Брауншвейга, что автоматически давало ему немецкое гражданство. Оно было ему необходимо – приближались президентские выборы и борьба с Гинденбургом.

Шансы победить уважаемого маршала и президента республики отнюдь не казались беспроигрышными. Фюрер не забыл фиаско Людендорфа в 1925 году. Должно быть, он рассуждал так: даже если он проиграет выборы, в любом случае добьется известности и в дальнейшем сможет снова выступить против престарелого Гинденбурга. Эти соображения привели его к мысли сблизиться с новым президентом ДНВП и «царем прессы» Гугенбергом. Левое крыло партии решительно осудило этот шаг, но Гитлеру он дал возможность склонить на свою сторону прежние элиты. В 1932 году ядро партии, особенно активисты и штурмовики, проявляли все большее нетерпение – так им хотелось отведать сладкого плода власти. Уже весной 1931 года Геббельс писал, что они обязательно должны победить следующей осенью, иначе люди взбунтуются и потеряют к делу интерес. В первом туре голосования Гитлер набрал 30,1 % голосов – против 49,6 % у Гинденбурга. Кандидату от коммунистов Тельману досталось 13,2 % голосов. Во втором туре голоса распределились так: 36,8 % у Гитлера, 53 % у Гинденбурга и 10,2 % у Тельмана.

Разочарование, постигшее НСДАП, было огромным, однако выборы в Законодательное собрание, позволившие партии удвоить число мандатов, показали, что игра стоила свеч. Образ «Гитлера над Германией» (заголовок в нацистских газетах), облетающего страну в самолете «Люфтганзы», добытом при содействии Геринга, произвел на толпу впечатление. Необходимо подчеркнуть: умелое использование технических достижений – радио, пластинок с речами фюрера и Геббельса и фильмов, – марши и энергичная музыка, армия ораторов, выступавших в каждом городском квартале и каждой деревне, огромные «мерседесы», срежиссированные уличные стычки, обеспечившие НСДАП «мучениками» (в одной из таких погиб член партии Хорст Вессель, дав свое имя гимну нацистов), знамена и так далее и тому подобное – все это нагнетало вполне определенную атмосферу. Культ Гитлера был лишь вершиной айсберга – скрупулезной организационной работы. Геббельс, назначенный на должность шефа отдела пропаганды (его помощником был Гиммлер), по его собственному признанию, вел жизнь «благородного цыгана». Перед каждым выступлением Гитлер получал подробную информацию о составе слушателей и соответственно этому подбирал нужный «регистр». Геринг, возглавлявший группу депутатов парламента от нацистской партии, в 1930 году стал его вице-председателем, а в 1932-м – председателем и вовсю «дирижировал оркестром».

Можно посвятить отдельную книгу тому, как шла подготовка к захвату власти Гитлером после падения последнего правительства социал-демократа Мюллера в 1930 году. Работа велась на всех уровнях и во всех населенных пунктах. Геринг и Вальтер Функ занимались установлением связей с аристократией, деловым миром и правительственными кругами. С помощью жены Геринг затянул в нацистские сети Гогенцоллернов: в 1930 году Август Вильгельм вступил в ряды НСДАП и получил высший офицерский чин в СА; он часто сопровождал Геринга в избирательном турне. Кроме того, Геринг обеспечивал связи с Италией, встречался с Муссолини и удостоился приема у Виктора Эммануила III, даже нанес визит Папе Пию XI.

Прекрасным документом, иллюстрирующим возвышение нацистов, внутренние распри и интриги между главарями партии, служит дневник Геббельса. Вот несколько характеристик: Штрассер, покинувший партию в 1930 году, – «сатана»; Геринг – «ленив и глуп как пробка», сидит на морфии, обжирается, одержим манией величия, спит и видит себя канцлером… Впоследствии тон изменился, и Геринг снова стал добрым товарищем.

Множились и встречи Гитлера с представителями правительственных кругов. Он переписывался и лично общался с канцлером Брюнингом, генералом фон Шляйхером, трижды виделся с Гинденбургом. Власть была так близко… Однако в 1931 и 1932 годах надежды оставались тщетными.

Ветер переменился в январе 1933 года. 4 января Гитлер через банкира Курта фон Шредера познакомился с бывшим канцлером фон Папеном. 15 января нацисты выиграли выборы в крошечном округе Липе. Йоахим фон Риббентроп, представитель фирмы «Хенкель», устроил Гитлеру встречу с сыном Гинденбурга Оскаром, при которой присутствовал шеф президентской канцелярии Мейсснер. Рейхсвер, Аграрная лига, Гугенберг и фон Папен заключили между собой соглашение; крупные промышленники еще раньше дали согласие ввести Гитлера в правое правительство. Гинденбург после некоторого сопротивления уступил и дал согласие на формирование президентского кабинета.

Что же произошло с немецкой республикой? Самоубийство или естественная смерть? В любом случае, ни народ Германии, ни ее политики не были готовы к демократической системе. Конъюнктурному союзу крайних консерваторов с экстремистами некому было противостоять. Левые силы переживали раскол: социал-демократы поносили коммунистов, которые в ответ именовали их социал-фашистами. Гитлер многим представлялся единственным человеком, способным вывести страну из тупика и создать новое государство – Третий рейх. Нерадивый ученик, неудавшийся художник, хороший солдат и провалившийся путчист – что он мог принести народу на посту лидера крупнейшей партии страны? Кем он станет – спасителем Германии или демоном ее разрушения? 30 января 1933 года ответа на эти вопросы не знал еще никто.

Часть вторая

Глава государства

Глава седьмая

Приход Гитлера к власти (1933–1934)

Легальная революция

«Мы достигли цели. Немецкая революция началась», – записал Геббельс в своем дневнике 30 января.

Усвоив урок неудавшегося путча, Гитлер вел борьбу за власть исключительно в рамках Веймарской конституции. Вместо марша на Берлин – одобрение высших властей и поддержка прежних элит – военных, экономических, административных, – в которой он нуждался. Не получив большинства в парламенте, он не мог рассчитывать на пост президента, поэтому добился от Гинденбурга назначения на пост главы правительства. В этом отношении в его кабинете не было ничего революционного, скорее наоборот. Он вполне соответствовал «витрине», то есть представлял собой коалицию крупных земельных собственников, крупных промышленников, высокопоставленных чиновников и военщины, с одной стороны, и радикально-правого политика – с другой. Высшее общество полагало, что ему будет легко управлять этой новой силой и получить с ее помощью поддержку масс. Всех этих людей объединяла ненависть к марксистам – и социал-демократам, и коммунистам. Отчасти они ставили на возможность, что «один черт побьет другого», потому что в глазах многих Гитлер сам был марксистом. Так, фон Папен заявлял, что не пройдет и двух месяцев после выборов (последних, как предрекали и он, и Гитлер), как нацистского фюрера приберут к рукам и ему останется только «скрипеть зубами от злости». Но не только он видел в Гитлере «заложника правых». Геббельс, вошедший в правительство как министр без портфеля, негодовал – его отодвинули в сторону! Как ни близок был этот человек к фюреру, но, похоже, даже он не сумел разгадать затеянной тем игры. Но Гитлер понимал, что было бы безумием с самого начала вводить в кабинет радикального гауляйтера Берлина, организатора уличных стычек штурмовиков с коммунистами и инициатора совместной с коммунистами забастовки на транспорте. Пока таким людям, как Геббельс, не было места в первом ряду. Сейчас Гитлеру требовалось одно: скромным поведением, непритязательностью и готовностью идти на уступки снискать себе доверие консерваторов. Неслучайно он назначил министром внутренних дел близкого к Гугенбергу Ганса Пфундтнера. На встрече с военными он недвусмысленно дал им понять, что в новом государстве первостепенную роль будут играть вооруженные силы. Тогда же он намекнул о своих планах расширения жизненного пространства на восток, но никто не обратил на этот намек внимания. В кабинете председателя рейхстага Геринга были организованы переговоры с промышленниками, на которых присутствовал бывший председатель Центробанка Шахт; Гитлера заботила не только их поддержка, но и выделение трех миллионов марок на проведение избирательной кампании. 1 февраля в своем обращении к немецкому народу он даже высказал христианские убеждения. Одним словом, все делалось для того, чтобы привлечь к себе как можно больше народу.

Гинденбург сдержал обещание и распустил рейхстаг, назначив новые выборы на 5 марта. Гитлер ждал для своей коалиции не меньше 51 % голосов – впрочем, независимо от результатов выборов он дал обещание не менять ее состав.

Тем временем Геринг под предлогом, что регулярные силы не справляются с подавлением коммунистических волнений, узаконил на территории Пруссии, министром которой он стал, формирование штурмовых отрядов – СА, СС, «Стальной каски». Особым указом им было дано разрешение стрелять практически по своему усмотрению.

4 февраля был издан указ о закрытии ряда газет и журналов, распространяющих «клеветническую информацию» об органах власти и высших государственных деятелях. Текст указа был подготовлен еще их предшественниками, и нацистам потребовалось лишь вынуть его из ящика стола. Коммунисты готовились объявить 31 января 1933 года всеобщую забастовку – она была запрещена. Таким образом, переход от Веймарской республики к Третьему рейху, от авторитарного государства к тоталитарному, совершался постепенно.

Однако для того, чтобы перейти к решительным мерам, понадобилось событие, расцененное как воля провидения и немедленно использованное Гитлером себе на пользу, – речь идет о поджоге Рейхстага 27 февраля 1933 года. Пожар случился в такой подходящий момент, что долгое время считалось, что повинны в нем национал-социалисты, в первую очередь Геринг. Нацистские главари увидели в пожаре сигнал к началу коммунистической революции. Лондонская газета «Дейли геральд» в номере от 28 февраля писала: «С одной стороны, утверждают, что поджог устроили нацисты. С другой, обвиняют в этом коммунистов». Леон Блюм в газете «Попюлер» от 1 марта 1933 года заявил: «Если еще могли оставаться какие-то сомнения относительно причин, виновности и действительного значения этого события, то меры, мгновенно предпринятые расистским правительством в ответ на него, развеивают их».

Между тем доказательств, подтверждающих это подозрение, так и не обнаружено. Геббельс в своем дневнике с явным сомнением рассматривает гипотезу, согласно которой единственным виновником пожара был молодой голландец Маринус ван дер Люббе, симпатизировавший коммунистам, – дурачок и пироман, арестованный на месте происшествия. Оставались вероятными и другие предположения. Ван дер Люббе могли подтолкнуть нацисты, желавшие дать Гитлеру – без его ведома – предлог для исключения из избирательной кампании соперников-коммунистов. И, хотя никаких улик найдено не было, национал-социалистские главари в ту же ночь вынесли обвинение против коммунистов, затем повторенное в официальном отчете. В результате были арестованы четыре тысячи активистов КПД, и в их числе лидер партии Тельман. Коммунистические издания были запрещены; социал-демократическая пресса подверглась запрету на две недели.

Поджог Рейхстага послужил поводом для подписания 28 февраля президентского указа, сочиненного в ту же ночь и поставившего окончательный крест на веймарской демократии. Еще до ратификации закона «о полномочиях» – подлинной основы тоталитарного режима – конституционные гарантии личной свободы оказались попраны. Этот указ, второй указ Гитлера на посту канцлера, не содержал ни одной статьи, гарантирующей правовое содействие или возможность апелляции к инстанции, обладающей правом освобождать человека из-под стражи. Кроме того, параграф второй позволял властям вмешиваться во внутренние дела земель – для восстановления порядка и общественной безопасности.

Отныне перед национал-социалистами открывался широкий путь для основательной подготовки «дня пробуждения нации», как они заранее именовали 5 марта. По словам Геббельса, Геринг «с отвагой и гражданской смелостью» наводил порядок в «свинарнике», оставленном красными в наследство в Пруссии. Он сам беззастенчиво пользовался правительственными полномочиями для оказания давления на Государственную радиовещательную компанию и не только следил, чтобы речи Гитлера транслировались на всю страну, но нередко сам выступал перед их началом. По этому поводу крупная либеральная газета «Франкфуртер цайтунг» писала: «Геббельс показал себя человеком, наделенным природным даром преувеличения: восторженность – уникальность – пылающее возбуждение – лихорадочное нарастание напряжения – толпы людей собираются вместе – каждый растворяется в единой массе, где уже невозможно отличить одного от другого».

Тем не менее, несмотря на умелую массированную пропаганду, все более радикальные меры, предпринимаемые полицией в Пруссии и других землях, контролируемых нацистами, и чрезвычайное положение, распространившееся на многие области общественной жизни, НСДАП и «Черно-бело-красный боевой фронт», объединивший правые силы, набрали всего 51,8 % голосов (нацисты – 43,9 %); в голосовании участвовало 88,7 % населения. Половину из 5,5 млн полученных НСДАП голосов составляли новые избиратели, мобилизованные усилиями нацистов. Остальные голоса в основном принадлежали католической Баварии и Вюртембергу. В целом за Гитлера проголосовало 17,3 млн немцев. И в количественном, и в политическом отношении все остальные партии ему проиграли. Консерваторы и Центр набрали по 200 тыс. голосов, но это не могло компенсировать роста числа избирателей. Социал-демократы остались на прежнем уровне, но коммунисты потеряли 1,1 млн голосов. Предсказания Гитлера начали сбываться…

Во время первого после выборов заседания совета министров лидер нацистов заявил, что считает 5 марта днем революции, в результате которой в Германии больше не будет марксизма. Это была победа его мировоззрения, а не просто победа его партии. С точки зрения марксистов, напротив, это была контрреволюция – сразу после выборов начались их массовые аресты, репрессии и неприкрытое насилие по отношению к ним. Справедливости ради следует признать, что многие немецкие и зарубежные газеты того времени тоже подхватили слово «революция». «Таймс» в номере от 2 марта, сравнивая немецкие события с прошлыми революциями, писала, что «националистически настроенные юнкеры» играют в этой «национальной революции» ту же роль, что играли меньшевики в России, и что уже сейчас в ее рядах можно выделить якобинцев и бонапартистов, ждущих своего часа. Впрочем, газета не видела особой доблести в этой революции, не способной похвастать «маршем на Рим» и проскользнувшей в служебную дверь здания на Вильгельмштрассе, что не помешало газете 15 марта снова заговорить о «гитлеровской революции». «Манчестер гардиан» в номере от 11 марта написала о «первоклассной революции», назвав в качестве ее вдохновителя Геринга и употребив то же выражение, что использовали сами национал-социалисты, – «немецкая революция». 30 июня 1933 года она уже превратилась в «гигантский естественный феномен аморальной природы». «Газетт де Лозанн», со своей стороны, проводила четкое различие между «национальной революцией» и «национал-социалистическим режимом»; по мнению швейцарской газеты, движение 1918 года было лишь «псевдореволюцией»; историки будущего, уверяла она, поймут, что юнкеры 30 января 1933 года совершили вынужденное самоубийство.

Единственным немецким изданием, назвавшим события ноября 1918 года «контрреволюцией», была «Кельнише цайтунг», близкая к ДВП. Основываясь на свидетельствах очевидцев, она утверждала, что ни одна другая революция не проходила столь организованно. Писатель Рудольф Биндинг, отвечая Ромену Роллану, также говорил о «подлинной революции». Что касается итальянских газет, в частности «Коррьере делла сера», то они настаивали на том, что Германия воспользовалась «моделью» итальянского фашизма. Во многих изданиях уже начало мелькать слово «гитлеризм»; с одной стороны, применительно к экономическим условиям – как и фашизм, он якобы представлял собой разновидность социализма средних классов, с другой – применительно к немецкому характеру.

Проницательные суждения перемежались близорукими, отражавшими неспособность современников определить истинную природу явления и их стремление загнать его в уже знакомые рамки. Эта трудность не преодолена и в наши дни: одни видят в гитлеризме форму тоталитаризма, другие – разновидность фашизма, третьи – и вовсе некое самостоятельное явление, однако большинство рассуждений исходит из того, что одно должно исключать другое. Между тем мы имеем дело с многосторонним явлением. Его корни уходят в ту же социально-экономическую и культурную почву, что взрастила итальянский фашизм и схожие европейские течения, но его тоталитаризм лишь отчасти воспроизводил итальянскую модель, намного превосходя ее и приближаясь скорее к сталинизму. Прежде всего он отмечен специфически немецкими чертами, имеющими непосредственное отношение к личности его вождя. То же самое можно сказать и по поводу определения понятия «революция». Разумеется, речь идет о немецкой разновидности революции, преследовавшей цель уничтожить завоевания 1789 и 1917 годов (то есть о контрреволюции), но не ради возврата к прошлому, а ради достижения альтернативной социально-политической цели. Она является и самостоятельным явлением, поскольку ее видение нового человека было чисто биологическим, основанным на теориях социал-дарвинизма и стремлении отсечь все, что считалось слабым и нежизнеспособным, и «вырастить», если не «сотворить» с помощью медицинских и генетических экспериментов, лучших представителей человеческой расы.

Лишь немногие современники поняли истинную природу и масштаб революции 1933 года; мы даже не уверены, что и сам Гитлер в полной мере осознавал их. Судя по тому, что мы о нем знаем, он не был цельным человеком и скорее напоминал русскую матрешку: за личиной одаренного оратора-демагога скрывался хитроумный тактик, а за ним – любезный и приветливый мужчина, целовавший дамам – даже секретаршам – ручку. Если пойти дальше, то мы обнаружим весьма неглупого самоучку, способного вникнуть в суть великих идей современности и даже своими силами осуществить их синтез, а также запомнить массу технических деталей и огорошить своей осведомленностью специалиста. Еще дальше нам откроется архитектор-любитель, поклонник хорошей музыки и, наконец, провидец, для которого гибель миллионов людей не значила ровным счетом ничего.

Если он оставался под сильным влиянием своего австрийского окружения, Первой мировой войны и последствий поражения, а также провалившегося путча; если он оказался восприимчив к идеологии национализма, антисемитизма, пангерманизма и империализма; если до сих пор он в основном приспосабливался к социально-политическим условиям своего времени, то отныне он будет сам навязывать миру свои мысли и деяния.

Вместе с тем необходимо иметь в виду, что на претворение в жизнь его замыслов серьезное влияние оказали выбор политических приоритетов и конъюнктура. Так, на первом же заседании совета министров, состоявшемся после выборов, Гитлер издал две директивы, заявив, что необходимо предпринять массированные пропагандистские и информационные усилия для пробуждения людей от политической летаргии и немедленно заняться решением проблемы взаимоотношений рейха и отдельных земель. Обе эти директивы определялись идеями, занимавшими его с 1920 года, – с помощью неустанной пропаганды завоевать массы и заняться созиданием «сильного рейха»; последняя формулировка являлась ключевой для его партийной программы. Во всяком случае, роль «барабанщика», то есть пропагандистского руководителя, фюреру больше не подходила, и он передал ее Йозефу Геббельсу, получившему – вопреки предостережениям Гугенберга – столь вожделенное министерство. Это новое образование, созданное для распространения нацистского мировоззрения и поддержки деятельности правительства, стало именоваться министерством информации и пропаганды. По мнению Геббельса, следовало объединить в одном месте всех, кто стал бы контролировать прессу, радио, кинематограф, театр и пропаганду. Это пожелание не было в полной мере удовлетворено, поскольку вскоре ему пришлось поделить власть над прессой с шефом пресс-службы рейха Отто Дитрихом, повсюду сопровождавшим фюрера и державшим его в курсе новостей; впоследствии Геббельсу пришлось также считаться с информационными службами министерства иностранных дел и вермахта. В том, что касалось театров, он был вынужден прислушиваться к мнению министра-президента Пруссии Геринга и точке зрения министерства образования и религиозных организаций. В числе прочих его соперников следует упомянуть Макса Амана – директора пресс-службы и издательства НСДАП.

Вторая директива фюрера должна была за несколько дней приструнить земли. Под предлогом борьбы против марксистов был проведен ряд якобы законных акций – силами традиционной полиции (которой руководил Фрик, назначавший комиссаров рейха) – и организовано несколько откровенно противозаконных демаршей – силами вспомогательных полицейских подразделений. Эти мероприятия служили наглядной характеристикой полного извращения понятий о законности и конституционном порядке. На каждом административном здании, занятом нацистами, немедленно водружался флаг со свастикой. Гинденбург издал указ, в соответствии с которым нацистская эмблема должна была соседствовать с черно-бело-красным государственным флагом. «Какой невероятный триумф! – писал Геббельс. – Наше знамя, попираемое и вызывавшее лишь презрительную насмешку, вознеслось над всем рейхом. Это знамя немецкой революции!»

Перед участившимися эксцессами со стороны главарей и исполнителей НСДАП и штурмовых отрядов 12 марта Гитлер выступил по радио с требованием неукоснительного соблюдения дисциплины и предостережением против попыток внести хаос в управленческую деятельность руководства и экономическую жизнь страны. Но уже через несколько дней, 20 марта, он писал фон Папену, по телефону жаловавшемуся на то, что штурмовики нападают на иностранных граждан, что эти жалобы необоснованны, поскольку эти «неприятные инциденты» не могут идти ни в какое сравнение с «предательством» ноябрьских преступников или репрессиям, которым подвергалась НСДАП в годы Веймарской республики.

Таким образом, Гитлер дал ход мероприятиям, нацеленным на развал веймарских институтов, одновременно следя, чтобы их разрушение не вышло за известные границы. Попутно он всячески защищал своих людей и заигрывал с прежними элитами. Чтобы наглядно продемонстрировать населению то, как прочен союз между националистами-консерваторами и революционерами, были проведены две манифестации. Первая, посвященная памяти погибших в Первой мировой войне, прошла в здании берлинской Оперы 12 марта. «Президент рейха входит в большую ложу, – вспоминает Геббельс. – Он похож на почти легендарный памятник. Гитлер и Гинденбург: молодость и зрелость – вот что символизируют эти два человека и их рукопожатие. На улице, под сияющим солнцем, проходят шествия рейхсвера, СА и “Стальной каски”». Для Гитлера эта церемония – она затем повторялась ежегодно – имела огромное значение. Солдаты, вопреки всему, что говорилось в 1918 году, погибли не зря. Он, скромный капрал, создаст ту великую нацию, о которой они мечтали.

Вторая манифестация, под названием День Потсдама, также служила призывом к национальному величию. Первое заседание рейхстага после назначения нового правительства должно было состояться в гарнизонной церкви Потсдама, перед могилой Фридриха Великого, и Геббельс назвал этот день «Днем национального подъема».

Министерство пропаганды трудилось день и ночь, чтобы мероприятие прошло с успехом. Радиовещательная компания получила приказ транслировать церемонию по всему рейху. Гинденбург присутствовал на протестантской службе в церкви святого Николая, где суперинтендант объединенной прусской церкви Отто Дибелиус, впоследствии член церкви, выступившей против нацистского режима, принес клятву. Генрих Гиммлер – шеф СС и депутат рейхстага с 1930 года, только что назначенный префектом мюнхенской полиции (назначение подписал новый комиссар рейха фон Эпп), – почтил своим присутствием мессу в церкви святых Петра и Павла. Что касается Гитлера и Геббельса, то они чествовали «мучеников» партии на кладбище Луизенштадта. Незадолго до полудня все собрались на ступеньках гарнизонной церкви, и Гитлер с Гинденбургом обменялись рукопожатием – знаменитая фотография, запечатлевшая это событие, была потом растиражирована в миллионах экземпляров. Затем Гинденбург обратился с речью к депутатам и немецкому народу, благодаря его за одобрение назначенного им правительства, которому он придал конституционную основу. После него слово взял Гитлер. Отдав дань былой славе рейха, утраченной в результате революции 1918 года и порожденной ею республики, он закончил призывом к единению и словами признательности в адрес Гинденбурга, благодаря которому стал возможен союз между силами, символизирующими былое величие и молодость возрождения. В заключение церемонии Гинденбург возложил лавровый венок на могилу Фридриха Второго. Затем все затянули песню «Соединимся в молитве» – на улице ее сопровождали пушечные залпы.

«Исторический момент… – пишет Геббельс. – Германскому гербу возвращена честь. Невидимая рука Господа благословила город, опьяненный прусским величием и долгом». Но не только организатор этого мероприятия спешил выразить обуревавшие его чувства. О нем взахлеб писали газеты, а Иоганн Кесслер – бывший наставник немецких князей, дворцовый проповедник и военный пастор, посвятил ему несколько восторженных страниц в своих «Воспоминаниях». Он называл его «произведением искусства», объединившим в себе тройную веру – в Бога, в немецкую историю и в подлинный дух Потсдама, выражающийся в чувстве долга, дисциплине, порядке, экономии, любви к родине и самопожертвовании. «Только дух оживляет тело, – поучал он, – и теперь этот подлинно немецкий дух должен вдохнуть жизнь в тело немецкого народа. Таково наследие Потсдама».

Довольно трудно признать, но речь не шла исключительно о сентиментальном представлении или ловком пропагандистском трюке. Геббельс и Гитлер, если ограничиться только ими двумя, искренне восхищались великим прусским королем Фридрихом II. Об этом убедительно свидетельствуют и речи Гитлера, и записи в дневнике молодого Геббельса; последний, кроме всего прочего, отличался горячей религиозностью, которую обратил на свое политическое кредо и на Гитлера. И сам фюрер, если все меньше веровал в Иисуса Христа, то все больше – в некую высшую силу, которую довольно туманно определял как Всемогущество или Провидение. Зато оба отвергали власть Церкви, хотя преклонялись перед ее мощью и копировали ее приемы в собственных целях.

Потсдамская церемония стала шедевром пропаганды. В своей телеграмме министру иностранных дел Поль-Бонкуру посол Франции писал: «С точки зрения дедуктивного разума, “День Потсдама” может показаться удивительным парадоксом, если не памятником безрассудству. Однако с точки зрения формирования чувств толпы и создания коллективных галлюцинаций он представляет собой первоклассное изобретение».

Кроме того, это был ловкий политический маневр. Днем, во время первого заседания рейхстага (отныне они происходили в одном из оперных театров Берлина), Геринг должен был быть переизбран президентом, что позволило протолкнуть закон о неограниченных полномочиях. Содержание текста и способы получения двух третей голосов, необходимых для его принятия, стали предметом обсуждения правительства 15 марта. Фрик предложил целую серию ловких ходов, в том числе манипуляции с уставом палаты. Однако ради приличий, в первую очередь перед заграницей, участникам показалось полезным заручиться поддержкой Центра. Гитлер и Фрик вступили в переговоры с его представителями и согласились на ряд уступок: признание существующих конкордатов между Ватиканом и Баварией, Баденом и Пруссией; гарантия сохранения влияния христианства в школах и других образовательных учреждениях; поддержка прерогатив президента рейха; поддержка независимости судебной системы; личные гарантии для чиновников – членов Центра. По требованию Брюнинга, не доверявшего обещаниям нацистов, было составлено подтверждающее письмо. Однако 23 марта, когда рейхстаг собрался на заседание, письмо все еще не было доставлено; лидер Центра получил заверение, что оно появится к моменту голосования, чего не произошло. Поведение нацистов не сулило ничего хорошего. Гитлер, в отличие от церемонии в Потсдаме, пришел не в черном костюме, а в коричневой рубашке; здание оцепили отряды штурмовиков. Внутри депутатов встречали все те штурмовики, скандировавшие: «Требуем закона о неограниченных полномочиях, иначе будет драка». За трибуной, на которой находились члены правительства и президент рейхстага, висело огромное знамя со свастикой.

Во вступительной речи Геринг поприветствовал «товарищей» и призвал их почтить память Дитриха Экарта. Затем на трибуну поднялся Гитлер. Это было его первое выступление перед народными избранниками. В привычной для себя манере он коротко вспомнил прошлое, в том числе события ноября 1918 года, после чего перешел к изложению проекта закона «За ликвидацию нищеты народа и рейха». «Правительство, – заявил он, – собралось здесь не для того, чтобы упразднить рейхстаг как таковой. Напротив, он сохранится и в будущем, и время от времени мы будем информировать его о предпринятых нами мерах». Фюрер также пообещал, что новый закон будет применяться только по мере необходимости – это был ответ на заданный устно вопрос представителя Центра. И подтвердил, что существованию рейхстага и палаты земель ничто не угрожает, что права президента рейха останутся неизменными, как и деление страны на земли. Он пригласил всех собравшихся принять участие в мирном развитии страны и пригрозил тем, кто вознамерится этому помешать. В заключение Гитлер предложил «господам депутатам» самостоятельно решить вопрос о войне и мире.

Что же содержалось в новом законе? Согласно статье первой, вся законодательная власть переходила от рейхстага к правительству; статья вторая расширяла его полномочия вплоть до изменения конституции; третья лишала президента рейха права издавать законы, которое переходило к канцлеру. Четвертая статья касалась процедуры подписания договоров, пятая устанавливала четырехлетний срок действия закона – на все время созыва палаты.

Если не считать нескольких малозначительных замечаний, только лидер социал-демократов Отто Вельс выступил с ответной пламенной речью, в которой в числе прочего провозгласил, что новую национальную общность нельзя строить на насилии и несправедливости. Он рассказал о преследованиях, которым подвергались члены его партии, и заявил, что у них можно отобрать свободу и жизнь, но не честь. Вынужденные считаться с политикой силы, продолжил Вельс, они отныне лишены выбора и им остается одно: обратиться к народу и его правовому сознанию. Как впоследствии отметил один из историков, вся эта речь была проникнута запоздалыми сожалениями о том, что «рабочее движение упустило момент для открытой борьбы с режимом».

Не успел Вельс покинуть трибуну, как на нее вновь поднялся Гитлер. «Вы опоздали, – бросил он, – но все же вы пришли. Ваши прекрасные теории отстали от мировой истории». И обрушил весь свой революционный лексикон на реформизм Социал-демократической партии. Его обвиняют в попрании прав человека и преследованиях недовольных – он вспоминает «мучеников» НСДАП. Наконец, он вовсе отказал СПД в праве представлять национальные и общественные интересы немецкого народа. Это была блестящая речь – исполненная цинизма, но блестящая. Впрочем, фюрер сделал оговорку, подчеркнув, что не желает совершать ошибку и понапрасну раздражать своих оппонентов; с ними надо либо примириться, либо их уничтожить. Весьма характерная оговорка: именно такую тактику он будет впоследствии применять все годы своего правления.

В ходе дебатов внутри партий Брюнинг и меньшинство Центра попытались помешать принятию закона. Однако большинство, довольное сближением с правительством, проголосовало за. Сработала групповая дисциплина, и отдельные несогласные вынуждены были ей подчиниться. Аналогичная картина наблюдалась внутри небольших партий. В конечном итоге против голосовали только социал-демократы. Незадолго до восьми часов вечера Геринг объявил результаты: 444 голоса «за», 94 – «против». Гораздо больше необходимых двух третей. Даже если бы на заседании присутствовали коммунисты (81 депутат), отстраненные от участия в нем в силу указа от 28 февраля, и 26 депутатов социал-демократов, не явившиеся по болезни или по причине ареста, и если бы они проголосовали против, закон все равно был бы принят. «Отныне мы и конституционно стали хозяевами рейха», – записал в дневнике Геббельс.

Из зарубежных комментариев лучший, опубликованный во французской газете «Попюлер» 26 марта, принадлежит Леону Блюму: «Напрасно я пытаюсь найти в истории прецедент этому чрезвычайному событию. Мы видели, что такое 18 брюмера или 2 декабря, когда Народное собрание было разогнано с помощью силы. Но чтобы сами депутаты проголосовали за собственное уничтожение? Это самоубийство, это харакири независимого собрания, которое, едва родившись, приносит себя в жертву на алтарь диктатора, пользуется своей независимостью только для того, что ее лишиться, и существует ровно столько, сколько требуется для самоуничтожения. Ну и картина! Сколько бы я ни искал примеров, повторюсь, я не нахожу ничего подобного – ни один парламент никогда не становился предметом столь жестокой насмешки».

«Кастрация» рейхстага и вообще события в Германии широко обсуждались в мировой прессе. Что касается немецких журналистов, то они либо молчали из соображений автоцензуры, либо выражали свое удивление и непонимание происходящим. Напротив, иностранные корреспонденты, аккредитованные в Берлине, подробно описывали массовые аресты противников нового режима, смещение некоторых мэров (в том числе мэра Кельна доктора Аденауэра), а также участившиеся нападения на еврейских врачей, чиновников и торговцев со стороны штурмовиков. Новый министр пропаганды каждый день отмечал в своем дневнике растущее беспокойство членов правительства перед этими «выдуманными жестокостями». И даже сам написал «объективную» статью для «Санди экспресс».

Этот момент Гитлер выбрал, чтобы нанести особенно сильный удар. «В горной тишине он погрузился в глубокие размышления и принял решение. Мы сможем справиться с проводимой против нас кампанией только в том случае, если завладеем ее авторами или хотя бы теми, кто извлекает из нее выгоду, а именно евреями, живущими в Германии. Возможно, и евреи, живущие за границей, образумятся, когда поймут, что речь идет о жизни их братьев по расе». Организация акции, направленной против бойкота, была поручена гауляйтеру Штрайхеру, директору гнусного антисемитского листка под названием «Штюрмер». Геббельс составил воззвание и обращение для прессы: «Теперь нам ясно, какой линии придерживаться.

Звезда фюрера сияет над нами. Именно ему мы обязаны тем, что Германия поднимается с колен». Днем позже он пишет: «Следует принять подобные методы. Великодушие по отношению к евреям не должно иметь места. Мы должны показать им, что готовы на все». Призыв к бойкоту евреев получил поддержку правительства, и по всему рейху были запланированы организованные акции. Оставалось лишь «нажать на кнопку». Выбрали день – 1 апреля – и приступили к осуществлению задуманного. Перед магазинами, медицинскими кабинетами, адвокатскими конторами выставили посты из штурмовиков, которые не давали посетителям пройти внутрь. 150 тыс. рабочих приняли участие в «марше протеста» через Лустгартен – берлинский городской парк; вечером их сменили 100 тыс. членов гитлерюгенда. «Бойкот – огромная моральная победа Германии, – записал Геббельс. – Мы показали загранице, что можем обратиться с призывом ко всей нации и нам даже не понадобится никого принуждать».

Таким образом, речь шла о запугивании. Продемонстрировать противникам нацизма, как внутренним, так и внешним, свою силу, чтобы лишить их воли к сопротивлению и помешать вмешиваться в дела Третьего рейха. Евреи стали своего рода заложниками этой политики. Это был один из наиболее поразительных примеров полного непонимания Гитлером взглядов и убеждений западных демократий. Он сам, Геббельс и многие их приспешники настолько глубоко уверовали в идеологию социал-дарвинизма с ее культом силы и презрением к гуманитарным ценностям, что им казалось совершенно нормальным нападать на слабого, в том числе на еврейское меньшинство, которое к тому же воплощало в себе все, что они яростно ненавидели: индивидуализм, демократичность, интеллект, финансовую мощь.

Многие историки увидели в акции 1 апреля 1933 года попытку приоткрыть клапан «народного гнева», способного вылиться в неконтролируемые действия, как вещал по радио Геббельс. Но даже если подобный «гнев» действительно имел место, он присутствовал только в экстремистском крыле партии, представленном Штрайхером, и в рядах торговой буржуазии, недовольной процветанием крупных магазинов, многие из которых находились в руках евреев. Слабый отклик на эти призывы, полученный главарями НСДАП от подавляющей массы населения, даже вынудил Гитлера несколько затушевать эту часть программы в два года, предшествовавшие его приходу к власти. Бойкот не принес ожидаемого успеха, и это явилось достаточным основанием для его прекращения.

Однако за тактическими доводами скрывалась глубинная ненависть, которую наглядно демонстрируют два эпизода, описанных Геббельсом в своем дневнике. Во-первых, он пересказывает виденный им сон: он убегал по школьному коридору от толпы евреев из Восточной Галиции; они осыпали его грязной бранью, он отвечал им тем же. Второй эпизод, датируемый июнем 1932 года, относится к его кампании против супрефекта полиции Вайсса (которого он называет Исидором) – по его мнению, человека, являющегося для каждого берлинского национал-социалиста олицетворением системы: «Если он падет, система долго не продержится. Месть – это блюдо, которое подают холодным». Подобную смесь расчета и мстительной ненависти нетрудно обнаружить во многих других действиях гитлеровского режима.

Впрочем, предпринималось немало шагов, свидетельствующих скорее о тактической хитрости, чем об иррациональных чувствах. В первую очередь речь шла о том, чтобы прибрать к рукам профсоюзы, хотя самый могущественный из них – АДГБ – уже и так публично открестился от союза с социал-демократами, несмотря на долгую историю сотрудничества, и во время Дня Потсдама заявил о готовности поддерживать правящий режим вне зависимости от его окраски.

24 марта Геббельс представил проект закона, объявляющего 1 мая официально праздничным днем, – как он говорил, это будет грандиозное подтверждение единства народа и конца классовых идеологий. На самом деле Немецкий комитет по охране труда втайне готовил на 2 мая захват профсоюзных центров, и ему требовалась маскировка. 7 апреля, на вечернем заседании, правительство провозгласило 1 мая «национальным днем труда», приняло второй закон (первый был датирован 31 марта) о землях, которыми отныне управляли чиновники рейха (рейхштат-галтеры) – в немецкой конституционной истории это было новшество, – и одобрило текст о «восстановлении профессиональной государственной службы», легализовавший политические чистки и лишение доступа к государственным должностям лицам неарийского происхождения (исключение – до 1935 года – делалось только для участников войны, фронтовиков). «Можно сказать, что сегодня мы опять творили историю Германии, – пишет Геббельс. – Наша цель – полная унификация рейха. И постепенно, шаг за шагом, мы к ней приближаемся». 17 апреля, после заседания в Оберзальцберге, посвященного обсуждению нацистских планов на 2 мая, он записал: «Может, пошумят несколько дней, зато потом станут наши. Мы только оказываем услугу рабочим, освобождая их от паразитов-руководителей, не дававших им жить. Когда профсоюзы попадут к нам в руки, все остальные партии и организации долго не продержатся. В любом случае, решение было принято вчера в Оберзальцберге. Пути назад нет. Через год мы будем держать в руках всю Германию». На следующий день он добавил: «В народе только и разговоров, что о грядущей второй революции. Это означает, что первая еще не окончена. Вскоре нам предстоит объясниться с реакцией. Революция не должна останавливаться».

Но события развивались даже быстрее, чем предполагалось. Указом от 28 февраля коммунисты были практически устранены с политической арены. Подчинение своему контролю отдельных земель при помощи закона, по которому КПД больше не имела права представительствовать в местных парламентах, поставили на этой партии крест. Гитлер поостерегся формально запрещать ее, и единственной мерой, открыто направленной против коммунистов, стал закон от 26 мая 1933 года о конфискации имущества, принадлежащего КПД. Примерно та же судьба постигла СПД и «Знамя рейха» – начиная с февраля в занимаемых их руководством помещениях прошли обыски с привлечением полиции. Формальный запрет на деятельность коммунистической партии был издан лишь в Баварии, Тюрингии и Саксонии. Социал-демократы продержались чуть дольше. После первых же репрессивных мер лидеры партии переправились сначала в Сар, затем в Прагу, где занялись подготовкой к эмиграции руководящего комитета. Это послужило причиной раскола в его рядах – одни высказывались за продолжение деятельности в Германии и, следовательно, за сосуществование с новым режимом, другие ратовали за эмиграцию, оставлявшую свободу выражения. 18 июня в Праге вышла газета социал-демократов «Нойер форвертс», призывавшая к свержению правительства в Германии. Гитлер ухватился за эту публикацию как за предлог для запрещения партии на всей территории рейха. «СПД распущена. Браво! Ждать тоталитарного государства осталось недолго!» – писал Геббельс.

Запрещение СПД оказало немедленное воздействие на деятельность мелких либеральных и буржуазных партий. «Штаатпартия» (бывшая ДДП), обвиненная в том, что 5 марта голосовала вместе с СПД, лишилась мандатов в прусском сейме, и 27 июня сама объявила о роспуске. На следующий день ее примеру последовала ДВП.

Параллельно шла ликвидация ДНВП – единственного партнера нацистов в правительственной коалиции. После своего триумфа 5 марта Гитлер стал вести себя гораздо более требовательно. Начиная с мая Консервативная партия была переименована в Немецкий национальный фронт – с целью показать, что полностью приняла идею об отмене независимости земель. Однако это не удержало ее членов от массового перехода в партию нацистов, представлявшуюся гораздо более перспективной. Гугенберг имел все меньше влияния в кабинете. После крайне неудачного выступления на Лондонской международной экономической конференции на тему немецкой колониальной политики он был вынужден подать в отставку. Эта отставка означала конец его партии, многие члены которой, отбросив последние сомнения, перетекли в НСДАП. В июле готовилось слияние «Стальной каски» с СА. Гугенберга – бывшего «царя» немецкой экономики – на посту министра экономики сменил Курт Шмит, директор страхового общества «Альянс», а на посту министра сельского хозяйства – Вальтер Даре.

Оставался еще Центр, но и его кончина оказалась бесславной. В марте в Фульде состоялось совещание епископов, которое отказалось от осуждения национал-социалистов и призвало католиков быть лояльными к новому режиму. Мало того, кардиналы-архиепископы Мюнхена, Бреслау и Фрибурга-на-Бризгау вступили в непосредственные переговоры с Гитлером. Для них, как, впрочем, и для Папы, и для госсекретаря Ватикана кардинала Пачелли, место и роль Церкви в государстве, особенно в системе образования, оказались важнее политической организации, то есть партии Центр. Но память о «культурной войне» Бисмарка против Церкви еще не изгладилась из памяти (точно так же бездеятельность многих активных членов СПД объясняется въевшимся страхом после антисоциалистических реформ «железного канцлера»). Партия католиков, долгое время игравшая роль шарнира в политической жизни страны, после массового выхода из нее рядовых членов и высшего клира, 5 июля объявила о самороспуске. Спустя несколько дней рейх вступил с Ватиканом в конкордат…

Как заявил Гитлер в Раушнинге, единственным шансом нацистов было действовать быстрее, чем их партнеры-буржуа, и эта тактика полностью себя оправдала. Несмотря на глухое недовольство, консерваторы были связаны по рукам и ногам.

Отныне перед нацистами встала задача не дать только что уничтоженным движениям возродиться. Ради этого 14 июля был принят закон «против восстановления партий», провозгласивший НСДАП «единственной политической партией, существующей в Германии». Чтобы усилить ее власть и ограничить власть парламента, в тот же день был принят еще один закон – «о народных консультациях».

Выступая перед главарями СА и правителями рейха 1 и 6 июля, Гитлер заявил, что теперь предстоит вернуть «бурный поток революции в спокойное русло эволюции».

12 июля Фрик подписал указ о том, что революция завершена и что «саботажников» ждут суровые кары.

Двойной удар. Против второй революции и реакции

Законодательно обеспечив НСДАП статус единственной партии, Гитлер понял, что нужна передышка. Следовало принять ряд правовых уложений с целью упрочения революционных завоеваний. Так, в соответствии с законом «о единстве партии и государства» от 1 декабря НСДАП была провозглашена правовой общественной организацией, а положение фюрера узаконено. В то же время его партийный делегат Рудольф Гесс и глава штаба СА Эрнст Рем вошли в правительство рейха. Обещание, данное накануне выборов 5 марта, не менять состав кабинета, уже нарушенное с назначением Геббельса, теперь и вовсе превратилось в пустой звук. В результате принятия еще целого ряда законов управление землями перешло под контроль рейха, а их сеймы упразднены. «Логическим» следствием этих мер стала отмена представительного собрания на уровне рейха – рейхстага – с 14 февраля 1934 года.

После судорожной активности первых месяцев можно было ожидать некоторого затишья. В первые недели и месяцы своего правления новый канцлер вопреки собственным привычкам ежедневно в 10 утра появлялся в своем кабинете. Проживал он временно на пятом этаже канцелярии, поскольку его служебную квартиру занял Гинденбург (в президентском дворце шел ремонт). Для отдыха или обдумывания важных решений Гитлер удалялся в Оберзальцберг.

Как и каждое лето, он не преминул побывать на Байройтском фестивале, где его встречала Уинифред Вагнер. Там же к нему присоединился Геббельс, на сей раз явившийся без жены – они поссорились из-за должности председательницы немецкого центра моды, который Магда мечтала занять. Гитлер настоял, чтобы она все же приехала, и выступил в роли примирителя – не в первый и не в последний раз. И подтвердил правоту мужа: «Женщинам нечего делать в общественных учреждениях». Согласно некоторым свидетельствам, Гитлер не остался равнодушным к прелестям очаровательной Магды, хотя его вполне устраивало, что она замужем за другим. Она со своей стороны вроде бы пылко его любила и воспринимала брак с гауляйтером Берлина (а затем министром пропаганды) в первую очередь как возможность находиться поблизости от предмета своей страсти. Действительно, в год, предшествовавший приходу Гитлера к власти, так же как и впоследствии, фюрер проводил в обществе четы Геббельсов немало времени: бывал у них дома, вместе с ними ходил в театр и в оперу, принимал их у себя в Берлине и Оберзальцберге. Геббельс постоянно подчеркивает, насколько «мил» тот был с ними. Судя по всему, Гитлер не любил оставаться один. Чтобы поддерживать свою энергетику и убеждать самого себя в важности своей «исторической миссии», ему требовалась толпа зрителей; правда и то, что он нуждался в искренних друзьях, чтобы расслабиться, поболтать, вспомнить юность, войну и «годы борьбы» – на эти темы он мог распространяться бесконечно. Кроме того, в узком кругу он любил делиться планами на будущее.

Летом 1933 года все его внимание занимал один вопрос – как стать преемником Гинденбурга. Он размышлял о восстановлении монархии или замене президента республики другой видной фигурой, представляющей традиционные правые силы. Одним из претендентов, и отнюдь не склонным к бездействию, был его вице-канцлер фон Папен, стремившийся восстановить равновесие внутри того, что он называл «картелем власти», в пользу консерваторов. Это казалось ему тем более необходимым, что, несмотря на призывы Гитлера и Фрика к окончанию революции, нельзя было исключить подъема второй революционной волны. Все более явная угроза исходила и от СА. Тем же летом Рем, в числе прочего, объявил, что ни СА, ни СС – формально подчинявшиеся ему, – не потерпят, чтобы революция выдохлась или остановилась на полдороге. Национальная революция состоялась, теперь пришла пора «национал-социалистической» революции.

Назначение Рема членом правительства не охладило его пыла. Он не скрывал своих всегдашних устремлений: превратить СА в армию национал-социалистов и заменить ею традиционные вооруженные силы – этот «серый камень», который, по его словам, следовало утопить «в коричневых водах СА». Само собой разумеется, в рейхсвере придерживались диаметрально противоположного мнения: СА, как во времена ее основания, должна оставаться резервной вспомогательной и полностью подконтрольной силой. С тех пор как существовало национальное немецкое государство, военные всегда играли решающую роль в решении всех важных вопросов и не собирались отказываться от нее в новой Германии, покоящейся на «согласии», достигнутом между традиционными силами и Гитлером. Их позиция представлялась особенно весомой, поскольку они пользовались поддержкой президента республики, одновременно являвшегося главнокомандующим. Кроме того, все, кто испытывал ностальгию по прежнему порядку, особенно в окружении фон Папена, также смотрели на них с надеждой.

Следуя заложенной Бисмарком традиции «реальной политики», Гитлер поначалу не возражал против разделения власти между ним и военщиной – в полном согласии с теорией о двух «опорных столбах», на которых держится государство. В это время он так же нуждался в рейхсвере, как рейхсвер нуждался в нем, чтобы освободить Германию от обязательств и ограничений, наложенных Версальским договором. Ему была необходима поддержка военных, чтобы стать полновластным хозяином государства, взять на себя функции и президента, и канцлера – прежде чем превратиться в фюрера всей страны в полном смысле этого слова (Геббельс писал об этом уже 25 августа 1933 года). Таким образом, проблемы, связанные с СА, рейхсвером и наследием Гинденбурга, оказались тесно переплетенными между собой.

Пытаясь достичь равновесия между старыми и новыми силами, Гитлер поначалу рассматривал СА как полезный противовес. Однако с ростом рядов этой организации (после того, как в нее влилась «Стальная каска», общая численность ее членов перевалила за 1,5 миллиона человек) и при явном преобладании мелкобуржуазных элементов и рабочих, в том числе бывших коммунистов, «коричневые» превратились в сборище недовольных. По их мнению, в новом рейхе слишком много места отводилось представителям прежних элит, а вот «простому народу» его не хватало; усилению этих настроений в немалой мере способствовала волна разочарований, постигшая крестьянство и бывшие средние классы. Рем, в отличие от Гитлера, после мая 1933 года закрывшего прием в НСДАП, дабы избежать притока нежелательных и оппортунистически настроенных элементов, распахнул двери перед всеми недовольными. Очарованный магией больших чисел, он радовался укрупнению своих отрядов, рассчитывая использовать их в личных целях. Однако его неуклюжие манеры, отсутствие чутья и физическая невзрачность привели лишь к тому, что он повсюду нажил себе врагов. Его ненавидели представители земель, где комиссары рейха с неудовольствием наблюдали за бесчинствами его молодчиков; его терпеть не могли в полиции, объединяемой под управлением Генриха Гиммлера и шефа службы безопасности СД Рейнхарда Гейдриха; он вызывал оскомину у министра-президента Пруссии и шефа гестапо Германа Геринга; его на дух не выносил Йозеф Геббельс, не забывший об учиненных им мятежах в Берлине начала 1930-х. Таким образом, против Рема образовалась целая коалиция высших чинов НСДАП, которая оказывала давление не только на вооруженные силы, но и на канцлера. Тот, по своему обыкновению, предпочитал выждать. Осенью 1933 года он дал гестапо и СД негласное указание собрать информацию о правой оппозиции, группировавшейся вокруг фон Папена, и левой оппозиции, свившей себе гнездо в рядах СА. В течение следующей весны ситуация развивалась таким образом, что стало очевидно; не позже чем в июле разразится новый кризис. Многие наблюдатели предрекали конец гитлеровского режима и его замену военной диктатурой (о возврате к демократии никто уже не помышлял).

На новом витке гонки за власть инициативу взяли на себя консерваторы. Важную роль сыграл в это время сотрудник и «негр» фон Папена, мюнхенский адвокат Эдгард Юлиус Юнг. Именно он составил текст речи, произнесенной вице-канцлером 17 июня в огромном амфитеатре Марбургского университета. В этой речи он предостерегал слушателей против идеи второй революционной волны, за которой непременно последует третья: «Тот, кто угрожает гильотиной, может стать первым, кого на ней казнят». В заключение фон Папен подверг разрушительной критике эгоизм, бесхребетность, лживость, высокомерие и многие другие пороки, распространившиеся в условиях революции.

Геббельс немедленно запретил распространение этого текста, но его копии уже успели попасть за границу. Франкфуртское радио, вовремя не получившее приказа о запрете, зачитало послание. Несколько дней спустя Юнга арестовали. Если консерваторы надеялись, что выступление фон Папена сподвигнет рейхсвер к активным действиям, то они жестоко просчитались. Генерал фон Бломберг и глава его кабинета полковник фон Рейхенау – человек холодного ума и трезвого расчета – ставили на Гитлера, а не на «джентльмена», чтобы убрать с дороги Рема и его коричневых головорезов. Их расчет полностью оправдался.

Вернувшись из своего первого зарубежного вояжа – он ездил в Венецию для встречи с Муссолини, – Гитлер отправился в домашнюю резиденцию Гинденбурга для обсуждения марбургского инцидента. Президента он застал в плачевном состоянии. Следовало действовать быстро. Гиммлер и Гейдрих предупредили шефов СС и СД о том, что готовится «мятеж» СА, и передали списки лиц, подлежащих уничтожению. 25 июня Рудольф Гесс выступил в Кельне с грозной речью, направленной против всех, кто поддерживает вторую революцию. «Великий стратег революции, – вещал он, – это Адольф Гитлер. Только ему известно, до каких пределов можно дойти, чего можно добиться и какие средства следует употребить в каждой конкретной ситуации. Он действует расчетливо, и если кому-то кажется, что он подстраивается под обстоятельства, то это не так: он обладает даром провидения, и все его поступки продиктованы дальними целями революции». Тот, кто смеет рвать тонкие нити его стратегий, заключил он, является врагом революции, даже если сам не сознает, что творит.

Посыл был выражен предельно ясно, и он не остался единственным. Три дня спустя министр рейхсвера написал в «Фолькишер беобахтер», что государство и армия суть одно и то же. За несколько дней до того Рема исключили из Федерации немецких офицеров. В конце месяца Генеральный штаб армии был приведен в состояние тревоги, а бойцам СС было выдано оружие и предоставлены транспортные средства. Вместе с фон Бломбергом и фон Рейхенау были поставлены в известность шеф армейского управления генерал фон Фритш и начальник Генштаба генерал Бек, которым сообщили, что армия должна готовиться к ликвидации путча, затеваемого силами СА.

Если не считать закупки оружия, общего недовольства в рядах, горячих речей и некоторых отдельных демонстраций силы, следует признать, что убедительные доказательства того, что СА в это время действительно готовила восстание, отсутствуют. Убедить всех в реальности угрозы помогли сфабрикованные документы и ложные приказы. Очевидно другое: акция против СА готовилась с величайшей тщательностью. Вечером 28 июня Гитлер находился в Эссене, где праздновал свадьбу гауляйтер Тербовен. Оттуда он позвонил Рему, уехавшему в Бад Висзее для лечения ревматизма. Гитлер потребовал, чтобы послезавтра он прибыл к нему, прихватив с собой всех руководителей СА. Рем выразил восторг от предстоящей встречи и пообещал, что все исполнит в точности.

29-го Гитлер проводил инспекцию служебных помещений добровольческих трудовых отрядов в Вестфалии. Утром он созвонился с Геббельсом и пригласил того приехать в Бад-Годесберг; затем, прервав поездку, в полдень отправился в отель «Дреезен» (насколько можно судить по довольно туманным записям в дневнике Геббельса, министр пропаганды скорее готовился к некоей акции против «реакционеров»). В отеле Гитлеру передали последние сведения о том, что отряды СА организовали несколько новых маршей протеста, и вручили доклад мюнхенского гауляйтера Адольфа Вагнера, в котором говорилось об «объединениях путчистов». Канцлер решил рано утром выехать в Мюнхен. В министерстве внутренних дел Баварии он лично разжаловал двух высших офицеров СА, возглавлявших демонстрантов: «Вы арестованы и будете расстреляны!» Затем, не теряя ни минуты, двинулся в Бад Висзее, чтобы разобраться с «изменниками». Рем еще спал, когда Гитлер ворвался к нему в комнату и объявил: «Эрнст, ты арестован». В постели с Ремом оказался некий юноша, и нацистская пропаганда впоследствии широко использовала этот факт для разоблачения безнравственности и извращенности Рема и его окружения (гомосексуальные наклонности шефа СА давно не были секретом ни для Гитлера, ни для его присных). В последовавшие несколько часов десятки членов СА были уничтожены. Расстрельной командой заправлял Зепп Дитрих – шеф личной охраны фюрера, разумеется действовавший по его приказу.

Тем временем прибыл Рудольф Гесс. Согласно указаниям Гитлера, Герингу был по телефону передан пароль – «Колибри», – послуживший сигналом к началу действий в Берлине и некоторых других городах. На сей раз мишенью стали члены СА и правой оппозиции, а также кое-кто из личных недругов нацистов; кое-кого убили просто по ошибке. В числе жертв оказались генерал Шлейхер, его жена и его бывший соратник генерал фон Бредов; Грегор Штрассер; Эрих Клаузенер – глава министерства транспорта и руководитель католической организации; бывший генеральный комиссар Баварии Густав фон Кар; Фриц Герлих, главный редактор католического журнала «Прямой путь»; отец Штемпфле, читавший рукопись «Майн Кампф» и, судя по всему, узнавший слишком много о личной жизни Гитлера. Месть – это блюдо, которое подают холодным…

Единственным, кто избежал немедленного уничтожения, был сам Рем, хотя добровольцев, готовых прикончить его, хватало, взять хотя бы Макса Амана или Рудольфа Гесса. Нашлись и такие, кто требовал судебного разбирательства, среди них – генерал фон Эпп и министр правосудия Баварии Ганс Франк, громко возмущавшиеся дикими убийствами и казнями без суда и следствия. Однако Гитлер понимал: резня не принесет результата, если не ликвидировать истинных вдохновителей движения неподчинения.

Днем 1 июля, пока Гитлер в саду канцелярии угощал чаем членов правительства и их родственников, комендант первого концентрационного лагеря СС в Дахау Теодор Эйке явился в камеру к Рему и вручил ему револьвер и номер специального выпуска «Фолькишер беобахтер», в котором рассказывалось о его распутной жизни, о его гомосексуализме и неверности, однако ни словом не упоминалось о путче. Рем отказался покончить жизнь самоубийством, что в глазах Эйке служило явным признанием вины, и он хладнокровно застрелил Рема. 2 июля нацистская «Варфоломеевская ночь» завершилась. Она унесла жизни 89 человек. В тот же день был принят закон, оправдывающий принятие любых мер, направленных на защиту государства. Назавтра фон Бломберг на заседании совета министров поблагодарил канцлера за решительность и отвагу, избавившие немецкий народ от угрозы гражданской войны.

Как следует оценить мотивацию и поведение Гитлера? Перед лицом растущей активности СА и все более горячих речей ее шефа, канцлер, видимо, ожидал в ближайшем будущем осложнения ситуации и боялся, что она выйдет из-под контроля, поставив под угрозу все, чего он, действуя постепенно, шаг за шагом, добился, тем более что он находился в двух шагах от окончательного упрочения своей власти. «Холодная логика» требовала задавить в зародыше любую попытку дестабилизировать положение. Чтобы заранее запугать любых будущих противников, следовало предпринять кровавую акцию и привлечь к ее исполнению тех, кто получил от этого наибольшую выгоду, – армию и СС.

Несмотря ни на что, проведение операции столкнулось с трудностями, и главная их них заключалась в том, что речь шла о людях, входивших в «нацистскую семью», в первую очередь – об одном из самых давних соратников фюрера. Поэтому ему было необходимо убедить самого себя в неизбежности этого шага, отсюда – его стремление любой ценой раздобыть доказательства реальности грозившей ему опасности. Все, кто наблюдал за Гитлером в эти роковые дни, отмечали, что он вел себя нервозно и суетливо – очевидное свидетельство большого внутреннего напряжения. В отличие от мероприятий, направленных на бойкот евреев, его внутреннее «Я» не только не подталкивало его к активным действиям, но напротив, заставляло тянуть время и выжидать, если не вовсе отказаться от своих намерений. Но наступление правых, давление, оказываемое партийной камарильей, необходимость сохранить хорошие отношения с рейхсвером, а также стремительно ухудшавшееся состояние здоровья президента вынудили его совершить этот шаг. После всех событий фюреру понадобилось десять дней, чтобы прийти в себя, и эти десять дней он провел в обществе семейства Геббельсов. И разве не знаменательно, что в дневнике последнего период с 29 июня по 13 июля покрыт пеленой молчания? Не исключено, что соответствующие страницы были уничтожены, ибо оказались слишком красноречивыми…

Французский посол Андре Франсуа-Понсе в своей книге «1934 – поворотный год» описал эти кровавые события, поражавшие своей дикой жестокостью и положившие конец колебаниям Гитлера. Этот эпизод стал ключевым для перемен, затронувших его личность. После смерти матери и Гели, убийство старого друга довершило его моральное падение. У себя в кабинете он рассуждал о «самом горьком решении» в своей жизни и даже спустя многие годы все еще вспоминал об услугах, оказанных Ремом партии. Должно быть, воспоминание об их спорах 1920-х годов о роли штурмовых партийных отрядов оставило свой след, оживляя гнев, который помог ему справиться с остатками угрызений совести. Каждый, кто встанет на пути его планов, пояснил он 13 июля, повинен в строптивости: «В тот момент на моих плечах лежала ответственность за судьбу немецкой нации, следовательно, я и был ей верховным судьей. Я отдал приказ вскрыть нарыв, отравлявший наши жизненные источники. Нация должна знать, что никому не позволено безнаказанно угрожать ее существованию. Каждый должен уяснить себе на будущее: если он поднимет руку на государство, его ждет одно – смерть». Убийство было узаконено a posteriori, во имя государственной необходимости, а право решающего голоса принадлежало фюреру. Знаменитый юрист Карл Шмитт снабдил его теоретической базой: «Право фюрера питается из того же источника, что дает рождение праву каждого народа. Всякое право проистекает из права народа на существование».

Братоубийство принесло свои плоды. Гинденбург, обратившись с просьбой об освобождении нескольких арестованных лиц, поздравил своего канцлера, добавив: «Тот, кто желает творить историю, должен уметь проливать кровь». Армия, чьи интересы выражал фон Бломберг, ему аплодировала. Даже в полицейских отчетах о реакции населения на произошедшее находим свидетельства горячего одобрения. Священные ценности – гражданский мир, порядок и нравственность, которые Гитлер столь охотно попирал, – не пострадали. Жизнь могла вернуться в привычное русло…

Вскоре после этого, 30 июня 1934 года, скончался Гинденбург. Его смерть ни для кого не стала неожиданностью, и вместе с ней исчезло последнее препятствие на пути Гитлера к абсолютной власти. Единственного человека, способного этому помешать – Рема, – тоже уже не было в живых. 2 августа появился закон, постановивший: «Функции президента рейха и канцлера рейха передаются фюреру и канцлеру рейха Адольфу Гитлеру. Он назначает исполнителей». В качестве благодарности за оказанные услуги фон Бломберг издал приказ, согласно которому солдаты отныне приносили присягу не президенту рейха, а лично фюреру. Впоследствии такая присяга стала обязательной для всех чиновников, включая министров.

Таким образом, Адольф Гитлер оказался во главе гигантского четырехзвенного аппарата, состоявшего из государственной администрации, НСДАП и связанных с ней организаций, вооруженных сил и экономической структуры, включавшей, со стороны трудящихся, Немецкий трудовой фронт (ДАФ), созданный после роспуска профсоюзов, со стороны предпринимателей – Корпорацию немецкой промышленности (РДИ) и со стороны крестьянства – Корпорацию земледельцев рейха (РДЛ). Наконец, было покончено с независимостью, но не существованием земель: ни одна из них больше не могла послужить трамплином для захвата власти.

Каким образом этот человек, с детства не способный к систематическому труду, собирался править таким сложнейшим механизмом? Намеревался ли он единолично господствовать над ним? Или предполагал делегировать часть своих полномочий посредникам? В чем проявится его реальная власть? Каким диктатором он станет – сильным или слабым? В кого обратится – в хозяина своих решений или заложника многих сил, делящих между собой власть? Все эти вопросы до сих пор занимают историков, исследующих сущность национал-социализма и задающихся вопросом о причастности немцев к преступлениям Третьего рейха. Чтобы найти ответы на них, нам придется рассмотреть механизмы функционирования национал-социалистического государства и различных государственных учреждений, приглядеться к людям, которые стояли во главе их, а также разобраться с тем, как происходил процесс принятия решений и какую роль играл в нем Гитлер.

Глава восьмая

Гитлер и функционирование национал-социалистического государства

Государство и люди

По мнению Гитлера, новое государство не следовало втискивать в заранее заданные рамки, оно должно было развиваться органично. Веймарская конституция, на его взгляд, слишком «правоверная» и «механистичная», выражала интересы отдельных людей, но никак не народа. Для того чтобы смогли развиться структуры, способные привести к созданию подлинно народного государства – фолькштат, – следовало поначалу сохранить веймарские институты, видоизменив их, одновременно приступив к формированию новых специфических органов.

Первой же инициативой в этом направлении стало создание нового министерства – информации и пропаганды (о нем мы уже упоминали). Словно гигантский осьминог, оно протянуло свои щупальца ко всем газетам и журналам, проникло во все учреждения культуры. В отдельных землях были созданы местные отделы пропаганды, поскольку глава министерства одновременно являлся шефом партийного отдела пропаганды. Министерство полностью соответствовало замыслу Гитлера о повсеместном проникновении духа национал-социализма. Маленький человечек, распоряжавшийся в нем, – ловкий демагог и блестящий говорун, одержимый самыми демоническими идеями, – был к тому же неутомимым трудоголиком. Оставив при себе некоторых соратников по «годам борьбы», он постоянно надзирал за ними, готовый в любой момент сместить каждого, кто не справится с возложенной на него миссией. Он мелькал повсюду, не пропускал ни одной премьеры в театре или в кино, смотрел все немецкие и зарубежные фильмы. Полностью контролировал радио, направлял прессу. После принятия закона от 4 октября 1933 года на должность главного редактора любой газеты мог претендовать только «истинный ариец»; каждый из них был обязан состоять в новой Палате по культуре рейха.

Геббельс был убежден, что с помощью умелой пропаганды ничего не стоит склонить на свою сторону всех немцев; любая ложь уместна, если она служит делу. Однако ему пришлось смириться с очевидностью, когда выяснилось, что стоящая перед ним задача оказалась намного труднее, чем предполагалось. Кроме того, у него были и конкуренты – Отто Дитрих и Герман Геринг (президент Прусского государственного театра), а также Роберт Лей, глава организационного отдела НСДАП и Трудового фронта, отвечавший в партии за воспитательную работу, которая проводилась силами назначенных инспекторов в каждой земле и в каждой коммуне. Материалы для пропагандистской работы предоставляла служба, подчиненная «личному недругу» Геббельса, Альфреду Розенбергу – директору «Фолькишер Беобахтер», по личному распоряжению Гитлера осуществляющему надзор за воспитательной работой в рядах НСДАП. С этой целью было создано специальное «бюро Розенберга», в котором трудилось несколько пасторов-диссидентов. Автор «Мифа ХХ века» также исполнял роль связующего механизма между партией и организациями образования и науки. Геббельс поначалу пытался наложить лапу на этот орган, однако вынужден был уступить Русту, который 1 июня 1934 года был назначен министром науки, образования и народной культуры. До той поры все эти вопросы находились в ведении земель, в которых, впрочем, сохранились министерства образования и религиозного воспитания. Бывший университетский профессор, Руст вынашивал массу амбициозных планов, в том числе создание Академии наук; впрочем, этот проект провалился по причине резкого противодействия двух лауреатов Нобелевской премии по физике – Ленарда и Старка. Последний, занимая должность директора Технического бюро по физике и пост президента Немецкого научного центра, нашел в лице Розенберга союзника в борьбе с Рустом.

Еще одним ключевым министерством было министерство внутренних дел, с самого начала превращенное в бесценный инструмент в руках национал-социалистов. Его глава, юрист Вильгельм Фрик, родившийся в 1877 году, с давних пор симпатизировал НСДАП. Занимая с 1919 года должность начальника политической полиции Мюнхена, он служил Гитлеру связным. За участие в путче 1923 года он был осужден на 15 месяцев заключения в крепости, однако очень скоро был выпущен на свободу, поскольку в 1924 году был избран в рейхстаг. Начальник мюнхенской уголовной полиции и министр внутренних дел Тюрингии в 1930–1931 годах, начиная с 1933 года он распространил свой предшествующий опыт на всю территорию Германии. Именно на нем лежит ответственность за большинство мер, предпринимавшихся против оппозиционных партий, профсоюзов, противников режима, евреев, а также за легализацию преступлений 30 июня и подчинение рейху немецких земель. Именно Фрик постарался придать всем этим преступлениям «законный вид». Самым крупным подразделением министерства была полиция, вскоре перешедшая под руководство рейхсфюрера Генриха Гиммлера – о нем мы подробно поговорим позже.

В число прочих значительных отделов министерства входили отдел здравоохранения, руководимый государственным секретарем и президентом Ассоциации врачей национал-социалистов доктором Конти (он велел именовать себя «фюрером врачей рейха» или «фюрером здоровья рейха»); отдел труда, за который отвечал «фюрер по труду рейха» Константин Гирль; отдел гитлерюгенда под руководством рейхсюгендфюрера Бальдура фон Шираха и, наконец, отдел по «этническим вопросам, топографии и статистике» – до начала экспансии рейха он играл малосущественную роль. Внутри министерства иностранных дел особенно заметно проявлялись личные связи между высокопоставленными чиновниками и главарями НСДАП.

Зато министерство экономики, в промышленно развитых странах обычно занимающее ведущие позиции, если и имело какое-то влияние, то только на протяжении последних пары лет, чему имелись причины как структурного, так и личного характера. Первым министром экономики в правительстве Гитлера был консерватор Гугенберг, назначенный по политическим мотивам; впрочем, он продержался на своем посту всего несколько месяцев. Его преемник Курт Шмитт проработал год, после чего его в августе 1934 года сменил президент Рейхсбанка Шахт, личность во всех отношениях выдающаяся. Этот «волшебник» на протяжении многих лет был «финансовым архитектором» Гитлера. Во многом благодаря ему лидер национал-социалистического движения получил поддержку крупных промышленников. Сторонник рыночной экономики, Шахт убедил их в выгоде подобного выбора. 31 мая 1935 года он был назначен полномочным министром военной экономики с целью содействовать развитию вермахта (сменившего рейхсвер) и его перевооружению; при этом ему было запрещено повышать налоги или пускать в ход машину для печатания денег. Исходя из идеи о том, что крупные предприятия готовы работать на войну и при этом располагают большими секретными резервами, он предложил им при исполнении каждого заказа извлекать прибыль из специально созданных для этой цели организаций. Так, для общественных работ выпускались «боны Оффа», для производства оружия – «боны Мефо». На этих бумагах стояло две подписи – чиновников, представляющих соответственно каждую из организаций, и их можно было в любой момент обменять в Рейхсбанке. Гений Шахта проявился в точном расчете: он понимал, что благодаря своим резервам крупные промышленники не бросятся в банк немедленно, а предпочтут накопить полагающиеся проценты. «Боны», таким образом, играли роль денег, в то же время не завися от центробанка. Население понятия не имело об их действительной стоимости и не испытывало страха перед инфляцией, а за границей никто не догадывался об истинном размахе военных расходов Германии. Подсчитано, что в 1934–1936 годах («великая эпоха Шахта») в стране циркулировало 12 млрд «марок Мефо», на 50 % покрывших расходы на вооружение. В каком-то смысле крупная промышленность кредитовала сама себя – благодаря своим запасам. Внутренний долг вырос (достигнув к 1938 году 47 млрд), однако военные заводы работали как ни в чем не бывало и набирали все новых работников.

Запустив экономику и обеспечив вермахт оружием, Шахт надеялся вернуться к более либеральной модели, притормозить инфляцию и ограничить применение силовых методов. Именно это стало причиной его растущих разногласий с военщиной, особенно с Герингом, который к тому времени в дополнение к уже имевшимся постам получил еще один – шефа отдела четырехлетнего плана, созданного для ускорения подготовки экономики к войне. В результате в 1937 году Шахт покинул министерство. Его сменил Вильгельм Функ. В 1939 году Шахт также оставил пост президента Рейхсбанка, однако оставался членом правительства до 1943 года. В руководстве банком его место занял все тот же Функ – член НСДАП с 1931 года, экономический советник Гитлера, государственный секретарь министерства пропаганды и вице-президент Палаты по культуре. Не обладая компетенцией своего предшественника, Функ вынужден был в 1940 году передать часть своих экономических полномочий новому министру вооружений доктору Тодту, а затем его преемнику Альберту Шперу, архитектору Гитлера, назначенному ответственным за военную промышленность и производство вооружений.

Министерство сельского хозяйства после отставки Гугенберга находилось в руках еще одного убежденного нациста – Рихарда Дарре. Он родился в Аргентине, учился в Гейдельберге и Бад-Годесберге, затем продолжил образование в Королевском колледже Уимблдона. Во время Первой мировой войны он служил рядовым, затем вступил в добровольческий отряд. В 1925 году он получил диплом агронома. Член молодежной организации «Артаман», он подружился с Гиммлером, но в НСДАП вступил только летом 1930 года. На Гитлера большое впечатление произвели его статьи «Крестьянство как источник нордической расы» (1928), «О крови и почве» (1929) и «Новая аристократия крови и почвы» (1930). Занимаясь селекцией животных и впитав теории Гюнтера о «нордической расе», он на все проблемы стал смотреть с точки зрения биологии и расизма. Аккумулируя посты и должности, Дарре был министром сельского хозяйства, фюрером крестьян рейха, депутатом рейхстага, рейхсляйтером НСДАП и генерал-лейтенантом СС и в 1936 году получил золотой партийный знак, а в дальнейшем и другие награды. С 1931 года возглавлял отдел по расовым вопросам и делам колоний СС и опубликовал ряд расистских статей, в том числе озаглавленную «Свинья – критерий различия нордических и семитских народов» – непревзойденный образец первобытного примитива. Больше всего Дарре прославил принятый по его инициативе закон о наследственной передаче крупных и средних хозяйств (от 29 сентября 1935 года). Все больше подпадая под власть собственных идеологических утопий и все дальше отходя от реальности, к 1939 году он утратил доверие Гитлера, так что руководство сельскохозяйственными и этническими вопросами на территории оккупированных стран перешло к Гиммлеру. Окончательно Дарре был смещен в 1942 году, показав полную неспособность обеспечить немцев продуктами питания. Его заменил Герберт Баке, член партии с 1923 года и государственный секретарь министерства сельского хозяйства с 1933 года.

Приведенные примеры показывают, что нацистские главари использовали традиционные государственные учреждения, обеспечив свое в них проникновение. Что стало с другими министерствами, оставшимися в руках консерваторов?

Одним из самых любопытных в этом отношении является министерство юстиции. Его возглавлял Франц Гюртнер, занимавший этот пост также и в правительстве Папена и Шлейхера. Сын машиниста паровоза, Гюртнер родился в 1881 году, участвовал в войне, был награжден Железным крестом I и II степени, закончил юридический факультет и в 1922 году стал министром юстиции Баварии. Член баварской партии национал-консерваторов, он с теплотой относился к правым экстремистам. В 1924 году, участвуя в процессе над Гитлером, сделал все от него зависящее, чтобы смягчить приговор. Он же добился его досрочного освобождения и отмены запрета на деятельность НСДАП. Сам не являясь членом партии нацистов, Гюртнер содействовал слиянию Ассоциации немецких судей с нацистской ассоциацией адвокатов. Несмотря на некоторые слабые попытки сохранить остатки независимости судей и хотя бы видимость правового государства, именно он вместе с Фриком старался придать законный вид экстремистским выходкам и преступлениям нацистов. Его протест против бесчеловечного обращения с заключенными первых концлагерей СА остался без ответа, так как Гитлер в ходе так называемого процесса Гогенштейна (по названию одного из лагерей) помиловал главарей СА и тюремных надзирателей. Еще меньше успеха принесли потуги Гюртнера противостоять бесчинствам гестапо и СС, в том числе «превентивным арестам». Впрочем, сотрудники его министерства все активнее склонялись к тому, чтобы облечь идеи и пожелания Гитлера в якобы законную форму. Если при назначении чиновников критерием отбора служила в первую очередь квалификация, то высшие посты в судебной иерархии отныне занимали люди, рекомендованные гауляйтером. К моменту смерти Гюртнера в 1941 году из 69 председателей апелляционных судов немецких земель и генеральных прокуроров только трое не являлись членами НСДАП; 18 из них входили в партию с 1933 года.

Пример министерства юстиции и судебной системы национал-социалистического государства, как и вообще отношения юристов к происходящему в стране, позволяет увидеть в новом свете зависимость, если не сговор, между режимом и наиболее влиятельными общественными сферами. Тенденция к ужесточению правил поведения, вплоть до полной бесчеловечности, проявляется в них очень рано. Особенно это касается приговоров, выносимых большинством специальных судебных учреждений, самым одиозным из которых был Народный суд, с 1942 года возглавляемый бывшим большевистским комиссаром Роландом Фрейслером. Его предшественник Отто Тирак сменил Гюртнера на посту министра юстиции. Он заключил с Гиммлером соглашение, позволяющее уничтожать целые этнические группы – либо непосильным трудом, либо, если речь шла о евреях, поляках, цыганах, русских и украинцах, поголовным истреблением.

Не менее существенным было участие в нацистском государственном управлении беспартийного консерватора, графа Иоганна Людвига (Лутца) Шверина фон Крозига, еще при Папене и Шлейхере назначенного на пост министра финансов. Он вел происхождение от двух старинных аристократических родов, среди его предков числились высшие церковные иерархи, знаменитые капитаны и государственные деятели, высокопоставленные чиновники и земельные собственники. Он учился на факультете права, один семестр провел в Лозанне и полтора года – в оксфордском Орайел-колледже на стипендию Сесила Родеса и по окончании которого получил диплом экономиста. Во время войны служил офицером, затем входил в солдатский совет. Одно время увлекся политикой, но быстро в ней разочаровался. Благодаря обширным связям получил должность министра финансов и сделал блестящую карьеру.

Фон Крозиг представлял собой типичного аполитичного чиновника, озабоченного исключительно вопросами эффективности и склонного сводить политические проблемы к техническим и административным аспектам. Подобное отношение как нельзя более устраивало Гитлера, который требовал от своего министра финансов одного – раздобывать ему кредиты для осуществления его планов. Сторонник сильного государства, пересмотра Версальского договора и перевооружения, граф фон Крозиг, как и многие другие в его окружении, незаметно для себя встали на скользкий путь, который вел к необходимости соглашаться с любыми, самыми несправедливыми и бесчеловечными мерами, изредка пытаясь сгладить или смягчить их последствия. Так, он в числе прочих подписал закон от 7 апреля 1933 года о «восстановлении государственной службы»; в 1938 году соучаствовал в проводимых Герингом акциях после «Хрустальной ночи», подписал указы от ноября 1941-го и июля 1943 года, изменившие закон о немецком гражданстве (по этим указам за любое правонарушение евреи подвергались уголовному преследованию, а их имущество после смерти автоматически переходило в государственную казну). Аналогичную роль фон Крозиг сыграл в принятии решений об экспроприации немецких евреев, проживавших на оккупированных территориях. Он не был автором этих законов, но стал их послушным исполнителем. Кроме того, начиная с 1936 года именно он занимался выделением средств на устройство и функционирование концентрационных лагерей. Подобные примеры можно множить и множить. Больше всего в этом человеке, да и не в нем одном, поражает зияющая бездна между высоконравственной личной жизнью и чудовищной общественной деятельностью. Шверин фон Крозиг отдавал приоритет нации и государству; он готов был признать фюрера и все его методы при условии, что тот вытянет Германию из дыры и будет способствовать ее «расцвету». Все, что служит интересам нации, справедливо по определению. Если государственные интересы вступают в противоречие с моралью – подчеркнем, что Крозиг был убежденным христианином, – следует успокоить свою совесть, постаравшись сгладить последствия чрезвычайных мер. Вместе с тем этот отпрыск аристократических семейств отнюдь не отождествлял Германию с Гитлером и даже считал того выскочкой. Вознесенный историческим потоком на вершину рейха, этот диктатор и демагог, по его мнению, был призван сыграть отведенную ему роль, как, впрочем, и сам Крозиг… А что происходило с самым престижным из государственных учреждений – министерством иностранных дел? В 1867 году, во время создания Конфедерации Северной Германии, Бисмарк основал АА – прусское министерство иностранных дел, сохранившее свое название до наших дней. Располагалось оно в Берлине, на Вильгельмштрассе, 76, по соседству с другими министерствами. В первые годы существования гитлеровского государства новые хозяева обращали на него не слишком много внимания. Возглавлял его, как и при фон Папене и Шлейхере, барон Константин фон Нойрат – доверенное лицо Гинденбурга. Государственным секретарем был Бернхард фон Бюлов – профессиональный дипломат, как, впрочем, и начальники всех важных отделов. Руководители зарубежных миссий продолжали свою работу как ни в чем не бывало, за исключением посла в Вашингтоне Фридриха Вильгельма фон Приттвица, ушедшего в отставку, и главы немецкой миссии по разоружению в Женеве графа Иоганна Генриха фон Бернштоффа. Отец министра служил при дворе короля Вюртемберга, а он сам, проведя два года в Турции в качестве советника посольства, получил место руководителя гражданской свиты короля. В годы Веймарской республики он был послом сначала в Риме, затем в Лондоне, пока, наконец, не был назначен министром. На этом посту он оставался до 1938 года, когда его сменил Иоахим фон Риббентроп. Дабы соблюсти приличия, Гитлер назначил бывшего министра председателем совета тайного кабинета – фантомного органа, ни разу не собравшегося ни на одно заседание. Фон Нойрат все же сохранил статус министра (без портфеля) и оставался членом совета обороны рейха, однако его влияние на дипломатию свелось к минимуму. После расчленения Чехословакии Гитлер 18 марта 1939 года доверил ему пост «протектора» Богемии и Моравии. Выступая в этом качестве, фон Нойрат взял на себя ответственность за роспуск чешского парламента, уничтожение свободы печати, закрытие университетов, преследование церквей, введение расистских немецких законов 1935 года и преследования оппозиции. Несмотря на свою «честную службу», этот представитель прежней элиты и член партии с 1937 года, позже указом фюрера возведенный в чин генерала СС (одновременно ему было запрещено появляться в гражданской одежде), был смещен в 1941 году и de facto заменен в Чехословакии Гейдрихом, а затем, уже официально, в 1943-м – Фриком.

Но даже до увольнения фон Нойрата АА отнюдь не было единственным инструментом Гитлера для проведения внешней политики; он скорее использовал его в «технических» целях и для консультаций. Помимо сотрудников министерства, он прибегал к помощи специальных эмиссаров – Розенберга, Геринга, особенно Риббентропа; в 1934 году последний был назначен уполномоченным по вопросам безопасности и разоружения и получил собственный отдел. «Бюро Риббентропа» быстро сделалось конкурентом традиционной администрации. Иоахим фон Риббентроп познакомился с Гитлером только летом 1932 года, вскоре после своего вступления в НСДАП. Дворянский титул он получил лишь в 1925 года (в результате усыновления), а потому не мог рассчитывать на светский образ жизни, пока не женился на дочери крупнейшего промышленника, производителя немецкого «шампанского» Хенкеля. Человек амбициозный и тщеславный, беспринципный и готовый услужить каждому, кто выше его, он снискал симпатии Гитлера, хотя прочие «партийные ветераны» – Геббельс, Геринг и другие – относились к нему с презрительной насмешкой. За границей он тоже не пользовался сколько-нибудь заметным авторитетом: Чано, зять и министр иностранных дел в правительстве Муссолини, издевался над его ограниченными умственными способностями, англичане открыто потешались над его манерами и претензиями. Тем не менее на протяжении нескольких лет Риббентропу удавалось оказывать на Гитлера определенное влияние; тот даже заявил однажды, что считает его «более великим, чем Бисмарк»!

Помимо АА и «Бюро Риббентропа», существовало еще Бюро внешней политики Альфреда Розенберга и Организация немцев за границей при НСДАП, которой формально руководил Гесс, а фактически – гауляйтер Эрнст Боле; последнему с 1937 года подчинялись все чиновники министерства иностранных дел.

Став министром, Риббентроп сохранил свое бюро, из которого в министерство следом за ним перешло всего несколько сотрудников, в том числе заместитель госсекретаря Мартин Лютер, назначенный начальником печально известного отдела «Д» (Дойчланд). Он поддерживал тесные связи с отделом безопасности Гиммлера и занимался еврейскими делами – в той мере, в какой они касались работы министерства. Еще один коллега Риббентропа – Эрнст Верманн – возглавил политический отдел. Должность госсекретаря досталась Эрнсту фон Вайцзекеру, начавшему профессиональную карьеру в 1920 году; он входил в число патриотически настроенных консерваторов, которые страстно мечтали о возрождении Германии как великой державы, но со все большим неодобрением наблюдали за происходящими событиями и поддерживали связи с оппозиционными кругами. Историки неоднозначно оценивают фигуру Вайцзекера – одни причисляют его к военным преступникам, другие видят в нем участника Сопротивления.

После 1938 года большинство высших чиновников министерства убедительно приглашали вступать в НСДАП (из 120 человек в партии числился 71; еще 11 в приеме было отказано). Из девяти руководителей отделов только один, начальник юридической службы Фридрих Гаусс, оставался беспартийным, однако он прилежно служил Гиммлеру, приглядывая за коллегами по работе, подозреваемыми в неблагонадежности. В конце концов АА постигла та же судьба, что и прочих винтиков государственной машины, – многие дипломаты вступили в ряды СС. В то же время среди них оказалось несколько видных представителей оппозиции и Сопротивления, например Адам Трот фон Зольц, Ульрих фон Гассель и граф Вернер фон дер Шуленбург, а также бывший любимчик Риббентропа Эдуард Брукльмейер – все они заплатили за свои убеждения жизнью.

В заключение нашего обзора учреждений нацистского государства упомянем министерства труда, почты и транспорта, а также образования и религиозного воспитания. Играть более или менее заметную роль им выпадало от случая от случаю – в нужный момент мы к ним еще вернемся.

НСДАП, ее организации и высшие иерархи

Во главе аппарата находилось партийное руководство в лице Гитлера и его помощника Рудольфа Гесса. Партийные главари – около двадцати человек – носили несколько устаревший титул «руководителей рейха», то есть рейхсляйтеров, который присваивался за личные заслуги или в силу важности занимаемого поста. Партийные отделы подразделялись на бюро, каждое из которых имело представительства в землях и коммунах, а иногда даже в отдельных городах или городских районах. Внутри НСДАП существовало два типа центральных учреждений; первые в основном занимались практическими вопросами – организационными, финансовыми, пропагандистскими, юридическими и т. д.; вторые, возникшие в «годы борьбы», образовали нечто вроде «фантомного правительства», предназначение которого состояло в подготовке захвата государственного аппарата. В их числе были отдел внешней политики Розенберга, отделы по военным, юридическим и другим вопросам. После прихода к власти их существование сделалось излишним, однако они не были распущены – под тем предлогом, что НСДАП как носитель нацистской идеологии нуждается в контроле за всеми сферами общественной жизни, включая государственные учреждения.

В качестве партийного лидера Гитлер располагал «канцелярией фюрера НСДАП», равнозначной канцелярии рейха (она обеспечивала связь между канцлером и министрами) и канцелярии президента, занимавшейся протоколом.

Канцелярию фюрера возглавлял рейхсляйтер Филипп Боулер. Понять, в чем заключались его функции и чем они отличались от функций Рудольфа Гесса, шефа «партийной канцелярии», при которой к тому же с 1941 года образовалась еще и «личная канцелярия» Гитлера, довольно трудно. Еще больше путаницы в это обилие «канцелярий» вносило существование «службы адъютантов фюрера», имевшей собственный аппарат. До войны в него входил узкий круг близких к диктатору лиц, таких как Вильгельм Брюкнер, Юлиус Шауб, Фриц Видеман, Альбрехт Шульце, а также члены НСДАП, СА и СС, в основном занимавшиеся планированием встреч фюрера и обеспечением его безопасности, – впрочем, иногда они выполняли его особые поручения. Поскольку их хозяин редко сидел на месте, постепенно это служба превратилась в своего рода приводной ремень фюрера, подчиненный его желаниям. «У него вошло в привычку, – вспоминает один из них, – звонить кому-нибудь из адъютантов, чаще всего группенфюреру Юлиусу Шаубу, и передавать инструкции для сотрудников администрации».

У адъютантов имелся опасный конкурент в лице Мартина Бормана – шефа генерального штаба Гесса. Бывший солдат вольного отряда, член партии с 1927-го и штаба СА с 1928 года, депутат рейхстага и рейхсляйтер, личный секретарь Рудольфа Гесса, Борман с большим успехом пробивал себе дорогу в партии. Именно он распоряжался средствами, поступавшими из частных источников; Макс Аман утверждает также, что ему была поручена забота о личных финансовых интересах фюрера; так, он занимался покупкой дома в Оберзальцберге, его перестройкой и расширением, после чего дом получил имя Бергхоф (альпийская ферма). Он же организовал сооружение в нем знаменитого «орлиного гнезда». Кроме того, Борман следил за образом жизни всех рейхсляйтеров и гауляйтеров, а также лиц из ближайшего окружения Гитлера. В начале войны, когда был создан штаб Гитлера, Борман повсюду сопровождал его в качестве «постоянного спутника». 10 мая 1941 года Рудольф Гесс вылетел в Великобританию; Борман занял его место во главе партийной канцелярии, а в апреле 1943-го был назначен «ответственным по личным делам» и «секретарем» фюрера. Как ближайший сотрудник Гитлера, он оказывал на него немалое влияние; именно он переводил на «канцелярский язык» все пожелания фюрера и «защищал» его от непрошеных визитеров. Одним словом, Борман сумел сделаться необходимым. Он считал, что главенствующая роль должна принадлежать НСДАП, а государство должно служить ее инструментом, поэтому не жалел сил, чтобы повысить статус партийных руководителей, придумывая все новые чины (он довел их число до тридцати, тогда как даже в вермахте существовало всего около двадцати званий). Он же изобретал новую форму, причем с таким количеством всевозможных «побрякушек», что в народе облаченных в нее деятелей стали называть «золотыми фазанами». Гарантией превосходства партии – и его собственного – служила практика назначения в земли руководителей партийных органов, которые следили за разделением полномочий между НСДАП и государством. С той же целью в начале войны гауляйтеры были переименованы в комиссаров по обороне рейха.

Внутренняя организация партийной канцелярии строилась по тому же принципу. Часть сотрудников занимались делами НСДАП, другая, под начальством госсекретаря Клопфера, поддерживали отношения с государственными учреждениями, передавая им партийные директивы, часто в форме «приказов фюрера». В качестве секретаря Гитлера Борман потребовал от шефа рейхсканцелярии министра Ганса Генриха Ламмерса, чтобы тот со всеми срочными проблемами государственного характера обращался лично к нему. Практически это означало запрет напрямую связываться с адъютантами фюрера. Впрочем, в июне 1943 года Ламмерс и Борман заключили соглашение, по которому последний обещал брать Ламмерса с собой, когда он будет обсуждать с фюрером правительственные дела, и «только в исключительных случаях» делать это с глазу на глаз с ним.

При НСДАП существовало также большое количество дочерних организаций, например Национал-социалистическая лига врачей, лига юристов, лига студентов, лига университетских деятелей, лига учителей. Все они подчинялись центральным партийным органам. Среди них были организации массового характера, например Национал-социалистическая организация за народное благосостояние (при ней действовало несколько организаций благотворительного характера наподобие комитета помощи в зимнее время). Все эти организации выполняли роль инструментов социальной политики правящего режима.

В зависимости от того, кто конкретно возглавлял тот или иной центральный отдел НСДАП, он мог приобретать значительный вес и воздействовать на формирование взаимоотношений между партией и государством. В качестве примера назовем Техническое бюро, которым заправлял инженер Фриц Тодт, одновременно возглавлявший Национал-социалистическую лигу немецкой техники. В июне 1933 года Гитлер назначил его генеральным инспектором немецких дорог (именно он начал строительство автобанов). Вскоре его бюро превратилось в «самое авторитетное в рейхе»; бюджет его определяла рейхсканцелярия. Это бюро стало первой организацией, созданной для выполнения специальной задачи и наделенной специальными полномочиями. Подобная форма управления – прямые указания фюрера о том, что следует делать, – выходила за рамки обычного государственного управления. В случае бюро Тодта речь шла об «уникальной смеси административного и экономического управления». В декабре 1938 года Тодт, в соответствии с Четырехлетним планом (еще одно изобретение Гитлера), стал «полномочным представителем управления строительной отраслью», а в 1940 году – министром вооружений и боеприпасов.

Еще один примером структуры, действующей помимо обычных, является Трудовое бюро, которым руководил Константин Гирль; с 1935 года регистрация в нем стала обязательной для мужчин, с 1939 года – и для женщин тоже. Вначале бюро подчинялось министерству труда, затем – министерству внутренних дел, пока в 1943 году не превратилось в «высший орган власти». Кстати, гитлерюгенд получил такой же статус со времени, когда принадлежность к организации тоже стала обязательной, а случилось это 1 декабря 1936 года. В финансовом отношении молодежная организация полностью зависела от НСДАП.

С приходом Гитлера к власти территорию рейха покрыла сеть разнообразных административных учреждений, гораздо более жестко структурированных, чем раньше. Фюрер имел дело непосредственно с рейхсляйтерами, большинство из которых принадлежало к его ближайшему и давнему окружению. Гауляйтеры лично отчитывались перед ним (Борман и Гесс по большей части исполняли функцию связных) и в свою очередь раздавали указания руководителям округов. Последние держали под контролем местные объединения, а те – руководителей ячеек, и так далее, до низовых звеньев.

Средний немец в основном имел дело с второстепенными партийными инстанциями, которые в силу повсеместного распространения олицетворяли тоталитарный режим. В отличие от высшей гитлеровской иерархии, набираемой из прежних элит или крупной буржуазии, они в основном состояли из мелкобуржуазных элементов. Все они отличались крайне низким культурным уровнем, что не могло не отразиться плачевно на их воспитательной и пропагандистской деятельности; поэтому формирование нового человека и создание новой элиты с самого начала были обречены на провал. Кроме того, в отличие от высших партийных иерархов, не нуждавшихся ни в чем, низшие партийные чины отнюдь не купались в роскоши, что подталкивало их к коррупции и прочим неблаговидным действиям. Соответственно, престиж партийного работника в глазах населения постоянно падал. Командные должности в НСДАП доставались «ветеранам», у всех остальных шансы выдвинуться оставались минимальными, и все меньше молодых людей стремились в партию из карьерных соображений (исключая инженерно-технических работников). В 1944–1945 годах кадровый состав НСДАП настолько «постарел», что это привело к управленческому кризису.

Примерно та же картина повторялась на всех ступеньках партийной иерархической пирамиды, исключая 1934, 1938 и 1942 годы, когда прием в партию не проводился (кроме молодежи). Особенно заметен процесс старения стал после вступления в войну, когда наиболее молодые члены партии оказались кто в вермахте, кто в СС, кто на предприятиях. Одновременно в ней вырос процент женщин; начиная с 1937 года членов женского гитлерюгенда чуть ли не силком заставляли вступать в НСДАП, чтобы выполнять функции, до того считавшиеся исключительно достоянием мужчин.

Наконец, в годы войны в партии увеличилась доля рабочих, хотя их все равно было мало. С одной стороны, война принесла им повышение зарплаты и дополнительные пайки, с другой – многие из них считали Гитлера «своим». Лишь к концу войны марксистские идеи снова начали распространяться в среде рабочих. Представители высших классов проявили склонность к дезертирству из партии уже в 1940–1941 годах.

В соответствии с нацистским идеалом должно было произойти слияние пролетариата с мелкой буржуазией, результатом которого стало бы «народное единство». Однако партия все равно сохраняла за собой роль элиты; по прикидкам одного из ее стратегов, ее численность не должна была превышать 10 % населения – но даже эта скромная цифра никогда не была достигнута. «Коричневая революция» не добилась осуществления ни одной из поставленных ею целей: в 1945 году социальное и региональное расслоение оставалось в лучшем случае таким же, каким было в 1918-м; в некоторых отношениях оно даже ухудшилось.

СС

Ни одна другая организация НСДАП, непосредственно связанная с личностью Гитлера, не иллюстрирует с такой наглядностью, как СС, смешение партийных и государственных полномочий и превращение партии в государство в государстве.

Если бывшая «преторианская гвардия» Гитлера, созданная в 1923 году и восстановленная после его выхода из крепости, стала воплощением идеологии национал-социализма и превратилась в инструмент революционной стратегии фюрера, то произошло это благодаря трем факторам. Во-первых, НСДАП сделалась массовой организацией и больше занималась руководством населением, нежели политикой. Для решения политических задач Гитлер, как мы уже показали, предпочел создать несколько отдельных подразделений. Лишь к концу пребывания у власти и под сильным влиянием Бормана НСДАП в какой-то степени вернула себе политическую роль. Во-вторых, расправа над СА открыла дорогу к формированию элитного отряда для охраны правящего режима; на долю СА была оставлена спортивная подготовка и участие в пропагандистских маршах. В-третьих, решающую роль сыграло вмешательство двух человек – Генриха Гиммлера и Рейнхарда Гейдриха.

Первый был сыном профессора и директора лицея, впоследствии ставшего наставником наследника при дворе баварского короля, убежденного католика. Сам Гиммлер родился в Мюнхене 7 октября 1900 года; его дед был майором жандармерии. В детстве его воспитывали в строгости, в духе, проникнутом одновременно религиозными догмами и военной дисциплиной. Со страниц дневника, в который он заносил впечатления от прочитанных книг, перед нами встает человек, явно склонный к придирчивой аккуратности и педантизму. В 1918 году он поступил во 2-й баварский пехотный полк, однако принять участие в боях не успел – война окончилась. Вернувшись в Мюнхен, он поступил учиться в Политехническое училище и получил диплом сельскохозяйственного инженера. Будучи членом ассоциации «Артаман» и общества бывших ветеранов, он познакомился с Эрнстом Ремом. В августе 1923 года вступил в партию и вместе с Ремом участвовал в мюнхенском путче. Затем был секретарем Грегора Штрассера и заместителем гауляйтера Нижней Баварии. В 1926 году стал заместителем начальника отдела пропаганды НСДАП и познакомился с Геббельсом. Тот описывает его как «маленького человечка с изысканными манерами, по натуре доброго, но нерешительного. Продукт Штрассера, но это поправимо» (писано 22 ноября 1929 года). Действительно, это удалось исправить. Назначенный в 1927 году заместителем, а в 1929-м и рейхсфюрером СС – элитного отряда, состоящего из 280 человек, – Гиммлер проявил таланты, о которых никто и не подозревал. Первым делом он озаботился увеличением личного состава своей маленькой армии, причем отбор вел строго, по физическим и расовым принципам; затем постарался расширить сферу своей деятельности. Приведем несколько примеров, которые помогут нам лучше понять сложный механизм действия нацистского государства и действительную роль Гитлера. Гиммлер в конце концов добился, что его организация превратилась в полицию Третьего рейха. В этом ему немало способствовал еще один человек – чуть моложе его годами и гораздо выше по культуре и образованию. Его звали Рейнхард Гейдрих, и он был сыном директора консерватории и бывшим морским офицером, отправленным в отставку за нарушение кодекса чести. Он являл собой идеальный тип арийца – высокий, белокурый, спортивный. Он виртуозно владел технологиями управления: холодный и расчетливый, напрочь лишенный человеческих чувств, он задумывал и приводил в исполнение самые чудовищные планы. Именно этот «ангел смерти» был подлинным организатором наиболее гнусных преступлений Третьего рейха, начиная с «ночи длинных ножей» июня 1934 года и заканчивая последними днями нацистского правления.

Своим рационализмом Гейдрих напоминал Гитлера-политика, но не Гитлера-провидца. Однако именно последнее в личности фюрера привлекало к нему Гиммлера, который был чистым продуктом пангерманской идеологии. Этот рейхсфюрер СС, пожалуй, больше самого Гитлера верил в славное германское прошлое. Себя он считал реинкарнацией Генриха I – средневекового короля, с успехом воевавшего против славян и венгров. Его взгляды на общество также довольно заметно расходились со взглядами Гитлера. Его идеалом была Германия, населенная по большей части крестьянами. Его преследовала своего рода идея-фикс, заимствованная у кого-то из малоизвестных партийных функционеров, – превратить СС в нечто вроде рыцарского ордена с уставом не менее строгим, чем устав иезуитов. Он мечтал о том, как члены ордена будут собираться в старинных замках и устраивать культовые обряды в честь древних германских божеств. Христианство от отвергал как «самую страшную в истории чуму, поразившую Германию». Христианским ценностям – милосердию и любви к ближнему – он противопоставлял «германские» ценности: храбрость, героизм и дисциплину. Отдельный человек, от рождения принадлежащий «народной общине» (под которой он понимал культурную и расовую общность) – не более чем звено в бесконечной цепи предков и потомков, атом вечного целого, заданного самой природой. С этой точки зрения смерть представлялась событием вполне обыденным, и символ СС – череп с костями – символизировал готовность ее членов с легкостью принимать смерть и убивать других людей. Именно в этом духе шло воспитание «новых людей» в школах СС: как обычной (Альгемайне-СС), так и военной (Ваффен-СС). Последняя организация постепенно развивалась в определенном направлении, чтобы стать четвертой вооруженной силой вермахта.

Начало строительства империи СС было положено в 1931 году, когда Гитлер потребовал от этой организации создать отдельное подразделение для очистки НСДАП от саботажников и вражеской агентуры. Исполнители не ограничились простой слежкой за теми, кого считали врагами партии, но постарались превратить СС в государственную полицию, в задачи которой должно входить вмешательство в случае реальной угрозы партии, а также уничтожение в зародыше любой оппозиции, для чего следовало широко применять превентивные аресты. Первый этап был достигнут, когда под контроль СС перешли все отделы политической полиции земель. Второй начался в 1936 году, с назначением Гиммлера на должность шефа государственной полиции; формально он подчинялся министру внутренних дел рейха, но на практике, как рейхсфюрер СС, отчитывался только перед Гитлером.

В одной из своих речей, произнесенных в 1937 году, Гиммлер перечислил пять столбов, на которых держится его организация. Прежде всего существовала «общая» СС, члены которой занимались разнообразной профессиональной деятельностью, но регулярно проходили спортивную и военную подготовку; вооруженная СС была призвана бороться с большевизмом как внутри страны, так и за ее пределами; «отряды смерти» готовили надзирателей для работы в концентрационных лагерях; служба безопасности, включавшая гестапо и службу разведки, обеспечивала охрану партии и государства, наконец, Бюро по расовым вопросам и колонизации следило за расовой чистотой немецкого народа и намеревалось планировать и осуществлять колонизацию новых территорий силами представителей германской расы. В 1939 году все эти службы объединились, образовав РСХА (центральный отдел государственной безопасности), а к пяти «столбам» добавился шестой – Центральное бюро по вопросам экономики и управления, руководимое Освальдом Полем и контролировавшее подчиненные СС предприятия, в том числе занимавшееся организацией работ в концлагерях. Кроме того, при СС действовали некоторые службы чисто административного характера.

Конечные цели СС не ограничивались только борьбой за уничтожение политических и религиозных противников рейха. Они подразумевали создание новых организационных структур, дублирующих уже существующие, а также замену прежних правовых норм новыми, основанными исключительно по воле фюрера. По этой причине СС столкнулась с конкуренцией в лице высших партийных иерархов, особенно Бормана. Вмешиваясь в вопросы вооружений, военной организации и экономики, Гиммлер вступил в конфликт с представителями вермахта, в том числе с министром вооружений Альбертом Шпером, и с Герингом, чей Четырехлетний план в конце концов обернулся созданием некоего «сверхминистерства» экономики.

Приведенный здесь краткий очерк административных структур государства, НСДАП и ее дочерних организаций позволяет отметить такие их черты, как растущая динамика, дублирование различных институтов, их взаимопроникновение, а также внутренние противоречия, характерные для нацистского режима. Все большее значение начала приобретать роль отдельных людей, их соперничество и природа их отношений с Гитлером. По мере того как множится число подробных исследований о внутреннем функционировании рейха, крепнет теория о «слабом диктаторе». Ее сторонники отмечают «административный дарвинизм» и «административную войну» между «неофеодальными структурами», а также колебания между «изменчивостью и окостенением». Есть и обратная точка зрения. Историки, убежденные в существовании «сильного диктатора», настаивают на «тоталитарном византийстве» и выделяют «сатрапов» и «вассалов». Как мы увидим в дальнейшем, в военных условиях увеличение числа «винтиков» в этой и без того громоздкой машине пошло со все нарастающим темпом.

Экономика

Рост числа управляющих организаций не мог не сказаться на экономической жизни страны (к сожалению, глубокие исследования в этой области редки, поскольку доступ к архивам предприятий и банков обычно затруднен).

Как мы уже упоминали, Гитлер с явной благосклонностью относился к частной собственности, одновременно проявляя повышенный интерес к планированию экономики и подчинению ее целям политики. Также мы показали, что по тактическим соображениям он не торопился высказываться по поводу той или иной конкретной программы, с одной стороны, потому, что разрывался между социал-дарвинизмом и верой в сильную личность, с другой – потому, что решительно отвергал либерализм.

Суть его упреков, адресованных к влиятельным экономическим кругам, заключалась не в том, что они владеют «средствами производства», а в том, что они претендуют на политическую роль. Если промышленники согласны поддерживать его цели – перевооружение, милитаризацию, завоевание жизненного пространства для доступа к сырьевым ресурсам, иначе говоря, если они будут поддерживать его политику, он готов к сотрудничеству с ними. Об этом он не раз заявлял в своих публичных выступлениях. Обычно никто не помнит, что он никогда не обещал представителям промышленности – в отличие от рейхсвера – сделать их одним из «столпов» государственности. Он отводил им исключительно прикладную роль. Если они не подчинятся его требованиям, их просто отстранят.

Первоначальная программа предполагала сотрудничество и оставила нетронутыми такие государственные учреждения, как министерства экономики, финансов и труда, находившиеся в руках консерваторов. Эта программа позволила решить некоторые из самых насущных проблем – проблему безработицы и улучшения экономической конъюнктуры. Итак, экономический переход от Веймарской республики к новому рейху совершался постепенно. В первые месяцы правления канцлер даже использовал программы, составленные его предшественниками или Гугенбергом.

Была начата реализация плана срочной помощи безработным и создания рабочих мест, предложенного правительством Шлейхера и предусматривающего более полное привлечение коммун к выполнению общественных работ. Этот план как нельзя лучше отражал компромисс между общественными экономическими потребностями и военно-политическими планами нового режима, в том числе относительно перевооружения и строительства автомобильных дорог. Новый государственный секретарь национал-социалистического государства по финансовым вопросам Рейнхардт выдвинул новый план, получивший силу закона 1 июня 1933 года. Предполагалось выделить 1 млрд рейхсмарок на создание рабочих мест и принятие мер по стимулированию частного промышленного сектора. Кроме того, новое правительство вернулось к плану фон Папена, в основном направленного на повышение спроса с помощью выпуска особых «налоговых бон», что позволяло в будущем снизить налоговый гнет и таким образом получить кредиты. Подобная мера идеально вписывалась к традиционную экономическую схему, при которой государство помогает предприятиям благодаря косвенным дотациям.

Первые результаты претворения в жизнь этих трех планов – плана Папена, плана немедленной помощи безработным и плана Рейнхардта – стали ощутимы начиная с лета 1933 года. В августе Гитлер объявил, что осенью начнется «вторая волна» борьбы с безработицей; третьей следовало ожидать будущим летом. Помимо этого, была разработана серия мер касательно железных дорог и почтовой службы. В период с 1932 по 1936 год объем средств, расходуемых на создание рабочих мест, вырос до 5,2 млрд рейхсмарок, из которых 3,8 млрд были израсходованы с весны 1933-го по начало 1935 года. В дальнейшем эта статья расходов по сравнению с другими стала очень скромной. 30 января 1934 года Гитлер смог сообщить, что число безработных снизилось с шести с лишним миллионов до 3,77 млн человек, а промышленное производство выросло на 13 %. Это был немалый успех, поскольку в других странах, например во Франции, продолжалась стагнация.

Все это стало возможным потому, что государство, определяя экономические цели и приоритеты, выдавало предприятиям заказы, оставляя на их усмотрение способы их исполнения. Это была управляемая рыночная экономика или экономика «организованного капитализма», в рамках которой правящий режим пользовался рядом инструментов для направления экономики в нужное ему русло. Так, распределение некоторых видов сырьевых ресурсов осуществлялось с помощью контроля над валютным курсом и квотирования поставок. Когда стало ясно, что этого недостаточно, Шахт предложил 19 сентября 1934 года новый план, в соответствии с которым подобные меры распространялись на любой импорт и вводился принцип двухсторонних отношений во все финансовые и торговые сделки. Его концепция сводилась к следующему: 1) покупать что-либо только в том случае, если расплачиваться за купленное можно немецкими товарами; 2) не покупать больше, чем позволяют средства; 3) покупать только жизненно необходимое. Таким образом, продукция немецкого экспорта превратилась в предмет бартера: бразильский кофе в обмен на уголь и руду; норвежский китовый жир в обмен на наливные баржи; болгарская соя в обмен на красители и продукцию фармацевтического производства; египетский хлопок в обмен на химические удобрения, и так далее. Однако бартер имел свои ограничения, поскольку основные торговые партнеры Германии в Южно-Восточной Европе и Латинской Америке не нуждались в слишком большом количестве немецких товаров. Кроме того, эта система вызвала откровенную враждебность со стороны таких государств, как Франция, Англия и США.

Государственное регулирование экономики затронуло не только сырьевую сферу, но и сферу инвестиций. С одной стороны, следовало притормозить развитие производств в отраслях, считавшихся второстепенными или малозначительными с точки зрения перевооружения (например, в текстильной отрасли), с другой – стимулировать добычу полезных ископаемых в самой Германии, а также производство товаров-заменителей – печально знаменитых эрзацев. 14 декабря 1933 года правительство рейха заключило договор с фирмой «ИГ-Фарбен» и взяло на себя обязательство поддержать производство синтетического бензина. В дальнейшем этот договор послужил образцом для регулирования взаимоотношений государства и частных предприятий в сфере инвестиций. Однако предприятия, не обладавшие финансовыми возможностями, сопоставимыми с «ИГ-Фарбен», не могли рассчитывать на государственную поддержку, а потому были вынуждены объединяться, порой против собственной воли. Так случилось с производителями бурого угля в акционерном обществе Браунколе-Бенцин АГ, начавшими выпуск синтетического бензина, дизельного топлива и масел. Аналогичная судьба постигла производителей искусственного волокна.

Укрупнение и переориентация экономики в пользу вооружений не могла не повлиять на малые и средние предприятия. С учетом предвыборных обещаний и при условии, что в рядах НСДАП существенное место занимали представители средней буржуазии, можно было ожидать, что эта прослойка общества получит определенные поблажки. Однако рейх ее вскоре разочаровал. Вместо создания корпоративных объединений Гугенберг и Геринг продвигали формирование профессиональных ассоциаций, по сути напоминающих объединения промышленных предприятий (так называемых государственных ассоциаций), поскольку ими было легче управлять в рамках политики государственного управления экономикой. Следовало уменьшить количество малых предприятий, поскольку они не могли принести никакой пользы в производстве вооружений, одновременно высвободив квалифицированную рабочую силу для военно-промышленного комплекса. В настоящее время ни одно серьезное исследование, посвященное экономике Третьего рейха, не подвергает сомнению тот факт, что приоритетом стала подготовка к войне, а успешно вести ее можно было, только располагая многочисленной и квалифицированной рабочей силой. Поэтому встала задача перетянуть на свою сторону рабочих, лишив их других возможностей зарабатывать себе на жизнь. Проведением подобной политики кнута и пряника занимался Немецкий трудовой фронт (ДАФ) при помощи так называемых трудовых посредников. Эта категория сотрудников была введена 19 мая 1933 года, и им вменялось в обязанность обеспечивать «мирный труд»; со своей стороны, рабочие и интеллигенция числились членами ДАФ как работники «ручного и умственного труда». Впрочем, довольно скоро (20 января 1934 года) появился закон об организации народного труда, принятый в пользу владельцев предприятий. По этому закону работники предприятия подчинялись исключительно его директору, который располагал широкими возможностями увеличения базовой заработной платы с помощью разнообразных премий.

Роль Трудового фронта свелась к контролю над производительностью труда, восхвалению трудового энтузиазма и возвеличиванию духа жертвенности во имя нации. Эта задача была поручена человеку по имени Роберт Лей – убежденному национал-социалисту, с 1925 года входившему в ближайшее окружение Гитлера. Сын крестьянина, он получил химическое образование и защитил диссертацию. Во время войны служил летчиком, был сбит и попал во французский плен. С 1919 по 1928 год работал в компании «ИГ-Фарбен», из которой ушел, как он говорил, по политическим мотивам; другие источники утверждают, что ему пришлось бросить работу из-за пьянства. В 1925 году Гитлер уже доверил ей курировать Южную Рейнскую область; с 1928 года он был депутатом прусского сейма, а с 1930-го – депутатом рейхстага. Этот не отличавшийся лощеными манерами человек охотно участвовал в уличных потасовках и ненавидел евреев. Издаваемая им газета «Вестдойчер беобахтер» постоянно поливала грязью владельцев крупных магазинов и еврейскую финансовую элиту. Прежде чем получить назначение на должность главы Народного трудового фронта, Лей сменил Грегора Штрассера во главе организационного отдела НСДАП.

ДАФ, в рядах которой состояло 25 млн человек, была самой массовой организацией Третьего рейха и пользовалась большим влиянием – под ее контролем находился прием на работу, размер зарплат и система социального страхования. Для поддержания морального духа рабочих была создана организация «Крафт дур Фройде» (КДФ) – «Сила через радость», по всей видимости скопированная с итальянской «Дополаворо», вызвавшей восхищение Геббельса во время поездки в Италию в 1933 году. КДФ занималась организацией массового туризма, проведением спортивных мероприятий и в целом организацией досуга. Между ее членов распределялись театральные билеты и пропуска на другие культурные мероприятия, до того доступные только элите. Она рас-полагала собственной флотилией, своими строительными организациями, возводившими жилье для рабочих, Немецким банком труда и заводом «Фольксваген», созданным с конкретной целью – обеспечить каждого рабочего собственным автомобилем (все они вносили вперед кругленькие суммы, но никаких автомобилей так и не получили).

Наконец, Гитлер поручил Лею заняться «воспитанием» будущих кадров; для них устраивались тренировки в укрепленных замках; предполагалось, что образцом для подражания служит Тевтонский рыцарский орден. К участию в них допускались только лучшие выпускники школ имени Адольфа Гитлера, обучение заключалось в продвинутой физической подготовке и укреплении характера.

Однако, чтобы заставить немцев ударно трудиться, мало было обещаний прекрасного будущего, путешествий и театральных спектаклей. Требовалось обеспечить их, во-первых, пристойной зарплатой, а во-вторых, качественными продуктами питания. С этой целью под руководством Дарре была создана организация РНС, объединившая все сельскохозяйственные компании и ассоциации. Правящий режим ждал от крестьянства, чтобы они обеспечили рейху максимальную независимость от зарубежных поставок. Был выдвинут лозунг «Продуктовая свобода немецкого народа!». Предполагалось увеличить выпуск сельскохозяйственной продукции, одновременно стабилизировав цены на достаточно низком уровне. В задачи РНС входило регламентировать производство, следить за улучшением качества продуктов, обеспечивать их транспортировку и хранение, а также распределение. Учитывая, какие сроки были поставлены для осуществления этих целей и какие ресурсы выделены, можно сказать, что РНС получила «невыполнимую миссию». Поэтому нет ничего удивительного, что «битва за продукты питания» после двух подряд не слишком богатых урожаев 1934 и 1935 годов завершилась продовольственным кризисом. В правительственных кругах зимой 1935/1936 года ходили разговоры о «хлебном кризисе». 4 января 1934 года Геббельс записал в дневнике: «Дарре совершает глупость за глупостью. Настоящий неудачник». 17 августа 1935 года он отмечает, что моральный дух народа не на высоте, а неделей спустя констатирует, что глава РНС совершенно не владеет ситуацией. Разногласия между Дарре и Шахтом принимали опасный оборот. Гитлер поручил Герингу взять на себя роль арбитра. Тот привлек экспертов и с их помощью провел глубокое исследование финансового и продовольственного положения, после чего сделал вывод о необходимости предоставления Дарре новых, более значительных кредитов. Фюрер в ответ велел Герингу больше не заниматься экономическими вопросами.

4 апреля 1936 года фон Бломберг и особенно Шахт настояли, чтобы Гитлер назначил своего «уполномоченного представителя» по валютным и сырьевым вопросам. Похоже, что министр экономики и президент Рейхсбанка стремились избавиться от осложнений, связанных с военно-промышленным сектором, питая иллюзию, что экономика и производство вооружений в Третьем рейхе могут оставаться независимыми друг от друга. На этот пост был назначен Геринг; в указе от 4 апреля говорилось, что он наделяется всеми полномочиями для руководства государственными и партийными учреждениями. Складывается впечатление, что Гитлер, поддавшись давлению событий и соперников Геринга, не в полной мере просчитал последствия роста власти последнего. Видимо, он полагал, что тот будет защищать авторитет Шахта от придирок и вмешательства некоторых партийных бонз. Истинное значение этого назначения сумел оценить только министр-президент Пруссии и главнокомандующий военно-воздушными силами рейха. Хотя решение принималось в обстановке секретности, информация просочилась в прессу (Геринг сам и организовал утечку), что вызвало яростные возражения со стороны военного министра и повлекло за собой «общий беспорядок в государственных учреждениях». Через некоторое время Гитлер присвоил ему звание генерала армии (а не фельдмаршала, как тот желал). Чтобы продемонстрировать свое новое положение, Геринг создал очередной отдел, на бланках которого красовалась шапка следующего содержания: «Министр-президент. Генерал армии Геринг. Штаб-квартира Отдела сырьевых ресурсов и валют». Геринг вовсю использовал свою новую должность для вмешательства в вопросы вооружения, что привело к постоянным протестам со стороны Бломберга и Шахта – вплоть до отставки последнего. Поскольку Гитлер все реже собирал заседания кабинета, Геринг пользовался советом министров Пруссии для разработки новых законов. В него входили наиболее влиятельные фигуры рейха – Шахт, Дарре, Зельдте, Фрик, Керрль, Руст, Гюртнер, Франк. Иногда на заседаниях присутствовали также Нойрат, Ламмерс и Гиммлер.

Таким образом Геринг сумел обеспечить себе ключевую роль в механизме власти Третьего рейха. Иногда он позиционировал себя в качестве преемника фюрера (тот действительно 7 декабря 1934 года высказался в его пользу – в случае, если он сам по какой-либо причине не сможет исполнять функции президента или канцлера). «Царствуя» на посту государственного министра Пруссии, Геринг буквально поглощал все новые полномочия – государственные, партийные, экономические и военные.

В значительной мере этот рост влияния Геринга был связан с провозглашенным Гитлером на Нюрнбергском съезде НСДАП 1936 года новым планом. Историки не пришли к единому мнению по поводу его происхождения. Одни видят в нем победу концепции автаркии над концепцией экспорта; другие – свидетельство мобилизации всех сил для подготовки к расширению жизненного пространства; третьи – ответ на экономический кризис лета 1936 года; четвертые – новый этап в развитии общего процесса трансформации общества в сторону подготовки к войне (об этом писал Людендорф в своей книге о тотальной войне, опубликованной в 1935 году). Действительно, после первого периода «регенерации» настало время мобилизации. Однако, рассуждая подобным образом, не следует упускать из виду международное положение. Рост военной мощи Советского Союза и начало Гражданской войны в Испании, сопровождавшееся «бойней, устроенной красными», убедили Гитлера в необходимости борьбы с большевиками. Он полностью соглашался с военными в том, что требуется срочно вооружаться. «В тишине Оберзальцберга» он принял решение об обязательной двухлетней военной службе, введенной в Германии в 1935 году в нарушение Версальского договора; Гебелльсу было поручено подготовить яркую антимарксистскую речь и выступить с ней перед делегатами Нюрнбергского съезда. Наконец, нельзя сбрасывать со счетов политические амбиции Геринга. Несмотря на свои многочисленные должности, он до сих пор так и не сумел занять в Третьем рейхе положения, которое позволило бы ему включиться во внутреннюю борьбу за власть. Сам он больше всего рвался к внешней политике, однако, если не считать нескольких разовых поручений, Гитлер предпочитал оставить эту сферу деятельности для себя, даже если поначалу еще прибегал к содействию профессиональных дипломатов и отдельных эмиссаров. Положение главы Люфтваффе, о создании которого Геринг объявил в марте 1935 года, его не устраивало, потому что не давало возможности возвыситься над представителями классических видов войск – сухопутных и морских. К тому же существовали военный министр фон Бломберг и министр экономики Шахт, которые могли помешать Герингу превратить немецкую авиацию в лучшую в Европе. Новое расширение полномочий позволяло ему реализовать все эти честолюбивые планы.

Начиная с 1936 года Геринг настойчиво требовал, чтобы координацией производства вооружений занимался один человек. Воспользовавшись расслабленной атмосферой Оберзальцберга (где только что закончили сооружение Бергхофа и где он и себе купил виллу), а также совместной поездкой на фестиваль в Байройт, он высказал Гитлеру свои предложения, главное из которых сводилось к тому, что объявить в Нюрнберге о начале новой экономической политики. Фюрер потребовал предоставить отчеты об экономическом положении – вместе с возможными способами его улучшения. Время поджимало, и Герингу пришлось воспользоваться отчетами экспертов, составленными его собственной службой, по имеющимся в Германии запасам природных ресурсов и по производству продуктов-заменителей.

Знаменитый Четырехлетний план – он получил это название только после речи Гитлера на съезде – был составлен самим фюрером в последнюю неделю августа, после закрытия Олимпийских игр в Берлине. В первой части повторялись нападки на марксизм, которые довольно скоро перешли в предложение превратить вермахт в «первую армию мира». Затем шло освещение экономического положения и представление программы, призванной «окончательно решить вопрос о наших насущных нуждах». В плане не упоминалась тотальная автаркия и признавалась необходимость импорта некоторых продуктов питания и сырьевых ресурсов.

Этот документ является красноречивым свидетельством того, что мощь Третьего рейха значила в глазах Гитлера гораздо больше, нежели социально-экономические проблемы: армия и экономика страны должны были за четыре года подготовиться к войне. О том, как организационно решить эту задачу, не говорилось ничего. Этим вопросом озаботился Геринг, еще 4 сентября, то есть до Нюрнберга, объявивший на заседании совета министров Пруссии, что отвечать за осуществление плана будет лично он. Указ канцлера, принятый 18 октября, не внес в вопрос ясности. И снова Геринг, издавший 21 октября собственный указ, подчеркнул, что будет стремиться к претворению плана в жизнь, «несмотря на любые трудности». В данном случае речь шла не о победе НСДАП, как считали многие, но о личном триумфе Геринга, который сумел создать себе вотчину вне партии, армии и государства, своего рода государство в государстве. Он сохранял эти полномочия вплоть до 1939 года, когда впал в немилость. Однако в 1936 году многие иностранные дипломаты видели в нем самого влиятельного после Гитлера человека и даже предсказывали (например, Андре Франсуа-Понсе), что он вскоре будет назначен канцлером.

Четырехлетний план подвергся многочисленным модификациям, и постепенно его выполнение было разложено на различные отрасли и компании, возглавляемые специально назначенными директорами. Избежать этой участи удалось всего нескольким концернам, однако вес отдельных промышленных объединений существенно увеличился – в первую очередь это касалось группы «ИГ-Фарбен», которая практически стала монополистом по производству синтетического бензина, синтетической резины, химической продукции для военных целей и т. д. Возникли гиганты в электрической отрасли и самолетостроении. Некоторые из них подчинялись партийному аппарату; другие были отстранены от работ, потому что сочли использование немецких природных ресурсов нерентабельным. Ответом Геринга стало создание огромного промышленного комплекса – «Рейхсверке Герман Геринг». Но все эти усилия не могли слишком долго маскировать нехватку немецкого сырья. Это положило начало известному спору, нашедшему отражение в историографии, между сторонниками «вертикальной» и «горизонтальной» схем производства вооружений в Третьем рейхе и спору о том, какие последствия это имело для военной стратегии.

Вооруженные силы

Как и другие сферы общественной жизни, в первый период армия и флот сохранили институты, унаследованные от Веймарской республики. Программы, запущенные Шлейхером, продолжали выполняться и подверглись изменениям только в 1933 году. Министр рейхсвера в апреле 1933 года был назначен вице-канцлером в новом Совете обороны рейха, а к концу месяца даже получил должность главнокомандующего вооруженных сил – правда, это решение не было обнародовано. После введения в марте 1935 года закона об обязательной военной службе министр стал именоваться министром войны.

Из всех родов войск самым большим весом пользовалась сухопутная армия. До 1934 года руководство ею осуществлял пехотный генерал Курт фон Гаммерштейн-Экворд, настоятельно советовавший Гинденбургу не связываться с Гитлером. 10 февраля 1934 года его сменил генерал Вернер фон Фритш, представитель старой школы, получивший пост главнокомандующего по случаю реорганизации армии в 1935 году; начальником Генерального штаба был генерал Людвиг Бек. Оба эти офицера отличались верностью прусскому духу, и пределом их мечтаний было создание сильной армии. Однако по мере того, как «национальная коалиция» понемногу рассыпалась, а консерваторы теряли влияние, внутри военного аппарата возникли трения. К началу 1934 года проявились многочисленные разногласия между министром войны Бломбергом и шефом его кабинета фон Рейхенау, с одной стороны, и генералами Фритшем и Беком – с другой. Последние высказывались за сокращение сотрудничества с новым режимом, хотя Фритш все же пытался найти компромисс между традиционными воззрениями и более революционными взглядами Гитлера. По его мнению, новую армию следовало создавать на основе ценностей прошлого, приспосабливая их к новым временам. Он верил, что поддержание традиций есть лучший способ сохранить влияние военной элиты. Фон Рейхенау, напротив, призывал «войти» в новое государство, чтобы таким образом сохранить традиционное положение. Этот полковник обладал достаточно здравым смыслом, чтобы понимать: семь дивизий рейхсвера, разбросанные по территории страны, вряд ли могут позволить себе экстравагантные выходки в адрес НСДАП и СА. Фон Рейхенау гораздо лучше других сознавал, что в Германии грядут глубочайшие социально-экономические перемены. Поэтому он был готов отречься от «священных коров» в виде прусских традиций, если только при этом сохранится, а то и усилится роль армии. Фон Бломберг разделял его взгляды, однако не столько в результате холодного расчета, сколько по причине очарования «национальным динамизмом», начавшимся благодаря Гитлеру. В армии были введены нацистские эмблемы – орел и свастика; вскоре последовали дискриминационные меры против евреев – под предлогом следования параграфу об арийской расе. Когда был положен конец свободе прессы, военные не протестовали; фон Рейхенау даже говорил, что это скорее хорошо.

Расхождения во взглядах офицеров, приверженных традиции, и новаторов особенно ярко проявились в вопросах тактики и методологии. Например, Бломберг требовал, чтобы во взаимоотношениях с представителями национал-социалистических организаций царил дух товарищества и общих устремлений. Напротив, фон Фритш настаивал на концепции, согласно которой офицер является примером для народа, следовательно, должен сознавать свою принадлежность к элите. Впрочем, обе эти тенденции слились воедино, стоило нацистам сделать попытку вмешательства в военную сферу. Эти попытки были расценены как нарушение условий пакта, заключенного между партнерами.

Таким образом, военные соглашались сотрудничать с Гитлером, но расходились в оценке границ и способов этого сотрудничества. В значительной мере эти расхождения базировались на разнице взглядов на современный мир. Фритш выражал приверженность доиндустриальным ценностям и ненавидел всякие «гнусные новинки» вроде автомобилей или танков. Происхождение и характер будущих офицеров значили для него неизмеримо больше, чем уровень их образования и другие качества. Бломберг и фон Рейхенау не были столь консервативны в отношении к техническому усовершенствованию и в этом сближались с Гитлером, который проявлял пристальный интерес к техническому прогрессу.

Влияние традиционалистов ослабло после введения военных округов и внедрения нового вида вооружения – авиации, до того считавшейся лишь вспомогательным средством сухопутных и военно-морских сил. Начиная с 1935 года высший военный чин в сухопутных войсках стал именоваться «главнокомандующим армии»; в военно-морских силах – «главнокомандующим военным флотом»; в авиации – «главнокомандующим воздушной армии».

Главнокомандующим военно-морским флотом был адмирал Редер, участник многих морских сражений и командир крейсера. В 1922–1923 годах он опубликовал сочинение в двух томах о крейсерской войне во вражеских водах. Он был учеником адмирала Тирпица – отца немецкого флота при Вильгельме II и ярого сторонника мировой немецкой политики. Редер ратовал за создание сильного флота, но не для войны с Англией, а для того, чтобы – идея, имевшая широкое распространение в годы правления Вильгельма, – сделать для Англии притягательным союз с Германией. При всей своей кажущейся нелепости эта идея исходила из посылки о том, что, объединившись, британский и немецкий флот сможет противостоять флоту США. Полное непонимание английского менталитета и британской политики уже принесло свои разрушительные плоды до 1914 года (вместо того, чтобы примкнуть к Германии, Англия заключила договор с Францией). Несмотря на минувший провал, сохранялась иллюзия, что сильная Германия покажется Англии более ценным партнером, чем Германия слабая; Редер, как и Гитлер, горячо поддерживал эту иллюзию.

Наименее зависимым от традиции видом войск была, разумеется, авиация. Ее высшее командование неплохо зарекомендовало себя в годы войны, но отдельные успехи тех или иных летчиков не смогли убедить его в необходимости быстрого технического прогресса в этой области. Наиболее компетентным человеком в руководстве авиацией был Эрхард Мильх, государственный секретарь, сооснователь, а затем генеральный директор компании гражданской авиации «Люфтганза». Тот факт, что он был наполовину еврей, ничуть не повредил его карьере; Геринг убедил его мать подписать заявление, что ее сын является чистым арийцем, то есть плодом супружеской измены. В 1935 году Мильх был назначен дивизионным генералом, в 1936-м – генералом авиации, в 1938-м – генеральным инспектором воздушных войск, в 1939-м – генералом армии и в 1940-м – фельдмаршалом. Его способности делали Мильха незаменимым для Геринга, хотя одновременно служили предметом зависти последнего, имевшего привычку везде расставлять верных себе людей: например, на должность руководителя технического отдела своего министерства он назначил бывшего воздушного аса Эрнста Удета, хотя тот ровным счетом ничего не смыслил в технических вопросах.

Этот латентный конфликт имел серьезные последствия, поскольку Геринг довольно часто избегал ставить Гитлера в известность о сомнениях и предостережениях Мильха, что затрудняло работу представителя Люфтваффе при фюрере; отметим, что наряду с гражданскими помощниками при Гитлере состоял штат военных адъютантов, которые, как во времена Вильгельма II, обеспечивали непосредственный контакт военных руководителей с главой государства. Командовал ими полковник Фридрих Госсбах – бывший командир вольного отряда, с 1920 года – член рейхсвера. Помимо поста при Гитлере он также занимал должность начальника кадрового отдела в армии. После кризиса Бломберга – Фритша (о нем мы расскажем ниже) он впал в немилость и в 1938 году был заменен майором Генерального штаба Рудольфом Шмундтом. Тот считался представителем новой армии, в помощь ему был выделен помощник – майор Герхард Энгель. Морским атташе был капитан корвета Карл-Еско фон Путткамер; военно-воздушным атташе – Курт Мантиус, после своей гибели в авиакатастрофе в 1937 году замещенный Николаусом фон Беловом – капитаном, едва достигшим 30-летнего возраста и оставившим книгу воспоминаний, которая служит весьма любопытным источником сведений о непосредственном военном окружении Гитлера, а также о его образе жизни и привычках.

Как и повсюду, три рода войск соперничали между собой за кредиты и материалы, необходимые для развития. Особенно успешно в этой гонке проявил себя Редер. В 1939 году ему удалось заполучить большую часть фондов для строительства крупных военных кораблей, хотя компетентные специалисты из управления военно-морским флотом настаивали на увеличении количества крейсеров и подводных лодок, которые в случае войны предполагалось использовать для создания помех к снабжению Великобритании с моря. До этого времени львиную долю средств в основном поглощала авиация – благодаря исключительному положению Геринга и убедительной аргументации Мильха.

Если попытаться дать общую характеристику милитаризации и перевооружения Германия, то придется указать, что речь в основном шла о «несогласованном расширении составных частей вермахта», ибо никакого единого плана не существовало.

Подобное утверждение способно вызвать удивление, поскольку складывалось впечатление, будто отдельные предпринимаемые усилия следовали одному и тому же плану, однако детальное изучение документов говорит о том, что это не так. Если не считать нескольких очень общих указаний, Гитлер не издал ни одной четкой директивы руководящего характера. Решения по отдельным пунктам программы принимались высшим командованием трех родов войск, исходя из нужд и потребностей каждого из них. Фюрер, более всего озабоченный ускорением мобилизации и созданием новых институтов, поощрял эту конкуренцию и соперничество. Впрочем, необходимо сделать два уточнения. Во-первых, ни один из родов войск не предпринимал ничего, чтобы притормозить бешеный темп мобилизации. Даже Бек в своих планах предусматривал готовность армии к войне к 1939 году – что полностью совпадает с замыслами Гитлера, составившего Четырехлетний план из того же расчета. Во-вторых, все главы военных ведомств разрабатывали собственные амбициозные программы, нимало не заботясь о реальных ресурсах Германии. Вместе с тем призывы «вернуться на землю» раздавались во всех трех военных ведомствах, как и в государственных организациях. Одним из редких примеров стремления извлечь уроки из Первой мировой войны стал отдел военной экономики в военном министерстве, возглавляемый полковником Томасом. Он понимал, что экономическая война имеет не менее важное значение, чем война силой оружия, и что обе они должны вестись согласованно. Но его голос остался чисто совещательным.

Структура армии и ее вооружение зависели от тех оценок, которые выносили главы военных ведомств, следовательно, от их видения будущей войны, в том числе от решения вопроса о том, как она будет вестись – на двух или больше фронтах. Главный инструмент, которым Гитлер собирался воспользоваться в своей внешней политике, развивался без систематического высшего руководства. С подобной задачей мог бы справиться фон Бломберг – он даже предпринял ряд попыток и выступил с предложением об унификации командной структуры в мирное время и во время войны. Но все планы единого руководства так и остались пустым звуком (в последние годы Веймарской республики Гронер и Шлейхер тщетно пытались их осуществить). Фон Рейхенау, поддерживавший эту идею, больше заботился о том, что добиться независимости военных. Но настоящую оппозицию составили Фритш и Бек – два генерала, категорически настаивавшие на первоочередной роли сухопутных войск. Кроме того, Геринг и Мильх также не горели желанием подчинить Люфтваффе некоей вновь созданной руководящей структуре; к их мнению присоединился и Редер. Остается вопрос: как к этому плану относился Гитлер, понимал ли он его важность или довольствовался разжиганием соперничества подчиненных. Сохранившиеся документы не дают точного ответа на этот вопрос, во всяком случае относительно положения дел до кризиса начала 1938 года.

Большинство биографов Гитлера и историков Третьего рейха представляют этот двойной кризис как подготовленный Гитлером удар, позволивший ему захватить командование вооруженными силами. Однако последние исследования показывают, что речь скорее идет о его способности – как в случае с поджогом Рейхстага – использовать себе во благо даже непредвиденные события. Вначале кратко изложим факты. Фон Бломберг, будучи вдовцом, хотел жениться на «молодой женщине из народа» и пригласил Гитлера и Геринга быть свидетелями у него на свадьбе. Вскоре после этого полиция установила, что у новоиспеченной фрау Бломберг довольно-таки сомнительное прошлое: она позировала для порнографических журналов и даже занималась проституцией. Гитлер, узнав об этом, был в шоке; он «стал похож на труп», отмечает Геббельс. Судя по всему, сам Бломберг ничего об этом не знал. На него начали оказывать давление со всех сторон, вынуждая либо развестись, либо покончить с собой. Он выбрал третий вариант: остаться с женой и уйти в отставку. В принципе на его место должен был прийти Фритш, но Гитлер колебался. Он признавал за начальником Генштаба выдающиеся профессиональные качества, но их личные отношения оставались прохладными – слишком многое разделяло «офицера с моноклем» и «народного трибуна». В этот момент в дело вмешался Геринг. Он вспомнил, что имеется досье, в котором содержатся сведения о том, что Фритш – гомосексуалист (Гитлер давно об этом знал и в свое время потребовал от гестапо уничтожения компрометирующих документов, что не было исполнено). Геринг извлек досье и передал его Гитлеру. Не предупредив Фритша, Гитлер приказал Герингу допросить человека, выдвинувшего обвинение против генерала, и тот подтвердил все сказанное ранее. Не будем вдаваться в подробности этого скандального разбирательства, тем более что впоследствии Фритш был признан «невиновным» – а председательствовал в трибунале сам Геринг! Между тем генералу пришлось подать в отставку и долго ждать реабилитации. Много позже, когда началась польская кампания, он отправился на фронт и явно искал там смерти.

Герингом двигал вполне определенный мотив – он жаждал занять пост военного министра, но Гитлер, сильно задетый вторым подряд «делом об аморальном поведении», раздумывал. В конце концов, вместо того чтобы усилить власть Геринга, он решил укрепить свою собственную. Основываясь на планах о создании унифицированного командования, он создал новый орган – верховное командование вермахта – и стал его главой. Его ближайшими помощниками в этом ведомстве – чем не ирония судьбы? – сделались два офицера, которых Бек внедрил в военное министерство с целью блокировать процесс создания единого командования. Оба офицера пали жертвой обаяния фюрера…

Первый из них, Вильгельм Кейтель, начал карьеру артиллерийским офицером. Во время войны он в чине капитана занимал второстепенные должности в Генеральном штабе. В 1920-е годы был назначен начальником отдела в министерстве рейхсвера. В 1935 году Бломберг указал на него как на преемника фон Рейхенау. С одной стороны, этот выбор был продиктован рекомендацией начальника Генштаба армии, с другой – тем соображением, что от Кейтеля не приходилось ждать никакого самоволия. По той же самой причине и Гитлер предпочел кандидатуру Кейтеля. Это был приверженец настоящей воинской дисциплины. Добросовестный до абсурда, невероятно педантичный, он являл собой чистый тип гибкого и послушного исполнителя. Кроме того, Кейтеля отличала невероятная преданность всем, кто старше по званию.

Руководителем отдела обороны стал Альфред Йозеф Фердинанд Йодль. Он родился 10 мая 1890 года и был незаконным сыном капитана, а затем дивизионного генерала из Вюрцбурга, женившегося на девушке скромного происхождения. Во время войны Йодль был тяжело ранен, затем с 1924 года работал в Генеральном штабе армии. В 1935 году он перешел в министерский кабинет под начало Рейхенау и показал себя горячим сторонником единого командования. Сдержанное поначалу отношение к Гитлеру с годами переросло у него в безграничное восхищение. В его дневнике попадаются пассажи, в которых фюрер описывается как некий демиург, объект страстного поклонения.

Завершило реорганизацию назначение нового главнокомандующего армией. Гитлер просил на этот пост Рейхенау, но встретил упорное сопротивление со стороны многих генералов, которые грозили уйти в отставку. Тогда Кейтель предложил кандидатуру Вальтера фон Браухича – выходца из старинной семьи прусского офицерства, уже занимавшего в армии несколько ответственных должностей. В тот момент, когда Кейтель сообщил ему о новом назначении, Браухич находился в сложной ситуации. Благодаря финансовой помощи из фондов личной канцелярии Гитлера он смог оплатить расходы на развод и жениться вторым браком на убежденной нацистке. Таким образом, новый главнокомандующий был лично обязан Гитлеру, что, впрочем, не помешало ему относиться к фюреру с известной долей настороженности.

Многие историки видят в этих событиях решающий поворот в эволюции национал-социалистического государства. Гитлер к этому времени окончательно перестал созывать кабинет для совещаний. Однако, как мы показали выше, речь шла о медленном и постепенном процессе, который привел к снижению влияния традиционных элит и укреплению революционного крыла правящего режима.

Гитлер и принятие решений

Образ жизни

Чтобы понять, как Гитлер управлял страной, каким образом принимал решения, необходимо ознакомиться с его образом жизни и привычками. Не считая первых недель после избрания на пост канцлера и всего того времени, что Гинденбург жил в Берлине – до того, как удалиться в свое поместье в Нойдеке, – существование Гитлера подчинялось весьма своеобразному ритму.

За годы своей полубродячей жизни он приобрел привычку поздно ложиться и поздно вставать. Поднимался обычно не раньше полудня, в постель отправлялся после двух часов ночи. Нетрудно представить себе, какими последствиями подобный режим оборачивался для действия государственной машины.

Ситуацию усугубляли также его частые отъезды. «Охота к перемене мест» осталась у фюрера с периода «борьбы», когда он колесил по всей Германии, выступая с речами и поддерживая контакты с руководителями и рядовыми членами партии. Так продолжалось примерно до 1936 года, когда были завершены работы по обустройству дома в Оберзальцберге. Впрочем, стройка там так никогда и не останавливалась – постоянно сооружались все новые объекты: дороги, служебные помещения, дом для гостей, казарма СС, знаменитое «Орлиное гнездо» Кельштейна, а после 1944 года – оборудованные всем необходимым подземные бункеры. Таким образом, у Гитлера было три резиденции: в Мюнхене, в Берлине и в Берхтесгардене.

В поездках он всегда останавливался в одних и тех же гостиницах. В Нюрнберге это был «Дойчер Хоф», в Веймаре – знаменитый «Элефант», в Аугсбурге – «Драй Морен», в Ротенбурге «Эйзенхут», в Штутгарте – христианский хоспис (где ему, как Гитлер однажды с иронией заметил, на ночной столик неизменно клали Библию), в Гамбурге – «Атлантис», в Рейнской области – «Дреезен», близ Годесберга, в Вене – «Империал». В Берлине он всегда жил в «Кайзерхофе».

Гитлер любил захаживать в деревенские трактиры и посещать исторические места. Однажды он сравнил свои переезды с обыкновением немецких императоров подолгу гостить в разных областях рейха. Это позволяет сделать по меньшей мере два вывода: один о его желании поближе узнать, чем живут немецкие земли, второй – о том месте, которое он сам себе отводил в немецкой истории.

В этих передвижениях фюрера повсюду сопровождал эскорт из целой колонны черных «мерседесов». Гитлер обычно садился рядом с водителем – если только вместе с ним в машине не ехал какой-нибудь важный гость. В этом случае он занимал заднее левое сиденье. Если он сидел впереди, за ним устраивался кто-нибудь из помощников, передававший Гитлеру все, что могло тому потребоваться. Рядом с этим человеком, как правило, сидел старший адъютант фюрера, а за ними – сопровождающие лица. За машиной следовал автомобиль личной охраны СС, следом – автомобиль уголовной полиции, дальше – машины с адъютантами, дежурным врачом, начальником партийной канцелярии, помощниками Геринга и Риббентропа и т. д. В хвосте пристраивались представители прессы, в том числе одна машина с радиоустановкой, и автомобиль секретарей. В случае длительных переездов к кортежу присоединялась машина с запасом продовольствия. Таким образом, повсюду, где бы он ни появился, фюрер мог продолжать исполнение своих обязанностей.

Резиденции Гитлера

В трех домах, занимаемых Гитлером, образ его жизни немного разнился. Любимым его городом оставался Мюнхен, который он называл «городом движения». В Мюнхене он по утрам (то есть около полудня) читал газеты, телеграммы и документы, которые Шауб клал ему на ночной столик. Около часу дня фюрер приходил в мастерскую к своему архитектору Паулю Людвигу Троосту, где детально знакомился с моделями новых построек. Иногда он приводил с собой Альберта Шпеера, которого впоследствии назначил архитектором Берлина и которому поручил сооружение партийных зданий в Нюрнберге. Трост умер в 1934 году; его, после нескольких временных вариантов, сменил профессор Гислер. Гитлер сохранил очень хорошие отношения с вдовой Троста.

Время с 14 до 15 часов он проводил с близкими ему людьми в ресторане «Остерия Бавария», где для него в уголке сада держали столик. Фюреру подавали одно из вегетарианских блюд, например его любимые равиоли, однако он никогда не вынуждал остальных следовать собственным привычкам, хотя порой называл их «пожирателями трупов». После еды он наносил несколько визитов – деловых или личных, после чего возвращался домой, на Принцрегентштрассе. Ева Браун вначале проживала в одной квартире с сестрой, позже Гитлер приобрел для нее виллу в Богенхаухене, неподалеку от дома фотографа Гофмана. Он никогда не появлялся на людях в ее обществе.

Дни он проводил либо в «Карлтон-Тештубене» на Бреннерштрассе, либо в кафетерии Дома немецкой культуры, построенного по его заказу Тростом в 1933 году. Иногда захаживал в гости к гауляйтеру Мюнхена Адольфу Вагнеру, «ветерану» партии, сыгравшему свою роль в деле Рема и впоследствии занимавшему немало ответственных постов.

Дома он ужинал редко. Чаще всего ходил к своему другу Гофману в Дом художника на Ленбахплац. Иногда снова заглядывал в «Остерию», либо шел в Коричневый дом, где располагалась штаб-квартира НСДАП, либо отправлялся в казино так называемого Фюрербау – дома фюрера. В праздники Гитлера можно было видеть в кафе «Гек», если он не уезжал на экскурсию с семейством Гофман или другими приближенными к нему лицами.

Делами он занимался или дома, или в Фюрербау. Повсюду, куда бы он ни направился, ему несли телеграммы и срочные сообщения; Гитлер обсуждал с соратниками полученные новости, раздавал указания. Один из его помощников употреблял выражение «летучее правительство». С кабинетом рейха никаких связей не поддерживалось; с ним не только не советовались, его даже не ставили в известность.

В столице рейха жизнь носила более официальный оттенок. Гитлер недолюбливал Берлин, никогда не посещал его кафе и ресторанов. Из дому выбирался только по делам или в театр. Если ему хотелось встретиться с кем-нибудь из художников или артистов, он приглашал их к себе. Обитал он в особняке XVIII века – бывшей резиденции первого канцлера Германии Отто фон Бисмарка, расположенной на Вильгельмштрассе, в доме номер 71. Благодаря усилиям Трооста, а затем профессора Берлинского политехникума Эдуарда Йобста Зидлера и Шпеера, этот старый дом был полностью перестроен. Приемную и рабочий кабинет объединили, превратив в большой кинозал и «музыкальный салон», к которому примыкала пристройка со знаменитым зимним садом; для официальных приемов была оборудована просторная столовая с красными мраморными колоннами. Кроме того, имелись малая гостиная, курительная, сохранившаяся со времен Бисмарка, и малая столовая. Приемной в доме служил холл.

На втором этаже располагались личные апартаменты Гитлера: гостиная, библиотека, спальня и туалетная комната. В 1939 года гостевая спальня, располагавшаяся с другой стороны ванной комнаты, была отдана Еве Браун. Слуги помещались в следующей комнате, за которой была кладовая. Передняя вела в небольшую столовую (ею редко пользовались), за которой был устроен большой зал – именно в нем состоялся знаменитый Берлинский конгресс 1878 года. Еще один коридор вел из передней в пристройку, где находились кабинеты секретарей Гитлера; из этого помещения три ступеньки вели вниз, к кабинетам его помощников, главы пресс-службы Отто Дитриха и начальника личной охраны канцлера генерала Зеппа Дитриха. В саду Гитлер приказал срубить дубы и буки, столь любимые Бисмарком, и устроить газон с фонтаном. Он любил здесь прогуливаться; это был единственный «вид спорта», который он признавал, не считая утренней гимнастики на укрепление бицепсов – он тренировался в умении подолгу держать на весу руку, вытянутую в нацистском салюте.

Как и в Мюнхене, он вставал не раньше полудня. Предполагалось, что по утрам фюрер читает газеты и телеграммы. Впрочем, он не скрывал, что ненавидит «бумажки», якобы мешавшие ему размышлять о важных предметах. С 12 до 14 часов Гитлер принимал помощников или других сотрудников. За письменный стол он никогда не садился, указания и директивы раздавал устно – секретари записывали за ним каждое слово. Поскольку чаще всего фюрер излагал свои соображения в достаточно туманной форме, это открывало перед помощниками широкое поле для интерпретаций и формулировок. Отсюда – бесчисленные искажения, недоразумения и намеренные перевирания в личных интересах. Признано, что в этом заключалась одна из главных слабостей режима.

Необходимо также хотя бы коротко остановиться на манере Гитлера вести беседу или отдавать приказы. Обычно он вел себя очень любезно, говорил короткими рублеными фразами, очевидно переняв подобный стиль выражения в армии. Крайне редко он позволял себе кричать, хотя по темпераменту был холериком. Взрывы ярости обычно случались, если дела принимали совсем не такой оборот, какой, по его мнению, должны были, и служили выражением его бессилия перед ходом событий. Слепой гнев, как правило, падал на головы людей, вообще не имевших к происходящему никакого отношения. Гитлер также терял контроль над собой, если его критиковали в присутствии третьих лиц, – очевидно, боялся, что пострадает его авторитет; при этом был способен прислушаться к критическим замечаниям, высказанным с глазу на глаз. Случалось, что он устраивал показные вспышки ярости, чтобы напугать собеседника и навязать ему свою волю. А вот байки насчет того, что он катался по полу или грыз ковер, целиком на совести журналистов – никаких подтверждений тому, что он в самом деле позволял себе подобные выходки, не обнаружено.

Обедал он с 14 до 16 часов. Помимо постоянных сотрапезников, за столом присутствовали гости – министры, гауляйтеры, генералы, послы, промышленники, артисты. В малой столовой стоял круглый стол с шестнадцатью стульями, обитыми красной кожей. Во всех остальных комнатах пол устилало ковровое покрытие тоже красного цвета. Над сервантом (сделанном по эскизу Гитлера) висело огромное незаконченное полотно Каульбаха, изображавшее богиню Аврору в колеснице. По углам комнаты стояло четыре небольших стола в окружении четырех или шести стульев. Гитлер называл свою столовую «рестораном веселого канцлера». Меню отличалось простотой: суп или закуска, затем основное блюдо – мясо с овощами. Пили минеральную воду, берлинское бутылочное пиво или простое столовое вино.

Геринг редко принимал участие в трапезах, поскольку его не устраивала кухня фюрера; кроме того, он не любил мюнхенскую камарилью. Гесс перестал приходить на обеды после того, как поссорился с Гитлером из-за «биологически чистых» продуктов, которые приносил с собой в жестяных коробках. Гимлер также почти не заглядывал сюда. Только Геббельс оставался практически постоянным гостем. В 1936 году фюрер ввел правило, согласно которому по воскресеньям из экономии к столу прямо в кастрюле подавалось единственное блюдо; чтобы получить свою порцию, требовалось внести лепту. Гостей в доме Гитлера сразу поубавилось.

Разговоры крутились вокруг политики, экономики и более общих тем; Гитлер любил по много раз повторять одно и то же. Приглашенные, не чувствуя себя на равной ноге с хозяином, по обыкновению сидели не раскрывая рта, за исключением Геббельса, всегда готового вмешаться и предложить новую тему для беседы, если молчание за столом становилось слишком уж гнетущим. Министр пропаганды охотно пользовался этими трапезами, чтобы всласть поиздеваться над своими противниками, особенно отсутствующими, например над «философом рейха» Розенбергом. Гофман славился умением повеселить общество свежими анекдотами и мюнхенскими сплетнями, Геббельс делился берлинскими новостями; им вторил интендант Гитлера, бывший владелец берлинского кафе «Хижина дяди Тома», – Гитлер с удовольствием хохотал над забавными шутками. Еще одной излюбленной темой застольных бесед служила Первая мировая война, в которой большая часть сотрапезников принимали участие.

Эти обеды у канцлера имели определенное значение, поскольку позволяли приглашенным быть в курсе последних соображений Гитлера по интересовавшим их вопросам. Фюрер использовал их для «обкатки» новых лозунгов.

Около половины пятого Гитлер начинал прием посетителей, который протекал в зимнем саду. Фюрер расхаживал по нему взад и вперед, выслушивая доклады и раздавая указания. Примерно в шесть часов вечера он удалялся в свои покои на втором этаже.

Ужин подавали в восемь, если только фюрер не ужинал в городе. На вечернюю трапезу народу собиралось меньше, человек шесть или восемь. Еда была такой же простой.

Затем все шли в музыкальный салон, где смотрели два фильма – прислугу и охранников тоже приглашали. Затем Гитлер с гостями переходили в курительную и устраивались возле камина. Сюда им подавали напитки – чай или шампанское. Обсуждали просмотренные только что картины, болтали о пустяках – часов до двух ночи.

В третьей резиденции фюрера, в Бергхофе, в доме, перестроенном по его собственным эскизам, обстановка была более домашняя. Сюда все чаще приезжала Ева Браун; когда сестра Гитлера вышла замуж за врача, наняли управляющего и гувернантку. Тем не менее соблюдался определенный этикет, и Гитлер лично рассаживал домочадцев за столом. В отличие от мюнхенских и берлинских трапез, за столом присутствовали женщины. В Оберзальцберге это были Ева Браун, ее сестра и некоторые из ее подруг; кроме того, в число приглашенных обычно входили семейство Гофманов, два врача, помощники и секретари Гитлера, Отто Дитрих, Борман с женой, иногда Лей, тоже с женой. Изредка к ним присоединялись Герман Эссер с супругой и чета Шпеер, приводившие с собой скульпторов Арно Брекера и Йозефа Торака. Геббельс не бывал почти никогда: он не любил «мюнхенцев». Геринг, чей дом располагался поблизости, здесь тоже практически не появлялся. Гесс и Риббентроп приезжали очень редко, только по долгу службы.

Гитлер спускался из своих личных апартаментов в промежуток между половиной первого и тремя часами дня; управляющий сейчас же докладывал, что обед подан. Мужчины предлагали руку дамам, и все шествовали в столовую, обитую деревянными панелями. Гитлер заранее указывал, которая из гостий сядет по правую руку от него. Место слева неизменно принадлежало Еве Браун; справа от нее садился Мартин Борман, изо всех сил старавшийся ей угодить. Меню не отличалось ни изысканностью, ни разнообразием. По завершении трапезы Гитлер целовал ручку своим соседкам по столу, после чего уходил во двор кормить собаку – немецкую овчарку.

Затем он уединялся для решения текущих вопросов с Борманом, Ламмерсом или Риббентропом. После этого все шли на прогулку, занимавшую от четверти до половины часа, причем Гитлер, к большому недовольству Бормана, избегал асфальтированной дороги и вел всю компанию прямо через луг к чайному домику. Возглавляли и замыкали шествие охранники. Чаепитие (кроме чая, подавали кофе и пирожные) продолжалось час или два, после чего все разъезжались на машинах. Гитлер возвращался в свои апартаменты (включавшие гостиную с камином и балконом и спальни).

В половине девятого все та же публика собиралась за ужином – дамы переодевались в вечерние туалеты. После ужина переходили в гостиную – великолепный зал с видом на Альпы, со стенами, увешанными большими полотнами и гобеленами. Под одним из гобеленов скрывался киноэкран. Как и в Берлине, смотрели два фильма, как правило легкого содержания, затем обсуждали просмотренное перед камином. Гостям приходилось тесниться на неудобной длинной софе, Гитлер сидел в кресле, по бокам от него садились Ева Браун и кто-нибудь из приглашенных дам. Иногда он держал Еву за руку, но только если в зале присутствовали исключительно «свои». Если у фюрера гостили министры или даже Геринг с женой, Ева Браун вовсе не показывалась.

Процесс принятия решений в Третьем рейхе

Мы уже достаточно подробно ознакомились с убеждениями и стилем жизни Гитлера; рассмотрели основные институты Третьего рейха и получили представление о лицах, которые ими управляли. Теперь мы можем перейти к предварительным выводам относительно того, каким образом протекал процесс принятия решений, – предварительным потому, что в области внешней политики и военного управления в дальнейшем появятся свои тонкости.

Поскольку мы будем говорить о деятельности различных структур в четырех описанных выше сферах, то логичнее сосредоточить внимание именно на процессе принятия решений, тем более что он протекал в рамках специфической конъюнктуры. Мы выделим различные «фазы», в течение которых могли иметь место изменения в структуре, общем положении и роли отдельных персон.

Для успешного системного анализа и уточнения роли Гитлера наилучшим выходом будет обращение к типологии, заимствованной в политологии. Различают три основных типа решений. Так называемое рациональное решение, основанное на оптимальном соотношении между целью и средствами, является скорее редкостью; более часто приходится иметь дело с «ограниченно рациональными» решениями. Такие решения принимаются одним человеком или группой лиц, имеющих сходные представления о цели и средствах (именно в этом смысле говорят о том, что та или иная страна приняла то или иное решение). Существуют также бюрократические решения, являющиеся результатом торговли и компромисса между различными звеньями управленческого аппарата; такие решение зачастую не имеют ничего общего с волей облеченного ответственностью лица, хотя оно вынуждено формально выдавать его за свое. Наконец, есть так называемые организационные решения, выражающие точку зрения той или иной организации – министерства, партии или армии; в бюрократических играх именно такие решения принимаются чаще всего.

В национал-социалистическом государстве принимались решения всех трех типов. Четко прослеживается тенденция к преобладанию бюрократических и организационных решений; может даже показаться, что доля рациональных решений (порой поражающих своей неразумностью) чем дальше, тем больше стремилась к нулю. Особенно много примеров подобного рода можно найти в сферах деятельности, считавшихся «епархией» фюрера, – во внешней политике и руководстве армией.

В первый период существования режима, когда действовал кабинет, работавший под лозунгом «объединения национальных сил», было принято несколько рациональных групповых решений; в военной области принимались даже решения, основанные на консенсусе. Однако очень скоро их вытеснили решения бюрократического и организационного типа. Ситуация начала меняться в 1938 году, когда Гитлер взял в свои руки командование армией; кардинально она изменилась после начала войны, особенно зимой 1941/1942 года.

В управлении государством решения бюрократического и организационного типа постепенно вытесняли рациональные. Во-первых, совершенно отсутствовала регулярность выработки ясных и четких распоряжений, поступавших с вершины государственной власти и от правительства; во-вторых, механизм их передачи требовал участия множества посредников: указания они получали устно и так же устно «спускали» их исполнителям, что вызывало массу недоразумений; кроме того, государственная машина приобретала все более раздробленный характер, образуя многочисленные «государства в государстве» и переплетаясь с организациями национал-социалистической партии. Но и внутри самой партии наблюдалось точно такое же дробление. Если вертикальные связи между Гитлером и его подчиненными действовали благодаря целому ряду организаций, то горизонтальная координация их усилий практически отсутствовала. То же самое можно сказать об иерархии отношений между Гитлером и его ближайшими сотрудниками.

Экономический отдел НСДАП постигла та же судьба; нельзя сказать, что воля фюрера игнорировалась, но она воздействовала на принятие решений лишь косвенно и спорадически. Уже в «Майн Кампф» можно найти выражение его взглядов на то, какими должны быть правительственные методы:

«Задача вождя, творящего новую программу, заключается не в том, чтобы со всех сторон взвесить степень выполнимости этой программы в каждый данный момент, а в том, чтобы с возможно большей ясностью показать самую ее суть. Это значит, что такой деятель должен больше думать о самой цели, нежели о пути к этой цели.

Задача же воплощения этой цели в жизнь является задачей политика. Первый в своем мышлении руководится преимущественно идеями вечных истин; второй в своем действии руководится преимущественно соображениями практической действительности.

Тут дело идет о принципиальной правильности самой идеи, а не о больших или меньших трудностях ее проведения в жизнь. Если творец программы заменит искания абсолютной истины поисками так называемой целесообразности и соображениями “выполнимости”, его деятельность сразу перестанет быть путеводной звездой для ищущего новых путей человечества. Работа его станет тогда серенькой и повседневной».

Гитлер также пишет о том, что в одном человеке редко сочетаются качества создателя программы и ее исполнителя. Себя он считал как раз таким человеком, но не желал распылять свои силы на рутину повседневного руководства. От своих соратников он требовал одного – предоставить ему средства, финансовые или экономические, для претворения в жизнь составленной им программы. Государство, основанное в 1933 году, должно было приобрести свои определяющие черты в тот день, когда великий рейх, подобно США, стал бы державой, занимающей целый континент.

Поэтому вопрос о методах управления, используемых Гитлером, не сводится к ответу на вопрос, каким диктатором он был – сильным или слабым. Он неизмеримо сложнее.

Глава девятая

Внешняя политика (1933–1939)

Предварительные замечания

При любой смене режима в любой стране встает вопрос о преемственности или разрыве преемственности в ее отношениях с зарубежными странами. Особенную остроту этот вопрос приобретает в условиях, когда новое правительство появляется в результате революции или, как это было в Германии, в обстоятельствах, считавшихся «революционными». История учит, что помимо разрыва с традицией во внешней политике существуют объективные неизменные факторы: географическое положение, занимаемая территория, демографические данные, экономические ресурсы, историческая память народа и т. д.

Наряду с «объективными» факторами и грузом прошлого, существует и такая вещь, как стиль. На протяжении веков сложились обычаи, определяющие поведение представителей разных стран по отношению друг к другу; можно даже сказать, что возник своего рода дипломатический «интернационал», участники которого научились понимать друг друга, что облегчило контакты между ними. Однако реформирование министерств иностранных дел, появление новых средств коммуникации, социальные изменения внутри дипломатического корпуса и все более активное вмешательство глав государств или руководителей правительств во внешнюю политику значительно ослабили позиции традиционной дипломатии. Особенно это стало заметно после 1920—1930-х годов, когда на поведение государства на международной арене все большее влияние стали оказывать государственные руководители.

Следует также иметь в виду, что определенную роль играло планирование или его отсутствие. Многие исследователи отмечали прагматический характер британской внешней политики, как и сложные расчеты Бисмарка, направленные на построение системы альянсов. В этой связи можно вспомнить дискуссию между представителями политической и дипломатической истории и «социоструктурной» истории: какая политика, внутренняя или внешняя, имеет первостепенное значение? Вернее сказать, имеется ли между той и другой диалектическое единство и борьба? Наконец, в качестве последнего элемента добавим концепцию войны как продолжение политики другими средствами (знаменитая формула Клаузевица).

Мы привели эти соображения, чтобы привлечь внимание читателя к основополагающим проблемам, затрагиваемым анализом гитлеровской дипломатии: преемственность или разрыв; традиционный или революционный стиль, планирование или импровизация? Строгое следование программе или гибкость, допускающая другие решения? И какова была связь между внутренней и внешней политикой?

Поскольку взгляды фюрера мы уже изложили выше, теперь перейдем к рассмотрению этапов внешней политики Третьего рейха. Как и в случае с экономикой и военным строительством, здесь будут наблюдаться резкие повороты и отличающиеся одна от другой фазы.

1933–1934 годы: преемственность и новые инициативы

Сохранение определенной преемственности в дипломатии первого нацистского государства объясняется влиянием прежних элит и желанием выглядеть как внутри страны, так и за ее пределами «достойным партнером»; подобное «хорошее поведение» должно было служить ширмой, скрывающей ускоренную милитаризацию страны.

Влияние прежней элиты оставалось на достаточно высоком уровне в первую очередь в силу присутствия их представителей в руководстве учреждениями и организациями (министерстве иностранных дел, армейском командовании, на крупных предприятиях), а также на менее ответственных должностях, поскольку именно исполнители занимались разработкой конкретных проектов. Бывшая элита в не меньшей, чем нацисты, степени мечтала о том, чтобы вернуть Германии ее статус великой державы, освободиться от ограничений, наложенных Версальским договором, и больше никогда не терпеть лишений, подобных перенесенным в годы мировой войны, когда английский флот держал страну в блокаде. Этот «ревизионизм», заключавший в себе зерно экспансионистской политики, скрепил согласие между традиционными элитами и Гитлером. Несмотря на то что последний писал в «Майн Кампф» о том, что его не интересует восстановление границ до состояния накануне 1914 года, поскольку его планы носят гораздо более грандиозный характер, мало кто воспринимал подобные заявления всерьез. Вопреки утверждению посла Франции Робера Кулондра (жившего в Берлине в 1938–1939 годах и оставившего книгу воспоминаний), сочинение Гитлера отнюдь не было «Кораном» немцев. Пусть оно и продавалось сотнями тысяч экземпляров – его почти никто не читал, а те, кто читал, не придавали ему значения. Общее мнение склонялось к тому, что, придя к власти, этот «трибун» будет вынужден считаться с действительностью; как писала газета «Тан» 31 января 1933 года, «канцлер будет большим реалистом, чем партийный лидер; ему придется приспосабливаться к требованиям времени».

Первые же дипломатические шаги, предпринятые рейхом, одновременно и подтвердили эти предположения, и вызвали беспокойство: помимо традиционных дипломатических каналов Гитлер начал использовать и своих личных эмиссаров.

Вице-канцлер фон Папен – представитель консерваторов и убежденный католик – вступил в переговоры с Ватиканом и добился нового конкордата. Как мы уже показали, этому в немалой мере способствовала поддержка многих немецких епископов, но также и государственного секретаря монсеньора Пачелли, занимавшего пост папского нунция в Мюнхене и Берлине с 1917 до 1930 года. Пачелли с глубокой симпатией относился к Германии и был ярым антикоммунистом. Для Гитлера этот конкордат имел огромное значение. Внутри страны он обеспечил ему поддержку католических кругов, до последнего времени весьма враждебно относившихся к национал-социализму; на мировой арене он позволил несколько успокоить таких ближайших соседей рейха, как Франция, Италия и Польша – стран откровенно католической ориентации. Немаловажную роль сыграл и тот факт, что в 1929 году Муссолини подписал с Ватиканом так называемые Латранские соглашения. Канцлер, выступая перед советом министров, не скрывал удовлетворения: наконец-то, говорил он, «мы получили поддержку в борьбе против мирового еврейства». Это заявление позволяет по-новому взглянуть на корни его антисемитизма.

Но не только фон Папен ездил в Италию в 1933 году. В мае там побывал Геббельс; его оценка положения сводилась к необходимости «чистки» министерства иностранных дел и смещения римского посла – красноречивое свидетельство истинного отношения новых хозяев рейха к прежним элитам. Вскоре и Геринг выскажется по этому поводу, подчеркнув разделяющую их бездну. На вернисаже современного итальянского искусства во Дворце кронпринца, в Берлине, он произнес речь, похожую на «признание в любви» Италии; фашизм, говорил он, является движением, нравственно и идеологически родственным национал-социализму. Министерство иностранных дел, меньше всего желавшее, чтобы за границей заметили резкое изменение внешнеполитического курса Германии, было в шоке. Однако ни неодобрение дипломатов, ни сдержанная реакция итальянской прессы не помешали комиссару авиации (министром он был назначен некоторое время спустя) подготовиться к поездке в итальянскую столицу.

Действительно, Муссолини только что выступил с предложением о заключении «четырехстороннего пакта», в некотором смысле напоминавшего прежнее «европейское объединение», но на сей раз под англо-итальянским руководством. Гитлер пламенно приветствовал это предложение в своей речи 23 марта. Инициатива Геринга представлялась в этом контексте весьма своевременной и позволяла прощупать почву ввиду возможного германо-итальянского сближения, горячо ожидаемого в Берлине. Министр иностранных дел фон Нойрат вел себя гораздо более сдержанно – ему казалось, что пакт не открывает достаточно широких перспектив для перевооружения. Гитлер отправил в Италию не его, а Геринга, под тем предлогом, что необходимо провести переговоры с маршалом Бальбо, итальянским коллегой шефа авиации. Геринг прибыл в Рим 10 апреля 1933 года. На следующий день состоялась его первая встреча с Муссолини. Документальных ее свидетельств не сохранилось, а в отчетах немецких и зарубежных дипломатов слишком много разногласий. Вроде бы Геринг поднял австрийский вопрос, что представляется вероятным, поскольку в тот же вечер дуче встречался с канцлером Австрии Дольфуссом. Однако главной целью Геринга было прозондировать отношение итальянского диктатора к новому немецкому правительству. Муссолини повел себя осторожно, не желая подвергать опасности проект своего пакта, представленного им демократам как надежное средство сохранения мира благодаря сотрудничеству великих держав, а также как средство пересмотра некоторых границ. Но сдержанность Муссолини нисколько не разочаровала Геринга, убежденного, что его миссия в полной мере удалась: он дал понять дуче, что в немецком министерстве иностранных дел отныне все будут делать иначе. Муссолини, проводивший по отношению к итальянскому МИД аналогичную политику, не мог этого не оценить.

После итальянской поездки Геринг стал горячим сторонником четырехстороннего пакта. Он даже пытался использовать его для смягчения напряжения между Германией и Францией, вызванного антисемитизмом, трескучей пропагандой и актами насилия со стороны СА и СС. Новый французский посол Андре Франсуа-Понсе не проявлял особой активности в ответ на инициативы нового немецкого руководства и ограничивался традиционными дипломатическими контактами. Его первая встреча с канцлером Гитлером, состоявшаяся 8 апреля 1933 года, произвела на него далеко не самое благоприятное впечатление:

«При близком общении я был поражен – и это ощущение сохранится в дальнейшем при каждой новой встрече – вульгарностью его облика и невыразительностью лица, хотя я убеждал себя, что эта невыразительность, очевидно, служит лучшим подтверждением того, что он – человек массы, которая потому и аплодирует ему, что узнает в нем себя. Его взгляд, о магнетизме которого я был наслышан, не произвел на меня ровно никакого впечатления; тусклый, блеклый, непроницаемый, он оживляется, только если его обладателя охватывает какое-нибудь сильное чувство, особенно гнев, но даже и в эти минуты его ярость казалась мне не страшной, а комичной. Между тем во все время нашей встречи он вел себя с отменной любезностью, нисколько не тушуясь, хотя оставался сдержанным и даже холодным. Выражается он четко и ясно, стараясь произвести впечатление полной искренности».

Тем временем Геринг продолжал выступать в роли эмиссара фюрера. После произнесенной Гитлером 17 мая в рейхстаге «речи о мире», в которой он высказался за новый порядок в международных отношениях и приветствовал создание четырехстороннего пакта, Нойрат склонился на его сторону. 17 мая он вручил итальянскому послу Джерутти немецкое контрпредложение. Однако в тот же самый день Геринг снова выехал в Рим, снабженный инструкциями, намного превосходящими содержание представленного Нойратом текста. 24 мая в беседе с Гитлером, Папеном и Бломбергом Нойрат не скрывал раздражения и сумел показаться убедительным. Гитлер, получив письмо от Муссолини, снова изменил свое мнение и в начале июня дал окончательное согласие на заключение пакта, который и был подписан 15 июля 1933 года. Он так и вступил в силу, потому что Франция, а за ней и Германия отказались его ратифицировать. Тем не менее в июле создавалось впечатление, что Германия, подписавшая конкордат и четырехсторонний пакт, готова занять свое место в политике мира.

Атмосфера резко изменилась после австрийских событий (беспорядков, учиненных австрийскими нацистами, и выдворения баварского министра юстиции доктора Франка, в составе немецкой делегации находившегося в Австрии с визитом). Герингу пришлось успокаивать дуче и давать ему заверения, что Германия вовсе не намеревается аннексировать Австрию. Однако провести Муссолини было не так легко: некоторое время спустя он заявил послу Великобритании Грэму, что новые немецкие руководители лишены способности здраво рассуждать и логично мыслить. Их главарь Гитлер – фантазер, а второй и вовсе бывший пациент психиатрической клиники.

Для укрепления итальянских контактов и получения информации Геринг направил в Рим атташе по вопросам авиации Гофмана фон Вальдау, возложив на него обязанность сообщать свежие новости обо всем, что происходит не только в военных, но и в политических кругах. Даже МИД, изначально враждебно настроенный к Вальдау, постепенно признал пользу этого шага, позволявшего получать сведения более тонкими, по сравнению с официальными, способами. Что касается Геринга, то он в очередной раз доказал свою способность добывать секретную информацию. Добавим также, что сразу после своего переезда в Пруссию он организовал личную службу разведки, действовавшую под невинным названием Научного авиационного бюро и занимавшуюся прослушкой телефонных переговоров не только зарубежных дипломатов, но и нацистских главарей, и других лиц. Благодаря этому он снабжал Гитлера ценными сведениями, пригодившимися тому в ведении дипломатических переговоров.

Геринг также пытался расширить связи в Великобритании. Однако, вопреки его репутации «умеренного», в 1933 году в этой стране его сочли самым радикальным из нацистов, в том числе организатором поджога Рейхстага, так что в конечном счете наводить мосты в Лондон отправился Розенберг. Его вояж обернулся почти полным провалом, несмотря на отдельные контакты, которые ему удалось завязать.

Одной из самых острых проблем оставались отношения с Советским Союзом. Берлинский договор, заключенный в 1926 году Штреземаном, был подвергнут пересмотру еще предшественниками Гитлера. Однако фон Папен за время своего короткого пребывания на посту канцлера успел озвучить идею о создании оборонительного континентального блока, исключающего участие СССР. Напротив, генерал фон Шлейхер ратовал за русофильскую линию политики и настаивал на расширении сотрудничества между рейхсвером и Красной армией; его идеи поддерживал и Нойрат. Антибольшевистская пропаганда и предпринимаемые новым режимом меры против немецких коммунистов грозили нарушить германо-советские отношения, несмотря на традицию сотрудничества между Германией и Россией. Эта традиция проявилась еще в 1760 году, в так называемом чуде Бранденбургского дома, когда царь Петр III внезапно заключил альянс с Пруссией; затем в 1812 году, при подписании Тауроггенской конвенции против Наполеона; в 1887 году, когда Бисмарк подписал договор, направленный на изоляцию Франции; наконец, в 1922 году, когда был подписан договор Рапалло, воспринятый во Франции как символ сближения обеих стран.

В восточном отделе министерства иностранных дел имелось большое число сторонников сотрудничества с СССР. Продолжение этой политики представлялось им необходимым условием сохранения своей роли. Немецкий посол в Москве фон Дирксен и государственный секретарь фон Бюлов сделали все от них зависящее, чтобы подписать с СССР договор (25 февраля 1933 года) о предоставлении кредита на 140 млн рейхсмарок и пролонгации (5 мая 1933 года) Берлинского договора; однако их усилия пошли прахом после того, как нацисты подвергли разгрому советские представительства в Германии. Начиная с лета 1933 года Советский Союз заключил с соседними государствами, от Финляндии до Афганистана, ряд договоров о ненападении; в декабре появился даже такой договор с Италией. С 1931–1932 годов началась политика сближения с Францией. Осенью 1933 года Сталин осудил военное сотрудничество с Германией, оставив вне критики торговые связи с этой страной. Но любая попытка сближения встречала со стороны Гитлера резкий отпор. Любое сотрудничество с большевиками представлялось ему невозможным, поскольку грозило ему потерей политического доверия. 19 сентября 1934 года Советский Союз вступил в Лигу Наций – в полном соответствии с логикой проводимой им политики; 2 мая 1935 года – заключил с Францией оборонительный пакт; вскоре такой же пакт был заключен с Чехословакией.

Единственным пунктом, по которому между прежними и новыми элитами царило полное взаимопонимание, оставалось перевооружение и манера поведения на конференции по разоружению. Расхождения возникали только в отношении деталей и методов.

В пространном меморандуме, адресованном Нойрату, государственный секретарь фон Бюлов изложил свой анализ положения Германии на международной арене, подчеркнув, что считает существующий европейский порядок временным. Тем не менее, указывал он, следует в ближайшем будущем избегать любых конфликтов – до тех пор, пока Германия не обретет способности разговаривать с другими странами с позиции силы. На более далекую перспективу он планировал осуществление целей, сравнимых с предложениями «империалистов эпохи Вильгельма»: захват колоний для приобретения сырьевых ресурсов и решение проблемы перенаселенности. Следовало также помешать индустриализации сельскохозяйственных стран – убеждение, которого придерживались все сторонники мировой политики.

По мнению Бюлова, Германия, решив проблему разоружения, должна бросить силы на решение экономических и финансовых проблем, и это, вполне возможно, станет наилучшим средством посеять раздор между остальными государствами. Однако одновременно он высказывал предостережение против преждевременных инициатив и провокационных мер, предпринимаемых «организациями, близкими к правительственным кругам». Кроме того, государственный секретарь призывал добиваться большей согласованности всех действий в области внешней политики.

Чего же на самом деле хотел министр иностранных дел? С тех пор как Брюнингу в 1932 году удалось договориться о моратории на немецкие долги, а Шлейхеру 11 декабря того же года – о равноправии в области вооружений, его целью стало постепенное развитие политики в направлении территориальных завоеваний. Первой мишенью должна была стать Польша. Следовательно, идею поэтапного движения поддерживал не только Гитлер. Однако, как мы покажем ниже, он выделял приоритеты, отличные от министерства иностранных дел. Что касается Лиги Наций, то фон Бюлов считал необходимым оставаться в ее рядах так долго, как это будет полезным; главное, не оставлять слишком много свободы для маневра французам. Впрочем, как только выход из Лиги станет очевидно выгодным шагом, его надо будет без колебаний сделать. Нойрат ознакомил кабинет с меморандумом 7 апреля 1933 года. Гитлер не высказал ни одного возражения. Он готовился в ближайшее время предложить план собственных инициатив.

В первые месяцы пребывания у власти, озабоченный событиями внутри страны, канцлер вел себя осторожнее, чем руководители министерства иностранных дел, так что складывалось впечатление, что «парадом командуют» именно они. Примером тому служит выдвинутое 4 февраля 1933 года предложение правительства Даладье о заключении пакта о взаимопомощи между Германией и Францией. Нойрат отказался рассматривать этот вопрос, даже не посоветовавшись с Гитлером. Та же судьба постигла в середине февраля план Пьера Кота, тогдашнего министра авиации Франции, касавшийся стандартизации типов вооружений в Европе. После совещаний с Бломбергом Нойрат проинструктировал Надольни – немецкого посла, участвовавшего в переговорах по разоружению, – велев тому применять по отношению к французскому плану тактику затягиваний и проволочек. Гитлер, которого поставили в известность о происходящем, в целом одобрил проводимую политику, однако от себя сообщил Надольни, что в крайнем случае удовлетворится принципиальным согласием по данному вопросу. Нойрат в свою очередь связался с послом в Женеве и приказал ему игнорировать указания Гитлера. Новый план, представленный британским министром Рамсеем Макдоналдом, не понравился ни Нойрату, ни Бломбергу, хотя у него были шансы быть принятым в Женеве. 12 мая Нойрат посоветовал немецким представителям покинуть конференцию; Бломберг полагал, что следует остаться, но не принимать участия в переговорах. Тогда вмешался Гитлер. 17 мая он выступил с «речью о мире», в которой заявил, что Германия готова к полному разоружению и примет на себя любые обязательства, служащие гарантией безопасности, если остальные страны поступят так же. Он дал понять, что пребывание рейха в составе Лиги Наций зависит от «отношения его противников». Многие люди пали жертвой этого обманного маневра. Одновременно он послужил сигналом того, что отныне положение изменилось, и прямым указанием на то, что теперь внешнюю политику будет определять именно Гитлер.

14 октября 1933 года министр иностранных дел Великобритании Джон Саймон выдвинул новый план англо-американо-французского альянса, довольно близкий по содержанию к французским инициативам и предусматривающий контроль над немецкими вооружениями; Гитлер в ответ выступил с пространной речью, в которой объявил, что Германия выходит из Лиги Наций, и предложил перейти к заключению двусторонних соглашений о безопасности. Обращаясь к Франции, он называл ее «нашим старым и славным противником». В действительности выход из Лиги Наций стал сигналом к ускоренному перевооружению. 14 декабря 1933 года генерал Людвиг Бек издал директиву, в соответствии с которой за четыре года следовало увеличить число дивизий с 21 до 67, не считая создания двух бригад.

Гитлер устроил так, что выход из Лиги Наций совпал по времени с роспуском рейхстага. Выборы были организованы по единому списку, что должно было служить подтверждением всенародной поддержки его политики. 92 % немцев проголосовали за него.

Стремление Гитлера лично заниматься вопросами внешней политики особенно ярко проявилось в отношении Польши. В его программных текстах Польша вообще не упоминалась, однако вскоре после получения поста канцлера он обратил на эту страну особое внимание, подогреваемый слухами о том, что там якобы готовится превентивная война против Германии. Судьба Польши с 1925 года находилась в руках маршала Пилсудского, строившего внешнюю политику на системе традиционной безопасности, конкретным выражением которой был альянс с Францией, заключенный в 1921 году. Однако после того как контакты Папена и Даладье, а также переговоры о четырехстороннем пакте поставили на повестку дня вопрос о возможном пересмотре восточных границ Германии, Пилсудский счел, что настала пора проявить больше независимости. 25 июля 1925 года он заключил с СССР договор о ненападении. Пилсудский гораздо больше опасался немецких консерваторов, нежели «австрияка» Гитлера, «баварца» Геринга и «рейнца» Геббельса, а потому попытался войти в непосредственный контакт с новым канцлером. Польский посол в Берлине Альфред Высоцкий добился встречи с Гитлером в начале мая; впоследствии он сам и его преемник Юзеф Липский четырежды виделись с фюрером и получили от него подтверждение того, что существующее положение дел является нестерпимым. Вражда между Германией и Польшей, подчеркнул он, есть результат умышленных действий стран-победительниц. Кроме того, фюрер настойчиво подчеркивал опасность большевизма, грозившую Европе, в том числе и Польше, и намекал, что в дальнейшем она могла бы получить компенсацию в виде литовских территорий. 13 июля 1933 года Гитлер признал «исторические права Польши на существование и будущее развитие» и выразил пожелание, что польская сторона выступит с аналогичным признанием относительно Германии.

Начиная с этого момента инициатива ведения переговоров перешла к Берлину. Новый председатель сената Данцига (немецкого города-анклава, по версальским договоренностям оказавшегося на польской территории) Герман Раушнинг получал инструкции непосредственно от Гитлера; в дальнейшем он попытался строить отношения между этим вольным городом и Польшей по модели политики добрососедства. В сентябре Геббельс и Нойрат совершили поездку в Женеву, где встречались с польским министром иностранных дел Юзефом Беком; все трое решили положить конец газетной войне, ведущейся в обеих странах, а также экономической войне, начатой Веймарской республикой. 15 ноября Гитлер и особый польский эмиссар заключили соглашение об отказе от насильственных методов и выработке двустороннего устава, регламентирующего германо-польские отношения. 26 января 1926 года был подписан пакт о ненападении сроком на 10 лет; он не исключал возможных поправок в отношении статуса вольного города Данцига или «коридора», связывающего его с Германией. Гитлеру, таким образом, удалось не только выиграть в схватке с традиционалистами из министерства иностранных дел и рейхсвера, но и ослабить связи между Польшей и Францией.

1934 год, по определению Андре Франсуа-Понсе, стал «ключевым»: в этот год был убит Рем, умер Гинденбург, австрийские нацисты (с 1926 года формально входившие в состав НСДАП) убили канцлера Дольфусса. Для Гитлера союз Германии с Австрией был главной целью, мечтой, которую он вынашивал с юности. Для ее осуществления он только поджидал удобного момента. Начиная с 1933 года регулированием отношений с Австрией в Германии занималось несколько организаций: министерство иностранных дел, бюро Розенберга, бюро Боле, бюро Риббентропа, а также австрийский отдел НСДАП. В дело постоянно вмешивались представители СА и СС, а также специальные эмиссары. Наиболее горячее участие в подготовке аншлюса принимал «инспектор по австрийским вопросам» Тео Габихт. После описанных выше событий Гитлер издал указ, по которому для въезда в Австрию требовалась виза (стоившая 1000 рейхсмарок), а также выдвинул ряд экономических ограничений. Дольфусс в ответ запретил деятельность национал-социалистов на территории Австрии. Тогда австрийцы, проживавшие в Баварии, основали Австрийский легион; австрийские нацисты предприняли ряд террористических актов и актов саботажа. Габихт был выдворен из страны и перебрался в Баварию, откуда занимался тем, что можно назвать первой «радиовойной» в истории человечества: он требовал свержения правительства Дольфусса.

Вся эта бурная деятельность вызвала недовольство Парижа, Лондона и Рима. В начале 1934 года заместитель госсекретаря Италии выступил с требованием запрета социал-демократической партии и создания государства по фашистской модели. Дольфусс издал указ о роспуске Австрийской социалистической партии, утвердил корпоративную конституцию и образовал «патриотический фронт». 17 февраля 1934 года Франция, Англия и Италия выступили с заявлением в поддержку независимости Австрии; римские протоколы легли в основу экономического сотрудничества между Италией, Венгрией и Австрией.

Первая встреча Гитлера с Муссолини состоялась в июне 1934 года и протекала в холодной обстановке. Канцлера злило, что он вынужден представляться в штатском платье, тогда как дуче блистал в военной форме. Австрийские нацисты опасались, что два диктатора организуют сговор, но ничего подобного не произошло. Слишком занятый делом Рема, Гитлер пустил остальное на самотек. В следующем месяце австрийские нацисты учинили путч, во время которого был убит Дольфусс (это случилось 25 июля 1934 года). Муссолини (у которого в это время как раз гостила фрау Дольфусс) пришел в ярость и направил к перевалу Бреннера пять дивизий. Мятеж в Австрии был быстро подавлен. Гитлеру, чтобы смягчить последствия неудачи, пришлось срочно отозвать посла в Вене Рита и заменить его фон Папеном, которому вменялось в обязанность восстановить «нормальные» отношения. Фон Папен полагал, что наилучшим путем было бы сделать Австрию «неинтересной». Фюрер публично отрекся от инициатив Габихта, а Геббельс отдал немецким газетам приказ как можно меньше писать об Австрии.

В оставшиеся месяцы 1934 года Гитлер избегал принимать решительные меры как во внутренней, так и внешней политики. Со своей стороны Геринг и руководители рейхсвера занялись усилением немецкой активности в Юго-Восточной Европе, хотя фюрера этот регион совершенно не интересовал. Он не желал портить отношения с Италией, традиционно имеющей свои интересы на Балканах. Более всего Гитлера волновал вопрос о плебисците в Саарской области, назначенном на 13 января 1935 года; он даже попытался перенести эту дату на более ранний срок, но безуспешно.

Таким образом, два первые года у власти принесли Гитлеру некоторые успехи во внешней политике: конкордат и пакт с Польшей. Однако выход из Лиги Наций, австрийские события, разрыв с Советским Союзом и пугающие меры по милитаризации страны значительно усилили изоляцию Германии. «Хоть бы этот год поскорее кончился! – жаловался Геббельс в дневнике. – Он принес нам гору забот».

1935–1936 годы: годы проб и ошибок

Не подлежит сомнению ключевая роль Гитлера в разрыве отношений с СССР и в заключении пакта с Польшей: оба этих политических шага вписываются в принцип «сообщающихся сосудов».

Решение о выходе из Лиги Наций было плодом консенсуса, достигнутого между дипломатами, военными, канцлером и даже президентом республики. Неудача с Австрией может быть отнесена на счет недостаточной координации действий многочисленных организаций, занимавшихся этим вопросом, а также отсутствием четких и ясных директив со стороны Гитлера.

Может вызвать удивление его неудача с решением другого вопроса, которому он придавал огромное значение, – сближению с Италией и Великобританией, поскольку от его решения во многом зависело осуществление его дальнейших планов. Таким образом, едва получив власть, он должен был столкнуться с неизбежным расхождением между теорией и практикой международных отношений. Существенным успехом для него стала отправка Геринга в Италию и личная встреча с Муссолини. Также Гитлер направил в Англию Розенберга и Риббентропа, а сам встречался с британским послом и лордом печати Энтони Иденом, который посетил Германию в феврале 1934 года, после чего дал интервью знаменитому английскому журналисту Ворду Прайсу.

Что касается Франции, то Гитлер не упускал ни одной возможности подчеркнуть перед ней свои мирные намерения. Известно его публичное высказывание о том, что он хотел бы быть человеком, которому поставят памятник за то, что он примирил между собой обе нации – немецкую и французскую. Мотивы подобного отношения следует искать в том факте, что Франция являлась самой сильной в военном отношении европейской державой. Гитлер наверняка отдавал себе отчет, что он вместе со своими соратниками движется по крайне узкой тропе и в любой момент может быть остановлен, как и его политика массового вооружения. Чтобы «успокоить» Францию, фюрер многократно подчеркивал, что отказывается от Эльзаса и Лотарингии и не желает, чтобы там создавались пронемецкие движения, сравнимые с движениями, возникшими в Судетской области.

Возвращение Германии Саарской области существенно изменило положение. По Версальскому договору эта территория находилась под управлением Лиги Наций в лице комиссии из пяти человек; через 15 лет судьбу области должен был решить плебисцит. Его проведение было назначено на январь 1935 года. Жителям области было предложено три варианта решения: поддержание международного режима, присоединение к Германии или присоединение к Франции. В Германии почти никто не сомневался, что население проголосует за возвращение в рейх; французское общественное мнение отнеслось к этой проблеме индифферентно, тогда как председатель комиссии Барту высказывался за сохранение статус-кво, одновременно требуя от Лиги Наций ряда гарантий на случай, если Саарская область снова станет немецкой. Часть правой и левой прессы вела кампанию против присоединения к Германии – первые из-за национализма, вторые – из-за ненависти к Гитлеру. Французская ассоциация Саара разделяла эту позицию, равно как и крупные промышленники, в том числе Франсуа де Вендель. На то, что положение останется прежним, никто особенно не рассчитывал.

В октябре 1934 года Барту был убит. Его сменил Лаваль, убежденный, что область должна быть возвращена Германии. Одновременно он заверял совет министров и комиссию по иностранным делам палаты, что останется верен политике своего предшественника. В начале декабря собрался совет Лиги Наций, принявший франко-британское предложение о том, что за проведением плебисцита будет наблюдать контингент международной полиции.

В самой Саарской области все политические партии образовали единый фронт под руководством промышленника Рехлинга. Приход к власти Гитлера взволновал католиков, социалистов и коммунистов. Геббельс предпринял широкую пропагандистскую кампанию, неожиданно обретя сторонников среди церковных деятелей, с пылом бросившихся на защиту «народного дела». (Есть сведения, что один из чиновников министерства информации и пропаганды, занимавшийся этим вопросом, заявил: «Если бы только попы знали, за кого призывают свою паству голосовать…») Очевидно, принес свои плоды и конкордат с Римом. 13 января 1935 года прошел плебисцит. Из 528 053 человек, принявших участие в голосовании, 2124 высказались за присоединение к Франции, 46 613 – за сохранение статус-кво, 477 119, или 90 %,– за возвращение в Германию. 17 января совет Лиги Наций объявил дату восстановления германского суверенитета на этой территории – 1 марта 1935 года. В тот день, когда было принято это решение, Лаваль принял к сведению слова Гитлера, произнесенные четырьмя днями раньше, относительно того, что у Германии нет никаких территориальных претензий к Франции. Вскоре после этого, 18 февраля, в Неаполе был подписан договор, утвердивший результаты ранее проводившихся переговоров о том, что Германия выкупает угольные шахты в Саарской области.

Чтобы не испортить впечатление от саарского плебисцита, было решено на некоторое время притормозить гонку вооружений. Поскольку с Саарской областью вопрос благополучно разрешился, Гитлер вознамерился сделать следующий шаг. Перевооружение, начатое еще при Шлейхере и пошедшее ускоренными темпами после 1933 года, приобретало собственную динамику развития, которую стоило все больших трудов синхронизировать с данными внешней политики.

Франсуа-Понсе, чье беспокойство по мере наблюдений за происходящим неуклонно возрастало, поставил в известность Париж. Больше всего он боялся, что Гитлеру удастся поломать франко-британский союз. Весной 1934 года Розенберг, Риббентроп и Гитлер попытались предложить англичанам, чтобы немецкий воздушный флот составлял половину от масштабов британского и французского, однако события июня и июля 1934 года – убийства Рема и Дольфусса – сорвали эти переговоры.

Вскоре после саарского плебисцита, 4 февраля 1935 года, послы Франции и Англии – Франсуа-Понсе и Фиппс – передали Гитлеру на рассмотрение совместный проект полного разоружения, предусматривающий воздушную конвенцию, а также содержащий предложение о «восточном Локарно». Фюрер отнесся к плану «с симпатией», однако пустился в длинный монолог о своих уступках по вопросу Эльзаса и Лотарингии, после чего добавил, что он также не намерен подвергать пересмотру зону демилитаризации. «Однако, если Германию спровоцируют, – добавил он, – мы будем готовы в один прекрасный день от нее освободиться».

Месяцем позже, 4 марта, британское правительство, явно обеспокоенное тем оборотом, какой принимали события в Германии, опубликовало «белую книгу» с разоблачениями немецкой милитаризации, в том числе роста военных расходов. Одновременно французское правительство предложило проект закона о восстановлении двухлетнего срока военной службы (вместо полуторалетнего) – с целью покрытия дефицита личного состава армии. Возможно, это решение стало тем самым предлогом, которого так ждали в Германии, чтобы публично объявить о гонке вооружений. Во всяком случае, Гитлер, сказавшись расстроенным, удалился для размышлений в Берхтесгаден. 10 марта Геринг, желая проверить реакцию демократических режимов, обнародовал информацию о существовании немецкого военно-воздушного флота, созданного с оборонительной целью. Рейх к этому времени располагал 2500 летательных аппаратов различного типа, из которых 800 в случае необходимости могли быть использованы немедленно. Сообщение было сделано с согласия Бломберга, который 26 февраля отдал приказ о постепенном «снятии камуфляжа» с немецкого военно-воздушного флота.

Поскольку никакой заметной реакции не последовало, 16 марта фюрер распорядился о подготовке «закона о создании вермахта» в составе 36 дивизий (без учета морских сил и авиации) и обязательной военной службе. Этот шаг означал одобрение планов генерала Бека, подписанных 6 марта. Еще в декабре 1933 года Бек требовал введения всеобщей воинской повинности начиная с осени 1934 года. Единственным, что вызвало разногласия между канцлером и президентом Третьего рейха и его генералами Фритшем и Беком, стал вопрос о «театральном» характере заявления. Генералы склонялись к более скромной тактике; Бломберг вообще не советовал ни о чем не сообщать открыто, поскольку это было чревато большим риском.

Париж, Лондон и Рим прислали ноты протеста. Как записал в дневнике Геббельс, председатель французского совета Фланден выступил с «провокационной речью», в которой извлек на свет «старую ложь о вине немцев в развязывании войны. Уму непостижимо. Пусть себе кипятятся. Мы вооружаемся». Что касается англичан, этих «вечных миротворцев, то они решили не отменять давно запланированный визит в Берлин сэра Джона Саймона и Энтони Идена». По пути они заехали в Париж, где дали принципиальное согласие на англо-франко-итальянскую встречу в Стреза, дабы выступить против Германии единым фронтом. Однако, как отмечал Жан-Батист Дюрозель, «никакого единого фронта не существовало».

Возможно, эта неудача объяснялась «магической силой» фюрера, проявленной им во время переговоров с англичанами. Переводчик Пауль Шмидт, для которого это был первый опыт работы с Гитлером, оставил весьма красочное описание этой встречи. Первое, что удивило Шмидта, – это небольшой рост Гитлера; по фотографиям он представлял его себе более высоким (известный трюк: государственных деятелей и звезд намеренно снимают с низкого ракурса). Живые впечатления переводчика для нас – чрезвычайно ценный материал, ибо они позволяют понять, почему современники Гитлера, лично встречавшиеся с ним, часто были не в состоянии правильно оценить его намерения. Как отмечал Франсуа-Понсе, на переговорах с зарубежными дипломатами и государственными деятелями фюрер вел себя крайне любезно, редко повышая голос. Он ничем не напоминал демагога, размахивающего руками и орущего в микрофон, искажавший и усиливавший его голос. Для собеседников это было приятным сюрпризом, что также имело свои последствия.

Разговаривая с британскими эмиссарами, Гитлер держался уверенно, выражался четко и ясно. Не пользовался никакими записями. Одним словом, вел себя «как человек, защищавший свои убеждения с умом и ловкостью, не нарушая принятого на встречах такого рода этикета, как будто практиковался в этом на протяжении долгих лет». От предшественников, с которыми Шмидту приходилось ранее работать, Гитлера отличала, пожалуй, только склонность к произнесению длинных монологов. Поскольку его высказывания нужно было еще переводить, лорду Саймону и Энтони Идену оставалось не так много времени для изложения собственной точки зрения.

Портрет Гитлера в роли государственного деятеля показывает, насколько тщательно он готовился к содержательной стороне переговоров. Кроме того, он старательно отрабатывал свой «имидж», памятуя о том, что должен произвести на собеседников благоприятное впечатление. Поведение лидеров тесно связано с той ролью, которую они играют в обществе (американцы называют это явление поведенческой ролью): человек ведет себя по-разному в зависимости от того, кем является – главой государства, министром, президентом футбольного клуба, отцом семейства и т. д. В случае Гитлера различие в поведении в зависимости от того, в какой из своих ипостасей он выступал – главы государства, партийного вождя, высшего военачальника, – особенно бросалось в глаза. Судя по всему, он придавал огромное значение ожиданиям собеседников и старался им соответствовать. Примеряя на себя одну из масок, он каждый раз превращался в другого человека, чем отчасти объясняется тот факт, что бывшие однополчане, помощники и близкие к нему люди чувствовали к нему такую привязанность: он демонстрировал им тот лик, который они хотели видеть.

Генриетта фон Ширах, дочь фотографа Гофмана, приводит в книге своих воспоминаний замечание, сделанное ее мужем Бальдуром. Оно стоит того, чтобы обратить на него внимание. Главарь гитлерюгенда, в юности совершенно завороженный фюрером и избавившийся от этого наваждения только в гораздо более зрелом возрасте, сравнивал Гитлера с Дорианом Греем. В знаменитом романе Оскара Уайльда портрет меняется с годами, стареет, несет на себе следы пороков и разгульной жизни, тогда как модель остается образцом молодости и красоты. Точно так же люди из окружения Гитлера видели в нем только те черты, которые привлекли их раньше, и не замечали – не желали замечать, – что персонаж меняется до неузнаваемости. Для многих из них он продолжал оставаться молодым пламенным революционером эпохи военных поражений и версальского «диктата»; для партийных ветеранов он оставался лидером, способным примирить самых непримиримых и указать правильный путь; для огромного числа людей он был провидцем, ожидаемым со времен правления Вильгельма, готовым повести Германию к новой славе. Если бы им, например, сказали, что он повинен в преступлениях, они ответили бы, что этого не может быть, что Гитлера обвинили несправедливо, а даже если и справедливо, значит, он совершил эти преступления во имя блага нации. Подобное восприятие, отбрасывающее любую информацию, которая может поколебать образ вождя и миссионера, для самого человека не проходит бесследно, вызывая в душе внутренние противоречия, в современной социальной психологии именуемые «когнитивным диссонансом». Мы еще вернемся к этой теме, когда будем говорить о взаимоотношениях Гитлера и немцев.

Но вернемся к переговорам с лордом Саймоном и Энтони Иденом в марте 1935 года. Бесконечный монолог канцлера был не только следствием его словесного недержания, неукротимого желания говорить и говорить, – он преследовал и тактические цели. Не зря же еще в 1920-е годы он заметил, что, готовя ту или иную речь, следует заранее предвидеть возражения оппонентов и выбить у них из-под ног почву. На сей раз он пустился в долгие рассуждения на свою излюбленную тему – опасности большевизма. Одновременно это позволило ему с ходу отмести критические замечания по поводу вооружения Германии. Действительно, эти возражения если и прозвучали, то выглядели не слишком убедительно.

Саймон задал вопрос касательно Восточного пакта между Германией, Польшей, СССР, Чехословакией, Финляндией, Эстонией, Латвией и Литвой, и тут Гитлер в первый раз позволил себе рассердиться, особенно при упоминании Литвы. Он не желает иметь ничего общего со страной, в которой третируют мемельских немцев, заявил он. Однако быстро усмирил свой гнев и привел подлинную причину своего отказа участвовать в подобном пакте: никакого согласия между большевизмом и национал-социализмом нет и быть не может. Большевики убили сотни членов его партии; во время поднятых ими мятежей гибли солдаты и гражданское население. В качестве дополнительного аргумента Гитлер упомянул и свое недоверие к коллективным договорам, которые, на его взгляд, не только не могли служить препоной к войне, но, напротив, подталкивали к войне; это был намек на отрицательную роль альянсов, заключенных перед 1914 годом, и на роль Лиги Наций.

Собеседники затронули еще один вопрос – о балканском пакте, который должен был сыграть роль щита против внешнего вмешательства; это была французская идея, направленная на то, чтобы помешать аншлюсу Австрии и ослабить влияние рейха в Юго-Восточной Европе. Гитлер заявил, что не имеет принципиальных возражений против осуществления подобного плана, однако вначале следует более четко определить понятие «невмешательства». Переводчику Паулю Шмидту вдруг показалось, что он в Женеве: он часто замечал, что, если один из делегатов говорит, что он «в принципе» за то или иное предложение, это означает, что «на практике» он против него. Так что Гитлер вполне успешно использовал один из «трюков» международной дипломатии.

Что касается Лиги Наций, то диктатор одобрял ее идеалы, но никак не соглашался с их практическими воплощениями. На следующий день, когда в беседе снова возникла тема вооружения, канцлер ответил, что нарушителем Версальского договора является отнюдь не Германия, а остальные державы, не желающие разоружаться. Он был готов обсудить вопрос о численности армии, но не вопрос об обязательной военной службе; к тому же он ставил условием, чтобы за ним признали право на паритет на суше и в воздухе с вооруженными силами наиболее сильного в военном отношении соседа. Он подтвердил свое требование располагать 36 дивизиями, в том числе дивизией СС и полицейскими соединениями, и наотрез отказался признать, что организации НСДАП носят военизированный характер. По поводу авиации он высказался весьма туманно, дав понять, что Германия уже достигла в этом отношении паритета с Великобританией, – это его замечание вынудило британский кабинет увеличить ассигнования на службу разведки. Если Советский Союз, добавил Гитлер, наращивает военно-воздушные силы, Германии не остается ничего другого, как сделать то же самое.

Угроза немецкого воздушного превосходства, страх перед бомбами, падающими на Лондон или Париж, превратились в настоящий кошмар для руководителей демократических государств Европы. Это стало одной из причин того, что Великобритания в нарушение договоренностей, достигнутых 11 апреля в Стреза, а затем на заседании Лиги Наций, всего два месяца спустя согласилась на заключение морского договора с Германией.

Во время переговоров с лордом Саймоном и Энтони Иденом Гитлер предложил ограничить размеры немецкого флота, чтобы они составляли 35 % британского. Для Великобритании, чей флот должен был защищать интересы страны на Дальнем Востоке, а также в Европе, противостоя итальянской и немецкой диктатурам, было предпочтительнее хотя бы на несколько лет связать Германии руки, чем позволить ей бесконтрольно вооружаться; именно это и стало причиной «предательства» единого фронта, обсуждавшегося в Страза, в чем потом упрекали Англию.

Впрочем, самоуверенность, которую Гитлер так старательно демонстрировал английским дипломатам в ходе переговоров, была лишь видимостью. Если верить Геббельсу, на самом деле он был крайне обеспокоен, опасаясь вооруженного вторжения. Поэтому фюрер бросил все свои силы на то, чтобы сорвать намечавшийся союз Франции и Англии, для чего требовалось договориться с англичанами. 21 мая он намеревался выступить с «речью о мире» и тем самым разрядить обстановку. В Лондон был отправлен Риббентроп, которому поручили договориться о заключении морского договора; 18 июня этот вопрос решился положительно. Вместо предусмотренных Версальским договором 144 тыс. тоннажа немецкий военный флот отныне получил право на 520 тыс. тонн и строительство крупных кораблей; впрочем, немецкие судостроительные верфи были не в состоянии столько «потянуть», о чем британцам было отлично известно. По подводным лодкам Германия получила теоретический паритет с Великобританией, но согласилась временно ограничиться 45 %. К моменту заключения договора Германия уже вела строительство 36 подлодок различного типа, общим тоннажем 14,5 тыс., что составляло две трети от упомянутых 45 %.

Высшее флотское командование (ОКМ) предпочло бы, чтобы договор о паритете был заключен с Францией, поскольку в этот момент Редер планировал начать войну не против Англии, а против Польши и Франции. Морской капитан Дениц, осенью 1935 года назначенный командиром первой подводной флотилии, думал точно так же. Тем не менее ОКМ согласилось с условиями морского договора, поскольку они предусматривали временную приостановку гонки военно-морских вооружений, а мощность судоверфей не позволяла увеличить производство. Кроме того, их порадовало признание со стороны других держав права Германии на военный паритет. Наконец, договор выводил Германию из изоляции, что тоже было воспринято благоприятно. Что касается Гитлера, то он расценивал этот договор как первый шаг к вожделенному альянсу с Великобританией. Для облегчения работы Риббентроп в следующем году получил назначение на должность посла в Лондоне. Однако, пока шли переговоры, случилось несколько событий первостепенной важности.

2 мая 1935 года Франция и Советский Союз подписали пакт о взаимопомощи. 5 декабря 1934 года произошла стычка между эфиопскими солдатами и сомалийскими частями итальянской армии, стоявшей в Огадене, на эфиопской территории, и Муссолини, державший семь из тринадцати министерских портфелей в правительстве, в том числе портфель министра колоний, решил воспользоваться инцидентом как предлогом для начала «естественной экспансии» в Африку. В январе 1935 года он информировал Лаваля, а затем и английское правительство о своих намерениях; поскольку в Стреза этот вопрос не затрагивался, он почувствовал полную свободу. Сообщение о введении в Германии обязательной воинской службы и заключение англо-немецкого морского договора подталкивали дуче к быстрым действиям, поскольку грозили образованием англо-немецкого фронта. Иден попытался удержать его, предлагая другие варианты присутствия на Черном континенте и угрожая санкциями со стороны Лиги Наций, членом которой являлась Эфиопия. Но все его усилия оказались тщетны, равно как и любые другие усилия, предпринятые под эгидой Лиги Наций. Муссолини всерьез вознамерился захватить Эфиопию. 2 октября 1935 года в своей речи перед огромной восторженной толпой он объявил, что его войска вошли в империю негуса.

В Берлине с большим интересом следили за развитием событий. 25 августа Геббельс записал в дневнике: «Это льет воду на нашу мельницу». 19 сентября: «Война неизбежна». 21-го: «Англия выступает против Италии. Бедный Муссолини! Он сам себя загнал в тупик». 23-го: «Жаль, что все так складывается. Все-таки фашизм нам гораздо ближе, чем либерализм. Но Муссолини расплачивается за унижение, которому подверг нас в прошлом году. Если бы мы были на его стороне, его положение выглядело бы совсем иначе. В конце концов, долго удерживать Австрию ему не удастся». 1 октября, во время переговоров с премьер-министром Венгрии Гембешем, Геббельс жаловался на тон итальянских газет, прекрасно понимая, что собеседник передаст его упреки Риму. 13 октября он записал: «У Муссолини не все ладно. Против него все антифашисты. Для нас это лишний повод стать на его сторону. Я отдал прессе приказание на этот счет. Иначе нам пришлось бы отсекать от себя собственную плоть. Фюрер одобряет мою новую позицию в итало-абиссинском вопросе». 19 октября: «Положение Муссолини отчаянное. Англия попытается втянуть нас в дело с санкциями. Тогда фюрер предложит выступить посредником. Если мы поведем себя достаточно хитро, все каштаны из огня будут наши. Только не надо лишних сантиментов». 23 ноября: «Фюрер волнуется по поводу Муссолини».

Даже из этих коротких цитат становится ясно, что германо-итальянские отношения отнюдь не были радужными. Есть даже сведения, что Германия поставила Абиссинии столько же техники и других материалов, сколько Италии. Смена ориентации произошла только осенью 1935 года. На место антинациста Джерутти Муссолини назначил нового посла – Аттолико. 6 января 1936 года дуче сообщил немецкому послу в Риме фон Гасселю о своем намерении сблизиться с Германией. Оба диктатора собирались использовать друг друга в качестве щита; итальянский – для завоевания империи в Африке, немецкий – для ликвидации демилитаризованной зоны в Рейнской области.

Милитаризация Рейнской области стала вторым «воскресным ударом» Гитлера – первый, как мы помним, преследовал цель восстановления обязательной военной службы. Сама идея проворачивать наиболее дерзкие акции в конце недели, когда все учреждения закрыты, родилась еще в 1923 году, во время подготовки к путчу. Оккупация Рейнской области должна рассматриваться как решительный поворот к политике подготовки к войне. Разорвав последние звенья «версальской цепи», восстановив немецкий суверенитет, сняв последние препоны на пути перевооружения, Гитлер получил полную свободу действий.

7 марта 1936 года по его приказу три батальона переправились через Рейн, имея целью добраться до Эксла-Шапели, Трира и Саарбрюке; основная часть войск оставалась на правом берегу, заняв несколько важных в стратегическом отношении мостов. Эта операция вовсе не стала таким уж сюрпризом для иностранных держав – все давно ожидали чего-то в этом роде, сомневаясь только по поводу конкретной даты.

С военной точки зрения операция была оправдана необходимостью в случае вооруженного конфликта с Францией иметь возможность выйти на рейнский рубеж; это было обязательное условие успешной обороны, хотя бы даже краткосрочной. В феврале Генеральный штаб, изучив ситуацию, пришел к выводу, что переправить железной дорогой войска, сосредоточенные на востоке демилитаризованной зоны, чтобы они успели остановить французское наступление, будет невозможно. Эти соображения отталкивались от предположения о высокой мобильности французской армии и недостаточно надежной защите немецкой границы.

Подобный конфликт мог бы иметь место как ответ на нарушение Германией Версальского договора и договора в Локарно либо в случае начала войны на востоке, в которую вмешается Франция в силу своих обязательств перед Польшей, Чехословакией и даже – после заключения франко-советского пакта – Советским Союзом. Именно последнее событие было использовано Гитлером для ликвидации последнего «белого пятна» в системе западной обороны.

С самого момента подписания франко-советского пакта Гитлер, фон Нойрат, Риббентроп и другие немецкие дипломаты без устали нападали на него, называя «грубым попранием договоренностей Локарно» и подчеркивая собственную верность этим договоренностям. Стоило французской палате ратифицировать пакт, как в Германии началось движение за оккупацию Рейнской области. Особенности этого процесса настолько любопытны, что имеет смысл остановиться на них подробнее. По настоянию Геббельса Гитлер удерживался от каких-либо шагов до ратификации пакта французским сенатом и заседанием членов совета Лиги Наций в Женеве – ему нужен был предлог юридического характера. Поскольку он хорошо понимал весь риск своей затеи, нельзя сказать, что решение далось ему без труда. Лишь 2 марта он изложил свои соображения Геббельсу и фон Папену. Момент был критический, и действовать следовало быстро. «Кто не рискует, тот не выигрывает», – заявил фюрер. Геббельс в очередной раз занес в дневник свои восторги по поводу того, что они «творят историю». На следующий день фюрер собрал в канцелярии совещание, на котором присутствовали Геринг, Бломберг, Фритш, Редер и Риббентроп. Он поставил их в известность о том, что в следующую субботу объявит рейхстагу о ремилитаризации Рейнской области, одновременно обещая иностранным державам вернуться в Лигу Наций и заключить с Францией воздушный пакт и пакт о ненападении. Таким образом он сведет к минимуму опасность немедленного нападения, разорвет немецкую изоляцию и окончательно восстановит немецкий суверенитет. Париж не сможет предпринять никаких крупномасштабных акций, Англия будет довольна, а Италия, так обманувшая их доверие, пусть обижается сколько ей угодно. Тогда же будет объявлено о роспуске рейхстага, начнется избирательная кампания, в ходе которой будет нетрудно изложить свою внешнеполитическую программу. Фритш заявил, что на подготовку акции ему нужно шесть дней. Оставалась последняя неопределенность, связанная с Женевой, – если заседание не состоится, руки у них будут связаны.

Буквально через полтора часа после совещания Гитлер принял Франсуа-Понсе. Французского посла интересовало интервью, данное Гитлером Бертрану де Жувенелю, в котором он выразил свою готовность идти на все ради улучшения франко-немецких отношений. На вопрос, что конкретно он имел в виду, Гитлер дал уклончивый ответ. «Я отметил в поведении канцлера нервозность, растерянность и очевидное замешательство», – записал дипломат. Интервью, опубликованное в «Пари-матч» 29 февраля, состоялось 21-го, то есть до ратификации сенатом франко-советского пакта; следовательно, оно уже относилось к «делам минувшим».

Днем в канцелярии состоялось еще одно совещание. Фритш доложил, что войска будут переброшены в ночь с пятницы на субботу. «Все должно быть осуществлено с максимальной быстротой и замаскировано под парад СА и Трудового фронта». Геббельс также отметил, что наибольшие сомнения в успехе предприятия высказали военные. Дата оставалась под вопросом и зависела от хода дебатов в Женеве; ее уже готовились перенести, когда на следующий день поступила новость о том, что Англия и Италия ведут переговоры с целью примирения. «Фюрер как будто ходит по горящим углям». В среду в Берлин пришло сообщение, что заседание совета в Женеве перенесено на следующий понедельник. «Это будет очень тяжело для нас, потому что они соберутся все вместе. Но, несмотря ни на что, мы переходим к активным действиям. Решение будет принято в субботу», – записал Геббельс.

Гитлер старательно готовился к выступлению в рейхстаге. Со всех сторон неслись предостережения, в первую очередь из министерства иностранных дел, где «засели одни трусы, неспособные к дерзким решениям». Фюрера больше всего тревожила возможная реакция французской стороны. Вот почему он включил в свою речь предложение о создании двух демилитаризованных зон по обе стороны от Рейна.

Речь была готова в пятницу («Она превосходна, – пишет Геббельс, – отмечена классической логикой. Произведет глубокое впечатление»), тогда же был поставлен в известность кабинет. Потрясение было всеобщим, но противоречить фюреру не осмелился никто. «Отступать поздно. Успех – в неожиданности».

На следующий день немецких журналистов перебросили – не сообщая цели путешествия – в Рейнскую область. Гитлер выступил с речью перед депутатами рейхстага, которых «забыли» ввести в курс дела, хотя накануне они побывали в гостях у Геринга, на «пивной вечеринке». Фон Нойрат доложил, что Франсуа-Понсе и Фиппс были вне себя, когда он вручил им немецкий меморандум. «Они не скрывали потрясения. Народ ликует. Все прекрасно», – записал в дневнике Геббельс. На берегах Рейна «царит всеобщее воодушевление. Франция свяжет руки Лиге Наций. Превосходно. Следовательно, та не сможет ничего предпринять». Благодаря телефонной прослушке немецкое руководство знало, что «все дипломаты озадачены. Мир принадлежит смелым. Фюрер чрезвычайно доволен. Англия ведет себя пассивно. Франция не решится действовать в одиночку, Италия переживает разочарование, Америка вообще не интересуется этим вопросом. И мы получили суверенитет в нашей собственной стране». На послезавтра, пишет далее Геббельс, назначена операция в Рейнской области, и эта дата совпадает с днем памяти погибших в мировой войне: «Как и в прошлом году, праздник пройдет под знаком свободы. Герои погибли не зря».

Немецкие войска получили приказ при малейшей активности со стороны Франции вести оборонительные бои и держать линию Рер-Рейн – Черный Лес. Французское правительство, получавшее информацию сразу по нескольким каналам, могло быть почти уверено, что Гитлер попытается захватить эту территорию, однако до вечера 6 марта оно не имело точных сведений о начале операции и планах ее проведения. Существует несколько причин, объясняющих, почему оно ничем не ответило на предпринятый Гитлером шаг, и многие историки посвятили их анализу отдельные исследования. Мы же здесь лишь напомним, что самым серьезным следствием подобного бездействия стала утрата доверия к Франции со стороны ее друзей и союзников в Чехословакии, Югославии и Румынии. Кто теперь мог помешать Германии распространить свое влияние к юго-востоку Европы? Геринг, как уже упоминалось, проявлял большой интерес к этому региону и даже воспользовался свадебным путешествием со своей новой женой, актрисой Эммой Зоннеман, чтобы возобновить полезные связи и контакты. Хуже того, неизмеримо вырос престиж Гитлера – не только в глазах немцев (среди которых понемногу начали раздаваться и недовольные голоса), но и в глазах авторитарных или диктаторских режимов Польши и Венгрии, а также в глазах движений, родственных нацизму, в Великобритании, Бельгии и даже в самой Франции, не говоря уже об австрийских национал-социалистах.

Муссолини вначале реагировал на случившееся довольно кисло, поскольку обещание Германии снова вступить в Лигу Наций подрывало его собственную игру, основанную на угрозе выхода из этой международной организации в случае применения санкций по поводу Эфиопии. Несмотря на обещания не присоединяться к возможным санкциям против Германии, сделанные 22 февраля и 9 марта, Италия поддержала решение Женевы, принятое 19 марта. Из Берлина раздались голоса протеста, и Муссолини приказал своему министру иностранных дел затаиться в молчании. В мае, после завоевания и аннексии Эфиопии, дуче снова пошел на сближение с Германией. Итальянские дипломаты, пользовавшиеся высокой репутацией в демократических странах, так же как римский представитель в Лиге наций, были отозваны. В июне Муссолини назначил на пост министра иностранных дел своего зятя графа Чано.

11 июля Германия заключила договор о признании суверенитета с Австрией. Путь к достижению согласия между Италией и Третьим рейхом был открыт. Германия и Австрия взяли на себя обязательство избегать вмешательства во внутренние дела друг друга, однако Вене волей-неволей приходилось помнить о том, что Австрия – как и было записано в конституции страны – является «немецким государством». После подписания договора на свободу вышли многие нацисты, партия которых возобновила свою деятельность. Это был первый шаг к превращению Австрии в сателлита Германии; сам аншлюс уже представлялся неизбежным, вопрос заключался лишь в сроках.

Наиболее существенным следствием всего «рейнского дела» был, вне сомнения, тот эффект, который оно произвело на самого Гитлера: успех предприятия внушил ему уверенность в правоте собственной миссии. 14 марта, то есть неделю спустя, он произнес ставшие знаменитыми слова: «Я продвигаюсь по пути, указанному мне Провидением, с уверенностью лунатика». В июле фюрер снова заговорил о своем даре ясновидения и о своих пророческих снах. В сентября, на съезде в Нюрнберге, он упоминал о мистических связях, скреплявших его с немецким народом: «Это чудо нашего времени, что вы меня нашли, выбрали из миллионов и миллионов других людей. А то, что я нашел вас, – это счастье Германии». (Именно на основании подобных высказываний Бинион пришел к заключению о том, что Гитлер отождествлял себя с Германией.)

Еще одним подтверждением того, что Гитлер в этот период осознал величие своей миссии, служит принятие на том же съезде, в сентябре 1936 года, Четырехлетнего плана, основные цели которого были вполне осуществимы. Летом в Берлине с огромным успехом прошли Олимпийские игры, и Лени Рифеншталь (автор снятого в 1934 году фильма о Нюрнбергском съезде, озаглавленного «Триумф воли») представила публике свою бесспорно талантливую ленту об этом спортивном празднике. Восторженные отзывы и похвалы лились рекой. Судя по всему, 1936 год стал поворотным моментом в мироощущении Гитлера, окончательно впавшего в гигантоманию.

7 марта, выступая в рейхстаге, он впервые заговорил перед широкой аудиторией о проблеме колоний. С одной стороны, это был тактический ход, направленный на ускорение хода переговоров с Англией, с другой – уступка «империалистам Вильгельмовой эпохи» (во всяком случае, именно такова трактовка большинства историков). С определенностью можно утверждать только одно: начиная с этого времени при каждом очередном кризисе непременно всплывала тема колониальных завоеваний.

1936-й стал также годом возникновения нового очага международной напряженности, которым Гитлер воспользовался для продвижения собственных пешек на мировой шахматной доске. К Германии с просьбой о помощи обратился генерал Франко (возглавивший мятеж против республиканцев), желавший получить самолеты для доставки войск из Африки в метрополию. Прибывшие в Берлин два его представителя обратились в министерство иностранных дел, но не нашли там отклика – немцы не торопились вмешиваться в дела Испании. Ни гауляйтер Боле, ни его шеф Рудольф Гесс не могли взять на себя смелость принятия решения. Тогда эмиссары отправились в Байройт, где в то время находился Гитлер, почтивший своим присутствием премьеру оперы Вагнера. Около десяти часов вечера он принял испанских посланцев. Благодаря дипломатическим каналам фюрер представлял себе трудности, с которыми столкнулись мятежники в Испании. Он произнес длинный монолог, в котором похвалил доблесть Испании, никогда не воевавшей с Германией, а теперь оказавшейся перед угрозой коммунизма. Следовательно, сделал он вывод, необходимо поддержать националистов. Затем фюрер вызвал к себе Геринга и Бломберга, также находившихся в Байройте. При встрече присутствовал и некий капитан Купет, а вот адмирала Канариса, возглавлявшего службу разведки рейха, на ней было, хотя долгое время историки считали, что он тоже присутствовал, поскольку именно он поддерживал связи с Испанским военным союзом.

Геринг поначалу воспротивился посылке самолетов Франко. Еще год назад он начал вести переговоры с законным испанским правительством по поводу создания системы взаимообменов – оружие на сырьевые ресурсы. Но он быстро сменил свою точку зрения, особенно когда эмиссары нарисовали перед ним радужную картину будущих перспектив сотрудничества с Франко. В конце концов Гитлер поручил ему организовать отправку самолетов мятежникам. На следующий день министр авиации вызвал в Байройт своего секретаря Мильха, и в Севилью направились 20 «Юнкерсов-52» (именно на таких летал фюрер) и, в качестве сопровождения, шесть истребителей «Хейнкель-51»; на всем пути следования за их движением следили с моря, с кораблей, оборудованных противовоздушными пушками. Для маскировки будущих обменных операций в Испании была создана Испано-марокканская транспортная компания, а в Берлине – компания РОВАК.

Принимая решение оказать помощь Франко, Гитлер вовсе не надеялся на быструю победу мятежников. Он хотел помешать блоку Народного фронта от Франции до Африки. Первая часть составленного им Четырехлетнего плана отражала то же самое маниакальное стремление противостоять большевизму.

Наступила осень, но до конца года в области немецкой внешней политики должно было произойти еще много событий. Помощь франкистской Испании была только первым шагом; следовало объединить между собой все страны, враждебно настроенные к большевизму, и создать антикоминтерновский пакт с участием Японии. Первая инициатива в этом направлении была предпринята фюрером еще в 1933 году, когда он выразил готовность признать Маньчжоу-Го (марионеточное государство, созданное Японией в 1931 году после стычки под Мукденом; в 1932 году Лига Наций сурово осудила Японию). Однако тогда он столкнулся с выраженным недовольством министерства иностранных дел, традиционно сочувствовавшего Китаю, а также с противостоянием рейхсвера и представителей экономических кругов. Нойрат, Бломберг, Шахт, Крупп фон Болен и даже Геринг – то есть все те, кто имел отношение к поставкам оружия и был заинтересован в сохранении хороших отношений с Китаем, воспротивились резкой смене политики на Дальнем Востоке.

Поэтому Гитлеру пришлось искать себе в Германии других помощников для осуществления этих планов. И он нашел их в лице ярого антикоммуниста Альфреда Розенберга и Риббентропа, сумевшего заручиться поддержкой военно-морских сил. Был призван крупный производитель оружия доктор Фридрих Вильгельм Гак, уже выполнявший посредническую миссию между авиационными заводами «Хенкель» и японским флотом; ему было поручено возобновить контакты с японскими партнерами. Однако японское адмиралтейство колебалось, несмотря на трудности в отношениях с Англией и США, не желавших признавать за Японией права на военно-морской паритет с демократическими державами. Зато немецкое предложение показалось привлекательным сухопутной армии микадо. Японский военный атташе в Берлине Хироши Ошима, явный германофил, связался с Гаком. Именно через него шла информация к Риббентропу, Бломбергу и главе контрразведки адмиралу Канарису. Связником между Гаком, японцами и заинтересованными в заключении договоренностей немцами стал сотрудник бюро Риббентропа Герман Роймер. Антикоминтерновский пакт был в общем и целом составлен уже к концу 1935 года; в январе 1936-го Гак отправился в Японию, чтобы информировать японское правительство. Оно благосклонно отнеслось к идее посредничества Германии в решении китайского вопроса, чем рассеяло сомнения немецких генералов относительно сближения с Японией. Подписание пакта задержалось из-за антиправительственного путча – неудавшегося – молодых японских офицеров в феврале 1936 года и общего развития международной обстановки, однако заключение франко-советского договора и события в Испании привели обе стороны к стремлению наполнить его содержанием, явно указывающим на создание настоящего военно-оборонительного союза; с этой целью к тексту пакта было добавлено несколько секретных статей. Одновременно велись переговоры с Китаем о предоставлении кредита – во многом ради успокоения МИД и вермахта. Антикоминтерновский пакт (название было придумано в министерстве пропаганды) был подписан 25 ноября 1936 года.

В июле 1937 года, после инцидента на мосту Марко Поло, вспыхнула китайско-японская война, вынудившая рейх, нимало не преуспевший в роли посредника между двумя странами, отказаться от своей двойственной политики на Дальнем Востоке. Летом 1938 года немецкие военные советники были отозваны из Китая; государство Маньчжоу-Го получило официальное признание. Поведение Японии по отношению к Китаю бросало вызов не только СССР, но и США, и европейским колониальным державам, что как нельзя больше устраивало «ревизионистов» в Берлине и в Риме.

Действительно, 6 ноября 1937 года к пакту присоединилась и Италия. Этот шаг означал конец политики «решающего веса» в сохранении равновесия сил в Европе, на которую претендовал Муссолини и которую сам же разрушил оккупацией Эфиопии. Провозглашение короля Италии императором Абиссинии в мае 1936 года имело целью предоставить Италии преимущество в Средиземном море, что никак не устраивало Францию и Англию. Поэтому Муссолини торопился укрепить связи с Германией и настоял, чтобы в Берлин пригласили его нового министра иностранных дел Чано. Поскольку реакция Берлина оказалась скорее прохладной, он заподозрил, что готовится англо-немецкое соглашение; Нойрат дал понять Риму, что признание или непризнание итальянской политики в Абиссинии будет зависеть от предоставления Германии гарантий на получение концессий в этой стране, от выработки единой позиции по Балканам и от поддержки колониальных планов Германии.

Подготовив таким образом почву, Чано мог отправляться в Германию для подписания протокола с Нойратом, что и имело место 23 октября 1936 года. Там же он провел переговоры с Гитлером. Текст протокола показывает, что ни та ни другая сторона пока не хотели связывать себе руки ни на Балканах, ни в Австрии. Дело ограничилось соглашением о намерениях. Несколькими днями позже, 1 ноября, Муссолини заговорил о создании оси Рим – Берлин – насколько можно судить, без консультаций с Германией. Не исключено, что причиной этого послужило то, что в немецкой прессе гораздо больше внимания уделялось назначению Геринга на пост руководителя Четырехлетнего плана, нежели визиту Чано или возведению Абиссинии в ранг империи.

Еще больше неясности в итальянский вопрос внесла публикация тронной речи нового короля Англии Эдуарда VIII. Во всяком случае, Гитлер в этот момент даже не рассматривал создание оси в качестве альтернативы альянсу с Англией; эта ось оставалась для него лишь средством усиления давления для осуществления колониальных устремлений. Однако сближение с Великобританией затягивалось. 13 ноября во время встречи с Геббельсом фюрер жаловался на нерешительность англичан, утверждая что британскому правительству изменяет инстинкт. С руководством Италии дело обстояло не в пример лучше. Кроме того, Чано, вопреки опасениям, произвел на него самое благоприятное впечатление. Ради усиления своего влияния в Берлине дуче направил туда Ренцетти, назначив его генеральным консулом. Этот человек хорошо говорил по-немецки, в отличие от посла Аттолико, с которым, по словам Геббельса, «ничего нельзя было поделать».

Сдвинуть дело с мертвой точки не помогли ни «ухаживания» Гитлера за «осторожной Британией» в лице бывшего министра авиации Его Величества лорда Лондондерри, ни состоявшийся в Оберзальцберге «вечер фронтовых воспоминаний» двух ветеранов прошлой войны – бывшего премьер-министра Англии Ллойд Джорджа и бывшего капрала. Все, что удалось Гитлеру, это очаровать Ллойд Джорджа, который приехал в Германию с вполне определенной целью – ознакомиться с социальной политикой Третьего рейха и мерами, предпринимаемыми против безработицы.

В общем и целом, несмотря на «английскую сдержанность», нацисты, как отмечал Геббельс, могли гордиться итогами 1936 года. Они проверили реакцию демократических стран и значительно продвинулись вперед в борьбе с большевизмом, а также израсходовали «баснословные деньги» на перевооружение, чтобы быть готовыми к 1938 году. Этапами на пути к достижению этой цели стали оккупация Рейнской области, помощь Испании, Антикоминтерновский пакт и поддержка Италии. Наступал 1937 год. Что он должен был принести с собой, чтобы рейх смог развязать себе руки и обратить свои взоры на восток?

1937–1938 годы: выжидание и этническая экспансия

30 января 1937 года, ровно через четыре года после своего прихода к власти, Гитлер объявил, что время сюрпризов миновало. Действительно, на протяжении следующего года во внешней политике Германии не случилось ничего неожиданного.

Фюрер в основном занимался грандиозными преобразованиями в Берлине, Мюнхене и Нюрнберге. Он принял у себя огромное число высокопоставленных иностранных представителей – бывшего главу партии лейбористов Лэнсбери, герцога Виндзорского (он же бывший король Эдуард VIII, отрекшийся от престола) с супругой, агу-Хана, вождя английских фашистов сэра Освальда Мосли (его свадьбу с Дианой Митфорд праздновали в доме Геббельса), наконец, бывшего вице-короля Индии и хранителя королевской печати лорда Галифакса.

Событием года стала Всемирная Парижская выставка, открывшаяся в конце мая; немецкий павильон, воздвигнутый Шпеером, находился точно напротив павильона Советского Союза. На церемонии открытия Германию представлял Шахт. Геринг, несмотря на занятость в связи с руководством Четырехлетним планом, продолжал свою дипломатическую деятельность и посетил Италию, Польшу и страны Юго-Восточной Европы. Кроме того, он принимал у себя, в роскошном имении Каринхалл, заграничных гостей высокого ранга. Нойрат также совершил несколько зарубежных поездок.

Риббентроп, назначенный послом в Лондон, устроил по случаю коронации короля Георга VI торжественный прием в заново отстроенной резиденции. Среди приглашенных были брат короля герцог Кентский с супругой, министр финансов Невилл Чемберлен, министр иностранных дел Энтони Иден, хранитель печати лорд Галифакс, министр обороны Дафф Купер, государственный секретарь по международным вопросам Ванситтарт, а также несколько французов – министр иностранных дел Ивон Дельбо и начальник Генерального штаба армии генерал Гамелен. На этом вечере (как и некоторое время спустя в Париже, в рамках Недели культуры) была представлена великолепная музыкальная программа, что должно было напомнить присутствующим о «вечной Германии» – стране музыки и искусств – и заставить их забыть о возможных упреках в адрес Третьего рейха.

В центре международных событий года были Гражданская война в Испании, японская агрессия в Китае и громкие судебные процессы в Советском Союзе. С точки зрения Гитлера и его министра пропаганды, организация этих процессов являлась свидетельством безумия Сталина, которого они называли «человеком с больным мозгом». «Мы хотим оградить Европу от этой чумы, – восклицал Геббельс. – Европа, проснись!»

Однако ни англичане, ни тем более французы не желали ничего замечать, хотя сами, как утверждал Геббельс, находились под угрозой большевизма. Только газетный магнат Ротермер выступал за англо-германский альянс, от которого, несмотря ни на что, как это многократно подчеркивал Геббельс, обе страны были весьма далеки. Кого следовало в этом винить? С одной стороны, Энтони Идена, эту «раковую опухоль» европейской политики; с другой – посла Риббентропа, выскочку и сноба, который громоздил в Лондоне ошибку на ошибке и к тому же дурно информировал фюрера.

В январе Гитлер высказался в том смысле, что у него впереди еще шесть лет. 23 февраля он предсказал, что мировая война разразится через шесть лет; за пятнадцать лет он обещал ликвидировать последствия Вестфальского мира. 13 марта он заговорил о крутом повороте в дипломатии. Разве не Муссолини – единственный, на кого можно реально рассчитывать? Ему следовало оказать царский прием. И приезд дуче, тщательно организованный Геббельсом, действительно превратился в триумфальное празднество. Результаты не заставили себя ждать. В ноябре 1937 года Италия примкнула к Антикоминтерновскому пакту, а в декабре вышла из Лиги Наций; отныне немецкая пресса говорила исключительно о Женевском соглашении.

Весьма туманные заявления лорда Галифакса о «всеобщем урегулировании» в Европе, в рамках которого можно было бы также обсудить колониальные притязания Германии, были восприняты нацистскими главарями как ловкий ход, имевший целью вернуть Германию в Лигу Наций и принудить к разоружению. «Мы принципиально стремимся к тому, чтобы становиться все сильнее и сильнее, – записал Геббельс. – Заграница должна научиться нас уважать».

Во время совещания в канцелярии 5 ноября 1937 года Гитлер изложил армейским руководителям (фон Бломбергу, фон Фритшу, Герингу и Редеру), а также Нойрату свою оценку международного положения и перечень необходимых мер. Официального протокола этого заседания не существует, сохранился лишь протокол, составленный несколько дней спустя на основе личных записей заместителя представителя армии при Гитлере полковника Хоссбаха. Этот документ содержит лишь конспективное изложение длинной речи фюрера и выступлений участников встречи. На Нюрнбергском процессе он стал одним из ключевых материалов обвинения.

Главной темой совещания стали нехватка сырьевых ресурсов и соперничество между разными службами вермахта, каждая из которых стремилась отхватить себе львиную долю общего пирога. Бломберг ждал от Гитлера полной ясности в решении этого вопроса. Однако, вместо того чтобы остановиться на указанных проблемах, Гитлер пустился в бесконечный монолог о целях дипломатии рейха и, вспомнив свои излюбленные темы – автаркию, международную торговлю, нехватку жизненного пространства, – заговорил о шансах на успех экспансионистской политики. Как и в начале 1920-х годов, он назвал «двух непримиримых врагов Германии – Англию и Францию, для которых присутствие могучего немецкого колосса в центре Европы подобно ране в боку». Однако по причине трудностей, связанных с проведением колониальной политики, неудач на Дальнем Востоке и трений с Италией на Средиземном море, вызванным войной в Испании, Англия не захочет вступать в вооруженный конфликт с Германией. Что касается Франции, то она, слишком занятая устранением внутренних неурядиц, ничего не станет предпринимать без своей соседки за Ла-Маншем. Решение всех этих проблем возможно только с применением силы. Когда и каким образом должна действовать Германия? Гитлер наметил три возможных сценария.

По первому следовало подождать до 1943–1945 годов: «после этого любые перемены будут нам во вред», так как немецкое могущество ослабнет, продовольственный кризис усилится, нацистские вожди постареют, тогда как другие страны окрепнут. Таким образом, фюрер полагал – если будет жив – полностью решить проблему жизненного пространства «самое позднее в 1943–1945 годах».

Удобным предлогом мог послужить острый внутренний кризис во Франции, что помешает французской армии вмешаться в ход событий. Тогда настанет пора «выступить против Чехословакии». Если Франция ввяжется в войну против другого государства и, следовательно, не сможет выступить против Германии, тогда нужно будет «одним ударом добить Чехословакию и Австрию, тем самым обезопасив себя от флангового удара, если мы двинемся на запад».

Согласно все тому же протоколу Хоссбаха, фюрер придерживался мнения, что Англия и Франция уже «тайно вычеркнули Чехословакию из всех списков и смирились с мыслью, что рано или поздно этот вопрос будет решен с помощью Германии». Что касается Италии, то она не станет протестовать против вторжения в Чехословакию; напротив, «предвидеть, как она будет реагировать по отношению к Австрии», пока невозможно – все будет зависеть от того, как долго продержится дуче. В отношении Польши и Советского Союза «решающее значение будет иметь стремительность наших действий и эффект неожиданности».

Третий сценарий имел наибольшее количество шансов осуществиться в ближайшем будущем с учетом напряженности в Средиземноморском регионе, и Гитлер был готов уже начиная со следующего года использовать его в полном объеме. Гражданская война в Испании, полагал он, продлится еще три года, и в интересах Германии, чтобы она длилась как можно дольше. Он считал возможным развязывание англо-итало-французской войны и надеялся воспользоваться ею как предлогом для «молниеносного» нападения на Чехословакию.

Генералы Бломберг и Фритш предостерегли его против вероятного союза двух демократических государств против Германии. Фритш также высказал сомнение в том, что Франция останется безучастной в случае войны с Италией; Бломберг напомнил о существовании мощных заграждений на чехословацкой границе, а Фритш потребовал провести их экспертную оценку. С учетом обстоятельств шеф армии даже согласился отказаться от запланированного отпуска, но Гитлер успокоил его, уточнив, что война начнется не завтра – этого события придется подождать до лета 1938 года.

По своему обыкновению, канцлер ловко избежал необходимости вмешиваться в спор между представителями разных родов войск, посвятив их представителей в свои планы, поданные в качестве гипотез. Тем не менее ему удалось посеять сомнения в сути своих намерений. Нойрат даже попросил освободить его от занимаемой должности, на что Гитлер ответил отказом. Со своей стороны, Бломберг, с июня работавший над так называемой зеленой директивой, имевшей оборонительный характер, 21 декабря внес в нее изменения, предполагавшие наступательные действия в Чехословакии. Делал он это с одобрения фюрера и с учетом замечаний, высказанных генералами и Нойратом, с тем чтобы максимально снизить западную угрозу.

Итак, 1937 год не принес альянса с Великобританией, и Гитлер встал перед необходимостью изменения первоначальных планов. В 1934 году он уже говорил о том, что могут понадобиться «короткие и решительные удары на западе», прежде чем можно будет повернуться на восток. В этой перспективе следовало прежде всего обеспечить безопасность флангов на юго-востоке, убрав с карты мира Чехословакию и Австрию. Преимуществом этих действий было бы то, что их можно было предпринять под предлогом проведения «антиверсальской» политики, заодно объединив всех немцев под крылом «великого рейха», как и провозглашала программа НСДАП. Гитлер мог рассчитывать на поддержку элит и немецкого народа. Момент казался самым подходящим, поскольку Франция и Великобритания еще не успели далеко продвинуться по пути перевооружения. К тому же общественное мнение в этих странах, настроенное пацифистски, сводило к минимуму вероятность того, что они возьмут на себя инициативу развязывания войны. Прочими благоприятными факторами были: Гражданская война в Испании и Антикоминтерновский пакт (хотя он так и не превратился в трехстороннее соглашение по причине расплывчатости формулировок и неприсоединения Италии к секретным статьям).

Таким образом, Гитлер был готов действовать, едва подвернется возможность. И она подвернулась – раньше, чем он думал, и совершенно неожиданная. Геринг и Геббельс неустанно трудились в Австрии, превращая обстановку в стране во взрывоопасную. Здесь велась оголтелая нацистская пропаганда, а созданное туристическое бюро быстро обрело черты «германского центра».

В июле 1937 года Вильгельм Кепплер – доверенное лицо крупных промышленников и советник Гитлера по экономическим вопросам – был назначен координатором НСДАП для проведения любых акций в поддержку аншлюса. Это назначение красноречиво свидетельствовало о том, что экономические интересы начинают играть не меньшую роль, чем соображения стратегического и государственного характера. Германия страдала от нехватки сырья и валюты, тогда как австрийский потенциал представлял многочисленные выгоды: золотовалютный запас в размере 400 млн шиллингов; 600 тыс. безработных, в том числе тысячи высококвалифицированных рабочих (в Германии уже ощущался дефицит рабочей силы); природные ресурсы (железорудные минералы, древесина, нефть, марганец); значительные по мощности гидростанции.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Геринг проявлял к Австрии столь пристальный интерес. 11 ноября 1937 года он писал государственному секретарю по международным вопросам Гвидо Шмидту, призывая того к объединению с Германией в дипломатической, экономической и военной сферах с целью создания таможенного и валютного союза (подобный союз не смог сложиться в 1931 году из-за противодействия держав, подписавших Версальский договор). Чтобы дать повод немецкому вторжению, вернее, спровоцировать его, австрийские нацисты запланировали организацию массовых беспорядков, включая возможное убийство фон Папена – специального уполномоченного представителя рейха в Вене.

После того как был улажен конфликт между Бломбергом и Фритшем (а возможно, и с целью отвлечь общественное внимание), Гитлер при поддержке Геринга и представителей крупной тяжелой и химической промышленности счел, что пора ускорить процесс сближения обеих стран. Канцлер Австрии Шушниг, на которого все сильнее давили и внутренние, и внешние силы, решил, что у него нет иного выхода и 12 февраля 1938 года прибыл в Берхтесгаден. Чтобы придать встрече более «воинственный» вид, Гитлер пригласил на нее Кейтеля и двух мюнхенских генералов – армии и авиации – Рейхенау и Шперрле.

Фон Папен выехал в Зальцбург, где встретил Шушнига, Гвидо Шмидта и его адъютанта и сопроводил их до Бергхофа. Гитлер поджидал их у подножья лестницы. Канцлеры удалились в кабинет на втором этаже; Риббентроп, Шмидт и Папен собрались в холле на первом; генералы присутствовали только на обеде. Позже Гитлер и Шушниг спустились вниз. Австрийцы уехали поздно вечером, не оставшись на ужин.

Гитлер практически предъявил Шушнигу ультиматум: полное подстраивание Австрии под Германию, отставка начальника Генерального штаба генерала Янса, известного враждебным отношением к нацизму, обмен офицерами, оживление торгового обмена, но главное – назначение нациста Артура Зейсс-Инкварта на пост главы ведомства безопасности. Уже 15 февраля Гитлеру сообщили, что австрийцы принимают «соглашение в Берхтесгадене»; на следующий день было опубликовано заявление о новом составе австрийского правительства: Зейсс-Инкварт занял в нем пост министра внутренних дел и безопасности.

Хотя фюрер отныне пребывал в убеждении, что австрийский вопрос будет решен без применения силы, вблизи австрийской границы прошли военные учения, призванные придать весомость его угрозам. Зейсс-Инкварт сразу после своего назначения прибыл в Берлин, где получил указания непосредственно от Гитлера и Фритша. В Австрии эти события вызвали панику и массовое бегство капиталов за границу.

Последний акт драмы начался 9 марта, когда Шушниг объявил о том, что на 13-е назначено проведение плебисцита по вопросу независимости Австрии, – по его собственному признанию, он намеревался побить Гитлера его же оружием. Фюрер получил эту информацию благодаря своему эмиссару в Австрийской нацистской партии, так как австрийский канцлер поставил в известность о своей инициативе только Италию, Францию и Англию.

После этого события стали развиваться в ускоренном темпе. В военном отношении заранее ничего не было известно. Бывшая директива, именовавшаяся спецакцией Отто, была преобразована в предприятие Отто. Она не оставляла никаких сомнений относительно намерений Гитлера: «Если иных мер окажется недостаточно, я готов войти в Австрию с войсками. Все предприятие осуществляется по моему приказу. В наших интересах добиться, чтобы операция прошла мирно и с согласия населения. […] В случае сопротивления любые его попытки должны быть подавлены силой оружия без малейших колебаний».

Под «иными средствами» следовало понимать ряд ультиматумов, предъявленных Шушнигу Зейсс-Инквартом и немецким военным атташе в Вене. Геринг не отходил от телефона. Именно он принудил Шушнига вечером 11 марта подать в отставку. Австрийский президент отказался назначить Зейсс-Инкварта новым канцлером. Когда он все-таки уступил давлению, было уже слишком поздно. Нацисты заняли все ключевые посты. С подачи Геринга Зейсс-Инкварт обратился к нему с телеграммой, требуя от немецкого правительства прислать войска. Поскольку он все еще колебался, Геринг сам продиктовал ему текст телеграммы.

Утром в субботу, 12 марта, Гитлер вылетел из Берлина (Темпельхофа) в Мюнхен (Обервизенфельд), там пересел на машину и поехал в Мюльдорф-на-Инне, куда прибыл к полудню. Его уже ждали генерал фон Бок, командующий 8-й армией, наспех сформированной из стоящих в Баварии частей, и моторизованная бригада Лейбштандарте СС «Адольф Гитлер». Бок представил свой доклад: за последние два часа немецкие войска пересекли границу Австрии, где были с восторгом встречены населением, бросавшим солдатам цветы. Тогда Гитлер решил продолжить поездку до Линца. На границу, проходящую неподалеку от Браунау-на-Инне (его родного города), он приехал около трех часов дня. От Линца, где его ждал Зейсс-Инкварт, его отделяли 120 километров, и этот путь превратился в настоящее триумфальное шествие. Чтобы пробраться к зданию мэрии, с балкона которого он собирался произнести речь, ему пришлось проталкиваться сквозь плотную толпу народа. В тот вечер он решил, что не будет ограничиваться «полумерами». Немецкий государственный секретарь по вопросам внутренней политики Вильгельм Штукарт получил приказ разработать проект закона «о воссоединении Австрии с рейхом», который тут же был подписан. На 10 апреля назначили референдум. Гауляйтеру Саарской области Йозефу Бюркелю поручили заняться реорганизацией Австрийской нацистской партии; позже он стал комиссаром рейха по воссоединению – не самый удачный выбор. Таким образом, аншлюс был осуществлен «псевдозаконным захватом власти снизу» сразу в нескольких землях, «почти законным захватом власти сверху» при помощи кабинета Зейсс-Инкварта и «вмешательством извне».

14 марта Гитлер приехал в Вену. На следующий день он сказал в Хофбурге ставшие знаменитыми слова: «Как фюрер и канцлер немецкой нации и рейха, я объявляю перед историей, что моя родина вошла в немецкий рейх». Днем он посетил могилу Гели; накануне уже успел побывать на могиле своих родителей в Леондинге. Затем на Ринге – прекрасном круговом бульваре, который он полюбил с юности, – прошел парад немецких и австрийских войск. В заключение торжеств он принял кардинала Иннитцера, которому пообещал полную независимость Церкви от государства в Австрии.

«Война цветов» имела еще два последствия, одно – анекдотическое, второе – серьезное. Отныне солдатам предписывалось приветствовать фюрера гитлеровским салютом (прежнее военное приветствие сохранилось до покушения 20 июля 1944 года). Но, что более важно, триумфальный прием, оказанный Гитлеру в Австрии, окончательно убедил его в том, что он избран Провидением для того, чтобы привести немецкий народ к великому будущему.

18 марта фюрер требовал от рейхстага предоставить ему четыре года для объединения немцев внутри рейха. 10 апреля 99 % немцев и австрийцев высказались в пользу аншлюса.

Это был жирный кусок. Без всяких усилий Германия получила 83 868 квадратных километров территории и семь миллионов населения, чем с лихвой компенсировала территориальные потери, навязанные Версальским договором. Кроме того, рейх наложил лапу на золотовалютные запасы Австрии – примерно 1,4 млрд рейхсмарок (в Рейхсбанке было всего 76 млн). Это не считая железной руды Штирии и других природных ресурсов. И не говоря о стратегической важности захвата страны. На самом деле аншлюс стал отправным пунктом экспансионистской политики, направленной на восток.

Наглядным примером того, как ловко Гитлер использовал международное положение, служит тот факт, что в Париже президент совета Шотан был смещен 10 марта – по мнению фюрера, сразу после назначения. Как и в случае с оккупацией Рейнской области, все ждали реакции французов. Министр иностранных дел Ивон Дельбо уже 17 февраля, видя, что затевают немцы, призывал две великие демократии объединиться для совместных действий. Однако Иден вышел в отставку 10-го – из-за того, что Чемберлен явно стремился заключить джентльменское соглашение с Италией, а также из-за негативной реакции премьер-министра на предложение Рузвельта более активно заняться выработкой единой европейской политики. После аншлюса Франция и Великобритания протестовали каждая в одиночку. Ни о каком военном противостоянии даже не заходило речи. Между тем Франция и Чехословакия могли противопоставить 77 немецким дивизиям свои 140; однако в этих странах царило убеждение, что западные немецкие укрепрайоны отличаются особой надежностью (хотя их сооружение к этому времени еще не было закончено) и что соотношение сил не в их пользу.

Лишь 12 апреля во Франции Совет возглавил Даладье. «Он пытается управлять, но это нелегко», – записал Геббельс. Несколькими днями позже он с удовлетворением отмечал, что теперь «Тан» отзывается о Германии в гораздо более благоприятном тоне: «С финансовой точки зрения мы держим эту газету в руках». Якобы ему даже предлагали купить «Фигаро»: «Эта продажная французская пресса». Разумеется, это утверждение не соответствовало действительности, так как речь шла о ничтожной доле газет.

Все это время Гитлер продолжал использовать положение к своей выгоде, нападая на ближайшую жертву – Чехословакию. Это небольшое многонациональное государство, созданное в 1919 году, после краха австро-венгерской монархии, в 1924 и 1925 годах заключило договоры с Францией, Румынией и Югославией («Малая Антанта») в целях защиты от Венгрии. Ее отношения с Веймарской республикой были холодными, но корректными, несмотря на то что на территории Чехословакии проживало немецкое национальное меньшинство, насчитывавшее три миллиона человек. Их судьба не всегда была легкой, но Немецкая социал-демократическая партия и ряд буржуазных партий, за исключением Национальной партии национал-социалистов (ДНСАП, распущенной в конце 1933 года и замененной Патриотическим фронтом немцев Судетской области – СХФ), пытались сотрудничать с Прагой. После заключения пакта о ненападении с Польшей (1934), восстановления военной службы в Германии и заключения франко-советского пакта Чехословакия также заключила с СССР пакт, согласно которому СССР в случае агрессии должен был прийти ей на помощь при условии, что первой это сделает Франция.

В конце 1936 года Гитлер отправил двух эмиссаров к Эдварду Бенешу (президенту республики) для ведения переговоров о заключении пакта о ненападении. Бенеш проявил интерес, но при условии, что будут оставлены в действии ранее заключенные договоренности. На том дело и кончилось.

Между тем произошел раскол в рядах СХФ и была создана Партия судетских немцев (СдП), получившая на выборах две трети голосов немецкоязычного населения. Германия начала оказывать этой партии финансовую поддержку. Ее глава Конрад Хенлейн, приглашенный в Лондон, встретился с государственным секретарем по международным вопросам Ванситтартом, который пообещал ему поддержку, если тот выдвинет требование автономии. Незадолго до этого, 16 сентября, он впервые встретился с президентом Совета Годзой. Посол рейха в Праге Эйзенлор пытался оказывать умеренное влияние на чехов, но немецкая пресса начиная с августа по наущению Геббельса развязала оголтелую античехословацкую кампанию. 20 и 21 октября Геббельс записал в дневнике: «Мы будем кричать сколько потребуется, пока нас не услышат» и «Немецкие депутаты от Судетской области направили Годзе открытое письмо. Они чувствуют нашу поддержку». 9 ноября Эйзенлор попытался обсудить с Бенешем возможность modus vivendi. В беседе затрагивалась тема жалоб со стороны немецкого населения, в частности по поводу газет и тайных докладов о настроениях общественного мнения в рейхе, составляемых немецкими социал-демократами, укрывшимися в Чехословакии.

Всего десять дней спустя Хенлейн направил Гитлеру доклад, в котором жаловался на сдержанность немецкой прессы (очевидно, результат встречи Бенеша с Эйзенлором) и разоблачал происки чехов против судетских немцев. Он также просил, чтобы их судьба решалась особо, не так, как судьба других немцев, живущих за пределами Германии и в основном имевших дело с Отделом этнических немцев, возглавляемым генералом СС Лоренцом. 9 декабря Конрад Хенлейн прибыл в Берлин и объяснил в министерстве иностранных дел, что в его положении слишком часто приходится лавировать. Однако ряд событий: праздники, кризис Бломберга – Фритша и визит Шушнига на время оттеснили чехословацкий вопрос на второй план.

Гитлер вернулся в Берлин 16 февраля и принялся готовить две речи. Первую он намеревался произнести 18 марта на открытии Международной автомобильной выставки, вторую – 20 марта на заседании рейхстага. Для первой он всего лишь набросал несколько коротких заметок, зато вторую диктовал по очереди двум секретарям, которые печатали на машинке, после чего он перечитывал и правил текст. Рядом с ним неотлучно находился помощник, который в случае надобности должен был немедленно достать необходимые статистические данные и другие справочные материалы. В эти дни фюрер почти не появлялся на людях, большей частью оставаясь у себя в кабинете на втором этаже.

В рейхстаге он начал с того, что изложил итоги пяти последних лет – 30 января он не смог этого сделать из-за кризиса Бломберга – Фритша. Потом заговорил о «десяти миллионах немцев», живущих в соседних государствах, и заявил, что Германия не оставит без последствий преследования, которым они подвергаются. Это была неприкрытая угроза, и в мире ее услышали. Неслучайно новый британский посол Хендерсон в начале следующего месяца намекнул, что не исключает пересмотра Версальского договора в случае, если Германия откажется от применения оружия. Однако Гитлер, озабоченный решением австрийского вопроса, ограничился требованием предоставить судетским немцам автономию внутри Чехословакии.

Аншлюс укрепил позиции Хенлейна и его партии. 28 марта Гитлер принял его и его заместителя Карла Германа Франка в присутствии Гесса, Риббентропа и Лоренца, сказал, что хотел бы решить чехословацкий вопрос в кратчайшие сроки, и посоветовал постоянно требовать от правительства в Праге больше, чем оно может дать. 24 апреля в Карлсбаде (Карловы Вары) Хенлейн опубликовал программу из 28 пунктов, в которой требовал для живущих в Чехословакии немцев равенства в правах, учреждения автономной администрации, а также свободы называться немцем и национал-социалистом.

Как и предполагалось, чешское правительство не могло пойти на удовлетворение этих требований. С этой поры начало нарастать напряжение, особенно усилившееся после приказа о мобилизации чешской армии 20 мая 1938 года – пражские руководители поверили (ошибочно) в неминуемость немецкого нападения. Англия высказала энергичный протест, что могло быть воспринято так, будто Гитлер отказался от своих планов, испугавшись угрозы. Фюрера это взбесило. Он издал новый указ, в котором говорилось о его «необратимом решении» добиться военного раздробления Чехословакии; вермахту предписывалось прийти в состояние полной боевой готовности к 1 октября. Шеф пресс-службы канцелярии Отто Дитрих устроил своим сотрудникам разнос, поскольку, по его мнению, события в Чехословакии не получили должного освещения в газетах. «Это паршивое государство должно исчезнуть, – записал Геббельс. – Чем раньше, тем лучше». Но одновременно он с беспокойством отмечал, что Риббентроп, всеми фибрами души ненавидевший Англию, хранил твердое убеждение, что с ее стороны не последует никакой реакции; прежде всего следовало создать благоприятную ситуацию.

17 июня военный атташе в Праге, приглашенный на обед к Гитлеру, объяснил, что чехи боятся, но доверяют Парижу и Лондону. Как и Шушниг, цинично обронил Геббельс. Годза, скорее всего, согласится смириться с неизбежным, тогда как в лице Бенеша им может встретиться ярый противник. «Но у него кишка тонка, – писал Геббельс, – иначе он или объявил бы нам войну в 1933 году, или искал бы союзников. Может быть, начнет искать сейчас? Нет, ему не хватает понятливости и величия. Прага движется к своей неизбежной судьбе». Фюрер был полон решимости действовать, едва появится подходящий повод.

Единственным, что удерживало Гитлера, были незаконченные работы по сооружению укрепрайонов на западе. К тому же кризис становился слишком серьезной помехой. В стране росла паника, многие считали, что война неизбежна. «Самое опасное – это фатализм, как это было накануне 1914 года», – отмечал Геббельс. Следовало вести себя осмотрительно. Немалое беспокойство вызывало также сближение Парижа и Лондона, образование своего рода «противооси». Генералы в Берлине тряслись от страха.

Но и в Великобритании было неспокойно. Правительство решило поручить посредническую миссию лорду Рансимену, который прибыл в Прагу 3 августа. Но миссия провалилась, ибо по сути лорду Рансимену предложили найти квадратуру круга.

Нисколько не разрядили обстановку начатые в середине августа немецкие маневры. Глава Генерального штаба генерал армии Бек, начиная с мая регулярно отправлявший Гитлеру донесения, в которых подчеркивал, что вермахт не готов к рискованной европейской войне, 18 августа подал в отставку и был замещен генералом Гальдером. Точно так же государственный секретарь фон Вейцзекер попытался приостановить движение к войне и призвать к проведению политики, заключающейся в том, чтобы разложить Чехословакию изнутри, как он выражался, «химически». Наконец, министр финансов Шверин фон Крозиг направил Гитлеру меморандум, в котором настойчиво подчеркивал, что Германия не выдержит длительной войны – ни экономически, ни психологически.

Действительно, экономическое положение было катастрофическим, и даже доходов от австрийской операции не хватило, чтобы закрыть зияющую брешь. Сам Геринг был настроен весьма пессимистически. 30 июня он должен был представить краткосрочный план производства пороха, динамита и других материалов военного назначения. 12 июля он составил «новый дополнительный план военной экономики». Вместо того чтобы добиваться полной независимости и запускать массовое производство вооружений, следовало сосредоточить внимание на более насущных нуждах. В новых планах речь шла уже не о 1940 годе, как предусматривалось Четырехлетним планом, а о 1942–1943 годах, что отвечало и прогнозам военных. Четырехлетка превратилась в шестилетку.

Кроме того, Геринг провел ряд хитроумных маневров с целью улучшить отношения с Англией. Его ближайший сотрудник Вольтат отправился в Лондон; его заместитель при Гитлере генерал Боденшац убедил другого его сотрудника, Видемана, последовать за ним. Гитлера поставили в известность в последнюю минуту, и он сумел дать отъезжающим лишь несколько наставлений, в основном сводящихся к тому, чтобы они раздобыли как можно больше точной информации о том, что происходит в Лондоне.

Однако благие намерения Геринга продлились не слишком долго. Одного визита в Берхтесгаден в июле хватило, чтобы в нем с новой силой вспыхнул воинственный дух. Гитлер хотел, чтобы рядом с ним был «сильный человек», потому что тем летом «он чувствовал себя одиноким; все чего-то хотели от него, но никто не интересовался им самим». Генералы от него отдалялись: адъютант Шмундт и Геринг подтвердили, что они все больше переходят на сторону оппозиции. Гитлер и сам ощущал исходящее от генералов, особенно от Бека, легкое презрение к нему, простому капралу и «выскочке». Он не разделял их идей относительно использования танков в наступательной войне. Генералы полагали, что танки хороши как тяжелые пехотные орудия, тогда как Гитлер выступал ярым сторонником мобильной наступательной войны, особенно после лета 1935 года, когда Гудериан доказал ему эффективность сочетания моторизованной техники с бронетехникой.

Одним из последствий расхождений между Гитлером и военачальниками-традиционалистами стало создание 17 августа 1938 года первого армейского соединения СС. Огромное влияние на принятие Гитлером этого решения оказали Борман и Гиммлер – вопреки учению о «двух столпах», вермахт больше не мог претендовать на роль единственной военной силы Третьего рейха. Однако еще более важным следствием разрыва стало то, что Гитлер и его сторонники заняли более жесткую позицию и решили применять к противникам Германии практику устрашения. Во время своего визита в Берлин 16–21 августа начальник Генштаба французских воздушных сил генерал Вюйемен удостоился самого любезного приема со стороны Гитлера и Геринга. Затем генерал Мильх пригласил гостя посетить заводы «Юнкерс», «Хейнкель» и «Мессершмитт», где ему продемонстрировали впечатляющие производственные планы. Ему показали новые модели «Мессершмитт-109» и «Хейнкель-111», по сравнению с которыми французские самолеты имели бледный вид. Разумеется, Мильх слегка преувеличил количество самолетов, которыми располагала Германия. Переговоры генерала Боденшаца с французским военно-воздушным атташе Полем Стеленом, равно как и доклады знаменитого американского летчика Линдберга о немецком военном потенциале, оказали свое влияние на позицию Франции во время чехословацкого кризиса, который обретал все более острую форму.

12 сентября на съезде в Нюрнберге, посвященном «великой Германии», Гитлер во всеуслышание объявил, что принял решение любой ценой вернуть в лоно рейха три с половиной миллиона судетских немцев. Вечером 9 сентября он собрал у себя Кейтеля, Браухича, Гальдера и военных атташе, чтобы обсудить с ними детали «Зеленой операции». Генштаб армии не выполнил его инструкции относительно сосредоточения танков и моторизованных частей в расположении 10-й армии генерала фон Рейхенау – Гальдер распределил их по разным армиям. Не одобрил он и плана Гитлера обойти чешские укрепления, двинув из Нюрнберга непосредственно на Прагу, хотя этот маневр стал возможным после аннексии австрийской территории. Споры продолжались пять часов, до трех утра, пока Гитлер не прекратил их волевым решением. Кроме того, он потребовал, чтобы были срочно усилены фортификации в районе Экс-ла-Шапели и Сааребрюккена – во время своего последнего визита он обнаружил, что они недостаточно надежны. На закрытии съезда Гитлер упрекнул генералов в отсутствии доверия и противопоставил их сомнениям верность и послушание простых «мушкетеров». Прощальный ужин прошел в ледяной атмосфере. По словам адъютанта фон Белова, «никто не подозревал, что это был последний съезд НСДАП».

После провала переговоров с СдП одного из эмиссаров британского премьер-министра тот решил встретиться с Гитлером, однако подождал, пока фюрер выступит с речью, прежде чем делать такое предложение. 13 сентября посол Хендерсон получил приказ передать через Риббентропа личное послание Чемберлена Гитлеру. 14-го пришел положительный ответ, и 15-го Чемберлен прибыл в Бергхоф. Он предложил принудить чешское правительство с согласия Парижа добровольно отдать территории, население которых на 50 % состоит из немцев, – при условии, что британский кабинет не станет возражать. Он не стал – и правительству Праги в конце концов пришлось смириться. 22 сентября Чемберлен снова встречался с Гитлером в Бад-Годесберге и сообщил ему «хорошую новость», но выяснилось, что за прошедшее время аппетиты канцлера возросли; теперь он требовал введения войск вермахта в Чехословакию, плебисцита на части территории и учета венгерских и польских притязаний. Все это было сформулировано в виде ультиматума, срок истечения которого был назначен на 28 сентября.

На сей раз ни Франция ни Великобритания не стали советовать Бенешу принимать подобные условия. 24 сентября во Франции был объявлен призыв «некоторых категорий резервистов». 26-го Форин-офис опубликовал заявление, в котором говорилось, что, если Чехословакия станет объектом немецкого нападения, «Франция будет обязана прийти к ней на помощь; Великобритания и Россия наверняка выступят на стороне Франции». Если советская позиция не вызывала сомнений в принципе, то никто не знал, как именно СССР станет помогать Чехословакии на практике. Следует добавить, что британский Генштаб информировал Чемберлена о том, что ведение войны сопряжено с огромным риском и что он не исключает вероятности того, что Англия эту войну проиграет.

Начался новый тур переговоров; на сей раз их вел советник премьер-министра сэр Хорас Уилсон. Гитлер произнес еще одну провокационную речь, хотя в ней, как показалось многим, содержалась возможность лазейки. Франсуа-Понсе, со своей стороны, выступил с очередным французским предложением… 28 сентября, в разгар его беседы с Гитлером – ультиматум истекал в 14.00,– пришла депеша от Муссолини, который предлагал провести четырехсторонние переговоры. Их инициатором был Чемберлен, хотя Геринг сыграл существенную закулисную роль. Гитлер согласился. По просьбе Муссолини встречу назначили на 29 сентября, в Мюнхене.

Изучая огромное множество дипломатических документов, воспоминаний и исторических исследований, посвященных чехословацкому делу – а содержащиеся в них сведения зачастую противоречивы, – непросто понять, какие намерения в самом деле двигали Гитлером. Впрочем, представляется несомненным, что с самого начала он стремился поглотить всю Чехословакию целиком, а судетский вопрос послужил ему всего лишь предлогом; он планировал организовать провокации, которые дали бы ему повод вторгнуться с войсками на территорию Чехословакии и провести ее молниеносный захват. Как и в случае с оккупацией Рейнской области и аншлюса, демократические страны, застигнутые врасплох, не успели бы отреагировать.

Майский кризис, предостережения генералов и кое-кого из высших чиновников, а также враждебное отношение значительной части немцев, призывы Рузвельта и короля Швеции, наконец, угроза со стороны английского флота не могли не поколебать его решимости. Однако отступить для него значило потерять лицо. В то же время продолжение мобилизации могло побудить Англию и Францию к вторжению. Предложение Муссолини давало выход из тупика, даже если оно касалось только этнических требований, о которых было заявлено публично.

Дуче в Мюнхене попал в родную стихию – Италия вновь обрела политический вес. Ему не слишком понравилось, что Гитлер поставил его в известность о своем намерении ввести войска в Австрию только накануне его отъезда; пусть он обещал отозвать свои соединения с Бреннера, это еще не означало, что Германия может свободно аннексировать Австрию. «Последней попыткой противостоять равнению на Германию» стало заключение так называемого Пасхального пакта от 16 апреля, направленного на урегулирование англо-итальянских разногласий в ряде регионов: на Средиземном море, Красном море, в Восточной Африке и на Среднем Востоке. С 3 по 8 августа Гитлер побывал в Италии, и, несмотря на бурные протесты, основанные на родственности обоих режимов, Муссолини под влиянием Чано уклонился от прямого ответа на предложение вступить в военный союз с Германией. Это давало ему возможность в Мюнхене взять на себя роль «европейского арбитра». Он вынес на обсуждение текст, подготовленный с участием немецкого министерства иностранных дел под руководством Вейцзекера и команды Геринга, работавшей над Четырехлетним планом. В нем говорилось о «традиционных империалистах», стремившихся к экономической гегемонии на континенте и овладению колониями. Нельзя сказать, что это была программа Гитлера, но участники встречи надеялись, что с помощью Муссолини ее удастся осуществить, договорившись с Великобританией. Несмотря на все свое фанфаронство, дуче тоже не был готов к войне.

В соответствии с соглашением, заключенным 29 сентября в доме фюрера, Чехословакия должна была уступить Судетскую область и освободить ее от своего присутствия до 10 октября; создавалась международная комиссия по установлению новых границ и определению областей, в которых будет проведен плебисцит; гарантами новых чехословацких границ выступали Франция, Великобритания и Германия. На следующий день Чемберлен прислал Гитлеру заявление о ненападении, которое должно было служить символом нежелания обеих стран воевать между собой. Фюрер его подписал, что позволило премьер-министру по возвращении в Лондон произнести ставшие знаменитыми слова: «Это мир для нашей эпохи». Мысль о том, что угроза войны снова отступила, принесла ему, да и не только ему, а многим и многим в Англии, Франции и Германии, такое облегчение, что никому и в голову не пришло задуматься, какой ценой достался этот мир – ценой грубого попрания прав маленького государства.

Но беды Чехословакии на этом не кончились. Польша денонсировала подписанное в 1925 году соглашение о меньшинствах и потребовала вернуть ей небольшую территорию Тешин, куда 2 октября, по истечении срока ультиматума, ввела войска. 2 ноября Венский арбитражный суд присудил Венгрии часть территории Словакии площадью 12 тыс. квадратных километров, на которой проживало около миллиона человек. Не в силах остановить процесс дробления, Чехословакия вынуждена была предоставить автономию Словакии и Рутении. Все это весьма походило на то самое «химическое растворение», о котором говорил Вейцзекер. Европейские демократии молча попустительствовали процессу. Но это было совсем не то, о чем мечтал Гитлер. 9 октября он выступил в Саарбрюкене с пылкой речью, не скрывая своего недовольства.

Франсуа-Понсе, получивший из Парижа приказ ехать в Рим, 18 октября пришел к фюреру прощаться в чайный домик в Кельштайне. Рассказывая об этой встрече, французский посол набросал еще один портрет властелина Германии:

«Разумеется, у меня нет иллюзий относительно характера Адольфа Гитлера. Я знаю, что он непостоянен, скрытен, противоречив, неоднозначен. Тот же человек, что с самым добродушным видом восхищается красотами природы и за чайным столом излагает весьма разумные соображения о европейской политике, способен на самую чудовищную ярость, самые дикие выходки, вынашивает самые бредовые замыслы. В некоторые дни он, стоя перед картой мира, тасует народы, континенты, географию и историю, словно впавший в безумие демиург. В другие моменты он мечтает стать героем, установившим вечный мир и воздвигшим грандиозные монументы».

Склонность Гитлера к циклотимии проявилась тремя днями позже, 21 октября, когда он издал новые директивы, предписывающие «ликвидировать остатки Чехословакии» и «занять позицию с прицелом на Мемель». Несколько позже, 6 декабря, он заключил с Францией договор о ненападении, надеясь переключить внимание французов на их колониальную империю.

Таким образом, для нацистского режима итоги 1938 года выглядели весьма успешными, хотя Гитлер не скрывал, что чувствует себя «обманутым». Судетская область принесла Германии немалые производственные мощности (станкостроительные, электромашиностроительные, химические заводы и текстильные и стекольные фабрики), а также ценные природные ресурсы, не считая высококвалифицированной рабочей силы.

Могло показаться, что аншлюс и поглощение Судетской области будут способствовать сближению со странами Юго-Восточной Европы, поскольку теперь открывалась возможность для создания «великого европейского экономического пространства», о котором мечтали сторонники мировой политики конца XIX – начала ХХ века и за которое отныне ратовал Геринг. Это пространство должно было послужить экономическим «трамплином» для экспансии на восток и дать Гитлеру возможность осуществить свою мечту о завоевании жизненного пространства, изложенную еще в «Майн Кампф». Но, если Геринг предпочитал действовать дипломатическими методами и организовывать все новые переговоры (не исключая, впрочем, применения военной угрозы), Гитлер и Риббентроп делали ставку на грубую силу.

Официальная пропаганда получила приказ сменить регистр и отказаться от пацифистских настроений, используемых для успокоения собственного населения и мировой общественности, которая, впрочем, пребывала в шоке после «Хрустальной ночи» – о ней мы поговорим чуть ниже. Между тем за кулисами полным ходом шла подготовка к новым агрессорским вторжениям.

Осень 1938-го – весна 1939-го: стратегия мира против стратегии войны

Довольно скоро сделалось очевидным, что результатом встречи в Мюнхене стал иллюзорный мир, даже не мир, а просто передышка. Гитлер все более укреплялся в убеждении, что страны Запада не пойдут на военное вторжение и что он только зря потратил с ними время, необходимое для окончательной ликвидации Чехословакии. Это была ошибка, которую он в дальнейшем, в ходе последующих кризисов, будет стараться избежать. Но еще больше его беспокоило другое – он не очень хорошо представлял себе, что следует делать дальше. Всю его стратегию разрушала позиция Англии, благосклонной к мирному пересмотру версальских договоренностей, но не приемлющей применения силы. Суть этой стратегии основывалась на том, что смертельно больная Великобритания удовольствуется своей империей и своим морским владычеством и откажется от ведения политики европейского равновесия. При этом нельзя было упускать из виду, что для Англии всегда имело огромное значение то обстоятельство, что ее берега оставались неприступными для любых нападений с континента. Эту ошибку совершил Второй рейх, и Гитлер не уставал критиковать его за это. Однако меры, принятые в Лондоне для ускорения перевооружения, заставили Гитлера серьезно усомниться в возможности избежать столкновения на западе. Он видел единственный выход: опередить соперников и укрепить свои тылы. Для этого ему необходимо было заручиться поддержкой Польши.

Риббентроп получил задание прозондировать позицию посла Липского относительно полюбовного разрешения проблемы Данцига и данцигского коридора в обмен на обещание будущих компенсаций на востоке. Но Сталин, почуявший опасность, еще в ноябре возобновил действие пакта о ненападении с Польшей. Тогда Гитлер перешел в наступление. 5 января 1939 года он встретился с польским министром иностранных дел Юзефом Беком, изложив преимущества полюбовного соглашения, открывающего возможность дальнейшего проведения общей политики. На следующий день Риббентроп предложил Польше вступить в Антикоминтерновский пакт. Чтобы усилить давление, Гитлер на несколько минут уединился с советским послом в Берлине во время дипломатического приема 12 января 1939 года. Однако ситуация продолжала оставаться неясной, и 1 февраля он уехал в Оберзальцберг, чтобы обдумать, каким должен быть следующий удар: по Чехословакии или по Украине. В Германии и Польше нашлось немало сторонников требовавшего автономии Украинского национального союза, готовых оказать ему поддержку, но очень скоро стало ясно, что их устремления утопичны. Польша по-прежнему отказывалась вступать в немецкую игру – и по внутренним причинам, и потому, что не желала превращаться в сателлита Германии. И Гитлер все чаще задумывался над тем, чтобы нанести Польше удар. Едва было покончено с расчленением Чехословакии, как он отдал Браухичу приказ (25 марта) спланировать эту операцию, хотя о ликвидации польского государства речь еще не шла. 3 апреля Кейтель издал директиву, согласно которой вермахт должен был подготовиться к наступлению к 1 сентября 1939 года («Белый план»).

Летом 1938-го и зимой 1939 года Гитлер занимался не только внешней политикой. Ему также пришлось уделить немало времени личной жизни своего министра пропаганды. Выходки Геббельса, в частности его связь с чешской актрисой Лидой Бааровой, породили такое количество слухов, что Магда решилась на развод. Гитлер после дела Бломберга категорически не желал второго подобного скандала и пригласил к себе Магду, отношения с которой у него немного испортились, поскольку она позволяла себе непочтительные высказывания в адрес Евы Браун. Он также имел долгую «отеческую» беседу с Геббельсом. Кризис развивался: министр пропаганды, судя по всему действительно любивший актрису, был готов оставить свой пост и уехать послом в Токио. Раздираемый на части страстью, претензиями Магды и любовью к детям, он находился на грани нервного срыва. Его состояние усугубил разыгравшийся гастрит, с которым его госпитализировали. 1 января 1939 года он писал, что ему хочется повеситься. Гитлер позвал его пожить в Оберзальцберге, на бывшей вилле Бехштейна, переоборудованной в гостевой домик. 17 января, вернувшись в Берлин, Геббельс подписал с женой нечто вроде контракта, одобренного Гитлером и позволившего спасти внешние приличия. Постепенно в семью вернулся мир.

Любовная авантюра Геббельса («бес в ребро»: он тяжело переживал сорокалетие) дает нам возможность под новым углом взглянуть на личность Гитлера. К спасению брака министра пропаганды его подталкивали не только «государственные соображения» или буржуазная мораль; дело в том, что Геббельс представлял собой нечто вроде его интеллектуального alter ego. Обоих отличал равный цинизм по отношению ко всем, кто не входил в число «своих»; оба исповедовали глубокое убеждение, что требуют того, что им причитается «по праву»; оба питали глубочайшее презрение к окружающим. В то же время оба демонстрировали чувствительность и даже сентиментальность ко всему, что считали «своим», – и дневник Геббельса дает тому множество свидетельств. Кроме того, и Гитлер, и Геббельс испытывали экзальтированную любовь ко всему немецкому и ярую ненависть ко всему «чужому», особенно к евреям.

Анализируя причины «Хрустальной ночи», необходимо помнить о том, что именно в это время Геббельс переживал тяжелый внутренний кризис. За полной угроз речью, произнесенной Гитлером 30 января 1939 года, стояло много факторов: резкие выпады в зарубежной прессе, отзыв американского посла и немецкого представителя в Вашингтоне, речь Рузвельта, визит в Берлин отца Чарльза Кафлина – ярого антисемита и противника Рузвельта, впечатления Лени Рифеншталь от поездки по США. Обрушив яростную диатрибу на евреев, Гитлер подтвердил свои намерения избежать ссоры с Англией, выдвинув несколько необычное обоснование: «Мы должны экспортировать свои товары или умереть». Очевидно, это неожиданное признание отражало катастрофическое финансовое положение рейха, и фюрер пытался внушить слушателям надежду на «мирное экономическое» решение проблемы.

Тем не менее в тот же день, 30 января 1939 года, рейхстаг принял решение о продлении еще на четыре года полномочий Гитлера, который отнюдь не собирался отказываться от своих экспансионистских планов. Подтверждением тому служат три речи, которые он произнес перед офицерами вермахта.

18 января, обращаясь к молодым лейтенантам, приглашенным в новую канцелярию рейха, он призвал их к борьбе с безоглядной верой в то, что Германии предстоит стать главенствующей силой в Европе. По словам его адъютанта фон Белова, вечер прошел с огромным успехом. Молодые офицеры, подбадриваемые Шмундтом, горячо рукоплескали фюреру и задавали ему вопросы.

25 января Гитлер принимал высшее офицерство, а 10 февраля, в здании оперного театра Кролла, – высшее морское офицерство. В каждом своем выступлении он непременно подчеркивал, что глубоко разочарован отсутствием понимания со стороны некоторых офицеров, не сумевших по достоинству оценить его инициативы 1938 года. Даже если народ отвернется от него, говорил фюрер, каждый немецкий офицер обязан ринуться за ним в битву. Он дал себе клятву решить проблему жизненного пространства и не остановится ни перед чем, равно как и не согласится перекладывать ее на плечи своих преемников. Цели, которые он провозгласил, будут достигнуты вопреки любой оппозиции.

В январе 1939 года Гитлер уволил Яльмара Шахта, которого держал при себе в основном ради того, чтобы сохранить внешние приличия перед заграницей. Причиной расставания стали не только политические разногласия, но и подозрение Гитлера, что Шахт поддерживает слишком тесные контакты с англичанами. По той же самой причине его адъютант Видеман неожиданно отправился генеральным консулом в Сан-Франциско. Оба эти смещения были симптоматичны и показывали растущее влияние Риббентропа и недоверия к Англии.

Давно ожидаемый повод для вторжения в Чехословакию представился в контексте разногласий, раздиравших чешское и словацкое правительства, – впрочем, к их усилению приложили руку агенты Третьего рейха. Словацкий премьер-министр Тисо под давлением заявил в Берлине, что, если Словакия не отсоединится от Чехословакии, ее ждет незавидная судьба. В свою очередь чешский премьер Гаха и министр иностранных дел Хвалковский в ночь с 14 на 15 марта удостоились приема в канцелярии – сохранился рассказ об этой встрече, принадлежащий перу переводчика Шмидта. Вопреки последовавшим газетным сообщениям, никаких бурных сцен не наблюдалось. Гитлер, хотя и «сильно взволнованный», вел себя менее агрессивно, чем обычно. Однако новость о том, что их страна будет разделена, а Прага подвергнется бомбардировке, если они не отдадут приказ не оказывать сопротивления немецким войскам, скопившимся на границе, повергла Гаху и Хвалковского в ужас. Гаха пытался дозвониться в Прагу, но безуспешно – линия не работала. От долгого ожидания, усталости и тревоги ему стало плохо, и личный врач фюрера сделал ему укол. Едва он дозвонился, как ему подсунули на подпись заранее заготовленный документ, согласно которому немецкие войска получали право беспрепятственного пересечения границы.

По возвращении в Прагу он обнаружил, что Гитлер его опередил – он уже устроился в правительственном здании на Градчине. Некоторое время спустя Богемия и Моравия перешли под немецкий протекторат, а Словакия съежилась до размеров крошечного государства – сателлита Германии.

Если попытаться понять, чем руководствовался Гитлер, ты мы обнаружим мотивы как стратегического и экономического, так и психологического характера. Он с юности, живя в Австрии, проникся ненавистью к чехам и мечтал разрушить государство, созданное предателями в 1919 году. Со стратегической точки зрения он получил «клещи» для захвата Польши. Кроме того, Чехословакия больше не могла играть роль «авианосца» для Советского Союза.

С точки зрения экономики практическая аннексия Богемии и Моравии и превращение Словакии в сателлита, казалось бы, благоприятствовали созданию «великого немецкого экономического пространства» – 23 марта 1939 года было подписано экономическое соглашение с Румынией, укрепившее связи Германии с Юго-Восточной Европой. Однако в действительности «немецкая военная агрессия против Праги разрушила базу, необходимую для создания обширного экономического пространства». Она вызвала глубокое недоверие в Балканских странах, что отразилось на результатах их переговоров с Германией. Кроме того, силовой удар по Чехословакии спровоцировал в странах демократии волну негодования против немецкого экспансионизма. Политические и экономические соображения выступали в роли препятствий для проведения политики проникновения, за которую ратовал сначала Шахт, а за ним Геринг. Для империалистов традиционной, «вильгельмовской» ориентации это было тяжелое поражение. В сентябре 1938 года в Мюнхене их точка зрения возобладала, но фюрер так и не простил им того, что они вынудили отказаться от его истинных намерений. Кроме того, Гитлер наверняка не был в курсе того, что в его окружении зрела фронда, намеренная сместить его и заставить предстать перед судом в случае, если он решится ввести войска в Чехословакию. Как бы то ни было, его враждебность и недоверие к аристократам и представителям крупной буржуазии существенно возросли. Отголоски этих настроений хорошо заметны в речи фюрера от 30 января перед высшим офицерством; о них же свидетельствует отстранение Шахта. Подтверждение этому мы находим в дневнике и статьях Геббельса: оказывается, список лиц, дрогнувших во время сентябрьского кризиса, уже был составлен. Если верить Геббельсу, в основном в нем фигурировали представители высшего света, но это не соответствует действительности, так как большинство населения также враждебно воспринимало идею вооруженного конфликта.

В начале декабря Гитлер, а вслед за ним Геббельс заговорили о возможном принятии нового Основного закона. Он должен был провозгласить, что Германия навсегда отрекается от монархического принципа в пользу фюрерской республики (Fuhrerrepublik). В то же самое время министр пропаганды не щадя сил трудился над биографией фюрера, озаглавленной «Адольф Гитлер – человек, который творит Историю». К великому удовольствию фюрера, в ней Геббельс яростно нападал на высшее общество, изгнавшее его из своих рядов из-за «опасной связи». В результате их долгих декабрьских бесед появилась статья, бичующая интеллигенцию, и проект новой книги, на сей раз посвященной критике «высшего общества».

Еще одним симптомом упадка традиционных элит и сторонников мировой политики стала утрата Герингом влияния. Жизнь на широкую ногу, связи с высшим светом, охота в компании дипломатов – все это отдаляло его от Гитлера, предпочитавшего спокойную жизнь и общество людей попроще, в крайнем случае художников. Фюреру не слишком понравилось, как повел себя фельдмаршал в разгар судетского кризиса. Опала, судя по всему, сильно расстроила Геринга; он даже заболел. Когда Гитлер принял решение об окончательной ликвидации Чехословакии, он вызвал Геринга телеграммой из Сан-Ремо, где тот находился на излечении. Но на встрече с Гахой Герингу пришлось играть роль статиста; его присутствие понадобилось исключительно для того, чтобы угроза подвергнуть Прагу бомбардировке выглядела более правдоподобной – с такой же целью на встречу с Шушнигом в Оберзальцберг были вызваны генералы. Не одобряя военного вторжения в Чехословакию, Геринг покорно смирился с волей фюрера, потому что понимал, кому он обязан своим высоким постом. Он еще пытался предлагать другие решения и по мере возможного поддерживать контакты с Великобританией. Но повлиять на судьбу Богемии и Моравии он не мог. Его роль в решении проблем Юго-Восточной Европы также становилась все менее значительной.

Многообразие дипломатических ходов Третьего рейха, обилие учреждений и лиц, занимавшихся внешней политикой, сбивали с толку зарубежных политиков и дипломатов. Еще в ноябре 1937 года Чано отмечал, что в Германии сосуществуют четыре внешнеполитических курса, проводимые Гитлером, Герингом, Нойратом и Риббентропом, не говоря уже о всякой мелкой сошке. Как во всем этом разобраться?

В Англии на некоторое время воцарилось убеждение, что Гитлер колеблется между экстремистами и умеренными. Однако начиная с середины марта 1939 года, когда Гитлер перестал скрывать свое истинное лицо, постепенно возобладала антибританская линия Риббентропа, хотя не сразу и не полностью. Гитлер ловко пользовался стремлением англичан к лавированию, сеющим сомнения в умах. Однако 17 марта Чемберлен выступил в Бирмингеме с речью, дающей надежды на более твердый курс. Как пишет советский историк, британский премьер накануне даже посетил советское посольство для обсуждения возможного заключения альянса с СССР. Нам это представляется неточным. Британский премьер стремился заручиться поддержкой других стран, прежде чем выступить от лица английского правительства с заявлением, которое остудило бы пыл Гитлера. Советская сторона, желая прощупать, чего на самом деле хотят англичане, предложила созвать конференцию в Бухаресте. Однако Чемберлен не заходил в своих планах дальше соглашения о намерениях оказать совместное сопротивление гитлеровскому экспансионизму, которое могли бы заключить между собой английское, французское, польское и советское правительства. Комитет иностранных дел при кабинете министров пришел к выводу, что следует поддерживать с СССР хорошие отношения, но создавать вокруг него коалицию не стоит. Поскольку Польша отказалась от альянса с Советским Союзом, 31 марта Чемберлен объявил в палате общин, что в случае, если Польше придется оказывать сопротивление действиям, угрожающим ее независимости, Великобритания и Франция придут ей на помощь. Этот благородный жест имел последствия, о которых британский премьер в то время даже не догадывался.

Существует множество гипотез о том, в какое именно время произошла переориентация внешней политики СССР. В январе 1939 года на пленуме Центрального комитета было объявлено о созыве VIII партийного съезда, который собрался с 10 по 21 марта 1939 года. Сталин выступил на нем с речью, в которой разоблачал «Мюнхенский сговор» и обвинял Францию и Великобританию в том, что они подталкивают немцев к походу на восток. Он не намерен таскать для других каштаны из огня, заявил Сталин, добавив, что Украине ничто не угрожает. Министра иностранных дел Литвинова на съезде не было. Впоследствии Гитлер говорил, что начало возможному сближению с СССР было положено его беседой с советским послом, имевшей место 12 января 1939 года. Нельзя исключить, что Сталин воспринял ее как определенный сигнал, однако канцлер начал проявлять действительно серьезный интерес к возможности договориться с Советским Союзом только в мае. Прежде всего он хотел завладеть оставшейся частью Чехословакии, а затем вынудить советское правительство уступить ему Мемельскую область. После этого оставалось бы только вернуть Данциг и прочие отошедшие Польше территории – и версальские соглашения превратились бы в пустой звук. Однако Гитлеру представлялось все более очевидным, что прежде всего требовалось лишить западные демократии всякой возможности воспрепятствовать его походу на восток, на завоевание жизненного пространства; в крайнем случае, он готов был объявить им войну, поскольку они не желали вступать с ним в союз и не хотели закрывать глаза на его агрессивную политику. Почему бы тогда не вступить в сговор с Польшей и не сделать союзника из нее? Не существует ни одного документа, доказывающего, что Гитлер готов был отказаться от Данцига и других бывших немецких территорий, как это было в случае с Южным Тиролем. Эта идея наверняка вызвала бы яростное негодование нацистских главарей и военщины, засевшей в министерстве иностранных дел. И тогда фюрер решил предложить Польше (действуя через Риббентропа, а не через Геринга, который раньше активно занимался отношениями с этой страной) компромисс: поляки возвращают ему Данциг и берутся построить автомобильную и железную дорогу, связывающую этот город с рейхом; в ответ Германия берет на себя обязательство охранять польские границы и продлевает действие пакта о ненападении на 25 лет. 25 марта 1939 года Геббельс записал: «Фюрер размышляет над решением вопроса о Данциге. Он хочет попробовать оказать на поляков определенное давление и надеется, что они к нему прислушаются. Но нам придется “откусить это кислое яблоко” – дать гарантию нерушимости их границ». Прежде чем ответить на это предложение, Бек обратился к своему послу в Лондоне с просьбой предложить англичанам заключить тайный консультативный договор, что не помешало бы ему продолжать вести переговоры с немцами. Главным образом он стремился вывести свою страну из изоляции и укрепить ее позиции путем сближения с демократическими государствами, особенно с Францией.

Во Франции с осени 1938-го по осень 1939 года произошли глубокие изменения. Хотя в политическом отношении общественное мнение оставалось расколотым на два блока, большинство населения не желало мириться с мыслью о том, что немецкий диктатор будет продолжать действовать с позиции силы. Страна переживала удивительный экономический подъем и предприняла значительные усилия, чтобы нагнать свое отставание от Германии в области самолетостроения. Именно Франция больше других настаивала на проведении переговоров между Лондоном, Парижем и Москвой с целью гарантии безопасности для Польши и Румынии. 18 апреля по предложению советской стороны переговоры начались, но из-за нерешительности англичан протекали вяло. Затем, 3 мая, Литвинова – сторонника системы коллективной безопасности – сменил Молотов. Гитлер немедленно отдал приказ о сборе сведений о состоянии германо-советских отношений.

После того как Польша и Великобритания заключили договор о взаимопомощи, а в последней был возобновлен призыв в армию, Гитлер, выступая 28 апреля в рейхстаге, денонсировал пакт о ненападении с Польшей и морской договор с Англией. В этой речи он подверг саркастической насмешке предложение Рузвельта о том, чтобы тридцать стран Европы и Среднего Востока заключили между собой соглашение о ненападении как минимум на 10 лет, чем вызвал ликование зала.

Гитлер с самого начала был в курсе контактов между советскими и западными дипломатами. Разведданные, поставляемые ему Герингом, который добывал их с помощью прослушивания телефонных разговоров, а также получал от резидентов, внедренных во все столицы мира, сослужили ему не менее полезную службу, чем те, что он использовал во время подготовки к захвату Австрии и Судетской области. И тогда фюрер затеял весьма опасную игру, которую многие сравнивали с партией в покер. Нам представляется более уместным сравнение с цирковым гимнастом на трапеции – с той лишь разницей, что циркач рискует только собственной жизнью, а фюрер сделал ставкой миллионы человеческих жизней. Прежде всего он дал прессе указание помалкивать насчет Польши, но всячески развивать тему враждебного окружения Германии.

С дипломатической точки зрения пропасть между сторонниками мира и силовых методов продолжала шириться. На юге Европы отличился Муссолини, в апреле 1939 года захвативший Албанию и объявивший ее своим протекторатом; 16 апреля был издан указ о создании итало-албанского союза. Отныне дуче был готов подписать с Германией договор о военном альянсе – но при условии, что война не начнется раньше 1943 года. Немецкая сторона, в частности Риббентроп, предпочла бы заключить германо-итало-японский пакт. Однако в тот момент Токио, с 12 мая 1939 года вынужденный вести боевые действия против советских частей, был не готов к союзу с выраженными антибританскими чертами. В этих условиях 22 мая на свет явился «железный пакт» между Германией и Италией.

Весна – осень 1939-го: вперед, к войне

23 мая 1939 года на совещании с высшим командованием различных родов войск, в присутствии начальника Генерального штаба и высшего офицерства, Гитлер выступил с новым анализом сложившейся обстановки. По его мнению, отныне решение польского вопроса было неразрывно связано с конфронтацией с демократическими странами. Следовательно, речь могла идти о длительной войне. Прежде всего требовалось провести «дуэль» с Польшей, убив ее, после чего можно было задуматься о достижении таких целей, как расширение жизненного пространства на восток и улучшение снабжения Германии. О том, чтобы заручиться поддержкой Польши, было забыто; на повестке дня стоял вопрос ее захвата и разграбления, что позволило бы вести длительную войну. В то, что возможно повторение номера, который прошел с Чехословакией, Гитлер не верил. Однако необходимо было убедиться, что в войну не ввяжутся западные державы. Если же это произойдет, самые крупные силы придется бросить против Франции, хотя основным противником будет оставаться Великобритания. По расчетам фюрера, вооруженный конфликт со странами демократии начнется не раньше 1940–1941, возможно даже 1943–1944 годов. Той же весной 1939 года были разработаны планы захвата колоний. В тот период Гитлер не рассматривал экономические или более общие переговоры как альтернативу своим проектам. В речи от 23 мая он подчеркнул, что установление экономических отношений с СССР возможно в случае улучшения политических отношений. Это был его ответ на замечания Молотова, высказанные немецкому послу 20 мая. Фюрер пошел еще дальше, добавив, что расчленение Польши может принести определенную выгоду Советскому Союзу.

Таким образом Советский Союз стал решающим фактором европейской политики. Он находился на перепутье и стоял перед выбором: изоляция, страны демократии и коллективная безопасность или Гитлер. Германия усиливала давление с целью ускорить ведение экономических переговоров. Скрывались ли за ними более далеко идущие устремления? Этот вопрос 17 июня 1939 года Микоян задавал своему собеседнику в немецком посольстве в Москве. Геринг, не возражавший против экономических переговоров с СССР, одновременно на протяжении нескольких месяцев пытался с помощью своего советника Вольтата и шведских промышленников Венер-Грена и Далеруса оживить экономические переговоры с Лондоном, прерванные после расчленения Чехословакии.

Ведя переговоры параллельно с востоком и западом, Гитлер также совершил ряд поездок. Он посетил заводы «Фольксваген», затем побывал в Вене на Неделе театрального рейха и слушал оперу Рихарда Штрауса и присутствовал на спектакле в «Бургтеатре». В последний день он съездил на центральное кладбище, где была похоронена Гели. Затем отправился в Линц, посетил места своего детства – Ламбах, Гафельд, Фишлхам, после чего вернулся в Оберзальцберг. 3 июля снова отправился в путь, в Рехлин, близ Мекленбурга, где вместе с Герингом, Мильхом, Удетом, Кейтелем, Борманом и рядом инженеров присутствовал на испытании новых самолетов и различных видов вооружения. На него произвел чрезвычайно сильное впечатление полет первого в мире реактивного самолета «Хейнкель-176», по сравнению с которым «Мессершмитт-109, 110» казались безнадежно устаревшими. Ему также показали тяжело нагруженный «Хейнкель-111», который сумел оторваться от земли благодаря наличию двух двигателей (не факт, что он оценил техническую сторону этого изобретения, поскольку интересовался в основном навигационными приборами, радиотехникой и бортовыми пушками). В дальнейшем он никогда подробно не обсуждал с представителями военно-воздушных сил применение этих новинок и потому всегда был склонен преувеличивать мощь немецкой авиации – горькая ирония заключается в том, что это заблуждение разделяли его французские и английские противники.

Обратный перелет в Мюнхен в новом Фоккевульфе «Кондор» – более быстром, менее шумном и имевшем на восемь мест больше, чем старый «Юнкерс-52», что также укрепило фюрера во мнении, что он может положиться на свою воздушную армию.

На следующей неделе в Бергхофе фюрер, как обычно, занимался текущими делами и решал политические вопросы. Он принял у себя гауляйтера Данцига, который явился с предложением о восстановлении границ 1914 года, и отдал приказ высшему морскому командованию о том, чтобы крейсер «Нюрнберг» был в любой момент готов двинуться к Данцигу для поддержки сухопутной операции.

Затем, как и каждое лето, фюрер отправился на фестиваль в Байройт, проходивший с 25 июля по 2 августа; в этот промежуток он совершил два кратковременных визита: один в Берлин для встречи с военными, второй – в район Саарбрюкена, для инспекции сооружения «западной стены». По возвращении в Байройт в доме Уинифред Вагнер он встретился с другом юности Кубицеком. Они вспомнили 1906 год, когда «все началось», оперу «Риенци» и впечатление, которое она произвела тогда на Гитлера.

2 августа 1939 года – ровно 25 лет спустя после начала Первой мировой войны – Риббентроп совершил решающий шаг в отношении Советского Союза. Он заявил Астахову, временно исполнявшему обязанности дипломатического представителя в Берлине, что между СССР и Германией не существует ни одной нерешаемой проблемы, от Балтики до Черного моря. О Польше не было сказано ни слова, дабы не вспугнуть собеседника, но ясно прозвучал намек на то, что обе страны могут договориться о ее дальнейшей судьбе. Через день Молотов узнал от немецкого посла в Москве графа Вернера, что темой обсуждения могут также стать прибалтийские государства, иными словами, что «жизненные интересы» Советского Союза не забыты.

По некоторым высказываниям Гитлера, сделанным в начале августа, можно предположить, что он чувствовал себя совсем не так уверенно, как хотел показать. Так, верховному комиссару СДН Данцига Карлу Якобу Буркхардту он признался, что все предпринимаемые им шаги направлены против России. Если Запад настолько глуп, чтобы этого не понять, ему придется сговариваться с русскими и обернуться против Запада, но, раздавив его, он бросит все свои силы против Советского Союза. Ему нужна Украина, добавил фюрер, дабы Германия больше не мучилась от голода, как во время последней войны.

Очевидно, ему плохо спалось не в последнюю очередь из-за того, что пришлось заставить своих старых товарищей, ярых антикоммунистов Розенберга и Гиммлера, «проглотить» идею союза с их самым лютым врагом. Нам неизвестно, поддерживал ли его Геббельс, имевший репутацию «левого» и ненавидевший Розенберга, в намерении сблизиться с СССР (к сожалению, часть его дневника с 30 мая по 9 октября 1939 года пока не доступна исследователям). Позже он заявлял, что это сближение было вызвано тем, что их «уже затопило по самую шейку». Как бы то ни было, не вызывает сомнений, что в августе нервозность «хозяина» ощущалась каждым человеком из его окружения. Однако запущенная им машина продолжала крутиться…

14 августа Риббентроп предложил советской стороне лично приехать в Москву. Молотов, довольный немецкими предложениями по Прибалтике, потребовал, чтобы Германия отказалась от поддержки «японской агрессии» на Дальнем Востоке. 15 августа все военные меры, касающиеся «Белого плана», получили одобрение. Съезд в Нюрнберге, который должен был проходить под знаком мира, был отменен. 16 августа Молотов сообщил, что согласен на визит Риббентропа при условии прояснения ряда вопросов: каково отношение немецкого правительства к пакту о ненападении и совместной гарантии нерушимости балтийских границ. (Возможно, он опасался диверсий со стороны немцев?) Германия была готова к обсуждению любых вопросов. В тот же день газеты получили приказ отбросить всякую сдержанность по отношению к Польше. 17 августа Гитлер одобрил несколько планов, разработанных Гиммлером и Гейдрихом и нацеленных на организацию ряда провокаций, которые должны были осуществить отряды СС и заключенные концлагерей, переодетые в польскую военную форму. 18 августа, так и не получив ответа из Москвы, Риббентроп телеграфировал фон дер Шуленбургу, что дело не терпит отлагательств и что он готов к подписанию секретного протокола. Сталин, занятый переговорами с западной делегацией, вынуждал немцев ждать. 20 августа – невиданное дело! – Гитлер лично обратился к Сталину с нотой. Лишь днем 21 августа пришел ответ: Молотов приглашает немецкого посла для беседы; Москва согласна принять немецкого министра иностранных дел в ближайшие сорок восемь часов.

22 августа Гитлер принимал в Бергхофе членов высшего военного командования, которые прибыли на место тайно, в штатской одежде. Около полудня фюрер вошел в большой зал, где его поджидало около пяти десятков человек. В первом ряду сидел Геринг – в белой шелковой блузе, зеленой кожаной куртке с желтыми пуговицами, в коротких штанах и серых чулках. На боку у него висел золотой кинжал.

Гитлер сообщил представителям вермахта, что настал момент, непосредственно предшествующий приведению в действие «Белого плана». Более благоприятного случая не представится, поскольку ни он, ни Муссолини не вечны; в любой миг может найтись дурак, которому взбредет в голову совершить на него покушение. Второго фронта можно не опасаться: Англия и Франция ограничатся устными угрозами, но ничего не предпримут. Гвоздем программы стало сообщение о визите Риббентропа в Москву, после чего Польша окажется в положении, о котором он давно мечтал. Германии больше не грозит блокада, так как потребное количество хлеба, мяса, угля, свинца и цинка поступит из СССР (с 19 августа начало действовать торговое и кредитное соглашение с Москвой). Гитлер добавил, что он опасается лишь одного: как бы в последний момент «какая-нибудь свинья» не предложила еще потянуть время.

После короткого перерыва, во время которого гостям были предложены закуски, фюрер продолжил свое выступление. Операция должна начаться 26 августа в половине пятого утра. Каждый из присутствующих генералов должен всеми силами демонстрировать готовность в любую минуту повернуть оружие против западных демократий. Служба пропаганды обеспечит подходящий предлог для развязывания войны, не важно, будет ли он выглядеть правдоподобно, у победителя не спрашивают, лжет он или нет. «Я свой долг выполнил, – заключил Гитлер, – теперь вы должны выполнить свой».

В тот же вечер к канцлеру обратился Хендерсон с просьбой принять его на следующий день и вручить личное послание от Чемберлена. Во время встречи посол объяснил, что его страна вынуждена держать свои обещания. «Вот и держите, – ответил Гитлер. – Если вы даете незаполненный чек, придется его оплатить». Со своей стороны, Вейцзекер попытался дать понять Гитлеру, что обстановка крайне серьезна, что англичане переживают нечто вроде психоза, словно все без исключения перепились виски, но убедить фюрера, что локальной войной дело не ограничится, ему не удалось. В лучшем случае он посеял в душе того некоторые сомнения.

Вскоре после этого из Москвы позвонил Риббентроп. Сталин требовал, чтобы литовские порты Либау и Виндау были включены в сферу его влияния. Гитлер, взглянув в атлас, дал свое согласие. Вечером 23 августа, после ужина, взорам Гитлера и его гостей предстало необычное зрелище: небо неожиданно окрасилось сначала в бирюзовый, затем в фиолетовый и, наконец, в ярко-красный цвет. Это было северное сияние – явление, крайне редкое для тех широт. Фон Белов высказался в том смысле, что это знак грядущей кровавой войны. Если она и будет кровавой, парировал фюрер, пусть начнется скорее – чем дольше тянуть, тем больше прольется крови…

В два часа ночи Риббентроп передал по телефону: пакт о ненападении с Советским Союзом подписан. «Это произведет эффект разорвавшейся бомбы», – прокомментировал Гитлер. Он не ошибся. Формально этот текст служил продолжением договора о нейтралитете от 1926 года. Он содержал семь статей и один секретный протокол. В преамбуле говорилось, что правительства обеих стран руководствуются желанием укрепления мира между Германией и Советским Союзом. Они обязались воздерживаться от любых насильственных действий и от любой агрессии как по одиночке, так и совместно с другими державами, а также не оказывать содействия третьей стороне в случае, если одна из них станет объектом нападения. Заявляли о своей готовности поддерживать тесные связи, проводить совместные консультации и обмениваться информацией. Отказывались от участия в альянсах, прямо или косвенно направленных против второй стороны. Споры и разногласия должны решаться полюбовным соглашением или с привлечением арбитражной комиссии. Срок действия пакта устанавливался на 10 лет; с молчаливого согласия сторон он продлевался еще на пять лет, если за год до истечения срока действия одна из сторон его не денонсирует. Пакт вступал в действие с момента подписания.

Секретным протоколом предусматривалось, что в случае территориальных и политических перемен в Финляндии, Эстонии, Латвии и Литве северная граница Литвы будет служить одновременно границей зон влияния Германии и СССР (при этом обе стороны признавали интересы Литвы в области Вильны – сегодняшнего Вильнюса). В случае территориальных или политических перемен в Польше граница между зонами влияния Германии и СССР должна будет проходить по руслу рек Писса, Нарва, Висла и Сан. Поддержание независимости польского государства и его границы могут быть определены только в свете будущего политического развития. Этот вопрос должен будет решаться двумя договаривающимися сторонами. В том, что касается Юго-Восточной Европы, то если советская сторона проявит интерес к румынской Бессарабии, то с немецкой стороны возражений не поступит.

Гитлер надеялся с помощью этого договора отвратить западные страны от мысли помогать Польше. Правда, ему пришлось на время отказаться от заключения альянса с Японией – когда новость добралась до Токио, в стране начался тяжелый кризис, а премьер-министр Хиранума был вынужден уйти в отставку. Уже на следующий день фюрер убедился, что западные державы реагируют на пакт совсем не так, как он предполагал. Чемберлен подтвердил перед палатой общин, что намерен выполнить обязательства, взятые перед Польшей. С каждым днем становилось яснее, что локальной войной дело не ограничится. Это сделалось очевидным 25 августа, когда в Берлине узнали о том, что Англия и Польша заключили между собой альянс.

Но это было еще не все. Ближе к вечеру итальянский посол Аттолико вручил Гитлеру письмо Муссолини, в котором сообщалось, что Италия не готова к войне. Новость не удивила бы Гитлера, если бы он внимательнее прислушивался к тому, о чем говорил ему Чано. Но фюрер был настолько твердо убежден в том, что германо-советский пакт одновременно заставит отступить англичан и приведет к нему Муссолини, что пропускал мимо ушей любую информацию, не укладывавшуюся в заранее составленную им схему. На какой-то миг Гитлер почувствовал растерянность: еще утром он отдал приказ о введении в действие «Белого плана». Теперь, как и в ходе судетского кризиса, следовало дать делу задний ход, однако этого не произошло. Мобилизационные меры продолжали вестись полным ходом. Занимался ими, как и в прошлый раз, фон Браухич. Генерал-квартирмейстер вермахта Эдуард Вагнер отметил: «Полный хаос – и в решениях, и в командовании».

Готов ли был Гитлер к новому Мюнхену? Вряд ли. В тот же день он предложил Хендерсону заняться «общим урегулированием» проблемы, но речь шла только о периоде после ликвидации «македонских последствий» на восточной границе Германии. Он даже высказал готовность предоставить Британской империи гарантии ограничения вооружений, а в случае необходимости и помощь, а также дал обещание придерживаться «разумных колониальных притязаний». Он повторял те же предложения, что прежде были выдвинуты Великобританией с целью поддержания мира, однако руководствуясь совсем другими, воинственными, побуждениями, и ход мобилизации это доказывает. В течение следующих дней фюрер продолжал вести ту же игру. 26 августа Аттолико выдвинул ряд крайне высоких требований, касающихся поставок, подчеркнув, что они должны быть удовлетворены до начала военных действий. Гитлер, который заранее был предупрежден об этом шаге благодаря телефонной прослушке, сделал вид, что согласен выполнить эти требования, хотя прекрасно знал, что это невозможно. Из затруднительного положения его спас генерал Мильх, убедивший фюрера, что для успеха «Белого плана» гораздо полезнее будет доброжелательный нейтралитет Италии. Тогда фюрер попросил дуче просто немного «помахать саблей», удерживая тем самым часть вражеских сил на западе.

В тот же день 26 августа Гитлер принял французского посла Кулондра, которому накануне вручил заявление, адресованное Даладье. В своем ответе президент французского совета подчеркнул мирные намерения своей страны, которая, тем не менее, будет хранить верность «взятым на себя честным обязательствам перед другими странами, такими как Польша». Гитлер реагировал коротко: «Все уже зашло слишком далеко».

27 августа, выступая перед депутатами, Гитлер заявил, что он, как Фридрих Великий, все поставил на одну карту. Возможно, война будет долгой, возможно даже, она не принесет ожидаемого результата, но, пока он жив, он ни за что не капитулирует.

28 августа началась раздача населению продовольственных карточек. В питании немцев это ничего особенно не изменило: на протяжении довольно длительного времени они уже привыкли, что у них пушки вместо масла, в лучшем случае – сомнительного качества «народный конфитюр». Днем фон Браухич информировал Генеральный штаб армии, что назначена дата начала осуществления «Белого плана» – 1 сентября. В 22 часа 30 минут Хендерсон вручил английский ответ на сделанное накануне немцами предложение: польское правительство готово сесть за стол переговоров.

Реакцию Гитлера иллюстрирует отрывок из личного дневника Гиммлера. Проводив посла Его Величества, Гитлер принялся копировать английский акцент, с которым тот говорил по-немецки (фюрер был способным имитатором), а затем объявил, что намерен составить «дипломатический документ огромной важности». Этот документ был передан британскому послу 29 августа. В нем говорилось, что Германия готова вступить в прямые переговоры с Польшей до 30 августа и гарантировать неприкосновенность польских границ, но лишь с согласия Советского Союза; в настоящее время ведется разработка соответствующих предложений. Хендерсон позволил себе заметить, что это весьма похоже на ультиматум, на что Гитлер возразил, указав, что перелет Варшава – Берлин занимает всего полтора часа. И добавил, что его солдаты начинают нервничать. Чтобы произвести на британского гостя более сильное впечатление, в дверях был поставлен Кейтель – эта уже опробованная тактика снова пригодилась. Как и рассчитывал канцлер, поляки отказались подчиниться шантажу. 30 августа, в полночь, Хендерсон вернулся узнать, готовы ли немецкие предложения. Его принял Риббентроп. Готовы, ответил он, но это уже не имеет значения, потому что назначенный срок истек. Министр отказался дать Хендерсону текст немецкого меморандума из 16 пунктов и ограничился тем, что быстро его зачитал.

Между тем английский дипломат приложил все усилия для того, чтобы убедить поляков вступить в контакт с немцами. В течение 31 августа он продолжал действовать в том же духе. Ему даже удалось раздобыть через Геринга текст с 16 пунктами и передать его представителям Польши (сегодня точно установлено, что в тот момент маршал не хотел войны). Только днем 31 августа польский посол Липский обратился с просьбой о встрече с Гитлером или Риббентропом. Его заставили ждать до шести часов вечера. Принял его Риббентроп, первым делом спросивший, имеются ли у него полномочия на ведение переговоров.

Благодаря телефонной прослушке немцы отлично знали, что послу было разрешено сделать официальное заявление, но не вступать в переговоры по конкретным вопросам. Первая с конца марта встреча дипломатов продолжалась всего несколько минут. Едва она закончилась, в посольстве Польши были отключены все телефонные линии. Немецкое радио передало сообщение о «весьма разумном» предложении из 16 пунктов и тут же перешло к репортажам о кровавых инцидентах на границе (в том числе «польском нападении» на передатчик Глейвица) и других «провокациях». Это и были поводы, подготовленные Гиммлером и Гейдрихом.

В директиве, разосланной по немецким миссиям, говорилось, что наступление, начатое утром 1 сентября, является оборонительной акцией, которую ни в коем случае нельзя именовать «войной». Гитлер явился в рейхстаг в серой военной форме вермахта – он поклялся не снимать ее до победы – и сообщил, что Германия перешла в «контратаку». И добавил, что постарается вести военную кампанию таким образом, чтобы от нее не пострадали женщины и дети.

До 3 сентября фюрер хранил надежду, что ему удастся избежать военного столкновения с западными демократиями, и даже сделал несколько попыток спасти мир. Но Англия и Франция требовали вывести войска из Польши, к чему он не был готов. 3 августа в 11 часов 30 минут Хендерсон поставил Риббентропа в известность о том, что его страна находится в состоянии войны с Германией. В 12 часов 30 минут Кулондр сообщил, что с 17 часов французское правительство приступает к выполнению обязательств, взятых Францией перед Польшей. «Значит, Франция выступит в роли агрессора!» – ответил на это Риббентроп.

Согласно многим свидетельствам, Гитлер пребывал в полной растерянности. Все его расчеты провалились, интуиция его подвела. Однако он быстро пришел в себя, убедившись, что ни Англия, ни Франция не готовы выступить с оружием в руках – в этом он был совершенно прав. Следовательно, ему требовалось раздавить Польшу как можно быстрее. Дальше будет видно. Как Гитлер часто повторял Герингу, он всю жизнь играл в рулетку. Геринг обвинял во всем Риббентропа, который развязал войну, основываясь на ошибочных суждениях.

Говоря о факторах, подтолкнувших Гитлера напасть на Польшу, следует принять в расчет два момента. Первый – его возраст и сознание возложенной на него миссии. Начиная с 1937 года он все чаще задумывался о том, что ему остается не так много времени для осуществления предначертанного судьбой: в апреле ему исполнилось пятьдесят лет. Кроме того, западные демократии ускоренными темпами перевооружались. Наконец, экономика рейха, доведенная до плачевного состояния, больше не могла обеспечивать страну всем необходимым – значит, его надо было отобрать силой у других. Не для того он финансово и экономически обобрал Германию, чтобы не воспользоваться созданным им инструментом завоевания жизненного пространства. Пора было опробовать его на деле. В сентябре 1938 года ему помешали, но теперь он начнет операцию, которой не было в его провидческих планах, но которая сыграет роль заменителя великого экономического пространства. Польша не пожелала присоединиться к нему, значит она станет добычей сторонников националистического движения НСДАП «Кровь и почва» – армии гиммлеров, дарре и розенбергов.

Помимо этих «рациональных» соображений в душе Гитлера существовала еще и тяга к войне, которую он считал мерой всех вещей и важнейшим испытанием в жизни мужчины.

Было бы ошибкой вслед за многими историками считать, что к развязыванию войны Гитлера подтолкнул «кризис системы». Экономику вполне можно было спасти средствами, предложенными Шахтом, например уменьшив расходы и увеличив экспорт, либо заключив соглашение с Англией. Сами немцы, за исключением определенного слоя элиты и особенно твердолобых партийцев, предпочли бы вернуть свои утраченные восточные территории мирными методами. Весь трюк с «великодушно предложенными 16 пунктами» – в последнюю минуту! – был не более чем комедией, предназначенной для немецкого народа (позже Гитлер откровенно признавался в этом), дабы снять с себя ответственность за развязывание войны.

Период 1933–1939 годов проходил под знаком стремления части немецких руководителей осуществить перевооружение страны и создать сильную армию. Имело место горячее желание не просто добиться отмены версальских соглашений, но и превратить Германию в мировую державу – эта традиция уходила корнями в эпоху Вильгельма. В этом Гитлер сходился с большинством немцев, как из высших слоев общества, так и из простого народа. Однако с 1936 года начали проявляться сомнения в правильности методов, сроков и стиля гитлеровской политики, особенно усилившиеся в 1938 году. В 1939 году почти никто не хотел большой войны. Но вот что касается войны маленькой, особенно если она окажется победоносной, – тут мнения расходились.

В любом случае, даже если «они этого не хотели», как заметил Вейцзекер в разговоре с французским послом Кулондром, что они могли сделать? Анализ внешней политики Гитлера показывает, что после короткого периода сдержанности именно он принимал важные решения, опираясь на советников и исполнителей.

Часть третья

Военачальник

Глава десятая

Время побед

Нападение на Польшу

Ни Браухич, ни Геринг, ни Гальдер не одобряли вторжения в Польшу. Почему же они не помешали «развязыванию» войны (этот термин получил самое широкое распространение)? Тому можно привести три основные причины. Во-первых, после Мюнхена никакого серьезного заговора против Гитлера не планировалось. Во-вторых, попытки противников режима получить поддержку в Англии ни к чему не привели, так как Чемберлен предпочитал иметь дело с лицами, наделенными реальными полномочиями, а не с персонами второго и третьего разрядов, тем более что те представляли в его глазах прусский милитаризм, считавшийся главным виновником Первой мировой войны. В-третьих, представители высшего командования всех трех родов войск не могли открыто говорить друг с другом (в том числе в присутствии Геринга) и высказывать свои сомнения в правильности избранного фюрером курса. Кроме того, нервная атмосфера последних дней августа и не давала им такой возможности. Вокруг фюрера постоянно крутились партийные бонзы: коричневая форма господствовала повсюду. Единственным, кто еще мог что-то предпринять, оставался Геринг. Он действительно пытался спасти мир, но не решался открыто спорить с Гитлером, боясь обвинений в трусости или, что еще хуже, в измене. Остановить фюрера, одержимого идеей войны, могло только покушение, но в его окружении никто не был к нему готов. В глазах простого народа это сделало бы его мучеником, а его противников – предателями, и, даже если бы покушение удалось, его инициаторы не смогли бы сформировать новое правительство. Поэтому война была неизбежна.

Подготовка к ней шла уже несколько месяцев. Командование каждого рода войск располагало большой свободой в составлении оперативных планов (поскольку существует огромная литература, посвященная стратегии ведения войны и отдельным сражениям, мы не будем подробно останавливаться на этом вопросе, сосредоточив внимание на роли Гитлера). В случае с Польшей фюрер не слишком вмешивался в военные планы. Он лишь попытался, впрочем безуспешно, протолкнуть свои кандидатуры на должности армейских генералов, а также оказать поддержку операциям, разработанным генералом фон Боком – командующим группой армий «Север», которому предстояло расположить войска в Померании и Восточной Пруссии, образовав между ними «коридор», и двинуть моторизованные части вдоль берегов Вислы на Варшаву. Группа армий «Юг» под командованием генерала фон Рундштедта должна была выступить из Силезии и также направиться к польской столице, по пути уничтожая польские войска, двигающиеся из Галиции.

Хотя от внимания польского военного командования не ускользнуло сосредоточение на границе немецких войск, многие его представители вплоть до 28 августа сомневались в неизбежности войны. Министр иностранных дел Бек до последнего мгновения верил, что дело можно уладить мирным способом. В худшем случае, полагал он, все ограничится локальными боями, в частности за Данциг. Только утром 28-го была объявлена всеобщая мобилизация, и уже днем поступил приказ об ее отмене. Повторный приказ о мобилизации был издан 30-го; готовность войск назначена на 31-е. Немалую ответственность за эту нерешительность несут английские и французские дипломаты, которые настойчиво убеждали польских партнеров не упустить шанса и попытаться решить вопрос с помощью переговоров. Польские части заняли предусмотренные позиции с существенным опозданием.

Тройной удар – аншлюс, захват Судетов и «расчленение» Чехословакии – вызвал в их рядах большую растерянность и не позволил должным образом подготовиться к отражению нападения.

Таким образом, немецкие войска с самого начала захватили инициативу, хотя кое-где терпели поражение, например в местечке Вестерплатте, на подступах к Данцигу. Однако 3 сентября немцам удалось осуществить соединение между Померанией и Восточной Пруссией и к 6 сентября укрепить «коридор». 4-го Гитлер посетил театр военных действий. По оценкам командования, противник потерял свободу действий с первых дней войны. 6-го почти без боя пал Краков. 11-го была захвачена железнодорожная линия Белосток – Варшава. 13-го в Данциг ворвались первые немецкие части, хотя бои в городе продолжались до 19 сентября. 15-го моторизованный корпус Гудериана занял Брест-Литовск. В тот же день пал Белосток. Варшава оказалась в кольце, и немецкий парламентер потребовал сдачи города. Местные военные власти отказались даже принять его. Представляется достоверным, что они поверили упорно циркулировавшим в городе слухам, что французские войска вступили на юг Германии и в Рурской области остановлена работа.

Немцы наступали с поддержкой авиации, которая практически с первого же дня уничтожила все польские самолеты, нарушила железнодорожное и автомобильное сообщение, не позволила польским частям вырваться из окружения, снабжала свои прорвавшиеся вперед отряды и бомбила города.

Окончательно судьба Польши решилась 17 сентября, когда Красная армия перешла восточную границу. В этой ситуации для немцев главным было избежать столкновения с советскими войсками и эвакуироваться с захваченных территорий, которые, согласно пакту от 23 августа, входили в зону советского влияния.

25 сентября началось планомерное сжатие кольца вокруг Варшавы. Люфтваффе привлекла к операции около 1200 самолетов, в том числе тяжелые транспортники, которые сбрасывали на город зажигательные бомбы. Город заволокло густой пеленой дыма, мешавшей артиллерии и авиации находить цели, что вызвало огромные потери среди мирного населения (несмотря на заверения Гитлера, обещавшего, что в ходе войны не пострадают женщины и дети). Имели место также стычки между сухопутными и воздушными силами. Гитлер приказал авиации продолжать атаки, однако потребовал от нее, как и от наземных вооружений, большей прицельности стрельбы. 26 сентября на Варшаву сбросили тысячи листовок, требовавших немедленной капитуляции. Командующий Варшавским военным округом генерал Роммель отправил двух эмиссаров, предложивших объявить перемирие на один день, чтобы провести переговоры. Немцы в ответ потребовали полной и безоговорочной капитуляции. 27 сентября с раннего утра возобновились массированные артиллерийские бомбардировки, и капитуляция была объявлена. 28-го к полудню бои в польской столице, превращенной в груду развалин, прекратились. В плен сдалось около 120 тыс. человек. 1 октября генерал Роммель официально передал свои войска под командование генерала Бласковица. 2 октября немецкая армия во главе с Гитлером вошла в Варшаву. 3-го фон Рундштедт был назначен «верховным восточным главнокомандующим». 13-го была проведена демаркационная линия между советскими и немецкими войсками.

В результате этой первой молниеносной войны погибло 70 тыс. поляков, 133 тыс. человек получили ранения. Точное число пропавших без вести неизвестно. Около пяти тысяч человек погибли в боях против частей Красной армии – число раненых и пропавших без вести также неизвестно. Германия потеряла 11 тыс. убитыми, 30 тыс. ранеными и 4400 пропавшими без вести. Потери СССР составили 700 человек убитыми и 1900 ранеными.

Стремительность победы немцев объяснялась в первую очередь слаженностью действий танковых, пехотных и воздушных подразделений – это было новшество, которое впоследствии доказало свою эффективность в будущих кампаниях. Успеху также способствовала безупречная работа Генерального штаба, быстро и четко отдававшего приказы о проведении боевых операций.

Поражение Польши вопреки ожесточенному сопротивлению отчасти можно объяснить поведением западных держав. Согласно военному договору, подписанному в мае 1939 года между Гамеленом и польским военным министром Капшицким, в случае нападения Германии на Польшу Франция должна была на третий день после объявления мобилизации предпринять воздушную атаку и ограниченные наступательные действия, а также широкомасштабное наступление начиная с 15-го дня. Но французское правительство тянуло с ратификацией договора, который в связи с этим не имел юридической силы. Впрочем, к 15 сентября большая часть польской армии была уже уничтожена, чего никто не ожидал: все были уверены, что Польша самостоятельно продержится как минимум три или четыре месяца.

28 сентября, после подписания соглашения, немного изменившего статьи секретного протокола от 23 августа, Германия отдала Советскому Союзу Литву – в обмен на Люблин и линию Буга. Эта «вторая Силезская война», как Гитлер называл ее по аналогии с молниеносной войной Фридриха II Прусского в XVIII веке, принесла ему, не считая территориальных приобретений в Восточной Пруссии и Силезии, Данциг, Западную Пруссию и бассейн Варты. Оставшаяся часть Польши с центром в Кракове 12 октября перешла под управление генерал-губернатора Ганса Франка, печально известного как «польский палач». Точный статус «генерал-губернаторства» так и не был определен.

Таким образом, Германия получила половину Польши с населением 20 млн человек, из которых 15 млн составляли поляки, 2 млн – евреи и более миллиона – «этнические немцы» (фольксдойче). Под польским правлением это этническое меньшинство испытывало определенные притеснения: 70 тыс. человек бежали из Польши и к концу августа 1939 года находились в немецких лагерях для беженцев, однако подавляющая их часть служила в польской армии. С началом боевых действий отношения между поляками и фольксдойче обострились, и 3 сентября в Бромберге немалое число последних было расстреляно. После победы фольксдойче стали причислять себя к «расе господ» и в годы оккупации занимали высокие посты.

Впрочем, подлинными «господами» стали аппаратчики СС, полиции и НСДАП, особенно после того, как в октябре 1939 года Гиммлер получил назначение на пост комиссара по консолидации немецкой нации. На аннексированных территориях и в генерал-губернаторстве установился режим террора, активное участие в поддержании которого принимали отряды этнических немцев, якобы в целях «самообороны». Если вспомнить вторую книгу Гитлера, то станет ясно, что уже в момент ее написания он отвергал идею «онемечивания» представителей других народов, живущих на территории рейха. Вместо того чтобы включить их в массу населения, как это пытались сделать в Эльзасе и Лотарингии после 1871 года, националистическое немецкое государство ставило своей целью «либо уничтожить этот расово чуждый элемент, способный испортить кровь нашего народа, либо удалить его, освободив для нашего народа его земли».

Применение на практике идей фюрера вызывало постоянные стычки между вермахтом (ответственным за порядок и безопасность), гражданской администрацией (на которой лежала обязанность эксплуатации сырьевых ресурсов и отправки польской рабочей силы в рейх) и сил СС и гестапо (стремившихся «удалить» или «уничтожить» нежелательные элементы).

Во время своих поездок по Польше Гитлер, судя по всему, постоянно находил подтверждение своим предрассудкам относительно «низших рас». В самом начале кампании появились приказы, определявшие судьбу поляков и евреев. Широко распространенное мнение о том, что после нападения на СССР в июне 1941 года война приняла качественно иной характер, сегодня представляется совершенно необоснованным. Смертоносные намерения нацистского режима сделались очевидными с начала польской кампании, о чем фюрер специально информировал армейское командование, Браухича и Кейтеля.

Поскольку, как подчеркивал он, вермахт не желает заниматься подобными мерами, надлежит действовать СС и гестапо. Евреев необходимо заключить в гетто, а затем депортировать; аналогичная судьба ожидала в дальнейшем немецких евреев и цыган. Беседы, которые вели между собой Гейдрих, генерал-квартирмейстер Вагнер и Браухич, не оставляют ни малейших сомнений относительно того, чем должна была стать «этническая чистка» Польши. На практике она обернулась, с одной стороны, массовыми перемещениями населения – западные районы Польши предполагалось заселить исключительно немцами-репатриантами из Волыни, Галиции и прибалтийских государств, находившихся в зоне советского влияния, а с другой – массовыми убийствами представителей польской элиты – преподавателей, церковных деятелей, дворянства и офицерства. Вермахт требовал, чтобы меры по «ликвидации» осуществлялись только после установления гражданской администрации; однако, несмотря на протесты некоторых высших офицеров, армия несет свою тяжкую ответственность за политическое уничтожение Польши. Разница между войной в Польше и последовавшей за ней войной против Советского Союза заключалась в том, что «в последнем случае всякое различие между боевыми операциями и политико-идеологической войной было полностью стерто еще до того, как прозвучал первый выстрел, поскольку концепция разрушения являлась неотъемлемой частью стратегических планов».

Утрата влияния вермахта в «фюрерской республике» объясняет то, почему армия вела себя подобным неопределенным образом. Постепенно из одного из «столпов» режима она превращалась в простого исполнителя.

Война против Польше многим открыла глаза на истинную сущность гитлеровского режима. Наглядным тому примером служит следующее событие. 19 сентября, посетив Данциг, Гитлер на несколько дней остановился в казино Сопота. Вместе с ним были Кейтель, Йодль, Риббентроп, Ламмерс, Гиммлер и несколько высокопоставленных штабных офицеров. Предметом беседы стало количество коек для раненых и числа медицинского персонала – врачей и сестер. Одновременно всплыла тема душевнобольных, обсуждавшаяся и раньше, но не с такой остротой. Гитлер вызвал к себе врачей, юристов и политиков, в том числе доктора Леонардо Конти, шефа канцелярии Мартина Бормана и Филиппа Боулера, и предложил им изучить возможность убийства «неизлечимых» больных наиболее приемлемыми средствами. Это был первый случай обсуждения темы эвтаназии как ликвидации людей, «недостойных оставаться среди живых». Некоторые из методов, о которых говорилось в тот день, впоследствии применялись при «окончательном решении еврейского вопроса».

«Странная война» и «превентивные» военные кампании

Во время польской войны штаб Гитлера (ФГК) расположился в железнодорожном составе «Америка», вначале стоявшем в Померании, а затем перебравшемся в Силезию. В нем было от 12 до 15 вагонов, которые тянули два локомотива, не считая двух вагонов с противовоздушными пушками и багажного вагона – они были прицеплены перед вагоном-салоном Гитлера. В самом салоне стоял длинный стол с восемью стульями. Помимо апартаментов Гитлера, в вагоне было оборудовано несколько купе для адъютантов и слуг. За вагоном, в котором ехал Гитлер, следовал «военный вагон» с залом для приема докладов, где стоял большой штабной стол с картами и имелось разнообразное оборудование для обеспечения связи – телекс, радио и прочее.

Обслуживающий персонал штаба, который практически не менялся на всем протяжении войны, включал двух личных помощников Гитлера (Шауба и Брюкнера), двух секретарей, двух кельнеров, дежурного врача (профессора Брандта или его заместителя профессора фон Гассельбаха) и четырех адъютантов: Шмундта, Энгеля, Бредова и Путткамера. Вермахт был представлен Кейтелем и его заместителем, начальником штаба Йодлем, и двумя штабными офицерами, представителями сухопутных войск и авиации; от СС в него входил группенфюрер генерал Карл Вольф, от министерства иностранных дел – посол Вальтер Гевель, вместе с Гитлером сидевший в крепости Ландсберг. Во время польской кампании от армии в ФГК вошли также полковник Николаус фон Ворман, а от авиации – капитан Клостерман. Все они оставались рядом с Гитлером до начала октября. При штабе также работало значительное число офицеров, подчинявшихся полковнику Варлимонту.

Ежедневно в полдень заслушивались отчеты Генерального штаба, что занимало от полутора до двух часов. Около шести или семи часов вечера их рассматривали еще раз, уже в более узком кругу. Докладывал обычно Йодль, кроме «спокойных» дней, когда эта обязанность поручалась кому-нибудь из адъютантов. Наиболее важным считалось утреннее совещание, на котором Гитлер излагал свои соображения и отдавал приказы. До лета 1941 года он редко отдавал прямые приказы, стараясь скорее убедить собеседников. Но после июльского кризиса и особенно после декабря 1941 года, когда фюрер взял на себя роль верховного главнокомандующего, его роль в принятии военных стратегических решений возросла многократно. В последний год войны он предлагал все более детально проработанные тактические ходы – абсолютно нереализуемые. В Польше Гитлер первым делом задавал вопрос: «Что нового на Западном фронте?» И получал ответ от Йодля: «На Западном фронте без перемен». Фюреру – человеку, буквально до мозга костей пропитанному воинственным духом, трудно было это понять. Французские солдаты купались в Рейне и перебрасывались шуточками с немецкими солдатами. Может быть, он был прав, задавался Гитлер вопросом, когда утверждал, что западные демократии будут только делать вид, что ввязались в войну, а на самом деле будут всеми силами стремиться к миру? Его бы это устроило – разумеется, при условии, что условия мира навяжет им он. Вот почему фюрер терпимо отнесся к новым переговорам, затеянным полномочными представителями Геринга (которого он 1 сентября официально объявил своим преемником) и Розенбергом.

Первым делом маршал 8 сентября связался по телефону с шведским промышленником Далерусом (26-то тот удостоился приема у Гитлера), а затем отправился в Лондон. Была также предпринята инициатива вступить в контакт с США – благодаря миллионеру Уильяму Роудсу Дэвису, имевшему доступ к Рузвельту. Геринг использовал любую возможность отвоевать утраченные позиции и охотно брал на себя роль посредника. Он всячески намекал, что является единственным человеком, которому могут доверять обе стороны, и иногда давал понять, что в один прекрасный день именно он станет главой правительства.

6 октября 1939 года, выступая в рейхстаге, Гитлер снова заговорил о мире. Гитлер был прекрасно осведомлен о его демаршах. 27-го, на встрече с тремя главнокомандующими вермахта, он тоже затронул эту тему, однако подчеркнул, что не верит в возможность политического урегулирования разногласий с Западом. Для Германии будет гораздо лучше, если она воспользуется своим военным превосходством для предупреждения опасности, нависшей на Руром, этой своей «ахиллесовой пятой». Понимая, что долгой войны стране не выдержать, фюрер склонялся к тому, чтобы нанести массированный удар еще до Рождества, желательно в октябре. И в ходе этой встречи с генералами, и во время последовавших многочисленных встреч он категорически отвергал возможность выпустить польскую добычу. К скорейшему нанесению удара его также подталкивала необходимость сохранить влияние Германии на нейтральные государства, поскольку военная экономика требовала их содействия в области снабжения.

Из аргументации, выдвигаемой в тот период Гитлером, впоследствии сделали и долго поддерживали вывод о том, что концепция молниеносной войны родилась под давлением экономической необходимости и преследовала цель снизить бремя материальных лишений, от которых страдало население. Сегодня эта теория оспаривается. Гитлер и его главный экономический советник Геринг строили расчеты с учетом долговременной войны и стремились, либо мирным путем, либо военными методами, ликвидировать дефицит немецкой экономики и создать крупномасштабное экономическое пространство. Перспектива короткой войны была пережитком вооруженных конфликтов с Австрией в 1866 году и с Францией в 1870–1871 годах. Причины, изложенные Гитлером генералам – как в ноябре 1937-го, так и осенью 1939 года, – доказывают, что он в первую очередь руководствовался тем соображением, что сможет сохранять военный перевес лишь до 1942–1943 годов: полугодовое затишье между польской кампанией и операциями весны 1940 года было вызвано – ниже мы это покажем – вовсе не желанием дать армии передохнуть между двумя молниеносными войнами. И его военные советники, и он сам не сомневались, что война против Франции затянется. Единственной кампанией, которая в экономическом и военном отношениях планировалась именно как блицкриг, был захват Советского Союза. С точки зрения военных и экономических приготовлений действия в Польше напоминали то, что ранее было проделано в Австрии и Чехословакии. И польская операция вовсе не задумывалась как начало общеевропейской войны.

Затишье на Западном фронте во время польской кампании не могло не обрадовать Гитлера. В директиве за номером первым от 31 августа он уточнял, что инициатива военных действий должна быть оставлена противнику, а со стороны Германии должны предприниматься только оборонительные меры. Следовательно, «тщательно оберегать» нейтралитет Швейцарии, Люксембурга и Бельгии; войска не имели права переправляться через Рейн без его специального указания. Аналогичные ограничения были навязаны авиации и флоту – последнему вменялось в обязанность вести против Англии ограниченную торговую войну.

По оценкам немецких экспертов, Франции для мобилизации 91 дивизии требовалось около трех недель. Наиболее критическим считался период начиная с десятого дня французской мобилизации, когда в наступление могли выступить 50 дивизий. Основываясь на этих расчетах, из западных приграничных районов эвакуировали население; исполнительная власть была частично передана в руки военного командования, что вызвало определенное недовольство со стороны гауляйтеров. По другую сторону границы произошло примерно то же самое: с территории Эльзаса и Лотарингии эвакуировалось около 250 тыс. человек.

В начале войны немцы располагали на западе 32 дивизиями, которые ни по уровню материального снабжения, ни по уровню подготовки отнюдь не отвечали высоким стандартам. Но уже на второй неделе ведения военных действий к ним присоединилось еще несколько дивизий. По завершении польской кампании в армии началась масштабная реорганизация. Группу армий «В» («Север») возглавил фон Бок; группу армий «А» («Юг») – фон Рундштедт. Речь по-прежнему шла об организации обороны: имело место всего несколько стычек в защитной зоне вокруг «Западной стены», в Пфальце и в Саарской области и небольшое количество воздушных сражений. По мере продолжения этой застойной войны моральный дух солдат понемногу падал. Немецкое население презрительно называло свои западные войска «картофельными вояками», «пожарными Западной стены», «бункерными сонями». Геббельс лез из кожи вон, пытаясь придумать для солдат культурные развлечения, усиливал радиопропаганду, упор в которой делался не на атаки на французов, а подогревание враждебности к Англии, особенно лично к Черчиллю, в сентябре занявшему пост первого лорда Адмиралтейства. В качестве нового врага номер один теперь выступала так называемая плутократия, сменившая большевизм, теперь частично усмиренный. После того как Франция эвакуировала население с небольшой территории возле Варндтского леса, министр пропаганды записал 22 октября: «Кто еще в состоянии это понять?»

Гитлер, не дожидаясь ответа на свое мирное предложение от 6 октября, уже 9-го подготовил меморандум, с которым на следующий день ознакомил Браухича и Гальдера. Этот состоящий из двух частей документ преследовал две цели: во-первых, развенчать основанные на технической аргументации возражения оппонентов, предостерегавших его от расширения военных инициатив; во-вторых, набросать в общих чертах план возможных военных операций во Франции.

Формировалась новая «военная фронда», объединившая людей, исповедовавших не всегда ясные убеждения. В их числе были и традиционалисты, презиравшие дилетанта Гитлера и с трудом мирившиеся с доставшейся им ролью простого орудия в его руках – «исполнительной элиты». Эта часть оппозиции была связана с отставкой Фритша; ее наиболее ярким представителем оставался генерал Бек – «феодал» Генерального штаба. Были и те, кто, подобно Браухичу и Гальдеру, боялся последствий рискованной политики Гитлера, способной скомпрометировать великую цель – построение мощной державы. По их мнению, фюрер совершенно не учитывал, что после проведения польской операции армия нуждалась в отдыхе и восстановлении сил, – поэтому они склонялись к мирным решениям. Кроме того, три командующих группами армий – фон Леб («Запад»), фон Бок и фон Рундштедт – испытывали сильные сомнения относительно правильности избранного Гитлером курса. Леб даже предложил своим коллегам всем вместе подать в отставку, но не получил от них поддержки. Наконец, были те, кто отвечал за военную экономику, например генерал Томас, и кто придерживался мнения, что рейх ни в военном, ни в экономическом отношении не готов к ведению длительной войны.

Осенью и зимой все эти офицеры оказались, подобно героям Корнеля, перед трудной дилеммой: хранить верность долгу и выполнять директиву за номером 6 от 10 октября (изданную на основе меморандума от 9 октября) и разрабатывать планы наступления на Францию или прислушаться к собственным убеждениям и отказаться от войны с этой страной. Для многих из них значительную роль играли воспоминания о Первой мировой войне, но также и моральные принципы, которые было все труднее игнорировать после массовых убийств, учиненных в Польше. В военных кругах зрели замыслы государственного переворота, для обсуждения которого привлекались и штатские, но все они провалились по той причине, что подразумевали измену, а в военное время пойти на это не решался никто. Впрочем, кое-кто совершал рискованные шаги. Так, генерал Остер из службы контрразведки, поддерживавший дружеские отношения с голландским военным атташе, сообщал тому точные даты всех планируемых наступлений на западе. 5 ноября Браухич предпринял последнюю попытку удержать Гитлера от войны, изложив ему все слабые стороны Германии. Но добился лишь взрыва ярости со стороны собеседника, который пригрозил ему, что искоренит «этот дух Цоссена» (по имени места, где располагался Генеральный штаб армии). Фюрер даже собирался уволить Браухича, но одумался, поскольку не видел, кем его заменить.

После возвращения из Польши Гитлер сохранил привычку устраивать ежедневные совещания с заслушиванием военных докладов, которые теперь проходили в старом здании канцелярии. По свидетельству шефа отдела безопасности, он укрепил собственный дом и оборудовал на втором этаже кабинеты для Кейтеля и Йодля, рядом с залом для совещаний. Йодль теперь даже обедал вместе с ним. В период первых дискуссий по поводу «Желтого плана» (название войны с Францией, начало которой изначально планировалось на 12 ноября) Йодль отмечал: «Мы выиграем эту войну, даже если она на 100 процентов противоречит доктрине штабистов, потому что у нас лучшие войска, лучшее оборудование, лучшие нервы и единство действий, направленных к избранной цели». Эта дата была отменена, но стала известна на Западе, вызвав панику в Бельгии, Голландии и Франции, заметивших сосредоточение немецких войск на своих границах.

Перенос начала нападения был в первую очередь вызван погодными условиями, хотя определенную роль сыграли и некоторые имевшие место события. 8 ноября Гитлер выехал в Мюнхен для участия в традиционном собрании старой партийной гвардии в Бюргербройкеллере. Накануне он встречался с вдовой архитектора Трооста, которая пожурила его за недостаточную заботу о личной безопасности; еще в ходе польской войны окружение Гитлера выражало сильное беспокойство в связи с его привычкой публично появляться в не слишком надежных местах. Он ответил фрау Троост, что его хранит Провидение. Еще больше самоуверенности он проявил, когда, покинув Бюргерброй, узнал, что там взорвалась бомба, убив и ранив немало народу. На встрече партийцев он выступил раньше, чем предполагалось, и говорил меньше, чем обычно; затем вместе с Геббельсом сел в поезд до Берлина – здесь ему и принесли телеграмму с сообщением о взрыве. Министр пропаганды немедленно заподозрил группу баварских легитимистов, управляемых из Англии; затем его подозрения перекинулись на Отто Штрассера, укрывшегося в Швейцарии. Однако гестапо не нашло никаких подтверждений этим подозрениям, зато вскоре арестовало истинного виновника покушения, которым оказался часовщик Георг Эльзер, установивший самодельную бомбу в одном из опорных столбов пивной. Этот человек, выходец из простого народа, осуществил то, на что не мог решиться никто из окружения Гитлера. Его заключили в концентрационный лагерь, где в апреле 1945 года он был казнен по приказу фюрера. Тем не менее провал покушения утвердил Гитлера и его приспешников в том, что он действительно избранник судьбы: «Он не умрет, пока не осуществит свою миссию», – записал в дневнике Геббельс.

Не дело историка строить догадки о том, что было бы, если бы Гитлер не изменил в последний момент свое обычное расписание. Однако, поскольку мы говорим о личной роли Гитлера в развитии национал-социализма и системе принятия решений, имеет смысл задаться вопросом: разыгралась бы Вторая мировой война со всеми ее ужасами, включая геноцид евреев, если бы 9 ноября 1939 года фюрер погиб? В свете всего, что сегодня нам известно, на этот вопрос напрашивается отрицательный ответ. Ни Геринг, ни дипломаты министерства иностранных дел, ни армейские руководители не хотели войны. Они были готовы вести переговоры и дать гарантии существования польского и чешского государств – хотя и в сильно урезанном виде. Судя по всему, западные демократии тоже не возражали против того, чтобы возобновить переговоры с правительством Геринга или любой военной диктатурой (правда, остается неясным, как реагировало бы население Германии на убийство фюрера: есть все основания полагать, что большинство причислило бы его к лику мучеников). Ни один из экстремистски настроенных вождей – ни Геббельс, ни тем более Риббентроп или Розенберг, а уж тем более не Гиммлер – не обладал достаточной властью, чтобы навязать свою кандидатуру на пост главы государства. Поэтому наиболее вероятным вариантом представляется создание национального авторитарного правительства. Оно бы развивало политику дискриминации евреев – дискриминации, но не физического уничтожения. Ни в 1940-м, ни в 1941 году не было бы войны ни против северных стран, ни против Франции, ни против России, не говоря уже о балканских государствах и Африке. Между тем впоследствии, даже если бы стремления к достижению статуса великой державы нисколько не утихли, их осуществление военными методами сделалось бы маловероятным, тем более что была пересмотрена система версальских соглашений. При этом немецкая политическая культура не изменилась бы ни в малейшей степени…

Мы позволили себе приведенное выше предположительное рассуждение с единственной целью – показать, что в немецкой системе принятия решений Гитлер играл центральную роль. Именно он настоял на проведении ряда войн, отчасти неожиданных, считая их предварительными мерами для завоевания жизненного пространства на востоке. Нельзя сказать, что к этому его вынудили разногласия между различными группами влияния, но то, что он умело воспользовался ими в подходящий момент, не подлежит сомнению. Идентифицируя себя с Германией 1918 года и буквально воспринимая фантастические мечты, порожденные глубоким внутренним кризисом немецкого общества, Гитлер все больше отдавался безумным замыслам по переделке Истории. Он хотел стать более великим, чем основатель Пруссии Фридрих II, более великим, чем Бисмарк, сумевший всего лишь создать маленькое немецкое государство, более великим, чем Наполеон. В самых смелых своих мечтах он видел себя человеком, отменившим последствия Вестфальского мира 1648 года. Как отмечал Геббельс 1 ноября 1939 года, «тогда его историческая жизнь увенчалась бы достойным образом».

Неудавшееся покушение укрепило Гитлера в мысли действовать как можно скорее и торопить разработку «Желтого плана». 9 ноября два офицера британских секретных служб, явившиеся в местечко возле германо-голландской границы якобы на встречу с представителями немецкой оппозиции, были похищены гестаповцами – вот почему Гиммлер и Гейдрих решили, что Эльзер – британский шпион. Гитлер сделал из происшедшего собственный вывод: война с западными демократиями необходима.

Однако оперативные планы, представляемые высшим армейским командованием (ОКГ), по-прежнему его не удовлетворяли. 29 октября фюрер выступил с изложением ряда идей, впоследствии получивших конкретное воплощение в том, что Черчилль назвал «взмахом серпа»: речь шла о маневре окружения, который позволил бы добраться до Ла-Манша и осуществить прорыв через Арденны. Гальдер и штабисты принялись вносить в свои планы изменения. 23 ноября Гитлер собрал в канцелярии примерно двести высших офицеров и заявил, что давно намеревается свести счеты с западными державами, постоянно мешавшими консолидации рейха. Обстановка для этого складывается как нельзя более благоприятная: Германии придется сражаться на одном фронте, хотя СССР является всего лишь временным союзником и этот союз недолговечен. Единственным способом закончить войну и установить в Европе германскую гегемонию остается уничтожение противника. С этой целью представляется необходимым расширить театр военных действий к северу, Балканам и даже Ближнему Востоку. На это придется бросить все имеющиеся силы, ибо третьего не дано: или полная победа, или тотальное уничтожение.

Пока Гитлер спорил с армейским командованием, призывая сократить разрыв между окончательным приказом и началом атаки, сместив таким образом центр тяжести, начальник штаба группы армий «А» генерал фон Манштейн разрабатывал другой план, согласно которому основное направление удара переносилось с северного крыла на южное по «линии Намюр – Аррас – Булонь». Вместе с Гудерианом они намеревались использовать для прорыва через Арденны бронетанковую технику. ОКГ, все еще не теряя надежды переубедить Гитлера, не желало прислушиваться к этим предложениям и по-прежнему поддерживало план Шлиффена, заимствованный из времен Первой мировой войны. Лишь во второй половине декабря, проведя несколько «кригшпиле» (военных игр), оно изменило мнение. 11 января в Бельгии совершил вынужденную посадку самолет с двумя офицерами штаба на борту, перевозившими документы, касающиеся «Желтого плана», что ускорило события. Отныне противник располагал немецкими оперативными планами; бельгийцы и голландцы не только наверняка знали, что готовится вторжение, но и получили информацию о его точной дате. В конце концов, дурная погода заставила Гитлера снова перенести назначенную на 17 декабря операцию на весну. Разъяренный небрежностью части офицеров, он издал «основополагающий» приказ номер один, согласно которому строго ограничивалось число лиц, посвящаемых в оперативные планы.

В контексте этих событий Манштейн, действуя через адъютанта Шмундта, наконец нашел возможность 17 февраля представить свой план Гитлеру. Одновременно Йодль оказывал настойчивое давление на ОКГ, требуя принять в расчет предложения Гитлера. 27 февраля верховное главнокомандование армии закончило подробную разработку «Желтого плана».

Сразу по окончании этой работы началось составление планов следующей кампании, направленной на страны Северной Европы. Эта кампания основывалась на соображениях, не имевших ничего общего с идеей о расширении жизненного пространства. Ее причины следует искать в советско-финляндской войне и новой морской стратегии, принятой рейхом в результате изменения отношений с Великобританией. Особенно четко смена ориентации проявилась в выводах, сделанных после проведения в феврале – марте 1939 года «кригшпиля». Оставаясь гораздо слабее британского королевского флота, немецкая военно-морская армия все же надеялась отыграть несколько очков в сражении за коммуникации в Атлантическом океане. Фюреру представлялось жизненно важным обеспечить владение базами помимо Балтийского и Северного морей. В центре внимания оказалось французское и норвежское побережье Атлантики, особенно первое, благодаря удобному расположению для размещения авиации. В майских приказах по военно-морскому флоту еще не содержалось указаний на завоевание морских баз, которое планировалось осуществить не раньше 1943 года. Но, когда столкновение с Англией начало обретать вполне реальные черты, потребность в таких базах стала очевидной. Кроме того, рейх крайне интересовала возможность воспользоваться шведскими железными рудами: война против Советского Союза и Англии, в результате нападения на Финляндию, грозила лишить Германию сырьевых ресурсов. С точки зрения Генерального штаба, выгоднее всего для Германии был бы нейтралитет Скандинавских стран: с одной стороны, шведы поставляли бы железную руду в норвежский порт Нарвик, с другой – немецкие корабли могли бы передвигаться по норвежским территориальным водам до базы «Полярный» в Северной Атлантике, предоставленной в их пользование Советским Союзом. 19 октября адмирал Редер обратил внимание Гитлера на то, что существует опасность, что британцы оккупируют норвежские порты. Напротив, размещение немецких баз в этой стране принесло бы огромную пользу, поскольку ликвидировало бы угрозу блокады со стороны английского флота, аналогичную той, что была применена против Германии во время Первой мировой войны.

30 ноября СССР напал на Финляндию, отказавшуюся подчиниться его требованиям, как это сделали прибалтийские государства. Скандинавия превратилась в центр стратегических интересов воюющих держав. Редер снова объяснил Гитлеру, насколько большое значение будет иметь для ведения войны Норвегия. Несколькими днями позже, 12 декабря, он познакомил фюрера с руководителем националистической фракции норвежского парламента Квислингом. По результатам этой встречи фюрер отдал приказ Генштабу изучить способы захвата Норвегии. 30 декабря Редер снова вернулся к той же теме. 13 января Генштаб военно-морского флота получил доклад ОКГ, в существенной мере отвечавший чаяниям адмирала и составленный с учетом сохранения Норвегией нейтралитета.

Отныне не исключалась вероятность проведения военных действий, и Генштаб флота получил приказ разработать план боевых операций. При Генштабе армии 24 января был создан особый «северный штаб», 5 февраля получивший название Везерюбунг (по названию реки Везер). 21 февраля Гитлер назначил его главой генерала фон Фалькенхорста. Подготовительные работы получили особенное ускорение после того, как в норвежских водах вспомогательный немецкий транспорт, перевозивший английских пленных, захваченных крейсером «Граф Шпее», подвергся нападению британского судна. 29 февраля немецкое посольство в Стокгольме сообщило, что, по его мнению, английское вторжение на севере неизбежно.

1 марта Гитлер отдал приказ о подготовке директивы Везербюнга, подписанной 7-го. Советское нападение на Финляндию вызвало на Западе бурную реакцию: 14 декабря СССР был осужден и исключен из Лиги Наций; 19-го Высший союзнический совет, созданный в конце августа, собрался в Париже для обсуждения помощи Финляндии – помимо оружия, уже отправленного в эту страну Англией. Было предложено множество планов, само изобилие которых выдавало «глубокие противоречия между британцами и французами», однако 5 февраля Даладье согласился примкнуть к британскому плану отправки войск к Нарвику. Однако перейти к его осуществлению стороны не успели, потому что 13 марта Финляндия, несмотря на героическое сопротивление, подписала с Москвой мирный договор, что явилось полной неожиданностью для французской и британской разведок. Приходилось все начинать заново. Новое заседание Высшего совета состоялось 29 марта. Французскую делегацию теперь возглавлял Поль Рено, сменивший Даладье, который в свою очередь занял пост министра обороны. Было принято решение обязать Швецию до 1 апреля прекратить поставки в Германию. 4–5 апреля планировалось начать минирование норвежских территориальных вод, однако эта операция, получившая название «Вильфред», была отложена до 8-го. Инициаторы плана надеялись захватить Германию врасплох, одновременно ожидая с ее стороны контратаки, что позволило бы высадиться в Нарвике. Несмотря на многочисленные разведывательные донесения, поступавшие как по дипломатическим, так и по военным каналам, в том числе сведения Остера, английские правящие круги не поверили, что Германия сможет занять Норвегию; Черчилль и британский Генштаб полагали, что у противника для этого недостаточно военно-морских сил.

В Берлине были несколько лучше осведомлены о британских планах, хотя дата и масштаб предстоящих операций оставались загадкой. В конце марта поступили донесения о переговорах между Полем Рено и неким дипломатом в Париже: британские войска были готовы к высадке в Норвегии. Черчилль передал через Би-би-си сообщение, в котором, адресуясь к норвежскому правительству, негативно воспринявшему идею о вероятном вторжении в его территориальные воды, заявил, что союзники будут продолжать воевать там, где сочтут нужным. Немецкие спецслужбы смогли перехватить доклад швейцарского министра в Стокгольме, в котором говорилось о высадке английских и немецких войск как о неизбежности, и 2 апреля Гитлер принял решение начать переброску войск и снаряжения уже на следующий день. Высадку в Дании и Норвегии назначили на 9 апреля, на 5 часов 15 минут утра.

8 апреля, проинформировав правительство Осло нотой, англичане приступили к закладке мин в норвежских территориальных водах. Этой нотой, как делился Гитлер с Геббельсом, «англичане подготовили нам трамплин».

Операция «Южный Везерюбунг» началась 9 апреля утром в Дании и развивалась стремительно. Король уступило давлению и 10 апреля в 7 часов 20 минут утра приказал прекратить сопротивление. Однако в Норвегии все пошло не так, как планировалось. Когда министр рейха в Осло вскоре после пяти часов утра 9 апреля поставил норвежское правительство в известность о немецком ультиматуме, немецкие войска еще не успели войти в столицу. Правительство объявило мобилизацию и вместе с королем и королевской семьей, а также парламентом и большей частью администрации укрылось сначала в Хамаре, а затем в Эльверуме. Пользуясь поддержкой немецкого военного атташе и представителя министерства иностранных дел – ведомства Розенберга, Квислинг попытался сформировать новый кабинет, но не получил одобрения короля. Впоследствии для гражданского управления Гитлер назначил гауляйтера Тербовена. Осло, Кристиансанд, Ставангер, Берген и Трондхейм были заняты в короткие сроки.

Напротив, в Нарвике, где высадился генерал Дитль с двумя тысячами альпийских стрелков, немцы столкнулись с трудностями. Британский флот потопил три грузовых судна и эскадренный миноносец. Части, вышедшие из Осло в направлении Трондхейма, двигались слишком медленно из-за плохой погоды и сопротивления норвежских отрядов. Гитлер терял терпение и выходил из себя. Но настоящий кризис разразился 13 апреля. Редер жаловался, что высадка осуществилась слишком поздно; Гитлер даже приказывал войскам двигаться из Нарвика на юг, потом позволил Дитлю укрыться в Швеции (эта страна сохраняла нейтралитет), но этот приказ так и не был отправлен Генеральным штабом. Его дерзкие планы о создании «Конфедерации германских государств Севера» рушились на глазах. Фюрер совершенно терял голову. Если в конечном итоге войска не оставили Нарвик, а Германия выиграла войну в Норвегии, то лишь благодаря Йодлю, который хорошо знал эту местность, и весьма способному генералу Дитлю. Йодль, сохраняя хладнокровие, спокойно заметил Гитлеру, что военачальник в подобных обстоятельствах не имеет права позволять себе срываться. В немалой степени спасению ситуации способствовали офицеры штаба ОКГ, которые либо придерживали приказы Гитлера, либо изменяли их.

Моральный дух диктатора значительно поднялся 27 апреля, когда перехваченные британские документы подтвердили, что Лондон назначил высадку в Бергене, Трондхейме и Нарвике на 2, 6 и 7 апреля соответственно. Он приказал допросить английских пленных и поручил Риббентропу опубликовать их показания в «белой книге» – то же самое было проделано с документами, захваченными в Варшаве, – дабы представить западные демократии как «поджигателей войны».

Бои в Норвегии продолжались до 10 июня, когда была подписана капитуляция. За два дня до этого король покинул страну и укрылся в Англии, но и он сам, и правительство публично объявили, что по-прежнему считают себя в состоянии войны, которая будет вестись и за пределами Норвегии.

Операция «Везерюбунг» стоила Германии 1317 человек убитыми, 1604 ранеными и 2375 пропавшими без вести (по официальной статистике); было сбито 242 самолета; потоплены один тяжелый и два легких крейсера, 10 эскадренных миноносцев, четыре подводных лодки и несколько малых судов. Потери англичан составили 1896 человек, норвежцев – 1335 человек, французов и поляков – 530 человек. На море Англия потеряла более 2500 человек и 112 самолетов. Королевский флот лишился авианосца, двух легких крейсеров, девяти эскадренных миноносцев, шести подводных лодок и множества вспомогательных судов. Морские потери были примерно равными с обеих сторон, но по Германии они ударили тяжелее.

Как мы уже говорили, фюрер не собирался воевать с северными странами. Он предпочел бы видеть их в состоянии доброжелательного нейтралитета, что позволило бы продолжать сырьевые поставки в Германию. Попытка навязать Норвегии режим, гарантирующий рейху овладение морскими базами и свободную транспортировку продукции, необходимой для ведения войны, явилась результатом стечения обстоятельств.

К осуществлению планов военной оккупации Дании (для обеспечения сухопутной связи соединений со Скандинавией) и Норвегии немцев подтолкнули советско-финский конфликт и опасение британского морского превосходства. Тот факт, что ультиматум был предъявлен одновременно с введением немецких войск, должен был сыграть на эффекте неожиданности и осложнить организацию сопротивления. Лишь затем предполагалось учредить «дружественное правительство». Тем не менее, в отличие от Чехословакии, Гитлер не намеревался превращать эти две скандинавские страны в свои протектораты; скорее он рассчитывал на создание своего рода конфедерации, которая проводила бы единую внешнюю, экономическую и таможенную политику. При условии, что у Германии появились бы здесь военные базы, она могла бы обеспечивать оборону, тогда как обе страны отказались бы от содержания собственных военных сил.

Этот план, по всей видимости, сложился под влиянием идей Розенберга и убеждения в превосходстве нордической расы, которую следовало объединить в конгломерат германских народов. Это была утопия, абсолютно не соответствовавшая чаяниям самих этих народов. Для надежности Третьему рейху пришлось на протяжении всей войны держать в Норвегии оккупационные войска и гражданскую администрацию, что обходилось чрезвычайно дорого и отвлекало силы, необходимые в других местах. С политической точки зрения это был провал. Злоупотребления властей и преследования гражданского населения со стороны полиции и служб охраны порядка вызывали ненависть к немцам и подталкивали его к сопротивлению.

В Дании обстановка отличалась чуть меньшим драматизмом. Правительство и король оставались на месте и смогли помешать дальнейшему ухудшению ситуации. Немецкое военное командование обладало ограниченными полномочиями; рейх был представлен министром. Таким образом эта страна, во всяком случае до сентября 1942 года, была призвана играть роль своего рода «визитной карточки» Германии с целью пропаганды среди других германских народов.

Война на Западе

Отношения с Францией с самого начала складывалась совершенно иначе. Идеи и замыслы Гитлера представляли собой смесь «рациональных» соображений и чисто эмоциональных реакций.

«Рациональным» фактором служило его желание избежать необходимости второго фронта в случае восточного конфликта. Поэтому прежде всего следовало покорить Францию – наиболее слабое звено в цепочке франко-британского содружества. Возможно даже, полагал фюрер, поражение Франции заставит Великобританию запросить мира. С военной точки зрения для проникновения на территорию Франции требовалось быстрым маршем пройти через Голландию, Люксембург и Бельгию. Геринг настойчиво требовал размещения в этих странах баз Люфтваффе. Будут ли эти страны придерживаться нейтралитета или просто откажутся воевать, не имело значения. Планировалось применить уже опробованную схему: внезапность нападения и предъявление ультиматума в момент вступления войск на чужую территорию. О том, что Англия может расценить нарушение нейтралитета и захват этих стран как лишний повод игнорировать новые предложения о мире, которые Германия продолжала выдвигать, фюрер предпочитал не думать. Как мы уже показали, он был убежден, что единственным, что заботило Великобританию, было сохранение империи, следовательно, ее интересы лежали вне Европы. Гитлер настолько поддался логике собственных рассуждений, что не желал понимать: для Лондона существование дружественно настроенных стран по ту сторону Ла-Манша имеет огромное стратегическое значение. Перед угрозой в любую минуту оказаться объектом нападения или шантажа, Англия просто не имела иного выбора и вынуждена была продолжать войну до полного уничтожения столь опасного и непредсказуемого противника, как Третий рейх. Но Гитлер, несмотря на глубокую веру в свой талант стратега, мастера политического расчета и знатока вражеской психологии, никогда не задавался подобными вопросами.

Очевидно, это объясняется его германоцентризмом, с позиций которого он всегда рассматривал историю. Если бы не это, фюрер бы вспомнил, что англичане на протяжении четырех столетий отважно сражались, защищая устье Рейна и Шельды, с Филиппом II, Людовиком XIV, Наполеоном и Вильгельмом II. Но он всячески старался внушить себе, что за Ла-Маншем неверно понимают его намерения: ему (за исключением нескольких бывших немецких колоний) не нужна Британская империя, поскольку он не знает, что с ней делать, а выгоду от ее крушения получат только США и Япония.

Эмоциональной подоплекой враждебного отношения к Франции служило желание «отмыть» Германию от позора прошлого поражения и Версальского договора; Гитлер не раз повторял, что грядущий конфликт будет «вторым актом» мировой войны. Но, даже если забыть о Версале, оставался еще Вестфальский мир, превративший Францию в гегемона европейского континента, и Гитлер вынашивал утопическую мечту переделать историю на свой лад. Отныне роль гегемона должна принадлежать Германии, и мирный договор будет, как и в 1648 году, подписан в Мюнстере. Начиная с ноября 1939 года он мысленно делил французские провинции, например отдавал Бургундию южным тирольцам. «Как и всякий гений, – писал Геббельс, – он опережает время». Поэтому представляется крайне маловероятным, что Гитлер действительно рассматривал возможность мирного урегулирования разногласий с Францией, как того желали Штреземан, фон Папен и даже Риббентроп.

Упорство, с каким он вмешивался в разработку военных планов на западе, красноречиво свидетельствует о его решимости применить силу. Он лично занимался составлением планов некоторых «специальных операций», например взятия бельгийской крепости Эбен-Эмаэль к югу от Маастрихта или занятия стратегически важных мостов через Маас и канал Альберта силами парашютных частей или с помощью планеров. Его не останавливал скептицизм Генерального штаба; 27 октября он принял у себя в канцелярии генерала Штудента, командовавшего парашютистами, и долго разъяснял ему значение бельгийского «чулана» в районе Гента, о котором в памяти немцев сохранились самые дурные воспоминания.

С целью дискредитации британского союзника и деморализации французов велась широковещательная пропагандистская кампания. Радио Штутгарта вело передачи на французском языке, использовались секретные передатчики «Конкордия» и «Гуманист», специальные агенты распространяли порнографические открытки и листовки с надписями: «А где же Томми?» Геббельс организовал распространение самых безумных слухов о существовании «пятой колонны» и пророчеств Нострадамуса, адепты которого получили имя «шестой колонны». Один из секретных передатчиков вел коммунистическую пропаганду в надежде вызвать во Франции революционные беспорядки. В этой работе участвовали бывшие немецкие коммунисты, например Торглер.

Начало операции по «Желтому плану» переносили 30 раз, большей частью по той причине, что зима выдалась необычайно суровая – пришлось даже закрыть школы, театры и некоторые мастерские. Геббельс, как и многие другие, работавший укрывшись пледом, говорил о «сибирском морозе». За время этого долгого ожидания случилось несколько неприятностей. Например, вышла книга бывшего президента сената Данцига Раушнинга, в которой пересказывались его беседы с Гитлером. Геббельс всегда считал Раушнинга самым умным и опасным противником, которого стоило немалых трудов нейтрализовать, поскольку тот как никто владел искусством «смешивать правду и вымысел». В довершение несчастий «толстушка Вагнер» – сестра Виланда Фридлинда – начала публиковать в английской прессе свои «откровения» по поводу фюрера, в том числе его отзывы о Муссолини. Наконец, трибунал НСДАП завел дело против одного из самых старых и верных соратников Гитлера гауляйтера Франконии Юлиуса Штрейхера по обвинению в сексуальных преступлениях. Его осудили и исключили из партии, но позволили продолжать издание гнусной антисемитской газеты «Штюрмер».

Отношения с Италией также оставляли желать лучшего, и Гитлеру пришлось писать дуче письмо с объяснением того, что в СССР произошли капитальные изменения в сторону укрепления националистической идеологии. 18 марта состоялась встреча в Бреннере, после которой итальянский диктатор вернулся на прямой путь, нужный оси: он пообещал отказаться от общения с Полем Рено, поскольку не желал обсуждать с ним фашизм.

В начале мая погода улучшилась. В результате мер по усилению голландской армии выяснилось, что имеются весьма серьезные основания опасаться массового дезертирства, и было решено назначить операцию на 10 мая. Накануне Гитлер покинул Берлин – официально было объявлено, что он едет в Скандинавию, – чтобы посетить свою новую штаб-квартиру возле Мюнстера – «гнездо на скале». В этом бункере вместе с ним поселились Шауб, Кейтель и слуга; во втором бункере разместились Йодль, три адъютанта фюрера и адъютант Кейтеля, а также доктор Брандт. Третий бункер служил столовой и залом для совещаний. Оставшаяся часть свиты фюрера поселилась в близлежащей деревне.

По мнению военного историка, потенциал вермахта к моменту нападения был примерно равен потенциалу его противников, немного уступая в численности войск, но превосходя по технической оснащенности. Танки противников Германии превосходили немецкие, но противотанковое и противовоздушное вооружение было у них значительно хуже. У французов было недостаточно истребителей и бомбардировщиков, зато английская авиация была лучше немецкой. Главной слабостью союзников стала плохая поддержка сухопутных сил авиацией, а также отсутствие отлаженной связи. Они не поняли, что использование танков означало настоящую революцию в искусстве войны, и были буквально раздавлены механической силой.

Несмотря на все военные хитрости Гитлера, голландцев и бельгийцев не удалось застать врасплох. Два моста через Маас – к югу и к северу от Маастрихта – были заранее взорваны. Немецкий батальон, которому отводилась роль «троянского коня» и которого ради этого переодели в голландскую форму, понес тяжелые потери. Но вот на канале Альберта до высадки парашютистов успели взорвать всего один мост. Уже на первые сутки нападения, в 16 часов 30 минут, Гитлеру доложили, что 4-я танковая дивизия переправилась через Маас. Форт Эбен-Эмаэль капитулировал к полудню следующего дня. Сражение продолжалось четыре дня. Роттердам подвергся массированной бомбардировке, в результате которой погибло 800 человек из гражданского населения (великий скульптор Цадкин увековечил память этих людей в своем выдающемся творении). Голландская армия капитулировала 15 мая 1940 года. Гитлер отдал приказ о триумфальном вступлении в Амстердам его личной гвардии СС и 9-й бронетанковой дивизии. Королева Вильгельмина и правительство укрылись в Лондоне.

Бельгийская армия продолжала доблестно сражаться до 28 мая, вызвав даже восхищение Гитлера. Король Леопольд III оставался в стране, хотя правительство чуть позже перебралось в Лондон.

Гитлер постоянно звонил Геббельсу, информируя его о ходе сражения и интересуясь, как ведется пропаганда. Ему удалось захватить бельгийские и голландские передатчики и с их помощью развернуть целую сеть радиовещания для деморализации Франции. 16 мая он записал: то, что сейчас происходит, это «история, написанная кровью и железом», – пример одного из героических стереотипов, которыми питался его режим. Один из «придворных поэтов» рейха Анакер сочинил песню антифранцузского содержания, положенную на музыку авторов многих нацистских гимнов Гермсом Нилом.

Между тем 19-й армейский корпус Гудериана, входивший в бронетанковую группу генерала Клейста, перешел Масс к северу и к югу от Седана. К 16 мая здесь образовалась широкая брешь, в которую хлынули танки, достигшие Лаона. Французская столица оставалась в двух днях перехода. Командующий парижским гарнизоном посоветовал правительству покинуть город. На лужайках возле набережной Орсэ горели костры – жгли архивы. В тот же день в Париж прибыл Черчилль, 10 мая занявший пост премьер-министра правительства национального согласия, для организации нового Высшего союзнического совета. Его поставили в известность о том, что Франция не располагает никакими стратегическими ресурсами. 17 мая Поль Рено связался по телефону с генералом Вейганом и потребовал смещения Гамелена и введения в правительство «победителя при Вердене» маршала Петена. Внутри немецкого командования в этот момент разгорелись споры между «сторонниками прогресса» и представителями «старой школы». Гитлер осторожничал: он не собирался недооценивать способности французской армии. Гальдер предлагал устроить прорыв бронетанковой техники на юго-западе, минуя Эну, но фюрер, которого поддержал Рундштедт, 16 мая приказал временно остановить продвижение 41-го и 19-го армейских корпусов, как только они достигнут Уазы. В ОКГ волновались значительно меньше; отсюда пришел приказ, в соответствии с которым подхода пехоты следовало ждать только уязвимым поездам, тогда как танки могли продолжать наступление. Клейст, следовавший указаниям Гитлера, схлестнулся с Гудерианом, которому не терпелось продолжать наступление. Разъяренный, Гудериан потребовал отставки, однако тут вмешался генерал Лист, предложивший компромисс: пусть движение вперед по направлению к побережью продолжается, но только силами отрядов, ведущих разведку боем.

20 мая немецкие танки, не заботясь об охране тылов, ворвались в Амьен и Аббевиль. «Взмах серпа» почти завершился. Соединения Клейста двинулись к Булони и Кале, грозя отрезать от побережья союзнические силы, сосредоточенные возле Валансьена. Прорыв к Сомме, на котором настаивал Гамелен и который в общих чертах был повторен планом Вейгана, в конце концов оказался химерой. О том, что сражение уже проиграно, первыми сообразили англичане; они начали отводить британский экспедиционный корпус для погрузки на суда. 26 мая из Лондона, где решили, что положение слишком опасно, пришел приказ об отступлении (операция «Динамо»).

Если ситуация усугубится, возможно, придется пойти на капитуляцию. Французская сторона не была вовремя проинформирована об этом решении. Вейган приказал своим частям любой ценой удерживать мосты возле Дюнкерка и Кале. Об отплытии британского экспедиционного корпуса он узнал только 28 мая. 29-го генерал Жорж обратился к англичанам с просьбой об эвакуации французов. 31 мая на совещании Высшего союзнического совета в Париже, на котором Черчилль предостерег участников от взаимных упреков как «товарищей по несчастью», было решено защищать плацдармы перед мостами до последней капли крови. 4 июня удалось эвакуировать 330 тыс. человек (200 тыс. английских солдат и 130 тыс. французских, не считая небольшого числа бельгийских). Это стало возможным благодаря героизму пяти французских дивизий, но также тому факту, что немецкие танки на 48 часов приостановили наступление.

Эта неожиданная передышка послужила основой множеству разнообразных комментариев. Так, кое-кто утверждал, что Гитлер намеренно позволил англичанам эвакуироваться, не желая причинять им вреда. Разумеется, подобные предположения далеки от истины. Фюрер просто неверно оценил ситуацию. Его уже давно мучило беспокойство по поводу левого фланга, и он не соглашался с ОКГ, предлагавшим, в соответствии со старым планом Шлиффена, повернуть часть войск группы армий «А» к западу и тем самым помешать противнику соединиться для создания новой линии обороны. Гитлер считал, что осторожность требует вначале объединить все моторизованные соединения между Аррасом и Этаплем и здесь ждать подхода пехоты. В отличие от Гальдера, Гитлер хотел сделать паузу между двумя фазами кампании. Поэтому он запретил быстроходным отрядам прорываться к северо-востоку, где часть группы армий «А» могла бы послужить «молотом», а часть группы армий «В» – «наковальней». Таким образом, его решение было в основном продиктовано желанием сохранить танки. Немцы, в частности Гитлер, так и не поняли, что упустили чрезвычайно благоприятную ситуацию, и предпочли доверить завершение операции пехотным соединениям. Для окончательного уничтожения противника фюрер намеревался использовать авиацию, и Геринг предоставил ему достаточное количество самолетов.

Однако немецкая авиация к этому времени уже была достаточно ослаблена; самолетам зачастую приходилось взлетать с баз, расположенных далеко от линии фронта; к тому же они подвергались атакам английским «спитфайров» и французских «ДСА» и не смогли выполнить задачу, возложенную на них маршалом. Свою роль сыграла и ухудшившаяся погода. 3 июня авиация получила приказ бомбить самолетостроительные заводы и военно-воздушные базы в окрестностях Парижа.

Поэтому успех операции «Динамо» обеспечила не «забота» фюрера о британцах, а тот факт, что Гитлер и Рундштедт слишком поздно оценили реальную обстановку. Для историка эти тактические и оперативные детали имеют меньшее значение, чем признание того, что Гитлер постоянно поддерживал Рундштедта и заставил Браухича отменить уже отданный приказ. Как заметил генерал Клюге, обстановка, сложившаяся в результате этих шагов, весьма напоминала лоскутное одеяло.

Перед началом второй фазы кампании Гитлер в окружении толпы партийных функционеров посетил Брюссель, побывал на полях сражений во Фландрии, заехал в Лилль и спустился в старые окопы, в которых сам сидел в годы прошлой войны. Кроме того, он принял у себя шефа контрразведки адмирала Канариса и Геббельса. На словах сокрушаясь о несчастной судьбе беженцев, на деле фюрер чувствовал себя прекрасно – лучше, чем когда-либо с начала западной кампании. Недовольство у него вызывал только собственный непомерный аппетит. Похоже, что битвы, кровь и разрушения действительно позволяли ему окунуться в родную стихию.

Мысленно Гитлер уже строил планы на послевоенный период. Голландией, как и Норвегией, будет управлять комиссар рейха австриец Артур Зейсс-Инкварт. Бельгия, по примеру Дании, получит военного коменданта генерала фон Фалькенхаузена, который станет сотрудничать с королем Леопольдом III. Фламандских военнопленных – как лиц «германской крови» – распустили по домам, тогда как валлонцы остались в плену как заложники. Была также освобождена большая часть голландских военнопленных. Фюрер перенес свою штаб-квартиру на юг Бельгии, в местечко, выбранное его адъютантом Шмундтом и Фрицем Тодтом, который с 7 марта был назначен министром вооружений. Именно здесь, в Брюли-де-Пеш, он принимал Браухича и ждал, когда ему сообщат новость о поражении французов.

Утром 5 июня группа армий «В» начала продвижение на юг. 4-й армии удалось расширить плацдарм на другом берегу Соммы, хотя на Эне вначале возникли непредвиденные трудности. Однако несколько дней спустя 15-й корпус 4-й армии вышел к берегам Сены близ Руана и надвое разрезал 10-ю французскую армию. Было осуществлено несколько успешных вылазок в расположение французских частей. Пришло время бросить в бой группы армий «А» и «С». Верховное главнокомандование предпочитало двигаться к юго-западу, Гитлер и Генштаб – к юго-востоку, но и те и другие сходились во мнении, что необходим тактический прорыв по всей линии французского фронта. Это задание было поручено группе армий «А» 9 июня. В тот же день ей удалось, правда с большими потерями, сразу в нескольких местах переправиться через Эну. Теперь стало возможным предпринять более широкое наступление в направлении Марны. ОКГ собрал войска, однако оставалось неизвестным, сможет ли противник построить непрерывную линию обороны от Эльзас-Лотарингии до Парижа. В любом случае, главной целью оставался прорыв этого фронта и последующая переброска быстроходных частей, чтобы отрезать французским войскам, сосредоточенным на востоке, дорогу на запад.

Французские солдаты сражались с ожесточением, однако фронт был прорван на многих участках. 10 июня Вейган был вынужден информировать Поля Рено, что армия близка к полному уничтожению. Правительство и Генеральный штаб укрылись в замках на Луаре. Не только армия была раздроблена, но и само государство разваливалось на глазах. От идеи создания «бретонского чулана» быстро отказались.

10 июня Италия объявила войну Франции. Гитлер еще 30 мая знал, что Италия откажется от нейтралитета; знал он и то, что вступление в войну было предусмотрено на 5 июня. Однако, не желая посвящать Муссолини в детали второй фазы кампании, он посоветовал тому повременить несколько дней – под тем предлогом, что намерен нанести решающий удар по французской авиации. По существу, Германия предпочла бы, чтобы Италия вообще не вмешивалась в войну, хотя и так боевые действия, проводимые ею, носили весьма ограниченный характер. В окружении Гитлера, в министерстве иностранных дел и среди населения отношение к итальянцам было заметно окрашено иронией: их называли «помощникам в сборе урожая». Германские войска подходили к Марне, и 11 июня высшее французское командование приказало двигаться, по возможности сохраняя порядки, к юго-западу, дабы избежать окружения на востоке страны. Но события пошли ускоренными темпами. Группа бронетанковой техники Гудериана перешла в наступление на Верден и на Лангр.

Страх перед немцами был так велик, что Вейган решился объявить Париж открытым городом. Среди политических и военных лидеров не было единогласия. Следовало ли положить конец кровопролитию? Или слово, данное Англии, не позволяло подписать с немцами ни мирный договор, ни даже перемирие? Черчилль приезжал на заседания союзнического совета 11 и 13 июня – в Бриар, Орлеан и Тур, – но никакого решения так и не было принято. 14 июня французские войска покинули Париж, и генералы Бок и Кюхлер провели часть своих войск под Триумфальной аркой – по мнению Гитлера, это шествие было организовано недостаточно торжественно. В тот же день французское правительство перебралось в Бордо. Здесь со всей остротой встал вопрос: что делать? Подписывать перемирие или продолжать борьбу из Северной Африки?

15 и 16 июня военная обстановка ухудшилась настолько, что 16-го в 23 часа президент республики Альбер Лебрен назначил 84-летнего Петена главой правительства. Это означало победу тех, кто предпочитал остаться в родной стране, над теми, кто считал, что правительству следует укрыться в Северной Африке. Одновременно это означало, что Франция готова обсуждать с Германией и Италией условия заключения мира. Просьба о мире была передана через испанское правительство и папского нунция. В Берлин она пришла 17 июня в 9 часов 15 минут. Французское правительство просило прекращения военных действий, но также спрашивало, какими будут условия мира – весьма необычная процедура. Немецкий посол в Мадриде прислал телеграмму, в которой подчеркивал, что Франция не согласится ни на одну статью мирного договора, «несовместимую с ее честью и достоинством».

Получив это известие, Гитлер, обычно сдержанный в присутствии военных, запрыгал от радости, хлопая себя по ляжкам. Прежде чем дать ответ, от хотел захватить бывшие «имперские земли» до линии «Верден – Туль – Бельфор», порты Шербур и Брест, а также военные заводы в Крезо. Кроме того, он хотел встретиться с дуче и обсудить этот вопрос с ним.

15 июня фюрер поручил Кейтелю заняться подготовкой проекта договора о перемирии, взяв за образец текст 1918 года, подразумевавший тотальную оккупацию всей страны. Проект, выдвинутый ОКГ, отличался большей умеренностью и требовал лишь земли в долине Роны, отказываясь от территорий Центрального массива. 17 июня в спор вступил Гитлер; как выяснилось, он просил еще меньше. Затем к работе подключилось министерство иностранных дел. Наконец, все проекты были представлены фюреру.

18 июня во время аудиенции в Мюнхене дуче потребовал для себя территории к востоку от Роны, Корсику, Тунис, Французский берег Сомали, а также ряд стратегических пунктов – Алжир, Тунис и Касабланку. Кроме того, он желал, чтобы ему были переданы французский флот и авиация. Гитлеру стоило немалых трудов убедить его отказаться от этих непомерных требований, которые сделали бы заключение перемирия невозможным. Между тем он по многим причинам горячо желал этого договора. Главным образом, он стремился помешать правительству Петена продолжать войну за пределами Франции на стороне Великобритании. Кроме того, он боялся, что французский флот, укрытый в портах Мер-эль-Кабир, Бизерта, Александрия, Портсмут и Плимут и совершенно не пострадавший, попадет в руки к англичанам и усилит их способность к сопротивлению. Он надеялся, что, лишенная своего «континентального меча», Англия согласится на «почетный мир» и пойдет с ним на переговоры.

После аудиенции состоялась дискуссия, в которой приняли участие министры иностранных дел обеих диктатур, начальник Генштаба, Кейтель и заместитель командующего итальянской сухопутной армией генерал Марио Роатта. Обсуждались все те же темы: необходимость переговоров с правительством на месте и нейтрализация французского флота. Согласно последним исследованиям, поднимался также вопрос о полном окружении Швейцарии, что не исключало, в случае трудностей с перемирием, ее оккупацию летом 1940 года. С этой целью были предприняты некоторые меры.

По возвращении в Бельгию Гитлер встретился с представителями различных служб. Шеф контрразведки Канарис потребовал освобождения своих агентов, Гиммлер – экстрадиции немецких беженцев. Окончательный текст договора о перемирии был принят Гитлером вечером 20 июня. Пауль Шмидт провел ночь, трудясь над его переводом на французский язык. Все это время французам сообщали, что немецкое правительство готовит условия, необходимые для прекращения военных действий и встречи с их полномочными представителями.

Если Гитлер из соображений государственного интереса вначале и был склонен к известной умеренности, то это не значит, что он намеревался отказаться от реванша за 1918 год. «Он подробно изучил церемонию заключения Версальского мира, – пишет Геббельс. – Она послужит нам образцом». Переговоры должны были состояться в том же месте, где проходили переговоры 11 ноября 1918 года – в вагоне-салоне маршала Фоша, специально доставленном в Ретонд близ Компьеня.

Во французскую делегацию, возглавляемую генералом Гунтцигером и сопровождаемую послом Ноэлем, вошли два представителя армии – от военно-морских сил и от авиации, эксперты и секретари. Встреча была назначена неподалеку от Тура, возле моста через Луару. Затем их путаными путями провезли в Париж, в отель «Рояль-Монсо» для короткого отдыха, после чего, к их неприятному удивлению, повезли дальше, в Компьень. Памятник мирному договору 1918 года был накрыт знаменем со свастикой, однако статуя Фоша оставалась незакрытой. Вокруг стоял караул из личной гвардии Гитлера.

Первый акт драмы начался, когда в вагон вошел Гитлер в окружении Кейтеля, Браухича, Геринга, Редера, Гесса, Риббентропа и переводчика Шмидта. Гунтцигер сидел напротив фюрера, который не произносил ни слова. Кейтель зачитал политическое заявление – нечто вроде «преамбулы», не входившей в текст договора и предназначенной исключительно для того, чтобы напомнить присутствующим о «глубочайшем позоре всех времен», который сейчас предстояло смыть. Немецкий маршал воздал должное отваге французских солдат и заявил, что не имеет намерения унижать побежденного врага (этот текст был составлен лично Гитлером). Затем каждому из делегатов вручили экземпляр с условиями договора, после чего Гитлер со свитой покинули вагон. Первое рабочее заседание началось только в 16 часов. Кейтель настаивал на немедленном подписании документа, однако Гунтцигер возразил, что не имеет на то полномочий. Тогда шеф военного штаба сообщил, что боевые действия будут вестись до подписания обоих договоров, немецкого и итальянского. Чтобы дать французам возможность обсуждения, для них натянули палатку и провели телефонную линию для связи с Бордо.

На втором заседании председательствовал Йодль, который вел себя более вежливо, чем Кейтель, но ничуть не более уступчиво. Затем был объявлен перерыв, после чего снова появился Кейтель. Геббельс слушал, как идут переговоры, которые тайно записывались. Он считал, что Кейтель хорошо ведет дело, и добавлял, что было бы неплохо иметь такого «доблестного и верного союзника», как французы, которые бились до последней капли крови ради англичан. Эта ремарка явно метила в итальянцев.

22 июня Гунтцигеру удалось выбить две уступки: немцы отказались от притязаний на французскую авиацию при условии контроля над ее разоружением; кроме того, они дали обещание взять на себя заботу о жителях зоны, расположенной к югу от демаркационной линии, – после того, как будут приняты соответствующие меры в оккупированной зоне. 22 июня в 18 часов 50 минут, после ультимативного заявления Кейтеля, текст перемирия был подписан им и Гунтцигером. Перед этим Гунтцигер зачитал заранее составленное заявление, в котором говорилось о том, что Франция «вправе ожидать, что в ходе будущих переговоров Германия будет руководствоваться духом, позволяющим двум соседним народам мирно жить и трудиться». Затем, повернувшись к Кейтелю, он добавил: как солдат солдата, вы должны понимать, насколько мне тяжело делать то, что я сейчас делаю. И выразил надежду, что «в будущем нам, французским и немецким воинам, не придется раскаиваться в содеянном». «Для победителя честь чествовать побежденного», – отвечал Кейтель. Красивые слова. К сожалению, реальность для побежденных оказалась совсем не такой прекрасной, что стало очевидным очень скоро.

Статьи договора были намеренно составлены немецкой стороной довольно туманно. Они предусматривали прекращение боев во Франции и в колониях, а также оккупацию немецкой армией трех пятых французской территории (ст. 1 и 2). Между двумя зонами проходила демаркационная линия. Разделение на две зоны отвечало политическим, военным и экономическим стремлениям победителя: отрезать Францию от английского влияния, обеспечить сухопутную связь между Германией и Испанией, включить в зону оккупации индустриальную область Крезо, удерживать побережья Ла-Манша и Атлантики для продолжения войны против Великобритании (ст. 3).

С точки зрения немцев, это было преимущество, которое они собирались сохранить даже после окончания англо-немецкого конфликта. Французские военнопленные должны были сыграть роль заложников (ст. 20). Французское правительство обязалось выполнять указания оккупационной военной администрации и потребовать от местных властей сотрудничества с ней; все, кто будет продолжать борьбу, должны рассматриваться как партизаны. Обговаривались также финансовые стороны оккупации, возвращение на родину немецких военнопленных и экстрадиция немецких беженцев. Французские сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы должны были демобилизоваться и разоружиться, за исключением нескольких частей для поддержания внутреннего порядка. Наиболее мощным рычагом влияния оставалась для немцев статья 24, согласно которой условия перемирия продолжали действовать до подписания мирного договора. В случае если французская сторона не выполнит взятых на себя обязательств, немецкая сторона имеет право в любой момент денонсировать достигнутые договоренности.

Одним из немногих козырей, которые удалось сохранить французам, оставались колонии, протектораты и подмандатные территории, куда правительство могло переехать, если бы обстановка сделалась невыносимой. Поэтому в интересах Германии было не слишком давить на побежденного противника. Во Франции во многих кругах в этот момент еще питали надежду на заключение приемлемого мира в обозримом будущем. 25 июня состоялось подписание перемирия с Италией – «невероятно простое», – что подогрело эти надежды. «Мир не за горами», – высказался Хунтзигер. Однако изменение обстановки в Европе, опрокинувшее все расчеты Гитлера, и соперничество немецких служб, каждая из которых стремилась урвать свою часть пирога, очень скоро сделали полюбовное соглашение невозможным.

Глава одиннадцатая

Временная стратегия

Провальные проекты: операция «Морской лев» и континентальный блок

О подписании франко-итальянского перемирия Гитлер услышал по радио 26 июня в 0 часов 35 минут, в своей штаб-квартире в Бельгии. В следующие дни он вместе со своим бывшим унтер-офицером Максом Аманом и еще одним товарищем по прошлой войне побывал в окопах близ Реймса. 28 июня вместе со Шпеером, Гислером и адъютантом вылетел самолетом в Бурже. «Гражданским» лицам пришлось ради такого случая переодеться в серую форму. С 6 до 9 часов утра фюрер, его гости и телохранители на трех «мерседесах» осматривали Париж – Гитлер не хотел сталкиваться с населением. Когда он был в Лилле, какая-то женщина при виде его крикнула на всю улицу: «Дьявол!» Первым делом он велел показать ему Оперу. Здание было иллюминировано, как в дни праздников, но он нашел, что с точки зрения архитектуры венский и дрезденский оперные театры гораздо красивее. Ему захотелось посмотреть на комнату, специально отведенную Наполеону III, но ему объяснили, что она превращена в библиотеку. Затем небольшой кортеж проследовал Елисейскими Полями, в этот час почти пустынными, пересек площадь Мадлен, поразившую его своей величественной простотой, добрался до площади Трокадеро и ненадолго остановился возле Эйфелевой башни. Затем через Триумфальную арку проехали к Дому инвалидов – Гитлер долго стоял перед могилой Наполеона. Пантеон его разочаровал: здесь были только бюсты и ни одной статуи. Площадь Вогезов, Лувр, Дворец правосудия и Сент-Шапель вызвали у него не больше интереса, чем Елисейские Поля, без которых не было бы Рингштрассе в Вене. Церковь Сакре-Кёр поразила его своим уродством. Короткое туристическое турне завершилось в аэропорту в 9 утра. Все же французская столица произвела впечатление на Гитлера. «Париж – это европейский культурный документ», – заявил канцлер.

По возвращении в Брюли-де-Пеш он приказал Шпееру немедленно приниматься за реконструкцию Берлина. Этот город должен стать прекраснее Парижа, который Геббельс называл «жемчужиной цивилизации». 29 июня министр пропаганды на машине отправился в Бельгию, делая остановки в Антверпене, Льеже и Брюсселе. Оттуда через поля недавних сражений – Гент, Ипр, Дюнкерк, Перон, Аррас, Компьень – добрался до Парижа. Его восторгам не было предела – площадь Согласия, площадь Звезды, Дом инвалидов, могила Наполеона… «В глубочайшем волнении. Все-таки это был великий человек». Нотр-Дам, собор Св. Магдалины («странная архитектура для церкви»), Сакре-Кёр («какое разочарование»), Бурбонский дворец («конюшня»), Люксембургский дворец («чуть получше»), набережная Орсэ («вот где творили политику гермонофобы»). Затем – Версаль и Зеркальная галерея, где «Германию однажды приговорили к смерти». Тем не менее «все эти Людовики были великими людьми», Трианон построили как «домик для отдыха. Я бы тоже хотел иметь такой».

29 июня Гитлер перенес свою штаб-квартиру в Черный Лес и вызвал к себе гауляйтеров Бюркеля и Роберта Вагнера, которым было поручено гражданское управление Лотарингией (департамент Мозель) и Эльзасом (департаменты Верхний Рейн и Нижний Рейн) соответственно. Гитлер даже побывал в Эльзасе в компании с Ламмерсом и Мейснером, который там родился. Посетили Страсбургский собор и старый город, а также осмотрели часть «линии Мажино».

2 июля он принял Геббельса, вернувшегося из Парижа, и обсудил с ним ряд вопросов, прежде всего свою будущую речь в рейхстаге, в которой он намеревался еще раз предложить англичанам мир – в некотором роде подложить в гнездо Черчилля «кукушкино яйцо»: если война продолжится, то исключительно по вине последнего. Поговорили также о документах, привезенных из Шарите-на-Луаре, в том числе записях разговоров между французским и английским, а также французским и швейцарским штабами. Через день о них уже писала «Фолькишер беобахтер», называя «крупнейшей сенсацией подобного рода». «Франкфуртер цайтунг» цитировала письмо Гамелена от 12 мая, призывающее к сохранению тайны, поскольку, если «один из этих документов попадет в руки врага, у немецкого командования появится оружие, которое оно сможет использовать против союзников», – пропаганда Геббельса не преминула так и сделать.

Гитлер принял у себя комиссара Норвегии гауляйтера Тербовена, которому наконец удалось сформировать правительство, готовое свергнуть короля и выгнать вон Квислинга. Тербовен уже не в первый раз объяснял Гитлеру, что Квислинг не пользуется поддержкой в стране, что только вредит немецким интересам. Но все было напрасно – фюрер дорожил им как человеком, проникнутым пангерманской идеологией. Он «больше профессор, чем политик», говорил он. Кроме того, он был близок к Розенбергу и Редеру.

6 июля Гитлер вернулся в Берлин. Его встречала восторженная толпа. Улицы засыпали цветами. Он был на пике славы. Период обучения искусству ведения войны закончился. Как отзывался Кейтель, он стал настоящим мастером, «величайшим стратегом всех времен». Впоследствии над этой характеристикой вволю поиздевались сами немцы.

Но пока, в начале июля 1940 года, единство между фюрером и народом казалось полным. Гитлер стер пятно позора 1918 года. Если верна теория психолога Биниона, согласно которой душевную травму можно излечить единственным способом: повторно пережить причинившее ее событие, но в позитивной форме, – то победа над Францией должна была положить конец коллективному неврозу немцев. Впрочем, не исключено, что его корни уходили гораздо глубже.

Определенные признаки излечения народа от этого невроза все-таки проявились. Так, например, служба разведки СД и министр пропаганды отмечали взлет франкофилии среди населения. Прошлое забыто, и хочется казаться благородным. Волна симпатии к французам раздражала правящий режим, предпринявший мощную контрпропагандистскую кампанию в прессе. Категорически запрещались любые публикации, доброжелательно отзывающиеся о Франции. «Мы могли бы привлечь к себе французов. Но мы этого не хотим. Мы хотим и должны стать их наследниками», – писал Геббельс. Вместо того чтобы культивировать и развивать дружеские чувства и оказывать помощь французским беженцам («народу, пережившему Дантов ад»), нацистские вожди предприняли прямо противоположные действия. Они сознательно разжигали в людях самые низменные инстинкты, зависть и самые оголтелые империалистические амбиции. Пусть невроз поражения у многих пошел на спад, это никак не повлияло на стремление к собственному «величию».

В период, последовавший за заключением перемирия с Францией, на свет явилось множество планов, один безумнее другого. Соперничество и вражда внутри правящей прослойки достигли своего апогея. Риббентроп жаждал объединить под эгидой министерства иностранных дел все отделы планирования и приступить к политической реорганизации будущей Европы. Геринг, отвечавший за выполнение Четырехлетнего плана, и министр экономики Функ хотели руководить экономической стороной установления «нового европейского порядка». Геббельс, при поддержке военщины, желал сохранить за собой роль главного пропагандиста, но уже в масштабах всего континента. Каждый ревниво оберегал свои полномочия. Геббельсу удалось вырвать у фюрера решение в свою пользу, обойдя Риббентропа.

У нас нет возможности перечислить здесь все планы, предлагавшиеся «приказчиками» министерства иностранных дел и министерства экономики с целью создания «Великого германского рейха без границ» – их было слишком много. Пангерманизм начала века бледнеет по сравнению с ними. Поскольку Гитлер не решался ничего предпринимать, пока не прояснится ситуация с Англией, проекты продолжали сыпаться как из рога изобилия, а некоторым из них даже повезло познать начатки осуществления. По мнению министра финансов Шверина фон Крозига, оккупированные страны должны были не только возместить Германии военные расходы, но также оплатить «в адекватном размере» услуги по военной защите, предоставленные им вермахтом. С этим печальным опытом пришлось познакомиться французам, вынужденным оплачивать «оккупационные расходы», устанавливаемые комиссией по перемирию, созданной по примеру аналогичной организации 1818–1919 годов и разместившейся в Висбадене (в напоминание о французской оккупации Рейнской области с 1918 по 1930 год). Председателем комиссии был назначен генерал Генрих фон Штюльпнагель, занимавший этот пост до декабря 1940 года (после участия в русской кампании он в феврале 1942 года получил пост военного коменданта Франции). Ответственным по экономическим вопросам был дипломат доктор Геммен, «посвятивший все свои силы тому, что вытянуть из французской экономики максимум возможного».

Чтобы дать читателю представление о грандиозности замыслов немецких главарей относительно будущего Европы, приведем всего один пример. Составленный сотрудником министерства экономики Гансом Керлем план был разослан по всем прочим департаментам как информация к размышлению. План охватывал огромные территории. 1. Всенемецкое экономическое пространство (пространство А), включающее территорию рейха, Польское генерал-губернаторство, протекторат Богемия-Моравия, Словакию, Эльзас-Лотарингию, Люксембург, Голландию, Бельгию и африканские колонии, которые еще следовало завоевать. 2. Континентальное пространство (пространство В), соседствующее с пространством А и включающее северные и балканские государства, за исключением Албании. 3. Континентальное пространство в широком смысле слова (С), включающее Францию и Швейцарию.

«Опьянение пространством» охватило не только чиновников, но и университетские круги, в которых эта идея, собственно говоря, и зародилась. Один из ее отцов, Гаусхофер, в сентябре 1939 года основал совместно с Шмитом Общество планирования европейской экономики и экономики великого пространства. Целый ряд географических институтов принялся с усердием изучать проблематику пространства. Разумеется, промышленные, финансовые и торговые круги также интересовались этим вопросом, особенно новыми перспективами производства, сбыта и рынков, не говоря уже об отстранении неудобных конкурентов. Таким образом, Гитлер был далеко не единственным, кто вынашивал грандиозные планы, мало заботясь об их осуществимости и еще меньше – о судьбе населения этих «пространств». Адепты националистической идеи внутри НСДАП и вне партии полагали, что все германские народы должны объединиться под крылом рейха. Создавались лиги, выходили газеты, призванные установить контакт с немцами, проживающими за пределами страны, а также с «эмигрантами» немецкого происхождения. Существовала Лига жителей Эльзас-Лотарингии в рейхе и Научный институт жителей Эльзас-Лотарингии в рейхе, действовавший при Университете Франкфурта-на-Майне. Этим людям было позволено проявлять интерес к своей бывшей родине при условии отказа от признания ее независимости. После победы над Францией многие из них вернулись в Эльзас или Лотарингию. Появилось также значительное число ассоциаций, разрабатывавших планы по возвращению земель, считавшихся исконно немецкими; кое-кто из их членов мечтал о воссоздании империи Каролингов до ее распада, закрепленного Верденским договором от 843 года. Многие из подобных организаций пользовались государственной поддержкой и получали помощь от министерства иностранных дел. Но для Гитлера главным оставался не столько этнический вопрос, сколько территориальная экспансия. Образцом колониальной державы ему служила Англия. Страна с населением в 45 млн человек владела империей с населением в 600 млн!

Между тем, несмотря на утрату «континентального меча», Англия, вопреки надеждам фюрера, не проявляла никаких признаков слабости и даже смела предъявлять ультиматумы своему бывшему союзнику. Адмирал Сомервиль, командующий соединением Н (оперативной группой военно-морского флота), базировавшемся в Гибралтаре, 3 июля 1940 года предложил адмиралу Женсулю, командующему атлантическим флотом в Мер-эль-Кебире, следующее: продолжать войну наряду с англичанами, либо перебазироваться в английские порты, либо в США, либо на Антильские острова, либо потопить свои суда. В противном случае – война. По причинам, которые до сих пор остаются неясными, Женсуль отказался принять одно из этих предложений, что вызвало атаку со стороны британцев. Спастись удалось только крейсеру «Страсбург», который ушел в Тулон вместе с торпедоносцами и эскадренными миноносцами из Орана. К ним присоединились шесть крейсеров, стоявших в Алжире. В тот же день 3 июля англичане захватили все французские суда, укрывавшиеся в их гаванях. Для адмирала Дарлана, главнокомандующего французским военно-морским флотом, Англия «за один день превратилась в противника».

Значило ли это, что грядет распадение союза? Гитлер на это надеялся. Он даже отложил выступление с речью, в которой собирался снова предложить Англии мир, и приказал убрать из договора о перемирии статьи, касающиеся разоружения французского флота и авиации, чтобы те могли выступить против британцев в Средиземном море; Гибралтар даже подвергся бомбардировке, правда, безрезультатной. Петен, порвавший дипломатические отношения с Англией, вовсе не хотел продолжения войны, из которой страна только-только выбралась. Германия приготовилась к долгому ожиданию. 30 июня Йодль представил меморандум, в котором изложил возможные варианты развития событий в случае, если Англия откажется заключать мир. Он рекомендовал провоцировать врага акциями на море и в воздухе с целью выведения из строя его авиации, а также парализовать его экономику, перерезав пути снабжения. Массированные бомбардировки должны деморализовать население. Прямое вторжение следует использовать только в самом крайнем случае, при условии, что Германия обеспечит себе превосходство в воздухе. Кроме того, надо использовать косвенную стратегию, привлекая на свою сторону все страны, желающие видеть раскол Британской империи. Первыми из таких периферийных акций могут стать захват Гибралтара с помощью Испании и Суэцкого канала с помощью Италии.

Однако в тот момент Гитлер не хотел бомбардировок мирного населения Англии, так как надеялся, что между народов и правительством произойдет раскол. В то же время он понимал, что организовать блокаду Британии с имеющимися у Германии военно-морскими силами, что настойчиво предлагал Дениц, невозможно. Оставалась воздушная война, а в перспективе – вторжение. Впрочем, и в этом отношении он не испытывал уверенности, видя как минимум три возможных нежелательных следствия: распад империи, чего он не желал; бегство правительство в Канаду с целью продолжения войны; провал вторжения. Чуть позже Генштаб предостерег его от нападения на слабо защищенные базы, поскольку это могло вызвать нежелательный для рейха взрыв отчаяния; в Генштабе полагали, что врага можно поставить на колени другими способами.

«Английская битва» началась скорее скромно – Гитлер все еще делал ставку на влияние пацифистских кругов. За всеми его колебаниями позволяет проследить дневник Геббельса. 9 июля «фюрер по-прежнему испытывает положительные чувства к Англии. Он не готов к решающему удару». 17-го «герцог Виндзорский отказался от нового назначения [на пост губернатора Багамских островов]. Он дал нам понять, что если бы он был королем, то немедленно заключил бы мир…».

Но Гитлер накануне все-таки распорядился готовить вторжение (операция получила название «Морской лев»). 19-го он произнес речь в рейхстаге. Между тем участились атаки на британские конвои. 22-го лорд Галифакс отверг «авансы», содержавшиеся в речи Гитлера. 26-го Геббельс записал: «Фюрер все еще не хочет нападать на Англию, это чувствуется по всему, что он делает. Вначале он хочет встретиться с румынами, болгарами и словаками и удалиться в Оберзальцберг. Партийный съезд отменен. Решение о масштабном наступлении на Англию принять трудно». 31-го Редер доложил, что подготовка к вторжению не может быть закончена раньше 15 сентября. Тогда Гитлер назначил высадку войск на это число – при условии, что будет достигнуто преимущество в воздушных боях. Однако 1 августа Йодлю стало известно, что Геринг все еще не начал войну в воздухе, поскольку три военно-воздушные армии рейха никак не могли прийти к согласию между собой. Первая базировалась в Голландии, Бельгии и на севере Франции, командовал ею Кессельринг; вторая, под командованием маршала Шперрля, располагалась на территории от Бретани и Котантена до долины Луары и Лотарингии; третья, которой командовал генерал Штумпф, – в Норвегии и Дании. Геринг находился в своей резиденции «Каринхалль». К 1 августа, пишет Геббельс, «фюрер не видел иного выхода, кроме войны. Все у нас в странном волнении». 2-го Гитлер «упустил возможность». Тем не менее накануне он подписал директиву за номером 17, предписывающую 5 августа начать масштабные боевые операции по уничтожению английской авиации; затем последовала директива Геринга под кодовым названием «Адлер» («Орел») с приказом Люфтваффе обеспечить себе превосходство в воздухе и вывести из строя королевский военный флот.

5 августа Гитлер вернулся в Берлин; по мнению Геббельса, наступление потихоньку началось. 7-го он отмечал, что высадка все еще не планируется, поэтому начинать наступательную кампанию не имеет смысла. Плохая погода помешала начать массированную атаку до 13 августа. Когда она все-таки была объявлена, пришлось в определенном смысле импровизировать как в отношении стратегии, так и в отношении тактики, потому что противник успел тщательно подготовиться к обороне. 18-го Геббельс признал, что война против Англии – не шуточки; 23-го он добавил, что решающим фактором становится погода. 31-го: «Надеемся, что нам удастся избежать второй военной зимы». 4 сентября: «Сумеем ли мы победить Англию только силами военно-воздушного флота?» На следующий день: «Если война продлится до зимы, в нее наверняка вступят и США. Рузвельт – лакей евреев».

6 сентября, отдохнув после бесконечной речи во Дворце спорта по случаю начала кампании по зимней помощи, Гитлер отдал приказ со следующего дня начинать массированные бомбардировки Лондона. Эти террористические операции, которых он до сих пор старался избегать, должны были послужить ответом на английские атаки на Берлин. Действительно, на протяжении некоторого времени немецкая столица стала целью вражеских рейдов, которые действовали на нервы населению и особенно нацистским главарям, хотя англичане не бомбили живые кварталы. Бомбардировка английских городов вошла в историю под названием «блиц» («молния»). Доклады летчиков приводили Геббельса в превосходное настроение: «Город превращен в ад». В ответ на упреки в бесчеловечности немцы голосом своего министра пропаганды отвечали издевкой, в частности называя лорда Уильяма Джойса «лордом Гав-Гав». 11 сентября Геббельс, от которого фюрер требовал прогноза по поводу возможной капитуляции Англии, выражал абсолютный оптимизм. Тем не менее Гитлер продолжал испытывать сомнения, несмотря на оценки военных советников. После того как английские летчики сбросили бомбы на Бранденбургские ворота, здание рейхстага и Академию изящных искусств, немецкая авиация получила приказ бомбить Букингемский дворец и деловой район Лондона, в котором располагались министерства: «Мы не варвары, но сейчас идет смертельная схватка двух великих держав». Отчасти это была правда, однако речь шла не только о войне двух государств, но и о битве двух режимов, исповедующих диаметрально противоположные ценности. Несмотря ни на что, Геббельс продолжал настаивать, что войну развязали союзники. Все это время бомбардировки не стихали ни на день. Наиболее ярыми сторонниками атак на гражданское население оставались члены «английского комитета» в министерстве иностранных дел: если Германия нанесет как можно больше урона самым незащищенным слоям общества, они окажут давление на лейбористов, а те в свою очередь вынудят правительство прекратить войну. Следовало также уничтожить радиостанции и разрушить Флит-стрит (квартал, в котором располагались редакции газет), ибо «без газет в Англии больше не будет никакой политики».

14 сентября было решено отложить захват острова до нового приказа. 24-го Геббельс отмечал: «Варварская погода. Возможности вторжения вызывают все больше сомнений». 7 октября Гальдер записал в своем «Военном дневнике», что начальник оперативного отдела авиации генерал фон Вальдау «на сто процентов недооценил мощность английских истребителей». 12 октября было принято решение перенести операцию «Морской лев» на весну 1941 года, иными словами, до греческих календ.

19 октября Люфтваффе получила приказ бомбить Англию по самым разнообразным целям, чтобы полностью дезорганизовать ее население, вызвать в нем панику и сломить волю к сопротивлению: порты, корабли, промышленные города, Лондон. Самым известным эпизодом стала бомбардировка Ковентри в ночь с 14 на 15 ноября (операция носила кодовое название «Лунная соната»). Погибли более 400 жителей, был разрушен собор XIV века. Ошибочно считалось, что Черчилль был предупрежден разведкой о готовящейся трагедии, но ничего не предпринял для спасения города, чтобы немцы не узнали, что англичане взломали секретный код электромеханической шифровальной машины «Энигма», использовавшийся в немецкой армии. Даже если английские спецслужбы догадывались о предстоящем крупномасштабном рейде, они слишком поздно смогли определить цели Люфтваффе. Черчилль оставался в Лондоне, уверенный, что главный удар будет нанесен по столице.

Битва с Англией стала первым поражением Гитлера. В лице Черчилля он встретил достойного противника, не менее решительно, чем он сам, отвергавшего всякую идею капитуляции. К тому же эта битва велась без достаточной подготовки, во многом наугад. Гитлер как солдат сухопутной армии ненавидел воду и отнюдь не горел желанием захватывать остров, с которым не знал что делать; кроме того, он всегда видел в англичанах настоящую «расу господ» – в отличие от Геббельса, глухо ненавидевшего «господ лордов». Сопротивление британцев подставило под удар всю задуманную фюрером программу.

В ожидании, пока прояснится обстановка, Гитлер поставил своей целью привести Болгарию, Венгрию и Румынию к необходимости полюбовно уладить территориальные и этнические разногласия. 10 июля он в присутствии Чано принял в Фюрербау главу венгерского правительства графа Пала Телеки и министра иностранных дел Стефана Чаки. 26-го в Бергофе он встретился с президентом румынского совета Ионом Джигурту и министром иностранных дел Михаем Манойлеску, а также с немецким послом в Бухаресте и румынским послом в Берлине. 27-го настала очередь болгарского премьера Богдана Филова, его министра иностранных дел Ивана Владимира Попова и послов – болгарского в Берлине и немецкого в Софии. Наиболее сердечно прошла именно последняя встреча. Гитлер заверил, что будет оказывать всю возможную помощь бывшему союзнику по Первой мировой войне.

Отношения с Венгрией и Румынией оставались гораздо более напряженными. В дневнике Геббельса мы находим массу критических замечаний в адрес венгров, румынского короля Кароля II и бывшего военного министра маршала Антонеску. Гитлер так и не простил им убийства в 1938 году шефа Железной гвардии, ультраправого Корнелиу Кодреану. Во время переговоров фюрер всячески подчеркивал, что стремится к миру на Балканах и что Германия крайне заинтересована в установлении стабильных экономических отношений со всеми тремя странами – особенно в виду румынской нефти. Любой вооруженный конфликт в регионе был чреват советским вооруженным вмешательством.

По результатам этих встреч 16 августа в Турну-Северине начались переговоры между Румынией и Венгрией по вопросу Трансильвании, северную часть которой требовала Венгрия. Они длились до 23-го, после чего были прерваны. Стало известно, что Советский Союз стягивает войска к новой границе с Румынией (26 июня Сталин вынудил Румынию уступить ему часть Бессарабии и Северную Буковину). Тогда вопреки своим первоначальным замыслам Гитлер решил выступить арбитром в споре наряду с Италией. Прежде чем отправиться в Вену, где должны были пройти переговоры, он 18-го пригласил к себе в Оберзальцберг Чано; если бы Венгрия осуществила свои угрозы против Румынии и не удалось бы найти взаимоприемлемого решения, Германия с оружием в руках оккупировала бы румынские нефтяные районы. Оба политика выработали общую стратегию ведения переговоров: не предъявлять карты, составленные итальянскими эмиссарами в Будапеште и Бухаресте, но во второй фазе переговоров представить карту, разработанную совместными усилиями итальянцев и немцев – на самом деле ее чертил лично Гитлер. На этой основе 30 августа был подписан второй «венский арбитраж» о разделе Трансильвании (согласно первому, от 2 ноября 1938 года, Венгрия получала территорию в 12 тыс. квадратных километров с населением в миллион человек на юге Словакии).

На сей раз Венгрия аннексировала 44 тыс. квадратных километров территории с населением два миллиона человек. Одновременно Германия выступила гарантом целостности оставшейся части Румынии. Подобные серьезные территориальные потери вызвали беспорядки в Бухаресте, в результате которых король отрекся от престола в пользу своего сына, 19-летнего Михая. Маршал Антонеску с помощью бывших членов Железной гвардии сформировал диктаторское правительство, которое сразу стало искать сближения с рейхом.

Что касается Венгрии, то она не скрывала своей радости от принятого решения; регент и глава государства Хорти направил Гитлеру благодарственное письмо. 10 сентября Гитлер встретился с венгерским министром Дёме Стойаи. Я сам родился в Австрии, сказал фюрер во время этой встречи, и хорошо знаком с проблемами региона. Затем он подчеркнул, что венгры обязаны ему тем, что получили город Клуй (по-немецки Клаузенбург). Его недовольство вызвали представители националистических кругов в немецком министерстве иностранных дел и в СС, так как немецкое меньшинство в Трансильвании предпочло остаться под румынской опекой, и он обратился к Стойаи с просьбой позаботиться о них. Впоследствии между обеими странами были заключены соглашения, касающиеся судьбы национальных меньшинств.

Улаживание разногласий между Румынией и Венгрией выявило несколько важных моментов. Во-первых, Гитлер стремился избежать конфликта в этом регионе по причине надежды на румынскую нефть, одновременно стараясь усилить здесь экономическую гегемонию Германии. Идеологические соображения не играли сколько-нибудь существенной роли, иначе он не стал бы поддерживать венгров, которых глубоко презирал за «наименее удачный социальный строй, какой когда-либо знала история». Помимо чисто политических мотивов сработала и память о том, что во время Первой мировой войны Румыния выступила на стороне Антанты, а также о поведении в 1930-е годы румынского министра иностранных дел Николае Титулеску. Как видно, судьба этнических немцев интересовала Гитлера гораздо меньше, чем, например, Гиммлера, Дарре или Розенберга.

Если фюрер стремился к миру в придунайских странах, то потому, что, как указывает Геббельс, «преследовал совсем иные цели». В первую очередь к ним относился поиск косвенных способов поставить на колени Англию. Особую остроту эта проблема приобрела после того, как президент Рузвельт дал понять (во всяком случае, именно к такому выводу пришли аналитики министерства иностранных дел), что США могут возглавить коалицию демократических государств против Германии. Англо-немецкий конфликт следовало уладить как можно скорее, пока в дело не вмешались США.

Одним из способов взять верх над Англией могла бы стать попытка отрезать ее от средиземноморских баз. Со своей стороны, Италия 13 сентября ввела войска в Египет – страну, находившуюся под британским контролем. Пройдя 90 километров, они были вынуждены остановиться в Сиди-Баррани, где заложили базу. О немецкой поддержке дуче не желал и слышать. Средиземноморская стратегия Оси подразумевала также захват Гибралтара при поддержке франкистской Испании. Эти операции были тесно связаны с проектом создания континентального блока, включающего Францию, Балканские страны и даже, возможно, Советский Союз. Дополнить блок предполагалось альянсом с Японией: тогда удалось бы изгнать с Дальнего Востока не только Англию – США не посмели бы сунуться в регион. Особенно носился с этой идеей Риббентроп.

Первым этапом стало подписание 27 сентября трехстороннего пакта между Германией, Италией и Японией. Он предусматривал для каждой страны «адекватное пространство». Япония признавала итало-германское лидерство в Европе, тогда как Италия и Германия соглашались признать лидерство Страны восходящего солнца на «азиатском пространстве». Все три страны брали на себя обязательство сотрудничать и оказывать друг другу политическую, экономическую и военную поддержку в случае, если одна из них станет объектом агрессии со стороны государства, еще не участвующего в европейском и китайско-японском конфликтах. Договаривающиеся стороны обязались также не вносить изменений в свои договоры с Советским Союзом. За соблюдением условий пакта должны были следить технические комиссии, создаваемые сроком на 10 лет со дня его подписания. Однако это сотрудничество с самого начала не имело никакого смысла, потому что к пакту был добавлен секретный протокол, позволявший каждому из участников вести самостоятельные действия.

Гитлер хотел договориться с Муссолини о создании континентального блока и приведении в действие средиземноморской стратегии, а также обсудить с ним уступки, которые следовало предложить Испании, Франции и Советскому Союзу. Их встреча с участием министров иностранных дел состоялась 4 октября в Бреннере. Гитлер восхвалял перед собеседником «титаническую работу», проделанную немцами ввиду грядущей «решающей битвы» против Англии. Действительно, в частности с точки зрения экономической реорганизации Европы, в интересах обеих стран было как можно скорее завершить войну; для нанесения «великого удара» ждали только хорошей погоды. Фюрер по своему обыкновению не смог отказать себе в удовольствии и принялся сыпать сотнями технических подробностей, способных поразить воображение собеседника. Когда тот спросил, почему англичане, несмотря на отчаянное положение, все еще не сдаются, Гитлер предположил, что их поддерживает надежда на США и СССР. И тотчас же поспешил успокоить дуче: американцы ограничатся предоставлением материальной помощи (публиковавшимся сведениям о размере которой верить было нельзя), поскольку серьезно опасаются тройственного пакта. Он также не верил, что русские согласятся что-либо предпринять; к тому же Риббентроп утверждал, что они боятся немцев. Надо переориентировать их интерес на Индию, заявил Гитлер, во всяком случае, заставить их обратить внимание на Индийский океан, – впрочем, не факт, что это удастся сделать. Но ни в коем случае нельзя отказываться от планов разрушения их империи. В этом пункте Гитлер вплотную подошел к истинной цели встречи, хотя полностью раскрывать свои планы перед Муссолини не собирался. Он мечтал о создании немецкого бастиона в Северо-Западной Африке, а если возможно, и на островах Атлантического океана, дабы быть готовым к вероятному столкновению с США. Эти же базы должны были сыграть роль щита на подступах к будущим немецким колониям в Африке. Это была мечта о знаменитой Миттельафрике – мираже немецких политиков с конца XIX века. Немецкие базы в Северной Африке помешают Англии отобрать у правительства Виши французские колонии. Действительно, предпринятая 23–29 сентября в Дакаре англо-голлистскими силами попытка принудить генерал-губернатора Восточной Африки отмежеваться от Петена усилила опасения Гитлера, зародившиеся еще в июне.

Чтобы ослабить английские позиции в Средиземном море и помешать вторжению в Северную Африку, необходимо было овладеть Гибралтаром. Для этого нужна была Испания. Гитлер коротко посвятил Муссолини в результаты своих переговоров по этому поводу и рассказал о чрезмерных запросах Франко. Фюрер пытался внушить каудильо, что Испания, помимо материальной помощи, получит Марокко, но, разумеется, об этом не должны узнать французы, даже если они понимают неизбежность некоторых территориальных утрат.

Итак, для борьбы против Англии лучшим способом оставалось создание «континентального блока». Муссолини, находя идею превосходной, тем не менее, сильно сомневался, что удастся объединить в одном лагере французов и испанцев, особенно если первые узнают о том, какая судьба ждет Марокко. Он предпочитал поскорее заключить с Францией мирный договор и был готов уменьшить свои притязания. В противном случае придется считаться с приходом нового де Голля – нынешний, казалось бы, дискредитировал себя неудачей в Дакаре. Теперь настала очередь дуче превозносить подвиги итальянцев в Африке, представляя их как начало широкой наступательной кампании. По его мнению, это была война, которую Италия параллельно вела против Англии.

Мы не случайно так подробно остановились на изложении этой беседы, поскольку она прекрасно иллюстрирует, что оба диктатора вовсю мошенничали не только в отношении других стран, но и друг к другу. Одержимый гордыней, Муссолини отказался от немецкой помощи танками и авиацией. Гитлер, раздавая обещания о грядущих приобретениях Италии во Франции, о конкретных планах говорил весьма туманно – впрочем, он еще и сам с ними не определился. Возможно, он «компенсирует» усилия Франции, Испании и Италии за счет обломков Британской империи. Кроме всего прочего, он не доверял Чано.

В этот период мы снова видим Гитлера таким, каким он был до 1933 года, – играющим на разногласиях между разными фракциями НСДАП и сулящим всем подряд златые горы.

Череда политических событий 1940 года вписывается в логику маневрирования с целью заключения Великобритании в кольцо с помощью «континентального блока». 22 октября Гитлер встретился с президентом французского совета Лавалем, 23 октября – с Франко, 24 октября – с маршалом Петеном.

20 октября 1940 года в 23 часа 30 минут спецпоезд вышел из местечка Фрейлассинг возле Мюнхена и через день в 18 часов 30 минут достиг города Монтуар-сюр-Луар. Получасом позже сюда же прибыл Лаваль, и оба деятеля уединились в вагоне-салоне. Гитлер не вдавался в подробности, остановившись на нескольких общих вопросах. По его мнению, война должна была закончиться либо серией молниеносных бросков, либо в результате медленной подрывной работы, которая сломит английское сопротивление. Главным для него оставалось решить, кто понесет расходы на подготовку этих операций. Поскольку Франция объявила войну, она должна взять часть расходов на себя. Фюрер не скрывал, что в поисках компромисса, позволившего бы покончить с англо-немецким конфликтом, не сможет достичь поставленной цели без финансовой поддержки Франции. В противном случае ему придется искать источники финансирования где-либо еще. Но тогда, даже если война завершится поражением Англии, Франция утратит некоторые их своих африканских позиций. Урегулирование этого вопроса должно также учитывать интересы других европейских стран. Его решение будет сильно отличаться от того, что было навязано Германии в 1918 году.

Смысл его речи был предельно ясен: Франции придется платить в любом случае, но она заплатит меньше, если будет способствовать поражению Англии. Она сохранит свою колониальную империю, не обязательно в нынешнем виде, поскольку ей будут причитаться компенсации за утрату ряда колоний. Это был слегка завуалированный намек на то, что Италия желает заполучить Тунис, а Испания – Марокко.

Состоявшаяся на следующий день в Энде встреча с каудильо протекала совсем по-другому. Франко прибыл с двухчасовым опозданием, явно демонстративным: это Гитлер просил о встрече и чего-то ждал от него, тогда как в июне он не ответил на его предложение о вступлении в войну. После обмена любезностями и неизбежного бахвальства Гитлера (на сей раз он превозносил немецкое производство подводных лодок и подвиги Люфтваффе) фюрер изложил Франко свой план организации общего фронта Великобритании и раздела французских колоний в Северной Африке. Он предложил ему полноценный военный альянс. Начиная с 10 января 1941 года специальные немецкие соединения, уже доказавшие свою доблесть захватом форта Эбен-Эмаэль в Бельгии, начнут штурм Гибралтара, который перейдет во владение Испании, равно как и ряд территорий в Африке.

Как и Чано в 1939 году, Франко первым делом потребовал масштабных поставок хлеба и оружия (тяжелой артиллерии и средств противовоздушной обороны). Он проявил большой скепсис по отношению к способности немецких танков выгнать англичан из Центральной Африки, окруженной защитным поясом пустыни; что касается Великобритании, возможно, ее оккупация осуществима, однако не имеет никакого смысла, потому что правительство укроется в Канаде и будет продолжать войну с помощью американцев. Наверное, никто не смог бы яснее выразить все сомнения по поводу «периферической» стратегии Гитлера. Тот пришел в сильное расстройство, и переговоры пришлось продолжить Риббентропу и Серрано Суньеру – зятю Франко и испанскому министру иностранных дел.

После ужина оба диктора возобновили дискуссию, продлившуюся еще два часа. Гитлеру не удалось заморочить голову каудильо, и все его обаяние оказалось бессильно; встреча закончилась безрезультатно. Риббентроп и Серрано Суньер получили задание разработать проект, предусматривающий вступление Испании в войну после ряда консультаций, однако ни о каких предварительных поставках речи больше не шло. Окончательный ответ должен был дать Франко.

Встреча с Петеном протекала в более сердечной обстановке. Оба руководителя заключили принципиальное соглашение о будущем «сотрудничестве», детали которого следовало обговаривать в каждом конкретном случае. У переводчика Шмидта сложилось впечатление, что в этой «дуэли» «победитель при Вердене» показал себя с лучшей стороны, нежели Гитлер. Геббельс занес в дневник отзыв Гитлера, отметившего разительный контраст между Франко и Петеном:

«Шуму много, а толку чуть. Величие империи, которой больше не существует. Полная неготовность к войне. Франция – дело другое. Если Франко был неуверен в себе, то Петен – напротив, и он уже все продумал. У этого человека реалистический взгляд на вещи. Никаких поползновений приукрашивать действительность. Франция сознает, что она проиграла войну и должна нести за это ответственность. Она делает это с достоинством. Петен умен и проницателен. Но его достоинство, как и достоинство Франции, не могут опираться на силу. Французы покоряют своим характером и обаянием. Петен произвел на фюрера глубокое впечатление. Мы, немцы, кого на протяжении трехсот лет притесняли как проигравших, должны заново учиться державной уверенности в себе».

Возможно, это отсутствие уверенности в себе сыграло свою роль в той злобе, какую многие немцы проявляли к побежденным, – наряду с желанием реванша за 1918 год, воспоминанием об оккупации Рейнской области и Рура, типичным для любой войны падением нравов и особенно брутальным стилем «мужского нацистского порядка».

Немецкое владычество в оккупированных странах осуществлялось не так, как планировалось заранее, поскольку экспансия рейха пошла по другому пути, однако оккупационная администрация все же придерживалась определенной схемы. Гитлер считал, что до окончания войны не следует ни предоставлять покоренным народам свободу, ни принимать решений относительно их судьбы.

В состав администрации входили как военные, большей частью настроенные аполитично, так и штатские лица. Последние обычно подчинялись доверенным людям фюрера, гауляйтерам или комиссарам рейха, в свою очередь подотчетным лично ему и получавшим от него приказы. Военным он не слишком доверял, упрекая их в излишней бюрократичности и отсутствии политического чутья; их делом было не управлять, а воевать. Тем не менее приходилось держать их на всех территориях, относившихся к категории театра военных действий, судьба которых еще не была решена или не представляла для рейха устойчивого интереса. Часть этих территорий была аннексирована и включена в уже существующие области (гау) – например Данциг – Западная Пруссия или Вартегау. Эльзас и Лотарингия фактически повторили их судьбу, хотя это была «скрытая аннексия», и Гитлер тщательно следил, чтобы она не нашла отражения ни в каких официальных документах.

Вслед за вторжением вермахта начиналось вторжение прочих служб. Вскоре на местах начинал складываться целый букет властных структур, подчиненных центральной администрации рейха, департаменту Четырехлетнего плана, СС или полиции; административный беспорядок в оккупированных странах ничем не уступал бюрократическому хаосу, царившему в самом рейхе. Во Франции подобное «многовластие» обернулось существованием двух полюсов.

Военная администрация устроила свою штаб-квартиру в парижском отеле «Мажестик». Она распоряжалась в оккупированной зоне и на англо-нормандских островах Ла-Манша, однако не имела никакой власти в неоккупированной зоне, северных департаментах, Па-де-Кале, Эльзасе и Лотарингии. Помимо военного коменданта (с октября 1940 года эту должность занимал Отто фон Штюльпнагель, с середины 1942 года его сменил его родственник Генрих фон Штюльпнагель) назначался шеф военной администрации, имевшей своих представителей на уровне департаментов, кантонов и коммун. Этим представителям вменялось в обязанность работать с французскими властями.

Второй полюс немецкой администрации формировался вокруг представителя министерства иностранных дел, имевшего резиденцию в посольстве на улице Лилль. Это был Отто Абец – человек, близкий к Риббентропу. Он получил ранг посла, хотя не был аккредитован при правительстве Виши, поскольку война еще не закончилась. Его полномочия не были четко определены. Он входил в военную администрацию как ответственный по политическим вопросам обеих зон и получал указания из министерства иностранных дел, на деле – лично от Риббентропа.

Помимо двух этих организаций, работала Висбаденская комиссия по перемирию. Северный департамент и департамент Па-де-Кале подчинялись военному коменданту Брюсселя – в перспективе планировалось создать здесь отдельную область – гау Фландрия.

В целом политика Германии по отношению к Франции диктовалась двумя стратегическими целями. Во-первых, использовать ее для ведения войны, как в смысле политического сотрудничества, охраны африканских владений, оппозиции к де Голлю (Геббельс называл его «чудо-генералом»), так и в смысле извлечения материальной выгоды. Во-вторых, надо было найти ей подходящее место в новой послевоенной Европе. Поскольку средиземноморская и периферическая стратегии Франции выглядели все менее надежными, ее роль постепенно скатилась от младшего партнера до простого поставщика.

По возвращении из поездки в Энде и Монтуар, Гитлер узнал, что Муссолини решил захватить Грецию, напав на нее из аннексированной годом раньше Албании. Он рассчитывал добиться здесь успеха, который до сих пор ускользал от него в «параллельной» войне против Англии в Африке. В конце августа дуче уже обсуждал этот вопрос с Гитлером, но тот попросил дождаться разгрома Великобритании. Однако Муссолини не желал ждать; 10 октября он назначил дату вторжения на 28-е. Гитлеру он сообщил о своем решении 19-го в письме, которое тот получил только 25-го в Ивуаре, к югу от Намюра. Надеясь, что он еще может повлиять на дуче и предоставить ему помощь для быстрого захвата Крита – что, по его мнению, было необходимо для контроля над Восточным Средиземноморьем, – Гитлер предложил срочно провести еще одну встречу. 28-го он прибыл в Булонь; в этот же день Италия начала операцию на Крите. Поэтому фюрер ограничился тем, что сообщил дуче во Флоренцию о последних проведенных им переговорах и поделился своим видением общей ситуации; он также затронул вопрос об СССР, на включение которого в трехсторонний пакт соглашался только при условии особой формулировки, исключавшей союзнические отношения; напротив, Румыния, Венгрия и Словакия должны были присоединиться к пакту в ближайшее время.

Итальянская кампания провалилась уже к 9 ноября, а Англия снова доказала свое морское превосходство в Средиземном море; как отмечал в своем дневнике Геббельс, молниеносная война оставалась исключительно прерогативой немцев. Гитлер и его сторонники быстро теряли доверие к итальянцам, за исключением самого Муссолини; война, которую они вели, все больше смахивала на блеф. Что еще хуже, англичане высадились в Греции и получили возможность нацелиться на румынскую нефть. После того как греки отогнали итальянцев к албанской границе, Геббельс записал: «Эти благородные римляне уступают нам поле боя. Каких прекрасных союзников мы себе выбрали».

Тогда с новой остротой встала необходимость запереть вход в Средиземное море, захватив Гибралтар. Начался новый тур переговоров с Суньером; к Франко был командирован Канарис. 7 декабря состоялась их встреча, исход которой оказался негативным. Каудильо опасался – не без оснований, – что, вступив в войну, потеряет свои заморские владения и не сможет поддерживать экономическую блокаду.

Бахвальство Геббельса, заявлявшего, что стоит фюреру бросить призыв, и через несколько дней на него отзовется пол-Европы, что уже совсем скоро под эгидой Германии образуется новая Европа, в общем-то не имело под собой никаких оснований, если не считать того, что Балканские страны примкнули к тройственному пакту.

Примерно в это же время прошла организованная Розенбергом выставка «Величие Германии», отражавшая иллюзии Геббельса. Надежда на сотрудничество с Францией также приказала долго жить. 10 декабря Лаваль назначил на февраль поход на повторное завоевание африканских колоний, присоединившихся к свободной Франции де Голля. Тремя днями позже его вызвал к себе Петен, ясно давший понять, что его «рвению к сотрудничеству» он предпочитает политику выжидания. 14-го Лаваль был смещен со своего поста и заменен Пьер-Этьеном Фланденом, заместителями которого стали вице-президент совета адмирал Дарлан и военный министр генерал Хунтзигер.

25 декабря прошла встреча Дарлана с Гитлером, близ Бове. Началась она напряженно, потому что адмирал опоздал, хоть и не по своей вине. Но ожидание ввергло Гитлера в дурное расположение духа. Он обвинил французов в равнодушии, проявленном во время церемонии возвращения в Париж праха герцога Рейхштадтского. По поводу этого события ходили упорные слухи, что Гитлер намеревался воспользоваться церемонией, чтобы удержать Петена в Париже – раз уж он соизволил дать Франции осязаемое доказательство своей доброй воли. Петен вручил ему письма и заверил, что «сотрудничество» будет продолжено, что нисколько не успокоило фюрера. В любом случае, время для создания континентального блока и захвата Гибралтара было упущено. Бороться против Англии приходилось другими методами: остановив ее продвижение в Средиземном море и отобрав у нее то, что Гитлер считал ее последней надеждой, – сотрудничество с СССР.

План «Барбаросса»

По убеждению Гитлера, одним из его козырей оставался Советский Союз. К лету 1940 года в отношениях с ним наметилось два возможных сценария. Первый: укреплять оборонный союз и активизировать торговый обмен; в этом случае можно добиться сближения СССР с тройственным пактом и континентальным блоком, как того желал Риббентроп. Второй: вернуться к изначальной программе и искать на востоке то самое жизненное пространство, которое необходимо Германии, готовиться к длительной войне и в конечном счете столкнуться с «американской угрозой».

Гитлер колебался между этими двумя сценариями на протяжении нескольких месяцев. Первый вариант выглядел предпочтительнее, пока Англия не отказалась от борьбы. Он позволял избежать того, чего фюрер и его военные советники боялись больше всего на свете: войны на два фронта. Осуществление этого плана, конечно, зависело от поведения стран, которые должны были составить «континентальный блок», в том числе от поведения самого Советского Союза. Усилия, направленные на привлечение Испании, Франции и Балканских стран, как мы уже показали, имели ограниченный успех, и отношение Советского Союза выглядело не намного более многообещающим. Сталин согласился на поставки Германии сырья и пищевых продуктов, но этот процесс шел очень вяло; с другой стороны, он воспользовался западными военными кампаниями Германии для расширения собственной территории. С 15 по 17 июня он занял страны Прибалтики. Затем потребовал от побежденной Финляндии концессии на никелевые рудники в Пестамо (16-го) и совместного контроля над островами Аланд. На следующий день Румыния была вынуждена отдать ему Бессарабию (которая согласно секретному соглашению от августа 1939 года попадала в сферу его влияния) и север Буковины. Одновременно он установил дипломатические отношения с Югославией.

Советские успехи грозили осложнить рейху добычу сырья на севере и на юге. На севере присутствие советского флота в Финском заливе могло в случае конфликта создать угрозу для транспортировки в Германию шведской железной руды. На юге советские войска, стоявшие в непосредственной близости от румынских нефтяных месторождений, могли в любой момент перерезать пути доставки «черного золота», сделав невозможным продолжение войны. Кроме того, существовала угроза со стороны советской авиации, которая могла достичь военных складов в Силезии.

Все эти соображения вынудили начальника Генерального штаба армии Гальдера провести реорганизацию войск. В отличие от Гитлера, он не считал, что отпала нужда во вторжении в Великобританию, которая оставалась главным врагом. Однако генерал сильно сомневался, что она сдастся в обозримом будущем; он не верил, что немецкие авиация и флот достаточно сильны, чтобы поставить ее на колени. К тому же Гальдер не исключал возможности, что Великобритания и Советский Союз договорятся между собой. В этом случае возникала угроза, что Германия, как и в годы Первой мировой войны, окажется лицом к лицу с коалицией из мощных держав и должна будет вести войну на нескольких фронтах на протяжении многих лет – чтобы прийти к тому же результату, что в 1918 году? Он решил реорганизовать армию в два этапа: сначала 120 дивизий, а затем, с перспективой мира, 70. Для первого периода он планировал развернуть 15 дивизий для защиты восточных границ в рамках стратегии «наступательной обороны». Гитлер дал свое согласие на это 23 июня 1940 года. Любопытно, что Гальдер сообщил наркому обороны Ворошилову, что передвижение войск к восточной границе не означает угрозы для СССР. Отныне он предпочитал надевать традиционную форму начальника Генерального штаба, о которой напрасно мечтал Бек: это стало возможным после победы над Францией, большую часть заслуг которой он приписал себе. Гальдер был убежден, что только он способен вывести рейх из тупика, в котором тот оказался, так как его усилиями и стараниями его подчиненных закладывается база будущей победы – вопреки невежеству Гитлера и его военного штаба. 25 июня 1940 года генерал созвал совещание, на котором присутствовали начальники основных отделений штаба армии. Именно тогда были разработаны первые планы ограниченного нападения на Советский Союз. Как только оно начнется, Великобритания потеряет последнюю надежду выиграть войну.

Из дневника Геббельса нам известно, что Советский Союз занимал умы не только военных. Поначалу министра пропаганды мало заботил тот факт, что Сталин ввел войска в прибалтийские страны, – это была цена, которую Германии пришлось уплатить. Однако военные операции против Румынии уже были расценены как нарушение пунктов соглашения. 5 июля Геббельс писал: «Славянство растекается по всем Балканам. Россия не упустила своего шанса. Может быть, в дальнейшем нам снова придется обернуться против нее?»

Нет ничего удивительного в том, что 21 июня Гитлер, собрав в Оберзальцберге командующих трех родов войск, потребовал от них поразмыслить над угрозой, исходящей от США и СССР, для дальнейшего ведения войны. Учитывая, что Генштаб армии уже разработал несколько планов, Браухич смог представить первый относительно подробный доклад на тему вероятной восточной кампании. Он подсчитал, что для этого потребовалось бы от 80 до 100 дивизий, которым пришлось бы столкнуться с 50–75 «хорошими» советскими дивизиями. Эта оценка исходила из вероятного наступления, целью которого был захват экономических центров на западе СССР и стремление убедить СССР в том, что хозяином в Юго-Восточной Европе должна оставаться Германия. Но Гитлера этот план не удовлетворил: он желал полного уничтожения Советского Союза как военной державы. Как только эта цель будет достигнута, можно будет не опасаться, что в войну вступят США, поскольку японское присутствие в Тихом океане к этому времени усилится. Англия потеряет последнюю надежду и будет стерта с лица земли; Германия будет «владычицей Европы и Балкан». Гитлер потребовал заняться составлением глобального плана уничтожения Советского государства.

31 июля он снова созвал военное совещание, на котором выступил Редер, изложивший свои идеи по поводу средиземноморской стратегии и сообщивший, что вторжение в Великобританию возможно начиная с 15 сентября. Однако Гитлер возразил, что планирует на весну 1941 года войну против СССР. Он согласился с генералами, заявившими, что никакой прямой угрозы от СССР не исходит; мало того, один из них заметил, что Россия не окажет им такой любезности и не нападет первой. Гитлер предложил несколько оперативных соображений и предложил два направления атаки: на Киев, форсируя Днепр, и на Москву. Оба армейских корпуса должны будут затем объединиться, по всей видимости, за Москвой. Позже нужно будет провести локальную операцию в нефтяном районе Баку. Финляндию и Румынию – но не Венгрию – можно будет привлечь в качестве союзников. Территориальными приобретениями станут Украина, Белоруссия и прибалтийские страны. В целом, по оценкам Гитлера, потребовалось бы 180 дивизий, из них 120 – на востоке. Таким образом, к 120 уже существующим и 18 находящимся в отпусках требовалось сформировать еще 40 дополнительных дивизий. Разумеется, вся подготовка должна вестись в недосягаемости от британской авиации. 7 августа Генштаб получил указание начать разработку плана восточной кампании.

Первоначальное название кампании было «Фриц», но в декабре его сменили на «Барбаросса». Необходимо подчеркнуть, что Гальдер, вопреки своим прежним возражениям, вовсе не демонстрировал враждебности к планам Гитлера напасть на СССР: в его «Военном дневнике» нет ни намека на это. Он никогда не делал никаких замечаний на этот счет в присутствии своих сотрудников или друзей по оппозиции, к которой вскоре примкнул. Впрочем, трудно сказать наверняка, что стояло за словами Гитлера – твердая решимость или смутные намерения. Также не известно, что оказало на фюрера наибольшее влияние – военная и экономическая ситуация (последняя играла огромную роль), иными словами, «рациональный расчет», или жажда удовлетворения идеологических амбиций – завоевания жизненного пространства и уничтожения «жидобольшевизма».

Летом и осенью 1940 года, в ходе совещаний с военными командующими, доминировали, разумеется, рациональные мотивы. Особенно большое значение приобрели соображения экономического характера. Ведение современной мобильной войны в основном зависело от наличия материальных и человеческих ресурсов. Положение той или иной воющей стороны радикально менялось в зависимости от того, имела ли она прямой доступ к таким ресурсам или вынуждена была полагаться на чью-либо добрую волю. Поэтому был велик риск того, что Советский Союз может в любой момент прекратить поставки в Германию, без которых ей было бы затруднительно продолжать войну против Англии. Мало того, СССР и Англия могли договориться между собой. Уже с середины сентября Геббельс отмечал, что начались трения с СССР из-за задержки поставок.

С июня по декабрь Гитлер пребывал в сомнениях, которые разделяли с ним военное командование и часть нацистских руководителей. Быстрая победа над Францией во многих вселила уверенность в том, что нет ничего невозможного, и оживила мечты о превращении Германии в мировую сверхдержаву. Все были согласны, что этой державе необходимо большое экономическое пространство, сопоставимое с колониальными империями Англии и Франции или с Америкой, занимавшей целый континент. Мнения расходились лишь относительно методов достижения этой цели: одни стояли за торговый обмен, другие настаивали на применении силы.

Окончательное решение предстояло принять Гитлеру. Судя по всему, что он писал, он явно склонялся в сторону войны. Единственным, что его удерживало, оставался временной фактор. С СССР следовало расправиться до наступления зимы, а до нее оставалось всего пять месяцев. Поэтому начинать кампанию в 1940 году он считал нецелесообразным. Кроме того, страх перед вторым фронтом заставил его предпринять некоторые шаги, направленные на ослабление позиции Англии, хотя в их эффективность он сам не слишком верил.

Прояснить ситуацию должны были переговоры с наркомом иностранным дел Молотовым, состоявшиеся в Берлине 12–13 ноября. Во время первый встречи Гитлер по своему обыкновению начал с изложения общих соображений о будущих взаимоотношениях обеих стран. И нам, и вам, говорил он, для решения внутренних проблем нужен мир, а не война. Что касается Германии, то она вынуждена была вступить в войну, которая была ей навязана, и помимо собственного желания занять территории, не представляющие для нее ни политического, ни экономического интереса. Отсюда возникло обострение жизненных потребностей, но оно ни в коей мере не затрагивает русские интересы. Нужда Германии в пространстве удовлетворена до такой степени, что ей потребуется не меньше века, чтобы его «переварить»; все, что ей теперь нужно, это кое-какие территории в Центральной Африке и некоторые сырьевые ресурсы. Вместе с тем Германия не потерпит, чтобы иностранные державы устраивали свои воздушные и военно-морские базы где им вздумается. В Европе интересы России, Германии и Италии пересекаются в отдельных регионах, так как все три страны испытывают потребность в выходе к морю. Германия хотела бы получить доступ к Северному морю, Италия – запереть Гибралтар, Россия – получить возможность свободного плавания по океанам. Все эти вопросы можно решить, не прибегая к конфликтам. Он уже имел беседы с французскими государственными деятелями, заверил Гитлер, и встретил с их стороны определенное понимание.

Новые проблемы возникли на Балканах, где Германия не имеет политических интересов. Все, что ей требуется – это сырье для обеспечения военных нужд. Идея о закреплении Англии в Греции и закладке там английских военных баз неприемлема. У него самого, добавил Гитлер, остались самые дурные воспоминания о боях на Салоникском фронте во время последней войны. Серьезные осложнения могут появиться, если англичане займут территории, слишком близко расположенные к румынской нефти, – о том, что аналогичная угроза исходила и от русских, он предпочел не упоминать. Наконец, фюрер остановился на опасности американского империализма, хотя не считал его угрозу непосредственной, полагая, что она проявится не раньше 70—80-х годов.

После этого пространного вступления, в ходе которого фюрер всячески избегал касаться действительно важных проблем, Молотов настойчиво потребовал урегулирования ряда конкретных вопросов. Его интересовали Финляндия, тройственный пакт, советские интересы на Балканах и в Черном море. Существование тройственного пакта не вызывало у него враждебности, но он желал бы вначале определить границы восточноазиатского пространства.

Более детальный разговор состоялся во время второй встречи, проходившей в более напряженной тональности. Гитлер подчеркнул, что Германия выполнила все свои обещания касательно зон влияния, определенных секретным протоколом, и относительно Финляндии. Если какие-либо изменения и имели место, то они были вызваны советскими инициативами, в частности в Литве и Буковине. Молотов заявил, что необходимо различать три разных этапа развития ситуации. Первый закончился в 1939 году в результате войны Германии против Польши, второй – после поражения Франции; теперь наступил третий этап, и обе державы должны определить свои взаимные позиции.

По поводу Финляндии было высказано несколько кисло-сладких замечаний. Эта страна находилась в зоне советского влияния, однако Германия направила туда небольшой военный контингент для охраны транзита на север Норвегии. Затем Гитлер заговорил о дележке территорий после возможного краха Британской империи и о создании «мировой коалиции для их использования», но Молотов не проявил к этой теме интереса и вернулся к более насущным проблемам: Турции, Румынии – которой Германия и Италия дали ряд гарантий без консультаций с СССР, между тем Советский Союз не скрывает, что считает эту акцию направленной против его интересов. Что, если СССР, в свою очередь, даст подобные гарантии Болгарии? Болгария его об этом просила, тут же оживился Гитлер. Затем разговор свернул к безопасности Дарданелл, но здесь фюрер не сказал ничего конкретного, поскольку не желал отвечать, не посоветовавшись с Муссолини.

В тот же вечер Молотов встретился с Риббентропом; встреча проходила в бункере, поскольку была объявлена воздушная тревога. Советский министр в основном настаивал на интересах своей страны на Балканах, в частности в Болгарии, Румынии и Венгрии. Также он желал получить информацию о намерениях Оси в Югославии и Греции. Он говорил о морских путях в Балтийском море, о нейтралитете Швеции и о позиции Финляндии. Было очевидно, что он придает большое значение северному и южному европейским регионам – то есть именно тем, в которых Германия стремилась упрочить свои экономические позиции и где она была наиболее уязвима.

Сопоставление встреч Гитлера с Молотовым, с одной стороны, и Франко и Петеном – с другой, показывает, что он всегда использовал одну и ту же тактику, пытаясь соблазнить собеседников будущим разделом Британской империи, однако никогда не вдавался в подробности и всячески избегал обсуждения конкретных вопросов. Ни один из трех не поддался на эти сладкие посулы и взамен не пообещал ничего существенного. Различие заключалось в том, что Франко и Молотов могли вести себя более жестко, даже агрессивно, поскольку у Гитлера не было никаких средств давления на них, тогда как Петену приходилось лавировать – все-таки Франция уже лежала под сапогом победителя.

В том же ноябре 1940 года Гитлер встретился с венгерским премьер-министром Телеки и дважды – с маршалом Антонеску. Эти встречи были вызвано тем, что обе страны примкнули к тройственному пакту. Каждый раз фюрер прибегал к тому, что он называл «дипломатией», то есть говорил собеседнику то, что тот хотел услышать, не смущаясь тем, что каждому из них сообщал практически противоположные вещи. Впрочем, на явное сближение с Антонеску он шел ради румынской нефти, необходимой рейху, а также потому, что 22 октября в Румынии находилась немецкая военная миссия, и потому, что Гитлер уже планировал будущее вторжение в СССР. Прочие его встречи – и итальянским послом Альфьери, с болгарскими дипломатами, с югославским министром иностранных дел – показывают, что в этот период он стремился вовлечь соответствующие страны в тройственный пакт, разжечь в них антиславянские настроения и помешать им договориться с Великобританией.

25 ноября состоялся тайный обмен мнениями между Берлином и Москвой. Сталин уточнил свои требования в случае присоединения к тройственному пакту: вывод немецких войск из Финляндии, заключение советско-болгарского пакта о взаимопомощи и передача СССР военных баз в Дарданеллах. Гитлер приказал Риббентропу не отвечать ничего.

После провала миссии Канариса, так и не сумевшего склонить на свою сторону Франко, и ряда других бесплодных попыток осуществить операцию «Феликс» (кодовое название операции по захвату Гибралтара и обретению баз в Испании и Португалии), а также после того, как стало известно двусмысленное поведение армии Вейгана в Сирии и Северной Африке, было принято решение о контратаке на Балканах – с целью придать блеска итальянскому партнеру и изгнать англичан с греческих островов. Один из пунктов операции (кодовое название «Марита») предусматривал вывод большей части немецких войск сразу после победы. Их ждало новое задание – война против России. 5 декабря Гитлер изложил свои намерения представителям военного командования. Кульминацией его речи стала мысль о том, что единственным способом завоевания гегемонии в Европе может стать борьба против России.

Во время последующих совещаний вспыхнул конфликт между Гитлером и Гальдером. Генерал объяснял, что последним восточным рубежом, на котором может укрепиться Красная армия для защиты советских промышленных центров, служит «линия Днепр – Двина», поэтому необходимо бросить все силы на подавление сопротивления в районах западнее этих двух рек. С этой целью группа армий «Центр», как наиболее сильная, должна двинуться на Москву из Варшавы. В помощь ей будут приданы две группы армий – северная, наступающая на Ленинград, и южная – на Киев. В состав южной группы должно войти три армии; одна из которых выйдет из Люблина, вторая – из Лемберга и третья – из Румынии. Конечной целью операции станет установление линии по Волге, вплоть до Архангельска. Для этого потребуется 105 пехотных дивизий, 32 моторизованные и танковые дивизии; кроме того, понадобятся значительные вспомогательные силы.

Гитлер в общем и целом одобрил этот план, однако оставил открытым вопрос о продвижении на Москву, точнее говоря, к востоку от города, как только основная часть советских войск будет взята в кольцо. По поводу конечной цели плана Гальдера, то есть «линии Волга – Архангельск», он также не обмолвился ни словом. Ему казалось более важным, чтобы группа армий «Центр» могла при поддержке других сил повернуть к северу и окружить противника на территории Прибалтики. Таким образом, взятие Москвы, предусмотренное планом Гальдера, также оказывалось под сомнением. Относительно южного крыла Гитлер делал ставку на армии, находящиеся севернее; по его замыслу, они должны были обойти Киев и окружить советские войска на территории Украины. Что касается наступления с территории Румынии, то Гитлер планировал его лишь частично и значительно позже, что абсолютно не соответствовало разработанной Гальдером стратегии окружения.

Поскольку Гитлер отказался от заключения военных соглашений с Венгрией, Гальдер не мог настаивать на том, чтобы одним из плацдармов наступления стал Ламберг; тем более он не мог признаваться, что уже вел предварительные переговоры с венграми. Но продуктивного спора не получилось. Гитлер полагал, что Гальдеру придется смириться с его указаниями, а Гальдер в свою очередь рассчитывал, что развитие событий само докажет его правоту.

После консультаций с командующими армиями и шефом департамента вооружений генералом Томасом, составившим меморандум, к которому мы еще вернемся, была разработала первая версия директивы за номером 21 «Барбаросса». Первым ее получил Йодль; он ее доработал и 17 декабря представил Гитлеру. После внесения еще ряда изменений в духе указаний фюрера план «Барбаросса» 18 декабря был занесен на бумагу. В ходе последующих обсуждений Гитлер подтвердил намеченные цели и подчеркнул, что главной из них остается необходимость «отрезать прибалтийское пространство от остальной части России», уничтожить советскую армию, захватить крупнейшие промышленные центры и разрушить остальные. Гальдер предвидел опасности, которые могли возникнуть в ходе осуществления операции подобного масштаба, в первую очередь риск распыления сил. Если бы основной удар был нацелен на Москву, угроза была бы значительно меньше. Однако, занимаясь проработкой всех деталей, начальник Генерального штаба все еще не верил, что Гитлер всерьез намеревается напасть на СССР. 28 января 1941 года он отмечал, что смысл операции «Барбаросса» остается неясен, поскольку с его помощью нечего и надеяться разбить англичан и существенно улучшить материальное положение Германии. Кроме того, он опасался появления второго фронта на юге. Тем не менее ни он, ни Браухич не высказали Гитлеру открыто своих сомнений, как делали это в 1939 году или как теперь это делал фон Бок. Помимо личной неуверенности в успехе подобного предприятия, свою роль сыграли и структурные недостатки немецкой военной системы, лишенной авторитетного органа, способного стать преградой на пути политической инстанции, готовой ввязаться в рискованную авантюру, не просчитав заранее всех ее рисков. Эту роль мог бы сыграть Генштаб армии, но не сыграл в силу отсутствия твердости в характере Кейтеля, который был не в состоянии справиться с вечным соперничеством между собой представителей трех родов войск. Второй причиной было то, что Гитлер начал все более активно вмешиваться в принятие чисто военных решений.

Задаваясь вопросами об истинных целях войны на востоке, Гальдер рассуждал как тактик, гораздо меньше фюрера заботясь об экономической и расовой стратегии. Однако в случае войны против СССР военные, экономические и идеологические аспекты были неразрывно связаны между собой.

Обострившееся напряжение в отношениях между СССР и рейхом объяснялось растущими требованиями Советского Союза в области вооружений и продуктов химического производства на фоне задержек и срыва поставок со стороны Германии.

Независимо от военных и идеологических мотивов, ставящих под сомнение предусмотренное германо-советским пактом сотрудничество, летом 1940 года в Германии возникло два течения, развивавшихся в одном и том же направлении. Представители первого утверждали, что Советский Союз испытывает растущую потребность в сырьевых ресурсах и продовольствии, тогда как плановая военная экономика была основана на доступности этих продуктов. Сторонники второго обращали внимание на отсутствие средств давления на СССР при наличии таких средств по отношению к европейским странам, отныне либо перешедшим в лагерь союзников (Италия, Словакия), либо стремившихся – вольно или невольно – к сближению (Швеция, Швейцария), либо уже оккупированным или аннексированным, но в любом случае подвергающимся немецкой эксплуатации. Именно последнее течение оказывало влияние на Генштаб, склоняя его к разработке планов ограниченной военной кампании. Часть офицеров военно-морского флота, основываясь на опыте Первой мировой войны, в этот период раздумывали об ограниченной войне с целью аннексий.

Таким образом, Гитлер был не единственным, кто мечтал о завоевании жизненного пространства на востоке. Над аналогичными планами работали высокопоставленные чиновники министерства иностранных дел, министерства экономики и руководство отдела Четырехлетнего плана; в некоторых экономических кругах существовал широкий «консенсус между традиционными элитами и национал-социалистическим руководством», согласно которому «германо-русский экономический альянс не мог в создавшихся условиях служить гарантией ни поставок сырья и продовольствия, ни мирного распространения немецкой гегемонии в Европе». В этих кругах задавались вопросом о том, не сможет ли военная кампания открыть более радужные перспективы.

Доклад, представленный 9 августа 1940 года, подчеркивал промышленное значение Москвы и Ленинграда, а также Украины, занимавшей важное место в советской промышленности и сельском хозяйстве; в числе других целей назывались Баку и Уральский промышленный центр. Обрисованные подобным образом географические рамки намного превосходили площадь нужных Германии территорий, приобретенных в 1917–1918 годах. В том же докладе подчеркивалось, что оккупация этих регионов не будет означать окончания конфликта, потому что, в отличие от положения в годы Первой мировой войны, в азиатской части СССР успели сложиться значительные производственные мощности. Однако от этих соображений просто отмахнулись – настолько сильны были предрассудки о слабости Советского Союза, истощенного войной и сталинскими чистками, что проявилось во время столкновения с Финляндией.

Службы Геринга и министра финансов Шверина фон Крозига провели свои исследования, но, несмотря на сделанные экспертами отрицательные выводы, решение в пользу вооруженного конфликта приобретало все больше сторонников. Государственный секретарь по вопросам сельского хозяйства Баке уверял Гитлера, что захват Украины снимет с Германии весь гнет экономических забот; начальник армейского отдела военной экономики и вооружений, также представивший Кейтелю свой доклад, разделял эти оптимистические надежды, скорее всего, из желания угодить Кейтелю или из страха быть обвиненным в некомпетентности, хотя анализ, проведенный его сотрудниками, не давал никаких оснований для подобного оптимизма. 20 февраля генерал Томас, в 1939 году высказывавший беспокойство по поводу вероятной войны, представил Гитлеру меморандум, полностью поддерживавший замыслы фюрера. В этом документе обращалось внимание на необходимость использования нефтяных скважин Кавказа и обеспечения связи Германии с Дальним Востоком с целью добычи каучука. Военные операции должны были проводиться как можно дальше на востоке, ибо этого требовала военная экономика. Планировалось, что 75 % советского производства вооружений перейдет в карман Германии. В результата азиатская часть России не будет представлять для немецкого господства никакой опасности – при условии разрушения промышленных городов Урала.

Пока полным ходом шла разработка планов «Марита» и «Барбаросса», Гитлер почти три недели провел в Бергхофе. Здесь он принял премьер-министра и министра иностранных дел Югославии и попытался привлечь Белград к вступлению в тройственный пакт; Югославия оставалась последней страной, которая этого еще не сделала; не согласилась она и на этот раз.

24 февраля фюрер выехал в Мюнхен для празднования годовщины основания партии и встретился здесь с Герингом, Гиммлером и Розенбергом. Рейхсмаршал получил задание с помощью генерала Томаса заняться организацией управления и эксплуатации будущих завоеваний на востоке. Для обеспечения тылов армии и извлечения максимума пользы следовало «выкорчевать» коммунизм путем уничтожения всех политических кадров. Не исключено, что именно в ходе этих мюнхенских встреч были заложены основы преступных методов, характерных для ведения войны на востоке. Прежде чем передать эти инструкции военному командованию, Гитлер съездил в Вену для участия в торжествах по поводу вступления Болгарии в тройственный пакт – они проходили в замке Бельведер в присутствии болгарского премьер-министра Филова, графа Чано, японского посла Ошимы и Риббентропа. Одновременно немецкие дорожные рабочие наводили три понтонных моста через Дунай для проникновения войск на территорию Болгарии и последующего удара по Греции. Гитлер сообщил об этом Чано во время долгой беседы; также была затронута тема прибытия в Триполи первых немецких частей, явившихся на помощь итальянскому партнеру.

На обратном пути в Оберзальцберг поезд в 6 часов 45 минут остановился в Линце, чтобы фюрер мог спокойно прогуляться по городу и обсудить планы расширения Дуная и строительства моста Нибелунгов, о котором он мечтал с юности. Он хотел превратить Линц в главный город Австрии.

3 марта Гитлер посвятил Йодля в истинную сущность готовящейся войны и продиктовал ему новую версию «директивы номер 21 для ведения особых кампаний»:

«Это кампания – не просто вооруженный конфликт, это столкновение двух идеологий. Учитывая размеры пространства, для окончания этой войны недостаточно победить врага. Весь регион должен быть разделен на отдельные государства с собственными правительствами. Каждая широкомасштабная революция создает необратимые ситуации. Только социалистическая идея может служить политической основой создания новых государств и правительств. Жидобольшевистская интеллигенция должна быть уничтожена как угнетатель. Наш долг – построить зависимые от нас социалистические государства с минимумом применения военной силы. Эта задача настолько трудна, что мы не можем требовать ее исполнения от армии».

В этом тексте Гитлера содержатся четыре базовых принципа ведения войны. Во-первых, протесты многих высших офицеров против бесчеловечного поведения в Польше заставили его поручать «особые задания» соединениям СС и полиции, а также комиссарам рейха. Во-вторых, учитывая огромные размеры советской территории и необходимость обеспечить ее управление небольшими военными силами, а также необходимость предотвратить возрождение сильного российского государства, он пришел к выводу о расчленении страны. В-третьих, поскольку Германия намеревалась присвоить себе сельскохозяйственные богатства и сырьевые ресурсы России, следовало избежать их «растрачивания» на нужды населения, то есть убить как можно больше народу. В-четвертых, ликвидация политических руководителей и советской интеллигенции должна была подавить в зародыше всякое сопротивление оккупантам и, кроме того, служить ответом на «азиатскую дикость». Эти «рациональные» соображения, лишенные всякой «сентиментальности», основывались на социал-дарвинистской платформе, уважающей право сильного, и на убеждении в том, что высшая раса имеет право использовать любые средства для подавления низших рас. Для Гитлера (и не только для него) славяне представляли собой существ низшего порядка, пригодных лишь на то, чтобы служить рабами – роль, к которой их уже свели жидобольшевики.

Гитлер изложил эти «линии поведения», разработанные специально для войны на востоке, 17 и 30 марта перед расширенным офицерским составом. Были ли с их стороны высказаны сомнения или возражения? Печальная истина заключается в том, что таковых не последовало: «Высшее командование приняло этот план без попыток протеста, хотя со времен польской кампании оно прекрасно знало, что подразумевается под “специальными заданиями”. Инструкции армейского Генштаба были доведены до завершения военным бюрократическим аппаратом, в результате чего 13 марта 1941 года был издан указ о «применении военной процедуры и юрисдикции в зоне “Барбаросса” и специальных мерах касательно войск в России»; 6 июня была издана инструкция «об обращении с политическими комиссарами». Что касается

«организации развертывания полицейских сил безопасности и СД внутри армии», то она стала предметом обсуждения с руководителями СС.

Таким образом, Гитлеру не понадобилось предпринимать дополнительных усилий, чтобы операция «Барбаросса» превратилась в войну на уничтожение. Немецкий военный историк, работавший над архивами, считает, что отношения фюрера с вермахтом «в значительной степени определялись идеологией и представлением о той роли, которую Германия должна была играть в мировой политике. Действительно, армейское командование с готовностью восприняло доктрины фюрера, поэтому нельзя сказать, что стало жертвой традиции профессионализма. Высшее офицерство давно поддерживало идею немецкой экспансии на восток не только с экономической, политической и географической точек зрения, но и согласно учению социал-дарвинизма, провозгласившего право сильного в борьбе за выживание. Кроме того, высшие военачальники были убеждены в необходимости раз и навсегда уничтожить угрозу со стороны России и большевизма. Разве не евреи и не большевики в 1918 году воткнули нож в спину немецкой армии и послужили причиной краха имперской армии?»

Кампании на юго-востоке и в Африке

Провал итальянской кампании против Греции знаменовал собой поворот в немецких планах касательно Средиземного моря. До сих пор немецкому проникновению в регион мешало противодействие Франко на западе и Муссолини на востоке. Но в конце 1940 года итальянцы были вынуждены обратиться к Берлину с просьбой о предоставлении транспортных самолетов для снабжения продовольствием войск на Балканах. Вследствие этого итальянские и немецкие представители стали обсуждать между собой вторжение в Средиземноморье немецкого 10-го авиационного корпуса; 10 января 1941 года это вторжение началось с территории Италии. Муссолини пришлось также просить своего партнера предоставить ему бронетанковую дивизию для операций в Ливии, а также снаряжение для десяти его дивизий.

Таким образом, на стыке 1940 и 1941 годов в отношениях между Гитлером и Муссолини произошел резкий поворот. Дуче отныне впадал во все большую зависимость от фюрера; проникновение Германии в сферу его интересов означало закат Италии как ведущей европейской державы. В дневнике Геббельса содержится огромное количество нелицеприятных отзывов Гитлера о своем итальянском партнере: они выражают его растущее презрение и недовольство. Италия стала для него «фактором беспокойства», разрушающим «престиж Оси». Германии пришлось вмешиваться не только для того, чтобы оказать помощь союзнику, но и для того, чтобы изгнать англичан из Греции и остановить их продвижение в Африке, где солдат дуче «раздели до рубашки». Не меньше беспокоила нацистов и внутренняя обстановка в Италии; они сурово критиковали влияние церкви, аристократов и евреев, а также отмечали тот факт, что рабочие начали понемногу отворачиваться от дуче. Двор, отмечает Геббельс, носился с идеей создания латинского блока с Францией; главнокомандующий маршал Бодольо и король пользовались огромным авторитетом, тогда как фашизм начал расцениваться как «отрицательный фактор». Одним словом, дуче больше «ничем не управлял».

Чтобы сгладить недостатки итальянского партнера, пожелавшего развивать собственную стратегию против Англии в Средиземном море, Германия перешла от «политической и экономической гегемонии к военной агрессии». Этот переход планировался на весну 1941 года, едва сойдет снег, чтобы не затягивать начало осуществления плана «Барбаросса». Немецкие войска должны были занять Грецию, пройдя через Венгрию, Румынию и Болгарию. Как мы видели, Гитлер и его дипломаты не жалели усилий, чтобы склонить эти страны на сторону Оси, и Болгария довольно долго им сопротивлялась. Вскоре после присоединения Болгарии к тройственному пакту немецкие войска, расположенные в Румынии, вошли на болгарскую территорию. Дипломатическое вмешательство западных стран и СССР не смогло ничего изменить. Гитлер попытался успокоить Турцию и СССР, заявив, что это вторжение имело целью исключительно противодействие британским операциям в Эгейском море. Греция, крайне обеспокоенная, предприняла ряд дипломатических демаршей, однако ей дали ясно понять, что только «мирная капитуляция» сможет помешать войне (Гитлер пообещал Софии предоставить ей доступ к Эгейскому морю через греческую территорию). Поэтому на все попытки со стороны Афин установить контакт Берлин притворялся глухим.

Еще одной страной, долго противостоявшей немецкому давлению, была Югославия. Лишь 4 марта под неприкрытой угрозой президент совета Цветкович заявил о готовности пойти на уступки, что вызвало в Белграде кризис и отставку нескольких министров. Но Риббентропа этим было не пронять, и он выдвинул ультиматум: Югославия должна до 15 марта присоединиться к пакту. Правительство дрогнуло. «Вот теперь Балканы созрели», – записал в дневнике Геббельс. Через два дня после ратификации договора в Вене демократически настроенное офицерство потребовало отставки правительства и арестовало премьер-министра и министра иностранных дел. Новый кабинет был сформирован генералом Душаном Симовичем. Гитлер был взбешен – маленькая страна посмела пойти наперекор его планам. Собрав генералов, он сообщил им, что принял решение захватить Югославию без предъявления ультиматума и без объявления войны и разбомбить Белград дотла. Заверения Симовича не оказали на него никакого воздействия. Как и в случае с Грецией, Берлин притворился глухим.

Отношение Гитлера к этой стране может служить типичным примером того, к каким крайностям его толкало чувство гнева. Он упрекал сербов в применении «террористических методов», например в июне 1914 года в Сараеве, что дало толчок развязыванию Первой мировой войны. Именно ее последствия он стремился аннулировать: Балканы больше никогда не должны были играть роль пороховницы Европы. «Фюреру прекрасно знакомы эти проблемы. Все Балканы со всеми их загадками для него – открытая книга», – пишет Геббельс.

Агрессия против Югославии получила знаковое кодовое название «Кара». Она началась 6 апреля, в Вербное воскресенье, с бомбардировки Белграда. Эту миссию поручили генералу австрийского происхождения Александеру Лёру, который, по его собственному признанию, накопил «уникальный опыт» во время бомбардировок Варшавы. Хотя Белград был объявлен открытым городом, на югославскую столицу ринулось 611 самолетов. Число жертв превзошло потери Варшавы, Роттердама и Ковентри, вместе взятых. Массивные разрушения вынудили югославскую армию капитулировать через две недели (18 апреля). Еще одной причиной подобных действий было данное хорватам обещание о создании собственного государства: те быстро прекратили сопротивление.

Бои в Греции были гораздо более жестокими. Продвижение к Эгейскому морю в районе Салоников повлекло огромные потери. Британский контингент помешал немцам быстро выйти к Афинам. Гитлер, на которого отвага греков произвела сильное впечатление, запретил бомбить столицу. Кроме того, Рим и Афины были для него неприкосновенны: он восхищался Античностью и греческой историей, «изуродованной» христианством. Геббельс, начитавшись Шопенгауэра, писал: «…христианство и сифилис ввергли человечество в горе и лишили его свободы. Какое разительное отличие между улыбающимся, доброжелательным и мудрым Зевсом и распятым и страдающим Христом!»

Несмотря на трудности со снабжением горючим и припасами, а также недостаточную поддержку со стороны Люфтваффе, 30 апреля немецкие войска, пользуясь огромным численным перевесом, достигли южной оконечности Пелопоннеса. Гитлеру стоило немалых трудов убедить Муссолини принять быструю капитуляцию. Итальянская гордость не позволяла дуче соглашаться на частичную капитуляцию перед немецкими войсками.

Оставалась задача, поставленная лично Гитлером по совету генерала Йешоннека: завоевать Крит, оккупированный британцами. С самого начала было ясно, что эта операция («Меркурий»), порученная все тому же генералу Лёру, дорого обойдется немцам. Англичане, которым удалось дешифровать сообщения, пересылаемые «Энигмой», были в курсе готовящейся акции. Парашютисты и доставленные самолетами войска вступили в жестокие бои. Геббельс писал, что для немецкого солдата нет ничего невозможного. 1 июня остров был «освобожден от вражеских сил». Для населения настали тяжелые времена.

После этой кампании Гитлер приступил к разделу Югославии. Северная Словения была аннексирована рейхом, Сербия и Восточный Банат перешли под военное управление, Венгрия получила земли к западу от Тисы, Италии достались Южная Словения, Черногория и Косово, болгарские войска заняли Восточную Македонию, а на севере образовалось новое государство Хорватия, включившее в себя хорватские, боснийские и герцеговинские земли. Греческие военнопленные получили свободу, а в Греции установился режим, благоприятствующий Германии.

Отборные войска были отозваны для подготовки к участию в грядущей войне на востоке, на месте осталось семь дивизий, плохо снабжаемых и недоукомплектованных. Германия удовлетворилась оккупацией стратегически важных районов вблизи турецкой границы, вокруг Салоников и Африки, а также Крита. Большая часть страны была оставлена итальянцам. На протяжении всей кампании Гитлеру приходилось считаться с подозрительным ко всему Муссолини из опасения, что Италия выйдет из войны.

Чтобы компенсировать слабость войск, армейский Генштаб издал ряд инструкций, столь же жестких, как те, что готовились для войны против СССР. Они касались обращения с «беженцами и евреями», «коммунистами и террористами», а также «сотрудничества войск с полицейскими органами и СД». Почти сразу за прекращением боевых действий последовали точечные возмущения, вскоре переросшие в партизанскую войну, что вызвало порочный круг кровавых репрессий.

Война в Африке носила совершенно иной характер. Завоевание Киренаики, проходившее под названием «Операция “Подсолнух”», возглавил генерал Эрвин Роммель, назначенный лично Гитлером. В его распоряжение поступили весьма скромные силы, из которых ему предстояло сформировать ДАК – Немецкий африканский корпус. Проход через Средиземное море людей и техники затрудняло присутствие в водах английского флота. Сотрудничество с итальянцами не всегда протекало гладко. Ситуацию осложняло то обстоятельство, что ни войска, ни техника не были предназначены для ведения боевых действий в условиях пустыни. Роммель не обращал на эти трудности никакого внимания; это был человек действия, и он быстро продвинулся вперед, за линию обороны, намеченную Генштабом. Он хотел не только захватить всю Киренаику (что ему удалось), он также рвался занять Тобрук на востоке и дойти до Суэцкого канала. Если бы британцам не пришлось отвести часть своих войск в Грецию, немецкие потери, и так значительные, возросли бы многократно. Гитлер говорил, что готов послать дополнительно пехотный моторизованный полк; Геринг планировал поддержать наступление на Суэц с помощью дополнительной авиатехники. Однако фон Браухич отказался посылать в Африку подкрепления, так как силы надо было беречь для будущего наступления на востоке. Одновременно в высшем командовании зрело все растущее недовольство поведением Роммеля.

Генерал-квартирмейстер Генштаба генерал Паулюс отправился в Африку для прояснения ситуации и передал Роммелю письменную инструкцию, в которой говорилось, что сил Африканского корпуса недостаточно для полной победы над противником. Его главной задачей оставалось удерживать Киренаику – вместе с Тубруком, Бардией, Солумом или без них. После этой поездки Паулюс пришел к выводу, что главной проблемой в Северной Африке остается снабжение, а Роммель, действуя вопреки приказам, усугубил сложность положения. Генштаб попытался ограничить свободу действий неуемного генерала, но тот пользовался поддержкой Гитлера. Впрочем, он одержал крайне зрелищную победу в Солуме, и 1 июня 1941 года фюрер назначил его «главнокомандующим бронетанковыми войсками». Это была заслуженная награда: английскую угрозу, исходящую из Ливии, удалось отсрочить, что было важно накануне начала восточной кампании. С этого времени в дневнике Геббельса постоянно возникает «легендарная фигура» Роммеля, авторитет которого в дальнейшем только вырос. Вместе с тем все операции на Суэцком канале, в том числе запланированные переходы через Турцию, Сирию и Палестину, были отложены на неопределенное время, на период после завершения войны в России.

Гитлер руководил операциями в Юго-Восточной Европе из своего специального поезда «Америка», стоявшего в туннеле возле Мёнихкирхен, на перегоне Вена – Грац. Там же он отметил свой день рождения и провел множество встреч. 28 апреля он вернулся в Берлин и на следующий день выступил перед девятитысячной толпой выпускников военных училищ, представлявших все три рода войск. Никогда не отступать – таков был основной смысл его речи. Если и есть на свете слова, которых я не знаю и никогда не узнаю, говорил он, это капитуляция и подчинение чужой воле.

30-го он встретился с Йодлем для обсуждения деталей операции «Барбаросса»; 1 мая шеф Генштаба армии связал их с верховным командованием трех родов войск. Вторжение было запланировано на 22 июня, следовательно, 23 мая следовало начинать стягивать войска к границе. Гитлер согласился отложить операцию больше чем на месяц, однако, вопреки всему, что говорили и писали впоследствии, причиной провала молниеносной войны против СССР послужила вовсе не эта задержка. Большая часть бронетехники в любом случае не могла бы начать продвижение вперед, так как земля еще не просохла после таяния снега и весенних дождей. Кампания была обречена на неудачу по причине недостаточной подготовки; в отличие от атаки на Францию, не была должным образом обеспечена материальная база. Боеприпасы, продовольствие, численность войск – все было рассчитано исходя из идеи молниеносной войны. Немцы понимали, что встретят ожесточенное сопротивление Красной армии, но полагали, что смогут быстро его сломить. Они совершенно недооценили материальные возможности противника, о которых имели самое приблизительное представление.

Выступая в рейхстаге 4 мая, Гитлер заявил, что 1941 год войдет в историю как год великого национального подъема. Однако в немцах его речь не вызвала особого энтузиазма: они поняли, что предстоит год войны, а не мира. По поводу предстоящей русской кампании ползли многочисленные слухи; обеспечивать скрытность продвижения войск к восточной границе становилось все труднее.

Совершив короткую поездку в Данциг и Готенхафен и осмотрев готовые к бою линейные крейсера «Бисмарк» и «Принц Евгений», Гитлер ненадолго вернулся в Берлин, а затем 9 мая удалился в Оберзальцберг для отдыха. Но долгожданного покоя он здесь не обрел. 11 мая его посетил Дарлан для обсуждения способов оказать помощь Ираку, в котором после государственного переворота, осуществленного Рашидом Али, установился дружественный к Оси режим. Помощь должны была поступать через Сирию, на что требовалось согласие Франции. Получалось, что Германия должна была обращаться к Франции с просьбой, и Дарлан рассчитывал воспользоваться ситуацией для облегчения судьбы своей страны. 21 мая начались переговоры о заключении в Париже франко-немецких соглашений по вопросу Сирии и Ирака, Северной, Западной и Экваториальной Африки. Эти соглашения, получившие название «Парижских протоколов» грозили вовлечь Францию в полномасштабное военное сотрудничество с Германией, и только резкая реакция Вейгана и начало русской кампании помешали Франции встать на этот скользкий путь.

Разговаривая с Дарланом в Берхофе, фюрер выглядел немного рассеянным, однако сохранившиеся протоколы встречи дают нам очередную возможность убедиться в его двуличии. Он заявил, что отнюдь не является «фанатиком пространства», и подчеркнул, что немецкие и итальянские притязания на владения Французской империи носили умеренный характер – ни намека на планы Миттельафрики. В отличие от Риббентропа и Абеца, он не доверял французам, и его не привлекала сделка «ты мне – я тебе», на которую так рассчитывал Дарлан.

Рассеянность фюрера имела свое объяснение: он только что получил тревожную новость. В сумбурном письме его заместитель по НСДАП Рудольф Гесс сообщал ему, что вылетел в Шотландию, чтобы с помощью лорда Гамильтона свергнуть правительство Черчилля и добиться установления мира. Фюрер был поражен. Это была такая нелепость, что никто не поверил бы, что его старый и доверенный друг предпринял подобный шаг без его согласия. Он приказал арестовать несчастного адъютанта, доставившего письмо, но позволил «мессершмитту» Гесса взлететь с аэродрома Аугсбурга, после чего срочно вызвал к себе Геринга. Полученная им накануне бандероль, в которой содержались более подробные объяснения, так и лежала невскрытой. Больше всего он опасался, что англичане принудят Гесса сделать какие-либо заявления от его имени (либо сделают их вместо него) – если бы министром информации Англии был не Дафф Купер, а Геббельс, он бы так и поступил (не зря он так издевался над Купером на страницах своего дневника). Не дожидаясь, пока самолет приземлится на британской территории, фюрер опубликовал первое коммюнике, в котором говорилось о «безумном поступке» Гесса. Когда стало известно, что Гесс благополучно спрыгнул с парашютом близ замка лорда Гамильтона, появилось второе коммюнике, в котором речь шла о «слепом идеализме» Гесса, что весьма похоже на правду.

Со времен самоубийства Гели Раубаль Гитлер еще никогда не чувствовал себя таким подавленным. Он потерял своего «Гессерля», как он привык называть Гесса во времена путча и их общего заключения в крепости Ландсберг. Фюрер вызвал к себе рейхсляйтеров и гауляйтеров и объяснил им, что Гесс стал игрушкой в руках астрологов и магнетизеров, заморочивших ему голову. Его письма, отмечал Геббельс, были пронизаны «плохо переваренным оккультизмом»; министр пропаганды возлагал вину за организацию этого бегства на профессора Гаусхофера и жену Гесса. Все беды пошли от его мании «здоровой жизни» и желания «питаться травой». Одним словом, Гесс спятил. Однако Геббельс поостерегся проводить параллель между пищевыми пристрастиями Рудольфа Гесса и привычками Гитлера (который заявлял, что после заката христианства «эстафету подхватит новая религия вегетарианства»).

Разумеется, бегство Гесса не прошло без последствий. В полицейских отчетах, посвященных изучению циркулировавших в народе слухов, прямо говорится о «дезертирстве». В диссидентских кругах родился куплет: «Песенку поет Германия: / Скоро будем мы в Британии. / Только если поспешишь, / Быстро в психи угодишь». Должность заместителя фюрера в НСДАП была ликвидирована. Как и во время кризиса Бломберга, когда Гитлер лично возглавил вновь созданный орган – Генштаб армии, – доверив его послушному Кейтелю, он преобразовал ведомство Гесса в партийную канцелярию, поставив над ней вездесущего Мартина Бормана, вскоре после этого возведенного в ранг министра.

Остается лишь добавить, что вместе с Гессом едва не улетел руководитель партийного отдела по связям с заграницей рейхсляйтер Боле, уверенный, что речь идет о миссии, порученной Гитлером. Именно он переводил для Гесса письма, адресованные лорду Гамильтону.

Еще не прошел шок от этой вести, как свалилась новая. «Бисмарк», задетый английскими торпедами, вынужден был затопить себя вместе с двухтысячным экипажем. После этого случая Гитлер больше и слышать не желал о больших кораблях.

Впрочем, оба эти события недолго занимали внимание публики. Их вытеснили успехи на Крите и умело срежиссированные диверсии, служащие отвлекающим маневром от готовящегося наступления. Захват Крита освещался в «Фолькишер беобахтер»; Геббельс написал статью, в которой говорил об этой операции как о генеральной репетиции перед вторжением в Великобританию. Номер газеты, едва выйдя из печати, был арестован под тем предлогом, что автор совершил серьезный просчет и выдал секретные планы. На самом деле «утечку информации» организовал не кто иной, как сам министр пропаганды! Чтобы усилить впечатление, что он «проштрафился», Геббельс даже не явился на им же созванную пресс-конференцию, не поставив об этом в известность своих сотрудников. «Блеф блестяще удался, – записал он. – Фюрер рад, Йодль в восторге».

15 июня Геббельс неофициально пришел к Гитлеру, воспользовавшись черным ходом: это работало на версию о его «опале». Фюрер объяснил ему, что нападение на СССР будет массированным и крупномасштабным – величайшим в истории. Он не намерен повторять пример Наполеона. Боевые действия, предположил он, займут четыре месяца. С точки зрения материального обеспечения и людских ресурсов возможности русских и немцев несопоставимы. Москва избрала тактику невмешательства, выжидая, пока Европа истечет кровью. Тогда Сталин нанесет удар, выбрав момент, когда Германии ослабеет. Избежать войны на два фронта можно единственным способом – нанести упреждающий удар. Это необходимо еще и потому, что следует освободить людей: непокоренная Россия будет вынуждать Германию постоянно держать в боевой готовности 150 дивизий, тогда как военной экономике нужны рабочие руки; экономику же следует укреплять, дабы США не смогли ничего предпринять против Германии. Основная цель кампании была ясна: низвергнуть большевизм и лишить Англию ее последнего «континентального меча». Никакой реставрации монархии в России не будет; здесь следует установить подлинный социализм. Геббельс заметил, что для каждого нациста со стажем это будет огромным удовлетворением, потому что альянс с Россией «пятнал их честь». «Праведным или неправедным путем, но мы должны выиграть, – заключил Гитлер. – Это единственная возможность. Она справедлива, нравственна и необходима. Когда мы победим, никто не станет интересоваться нашими методами. У нас уже столько всего на совести, что нам нужна только победа; в противном случае весь наш народ, и мы в первую голову, будем изгнаны вон вместе со всем, что нам дорого».

Глава двенадцатая

Война Гитлера

С нападением на Советский Союз для Гитлера началась та самая война, о которой он всегда мечтал; все предыдущие кампании расценивались им как «предварительные». Эта война должна была обеспечить высшей расе пространство, необходимое для ее расцвета; позволить ей налиться соками и превратиться в сверхдержаву. Иными словами, она должна была помочь осуществить самые дерзкие мечты, вынашиваемые с конца эпохи Вильгельма. Это была «колониальная» война, и вести ее следовало самыми грубыми методами; население, причисляемое к низшей расе, никто не собирался колонизовать и приобщать к цивилизации; оно подлежало физическому уничтожению, дабы Германии достались его земли и его богатства. Это была в полном смысле слова империалистическая война против государства, на протяжении столетий входившего в европейское сообщество; против государства, с которым всего два года назад Германия заключила оборонительный альянс. Эта война должна была стать апофеозом «общества мужской доблести», закаленного «стальными бурями», о которых говорил Юнгер и достойным представителем которого считал себя нацизм. Фактически эта война стала разоблачением подлинной сути режима, его идеологии и его строя, – она показала, как революционный режим фашистского типа обращается в тоталитарную систему. Одновременно она показала, как часть консервативной элиты участвовала в планировании и осуществлении плана «Барбаросса», призванного ускорить «биологическую революцию».

Озабоченные необходимостью убедить немцев и их союзников в легитимности новой кампании, Гитлер и Геббельс за неделю до нападения разработали подробный план пропагандистской работы: раздувать оголтелый антибольшевизм в духе программы и изначальных целей НСДАП, отвечавших чаяниям большинства немцев; твердить, что режим вынужден прибегать к военным мерам для того, чтобы склонить Англию к заключению мира и предупредить будущее советское вторжение. С самого начала войны среди солдат распространялись миллионы информационных бюллетеней, заранее напечатанных Геббельсом в обстановке строжайшей секретности, чтобы не ослабить эффект внезапности. В войсках работали пропагандисты, которые объясняли солдатам, что это не «нормальная» война, а идеологическая битва, в которой не действуют никакие военные законы. Советские солдаты не заслуживают «товарищеского» обращения; любой, от кого может исходить потенциальная угроза, должен быть немедленно уничтожен. Эта работа велась в соответствии с директивой Генштаба армии от 19 мая 1941 года «О поведении войск». Большевизм был представлен в ней как «смертельный враг немецкой национал-социалистической нации. Именно против его разрушительной идеологии и против ее сторонников Германия начинает войну. Битва потребует от каждого солдата решительных и беспощадных мер против большевистских агитаторов, партизан, саботажников и евреев; потребует тотального подавления всякого активного или пассивного сопротивления».

Ни в пропагандистских статьях, ни в этих бюллетенях ни словом не упоминалось об экономических целях войны. Зато они занимали центральное место в инструкциях и действиях Восточного экономического генштаба, о котором мы еще будем говорить.

В недавнее время тема «превентивной войны» вызвала бурные споры между историками, в частности после появления статьи некоего перебежчика из ГРУ (советского Главного разведывательного управления) и комментариев немецкого военного историка. Очевидно, что ответ на этот вопрос в значительной степени зависит от того, что именно понимать под «превентивной войной»: нападение с целью опередить агрессию, «объективно» признаваемую неизбежной, или нападение перед лицом потенциальной опасности, «субъективно» расцениваемой как неизбежная в средне– и долгосрочной перспективе с целью не дать противнику накопить достаточно сил. Именно последний вариант имели в виду руководители немецкого и австрийского штабов фон Мольтке и Гётцендорф, с 1911 года предлагая начать войну против России. Вильгельм II также был убежден в неизбежности войны между «германцами и славянами». Подобные настроения антиславянского и пангерманского толка помогли Гитлеру совершить «поворот на 180 градусов», и при содействии ряда компетентных сотрудников он сумел убедить часть немецкого общества в неминуемости советской угрозы. Однако выше мы показали, что ни Гитлер, ни его ближайшее окружение не верили в непосредственную угрозу со стороны СССР; совсем недавно два историка, основываясь на доступных документах, доказали, что это была легенда.

Краткий обзор советской внешней политики и анализ намерений Сталина позволит нам пролить некоторый свет на этот вопрос. В 1941 году советский диктатор, судя по всему, руководствовался в своем поведении соображениями безопасности; он опасался германо-британского согласия, которое развязало бы Гитлеру руки для действий на востоке, и лишь в последнюю очередь сознавал идеологическую неизбежность столкновения между социализмом и капитализмом. Уничтожение высшего офицерства в годы великих чисток 1930-х годов значительно ослабило Красную армию и потребовало ее глубокой реорганизации. Она не была закончена, зато была запущена широкомасштабная программа перевооружения и модернизации. Не следует также отмахиваться от гипотезы, согласно которой Сталин исходил из идеи о том, что войну против капиталистического мира придется начать раньше, чем предполагалось, по причине растущих успехов Гитлера на севере, западе и юго-востоке Европы. Возможно, именно это соображение заставило его перебросить часть войск из Азии к западным границам – но подтвердить или опровергнуть это предположение можно будет не раньше, чем откроется доступ к советским архивам, пока закрытым. Но вот что не вызывает сомнения, так это то, что Сталин долго – и даже слишком долго – верил, что Гитлер ограничится шантажом с целью добиться более выгодных условий советских поставок, а также чтобы предостеречь СССР от дальнейшего расширения сферы своего влияния на север и на юг. Чтобы помешать Германии договориться с Англией, Сталин избрал политику «умиротворения», множа жесты доброй воли, о чем с цинизмом писал Геббельс, отмечая, что Россия ведет себя перед Германией «как кролик перед удавом». Сталин «действует по нашей указке», добавлял он. Лишь после того, как начали копиться доказательства подготовки рейха к нападению, а советский посол в Лондоне получил расшифровку секретной переписки, осуществляемой через систему «Энигма» («расколовшие» ее британские спецслужбы пользовались названием «Ультра»), Сталин принялся торопливо организовывать оборону страны, одновременно приказав строго следить за недопущением каких-либо провокаций. Было высказано немало суждений о причинах его слепоты перед слишком явной угрозой. Основываясь на сегодняшних знаниях, мы можем выдвинуть три возможных объяснения.

Во-первых, Сталин не мог поверить, что Гитлер окажется настолько безумен, чтобы начать войну на два фронта, чего он всячески избегал, тем более что советские поставки позволяли ему продолжать войну против Великобритании. Чтобы подчеркнуть пользу германо-советского сотрудничества, он даже значительно расширил эти поставки, которые прекратились только… 22 июня.

Во-вторых, недоверие к «капиталистам» заставляло Сталина видеть в исходящих от Запада предостережениях всего лишь ловкий маневр с целью вынудить его первым напасть на рейх – тогда как у него за спиной готовится соглашение между немцами и британцами. Авантюра Гесса и замечания английского посла сэра Стаффорда Криппса, специально посланного в Москву чтобы отвратить Сталина от сотрудничества с немцами, только усилили его подозрения. Их также подогревали доклады советского посла в Лондоне Майского – в опубликованных позже «Воспоминаниях» он попытался затушевать свою роль в ошибочной оценке ситуации.

Третье и последнее объяснение дает нам изучение дневника Геббельса. Гитлер сознательно «информировал» итальянского посла Альфьери о том, что в начале июля 1941 года намерен в ультимативной форме поставить перед Москвой вопрос об урегулировании их взаимоотношений. Была организована «утечка информации», из Рима просочившейся до Кремля. И Сталин почувствовал себя в безопасности – по меньшей мере, до июля. Даже смелый демарш немецкого посла в Москве фон дер Шуленбурга (сторонника германо-советского согласия), назвавшего ему точную дату вторжения, был расценен как умелая попытка ввести его в заблуждение.

22 июня 1941 года, между 3 и 3 часами 30 минутами утра вермахт напал на Советский Союз с помощью румынских войск, к которым позднее присоединились финские, венгерские, итальянские и словацкие контингенты. Красная армия была застигнута врасплох в трех секторах атаки: на севере, в центре и на юге. Внезапность позволила немцам быстро продвинуться вперед, продемонстрировав, как и в предыдущих кампаниях, видимые успехи. Люфтваффе уничтожила значительное число советских самолетов; многочисленные советские соединения попали в окружение и были вынуждены сдаться.

Начальник Генштаба сухопутной армии генерал Гальдер 3 июля записал в своем «Военном дневнике», что не будет преувеличением сказать, что кампания выиграна за 15 дней. Однако это не означало, что она окончена: протяженность пространства и стойкость сопротивления потребуют еще многих недель боев.

В числе дальнейших мер Гальдер называл продолжение войны против Англии, в том числе подготовку наступления против «сухопутного моста между Нилом и Евфратом» с территории Киренаики и Анатолии, а возможно, и с территории Кавказа против Ирана. Относительно ближайших планов по поводу операции в России между Гитлером и его Генштабом разгорелись споры, вызвавшие тяжелый «кризис принятия решений», продлившийся до конца августа.

Как мы уже говорили, Гальдер стремился нанести основной удар по Москве, чтобы разрушить политическую столицу и главный промышленный центр противника. Но фюрер считал более важным уничтожить его «жизненную силу», для чего следовало начать с Ленинграда – этой колыбели большевистской революции. Затем надо было уничтожить советский флот на Балтике, чтобы он не мешал доставлять из Швеции железную руду. Вторая операция избрала мишенью восток Украины. Лишь после успешного завершения этих двух операций – на севере и на юге – можно было переходить к удару по Москве. 8 июля Гальдер посетил штаб фюрера возле Растенбурга, в Восточной Пруссии, и получил приказ разбить советские войска к западу от Москвы, после чего двинуть две группировки бронетанковых армейских корпусов «Центра» к северу и югу для поддержки атак на Ленинград и Приднепровье. Поскольку споры вокруг военной стратегии не утихали, Гитлер в течение следующих дней издал несколько директив, адресованных высшему армейскому командованию, в которых требовал смещения центра тяжести сил Люфтваффе. В директиве от 19 июля говорилось, что в результате крупных операций по окружению противника разбить его живую силу не удалось. Следовательно, вопреки «главной стратегии» приходилось бороться с врагом в ходе более мелких операций на севере и на юге. На практике это означало, что группа армий «Центр» утратила свою ведущую роль. Обеспокоенный начальник Генштаба фон Браухич явился к Гитлеру и попытался сгладить последствия этой директивы, перечеркивавшей всю стратегию нападения на Москву. Однако в этот момент уже начали проявляться первые симптомы процесса, направленного на снижение роли генштаба сухопутной армии, который отныне лишался свободы действий; в общем и целом речь шла о снижении роли верховного армейского командования. 23 июля Браухичу удалось добиться дополнения к директиве. Вечером того же дня он встретился с Гитлером в присутствии Гальдера и постарался убедить его, что главной целью операции должно быть разрушение центров военной промышленности в окрестностях Москвы. Но Гитлер не поддался на уговоры. Бронетанковым группировкам 2 и 3 под командованием генералов Гота и Гудериана было приказано, завершив бои под Смоленском, идти на помощь армиям «Севера» и «Юга».

Все последующие дни Гальдер предпринимал титанические усилия, чтобы пробить брешь в позиции Гитлера. Так, 25 июля он созвал командующих группами армий и призвал «с терпением» относиться к указаниям, исходящим от Гитлера и его штаба, однако не отступать от генерального плана кампании. Вначале эти попытки оказались безуспешными, но 30 июля Гитлер дал свое согласие на временную приостановку переброски войск, которым вменялось в задачу довести до завершения начатые операции с помощью подкрепления в виде моторизованных отрядов. Если Гальдеру не удалось навязать приоритет наступательной операции на Москву – советская столица вплоть до декабря оставалась для Гитлера «географическим понятием», – то он хотя бы смог противодействовать ослаблению группы армий «Центр» и переносу центра тяжести на Ленинград и Восточную Украину. Однако к концу июля – началу августа Гитлер и военные руководители были вынуждены признать очевидный факт: войска групп армий «Север» и «Центр», не только достигшие намеченных территориальных целей, но во многом продвинувшиеся дальше запланированного, так и не сумели сломить сопротивление противника; путь на Москву не был свободен, а Ленинград не удалось отрезать от тыла. Да, окружение Красного флота в Кронштадтском заливе и оккупация балтийского побережья до восточной оконечности Нарвы позволили свободно осуществлять провоз по морю шведской железной руды и осуществлять снабжение войск морским путем, но на юге, где располагались главные экономические цели всей кампании, ни одна из них не была достигнута; тем более не шло речи об уничтожении вражеских сил на западе от «линии Днепр – Двина». Поэтому настоятельно встала необходимость пересмотра оперативных приоритетов.

4 августа Гальдер побывал в армии «Центр» и повторил приказ: отобрать у противника жизненно важные регионы, в первую очередь Ленинград, во вторую – «юг России», в том числе район Донецка, где располагалась «основная база российской экономики», в третью – Москву. Ни фон Бок, командующий группой армий «Центр», ни фон Рундштедт, командующий группой армий «Юг», – они встречались 6 августа – не смогли убедить его изменить точку зрения. Гальдер пытался также внушить Йодлю, что речь не идет о выборе между Москвой и Украиной и что надо наступать по обоим направлениям, иначе невозможно отрезать противника от его баз. Следовательно, говорил он, надо поддержать и укрепить армии «Центр», предоставив остальным вести бои с имеющимися у них силами. Получив доклад Йодля, Гитлер отдал приказ взять Москву до начала зимы, подчеркнув, что этот город является нервным центром СССР, центром производства вооружений и центром коммуникаций. Отталкиваясь от оценки вражеских намерений, он пришел к выводу о том, что возможно обеспечить оккупацию захваченных территорий, прибрать к рукам главные месторождения природных ресурсов и уничтожить большую часть Красной армии. В «записке» от 22 августа, составленной им лично (штаб не внес в нее никаких изменений), он отбрасывал все аргументы Гальдера и настаивал на собственных политических и экономических доводах, подкрепляя их военными выкладками. В качестве дополнения он в пух и прах раскритиковал поведение сухопутной армии, ставя ей в пример Люфтваффе и Геринга. Это была настоящая вспышка ярости, но офицеры штаба проглотили ее как ни в чем не бывало, и все споры с армейским штабом на этом кончились. Для нас в этом эпизоде важно то, что Гитлер постепенно начал отдавать себе отчет в ошибочности принятых планов и крушении идеи молниеносной войны.

Некоторые отголоски этого кризиса нашли отражение на страницах дневника Геббельса. Министр в первый раз прибыл в «Волчье логово» (так Гитлер именовал свою штаб-квартиру) 7 июля. Место было выбрано комиссией, в которую входили Тодт, адъютанты Шмундт и Энгель и несколько экспертов. Оно находилось в небольшом лесу посреди болот к юго-востоку от Кенигсберга, в Восточной Пруссии. Работы начались зимой 1940 года, и к приезду Гитлера, 23 июня 1941 года, успели возвести первую внутреннюю ограду, за которую мог проходить Гитлер и его непосредственное окружение, а также восемь – десять простых бункеров с задней стеной, укрепленной двухметровой толщей бетона, – здесь оборудовали места для отдыха. Зал для докладов находился в бункере Кейтеля; в бункере Гитлера устроили небольшое помещение для совещаний в тесном кругу. Посередине лагеря поставили барак, служивший столовой. Полевой штаб и комендант лагеря располагались в этом же лесу; ОКГ – в нескольких километрах к северо-востоку, внутри второй линии заграждения, ближе к железной дороге Растенбург – Ангермунд; Геринг и Генштаб Люфтваффе – в поездах близ Гольдапа и Иоганнесбурга. К их услугам был небольшой вокзал, чуть дальше находился аэродром.

Как правило, в полдень собиралось совещание, на котором заслушивали основной дневной доклад. Затем проходили встречи с гражданскими. Обед и ужин подавали в 14.00 и в 19.30; пища была простой, но трапезы длились часа по два, так как Гитлер пускался в продолжительные монологи (сотрудники Бормана записывали эти застольные речи; часть из них мы использовали в этой книге для изложения его взглядов). Страдая своего рода речевым недержанием, фюрер затрагивал самые разнообразные темы, но очень редко говорил о военных проблемах.

Климат в «Волчьем логове» был нездоровый; высокая влажность воздуха усугублялась огромным количеством комаров. Министр пропаганды, склонный идеализировать все относящееся к его идолу, описывал этот «немецкий центр ведения войны» как «курортное местечко», в котором Гитлер мог работать в полном спокойствии. Во время своего первого визита он застал фюрера в оптимистическом настроении – две трети большевистских сил были уничтожены или выведены из строя. В том, что советские войска применяли тактику выжженной земли, он не видел ничего страшного. «Если Европе грозит голод, – заявлял он, – немцы будут последними, кого он коснется». По грустной иронии исторической судьбы, немцы пересекли русскую границу в тот же день, что и Наполеон, но Гитлер не боялся повторения его печального опыта: шел 1941 год, и война велась не только силами пехоты, но и всей мощью бронетанковой техники, что, по его мнению, должно было облегчить завоевание. О Наполеоне мы вспомнили не случайно. С первых дней нашествия английская пропаганда постоянно проводила параллель между безумием Гитлера и бесславным концом французского императора. Но и сам Гитлер, восхищавшийся победителем Аустерлица, наверняка думал о нем начиная с лета 1940 года. Да и проект континентального блока весьма напоминал идею объединения стран под знаком континентальной блокады 1807 года.

К концу июля оптимизм Геббельса несколько поугас. Особенно его беспокоило негативное отношение немецкого населения к вторжению в Россию. 26 июля он записал: «Немецкий народ должен знать, что Германия сейчас сражается за свое существование и что мы стоим перед выбором: полная ликвидация немецкой нации или немецкое господство. Нам надо исправить ошибки, допущенные за четыре столетия. Если мы победим, наша история вновь обретет смысл. Если проиграем, это будет означать конец Германии». 29-го он рассуждает о «психологическом кризисе», но отказывается заглядывать далеко вперед: «У войны всего одна цель – победа». На следующий день: «То, что будет после победы, это проблема завтрашнего дня». Как всегда, подбадривая сам себя, он вспоминает о кризисах, пережитых партией, в том числе о кризисе 1932 года, когда цель казалась такой близкой и одновременно недостижимой. Но нацисты «поверили в свою победу и вдруг победили. То же самое будет и с этой войной». Еще более показательна запись от 1 августа: «Если бы я был английским министром информации, я сделал бы все возможное, чтобы дать понять немецкому народу, что для достижения приемлемого мира ему всего-то и нужно, что сбросить национал-социалистический режим», но, добавлял он, английский министр для этого слишком глуп. Надо сказать, что английская пропаганда вместо того, чтобы использовать растущее недовольство населения, ставила на одну доску немцев и нацистов.

В тот же день министр признал, что немцы ошибочно оценили силы противника. 8 августа он указал, что они исходили из того, что в Советской армии 10 тыс. бронетанковых машин, тогда как их действительно число составляет 20 тыс. Они были плохо информированы: несмотря на работу, проведенную во Франции, служба разведки не выполнила порученного ей дела. Если бы они знали об этом заранее, возможно, отказались бы от превентивной войны, но тогда платить по счету пришлось бы позже, и в гораздо более тяжелых условиях. Самое плохое заключалось в том, что невозможно закончить кампанию до наступления зимы, когда станет трудно подводить новые дивизии, что осложнит положение весной. «Мы должны готовиться к этому не только материально и психологически, но и предпринимая конкретные меры». В числе этих мер Геббельс называл обязательную трудовую повинность для женщин. Однако Гитлер выдвинул против этого предложения множество возражений.

На протяжении последующих дней тональность записей снова приобретает ноты оптимизма, но вот 18 августа он пишет: «Между нашими врагами и нами началась гонка против хода часов. Если нам удастся добиться удовлетворительного военного результата до первого снега и холодов, мы будем в большом выигрыше». На следующий день министр пропаганды пришел к фюреру и обнаружил того занемогшим: Гитлера терзали дизентерия и мигрень. Но вот о чем Геббельс не пишет и что нам известно из медицинских отчетов: Гитлер страдал гипертонией, и не исключено, что он перенес инсульт в легкой форме; во всяком случае, на его кардиограмме появились первые признаки атеросклероза. Личный врач фюрера доктор Морелль пришел к заключению, что бессонница, кишечные расстройства и неполадки с сердцем могут быть вызваны глубокой внутренней тревогой и нервно-психическим срывом, который его пациент отказывался признавать. В это же время у него впервые проявились симптомы трясущихся рук. Морелль, наблюдавший многих пациентов с неврастенией, не смел говорить с фюрером о неврозе, предпочитая употреблять такие термины, как «воспаление нервов» или «невралгия». Он лечил его инъекциями глюкозы, пиявками, выписывал ему витамины и мутафлор – таблетки его собственного изготовления против кишечных бактерий, согласно некоторым теориям, являющимся источником всех болезней.

Во время второго визита в «Волчье логово» Геббельс обсудил с фюрером много тем – военных, политических, общего характера. Гитлер согласился с тем, что немцы неправильно оценили мощь противника, но добавил: даже если бы он лучше знал, на что способна советская армия, его решение от этого не изменилось бы; разве что ему стоило бы больших трудов его принять. Фюрер был собой недоволен и огорчался, что позволил себя обмануть. Затем он объяснил Геббельсу свое видение военного положения и высказал надежду разбить Советы до наступления зимы. Он даже готов был вступить в переговоры о мире – при условии сохранения контроля над захваченными территориями и возможности отогнать большевиков к границе Азии. Следовало найти «приемлемый выход» до начала зимы, то есть до середины октября. А промышленные центры к востоку от Урала и Омска можно будет разрушить и позднее.

Зато положение на западе его не беспокоило. Несмотря на рискованные шаги в Норвегии, вторжение казалось маловероятным. Правда, 14 августа Черчилль и Рузвельт подписали Атлантическую хартию, но, по его мнению, она служила выражением внутренних трудностей премьер-министра и его желания втянуть США в войну; что касается президента, то он был вынужден считаться с обстановкой в своей стране. В сущности, эти двое не могли предпринять ничего конкретного, поэтому решили ограничиться совместным заявлением… Впрочем, фюрер не исключал, что Черчилль потеряет свой пост и тогда можно будет довольно скоро добиться заключения мира. При этом он оставался при своем давнем убеждении в том, что Москва и Лондон точат зуб против рейха – любопытно, что Сталин опасался именно германо-британского союза, направленного против СССР.

Гитлер выразил уверенность, что в ближайшее время Япония присоединится к войне против Советского Союза, в чем Геббельс сильно сомневался, если только Токио не последует примеру итальянцев в ходе кампании против Франции. Подобные ожидания выглядят странными, если вспомнить, что 13 апреля 1941 года Япония подписала с СССР соглашение о нейтралитете; визит посла Ошиды в штаб-квартиру фюрера, состоявшийся 15 июля, нисколько не поколебал японские позиции. Возможно, у Гитлера начались первые проявления расхождения между иллюзиями и реальностью, впоследствии участившиеся. Они весьма напоминали его поведение в годы отрочества.

Разговор также коснулся еврейской темы, но об этом мы поговорим в следующей главе. Затем собеседники обратились к проблемам в оккупированных странах – Сербии и Бельгии, и Геббельс высказался за проведение жесткой линии, раскритиковав слабость генерала фон Фалькенхаузена; в дальнейшем он настойчиво требовал от военных властей принятия самых резких мер, включая захват заложников, – в том числе и во Франции.

Конец беседы был посвящен искусству. Геббельс заговорил о знаменитом актере Густаве Грюндгенсе, но фюрер ответил, что не любит его, потому что находит недостаточно мужественным; гомосексуализм, добавил он, в общественной жизни неприемлем. Если взять католическую церковь, то многое из того, что она делает, основано на «принципах гомосексуализма. Национал-социалистическое государство, напротив, должно быть мужским государством».

Подобно многим другим, приведенная выше беседа иллюстрирует стиль руководства, избранный Гитлером.

Он регулярно принимал у себя верных сторонников, обсуждая с ними вопросы современности, а также более отвлеченные сюжеты. Судя по всему, заявление, сделанное Герингом, получило его одобрение, так же как и речи, которые вместо него произносил Геббельс. Изучение ежедневных дневниковых записей Геббельса, подтвержденное анализом отношений фюрера с военным командованием, не оставляет места сомнениям: в 1941 году Третьим рейхом руководил именно Гитлер, и именно Гитлер принимал все важные решения. Лишь позже он утратил интерес к некоторым вопросам.

Военный и психологический кризис июля – августа 1941 года сопровождался экономическим кризисом. Как и в случае снабжения восточной кампании, все экономические планы строились в расчете на быструю победу. Так, генерал Томас намеревался возглавить организацию, полностью независимую от гражданского вмешательства, однако Геринг развеял его мечты, создав специальный штаб под командованием своего заместителя Пауля Кёрнера. Томасу в этом Восточном экономическом штабе досталось управление военными делами, тогда как решение гражданских вопросов попало в руки государственной администрации. Сельскохозяйственным отделом руководил министерский чиновник Ганс-Иоахим Рике, член НСДАП с 1925 года и офицер СС; экономическим отделом – министерский чиновник Густав Шлоттерер, один из наиболее влиятельных сотрудников министра Вальтера Функа, член партии с 1923 года и известный журналист, писавший на экономические темы. В 1933 году Шлоттерер был назначен на должность руководителя отдела министерства экономики по вопросам расширения экспорта и в этом качестве занимался торговлей с восточными странами. Именно он по поручению Геринга разрабатывал экономические аспекты установления нового европейского порядка после войны. С началом операции «Барбаросса» он стал начальником VI отдела (занимавшегося решением экономических вопросов на оккупированных восточных территориях) министерства экономики и начальником III Wi-отдела (экономического сотрудничества) вновь созданного министерства оккупированных территорий, которое возглавил Альфред Розенберг.

Для обеспечения максимально тесной связи между экономическими организациями и армейскими штабами на период ведения боевых действий были учреждены специальные бюро, которые располагались в непосредственной близости от Генерального штаба армии. Инспекторы по экономическим вопросам, работавшие в тылу, подчинялись военным комендантам. В их задачу входило обеспечение продовольствием воюющих подразделений и тыла. Вскоре выяснилось, что эта задача практически невыполнима.

С начала мая 1941 года генерал Томас издал несколько официальных директив, в которых говорилось: «1. Война может продолжаться только в том случае, если в течение третьего года войны снабжение вермахта будет осуществляться за счет России. 2. Это будет, без сомнения, означать смерть миллионов человек после того, как мы выжмем из этой страны все, что нам нужно». Этот приказ стал основой всей экономической деятельности рейха на территории СССР и применялся вплоть до краха 1944 года. В подтверждение ему Гитлер и Геринг издали несколько указов аналогичного содержания. Для уточнения конкретных деталей были изданы «директивы для ведения экономики на восточных оккупированных территориях», распространявшиеся в тысячах экземпляров. По цвету обложки их называли «зелеными досье».

Вопреки уверениям государственного секретаря Баке, Украина – за исключением южной части – отнюдь не представляла собой хлебную житницу, о какой немцы мечтали с 1917–1918 годов. Она была слишком густо населена и переориентирована на промышленное производство, чтобы доставить немецкой экономике необходимые той излишки. В области сельского хозяйства, как и в военной области, Третий рейх строил планы исходя не из строгого расчета имеющихся в наличии ресурсов, а из неких умозрительных целей. Поэтому между этими целями и средствами зияли вопиющие противоречия. Если средств не хватало, их добывали грабежом оккупированных стран. Хуже того, в случае восточной кампании все расчеты строились на приобретении гипотетических богатств и совершенно не принимали во внимание нужды населения. Типичными в этом отношении выглядят инструкции, которыми Баке снабжал своих сельскохозяйственных экспертов, отправляемых в Россию: «Русский человек на протяжении веков привык сносить бедность, голод и лишения. У него гибкий желудок, поэтому нам ни к чему ложная жалость». Еще один красноречивый факт: войска, направляемые в Россию, снабжали продовольствием из расчета на 20 дней; затем они должны были находить себе пропитание на месте. Аналогично обстояло дело с армейским снаряжением: Йодль не считал необходимым предпринимать какие-либо специальные меры для его обеспечения; предполагалось, что кампания будет вестись с имеющимися материалами и снаряжением. Впрочем, существенная их часть поступала из уже оккупированных стран: например, использовались французские и чешские танки. Армия, перешедшая границу СССР 22 июня, напоминала лоскутное одеяло, а вовсе не мощную военную машину, тщательно отлаженную при помощи «гибкой военной экономики», как уверяют некоторые авторы. Все расчеты строились на эффекте внезапности и стремительном завершении кампании. Именно так было в середине июля, когда Гитлер заявил послу Ошиме, что рассчитывает закончить войну через шесть недель; 16-го он собрал у себя в штабе большую часть руководителей рейха и сообщил им то же самое – Борман вел протокол, занявший 11 страниц. Фюрер в очередной раз изложил цели войны, уточнив, что следует разрезать «огромный пирог на маленькие порции, чтобы иметь возможность, во-первых, его покорить, во-вторых, им управлять, а в-третьих, его использовать. Мы должны превратить вновь захваченные территории в Эдемский сад – они представляют для нас жизненную необходимость».

Более долговременные политические проекты Розенберга, намеревавшегося склонить часть покоренного населения к сотрудничеству с немцами, были отброшены в пользу других, нацеленных на экономическое выжимание страны. Комиссаром Украины был назначен гауляйтер Эрих Кох, известный радикальными взглядами; он запустил грандиозную программу по производству оружия, самолетов, танков и военных кораблей. К участию в программе были привлечены некоторые крупные промышленники, главным образом из Силезии – индустриальные воротилы Рейнской области больше интересовались Францией и Бельгией, а также более мелкие предприятия, например текстильные фабрики Ганса Керля. Этих людей в основном привлекали сырьевые ресурсы и дележка собственности. Геринг всячески успокаивал их, обещая после войны осуществить приватизацию всех государственных промышленных предприятий. Но пока образцом сотрудничества между государством и частным сектором служило Континентальное нефтяное общество – ему вменялось в обязанность немедленно прибрать к рукам всю советскую нефтяную промышленность. Что касается остальных отраслей экономики, то предполагалось передать их в прямое управление немецким предпринимателям.

В центре этого альянса государственных и частных интересов находился Восточный экономический штаб, неотложной целью которого было обеспечить материальные потребности рейха и заняться реорганизацией послевоенной экономики. В дальнейшем начались бесконечные трения между Герингом и Розенбергом по поводу первоочередности конкретных задач. Генерал Вагнер постарался держаться подальше от этих споров, при первой возможности сняв с себя ответственность за обеспечение тыла. Тогда Гитлер поручил Розенбергу заниматься решением политических вопросов и подтвердил полномочия Геринга в решении вопросов экономических; таким образом оба конкурирующих органа должны были самостоятельно разбираться между собой, кто главнее. Ситуацию также осложняли экономические инициативы Гиммлера и СС.

К концу июля 1941 года стало очевидно, что завершить кампанию в намеченные сроки не удастся, и параллельно с кризисом принятия решений, свирепствующим в сухопутной армии, разразился аналогичный кризис в сфере экономики. Хуже всего обстояло дело с продовольствием, горючим и рабочей силой. Гитлер делился этими заботами со своим адъютантом Энгелем, вспоминая Фауста Гёте, в котором «уживались две души»; он имел в виду политическую идеологию и экономику. С политической точки зрения Москва и Ленинград должны были исчезнуть с лица земли; с экономической – гораздо более важными представлялись другие цели, в частности на юге, где была нефть и хлеб, а также много всего иного, в чем нуждалась Германия; поистине Россия была «страной, где текут реки из молока и меда».

С конца июля остро встала необходимость согласования военной стратегии со стратегией экономической. Главной проблемой оставалась нехватка рабочих рук. Дефицит рабочей силы составлял 1,5 млн человек, но о том, чтобы демобилизовать часть армии и отправить солдат трудиться на заводы, не могло быть и речи. Следовательно, надо было найти другое решение. Первым делом привлекли к работе полмиллиона французских военнопленных, но это была капля в море. А что, если использовать русских военнопленных? Против этого предложения – по политическим причинам – решительно восстал Гиммлер, поддержанный Гитлером. Однако под давлением настоящего «экономического фронта» 22 октября он издал указ о привлечении к работе на рейх 100 тыс. украинских шахтеров. Плотина была прорвана, и короткое время спустя на немцев вовсю трудились советские военнопленные. Впоследствии Гитлер, отвечая Геббельсу, убежденному в необходимости женского труда, говорил, что лучше уж использовать русских пленных, чем немецких женщин. При этом русские рабочие работали очень хорошо, показывая производительность труда на 40 % выше, чем немецкие.

О военных и материальных трудностях в борьбе «за жизненное пространство» можно написать не одну, а множество книг. Например, стоит упомянуть принятое Герингом 16 сентября 1941 года решение о приоритетах в продовольственном обеспечении:

«Вначале воюющие части, затем остальные войска, находящиеся на вражеской территории, затем войска, расположенные в Германии. Снабжение должно производиться по этой схеме. Затем следует немецкое население и лишь после него – население оккупированных территорий. На оккупированных территориях пищу должен получать только тот, кто работает на нас. Даже если бы мы хотели накормить всех остальных, мы не имеем такой возможности. Что касается русских военнопленных, то, в отличие от других военнопленных, мы не связаны никакими международными конвенциями в отношении их питания. Поэтому их питание зависит от производительности их труда».

До осени 1941 года на немецких предприятиях работало около 700 тыс. русских рабочих. После того как сотни тысяч их товарищей умерли, Гитлер издал приказ (31 октября 1941 года) о привлечении к работе трех миллионов русских, которые должны были получать нормальное питание. Однако, несмотря на эти меры, из 3 350 000 военнопленных, захваченных в 1941 году, к 1 февраля 1942 года умерло 60 %, в том числе 600 тыс. человек – к началу декабря 1941 года. Они стали жертвами «голодной стратегии».

К концу августа Гитлер преодолел свой кризис и снова преисполнился оптимизма. 25-го он принимал у себя Муссолини. На следующий день оба отправились в Брест-Литовск, оттуда – в южную штаб-квартиру фюрера в Галиции. Затем настал черед регента Венгрии генерала Хорти, в компании с которым Гитлер посетил замок в Кёнигсберге Мариенбург, в прошлом служивший резиденцией рыцарям Тевтонского ордена. Хорти был награжден Железным крестом. В течение всего этого времени продолжались ожесточенные бои, в том числе в окрестностях Киева. Немецкие войска прорывались к Харькову и Ростову, чтобы завладеть украинскими богатствами, Крымом и горнопромышленной Донецкой областью.

Международное положение Германии между тем осложнялось с каждым днем. 6 сентября Рузвельт издал приказ открыть огонь по немецким кораблям в Атлантическом океане, что было равнозначно началу необъявленной войны. Геббельс в связи с этим записал, что вступление в войну США будет катастрофой, даже не столько в материальном, сколько в психологическом отношении. «То, что сегодня происходит в мире, настроенном против Германии, позволяет нам догадаться, что нас ждет, если мы проиграем войну. Мы и в самом деле прижаты к стене. Лазейки у нас не будет».

24 сентября министр пропаганды вместе с Ламмерсом посетил штаб-квартиру Гитлера, где состоялось совещание «главарей» рейха: присутствовали Нойрат и Франк, прибывшие из Праги; Баке, Гиммлер, Гейдрих и еще несколько военачальников и высокопоставленных чиновников. Беспорядки в протекторате Богемия-Моравия вылились в серьезный кризис. Опасаясь, как бы он не перерос в настоящий бунт, Гитлер отправил туда Гейдриха, дав ему наказ действовать исключительно в интересах немецкого народа.

Во время этого совещания Гитлер демонстрировал льющийся через край энтузиазм: большевизм, зародившийся посреди голода, крови и слез, вскоре падет от голода, крови и слез. Азиатов пора отправить туда, где им самое место, – в Азию. Москва в кольце и до 15 октября будет взята. Начато строительство казарм для размещения войск на зиму; возможно даже, удастся демобилизовать несколько дивизий. Да и как знать? Может, Сталин капитулирует? Все зависит от масштаба помощи, ожидаемой от плутократии; в противном случае он пойдет на подписание сепаратного мира. Во всяком случае, он, Гитлер, поступил бы именно таким образом. Сталину уже 62 года, очевидно, ему не по силам столь суровое испытание. Фюрер нисколько не опасался вступления в войну США. Надо только победить СССР, а потом уже ничего не страшно. Если Великобритания запросит мира, условия будут теми же: ей оставят ее империю, но она должна будет исчезнуть из Европы.

В этой речи легко прослеживаются излюбленные технические приемы, которыми глава рейха пользовался с начала своей ораторской карьеры: опровергнуть критические замечания до того, как они высказаны оппонентом. Бросается также в глаза умелое перемешивание полуправды и утопических измышлений. Действительно, не было никаких признаков, позволявших надеяться на то, что Сталин или Черчилль готовы поддаться. До того, чтобы отбросить Красную армию в Азию, было еще слишком далеко. Москва вовсе не находилась в кольце. Наконец, зимние приготовления если и начались, то были несопоставимы с тем, что в реальности пришлось пережить немецкой армии.

Впрочем, он немного приоткрыл свои истинные настроения, когда пожаловался Геббельсу на дурное самочувствие, очевидно, ввиду приближения старости. Годы борьбы истощили его физически и измотали его нервы. Но через десять или пятнадцать лет вести войну было бы еще труднее…

2 октября, после длительных проволочек, наконец было объявлено о начале операции «Тайфун» с целью захвата Москвы. На следующий день Гитлер выехал в Берлин, где произнес пространную речь во Дворце спорта. Геббельс специально просил его поднять моральный дух населения – судя по докладам СД, он заметно упал. Фюрер заверил аудиторию, что враг разбит и больше не поднимется. События последующих дней, казалось бы, доказывали его правоту. После двух крупных сражений – под Брянском и под Вязьмой – немецкой армии (во всяком случае, так сообщалось в бюллетене вермахта) удалось вывести из строя 73 советские пехотные дивизии и 7 танковых дивизий, не считая других успехов. Однако уже 7 октября, когда выпал первый снег и резко упала температура воздуха, продвижение войск замедлилось. Снегопад также резко снизил возможности авиации. Несмотря на это, 13 октября пришла директива штаба армии, предписывающая продолжать ведение боевых действий на севере и в центре. 15 октября командующий 4-й армией маршал фон Клюге счел, что настал «самый психологически критический момент восточной кампании». Однако ни Гитлер, ни Генштаб не собирались тормозить наступление. Марш на Москву должен был продолжаться параллельно с наступлением в северном и южном секторах. Все эти общие стратегические установки нужны были для маскировки того факта, что на фронте дела обстояли далеко не блестяще – войска буквально увязали в грязи. Гитлер несколько раз вмешивался в планы конкретных операций, раздавая противоречивые указания, которые потом приходилось отменять. Тем не менее директива ОКГ от 30 октября и меморандум Гальдера от 7 ноября доказывают, что военное руководство соглашалось с фюрером в том, что касалось ближайших целей кампании, к достижению которых следовало приступать с наступлением первых морозов, когда схватится грязь, для подготовки операций будущего года. Гальдер изложил эту стратегию начальникам штабов групп армий 13 ноября в Орше, близ Смоленска. На совещании присутствовали главный квартирмейстер армии, начальники центрального и оперативного отделов ОКГ, а также офицеры высшего командования, отвечающие за группы армий «Север» и «Центр». На вопрос, может ли наступление будущего года быть подготовлено уже зимой, Гальдер получил однозначно негативный ответ. Положение со снабжением и людскими ресурсами в войсках было таково, что ни о каком наступлении не могло идти и речи. Встреча закончилась компромиссом, доказывающим, что ни Гальдер, ни оперативный отдел ОКГ так и не вняли мнению командиров воюющих частей. Поэтому не удивительно, что темп наступления снизился. 29 ноября фон Бок информировал Гальдера, что в отсутствие кардинальных решений в ближайшие дни наступление остановится; командующий группой армий «Центр» не скрывал, что боится «второго Вердена». 4 и 5 декабря генералы Хёпнер и Гудериан доложили о необходимости приостановить наступление и перейти к занятию оборонительных рубежей. 6 декабря у Гальдера состоялась продолжительная беседа с Гитлером, в ходе которой он подробно доложил фюреру ситуацию на фронте. Однако Гитлер был не готов искать политическое решение конфликта, как ему советовал министр Тодт 29 ноября, и отдал приказ продолжать военные действия. Тем не менее через день вышла директива номер 39, в которой говорилось, что наступление останавливается по причине зимы и что войскам надлежит вести оборонительные бои за удерживание важных в экономическом и оперативном смысле районах. Это была возможность дать солдатам отдохнуть, однако прежде всего следовало подготовить в тылу пригодные для этого базы.

Но, пока директива дошла до фронта, ее опередили произошедшие события. Красная армия с новыми силами предприняла контратаку против «фашистской нечисти», готовая «похоронить гитлеровские орды в заснеженных полях под Москвой». Отступление грозило превратиться в паническое бегство, и 16 декабря Гитлер издал знаменитый «заградительный приказ», требовавший от солдат оказывать яростное сопротивление противнику. Всему командному составу предписывалось принимать личное участие в боях. Фон Бок, уже подавший прошение об отставке, был смещен и уступил свой пост генералу фон Кюге; 19 декабря верховный главнокомандующий армии фон Браухич также лишился должности – в любом случае, он уже несколько недель был тяжело болен. Приказ начальника Генштаба положил конец спорам о направлении движения войск. В этом качестве выступал лично Гитлер: отныне он сам принимал оперативные решения и напрямую связывался с командующими фронтами. Возглавив ОКГ, он сохранил возле себя Гальдера, но все остальные полномочия передал Кейтелю и Генштабу, что, впрочем, не помешало ему и в дальнейшем вмешиваться в их работу. Были также смещены и многие другие высшие офицеры.

20 января 1942 года, во время встречи с Геббельсом, Гитлер долго распространялся о «геркулесовых» усилиях, предпринимаемых для стабилизации положения на фронте. Неделями, сетовал он, ему приходится вести «изматывающую работу» над картами, с раннего утра до поздней ночи, пока не начнут болеть ноги (однако вопреки легенде, он вовсе не появлялся перед войсками, чтобы остановить начавшееся под Москвой бегство).

Главными проблемами оставались снабжение войск, транспорт и моральный дух войск. Надо было снова «надуть резиновых людей, из которых вышел весь воздух». Гитлер признал, что имели место «наполеоновские сцены», мало того, они повторялись снова и снова. В тылах фронта царила жуткая неразбериха – очевидно, уволенные генералы все же знали свое дело: «Старики не выдержали физической нагрузки. Надо дать им отдохнуть». Фон Рундштедт больше не мог приносить пользу, о чем Гитлер, поддерживавший с ним хорошие отношения, весьма сожалел (позже он отправил его на запад). Но еще больше ему не хватало Райхенау, который долго молчал о своей болезни, пока не свалился с сердечным приступом. Пришлось отправить в отпуск генерала Леба, измотанного до последней степени. По отношению к фон Браухичу Гитлер испытывал крайнее недовольство, обвиняя того в пораженческих настроениях: с тех пор, как его сместили, отношения фюрера со штабом армии намного улучшились – именно Браухич воздвиг стену между ним и армией.

Геббельса после этой беседы осенило: в неудачах на Восточном фронте виноваты слабые нервы командующих войсками, зато фюрер за последние четыре недели буквально спас нацию. Ему даже пришлось отправить в резерв Гудериана, который ослушался приказа – а приказы священны, особенно в кризисное время. И тот действительно несколько недель сидел без дела, пока его не призвали снова. «Только нехватка боеприпасов и людей, которых мы успели вовремя подвести, позволила большевикам прорвать линию фронта, но не нехватка отваги или способности к сопротивлению», – рассуждал Геббельс, очевидно готовый использовать подобные аргументы в пропагандистской работе. Отныне речь шла о подготовке к весеннему наступлению, в результате которого немецкая армия достигнет Волги, закрепится на ее берегах и наконец получит все, что ей так необходимо. К концу беседы Гитлер повторил, что он не исключает, что вскоре Москва запросит мира.

В немецкой и советской военной историографии декабрьский кризис 1941 года часто называют «предтечей московского перелома». Однако, как мы показали, с оперативной и экономической точки зрения провал плана «Барбаросса» был к этому времени уже очевиден. Есть труды, в которых «перелом в войне» объясняется тем, что с этого момента конфликт приобрел глобальный характер: японцы совершили нападение на Перл-Харбор, а 11 декабря Германия объявила войну США. Но, как нам представляется, подлинное значение декабрьского кризиса кроется в том, что он показал границы возможностей немецкого националистического государства, выявил дистанцию между его «желаниями и его возможностями».

Провал восточного блицкрига показал также чудовищную жестокость, с какой он велся. Эта война отличалась от других, в которых суровые испытания и постоянная близость смерти заставляют людей испытывать героизм, мужество, ощущение особой ценности жизни. Здесь все обстояло иначе: примитивная жестокость с самого начала вывела эту войну за рамки любых международных норм, призванных ограничить наиболее бесчеловечные ее проявления. «Жизнь жестока, – рассуждал Гитлер. – Все, что рождается, должно умереть». Или еще: «Война вернулась к своей изначальной форме. Войну народов сменила война пространства. Исходно война была не чем иным, как борьбой за пищу. Сегодня речь идет о борьбе за природные ресурсы. Согласно законам творения, эти ресурсы принадлежат тем, кто завоюет их в борьбе. Законы жизни требуют постоянно убивать, чтобы выжил лучший». Во время одного из визитов Гиммлера в штаб-квартиру фюрера тот заявил ему, что ему нужны грубые натуры, чтобы творить историю. «Стратег ничего не добьется без применения животной силы, а вот животная сила вполне может обойтись без стратега».

Именно «животная сила» и «грубые натуры» стали самыми главными характеристиками восточной войны. И эти характеристики были официально приняты и закреплены в приказах о поведении войск и о способах обращения с советскими политическими комиссарами. Солдаты довольно скоро поверили в том, что им внушали по поводу «преступных элементов» – евреев или партизан, поскольку им приходилось иметь дело с врагом, воодушевленным речью Сталина, произнесенной 3 июля, в которой тот призвал их отрешиться от всякой жалости и создавать партизанские отряды. Штурмовым отрядам немецкой полиции безопасности и СД соответствовали спецбатальоны НКВД, в подчинении которого находилось 80 штрафных соединений и сотни концентрационных лагерей. С первых дней войны производились массовые убийства прибалтов, поляков и украинцев. Пропаганде Геббельса СССР противопоставил контрпропаганду, важную роль в формировании которой сыграл писатель Илья Эренбург. Он писал о «бешеных волках», «чумных крысах» и «людоедах» – немцы употребляли такие выражения, как «недочеловеки» или «полуживотные». С обеих сторон началась бесконечная гонка массовых убийств. Зачастую не делалось никаких различий между солдатами регулярной армии, партизанами и гражданским населением. Даже многие офицеры вермахта перестали различать военные действия и идеологическую борьбу, особенно в тылу, где ширилось партизанское движение. Доказано, что армия не только пособничала в бесчинствах, но и активно сотрудничала с боевиками СД. Высшие офицеры, пользовавшиеся бесспорным авторитетом, подписывали приказы о немедленном уничтожении «в тылу фронта» врага, вдохновляемого евреями. Впрочем, необходимо отметить, что некоторые офицеры пытались ограничить подобные бесчинства, «несовместимые с немецкой честью». Не менее очевидно, что в умах многих офицеров прочно утвердился стереотип «жидобольшевика», виновного в поражении 1918 года, особенно в умах тех, кто к концу Первой мировой войны был молодым лейтенантом и чью карьеру прервал Версаль.

Именно в контексте массовых уничтожений людей необходимо исследовать самую темную страницу немецкой истории – «хоть и страшится душа и бежит той памяти горькой»[10] (Вергилий, «Энеида»).

Глава тринадцатая

Расизм и массовые убийства

Утопические планы Гитлера базировались на трех ключевых понятиях, укорененных в немецкой ментальности: рейх, пространство, раса. Идея рейха была неразрывно связана с мифологизированным представлением об истории, олицетворением которой служила фигура императора Фридриха Барбароссы, а также с эсхатологическими пророчествами Готфрида Эфраима Лессинга или Мёллера ван ден Брука, изложенными в его книге «Третий рейх». Память о Вестфальском мире (1648), Верденском договоре (843), кочевая жизнь Гитлера, переезжавшего из области в область (гау) подобно императором Священной империи германской нации – все это достаточно красноречивые примеры. Особенно глубокой была мечта о рейхе в кругах аристократии в «лучших семействах». Ее же внушали школьникам на уроках истории. Начиная с эпохи колониализма в XIX веке она расширилась до представлений о колониальной империи, сопоставимой с Британской.

Понятия пространства и расы имели менее древнее происхождение. Зародившиеся в XIX веке, они воплощали ту самую тонкую связь между природой, почвой и человеком, которую воспевали певцы романтизма. Своего рода научную «дворянскую грамоту» эти идеи получили в ХХ веке благодаря геополитике и некоторым направлениям медицины, в первую очередь антропологии и психиатрии. «Расовая теория» достигла кульминации в евгенике.

Затевая войну на востоке, Гитлер стремился увенчать свою деятельность, придать немецкой истории истинный смысл и вернуть своему народу (фольк), очищенному от чужеродных и пагубных элементов, жизненное пространство, после чего совместно с другими «германскими» народами Европы воздвигнуть великий рейх. Без ясного понимания того, насколько сильно было влияние этой фантасмагорической триады в сознании фюрера, невозможно объяснить ни войну против СССР (начатую несмотря на угрозу второго фронта), ни уничтожение душевнобольных, инвалидов и стариков, цыган и евреев, сопряженное с огромными экономическими трудностями. И напротив, если допустить, что Гитлер был одержим этой тройной «невыполнимой миссией», все его решения вписываются в безжалостную логику.

Как и в случае с превращением Веймарской республики в фюрерскую республику, ремилитаризацией, ведением внешней политики и всего прочего, нетрудно заметить, что его эволюция шла этапами, связанными с внутренними и внешними проблемами, от которых страдал рейх. Расистская политика нацизма исследовалась в огромном количестве работ и публикаций; поскольку выше мы уже говорили об идеях Гитлера, то здесь остановимся на главном: той роли, которую он сыграл в осуществлении «биологической» программы национал-социализма.

В самом начале было принято четыре закона, благодаря которым государство «окончательно обеспечило себе первенство и власть в областях жизни, брака и семьи»: закон об «ограничении продолжения рода людей, страдающих наследственными заболеваниями»; закон о «неисправимых и опасных преступниках»; закон об учреждении «единой организации здравоохранения» (все три – от 1934 года) и закон о «добрачном освидетельствовании» (от 1935 года). В рамках двух первых законов 350 тыс. человек подверглись стерилизации – их тексты были составлены настолько обтекаемо, что позволяли применять их все более широко, особенно по отношению к «неисправимым преступникам», именуемым «асоциальными элементами»; к ним добавились уклоняющиеся от труда, бродяги, проститутки, гомосексуалисты, адепты религиозных сект и цыгане. Все эти люди содержались в закрытых лечебницах или концентрационных лагерях. Отметим, что термин «неисправимый» применялся также по отношению к политическим противникам, если они отказывались от сотрудничества с режимом (как упоминавшийся выше бывший коммунист Торглер).

Если законы, касающиеся людей с наследственными заболеваниями, встретили благожелательную реакцию психиатрических ассоциаций, то ученым, занимавшимся расовой проблематикой, пришлось столкнуться с немалыми трудностями при определении этого понятия и разработке его таксономии. Самым простым признаком оставался, разумеется, цвет кожи, и «черная раса» стала первой жертвой нацистов: «рейнские ублюдки» (дети, рожденные от черных отцов, служивших в африканских частях французских войск в годы оккупации Рейнской области и Рура, и немецких матерей) были подвергнуты стерилизации.

Законы, запрещающие евреям занимать государственные должности и накладывающие ограничения на другие виды деятельности (медицина, адвокатура), вызвали критические замечания со стороны части населения, однако были с удовлетворением встречены теми, кто извлек из них выгоду. Так называемые Нюрнбергские законы 1935 года в общем и целом получили одобрение ученых и большинства населения. Закон об «охране чистоты крови и немецкой чести» запрещал браки и сексуальные отношения между «евреями» и «арийцами»; этот же закон проводил различие между «немцами» и другими «родственными расами». Еще более жесткая дискриминация провозглашалась законом о гражданстве, разделившим граждан государства от граждан рейха: в первую категорию вошли «граждане немецкой крови или родственной расы, доказавшие своим поведением, что обладают желанием и способностью верно служить и защищать немецкие народ и рейх»; этот вид гражданства мог быть отобран в любую минуту. Только граждане рейха пользовались всей полнотой гражданских прав; граждане государства могли быть подвергнуты любым видам дискриминации и лишений.

Эти первые «рациональные» законодательные меры против «нежелательных элементов» Третьего рейха – как немцев, запятнанных наследственными или социальными дефектами, так и представителей «низших рас» – должны были выдавить их из национального сообщества. Их следует понимать как первые проявления «рационального» расизма, о котором говорил Гитлер в своем первом тексте, посвященном антисемитизму.

Первый бойкот против евреев, организованный 1 апреля 1933 года, был заранее спланированной акцией. С одной стороны, речь шла о том, чтобы разубедить зарубежные страны предпринимать какие-либо санкции против Германии (евреи представляли собой нечто вроде заложников), а с другой – о том, чтобы успокоить наиболее экстремистские элементы, способные повредить имиджу партии.

Сообщение о принятии расистских законов на Нюрнбергском съезде 1935 года преследовало те же цели. Соответствующие тексты были написаны за много месяцев до того с помощью сотрудников разных министерств. Их окончательную доработку пришлось ускорить, потому что Гитлер решил озвучить их в Нюрнберге вместо того, чтобы выступить с заявлением о внешней политике в Абиссинии. Он лично вмешался в применение закона «о метисах», стараясь слегка умерить пыл некоторых партийных радикалов, одновременно оставляя возможность для будущих изменений, например «в случае войны на несколько фронтов». В целом его вмешательство слегка сгладило слишком явные злоупотребления – и не случайно, потому что это было время, когда Германия чувствовала свою уязвимость перед другими странами. С особенной очевидностью это проявилось во время убийства Вильгельма Густлоффа – главы немецкой ассоциации за рубежом – 4 февраля 1936 года в Давосе (Швейцария) югославским студентом еврейского происхождения. До повторной оккупации Рейнской области оставалось несколько недель, до начала Олимпийских игр – несколько месяцев, и Гитлер не хотел осложнений с зарубежными странами. В качестве репрессивной меры он одобрил лишь специальный налог, взимаемый ежегодно и нацеленный на то, чтобы подтолкнуть евреев к эмиграции. 29 апреля 1937 года, выступая с речью в замке Фогельсанг, он предостерег партийных радикалов: не следует требовать применения не слишком тщательно продуманных мер. Заодно, пользуясь случаем, он подтвердил свою репутацию политического и идеологического вождя.

До осени 1938 года его антисемитская политика отвечала ожиданиям консерваторов. Те, кто принадлежал к «бывшим правым», терпимо относились к ассимилированным евреям (в частности, получившим дворянство или участвовавшим в войне), однако остальных считали «восточными евреями», от которых нужно избавиться. Экстремисты и «новые правые» активисты требовали борьбы со всеми евреями как таковыми; в лучшем случае они предлагали применение к евреям особого закона. Именно такой была позиция Гитлера.

В 1933–1938 годы фюрер постоянно демонстрировал озабоченность еврейским вопросом. Мы уже упоминали, что в апреле 1933 года он выступал по поводу бойкота; затем он принял участие в дискуссии по поводу исключения еврейских адвокатов – Гинденбург потребовал, чтобы в законе были предусмотрены исключения для бывших фронтовиков. Гитлер согласился, но только для тех евреев, которые сражались на фронте, а не служили интендантами или членами военно-полевых судов. Очевидно, он слишком хорошо помнил свою неприязнь к тыловым крысам, которая одолевала его во время увольнительных.

Наряду с мерами по «очищению» и сегрегации, нацисты всячески подталкивали евреев к эмиграции. На первый взгляд это противоречило их практике превращения евреев в заложников, как это было проделано во время бойкота 1933 года или изложено в меморандуме Гитлера по поводу Четырехлетнего плана. Однако он не находил в этом ничего странного: следовало разделять внутреннюю и внешнюю политику. В целях первой «заложники» могли сослужить хорошую службу; в целях второй необходимо было выступать арбитром между консерваторами и радикалами.

Судя по сохранившимся документам (значительная их часть утрачена) Гитлер поощрял еврейскую эмиграцию вплоть до 1941 года. Его видимая непоследовательность и склонность к колебаниям заставили многих историков прийти к убеждению, что у фюрера отсутствовал конкретный план – если только его не терзали внутренние сомнения, вынуждавшие метаться между мстительностью и решительностью. Между тем его стремление выдавить евреев из немецкого общества и изгнать их из Третьего рейха вполне очевидно. Министры внутренних дел (Фрик и Гиммлер), экономики (Шахт, Функ) и иностранных дел (Нойрат) активно поддерживали еврейскую эмиграцию, в частности в Палестину под британским управлением – это было одно из немногих мест, где им не составляло особенного труда устроиться. Начиная с 1934 года гестапо и СД (отдел II/112-3, руководимый Адольфом Эйхманом) контролировали все еврейские организации, включая сионистское движение, таким образом участвуя в проведении этой политики.

В августе 1933 года было заключено «соглашение Хаавара» с представителями сионизма. Оно позволяло евреям эмигрировать в Палестину и перевести туда свои авуары в обмен на экспорт немецких товаров. Благодаря этому документу 60 тыс. евреев в 1933–1939 годах выехали в Палестину, однако потеряв большую часть своего имущества.

В ноябре 1936 года в результате арабского мятежа в Лондоне собралась комиссия для изучения палестинской проблемы. Проделанная ею работа заставила отдел «Д» немецкого министерства иностранных дел, руководимый заместителем государственного секретаря Лютером, усомниться в пользе создания еврейского государства: «Как Москва служит центром управления Коминтерном, так и Иерусалим станет центром управления международной еврейской организации». Представители НСДАП и других министерств отказались поддержать будущее независимое еврейское государство; некоторые из них сравнивали его с Ватиканом. Через три недели после публикации доклада лондонской комиссии, 29 июля 1937 года, в Берлине собралась межминистерская конференция, в которой приняли участие представители ведомств Гесса, Розенберга, Рейхсбанка, а также министерств – внутренних дел, иностранных дел и экономики. Министр экономики, выступая с докладом, сообщил присутствующим мнение фюрера, который считал, что незачем заниматься обустройством земли для евреев. После этого заседания в соглашение Хаавара были внесены некоторые изменения в пользу арабов и палестинских немцев. В Берлине гораздо большее беспокойство вызывало снижение темпов еврейской эмиграции, чем проблемы создания еврейского государства. 30 ноября 1937 года Геббельс лаконично отмечал, что евреи должны покинуть Европу.

Аншлюс (1938) ускорил ход событий. Эйхман направился в Вену, где с помощью «центрального отдела» еще до ноября организовал вынужденный отъезд 50 тыс. евреев. Эта цифра превосходила размеры еврейской эмиграции из Германии за весь предыдущий год. «Успех» вдохновил активистов НСДАП, и они удвоили усилия. 11 июня 1938 года Геббельс вызвал к себе 300 офицеров берлинской полиции, чтобы, по его собственному выражению, «натравить» их на евреев. Он призвал их отбросить всякую «сентиментальность»: «Наш лозунг: не законы, а крючкотворство. Евреи должны покинуть Берлин». 19 июня он с удовлетворением отмечал, что префект городской полиции Гелльдорф со рвением принялся исполнять его наказ; ему помогали члены партии; Берлин «освобождался» от евреев. Некоторое время спустя Гелльдорф задумал создать в столице еврейское гетто, переложив расходы по его содержанию на богатых евреев. 6 июля во время встречи с Геббельсом в отеле «Кайзерхоф» Риббентроп, коротко обрисовав направление немецкой дипломатии, высказал опасения по поводу последствий обращения с евреями. И Геббельс пообещал, что отныне будет вести себя осторожнее: «Однако принцип остается неизменным, и Берлин будет очищен от них». Одновременно он сообщил, что в мире готовится широкомасштабная антисемитская пропагандистская кампания. Принятие расистских мер в Италии летом 1938 года принесло ему огромное удовлетворение. До сих пор Муссолини, который, по его мнению, в душе был антисемитом, удерживался от конкретных действий: «Но теперь мы с ним союзники».

25 июля 1938 года фюрер одобрил принятые в Берлине решения, продемонстрировав полнейшее равнодушие к откликам в международной прессе: «Главное, что евреи будут изгнаны из страны. За десять лет мы должны отогнать их подальше от Германии. В настоящее время мы пока держим их как заложников». Через день Гелльдорф передал ему список мер, планируемых Берлином. «В самом деле, меры суровые и всеобъемлющие. Действуя подобным образом, мы выгоним евреев из Берлина в установленный срок». В числе этих мер упоминался запрет еврейским врачам на практику. 31 июля Гелльдорф представил Геббельсу – гауляйтеру Берлина – доклад о дальнейших мерах. Многие евреи уже покинули столицу, однако анализ их состояний показывал, что их оставалось еще достаточно, в том числе несколько очень богатых. «Всякая жалость к ним неуместна. Мы должны продолжать делать свое дело». Именно в этот период Геббельс переживал свою сердечную драму; Гитлер поочередно принимал у себя то Магду, то Йозефа, давая им «отцовские советы»; министр пропаганды писал в дневнике, что «молодость прошла». 9 ноября по всему рейху прокатилась чудовищная «Хрустальная ночь». Было убито около ста евреев, сожжены синагоги, разрушены и разграблены 7500 лавок и домов, где жили евреи. Около 30 тыс. человек были задержаны и отправлены в концентрационные лагеря, где более 2 тыс. из них погибли.

Официальная пропаганда утверждала, что это был всплеск народного гнева, явившийся реакцией на убийство в Париже немецкого дипломата Эрнста фон Рата молодым евреем Гершелем Гринцпаном, но была ли это правда? В 1988 году, в память об этом печальном событии, появилось множество публикаций, позволяющих не только реконструировать его фактическую сторону, что, впрочем, было осуществлено раньше, но и проанализировать его причины. Если присмотреться к глубинным побуждениям, то станет очевидно, что личная драма Геббельса и переживаемая Гитлером фрустрация после мирного решения судетского вопроса вполне могли сыграть свою роль и стать причиной «эмоциональной реакции», принявшей форму погрома. Покушение на дипломата стало поводом, позволившим ускорить процесс изгнания евреев из страны, с одновременной демонстрацией того, что ждет «заложников».

Нет никаких сомнений в том, что Геббельс, организовавший этот грубый всплеск антисемитизма, действовал с согласия и одобрения Гитлера. Развитие событий показывает, что речь шла и о «спонтанной», и о заранее спланированной акции; оно служит иллюстрацией внутреннего функционирования режима и разницей в поведении отдельных действующих лиц. Все началось 8 ноября с публикации в газете «Фолькишер беобахтер» провокационной передовицы, призвавшей партийных вождей на местах провести собрания антисемитской направленности. Были произнесены зажигательные речи против евреев. По окончании собраний члены НСДАП при поддержке населения принялись поджигать синагоги, грабить лавки и дома евреев. На следующий день специально созванные провокаторы с помощью партийных главарей и представителей других нацистских организаций, таких как НСКК (Национал-социалистический корпус водителей), гитлерюгенд и СА (штурмовики), устроили ряд погромов. Они не носили форму и действовали в основном независимо друг от друга. 9 ноября к вечеру события приняли драматический оборот.

В этот день в Мюнхене собрались ветераны партии на ежегодное мероприятие, посвященное памяти марша на Фельдернхалле и неудавшегося путча 1923 года. Как всегда, на нем присутствовал Гитлер. Затем в здании бывшей мэрии состоялся ужин. Около 21 часа Гитлеру сообщили, что фон Рат скончался от полученных ран. Гитлер в течение нескольких минут о чем-то совещался с Геббельсом, после чего покинул зал, не произнеся традиционной речи. Этот труд взял на себя министр пропаганды, обрушивший на слушателей яростные антисемитские выпады. Кое-где уже свершилась месть, сказал он, и следует ждать повторения ее проявлений. Очевидно, Гитлер не хотел, чтобы инициатива погромов исходила от партии, но и удерживать ее он не собирался. Публика в зале прекрасно поняла смысл обращения Геббельса: в погромах участвовать обязательно, но так, чтобы не выпячивать роль НСДАП. Подобная практика использовалась в борьбе за власть уже давно. Гауляйтеры и ответственные за партийную пропаганду по телефону вызвали членов партии и отдали соответствующие приказы районным руководителям. Кроме того, Геббельс разослал телексы в отделы пропаганды разных земель.

Что касается штурмовиков, то их главарь Виктор Лутце после речи Геббельса собрал командиров своих отрядов и обратился к ним с призывом, впрочем не давая точных указаний. Те немедленно обзвонили из мюнхенской штаб-квартиры региональных руководителей, которые в свою очередь отдали приказ местным бригадам и отрядам. СС и полиция пока не были в курсе происходящего.

Начальник отдела безопасности Гейдрих находился в мюнхенском отеле «Фир Йаресцайтен». В 23 часа 15 минут ему позвонили из управления городской полиции и запросили инструкций. Удивленный, он вначале попытался связаться со своим шефом Гиммлером. Рейхсфюрер СС в это время был у Гитлера, в его квартире, – оба собирались на церемонию принятия присяги новыми членами СС. Вот почему Гейдрих получил информацию только около часу ночи: гестапо следовало директивам отделов пропаганды земель. Гиммлер передал региональным руководителям СС, что они по мере возможности должны оставаться в стороне от погромов, одновременно в случае необходимости оказывая поддержку гестапо. Он также продиктовал заявление о том, что его инструкции основаны на результатах встречи с Гитлером, из чего следовало, что он не одобрял предпринимаемой акции. Со своей стороны, Гейдрих отправил телексы по отделам гестапо и полицейским управлениям, ответственным за поддержание порядка: в первую очередь защищать неевреев и их имущество, произвести как можно больше арестов, особенно среди людей здоровых и богатых, и переправить арестованных в концентрационные лагеря. Поразительно, но приказ аналогичного содержания 25 минутами раньше поступил во все отделения гестапо. Он исходил от начальника IV отдела безопасности рейха Генриха Мюллера и несколько отличался от приказа Гейдриха, поскольку в нем не упоминалось от смерти Рата; в нем предписывалось арестовать от 20 до 30 тыс. человек и считать ответственным за проведение акции гестапо. Судя по всему, Мюллер, получивший предупреждение от полицейской службы Берлина, действовал по заранее составленному плану, тогда как Гейдрих просто следовал инструкциям Гиммлера.

Отсутствие формального приказа и большое число каналов, по которым инструкции поступали к нацистским организациям, позволили создать впечатление незапланированной акции. Впрочем, мало кто из немцев поверил в это, не говоря уже о международной реакции; большинство немецкого населения было шокировано и резко осудило случившееся. В то же время почти никто не осмелился вслух заявить свой протест. Даже церковь воздержалась от публичной критики содеянного. За рубежом наиболее возмущенные голоса раздались из Англии и США – Вашингтон отозвал своего посла; Франция, не желавшая ухудшать отношений с Германией, проявила сдержанность. Ни одна из мировых держав не выказала готовность принять у себя столь большое число немецких евреев. Межправительственный комитет по делам политических беженцев, созданный в Эвиане после июльской конференции, тоже не сумел найти для евреев нового дома; многих из них ждала судьба вьетнамских «лодочников».

«Хрустальная ночь» причинила огромный материальный ущерб. Геринг, как ответственный за Четырехлетний план и вопросы экономики, получил от Гитлера задание «урегулировать еврейский вопрос» и координировать дальнейшие действия в этом направлении. 12 ноября маршал собрал совещание, на котором присутствовали Функ, Геббельс, фон Крозиг, Гейдрих, Далуге (силы порядка), Верман (министерство иностранных дел), представитель страховых компаний и еще несколько лиц. Темой заседания была оценка причиненного ущерба. Представитель страховых компаний заявил, что стоимость одних разрушенных зданий составляет 25 млн марок; Гейдрих, включивший в расчет разграбленное имущество, налоговые недоимки и другие косвенные потери, назвал сумму в несколько сотен миллионов марок. В конце концов было решено, что страховые компании покроют государству подтвержденный ущерб, а евреи – владельцы разрушенных домов осуществят ремонт за свой счет; в дальнейшем будет издан указ, согласно которому они смогут включить потраченные суммы в миллиард марок штрафа, наложенного на еврейское сообщество. Таким образом, платить за «непредвиденную» реакцию на убийство Рата предлагалось самим евреям.

Другими следствиями «Хрустальной ночи» стало решение о насильственной «ариизации» оставшихся невредимыми еврейских предприятий, увеличение налогов и еще целый ряд дискриминационных мер. Результаты не заставили себя ждать: в 1938–1939 годах около 120 тыс. евреев покинули Германию. Были распущены все еврейские организации. Помещения Сионистской организации в Германии, до тех пор занимавшейся эмиграцией в Палестину, были разрушены в ночь с 9 на 10 ноября. 12 ноября Гейдрих признал, что СД была причастна к «незаконной» эмиграции евреев в Палестину (организованной «Моссадом»). 24 января 1939 года Геринг поручил ему заняться решением еврейского вопроса, и сионисты снова получили поддержку СД. Гейдрих потребовал от «Моссада» обеспечить прием в Палестину 400 человек еженедельно. Но начало войны с Польшей помешало осуществить отправку 10 тыс. человек из Эмдена и Гамбурга. Формально «соглашение Хаваара» действовало до декабря 1939 года.

Пока шел поиск других путей изгнания евреев, война дала Гитлеру возможность решить еще одну весьма волновавшую его проблему – физического уничтожения инвалидов, душевнобольных и психопатов. Его обостренный интерес к евгенике уходил корнями в психологическую травму, нанесенную поражением в войне. Лучшая часть мужского населения пала на поле битвы, а в это время в тылу продолжали лечить невротиков и трусов, которые грозили расколу рейха и армии и готовили новую революцию. Еврейские врачи и юристы помогли всей этой публике уклониться от фронта. Подобные утверждения содержались во многих документах военно-медицинской экспертизы, проводимой после Первой мировой войны, и они легли в основу формирования новой морали. Поскольку также молчаливо допускалось, что развитие новой хирургической техники, нуждающейся в эксперименте, повлечет за собой определенное число летальных исходов, смерть отдельного человека перестала восприниматься как абсолютный юридический и моральный запрет. Отныне не стало никаких барьеров, и можно было требовать умерщвления трех-четырех тысяч человек, для которых «смерть станет освобождением и снимет с общества и государства тяжкое бремя ответственности за существ, не приносящих никакой пользы». Затем было предписано перейти к уничтожению 20–30 тыс. человек, «чье существование лишено всякого смысла (даже если они хотят жить)». Подобные меры объяснялись особыми обстоятельствами и необходимостью консолидации усилий накануне войны.

Гитлер пришел к осознанию необходимости эвтаназии не позже 1935 года. В 1939 году уже была разработана технология операции и создана нужная инфраструктура. Первыми жертвами стали дети, от которых избавлялись уколом морфина, скополамина или люминала. Но по-настоящему масштабное применение эвтаназии началось сразу перед войной. Мы уже говорили о решениях, принятых в Сопоте; сразу после этого душевнобольные пациенты из Восточной Пруссии и Померании были уничтожены: отряды СС и полиции пускали им пулю в затылок. С января 1940 года массовые убийства осуществлялись с помощью газа (моноксида углерода). Все это считалось нормой военного времени; в качестве оправдания привлекалась статистика Первой мировой войны.

Руководство операциями осуществляла канцелярия фюрера, точнее, Филипп Боулер. «Законным» основанием ему служило письмо Гитлера, подписанное (задним числом) 1 сентября 1939 года. Первая волна убийств носила имя «Т4» (по названию дома номер 4 по Тиргартенштрассе в Берлине); ею руководил Виктор Брак. Душевнобольных, страдающих раком, туберкулезом или артериосклерозом, инвалидов войны и стариков – то есть всех тех, кто не мог работать и находился в хосписах, собирали в специальных местах и убивали; число жертв достигало 70 тыс. человек. Их судьбу решала медицинская экспертиза, проводившаяся в Графенеке, Бранденбурге, Бернбурге, Гартхайме, Зонненштайне и Гадамаре. 24 августа 1941 года Гитлер распорядился прекратить подобную практику, но до конца войны врачи и младший медицинский персонал умертвили еще 20 тыс. «психопатов», впрыскивая им токсичные вещества или постепенно моря их голодом (Гитлер настаивал, чтобы покойники выглядели «прилично»). Исполнители проявляли такое рвение, что в 1942 году экономический и административный отдел РСХА приказал доставлять им только тех заключенных концлагерей, кто был решительно неспособен к труду; в 1943 году Гиммлер настойчиво требовал применять казни только к больным, бесспорно страдавшим серьезными умственными расстройствами.

Во время кризиса 1941/1942 года во взаимоотношениях между вермахтом, правосудием, научной общественностью, полицией и СС наметился резкий поворот. До этого времени среди солдат если и замечались «психологические реакции», то в весьма ограниченных масштабах. Однако за четыре первых месяца 1942 года случаи «психических срывов» удвоились; появились первые дезертиры. Специалисты считали, что, как и в годы Первой мировой войны, в действующую армию попадали представители «общественного дна». Отмечалось также значительное увеличение психиатрических преступлений. Среди высшего командования вермахта холод и наступление Красной армии вызвали множество случаев нервных срывов, вынудивших Гитлера отправить ряд генералов в отставку. «Специалисты по эвтаназии», опираясь на «данные научных исследований», требовали ликвидации миллиона немцев, плохо вписавшихся в национальное сообщество в силу «лени и испорченности». В 1942–1943 годах, после поражения под Сталинградом и в Эль-Аламейне, распространился военизированный вариант эвтаназии – в виде «жертвы войны».

Идеи Гитлера о необходимости «очищения» немецкого общества объясняются, таким образом, не только сциентической традицией, согласно которой каждый социальный кризис и любое нарушение общественной гармонии уходят корнями в наследственность. Военный опыт дал наиболее яростным поклонникам этой с позволения сказать «науки», наиболее известной фигурой в числе которых стал доктор Менгеле – врач, занимавшийся «отбором» подлежащих уничтожению людей, доступ к экспериментам на человеке. Самое ужасное во всем этом, что речь вовсе не шла о каких-то выродках от медицины. «Демонизм» этих убийц в белых халатах, как подчеркивает американский психиатр, изучивший их менталитет, как раз и заключался в их абсолютной нормальности. Они выполняли свою «работу» с глубоким убеждением в том, что оказывают человечеству услугу. Как писал Гитлер в «Майн Кампф», они применяли «варварские методы», потому что эти методы представляли собой «благословение для современников и будущих поколений». Война открыла новые горизонты в исследовании «низших существ» – психопатов и славян, цыган и евреев. «Как только были определены законные рамки, политики могли позволить профессионалам действовать привычным для них образом. Власть ждала от них профессиональной компетенции, не требуя ни верности идее, ни веры в нее. Применяя рабочие процедуры, принятые в соответствующих областях, чиновники, судьи и эксперты могли чувствовать, что выполняют обычную работу, тем самым укрепляя легитимность режима». Между идеологическими и профессиональными целями сложился своего рода симбиоз.

Даже лексикон, используемый убийцами, отражал «евгеническую» направленность: убитых называли «прошедшими дезинфекцию». После протестов со стороны части населения и нескольких протестантских и католических епископов, особенно священника Галена из Мюнстера, Гитлер издал свой приказ от 24 августа, а врачи-убийцы стали употреблять эвфемизмы, говоря о «перевозке» больных или «освобождении мест в военных госпиталях».

Подобное нацистское мировоззрение, лишенное всяких следов гуманизма, зиждилось на глубокой вере в прогресс науки, который следует двигать без «сентиментальности». Оно свидетельствовало о полной утрате чувства меры и этики и сопровождалось отказом от иудеохристианских ценностей и признания личных прав индивидуума. Его составной частью была и борьба против церкви, вдохновляемая партийными радикалами, несмотря на многочисленные попытки Гитлера снизить ее накал – фюрер боялся раскола социального единства общества, особенно нежелательного в военное время. Именно это мировоззрение сделало возможным холодное и расчетливое убийство миллионов человеческих существ во имя «здоровья народа».

Эвтаназия и решение еврейского вопроса должны были рано или поздно сойтись в одной точке. Недоумение скорее может вызвать тот факт, что в период между 1939 и 1941 годами Гитлер склонялся к «территориальному решению» проблемы евреев, хотя программа эвтаназии в это время вовсю развивалась. Многие историки пришли к мысли, что за его проектами не стояло серьезных намерений и они служили своего рода камуфляжем, тем более что вскоре появилось выражение «конечная цель», впоследствии трансформировавшееся в «конечное» или «окончательное решение» и приобретшее значение «физического уничтожения».

Если согласиться с этой точкой зрения, то, учитывая патологический антисемитизм Гитлера и его стремление к физическому уничтожению евреев, проявившееся еще в 1919 году, планы выселения евреев за пределы рейха теряют всякий смысл. На самом деле для организаций, занимавшихся решением еврейского вопроса, речь шла о переходной фазе. 5 декабря 1939 года Геббельс заметил, что «панацеи не существует», и это многое объясняет. Когда прекратилась эмиграция в Палестину, нацисты решили попытаться отправить евреев в Польшу (проект «Ниско» о создании «государственного гетто») или на Мадагаскар. В мае 1940 года Гиммлер составил меморандум, одобренный Гитлером и направленный «королю Польши» Гансу Франку, а также гауляйтерам аннексированных территорий, о том, что «большевистский метод физического уничтожения народа» должен быть отброшен. 13 марта 1940 года Геббельс уже отмечал, что большевики решили еврейский вопрос по-своему: «Они есть и будут азиаты». Через день, беседуя с писателем Колином Россом, опубликовавшим рассказы о поездках на Дальний Восток и в Россию, он поинтересовался, убивает ли Сталин евреев так же, как он убивает своих генералов: «Может быть, для обмана народа он просто именует их троцкистами?»

Таким образом, за «территориальным решением» стояла гарантия Гитлера. Идея о создании «еврейской резервации» на Мадагаскаре принадлежала новому шефу III отдела министерства иностранных дел Францу Радемахеру, который изложил ее в служебной записке от 3 июня 1940 года. Этот документ интересен тем, что упоминает о двух целях войны: империалистической и «наднациональной», подразумевающей освобождение мира от еврейства и франкмасонства. Автор записки видит три способа. Первый заключался в том, чтобы удалить всех евреев из Европы; второй – в том, чтобы разделить евреев на западных и восточных, сохранив восточных как более приверженных Талмуду и более воинственных в качестве заложников, чтобы их братья в Америке, воюющие против Германии, призадумались; западных евреев можно и выслать, например на Мадагаскар; третий – в том, чтобы создать в Палестине национальный еврейский очаг, хотя здесь подстерегала опасность, что он превратится в новый Рим.

Идея с Мадагаскаром завладела многими умами в администрации СС и даже самим Гитлером. Однако ее реализация зависела от того, удастся ли «договориться» с Великобританией – без этого и думать было нечего отправлять евреев за море. После осени 1940 года все разговоры об этом стихли. «Территориальное решение», издавна проталкиваемое пангерманистами (в частности, Классом) и подхваченное нацистами, соответствовало «временной военной стратегии». По мере того как делалось ясно, что Черчилль и не думает сдаваться, а «континентальный блок» оказался химерой, у Гитлера рождались все новые планы – достаточно вспомнить его колебания в период между летом 1940-го и зимой 1941 года. Нападение на СССР представлялось ему единственным выходом из тупика. Помимо всего прочего, оно позволяло вернуться к подлинным целям партии, в том числе к борьбе против «жидобольшевизма», о чем и было сказано руководителям вермахта весной 1941 года. Несмотря на отсутствие прямой директивы Гитлера, большинство историков склоняются к мнению, что выбор в пользу «окончательного решения» произошел именно в это время. Сейчас все более или менее согласны: речь шла не столько о принятом раз и навсегда конкретном решении, но о сложном процессе принятия решения.

Выше мы уже говорили об управленческих методах Гитлера и в деталях рассмотрели подготовку к операции «Барбаросса». Мы отметили рациональный характер этой деятельности, пусть и базировавшейся на ложных посылках. Реальное течение военной кампании вынуждало диктатора все чаще лично вмешиваться в разработку тактических планов ведения операций. Аналогичный подход может быть применен и к изучению процесса, приведшего к геноциду евреев и цыган, хотя сделать это намного труднее, учитывая гнусность цели и дефицит надежных документальных источников, не говоря уже об обилии противоречий в свидетельствах очевидцев.

Довольно часто в качестве примера приводят речь Гитлера, произнесенную 30 января 1939 года, в которой он пророчествовал на тему уничтожения европейских евреев, если только международный «еврейский капитал» ввергнет народы в новую мировую войну, указывая, что в этой речи он впервые выдал свое внутреннее желание видеть евреев уничтоженными. Но это заявление можно также понять и как новую попытку Гитлера нагнать страху на демократические страны с целью довести до конца свои планы в Чехословакии, а возможно, и в Польше, используя евреев как заложников.

Нет никаких оснований безапелляционно утверждать, что Гитлер еще до лета 1941 года планировал физическое уничтожение евреев в рейхе и в других европейских странах. Однако с восточными евреями дело обстояло иначе. Даже не делая между теми и другими принципиального различия, он классифицировал их с точки зрения «опасности» и «пользы».

В декабре 1940 года Гитлер отдал приказ относительно плана «Барбаросса», затем, после долгих размышлений, 24 февраля 1941 года пригласил к себе Геринга, Гиммлера и Розенберга для обсуждения эксплуатации восточных территорий и обеспечения безопасности в тылах войск, занимающихся «искоренением» коммунизма. Несколькими днями позже он издал новую директиву, подготовленную Йодлем, об идеологическом характере будущей войны и необходимости уничтожения большевистской элиты. Подобную миссию Гитлер не мог поручить вермахту – только специальным подразделениям СС. 5 марта штаб армии представил Генштабу общие соображения о «специальных акциях», проводимых в захваченных районах; окончательную форму этот текст приобрел 13 марта 1941 года. В тот же день начались переговоры между главным квартирмейстером армии Вагнером и шефом службы безопасности Гейдрихом. 28 апреля по их результатам Браухич издал приказ, разрешающий группам вторжения использовать против населения определенные меры.

Это был первый этап подготовки к войне. Анализ инструкций, полученных руководителями специальных отрядов, породил множество споров относительно даты их издания и групп населения, которых они касались. Принимая во внимание военный характер организации СС, трудно предположить, что она могла действовать без приказа. Судя по всему, сигнал к действию прозвучал во время совещания, состоявшегося в тренировочном лагере в Петше в мае 1941 года; его подтверждением стал изданный 17 июня призыв Гейдриха способствовать погромам с помощью местного населения – технология весьма напоминает ту, что использовалась при подготовке «Хрустальной ночи». Примерно две недели спустя, 2 июля, Гейдрих обратился к высшим офицерам СС и полиции (их не зря называли «мелкими гиммлерами») с письмом, в котором обозначил категории подлежащих уничтожению лиц: функционеров Коминтерна и руководителей коммунистической партии, чиновников среднего и высшего звена и активистов низовых партийных звеньев, членов центрального комитета, районных и областных комитетов партии, народных комиссаров, евреев, занимающих ответственные должности в партийном и государственном аппарате, а также прочие «экстремистские элементы» (саботажников, пропагандистов, партизан, организаторов покушений, провокаторов и т. д.).

Речь Сталина от 3 июля и растущая активность партизан послужили предлогом для расширения этого списка за счет включения в него еврейских женщин и детей. Это значило, что на первый план выдвигалась не роль в государственном или партийном аппарате, а именно «раса». Размах бойни зависел от личности командира отряда эсэсовцев (их было четыре, включавших около трех тысяч человек). 17 июля Гейдрих издал еще один документ, предписывающий казнить «всех евреев», захваченных в плен, – запомним эту дату.

«Передвижные отряды убийц», как Рауль Хилберг назвал их в своем фундаментальном труде, выполняли прямые приказы Гитлера, данные в конце февраля и начале марта 1941 года; они вписывались в логику краткосрочной войны. Победим, а там видно будет. Окончательное решение предполагало создание еврейской «резервации». Когда и почему его заменил приказ на физическое уничтожение?

Одни современные исследователи выдвинули гипотезу, согласно которой решение о массовом уничтожении было принято не центром, а явилось результатом бюрократического процесса; другие, допуская существование постепенно развивавшегося процесса, приходят к выводу – и последние данные его подтверждают, – что Гитлер принял это решение либо в середине июля, либо в период с конца сентября до начала октября. Главным аргументом в пользу середины июля служит эйфория, в которой тогда пребывал фюрер, уверенный в скором поражении Красной армии. Результатом стало массовое уничтожение населения СССР и европейских евреев. Историк, настаивающий на конце сентября – начале октября, убежден, что, напротив, эйфория успела выветриться и Гитлер наконец осознал, что войну не удастся закончить к началу зимы. Отсюда – его желание «отплатить за пролитую кровь» и заранее отомстить за возможное поражение.

Ни одна из этих гипотез не вызывает полного доверия. Чтобы прийти к каким-либо выводам, следует проанализировать общую обстановку того времени, обращая особое внимание на способ принятия решений Гитлером. Очевидно, следует взять от каждой гипотезы нечто существенное и добавить к ней дополнительный элемент. Только тогда мы сможем понять, как немыслимое стало реальностью. В середине июля Гитлер еще верил в близкую победу – вспомним его встречу с Ошимой 15-го. Однако не забудем также и о большом совещании 16-го, когда он давал генералам указания насчет дележки «русского пирога». Именно на следующий день Гейдрих издал приказ об уничтожении «всех евреев» из числа захваченных военнопленных.

Несколькими днями позже небеса омрачились и начался летний кризис, в результате которого даже здоровье фюрера пошатнулось. К концу августа стало очевидно, что все ошиблись и победа отнюдь не дело завтрашнего дня. Тем не менее к концу сентября Гитлер явно приободрился и казался настроенным более оптимистично, чем его генералы, – об этом свидетельствуют дневники Геббельса. Даже после 15 октября, когда из-за дождей продвижение войск и моторизованных частей практически остановилось, он все еще пребывал в хорошем расположении духа, исполненный надежды на то, что до начала холодов удастся закрепиться на позициях, которые послужат плацдармом для весеннего наступления.

Многие историки согласны, что решение об урегулировании еврейского вопроса Гитлер принял в течение июля. Об этом говорит письмо Геринга Гейдриху, написанное 31 июля 1941 года и приказывающее принять «необходимые подготовительные меры» для «комплексного решения еврейского вопроса в зоне немецкого влияния в Европе». Этот текст, судя по всему составленный Эйхманом, не оставляет места сомнениям: речь шла о разработке мер, применимых ко всем евреям Европы – однако не об их исполнении. Известно также, что Гитлер требовал держать его в курсе действий эсэсовских отрядов, проявив особый интерес к их «работе» в начале августа. 15 и 16-го, получив от Гитлера приказ в случае беспорядков уничтожить всех заключенных концентрационных лагерей, Гиммлер присутствовал при массовой бойне, учиненной эсэсовским отрядом «В». На него это произвело неизгладимое впечатление; он сказал, что смерть от пули – далеко не самый человечный способ убийства (непонятно только, кого он имел в виду – жертв или палачей). Как бы там ни было, рейхсфюрер СС немедленно принял решение о производстве специальных грузовиков – передвижных газовых камер, сделанных по образцу тех, что использовались при проведении «эвтаназии». Первые испытания прошли 16 и 18 сентября в Минске и Могилеве. 18-го Гиммлер письменно сообщил гауляйтеру Вартегау Грейзеру, что по воле фюрера рейх и протекторат Богемия-Моравия должны быть как можно скорее очищены от евреев. Их следовало собрать в Лодзи, чтобы следующей весной переправить «дальше на восток».

24 сентября в штаб-квартире Гитлера собрались многие руководители армии и рейха. Гитлер радостно поделился с ними планом еще до 15 октября захватить Москву. Огромные надежды он возлагал на подводные лодки и вступление в войну Японии. В целом он оценивал положение как чрезвычайно благоприятное, говорил о том, что Сталину уже 62 года, и не верил, что США вступят в войну.

Однако Гитлер согласился с тем, что и сам стареет и что чем дальше, тем труднее ему будет принимать решения. Поэтому пора изгнать евреев из Германии, и начать следует с городов – Берлина, Вены, Праги. В оккупированных странах к евреям надо применять драконовские меры. Вскоре после этого началась серия операций «Ночь и туман», подразумевавшая депортацию «врагов Германии» из Франции, Бельгии, Голландии и Люксембурга.

Представляется вполне вероятным, что именно в этот день Гитлер отдал Гейдриху приказ приступить к «очистке» рейха и протектората. Беспорядки в Богемии-Моравии, неспокойная обстановка практически во всех оккупированных странах, не говоря уже о настоящей войне в Сербии, а также все более критичное отношение самих немцев вполне могли оживить в его душе старые страхи перед революцией, инспирированной евреями. Геббельс отметил, что он обсуждал с Гейдрихом целую серию вопросов, касающихся евреев: как только будут решены военные проблемы на востоке, их следует немедленно «эвакуировать» в лагеря, построенные большевиками. Обсуждали также и желтую звезду, ношение которой стало обязательным с 1 сентября – нельзя было оставлять евреям возможность скрываться.

После 15 октября темпы продвижения вперед замедлились, и надежда решить проблему евреев, предоставив им территории на востоке, стала казаться все более призрачной. Их уже начали сгонять в лагеря для последующей депортации. Со второй половины месяца евреев, проживавших на территории рейха и протектората, стали свозить в лагеря, предназначавшиеся для русских военнопленных. Вскоре они были переполнены, поскольку число пленных также росло. Транспорта не хватало, и операции по депортации становились все более трудноосуществимыми. К тому же немцы сообразили, что небольшое число евреев может им понадобиться для использования на опасных или требующих особых знаний работах. Наконец, «передвижные отряды» перестали справляться с возложенной на них задачей: многие исполнители из отрядов СС демонстрировали признаки слабости и даже ужаса. Резко возросло число психических расстройств и случаев алкоголизма. Тогда обратились за помощью к «экспертам» по «операции Т4», бездействовавшим с 24 августа, когда Гитлер отдал им приказ о приостановлении деятельности.

К концу сентября началось создание широкомасштабной системы массового уничтожения людей. Месяцем позже были заложены первые «лагеря смерти» – Бельцек и Хельмно. 3 ноября в лагере Захенхаузен прошли новые испытания газовых грузовиков. Впрочем, в течение октября в принятых решениях проявились некоторые противоречия. Вспомним, что после 7-го наступление замедлилось, и Гитлер стал все чаще вмешиваться в руководство боевыми операциями. 10-го, во время одной из своих «застольных бесед», он заявил, что война обретает архаичную форму – из войны между народами она превращается в войну за пространство, а закон жизни гласит, что в беспрестанной борьбе на уничтожение выживает лучший. 14 октября фюрер дал пояснения относительно своего способа принимать решения. Обычно, говорил он, вопрос решается в течение 30–45 минут, однако предварительное обдумывание его начинается примерно за полгода до этого. В дальнейшем он больше не занимался данным вопросом, поскольку тот переходит в стадию исполнения, а это его не интересовало. Эти замечания касались ведения войны, но они могли быть также применимы и к другим областям деятельности. «Что бы я стал делать, – продолжал Гитлер, – если бы у меня не было доверенных людей, способных заниматься вещами, которыми сам я руководить не могу? Людей, которые, я уверен, станут действовать точно так же, как действовал бы я сам? Для меня самый лучший соратник – тот, кто меньше всего отвлекает меня, беря на себя 95 процентов принятия решений. Однако всегда остаются случаи, которые приходится решать в высшей инстанции». 17 октября, рассуждая о пространстве на востоке, фюрер отметил: «Местное население? Для начала мы его рассортируем. Ядовитый еврей? Мы его выгоним. Есть всего одна миссия – это германизация; мы должны привести к ней немцев, рассматривая всех остальных как индейцев. Нет, это не ненависть; ненависть нам незнакома; мы действуем по зрелом размышлении. Я изучаю этот вопрос с предельным хладнокровием. Я всего лишь исполнитель исторической миссии». 21 октября Гитлер пустился в долгие рассуждения о христианстве и евреях; упоминая Рим и его «большевизацию», он перешел к тому, что происходило с большевиками в СССР: «Если мы искореним эту чуму, то выполним миссию к пользе всего человечества». 22 октября Гиммлер снова виделся с ним в его штаб-квартире, однако в «застольных беседах» ни словом не упоминается о евреях. Зато 25-го в присутствии Гиммлера и Гейдриха фюрер вспомнил свое пророчество 30 января 1939 года, добавив: «У этой преступной расы на совести два миллиона убитых в мировой войне и сотни тысяч в нынешней. И пусть мне не говорят, что мы не должны отправлять их в болота. Кто будет заботиться о наших людях? Очень хорошо, что нас встречают с ужасом. Попытка построения еврейского государства была бы крахом». И позже: «Я долго бездействовал в отношении евреев. К чему искусственно создавать лишние трудности?»

Примерно в то же время Геббельс записал в дневнике (25, 28 и 30 октября) содержание своих разговоров с Гейдрихом и Гитлером по поводу эвакуации евреев; он отметил, что фюрер жаждал решительных мер и восставал против ненужных трудностей. Как отмечал министр пропаганды, у евреев все еще находились защитники в лице некоторых высокопоставленных деятелей рейха; круги интеллигенции и высшего общества демонстрировали по этому вопросу «отсутствие инстинкта».

Гитлер не раз возвращался к проблеме евреев, и его суждения звучали все более злобно. Евреи, «олицетворяющие человеческий эгоизм», может быть, сами не сознают разрушительный характер собственного существования. «Но тот, кто разрушает жизнь, обрекает себя смерти. Именно это с ними и произойдет – и ничего иного». Он снова вспоминал формулировки, которыми пользовался в 1920-е годы, например именуя евреев «растлителями народов». Если он должен следовать божественному предназначению, то его долг – защитить род человеческий.

Именно в этот период – в конце октября – Гитлер начал склоняться к «биологическому решению». «Хладнокровный» и «классический» исторический анализ подтверждает «эволюционный характер» процесса, завершившегося принятием «окончательного решения». Как утверждал сам Гитлер, это решение стало плодом длительных размышлений. «Хладнокровных» размышлений или, как выразился один историк, «выводов из антисемитской реальной политики». К «биологическому» решению проблемы евреев и цыган фюрера подтолкнули обстоятельства войны на востоке, проекты химической войны – о ним мы еще поговорим – и трудности в практическом осуществлении «территориального решения». Как это бывало уже не раз, Гитлер воспользовался ходом событий, чтобы осуществить то, о чем давно мечтал: удовлетворить свою ненависть, но в «контролируемой форме». «Месть – блюдо, которое едят холодным», как многими годами раньше писал Геббельс.

Поскольку на востоке места для «еврейского государства» не предвиделось, следовало «переправить» обреченных на территорию Польши и других аннексированных стран. Но Гитлер ни в коем случае не допускал мысли о том, чтобы «земля, политая кровью немецких сыновей», досталась евреям; следовательно, не могло быть и речи, чтобы устраивать на ней «еврейскую резервацию». Впрочем, он пообещал Франку и Грейзеру, что «почистит» их вотчину.

Учитывая «огромную важность» всего, что имело отношение к «глобальному решению» еврейского вопроса, 29 ноября 1941 года Гейдрих созвал все заинтересованные организации для обмена мнениями, чтобы «наконец выработать общую концепцию», – шеф отдела безопасности и СД ссылался на письмо Геринга от 31 июля. Совещание назначили на полдень 9 декабря в помещении международной комиссии берлинской уголовной полиции, но по причине советского контрнаступления и японского нападения на Перл-Харбор его перенесли на 20 января 1942 года. Совещание было в основном посвящено обмену информацией и разработке планов. Гейдрих напомнил основные этапы операции: а) удалить евреев из различных сфер общественной жизни; б) изгнать их за пределы немецкого жизненного пространства. По последнему пункту было предложено «временно приемлемое решение», заключающееся в ускорении темпов эмиграции: речь шла о «законной очистке» немецкого жизненного пространства. Несмотря на многочисленные трудности, в период с 1933 года по 31 октября 1941 года из страны выехало 537 тыс. евреев, в том числе 360 тыс. человек – из собственно рейха (до аннексий), 147 тыс. – из Австрии и 30 тыс. – из Богемии-Моравии. В дальнейшем по причине опасностей эмиграции в военное время и с согласия фюрера эстафету должна была подхватить эвакуация на восток. Разумеется, это был лишь промежуточный этап, на протяжении которого испытывались различные варианты решения. Они касались 11 млн евреев, распределенных по разным странам, в том числе 5 млн – из европейской части СССР. Гейдрих также заявил, что некоторых из них следует использовать на различных работах. Значительная их часть «вымрет естественным путем по причине плохого здоровья», а с остальными будут обращаться таким образом, что возрождение еврейства станет невозможным. Обсуждался и порядок эвакуации: вначале следовало освободить рейх и протекторат Богемия-Моравия, затем другие европейские страны, то есть «прочесывание» должно идти с запада на восток. Лица старше 65 лет должны быть заключены в гетто для стариков, скорее всего в Терезиенштадте; туда же поместят инвалидов войны и награжденных Железным крестом I степени. Что касается операций в других странах, то Гейдрих полагал, что без особенных трудностей они пройдут во Франции. Обсуждалась также проблема полукровок, которые, по мнению Гейдриха, должны были быть причислены к чистокровным евреям.

6 марта 1942 года в РСХА снова состоялось совещание для обсуждения некоторых практических деталей. Был поднят вопрос о стерилизации полукровок и их судьбе и «возможной эвакуации». Поскольку участники встречи не могли прийти к единому мнению, вопрос передали для решения Гитлеру, который отказался им заниматься. Однако существует множество документов, доказывающих, что фюрер уже пришел к определенному мнению; впоследствии он вмешивался, когда речь шла о судьбе полукровок, служивших в вермахте, и, в меньше мере, о тех, кто работал в государственных учреждениях. Эвакуацией евреев из Франции и других европейских стран занялись специальные отделы министерства иностранных дел в тесном сотрудничестве с РСХА.

Таким образом, принятие окончательного решения исходило не от одного Гитлера и объяснялось не только его патологической ненавистью к евреям. Оно стало делом рук многих деятелей рейха. Эта операция, спланированная с холодным расчетом, опиравшаяся на псевдонаучную и идеологическую базу, осуществляемая с применением все более совершенных технических средств, не имеет себе равных по чудовищности. В ее основе лежала «двойная мораль» Гитлера и значительного числа других лиц – ученых, врачей, военных и чиновников.

Глава четырнадцатая

Мировая война

Декабрьский кризис 1941 года не только сделал очевидным окончательный провал операции «Барбаросса». Он имел множество других последствий, как внутренних, так и международных.

Во-первых, он обозначил конец «переходной военной экономики», характеризовавшейся импровизированными мерами, предпринимаемыми в ожидании близкой победы, и, соответственно, начало тотальной военной экономики; отныне речь шла об использовании военных, экономических и психологических методов, о которых писал еще Людендорф в конце Первой мировой войны. Руководство этой экономикой все меньше зависело от Геринга или вермахта и все больше – от молодого, динамичного и честолюбивого Альберта Шпеера, который на глазах превращался в одного из самых влиятельных лиц в рейхе.

Трудности, встреченные на востоке, и перспектива длительной войны заставили пересмотреть состав управленческого аппарата с тем, чтобы высвободить часть людей для отправки на фронт или на производство. Таким образом, административная реформа, необходимость которой стояла с начала войны, превратилась в задачу номер один.

Следовало также разработать новую военную стратегию для ведения войны в СССР и на других театрах военных действий, поскольку декабрь 1941 года знаменовал собой (после нападения японцев на Перл-Харбор) переход двойной войны (в Восточной Азии и Юго-Восточной Европе) в мировой конфликт, продолжительность которого трудно было спрогнозировать. Задача фюрера усложнилась до такой степени, что эффективность ее решения стремительно снижалась. Его привычка поручать тем или иным людям отдельные задания, постоянно вмешиваясь в их выполнение, разжигала в его ближайших сотрудниках чувство соперничества и стремление во что бы то ни стало угодить хозяину. Постоянные перегрузки ускорили физическое ослабление Гитлера, вызывая участившиеся приступы безволия и апатии.

Британский историк считает, что объявление войны США стало «самой серьезной ошибкой Гитлера и, без сомнения, самым важным событием Второй мировой войны». Спустя 50 лет после войны эта оценка представлялась справедливой, однако была ли она таковой для Гитлера? Какой он видел ситуацию? Был ли у него выбор, и если да, какие факторы оказали на него влияние? Как и во всех предыдущих случаях, имела место некая смесь «рациональных» и эмоциональных мотивов, к которым добавилась определенная нервозность.

О нападении на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года Гитлер узнал в своем бункере в Восточной Пруссии от начальника пресс-службы Отто Дитриха, услышавшего новость по радио, на волне Рейтер. Лицо фюрера, ожидавшего катастрофических сообщений о положении на Восточном фронте, внезапно разгладилось. Он бросился в штабной барак поделиться радостью с Кейтелем и Йодлем. И заявил своему помощнику Невелю: «Мы больше не можем проиграть эту войну. Теперь у нас есть союзник, которого никто не мог победить на протяжении трех тысяч лет, и еще один, который был им всегда, но всегда выбирал правильный лагерь».

Странным может показаться удивление Гитлера. Но он действительно был удивлен, разумеется, не местом и не датой, поскольку не мог не быть в курсе того, что между Японией и США что-то затевается. Уже 21 ноября он говорил об этом Геббельсу, не понимавшему, какую опасность представляет вступление в войну такой державы, как США. Тремя днями позже министр пропаганды записал в своем дневнике, что конфликт между обоими странами приближается к кульминационной точке. В конце ноября, когда стало ясно, что переговоры в Вашингтоне зашли в тупик, японцы принялись осторожно зондировать почву в Берлине и Риме на предмет готовности столкнуться с США. Гитлер ответил категорическим «да». Давая карт-бланш японскому союзнику, фюрер знал, что его поддерживает не только правительство, но и армия, в особенности морская. Его былая осторожность по отношению к Америке, вызванная сознанием того, что у него не было флота, способного бросить ей вызов, как не было ни горючего, ни сырьевых ресурсов, отныне отошла в прошлое. Японский флот, уничтоживший часть американских кораблей в Перл-Харборе, и обещание японских поставок на весну 1942 года компенсируют немецкую и итальянскую слабость. Предоставленная Японии свобода действий и объявление войны США не только позволили Гитлеру привязать далекого союзника к собственным военным целям, но и дали ему необходимую передышку для завершения войны против русских и англичан. Впрочем, он немедленно отдал приказ своим военно-морским силам начать боевые действия против США. Договором с Японией подразумевалось, что ни одна из сторон не должна заключать сепаратного мира. «Заседание рейхстага 11 декабря провозгласило начало войны, которая велась уже несколько дней».

То, что сегодня представляется нам непродуманным, тогда воспринималось как чудо – и Гитлер объявил, что у него с плеч «свалилась огромная тяжесть». Выбора у него не было; предлагать мир в условиях, когда у него появился новый козырь, казалось неприемлемым. К тому же это решение, по всей вероятности, принесло ему чувство удовлетворения, поскольку, восхищаясь техническими достижениями Америки, он постоянно поносил ее за отсутствие культуры. Американцы вызывали у него антипатию – полуевреи, полунегры, как с присущей ему вульгарностью он выражался, похожие на «свиней, живущих в выложенном плиткой хлеву». Рузвельта он считал типичным франкмасоном и умственно-отсталым человеком, действующим по указке евреев. Характерно также замечание Геббельса, утверждавшего, что американцы живут одним днем и что Рузвельт зашел в тупик, – оценки, скорее приложимые к тогдашней ситуации в Германии. Действительно, всего двумя днями позже он писал, что как раз немцы живут одним днем, правда добавлял, что нацисты привыкли к этому за годы борьбы за власть и научились находить выход из самых трудных положений. Надо только применять опробованные методы и средства, и успех рано или поздно придет.

В начале 1942 года нацисты явно цеплялись за самые позитивные примеры из прошлого, ибо будущее представлялось таким «темным, что никто не сумел бы пролить на него свет». Почти никто, добавлял Геббельс, не отдает себе отчета в том, насколько тяжело положение. Высшие партийные функционеры и государственные деятели разъехались на каникулы. Впрочем, их старались держать подальше от правдивой информации, запрещая слушать зарубежное радио. Зимой 1941/1942 года Гитлер также отменил приказ о составлении рапортов о моральном духе войск. Война постепенно превращалась в «битву в неизвестности».

Сам он работал «как одержимый», и у него почти не оставалось времени на внешнюю политику. Военное командование высказало пожелание договориться с Францией, чтобы получить в свое распоряжение ее военные базы в Северной Африке. Однако взамен режим Виши требовал мира на условиях, к которым Германия не была готова. Гитлер ни в коем случае не желал связывать себе руки, пока не выиграет войну. Серьезное подозрение у него вызвал тот факт, что Петен лично принимал во Франции американского посла адмирала Ли, про которого говорили, что он оказывает на престарелого маршала негативное влияние. «Коллаборационистам больше нечего сказать». 24 января 1942 года Геббельс писал, что из верного источника ему стало известно, что Виши не желает победы большевиков, но также не желает и полной победы немцев. Если оба противника обессилят друг друга, Франция вновь обретет утраченное влияние. Поэтому вряд ли Гитлер рассчитывал на Францию как на помощника в построении новой Европы. Услуги, которые она могла оказать в Африке, не компенсировали бы уступок, на которые пришлось бы пойти, – впрочем, все равно у него не было достаточно горючего, чтобы использовать французский флот. К тому же Гитлер не доверял Абецу, женатому на француженке. Объясняя свое недоверчивое отношение к «наследственному врагу», он ссылался на историю:

«Франция сохраняет свою враждебность к нам. Как Талейран в 1815 году, она пытается использовать моменты нашей слабости, чтобы без особых потерь выпутаться из поражения. Но со мной это не пройдет. Пакты можно заключать только с позиции силы и никогда – с позиции слабости. Тогда остается одно: держаться. Мы должны найти выход из положения, умело играя на политических течениях во Франции и сталкивая их между собой. Нам нужны две Франции. Те французы, что пошли на сближение с нами, заинтересованы в том, чтобы мы оставались в Париже как можно дольше. Но лучшая защита против Франции состоит в том, чтобы веками поддерживать крепкую дружбу с Италией. В отличие от Франции, Италия проводит политику, родственную нашей».

Положение на русском фронте немного стабилизировалось, и Гитлер занялся подготовкой к весеннему наступлению. Японские успехи подняли его моральный дух, особенно в день, когда пал Сингапур. Он уже предвидел наступающие для Британской империи «сумерки богов». По его мнению, главным «военным преступником» оставался Черчилль, и его следовало убрать. Он вспомнил коренной поворот в Семилетней войне, когда умерла царица Елизавета. Тем временем Геббельс затеял съемки фильма о Фридрихе Великом, намереваясь подчеркнуть сходство той далекой эпохи с современностью; правда, в сценарий пришлось внести ряд поправок: нельзя было «позволить себе критиковать Австрию».

Проблемы управления

Решающие изменения в структуре и функционировании экономики произошли после одного непредвиденного случая, который, как это часто бывало с Гитлером, сыграл для него роль толчка. 8 февраля 1942 года самолет министра вооружений Фрица Тодта (одновременно возглавлявшего организацию своего имени и отвечавшего за сооружение «атлантической стены», а также генерального инспектора Четырехлетнего плана по специальным вопросам, водоснабжению и энергетике) разбился вскоре после взлета с аэропорта неподалеку от штаб-квартиры фюрера. Это была техническая авария, а вовсе не вражеское покушение, тем более не подстроенное Гитлером, как утверждали некоторые. Накануне Тодт передал фюреру служебную записку об упрощении экономических механизмов, стандартизации военной продукции и повышении ответственности промышленников в исполнении государственных заказов. Тодт играл роль посредника между министерствами и крупной промышленностью, представители которой не желали получать приказы непосредственно от чиновников. В тот же день Гитлер назначило на место Тодта Шпеера.

Для многих историков Третьего рейха Шпеер является олицетворением менеджера и аморального технократа, равнодушного к политическим последствиям своей работы и лично преданного диктатору. Хью Тревор-Роупер видит в нем гениального администратора, интеллектуально и морально отрезанного от окружения Гитлера и имевшего смелость не соглашаться с «хозяином». Тем не менее необходимо подчеркнуть, что он был одним из крупнейших преступников нацистской Германии: все видел, все понимал, но ничего не говорил и ничего не делал, а когда все-таки решился действовать, было уже слишком поздно. Это была типичная фигура нациста с личностью, расколотой надвое, с пустой душой и сверхактивным поведением. О Гитлере он говорил, что этот человек постоянно смотрится в зеркало, встречает в нем свое отражение и тем самым находит подтверждение правильности своей миссии. Но разве сам Шпеер не был таким же? Не подлежит сомнению, что между фюрером и его архитектором существовала симпатия, хотя и сознательно удерживаемая на дистанции. В 1966 году, после выхода из тюрьмы Шпандау, Шпеер выпустил том «Мемуаров» и стал свидетелем номер один истории Третьего рейха. К нему снова вернулась известность. С тех пор подверглась пересмотру и его легенда, в частности его заявления о том, что он понятия не имел об убийстве миллионов евреев – он просто «не желал об этом знать». Портрет этого человека позволяет нам добавить некоторые штрихи к личности Гитлера.

Шпеер родился в 1905 году в Мангейме в семье архитектора и выбрал для себя ту же стезю. Учился в Карлсруэ, Мюнхене и Берлине, где сблизился с профессором Тессеновом, ассистентом которого вскоре стал. Он довольно рано вступил на путь, приведший его в НСДАП, точнее говоря, к Гитлеру. Он «сначала отдался восторгу, и лишь затем начал понимать». О партийной программе Шпеер не знал почти ничего; как и миллионы других немцев, он поддался обаянию фюрера, речи которого затрагивали в его душе струны, не имевшие ничего общего с рациональным мышлением. Хотя ему скоро открылись многие лики Гитлера, он предпочел не обращать на них внимания.

С приходом к власти нацистов архитектору сразу нашлась работа. Ему поручили реконструкцию здания министерства пропаганды на Вильгельмштрассе, построенного знаменитым архитектором Шинкелем. Затем он занимался украшением города к 1 мая 1933 года, затем – дворца съездов в Нюрнберге. Именно он придумал использовать огромные флаги со свастикой, по ночам освещаемые прожекторами. Отсюда родилась идея «храма света», создающего почти религиозную атмосферу, в которой человек чувствовал себя ничтожной частью целого – народа. Успехи молодого архитектора привлекли к нему внимание фюрера, который поручил ему завершить перестройку здания рейхсканцелярии, начатую перед смертью Троостом. Между Шпреером и «хозяином» Третьего рейха быстро установились доверительные отношения. Шпеер делил с Гитлером его слегка богемную жизнь и сопровождал его в поездках. Позже он поселился неподалеку от Бергхофа и подружился с Евой Браун. Гитлер охотно прибегал к таланту и техническим знаниям Шпеера, надеясь с его помощью осуществить свои мечты о грандиозных постройках в «историческом» стиле, которые должны были стать свидетельством величия Германии на долгие века.

30 января 1937 года Шпеер получил назначение на должность генерального инспектора по строительству столицы рейха. В центре Берлина предполагалось воздвигнуть триумфальную арку, от которой должны были расходиться широкие проспекты. На севере города планировалось возвести огромный дворец, вмещающий 180 тыс. человек. К 1950 году Шпеер намеревался превратить Берлин в столицу мировой метрополии – Германию – и с этой целью снес целые кварталы. Чертежи здания новой канцелярии он делал сам; работы были проведены в рекордно короткое время, что принесло ему репутацию человека, способного осуществить невозможное. Впрочем, должности главного архитектора рейха он так и не получил: ему достались планы урбанизации всего пяти «городов фюрера»: Берлина, Мюнхена, Гамбурга, Нюрнберга и Линца.

Для реализации этих планов требовался камень, и Шпееру подчинили целую организацию с собственным флотом. Он тесно сотрудничал с трудовыми колониями СС, в которых работали заключенные концлагерей.

В качестве преемника Тодта Шпеер унаследовал своего рода империю, включавшую 70 тыс. человек. Не являясь широким специалистом, некоторые полномочия он делегировал другим лицам: так, организацией Тодта руководил Франц Ксавер Дорш; бюро по поставке вооружений – химик и государственный советник Вальтер Шибер, близкий соратник гауляйтера Заукеля (именно он с 1942 года отвечал за набор рабочих); техническим бюро – бывший сотрудник Тодта инженер Карл Отто Заур; сырьевым бюро – Ганс Керль, бюро производства потребительской продукции – инженер Георг Зеебауэр. Шпеер значительно повысил персональную ответственность промышленников, создав специальные комитеты, отвечавшие за выпуск разных видов вооружений (стрелкового оружия, боеприпасов, танков). Производители также были объединены в особые комитеты. Таким образом, за выпуск продукции отвечали промышленники, руководимые государством.

Полномочия Шпеера постоянно расширялись. В апреле он был назначен начальником «отдела централизованного планирования» Четырехлетнего плана, отвечавшего за поставку сырья; месяцем позже он возглавил Бюро военной экономики и вооружений штаба армии – через год эта организация была распущена. В июле 1943 года верховный главнокомандующий военно-морским флотом Карл Дёниц поручил ему отвечать за вооружение флота; 1 августа к этим обязанностям добавилось руководство авиационным вооружением (Шпеер перепоручил его генералу Мильху). Отныне ответственность за вооружение вермахта находилась в одних руках. Но это было еще не все. 6 августа 1943 года Шпеер стал ответственным за вопросы энергетики и создал особый отдел, которым руководил государственный секретарь Гюнтер Шульце-Филиц, бывший сотрудник Тодта; затем, 2 сентября, он возглавил отрасль гражданской промышленности, до того подчинявшейся министру экономики. Отныне ведомство Шпеера называлось министерством вооружений и военной промышленности. Он также отвечал за производство вооружений в оккупированных странах Европы. Одновременно росло влияние архитектора в области внешней экономической политики.

Таким образом, в относительно короткое время Шпеер стал одним из самых могущественных людей в Третьем рейхе, что вызвало к нему неприкрытую зависть со стороны «комитета трех» – Вильгельма Кейтеля, Ганса-Генриха Ламмерса и Мартина Бормана. Для самозащиты Шпеер старался поддерживать дружеские отношения с Геббельсом и Гиммлером, однако в последней фазе существования Третьего рейха они пошатнулись. Кроме того, власть Шпеера встречала противодействие со стороны гауляйтеров, весьма ревниво оберегавших свои прерогативы. Как и большинство членов нацистской номенклатуры, Шпеер всецело поддался опьянению властью, возможностью распоряжаться судьбами миллионов людей и жонглировать миллиардами марок.

Протоколы его бесед с Гитлером позволяют пролить свет на функционирование Третьего рейха, в том числе создание и расширение новых учреждений, работавших по принципу импровизации и презиравших традиционную бюрократию. Их обычно возглавляли энергичные личности, преданные фюреру и регулярно снабжавшие его необходимой информацией. Как и сам Гитлер, они не являлись специалистами, поэтому фюреру было нетрудно навязывать им свои мнения. Впрочем, Шпееру прекрасно удавалось скрывать свой дилетантизм. В штаб-квартиру он являлся в окружении экспертов, число которых порой достигало двух дюжин, и старательно эксплуатировал слабость Гитлера к цифрам и техническим деталям. Иногда у него даже получалось добиться пересмотра некоторых решений, которые фюрер на военных совещаниях защищал как абсолютные истины. В отличие от ежедневных встреч с генералами, общение со Шпеером доставляло Гитлеру удовольствие. Военным с каждым днем было все труднее с ним разговаривать, потому что фюрер взял за правило выражать единственно правильную точку зрения на вермахт. Часто он предпочитал этим встречам другие, с крупными промышленниками. Однако несмотря на рост производства вооружений, нужды армии в оружии и боеприпасах оставались огромными. Стали замечаться расхождения в цифрах – на бумаге значилось одно, на фронт уходило совсем другое количество оружия. Шпеер, умело обращавшийся с цифрами, ловко подтасовывал статистические данные и нередко обманывал представителей армии.

Не все исследователи согласны между собой в оценке компетенции Гитлера в области вооружений, однако представляется очевидным, что она все же превосходила знания его министра. Она базировалась в основном на опыте участия в Первой мировой войне, знакомстве с докладами с фронтов и хорошей памяти на детали, развитой благодаря чтению. Всю полученную информацию Гитлер заносил в большой красный журнал в желтую линейку, который лежал у него на ночном столике. Однако это были знания самоучки, притом полученные в 1920-е годы. Операция «Барбаросса» с поразительной ясностью показала – и дальнейшие события подтвердили, – что превосходство немецкого технического оснащения носило временный характер; ни усилия Гитлера, ни организаторские таланты Шпеера не смогли наверстать отставание, когда оно проявилось со всей полнотой.

С одной стороны, выпуск существующих видов вооружений был предельно упрощен; вместо недостающих сырьевых материалов использовались всевозможные эрзацы. С другой стороны, делались попытки создания новых видов оружия, однако времени на их испытание не было, и часто они походили на сложные игрушки, не имеющие практической ценности. Наибольшей известности достигло так называемое оружие возмездия – «Фау-1» и «Фау-2». Разрабатываемые тогда ракеты противовоздушной защиты «земля – воздух» могли резко изменить ситуацию в небе, как это случилось с войсками союзников после изобретения радара. Третий рейх тоже имел в своем активе революционные изобретения наподобие реактивных самолетов, но ими начали серьезно заниматься только в 1944 году. Производство атомной бомбы так и осталось на бумаге, потому что в конце февраля 1942 года Отдел вооружений армии пришел к выводу, что в силу существующих технологических условий его нельзя было закончить вовремя (специалисты полагали, что на эту работу уйдет один-два года). Что касается химического и бактериологического оружия, то масштабное производство коснулось только некоторых его видов: в апреле 1942 года появился новый нервно-паралитический газ табун, а к концу войны – еще более смертоносные зарин и зоман. Газ планировалось использовать против Ленинграда, который все не сдавался, а затем, в 1943 году, в секторе группы армий «Центр» для поддержки южного наступления, после чего Гитлер намеревался завершить сооружение «Восточной стены». Однако в этот момент объявился перебежчик – капитан Красной армии немецкого происхождения, который сообщил, что в СССР ведутся разработки бактериологического оружия, в частности с бациллами тифа, чумы и сибирской язвы. По каким-то неясным причинам Гитлер решил, что немцам следует бросить все силы на поиск защитных средств от этого оружия. Были и другие признаки, позволявшие предположить, что Сталин использует бактериологическое оружие, если немцы перейдут Волгу. В Сталинграде русским солдатам делали прививки против чумы, однако, как известно, немецкой армии так и не удалось перейти рубеж, намеченный Сталиным.

Германия сосредоточилась на разработке химического оружия. В конце января 1943 года Люфтваффе заявило о своей готовности использовать его, а 9 февраля штаб армии подтвердил приказ фюрера: ввести в действие необходимые средства и обеспечить их транспортировку в указанные районы. 20 февраля газовой войне было присвоено кодовое название «Хрустальная ваза» и назначен срок ее начала – 1 апреля. Однако из данных разведки следовало, что противники Германии располагают мощным арсеналом бактериологического оружия. Гитлер подтвердил свой запрет на его разработку, вопреки мнению Кейтеля и своего научного советника Шумана. Геринг и Гиммлер также подталкивали фюрера в этом направлении, и Гиммлер приказал провести опыты с применением химического и бактериологического оружия в концлагерях.

Рационального объяснения отказа фюрера от использования оружия «Б» не существует. У Англии, США и Советского Союза такое оружие было, и, если бы Гитлер проявил соответствующую инициативу, они его использовали бы. Согласно одной из гипотез, он слишком любил животных и вообще природу – гораздо больше, чем род человеческий, – но эта гипотеза не кажется убедительной: от газа животные пострадали бы не меньше. Начинать газовую войну ему мешало опасение, что противники ответят тем же, плюс бросят против него бактериологическое оружие, защитой против которого он не располагал. Он использовал газ, но лишь против тех, кто не мог ничем ответить – против евреев. С этой целью полным ходом шло сооружение новых концлагерей, в том числе Освенцима, имя которого навсегда останется в человеческой памяти символом самых чудовищных преступлений против человечества; все это время, зимой 1941/1942 года и весной 1942 года, Гитлер обрушивал на евреев гневные тирады. 27 марта Геббельс написал в дневнике, что их ждет варварское наказание, которое они вполне заслужили. В этом вопросе, как и во многих других, Гитлер категорично высказывался за радикальное решение. Война, говорил он, открывает возможности, немыслимые в мирное время.

Он отчетливо чувствовал, что время не ждет. Его поиск «чудодейственных способов» порой приобретал оттенок гротеска. В армии не хватает оружия и боеприпасов – солдаты должны компенсировать эту нехватку личным мужеством и самопожертвованием. США не скупились на расходы, лишь сохранить как можно больше человеческих жизней, но Третий рейх, понимая, что для достижения утопических целей ему не хватает ресурсов, не задумываясь приносил в жертву жизнь своих граждан и граждан других стран.

«Протоколы» Шпеера о совещаниях у Гитлера, представляющие собой конспект выступлений их участников, свидетельствуют о том, что в области производства вооружений и военной экономики слово Гитлера оставалось решающим. Впрочем, довольно часто, особенно после 1943 года, когда у него начались продолжительные периоды депрессии, случалось так, что едва заметный жест или одно слово, брошенное Гитлером, толковались как «директива» или «приказ». Это подтверждается изучением функционирования гитлеровской администрации в годы Второй мировой войны. Менялись структуры, но фюрер неизменно занимал центральное положение, и его мнение оказывалось решающим как в глобальных вопросах, так и в мелочах. Так продолжалось до последних дней существования режима.

Вначале существовал совет министров по вопросам обороны, созданный в апреле 1933 года и реорганизованный 4 сентября 1938 года. Его возглавлял Гитлер, заместителем был Геринг. В совет входили командующие трех родов войск и традиционные руководители отделов. Экономикой заправлял Функ, административными делами – Фрик.

В начале войны был создан новый совет министров по вопросам обороны под руководством Геринга, однако текущие дела рассматривал шеф рейхсканцелярии Ламмерс. Поскольку в эту структуру не входили ни Риббентроп, ни Геббельс, его нельзя называть «военным кабинетом». Принятие новых законодательных актов требовало одобрения Гитлера, но обычно чисто формального. Если возникали разногласия, их разрешал фюрер. Совет довольно быстро утратил всякий авторитет. На местах решением гражданских дел занимались комиссары обороны рейха (гауляйтеры), назначаемые параллельно с военными губернаторами, что свидетельствует о тенденции усиления партийного влияния. «Как показывает опыт, – делился Геббельс, – трудные вопросы в конце концов могут решить только настоящие национал-социалисты. Те, кто к ним не относится, испытывают слишком много внутренних колебаний».

Территориальная экспансия и включение новых областей (гау) вызвали новые структурные преобразования и появление новых «вице-королей» (так Гитлер именовал новых восточных «сеньоров»). Они пользовались почти полной автономией от центральной власти и имели прямой доступ к Гитлеру. Дискуссии о реформе рейха были прекращены по инициативе Гитлера, который не желал ничего предпринимать до победы.

Результатом стало усиление обособленности регионов и децентрализация в пользу «мелких гитлеров»; множились столкновения между государственными органами и НСДАП, между центральной администрацией и специализированными организациями. Наглядным примером могут служить министерство по делам Востока Розенберга и комиссары рейха Эрих Кох и Генрих Лозе. Ничего не стоило запутаться в этом «административном, экономическом и политическом лабиринте», образовавшемся в первый год войны на оккупированных восточных территориях. Гитлер относился ко всему этому одобрительно, полагаясь не столько на разумно выстроенную систему управления, сколько на «национал-социалистический инстинкт».

Начиная с 1941 года доступ к Гитлеру все больше зависел от воли шефов рейхсканцелярии и партийной канцелярии – Ламмерса и Бормана. Кое-кто даже говорил о «канцелярском правлении». Однако Гиммлер, Геббельс, Шпеер и государственный секретарь Баке по-прежнему имели право свободного общения с фюрером. Дневник Геббельса и «протоколы» Шпеера показывают, что правила игры диктовал Гитлер; стоило ему заметить, что им пытаются манипулировать, как он впадал в ярость. Он постоянно требовал, чтобы ему предлагали альтернативные решения, и нередко выбирал наименее ожидаемое из всех. Дарре объяснял его невероятное влияние на соратников тем, что никогда и никому – ни Герингу, ни Гиммлеру, ни Геббельсу – не удавалось навязать ему свою волю. «Все эти люди в каком-то смысле были частями Гитлера. В этом заключалась их личная слабость и бессилие противостоять ему». Эта цитата позволяет нам судить о сложности натуры Гитлера. Все его соратники воплощали каждый какую-либо одну черту его характера. Впрочем, сам Гитлер не раз подчеркивал, что он «уникален».

«Комитет трех» (Кейтель, Ламмерс, Борман) – Геринг именовал их «три волхва» – и «канцелярское правление», заменившее совет обороны, приняли целый ряд решений для упрощения и координации правительственной деятельности. Однако трудности мировой войны и особенно автократический, лунатический и персонализированный стиль руководства фюрера обрекли эти попытки на неудачу.

В немалой мере ей способствовали интриги Геббельса и Шпеера. Их роль усилилась после поражения под Сталинградом и официального провозглашения тотальной войны в начале 1943 года. Напрасно Ламмерс пытался противостоять радикализму этой пары, усиливавшей радикализм самого Гитлера. Усиление интенсивности бомбардировок союзными войсками и неспособность Люфтваффе обезопасить немецкое небо вызвали опалу Геринга и утрату им своего влияния. Сформировался своего рода «комитет общественного спасения», в который вошли Геббельс, Шпеер, Функ и Лей, дружно решившие, что корень зла – в переживаемом Герингом «кризисе» и что маршал впал в летаргию. Эта четверка была убеждена, что главная проблема заключалась в отсутствии настоящего управления внутренними делами и что они могли бы способствовать ее решению, однако у них не было никакой надежды, что фюрер в ближайшее время одобрит подобную инициативу. Геббельс проявлял полную готовность заняться внутренними проблемами – при условии получения соответствующих полномочий. Но, несмотря ни на что, он продолжал верить в то, что Гитлер – «главный фактор нашей веры в победу. Пока он будет во главе рейха, нашей нации не грозит никакое длительное несчастье».

После падения Муссолини в июле 1943 года – к этой теме мы еще вернемся – произошли некоторые важные изменения. Перед лицом растущей угрозы внутренней безопасности 20 августа Гиммлер был назначен министром внутренних дел вместо Фрика, отправленного протектором рейха в Богемию-Моравию. Усилилась тенденция к укреплению роли партии и «самоуправлению» отдельных земель. Одной из причин этого явилась необходимость срочно решать проблемы, вызванные участившимися бомбардировками, и организовать эвакуацию из городов женщин и детей. Последнее изменение было внесено после покушения на Гитлера, имевшего место 20 июля 1944 года. Геббельс был назначен ответственным за ведение тотальной войны и получил соответствующие полномочия. Однако, несмотря на рост власти министра пропаганды, Гитлер до самой смерти продолжал держать в руках нити управления и лично принимал важные политические и военные решения.

Ведение войны

Все это время повсеместно бушевала война. Военное положение рейха необратимо ухудшалось. 7 февраля 1943 года прошло совещание гауляйтеров в Познани, после чего Гитлер собрал их в своей штаб-квартире для обсуждения сложившейся ситуации и обрушил на них двухчасовую речь. По мнению фюрера, целью любой военной кампании было поставить противнику «шах и мат». Достичь этого можно двумя способами: уничтожив его живую силу или лишив его ресурсов; немецкая стратегия заключалась в сочетании обоих способов. В течение лета 1941 года основное внимание уделялось уничтожению вражеских армий и оружия; в 1942 году была поставлена цель отрезать его от экономических и продовольственных баз. Иначе говоря, вражеский потенциал должен был быть ликвидирован прошлым летом. Действительно, были достигнуты впечатляющие успехи, но они оказались недостаточны, потому что никто точно не знал, как много народу проживает на востоке; оставалось неизвестным даже точное число жителей Советского Союза, как и число солдат, которых Сталин мог мобилизовать на войну. Германии пришлось столкнуться со множеством неприятных сюрпризов и непредвиденных трудностей. Прошлым летом она пыталась завладеть Сталинградом, но это была лишь промежуточная цель, так как главным было пробиться в районы, богатые хлебом, углем и нефтью. К сожалению, несколько дивизий СС вынуждены были остаться на Западе, которому угрожало англо-американское вторжение (ожидаемое скорее в Тулоне, нежели в Северной Африке). Если бы оно произошло в Марокко или Алжире, это было бы вопиющей глупостью – вторжение на неоккупированную часть Франции сулило Германии гораздо больше опасностей.

В конце марта 1945 года, примерно за месяц до самоубийства, Гитлер все еще вспоминал свои соображения по поводу положения на фронте, обвиняя в неудачах генералов. Так, ответственность за катастрофу зимы 1941/1942 года он возлагал не на фон Браухича, а на Гудериана, в феврале 1945-го снова впавшего в немилость. Именно он, отступая, разрушил линию фронта. Вспоминал он и тогдашнюю свою беседу с генералом Кюхлером: тот предлагал, если потребуется, отвести войска к границам рейха, бросив все тяжелое оборудование. «Если бы мы так сделали, война, скорее всего, закончилась бы зимой 1941/1942 года».

Этот пример в очередной раз доказывает, что Гитлер понимал свою роль в продолжении войны, как понимал он и то, что его стратегия провалилась еще зимой 1941/1942 года, так что исправить положение на следующий год было уже невозможно. Упорно не желая оставлять захваченные позиции, Гитлер помешал беспорядочному бегству войск, но все его усилия, направленные на то, чтобы вернуть инициативу, оказались призрачными.

На 1942 год фюрер планировал захват «Кавказа, Ленинграда и Москвы. По достижении этих целей было решено остановить кампанию и вернуться на зимние позиции. Разумеется, следовало построить мощный оборонительный рубеж». Он был убежден, что повторения прошлой зимы не будет, даже если война растянется на сто лет. Советские методы ведения войны и грубая энергия Сталина производили на него впечатление. Именно Сталин спас положение на русском фронте. «Мы должны использовать похожие методы».

8 марта 1942 года генерал фон Манштейн во главе 11-й армии начал первое наступление на Крым. 15 мая он захватил в плен 170 тыс. человек. Второе наступление (операция «Фридерикус») планировалось на 18 мая, но Красная армия, теперь регулярно получавшая разведывательные данные от британских коллег, опередила немецкую и двинулась на Харьков. Генерал фон Бок пытался остановить наступление, но фюрер приказал контратаковать, и этот шаг оказался успешным. 22 мая группа армий под командованием генерала Клейста, установив связь с 6-й армией, захлопнула ловушку, захватив в плен еще 239 тыс. человек. Победа под Харьковом позволила Гитлеру вновь завладеть Донецким бассейном – той базой, на основе которой он намеревался достичь главных целей «второй кампании» и завладеть Кавказом. Однако вскоре темп был потерян, число пленных постоянно уменьшалось, из чего был сделан ошибочный вывод о том, что силы противника на исходе.

Даже если война на востоке оставалась главной заботой фюрера, он не мог полностью забывать и о средиземноморском театре военных действий. 29 и 30 апреля в замке Клессхайм, неподалеку от Зальцбурга, он встретился с дуче. Настроен фюрер был оптимистично: война завершится полной и окончательной победой, ни о каком мирном компромиссе не может быть и речи. Очевидно, это был намек на Италию, вызывавшую у фюрера все большее недоверие. Обсуждалось также отношение участников тройственного пакта к Индии и арабским странам, находящимся под английской опекой. Следовало успокоить японцев, опасавшихся возможного сближения Оси с Великобританией и выдвинувших несколько предложений по этому поводу. Но Гитлер не желал высказываться по этому вопросу до тех пор, пока немцы не захватят Кавказ и не прояснится позиция Турции. Дуче и фюрер пришли к согласию, что в настоящее время Ось не заинтересована в нападении Японии на СССР. Ей следовало сосредоточить свои усилия против англосаксов. Гитлер придерживался этого мнения до февраля 1943 года, когда стал настойчиво требовать от своего дальневосточного партнера выступления против СССР. В том, что касается Средиземноморья, то итальянцы настаивали на захвате Мальты, однако Гитлер проявлял сдержанность, ссылаясь не необходимость тщательной подготовки подобной операции. Несмотря на давление генерала Редера, он стоял на своем, пока в августе 1942 года от этого плана окончательно не отказались.

Вернувшись из Финляндии, куда он ездил поздравлять маршала Маннергейма с 75-летием, Гитлер узнал, что Гейдрих, 27 мая ставший жертвой покушения (в него бросили бомбу, начиненную смертоносными бациллами), скончался от ран. Ответ немцев был ужасен: в чехословацкой деревне Лидице, а также в Праге и Брно пролились реки крови. Геббельс приказал арестовать в Берлине 500 евреев; многие из них были казнены в тот же день.

21 июня 1942 года вечером Гитлер выехал в Берлин. По дороге ему сообщили о победе Роммеля под Тобруком; ему тотчас же было присвоено звание фельдмаршала. Роммель намеревался дойти до Нила. 28 июня началась операция на Кавказе, и в тот же день Гитлер узнал, что в Египте удалось взять в кольцо вражеские силы в Марса-Матруке. Воображение уже рисовало ему, как его войска входят в Александрию; он решил, что осенью можно будет склонить Англию к миру – надо только завершить кавказскую операцию.

Его оптимизм зиждился на данных службы разведки восточной армии; вместе с ним его разделяли начальники отдела планирования ОКГ и штаба армии. Воодушевленный, фюрер приказал разбить наступление на два потока: один на Волгу, второй – на Кавказ. Напрасно Гальдер убеждал его не распылять силы. Когда оба наступления захлебнулись, Гитлер уволил фон Бока. На лето он устроил свою штаб-квартиру в Виннице, на Украине. Было очень влажно, днем стояла почти тропическая жара, а ночи были холодные. Всем пришлось принимать препараты против малярии, и Гитлер жестоко страдал головными болями. Личный врач доктор Морелль лечил его пиявками.

В этом нездоровом месте он узнал о попытке высадки в Дьеппе англо-канадских войск с участием нескольких американских рейнджеров и двух десятков французских солдат. Операция носила имя «Юбилей» и по сути представляла собой репетицию высадки в Северной Европе. Союзники понесли тяжелые потери: более тысячи человек убитыми, две тысячи захваченными в плен, не считая машин и боевой техники (только канадцы оставили на поле боя 907 убитых бойцов; 1874 человека попали в плен). Немцы потеряли 345 человек убитыми, четверых – пленными, а также 25 бомбардировщиков и 23 истребителя. Вначале Гитлер иронизировал над этой операцией, говоря, что британцы впервые оказали ему любезность пересечь Ла-Манш и оставить образцы своего вооружения, однако впоследствии ему пришлось признать, что англичане в ходе операции кое-чему научились, так что фюреру имело смысл опасаться повторения попытки другими средствами и в другом месте.

К концу августа стало ясно, что силы Красной армии далеки от истощения, тогда как немецкое наступление остановилось. Главная проблема заключалась в том, что у рейха закончились резервы и от солдат в частях требовали невозможного. Как это бывало уже не раз, проявилось чудовищное расхождение между средствами и целями. Напряжение возросло до такой степени, что в сентябре разразился кризис между Гитлером и генералами. Как и в декабре 1941 года, он обвинил тех, кто стал ему неугоден, отстранил своего начальника штаба Гальдера и командующего группой армий на Кавказе генерала Листа, чьи обязанности до ноября выполнял сам, вызвав недоумение высшего командования вермахта.

Фюрер также рассорился с Йодлем, вставшим на сторону Листа, и объявил, что отныне будет принимать пищу в одиночестве. Борману он приказал доставить стенографистов, чтобы вели записи во время военных совещаний, – ему нужны письменные доказательства того, о чем он говорит. Дело было в том, что Йодль с помощью военного историографа генерала Вальтера Шерффа составил докладную записку, в которой указывал, что Гальдер строго следовал указаниям фюрера. Тот решил, что надо избавиться от Йодля и заменить его генералом Паулюсом, что он намеревался сделать сразу после взятия Сталинграда. Впрочем, Йодль сам просил отправить его на фронт. «Это мне решать, когда и куда вам отправляться», – ответил на его просьбу фюрер. Довольно долгое время Гитлер с ним не здоровался и не протягивал ему руки. Впоследствии Йодль вспоминал о своей жизни в штаб-квартире фюрера как о пытке; на Нюрнбергском процессе он рассказывал, что там царила атмосфера, напоминавшая одновременно монастырь и концлагерь. Его отношения с шефом больше никогда не были такими сердечными, как в прошлом. Тем не менее в январе 1943 года Гитлер наградил Йодля золотым крестом НСДАП – очевидно, чтобы показать, что «Винницкий кризис» миновал. Это была единственная полученная Йодлем награда, которая подвигла его 1 января 1944 года подать заявление о вступлении в партию, однако без надежды на успех, поскольку боевой офицер не имел права принадлежать к партии.

24 сентября на место Гальдера был назначен Курт Цайцлер, 47-летний офицер, за которым Гитлер специально посылал в Париж своего адъютанта Шмундта и которому немедленно присвоил звание пехотного генерала. Ему поручили отвечать за ведение восточной кампании, тогда как штаб занялся остальными операциями, – все это засвидетельствовано в стенографических отчетах военных совещаний. Эти протоколы, служащие ценным источником сведений о Гитлере, подтверждают то, что нам известно из записей Шпеера: это был человек с явной технической жилкой, наделенный отличной памятью и проявлявший не всегда уместную склонность вдаваться в самые мелкие детали. В тот же самый период он назначил Шмундта начальником кадрового отдела вермахта, чтобы быть уверенным, что ни одно важное назначение не состоится помимо его воли.

Уделяя повышенное внимание положению на восточном фронте, Гитлер не мог не понимать, что дело идет к открытию второго фронта. 29 сентября он посвятил этому вопросу свое выступление на узком совещании в канцелярии. О месте возможной высадки можно было только догадываться. Адмирал Канарис, шеф абвера, склонялся к окрестностям Шербура; средиземноморский флот – к Мальте или Сицилии, либо Триполи или Бенгази, что могло поставить под угрозу германо-итальянские войска. Таким образом, обманные действия союзников удались как нельзя лучше. К высадке в окрестностях Касабланки, Орана и Алжира, состоявшейся 8 ноября 1942 года, никто не был готов. Операция «Факел» (первоначальное название «Гимнаст») должна была стать первым актом союзнического наступления, жестким ударом в «мягкий живот» Оси, по выражению Черчилля. Сталин предпочел бы открытие второго фронта в Европе, чтобы снизить чудовищное немецкое давление, но одна только угроза подобного выступления заставляла Гитлера держать на Западе отборные войска и даже выслать им осенью 1942 года подкрепления. Кроме того, ему приходилось держать там сотни бомбардировщиков и транспортных самолетов, которые весьма пригодились бы под Сталинградом или в Тунисе. 11 ноября Роммель был выбит с египетских позиций в Эль-Аламейне в результате британской наступательной операции под командованием генерала Монтгомери.

Помимо всего прочего, высадка союзников в Северной Африке обострила ситуацию с Францией. События, приведшие к «повороту» адмирала Дарлана и «потере» французских колоний в Северной Африке, были детально изучены французскими историками, поэтому мы ограничимся здесь реакцией на них с немецкой стороны. Гитлер узнал о высадке в поезде между Берлином и Мюнхеном; в Бамберге к нему присоединился Риббентроп. Вместо того чтобы пересмотреть политику по отношению к Франции, министр иностранных дел, явно потрясенный случившимся, предложил Гитлеру связаться со Сталиным при посредничестве советского посла в Стокгольме Александры Коллонтай; с учетом сложившихся обстоятельств придется, очевидно, оставить большую часть захваченных на востоке территорий. Это было последнее, на что Гитлер был способен согласиться, – он сухо ответил, что намеревался обсудить положение в Африке и Франции, но не более того.

Франко-немецкие отношения на протяжении этого года заметно испортились, и тому были три причины. Во-первых, в обмен на возвращение 50 тыс. военнопленных Германия потребовала вербовки на работу 150 тыс. человек гражданского населения. В действительности инициативы «полномочного» генерала по набору рабочей силы Фрица Заукеля до конца 1942 года позволили вывезти в Германию 240 тыс. французских рабочих. Во-вторых, 7 июня 1942 года был принят указ об обязательном ношении желтой звезды для евреев, а 16 июля состоялась первая облава на евреев нефранцузского происхождения; в течение лета и осени они были депортированы, причем число жертв достигло 12 тыс. человек. Наконец, по приказам от 19 и 25 августа 1942 года был принят указ об обязательной военной службе для молодых мужчин из Эльзаса и Лотарингии. Все это не могло не омрачить отношения между обеими странами.

8 ноября, пока в Виши заседал совет министров, бурно обсуждавший положение в Северной Африке, Гитлер выступал перед партийными ветеранами в Мюнхене на памятной встрече в честь путча 1923 года. У его адъютанта Белова сложилось впечатление, что он растерян, но не желает этого показывать. Геббельс, напротив, нашел фюрера в прекрасной форме, как и его речь, судя по всему написанную за несколько недель до того. Впрочем, ему не требовалось особой подготовки, поскольку он повторял примерно то же, о чем твердил всегда. Сравнивал нынешнюю войну с борьбой за власть, которую ему пришлось вести в прошлом. Как и прежде, от категорически отверг возможность компромисса и заявил, что не намерен выступать с предложениями о мире: «Сейчас не время говорить о мире, сейчас время воевать». Он всегда страдал одним недостатком – или это было достоинство? – настоять, чтобы последнее слово осталось за ним. Если в прошлом Германия сложила оружие без четверти двенадцать, то он остановится не раньше, чем часы покажут «пять минут первого». Затем он обрушил поток инсинуаций на Сталина, Черчилля, Рузвельта и «надушенного мальчишку» Идена.

Между тем он через Абеца дал знать в Виши, что если французы готовы объявить войну англичанам и американцам, то он пойдет с ними «против всех бурь и ветров». Как отмечал Геббельс, фюрер оказывал им «огромное доверие. Французы, очевидно, попытаются внести в это предложение больше содержания и придать ему более широкую основу. Если с ними получится договориться, что пока сомнительно, это даст нам в руки бесценный пропагандистский козырь. Мы тогда сможем нарисовать весьма привлекательную картину будущей Европы; хартия нового европейского строительства, безусловно, затмит Атлантическую хартию Рузвельта и Черчилля. На мой взгляд, эта перспектива слишком заманчива, чтобы иметь шансы на осуществление». Все, даже Гиммлер, Риббентроп и Кейтель, соглашались с тем, что подобное строительство будет «красивым и приятным». Тем не менее фюрер, как и его министр пропаганды, оставался «крайне подозрительным и скептичным и не желал раньше времени связывать себе руки договором с Францией, пока он не получит всестороннего и искреннего одобрения итальянцев». Французское правительство продолжало дискутировать, и фюрер решил «немного смягчить свои требования. Он не настаивает на формальном объявлении войны, которое даст англичанам и американцам право бомбить Францию. Но если французы откажутся, он намеревается в самые короткие сроки захватить оставшуюся французскую территорию».

Поздно вечером состоялись трехсторонние переговоры между Мюнхеном, Виши и Римом. К часу ночи стало известно, что Алжир уже ведет переговоры о перемирии. Главный вопрос, волновавший всех, звучал так: где генерал Жиро, бежавший из концлагеря для пленных офицеров? В Берлине и Мюнхене знали, что Вейган в Виши ведет переговоры с Петеном, но местонахождение Жиро оставалось неизвестным, даже Абецу. «В Виши, – отмечал Геббельс, – царит смятение. В этот решающий час во Франции не нашлось государственного деятеля нужного масштаба, который знал бы, чего он хочет». Наконец, пришло сообщение, что Дарлан захвачен американцами.

«Вопрос еще и в том, будет ли он считаться военнопленным, поскольку официально США и Франция не находятся в состоянии войны. Если удастся договориться с французами, может быть, будет возможно уменьшить негативные военные последствия американского демарша. Но психологический успех американцев налицо. К тому же англичане начинают осознавать истинный масштаб сил Роммеля. До сих пор они их серьезно переоценивали. Как только они узнают, какими небольшими силами он в действительности располагает, его положение станет еще труднее».

Продолжая невеселый обзор ситуации, он затронул тему Сталинграда, на который готовилось наступление силами нескольких инженерных батальонов: «Было бы неплохо бросить Сталинград как противовес на чашу психологических решений. Мы должны любой ценой одержать зрелищную победу на любом театре военных действий и восстановить свою пошатнувшуюся репутацию». Таким образом, все зависело от визита Лаваля в Мюнхен; в противном случае оставался последний козырь – полная оккупация Франции.

Но картина ухудшалась час от часу. Выяснилось, что французы «почти не оказывали сопротивления в Северной Африке. Складывается впечатление, что они играют комедию, пытаясь спасти внешние приличия. Французы требуют от нас гарантий, не понимая, что гарантий должны требовать от них мы». Затем пришла весть, что Жиро в Алжире и «по приказу генерала Эйзенхауэра собирает в Северной Африке национальную французскую армию. Это означает коренной перелом в ситуации. Мы не верим, что Дарлана захватили в плен в честном бою». Он сам отправился в Алжир и сдался в плен американцам, лишь бы «не принимать решений. Все эти французские военные и государственные деятели ведут чрезвычайно легкомысленную и коварную игру». Арест Дарлана выглядел в глазах немцев «заранее отрепетированным фарсом». Поэтому переговоры с Лавалем проходили «под давлением фактора времени» и событий. Надежда прийти к соглашению таяла с каждым часом и в конце концов испарилась окончательно.

Фюрер, между тем успевший встретиться с Чано, принимал президента французского совета в его присутствии, а также в присутствии Риббентропа. Лаваль явно старался выиграть время и рассуждал о поэтапной эволюции. Но немцам было ясно, что «о конструктивном сотрудничестве с французами больше не может идти и речи. У нас нет больше времени. Фюрер решил, что мы займем не оккупированную пока часть Франции, а итальянцы – Корсику. А тот, кто сегодня захватит ту или иную территорию, просто так не отдаст ее после войны». Переговоры завершились составлением письма для вручения Петену, в котором Гитлер объяснял «необходимость своих действий». Геббельс отмечал, что нерешительность итальянцев, возможно, помешала немцам совершить серьезную ошибку: «Лавалю на самом деле нечего было предложить.

Если хочешь вступить в брак, необходимо иметь приданое. С пустыми руками замуж не берут – во всяком случае, в политике и на войне». По сравнению с недавним прошлым ситуация изменилась: «Мы снова берем инициативу в свои руки. Ошеломление первого часа прошло».

Вину за раскол германо-французского альянса возложили на Дарлана, однако немцы продолжали не доверять французам, особенно Петену: «Они сменят лагерь, все как один, едва подвернется удобный случай. Выжидание – вот главный урок французской политики с момента поражения. Нельзя не отметить, что Франция добилась на этом пути некоторых успехов». Операция «Факел» для многих французов зажгла огонек надежды, а возможно, знаменовала собой коренной поворот в войне, пусть даже за него пришлось заплатить дорогую цену – 11 ноября 1942 года, в годовщину перемирия 1918 года, была предпринята операция «Антон», завершившаяся оккупацией всей страны и последующим затоплением флота в Тулоне.

Вскоре коренной поворот в войне – особенно психологический – проявился со всей отчетливостью. В чисто военном отношении Германия проиграла в тот день, когда решила напасть на Советский Союз. Для Гитлера и Сталина битва за Сталинград – столицу Волжского региона – была делом политического престижа. Но если у Сталина имелась разработанная стратегия и были средства для ее осуществления, то у Гитлера не было ни того ни другого; впрочем, выбора у него тоже не было. К тому же, выступая 30 сентября во Дворце спорта, а 8 ноября в Лёвенбрау, он поклялся вырвать город у врага.

Советское контрнаступление началось 19 ноября с широкого захода на окружение. 21-го на значительном участке был прорван фронт 3-й румынской армии, союзной немцам. 27-го в кольцо попала 6-я армия рейха; над войсками на Кавказе нависла угроза вытеснения к Ростову. О начале наступления Гитлер узнал в Бергхофе, куда удалился на несколько дней. Он немедленно отдал приказ бросить в дело бронетанковый корпус генерала Гейма – в брешь, образовавшуюся в тылах румынской армии, которая мужественно сражалась, теряя почти всех генералов и других командиров, но была почти полностью уничтожена. Группу армий Гейма, находившуюся в стадии формирования, постигла та же судьба; генерал был смещен и приговорен к смертной казни, которой избежал чудом. Для поддержки группы армий «Юг» Гитлер приказал сформировать группу армий «Дон» под командованием фельдмаршала фон Манштейна. По мнению генерала Йешоннека, прибывшего из штаба Люфтваффе в Восточной Пруссии, можно было попробовать снабжать 6-ю армию генерала Паулюса воздушным путем; 22 ноября вечером Геринг одобрил это решение. Гитлер полагал, что операция займет всего несколько дней и Паулюс с Манштейном быстро соединятся. На следующей день он сел в поезд и поехал в свою штаб-квартиру. Поездка тянулась 20 часов; каждые два часа фюрер приказывал остановить поезд и звонил Цейцлеру. Тот передал просьбу Паулюса разрешить ему попытаться вырваться из окружения. Гитлер отказал и продолжал стоять на своем, даже когда 8-я итальянская армия была полностью разбита. Единственное разрешение отступить он дал кавказским войскам. «Он продолжал, – комментирует Геббельс, – проводить ту же линию, что и прошлой зимой, иначе говоря, не уступать ни пяди», разве что его принудят к этому силой. «Большевики в подобных военных ситуациях действовали точно так же и достигали бесспорных успехов. Мы не сможем одолеть большевиков, если только не начнем использовать одинаковые или схожие методы».

Но «черная серия» еще не закончилась. 28 ноября в штаб-квартиру без предупреждения явился Роммель, заявивший, что удерживать Африку невозможно. Гитлер принял его весьма холодно, сурово отчитал и отправил в Рим, вместе с Герингом, чтобы обсудить с Муссолини возможности избежать разгрома в Тунисе. Моральный дух дуче, страдавшего язвой желудка, упал ниже всяких пределов. Он предложил срочно отыскать способ закончить русскую кампанию. Ту же «гипотезу» выдвинул перед фюрером Чано, прибывший в «Волчье логово» чуть позже, 18 декабря. Гитлер отказался, приведя ряд аргументов. Во-первых, Германия не может согласиться на линию раздела, по которой от Советского Союза отойдут только Прибалтика и Польша. Во-вторых, не представляется возможным отыскать линию, которая удовлетворила бы потребности и Советского Союза, и Оси в угле, железе и хлебе. В-третьих, даже если бы удалось прийти к политическому урегулированию конфликта с большевиками, воевать на Западе, пока существует Советская армия, слишком опасно. В-четвертых, стоит американцам и англичанам только заподозрить, что немцы и русские вступили в переговоры, как они, несмотря на огромный риск, немедленно начнут операции в странах Оси – из текста беседы с Чано не понятно, о каких именно операциях думал Гитлер. Скорее всего, его мысли занимали воздушные атаки и бомбардировки немецких городов, и так уже начинавших ощущать на себе их ужас, тем более что благодаря развитию техники союзная авиация все чаще предпринимала ночные вылеты.

Чано и Гитлер затронули также французскую проблему. В глазах итальянца, выступавшего от имени Муссолини, Лаваль намного меньше представлял «настоящую Францию», нежели правительство Дарлана в Алжире; кроме того, не следовало придавать слишком большого значения разногласиям между де Голлем и адмиралом. С этим Гитлер был согласен; по его мнению, 10 % французов чувствовали враждебность к Оси; от 5 до 10 % были настроены на сотрудничество, а остальные выжидали. Но с учетом положения в Северной Африке было необходимо сохранять видимость французского правительства. Поскольку алжирский режим призывал французов к борьбе – в отличие от действовавшего во Франции – и поскольку французы совсем не стремились умирать, можно было надеяться, что они обратят свой выбор на победителя Вердена Петена.

На следующий день, 19 декабря 1942 года, Гитлер принял по его просьбе Лаваля в присутствии Геринга, Риббентропа, Абеца и Чано. Напрасно президент совета пытался выбить снижение оккупационных расходов или умерить аппетиты Заукеля в области отправки в Германию рабочей силы. Впрочем, этот визит послужил своего рода интермедией в переговорах Гитлера с Чано, которые продолжались еще два дня. Фюрер делал все ради консолидации альянса с Италией, понимая его растущую шаткость.

В последние дни года фюрер сделал попытку разработать операцию по восстановлению связи с 6-й армией под Сталинградом, ожидая, когда улучшится погода. Но попытка провалилась. Советская армия получала от британской разведки точные данные о передвижении немецких войск. Новогоднюю ночь Гитлер провел наедине с Мартином Борманом в бункере, где они просидели до четырех часов утра. Это грустное новогодие не сулило ничего хорошего. 1943 год стал для нацистского режима самым суровым со дня его прихода к власти.

Глава пятнадцатая

Тотальная война и крах

В одной из своих прекрасных баллад немецкий поэт Генрих Гейне (1797–1856), еврей, бежавший в Париж, один из первых сторонников франко-немецкой дружбы, описывает судьбу последнего вавилонского царя Вальтазара: едва он произнес несколько кощунственных слов в адрес Иеговы, как на стене появились таинственные огненные знаки, предвещавшие его близкий конец.

Для Гитлера дурные знаки начали множиться с осени 1942 года. Операция на Кавказе с треском провалилась; мало того, он полным ходом приближался к тому, что Геббельс назвал «величайшей трагедией в немецкой военной истории». Историк Анри Мишель пишет, что «начиная с 1943 года в войне исчезли альтернативы»; она со все большей очевидностью катилась к поражению Германии и ее союзников.

8 января генерал Рокоссовский, советский командующий Донским фронтом, отправил генералу Паулюсу предложение капитулировать в ближайшие сутки, обещая сохранить ему жизнь, имущество, военную форму и знаки отличия. Паулюс обратился к Гитлеру с просьбой позволить ему самостоятельно решить этот вопрос, но получил отказ и приказание продолжать борьбу. 10 января под командованием маршала Воронова начался последний штурм уже совершенно разрушенного города, в котором как в ловушке сидело 250 тыс. немецких солдат – большая часть 6-й армии, часть 4-й бронетанковой армии, две румынских дивизии, хорватский полк, три туркменских батальона и несколько вспомогательных соединений. 25-го они были разрезаны надвое и заключены в два «кармана». 31-го Паулюс, накануне получивший звание фельдмаршала, сдался вместе с южным «карманом»; северный последовал его примеру двумя днями позже. 100 тыс. солдат погибли, 42 тыс. получили ранения, всего несколько специалистов спасли с воздуха, 90 тыс. попали в плен. Выжило всего несколько тысяч.

18 января фюрер вызвал по телефону Геббельса с докладом о подготовке к празднованию 30 января десятой годовщины прихода к власти и для обсуждения планов «тотальной войны». 22-го министр пропаганды снова был у фюрера и нашел того в подавленном состоянии, а атмосферу в штаб-квартире – крайне напряженной. Ответственность за неминуемый крах под Сталинградом Гитлер возлагал на союзников – это из-за них советским войскам удалось пробить брешь в немецкой линии фронта сразу в нескольких местах. Геббельс почувствовал, что пробил его час: «К чему ломать голову над тем, кто виноват?» По его мнению, следовало сделать выводы из происшедшего. Фюрер «склоняется к радикальным решениям, что мне по душе. Хватит рассуждать о родине. Она не имеет права мирно существовать, пока фронт переживает трудности и борется с неслыханными опасностями. Она должна мобилизовать все свои силы. Фюрер разрешил мне делать все, что я предложил. По некоторым пунктам он зашел даже дальше меня». Впрочем, Гитлер не собирался давать слишком много полномочий своему амбициозному министру пропаганды, тем более включать его в «комитет трех», – под тем предлогом, что не хотел перегружать его административными задачами; от него требовалось сыграть роль «мотора под давлением», готового к действию. Разумеется, он мог присутствовать на всех совещаниях и знакомиться со всеми документами, которые поступали к фюреру, сортируя их. Эта мера метила во Фрика, работой которого в последнее время Гитлер был недоволен. Геббельс ликовал: «Нам предоставлена полная свобода действий. Фюрер отдал вожжи нам в руки». Взамен он пообещал еще до лета найти от одного до двух миллионов человек для отправки на фронт.

Геббельс воспользовался визитом, чтобы посетить также доктора Морелля, который подтвердил, что со здоровьем у него все в порядке. Напротив, Гитлер все чаще жаловался на недомогание. Ему шел пятьдесят четвертый год, и было все труднее выполнять все те задачи, что он на себя возложил. Однако, как поделился доктор с Геббельсом, это один из тех редких людей, которые в минуты самых тяжелых кризисов демонстрируют поразительную «внутреннюю силу»; хорошо бы, добавил Морелль, его генералы вели себя так же… Геббельс отмечал, что «вся жизнь фюрера поставлена на службу войны и народа». Можно ли было надеяться на такое же самопожертвование со стороны союзников? Разве не бросил их один из них в самый тяжелый момент? Нет, фюрер так не думал, хотя подозревал, что Италия готовится дезертировать. Однако пока жив Муссолини, это невозможно: он слишком умен и понимает, что трусость с его стороны будет означать конец фашизма и его партии.

Вернувшись 23 января из ставки Гитлера, Геббельс запустил пропагандистскую машину. Сталинградская трагедия должна вдохновить немцев на последнее усилие, необходимое, чтобы вырвать у врага победу. «Героическая эпопея» позволит наконец осуществить тотальную мобилизацию всего народа и обязать женщин трудиться. Его горячо поддержал Шпеер, выказавший себя «подлинным национал-социалистом», тогда как Ламмерс убедил Гитлера изменить условия привлечения женщин к труду, снизив максимальный возраст с 50 до 45 лет. Геббельсу это не понравилось – вместо «радикальных» это означало полумеры. Не оправдал его надежд и Борман, на которого министр пропаганды сделал ставку в «комитете четырех». Следуя некоторым указаниям Гитлера, тот возражал против закрытия магазинов, сотрудников которых не представлялось возможным использовать в ближайшее время. Зато шеф партийной канцелярии и Геббельс сошлись во мнениях относительно ликвидации ряда организаций, например Колониальной лиги, Лиги учителей, Лиги преподавателей, Бюро внешней политики, партийного цензурного комитета и многих других. Министр вручил Борману «десять заповедей партийного поведения во время войны». 30 января он получил «прокламацию» – 30-страничный документ, который он должен был публично зачитать от имени фюрера и в котором в первый раз упоминалось, что «после этой войны не будет победителей и побежденных, будут лишь выжившие и уничтоженные». Начальник штаба армии Цейцлер предлагал включить пассаж, в котором говорилось бы, что война на востоке ведется не против русского народа, а против большевиков – эту идею на протяжении последних недель горячо обсуждали в штабе ОКГ. Гитлер позволил вставить две фразы подобного содержания для «смягчения» смысла речи. Так что празднование десятой годовщины «революции» протекало в обстановке, больше напоминавшей, по мнению Геббельса, «времена борьбы, чем дни побед».

Последствия Сталинграда

В попытках Гитлера и его окружения превратить разгром под Сталинградом в «героическую эпопею» более всего их занимала судьба Паулюса. Действительно ли он добровольно сдался в плен советским солдатам? Почему не предпочел погибнуть смертью храбрых? «Все было бы не так страшно, если бы нам удалось выйти из этой катастрофы с чувством морального превосходства. Судьба поставила его в такие условия, в каких он должен был отказаться от оставшихся 15 или 20 лет жизни, чтобы увековечить свое имя в истории». Если Паулюс живым попал в руки большевиков, это меняло к худшему всю картину. «Если генералы начнут сдаваться в плен большевикам, это будет самым тяжелым ударом по престижу нашей армии с момента установления национал-социалистического режима».

Когда Гитлер получил подтверждение того, что Паулюс, а также генералы фон Зейдлиц и Шмидт в плену, он был вне себя. «Они просто-напросто сдались! Хотя должны были встать плечо к плечу, ощетиниться ежом и пустить себе пулю в лоб». Цейцлер также считал, что Паулюсу нет оправданий: «Когда сдают нервы, надо приставить пистолет к виску». И далее: «Этот человек обязан был себя убить по примеру полководцев прошлого, которые бросались на меч, если понимали, что битва проиграна. Даже Вар приказал рабу: “Убей меня!”» Он вещал, что этих офицеров уже ждут на Лубянке, где им «промоют мозги», после чего они станут призывать немецких солдат сдаваться. Он не так уж и ошибался: в июле 1943 года Зейдлиц вместе с рядом других офицеров основал Национальный комитет свободной Германии, а в сентябре – Лигу немецких офицеров, призывавшую солдат прекратить сопротивление.

«Трусость» генералов под Сталинградом только усилила давние подозрения Гитлера в адрес высшего офицерства. Он понимал, что его манера ведения войны и преступления, совершенные против поляков, русских, евреев и цыган, вызывают осуждение все большего числа немцев – при условии, что те о них знали. Кроме того, события зимы 1942/1943 года показали, что фортуна окончательно отвернулась от фюрера. Все, кто из оппортунизма последовал за ним, теперь терзались вопросом: а вдруг спасение совсем на другой стороне? Неслучайно 18 декабря 1942 года вышел циркуляр, подписанный Борманом и обращенный ко всем немецким гауляйтерам. Комментируя их доклады о негативных настроениях в обществе, он советовал вспомнить времена борьбы и вести за собой народ вопреки поднимающему голову противнику.

Действительно, за несколько месяцев до того гестапо накрыло сеть сопротивления, получившую название «Красная капелла», которая передавала информацию Советскому Союзу. Члены группы, отличавшейся большим разнообразием – сюда входили офицеры, чиновники, художники, университетская профессура, писатели и журналисты, – работали под руководством Гарро Шульце-Бойзена и Арвида Гарнака, двух выходцев их хороших немецких семей. Сеть была разрушена арестом Шульце-Бойзена 30 августа 1942 года, за которым последовали аресты еще 118 человек. 20 декабря Шульце-Бойзен был казнен вместе с 55 членами его группы. Изучая это дело, Геббельс 31 декабря писал, что невозможно понять, как «люди, выросшие в семьях, пропитанных националистическим духом, могли до такой степени заблуждаться и испытывать такую слепую ненависть к национал-социализму». Его немного утешил тот факт, что только 13 % членов группы принадлежали к рабочим, а все остальные представляли интеллигенцию. По его мнению, это служило верным доказательством того, что большинству немцев, то есть 90 % населения, подобные настроения чужды.

Как мы убедимся ниже, эта оценка была необоснованно оптимистичной. На самом деле большая часть тех, кто боролся с режимом, принадлежала к бывшим элитам. Создавались небольшие группы, строившие планы свержения хозяев Третьего рейха – этих выскочек и авантюристов, присвоивших их мечты, извратив и опошлив их. Среди них находились молодые офицеры, бывшие свидетелями бесчеловечного и преступного обращения с русским народом и с евреями. Для этих выходцев из лучших семейств служба рейху представала в ореоле самопожертвования, воспетого поэтом Стефаном Георге в 1920-е годы. Для спасения рейха необходимо было убить тирана. Это будет самооборона во имя тех, кто сам не способен на подвиг. Нашлись добровольцы, готовые взорвать себя вместе с Гитлером, поскольку простой выстрел из пистолета не казался надежным. Целая серия попыток подобного рода сорвалась по причинам материального характера, но также и потому, что Гитлера хорошо охраняли. О его передвижениях становилось известно лишь в последнюю минуту, он без конца отменял назначенные встречи, и приблизиться к нему с каждым днем становилось все труднее. Только в июле 1944 года представилась подходящая возможность – и провалилась.

Однако и за пределами этих узких кругов росло негодование в среде молодежи. Самым трагичным эпизодом этого рода стала попытка студенческого восстания в Мюнхене в феврале 1943 года, известная под именем «Белая роза». В рабочих кругах недовольство зрело уже давно, проявляясь в актах саботажа, уклонения от работы, распространении листовок и нанесении стенных надписей. Гестапо пристально следило за бывшими коммунистами и социал-демократами; многие из их ячеек были разгромлены.

Не менее строгому надзору подвергались «бывшие противники» нацистов – католическая и протестантская церкви. Партийные радикалы, в том числе Борман и Геббельс, а также ряд гауляйтеров, ловили любую возможность, чтобы обрушиться на церковных деятелей. Гитлеру, хоть и нехотя, но приходилось их осаживать, так как он понимал, что преследование священников вызовет бурю возмущения среди населения, в вермахте, среди бывшей элиты, в которой он пока нуждался, и среди женщин, – ярким примером этого стала бурная реакция на попытку гауляйтера Баварии Вагнера убрать из школ распятие. По многим высказываниям Гитлера можно понять, что церковь после войны ждала печальная участь, если раньше она сама не отомрет по причине «анахронизма». Пока же Геббельс, которому фюрер из тактических соображений запретил порывать с католицизмом, составлял списки лиц, подлежащих уничтожению. В бессилии от невозможности раз и навсегда покончить с евреями, Гитлер отождествлял с ними и христиан. Выше мы уже приводили его суждения о том, что Римскую империю погубили иудеохристиане. Христос, уверял он, вовсе не был евреем, скорее всего, он был сыном римского легионера из Галилеи, убитым евреями за то, что посмел восстать против них. Все его заветы извратил св. Павел – сам еврей. В подобном упрощенном изложении, мастерством которого фюрер искусно владел, но которое выдавало отсутствие у него глубоких познаний, христианство представало самым большим шагом назад в истории человечества, оно отбросило общество на пятнадцать веков назад и являло собой тот же большевизм, только более помпезный. Впрочем, между коммунизмом и христианством существовала прямая связь. Подобные идеи развивал Борман, уверяя, что евреи повсюду в мире настраивали низшие слои населения против власти. Поэтому антисемитизм не признает классовой борьбы.

Все эти размышления возвращали Гитлера ко временам его споров с Дитрихом Экартом в 1920-е годы. Теперь, заново обдумывая эти вопросы, он понимал: за всеми его противниками кроются евреи: за большевиками – плутократы и христиане. Не имея возможности уничтожить христиан, Гитлер с особой яростью набросился на евреев, благо, те оказались под рукой. Пусть хотя бы они исчезнут, и чем раньше, тем лучше. Почему надо по-разному относиться к еврею и к русскому военнопленному? И тысячи русских солдат гибли в концлагерях.

Немного в истории примеров, когда роль «козла отпущения», выпавшая евреям, поддерживалась с такой чудовищной последовательностью. Для ее «рационализации» использовались «расовые теории», а в качестве предлога годилось пропагандистское вранье относительно методов, применяемых противниками.

«Нельзя жалеть людей, которых сама судьба приговорила к гибели. Подлинные вожди не могли испытывать ни любви, ни жалости к людям, не принадлежащим к их народу. Христианство стало хорошим наставником. Направив помыслы к единственному богу, оно проявило весь свой фанатизм, исключительность и нетерпимость. Поэтому правящий слой Германии должен с таким же фанатизмом проявлять симпатию к немецкому гражданину, верно и доблестно выполняющему свой долг по отношению ко всем остальным».

Открыто критиковали режим не только интеллигенты, военные и церковные деятели. Сам «простой народ» демонстрировал все более прохладное отношение к властям, проклиная их, включая фюрера, которого стали называть «сталинградским убийцей». Всех отчетов отдела безопасности Гитлер не читал, но информацию о происходящем получал регулярно, в первую очередь от Геббельса. После зимнего кризиса 1941 года, вызвавшего резкое падение морального духа населения, Гитлер в конце января 1942 года заявил, что если народ не готов целиком отдаться борьбе за выживание, то пусть гибнет. 7 февраля 1943 года, во время одного из визитов Геббельса в ставку, он говорил, что, если рухнет рейх, это будет и концом его собственного существования. Но крах произойдет исключительно по причине слабости народа; если же он слаб, значит, заслуживает того, чтобы быть уничтоженным другим, более сильным народом. Впрочем, в глубине души он не верил в вероятность подобного исхода. Свою судьбу он всегда считал тесно связанной с судьбой народа и рейха.

18 февраля 1943 года Гитлер произнес во Дворце спорта ставшую знаменитой речь. Геббельс заранее раздал слушателям, в основном испытанным членам партии, анкету из 10 вопросов, один из которых звучал так: «Хотите ли вы тотальной войны?» Эта речь должна была не только получить одобрение готовящимся мерам перехода к тотальной мобилизации страны, но и сплотить вокруг нацистской власти все центробежные силы.

Но недовольство и критические замечания распространялись со скоростью степного пожара. Даже внутри НСДАП начали проявляться фрондерские либо упаднические настроения. Гауляйтерам и партийным пропагандистам становилось все труднее отвечать на вопросы о политическом положении и ситуации на фронте. Дело осложнялось участившимися воздушными налетами; особенно тяжелой была бомбардировка дамбы в Рурской области в ночь с 16 на 17 мая. «Если это будет продолжаться и дальше и если мы не найдем эффективных мер против этих налетов, нам предстоит столкнуться с чрезвычайно тяжелыми, а в перспективе – невыносимыми последствиями», – писал Геббельс.

Решение днем и ночью бомбить Германию было принято Черчиллем и Рузвельтом во время конференции в Касабланке (12–24 января 1943 года), то есть в период последних боев за Сталинград, с целью «подорвать моральный дух немецкого населения». Днем налеты совершали самолеты 8-й американской военно-воздушной армии, ночью их сменяли опытные британские бомбардировщики. Там же, в Касабланке, по настоянию руководителей штабов обеих стран было решено перенести вторжение через Ла-Манш на лето 1944 года; вторжение на Сицилию также было отложено.

Судя по рассказу генерала Варлимонта, в ставке Гитлера и ОКГ не придали особого значения ни этой конференции, ни принятому на ней решению настаивать на полной и безоговорочной капитуляции Германии. Лишь позже, когда Геббельсу понадобилась тема для восхваления немецкой энергии, о ней вспомнили. Но пока все внимание привлекали к себе Сталинград и Северная Африка. 23 января войска Оси покинули Триполи и всю территорию Ливии; Роммель отступил к Тунису. Американцы, подойдя с запада, приблизились к границе и встали напротив позиций «Лиса пустыни». Как и в ноябре предыдущего года, Роммель считал, что надо начинать эвакуацию из Северной Африки; Варлимонт, прибывший на место в конце января – начале февраля, придерживался того же мнения. Однако фельдмаршал Кессельринг, верховный главнокомандующий южным театром боевых действий, обосновавшийся в уютной резиденции во Фраскати, представил Гитлеру картину в гораздо более оптимистичных красках. Его поддержал Геринг, обвинив Варлимонта в желании «огорчить» фюрера; таким образом для спасения остатков войск Оси не было сделано ничего.

Не больше успеха принес и визит к фюреру фельдмаршала фон Манштейна 6 февраля 1943 года, убеждавшего его назначить на пост начальника ОКГ боевого генерала и положить конец препирательствам между Генштабом и штабом армии. Глава рейха не видел ни одного человека – исключая себя, – способного осуществить единое руководство ведением войны. Он даже затаил на Манштейна злобу, обидевшись на прозрачные намеки, и охотно избавился бы от него, если бы не новое крупное наступление группы армий «Дон», переименованной в группу армий «Юг», которое планировалось начать 19 февраля в направлении на Донец и Харьков.

17 февраля Гитлер в сопровождении Цейцлера, Йодля, Шмундта, Гевеля и доктора Морелля прибыл в ставку фон Манштейна в Запорожье, на Днепре. 19-го, на следующий день после грандиозного представления, устроенного Геббельсом во Дворце спорта, Гитлер обратился с речью к солдатам группы армий «Юг» и 4-й военно-воздушной армии. Исход этой битвы, говорил он, имеет огромное мировое значение. Вся страна готовила это сражение; каждый мужчина и каждая женщина внесли в нее свой вклад; дети и подростки защищали города и деревни от воздушных налетов; на подходе новые дивизии; скоро армия получит новое, до сих пор никому неведомое оружие. Сам фюрер прибыл на фронт, чтобы помочь мобилизовать все силы, выстроить нерушимую оборону, которая затем обернется победой. Бывший солдат и агитатор, он рассчитывал, что эти пламенные призывы настроят солдат на совершение невозможного. И, как бывало уже не раз, не просчитался: операции Манштейна прошли успешно, и к середине марта войска вышли к Донцу. Фельдмаршал был удостоен рыцарского креста с лавровыми листьями.

Вечером того же дня Гитлер по совету фон Манштейна и фон Рихтхофена, только что получившего звание фельдмаршала и должность командующего военно-воздушными войсками, покинул Запорожье, к которому приближались советские танки. Вернувшись в Винницу, он дождался здесь Гудериана, исполнявшего обязанности главного инспектора танковых соединений, с которым не виделся после зимней катастрофы 1941 года.

Перед взором Гудериана предстал ссутулившийся человек с трясущейся левой рукой, с застывшим взглядом выпученных глаз, с щеками в красных пятнах. По всей видимости, у Гитлера начиналась болезнь Паркинсона, причины которой до сих пор неизвестны, – возможно, она вспыхнула вследствие коронарного склероза, которым он страдал с 1941 года. Доктор Морелль понятия не имел об этом заболевании – впрочем, как его лечить, не знал никто. Судя по симптоматике и результатам анализов, вероятность того, что у фюрера проявились последствия перенесенного ранее сифилиса, практически равна нулю – вопреки некоторым предположениям. При этом он был совершенно измучен хроническим недосыпанием и постоянными стрессами. И все чаще впадал в приступы ярости, сменявшиеся периодами апатии. Как записал Геббельс, 2 марта, после разговора с Герингом, фюрер казался рассеянным и вел себя не как обычно. Геринг, который, несмотря на некоторую утрату влияния, официально оставался человеком номер два в государстве, как и Геббельс, не питал никаких иллюзий относительно того, что их ждет, стоит им показать хотя бы малейшие признаки слабости. Они, по выражению Геббельса, настолько глубоко увязли в решении еврейского вопроса, что надеяться на лазейки не приходилось. Но, в конце концов, это и к лучшему: «Движение и народ, обрубивший за собой все мосты, будет сражаться намного эффективнее, чем тот, кому есть куда отступать». Геббельс описал сцены, которые наблюдал перед еврейским домом престарелых: когда стариков стали забирать, собралась толпа, пытавшаяся их отбить. Немало шуму наделала также кампания по аресту еврейских супругов «привилегированных пар», которых насчитывалось немало в артистических кругах. Может, стоило на какое-то время сделать перерыв?

В апреле 1943 года в Катыни, близ Смоленска, была обнаружена братская могила с останками 4500 польских офицеров, расстрелянных советскими войсками. Геббельс ухватился за этот случай, чтобы начать в прессе шумную кампанию против зверств, творимых большевиками, – это была отличная завеса, чтобы спрятать нацистские преступления.

Обсуждая со своим министром пропаганды случай с генералом Тухачевским, в 1936 году расстрелянным по приказу Сталина, Гитлер заявил, что они глубоко заблуждались, полагая, что, убирая своих генералов, Сталин стремился ослабить Красную армию. Напротив, избавившись от оппозиции, он ее укрепил, не оставив места пораженческим настроениям. Также Сталин был совершенно прав, введя в армии институт политических комиссаров, оказывающих самое благотворное воздействие на боевой дух Красной армии, не говоря уже о том широко известном факте, что в Советском Союзе вообще не существовало никакой оппозиции. Эти замечания показывают, что Гитлер прекрасно знал о враждебных настроениях, царивших в Германии. Результатом стало усиление надзора и репрессивных мер.

Проявления недовольства ширились не только в Германии. Не проходило и дня, чтобы в оккупированных странах не вспыхнул очередной инцидент. С помощью различных секретных служб формировались движения Сопротивления: англо-американцы теперь проявляли горячую заинтересованность к странам Центральной и Восточной Европы, в которых после Сталинграда рос страх, что немецкий заслон против большевизма вскоре рухнет. Гитлер узнавал через свои дипломатические каналы, службы контрразведки и благодаря телефонной прослушке о предпринимаемых в этих странах попытках поиска «новых гарантий» в случае вероятного крушения Оси.

С целью укрепления связей с союзниками он поочередно принял у себя маршала Антонеску и адмирала Хорти, обрушив на них упреки в завязывании нелегальных контактов, о которых они не сочли нужным поставить его в известность. Несмотря на представленные ему убедительные доказательства, Антонеску решительно отрицал, что его вице-премьер Михай Антонеску (однофамилец, а не родственник) пытался установить связь с англо-американцами; Хорти точно так же пытался обелить своего премьер-министра и министра иностранных дел фон Каллая. Гитлер также выразил недовольство их вялостью в решении еврейского вопроса. На вопрос, когда и каким образом закончится война, Гитлер ответил, что ни один государственный деятель и ни один стратег не скажет им точной даты, и привел в пример Пунические войны, Тридцатилетнюю и Семилетнюю войны. Обвиняя в неэффективности румынские, венгерские и итальянские войска под Сталинградом, он призвал их наказать виновных, как когда-то Фридрих Великий, отрезавший косы плохо бившимся солдатам и лишавший их головных уборов и знамен.

Затем Гитлер встречался с генералом Мартинесом Кампосом, шефом испанской контрразведки. Его интересовало, насколько твердо будет стоять Испания в случае высадки на полуострове союзных войск или в случае оккупации Балеарских островов. Планировалось переправить немецкие войска с юго-запада Франции к северу Испании (операция «Жизель»). С января 1943 года шли переговоры о поставке немецких вооружений и самолетов Испании. В числе других собеседников фюрера в замке Клессхейм были дуче и царь Болгарии, словацкий президент Йозеф Тисо и глава Хорватии, а также Лаваль.

Встреча с Лавалем проходила в Оберзальцберге в присутствии Риббентропа и заместителя государственного секретаря Бастиниани, руководившего внешней политикой Италии с начала февраля 1943 года, после того как Чано был назначен послом в Ватикан. Для оправдания своих возросших требований к Франции Гитлер заговорил о «контрибуциях», наложенных Наполеоном на Германию: тот конфисковал все, в чем нуждался. Сегодняшняя Германия – первая страна, которая компенсирует отобранное, предоставляя свою защиту, и он, Гитлер, всегда обращался с Францией бережно – а мог бы забросать Париж бомбами. Враги Оси не станут церемониться с правами французов, судьба Дарлана, расстрелянного в Алжире 24 декабря 1942 года – живой тому пример. Узнав о вероятной отставке своего собеседника, Гитлер поручил ему передать Петену, что он не потерпит повторения 13 декабря 1940 года, когда Лаваль был освобожден от своих обязанностей; это будет воспринято как акт, враждебный к «коллаборационизму».

Все эти встречи, имевшие целью удержать Балканские страны и Францию в немецком лагере, проходили в период «распутицы» в России. Гитлер уехал в Бергхоф, где провел несколько недель. В Линце он встречался с Германом Герингом и посетил заводы «Нибелунгов», выпускавших новые танки – «пантеры» и «тигры». Производство произвело на него такое сильное впечатление, что он, к разочарованию своих штабистов, решил отложить наступление на востоке (операцию «Цитадель») на более позднее время. Однако последнее слово осталось за Гудерианом. 2 мая состоялось совещание у фюрера, на котором, кроме него, присутствовали маршалы фон Клюге, фон Манштейн и Йешоннек. Генерал Модель, с которым фюрер встретился раньше, рекомендовал июль – на том и порешили. 12 мая Гитлер снова ненадолго вернулся в свою штаб-квартиру в Восточной Пруссии, где ему сообщили дурную новость – генерал Арним, заменивший в Тунисе больного Роммеля, капитулировал. Геббельс отметил, что это событие воспринималось всеми как «второй Сталинград», – в народе говорили о «Тунисграде» или «немецком Дюнкерке».

Это серьезное поражение было вполне предсказуемо; его можно было избежать, если бы войска Оси вовремя отступили. Гитлер потребовал от ОКГ изучить возможное развитие ситуации в случае, если Италия выйдет из войны. Балканы представляли собой одну из главных стратегических целей союзников в Средиземноморье, следовательно, чтобы усилить здесь оборону, пришлось бы оттянуть войска с востока. Пока было решено отправить подкрепления на Сицилию и – в чуть меньших масштабах – на Сардинию и Корсику; сюда же сочли необходимым перебросить войска с запада. ОКГ и Муссолини ожидали высадки союзников на Сицилии; Гитлер, в первое время введенный в заблуждение дезинформаторами британских спецслужб, склонялся к Сардинии или Додеканесу. Однако в свете анализа процесса принятия решений немецкой стороной не стоит слишком преувеличивать значение этой дезинформации. Вопрос о том, когда и где состоится высадка союзников, имел второстепенное значение по сравнению с гораздо более серьезной опасностью – вероятностью того, что Италия даст слабину и поставит под угрозу безопасность Балкан. Стратегия Гитлера заключалась в том, чтобы начать масштабное наступление против советских войск в районе Курска (операция «Цитадель»), чтобы нанести им решающий удар и на некоторое время освободиться от необходимости предпринимать новые наступательные действия. После победы под Курском можно было снять часть войск с востока и перебросить их в Средиземноморье для отпора союзническим силам.

Начиная с зимы 1942 года главными стратегическими заботами Гитлера оставались безопасность Балкан и сохранение альянса с Италией. Балканы не просто представляли собой правый фланг Восточного фронта – они также играли важную роль в военной экономике, обеспечивая Германии 100 % потребности в хроме, 60 – в бокситах, 50 – в нефти, примерно 30 – в сурьме и более 20 – в меди.

20 мая Гитлер принял у себя сына фон Нойрата, осуществлявшего связь между министерством иностранным дел и Африканским корпусом, который только что через Сицилию прибыл из Северной Африки. Его рассказ о том, что там творилось, кого угодно мог повергнуть в отчаяние: все с нетерпением ждали союзников, не скрывая ненависти к немцам; на Сицилии хозяйничал начальник Генштаба итальянских войск генерал Роатта, поддерживавший приятельские отношения с сыном короля принцем Хамбертом. Нечто похожее происходило и в Риме: «Клика плутократов смотрит только в сторону Англии». Гитлер пришел к выводу, что «некоторые круги в этой стране с самого начала систематически саботировали войну». Даже если бы Италия в 1939 году заявила о своей «солидарности с Германией, как это следовало из заключенных договоров, война все равно не разразилась бы – ее не начали бы ни англичане, ни тем более французы».

Они обсудили план действий на Балканах на случай, если Италия выйдет из игры. Затем Гитлер долго распространялся о том, что в Италии сосуществуют два мира – придворный мир и мир фашистов. Но Муссолини еще в 1941 году жаловался ему (и подтвердил это во время их последней встречи в Клессхейме), что у него нет достойного преемника в фашистском движении. Всех интересует только его пост во главе правительства (будущее показало, что он не ошибался). Не доверял он и своим генералам, убежденным монархистам.

С одобрения Роммеля фюрер решил не посылать на Сицилию подкреплений, опасаясь в случае поражения Италии потерять там свои лучшие войска; следовало скорее укрепить позиции на юге Франции, в Южной Германии и – с большими предосторожностями – на севере Италии. Началась разработка планов сверхсекретной операции «Аларих». Попутно разрабатывалась директива «Константин», направленная на вероятную замену итальянских войск в Греции и Югославии. Гитлер собирался направить туда отборные дивизии СС, но из-за отсрочки операции «Цитадель» вынужден был задержать их в СССР. Тогда войска, сосредоточенные на франко-испанской границе ввиду операции «Жизель», были переброшены для участия в операции «Аларих». В конечном счете они включили в себя 11 дивизий, в том числе 4 бронетанковые дивизии гранатометчиков и два элитных соединения парашютистов. Чтобы не вызывать подозрений, их расположили за пределами Италии.

1 июля Гитлер покинул Оберзальцберг, где провел больше месяца, и отправился в «волчье логово». 5 июля началась Курская битва. Гитлер снова держал перед войсками речь, похожую на ту, что произносил весной. Группой армий «Север» командовал генерал фон Клюге, группой армий «Юг» – фон Манштейн. Битва была невероятно жестокой, обе стороны понесли громадные потери в живой силе и технике (немецкие «тигры» столкнулись с русскими Т-34). 9 июля Гитлеру доложили о высадке союзников на Сицилии; это было начало операции «Хаски» с целью вывести Италию из войны. 12 июля Красная армия перешла в наступление, метя на «карман», образовавшийся в немецкой линии фронта возле Орла. Гитлер вызвал к себе фон Клюге и фон Манштейна; после совещания с ними он приказал остановить операцию «Цитадель». Это было гораздо хуже, чем просто проиграть битву. Больше у него не было ни одной возможности перехватить инициативу у советских войск.

19 июля 1943 года в Фельтре, близ Беллуно (Северная Италия), Гитлер встретился с дуче и попытался удержать Италию от выхода из войны. Смысл произнесенного им пространного монолога свелся к упрекам в адрес итальянских войск, не сумевших оказать сопротивление союзникам и удержать Сицилию. Из этой речи интерес для нас представляют несколько пунктов, позволяющие судить, как Гитлер оценивал ситуацию. Он обращался к собеседнику в присутствии многих свидетелей, то есть излагал глубоко продуманные мысли. Первое замечание касалось природы текущей войны, которая в отличие от войны 1870–1871 годов была не столкновением между двумя странами, но борьбой за Европу. Но подобные конфликты никогда не развиваются линейно, и, чтобы чаша весов склонилась в ту или иную сторону, должно пройти время. С материальной точки зрения существовали аспекты, ни в коем случае не подлежащие изменению. С момента вступления в войну США этот вопрос приобрел первостепенное значение.

Гитлер подробно описал материальное положение Оси, охватив все регионы и подконтрольные ей богатства, особенно подчеркивая значение Севера (Норвегии и Финляндии) и юга (Балканы), а также мобилизации рабочей силы. Благодаря этим ресурсам и при условии приложения необходимых усилий войну можно продолжать до бесконечности, если, конечно, не отступать перед грубой силой. Не следует думать, что будущие поколения исправят ошибку поражения: история знает немало примеров, когда стране требовались столетия, чтобы подняться с колен. «Он был убежден, может быть, сам того не сознавая, что, кроме него, нет на свете человека, способного справиться с проблемами подобного масштаба. Вот почему он жертвовал своим временем и отдыхом, чтобы еще при жизни успеть добиться нужного результата».

Именно в этот момент пришло сообщение о первой массированной бомбардировке Рима. Это не помешало фюреру продолжать восхвалять выдающиеся достоинства новых «пантер», защищать свою авиацию, упоминать уже принесенные жертвы и предлагать меры в случае высадки союзников. Стоять до последней капли крови – таков был его девиз. Примером ему служил эпизод в Дьеппе. Муссолини слушал его молча. На самом деле дуче находился между двух огней. Партийные главари потребовали от него созыва 24 июля фашистского съезда, который не собирался с декабря 1939 года. К тому же новый начальник Генштаба Амбросио и военные советники настаивали, чтобы он убедил Гитлера в том, что Италия более не имеет возможности продолжать войну. Своим молчанием диктатор ускорил двойной удар, который ему уже готовились нанести экстремисты из числа членов партии и консерваторы.

Провал по всем фронтам

С лета 1942 года в Женеве заместитель консула Мариени, действовавший от имени герцога Аосте, кузена короля и бывшего вице-короля Эфиопии, и с согласия принца Пьемонтского, сына и наследника короля, пытался войти в контакт с британцами. К этим попыткам вскоре добавились новые, со стороны генерала Бадольо, который с января 1943 года планировал низвергнуть дуче. Виктор Эммануил, осторожно державшийся в стороне, решил воспользоваться собранием фашистской фронды, которое Муссолини вынужден был под давлением партийных активистов организовать.

Повестку дня готовил Дино Гранди – бывший министр иностранных дел, один из ветеранов фашистского движения. Ему помогали Чано и Боттаи. Еще две повестки дня, подготовленные Фариначчи и Скорца, были отвергнуты. Текст Гранди содержал призыв к королю «взять в свои руки с поддержкой командования действующими вооруженными силами инициативу принятия решений», чего требовали от него существующие институты и «славное наследие» Савойского дома. Заседание длилось больше 10 часов; текст Гранди был принят большинством голосов: 19 – «за», 7 – «против» при одном воздержавшемся. На следующий день, 25 июля, в 6 часов утра, он был передан Виктору Эммануилу, который тем же утром подписал указ о назначении Пьетро Бадольо (победителя при Аддис-Абебе, до декабря 1940 года занимавшего должность начальника Генерального штаба) главой правительства с военными полномочиями. Днем король вызвал к себе Муссолини, выразил ему свое сожаление и предложил оставить пост. Они обменялись сердечным рукопожатием, после чего дуче вышел и тут же был арестован карабинерами. Его отправили на остров Понца, затем перевели на остров Магдалены, близ Сардинии, наконец, увезли в особняк «Аппенины» на вершине Гран-Сассо. Отныне перед королем и Бодольо стояла задача вывести Италию из войны с наименьшими потерями и переметнуться, как выражался Гитлер, «на правильную сторону».

На утреннем военном совещании 25 июля Гитлер обсуждал со своими советниками меры, которые надлежало принять в случае второй высадки союзников; присутствовал Геринг, собиравшийся в Италию на празднование 60-летия дуче. Никто еще не знал, чем завершится фашистский съезд, однако Гевель поинтересовался, нужно ли Герингу ехать в Италию. Гитлер рассыпался в восхвалениях своему старому соратнику: «Рейхсмаршал пережил вместе со мной немало тяжелых моментов. Он умеет хранить хладнокровие посреди самых острых кризисов. Лучшего советника, чем рейхсмаршал, в кризисных ситуациях у нас нет». И он напомнил о способности «рейхсмаршала действовать с холодной жестокостью».

К вечеру пришло известие о падении Муссолини. О его местонахождении ничего не было известно. Поначалу Гитлер подумывал захватить Рим силами 3-й пехотной дивизии, немедленно арестовать правительство и особенно принца-наследника и переправить Муссолини в Германию; войска покинули Сицилию, и проход через Альпы был свободен. Он вызвал к себе Роммеля, но тот уже отбыл в Салоники, чтобы возглавить балканский театр военных действий. Теперь фюрер хотел поручить операции в Италии ему, а не Кессельрингу. Позже он разделил эту ответственность между ними обоими.

Учитывая важность событий, следующий военный совет состоялся ранним утром 26 июля. Обсуждался план захвата Рима и даже Ватикана, но под давлением Геббельса и Риббентропа Гитлер отказался от этой идеи. В течение дня прибыли Гиммлер, Дёниц, Роммель и Геринг. Гитлер опасался, как бы теперь уже венгры не подстроили ему подобную «пакость». Лихорадочно предлагались все новые планы – образовать временное фашистское правительство, бросить организованную Гиммлером «фашистскую освободительную армию» и так далее. Вскоре к собравшимся присоединился Фариначчи – «сломленный человек», которого поручили заботам Гиммлера.

Изначально Бадольо намеревался выступить с заявлением, что Италия выполнит все взятые на себя обязательства, но 29 июля он решил вступить в контакт с англичанами. Пребывая во власти иллюзий, он верил, что Германия добровольно уберется с полуострова, что позволит Италии переметнуться в другой лагерь, не превращая свою территорию в поле битвы. Заблуждался он и относительно намерений союзников; если поначалу они планировали вторжение на полуостров (операция «Лавина»), то теперь в качестве предварительного условия требовали полной и безоговорочной капитуляции.

Немцы, вместо того чтобы вывести войска с Сицилии, принялись с удвоенной энергией готовить операцию «Аларих», переименованную в «Ось». 2 сентября в «Волчье логово» явился маршал Антонеску, и Гитлер заявил ему, что, даже если Италия предаст их, бояться нечего; главная опасность на востоке, где он занят сооружением «Восточной запруды» (позиция «Пантера»), протянувшейся от Бердянска до Запорожья, следующей вдоль течения Днепра до Десны, затем идущей по Десне на востоке, мимо Великих Лук, затем по прямой линии до острова Пейпус и вдоль Нарвы до Балтийского моря. Было бы жаль покидать бассейн Донца, но перед отступлением немецкие войска разрушают все, так что русские не смогут использовать эти районы раньше чем через два года. Гитлер поинтересовался у Антонеску, следовало ли удерживать плацдарм у моста через Кубань или стоило его оставить. Антонеску предложил выбрать второй вариант. На следующий день фюрер позволил 18-й армии уйти с этой позиции. Рано утром он прибыл в Запорожье, так как началась новая советская атака на Киев и Днепр. Она продолжалась до 6 ноября, охватив Новороссийск, Брянск, Полтаву, Смоленск и Днепропетровск, и завершилась взятием Киева.

3 сентября Гитлер провел несколько часов у фон Манштейна, после чего вернулся в свою ставку в Восточной Пруссии. Это был последний раз, когда его нога ступала по русской земле. В «Волчьем логове», не успев отдохнуть, он получил сообщение об итальянском «предательстве». В тот же день генерал Кастельяно подписал короткий протокол о перемирии, после чего ему вручили второй, «длинный» протокол на 44 страницы с более жесткими условиями мира. 9-го генерал Эйзенхауэр публично сообщил о безоговорочной капитуляции и выходе Италии из войны. В первые же часы этого дня англо-американские войска высадились в заливе Салерно, встретив немецкое сопротивление. Несколькими часами раньше немецкие войска атаковали итальянские части, стоявшие вокруг столицы. Король, правительство и военные советники на борту корвета «Байонетта» бежали в Бриндизи, где часть королевского правительства «нашла новую столицу по своему образу и своей мерке».

Хотя Гитлер заранее готовился к итальянскому предательству – в отличие от своих советников и дипломатов, которых король и Бадольо уверяли в намерении не покидать Ось, – он все же был глубоко задет. Положение на востоке оставалось, мягко говоря, критическим: приходилось отводить войска за линию Днепра. Новые дивизии, которые планировалось перебросить в Россию, отправились в Италию. Фюрер боялся еще одной высадки союзников на западе, где у него почти не осталось резервов.

Тем не менее операция «Ось» прошла по задуманному плану. Рим был взят, итальянская армия разоружена, единственные линейные крейсера «Рим» и «Италия» разрушены. Остальная часть флота смогла укрыться в союзнических портах.

10 сентября, подталкиваемый Геббельсом и Герингом, Гитлер произнес по радио обращенную к немцам успокоительную речь. Среди населения ходили самые дикие слухи. В Италию было направлено национал-фашистское правительство, возглавляемое Паволини; его сопровождал генерал СС Карл Вольф – специальный советник по полицейскому ведомству; на его место в Германии был назначен генерал СС Герман Фегелейн. После долгих споров с Геббельсом Гитлер решил, что владения рейха должны протянуться до Венеции, и издал два указа, согласно которым северные области Италии подпадали под немецкое управление. Вечером 12 сентября стало известно, что в результате смелой вылазки немецких парашютистов под командованием австрийца Отто Скорцени дуче освобожден. Эта новость произвела сенсацию. Акции нацистского режима, рухнувшие после поражения под Сталинградом, снова поднялись. Впрочем, это был эфемерный успех, и Геббельс поспешил опубликовать «Тридцать статей о войне для немецкого народа» – нечто вроде вывернутого наизнанку символа веры, с первых же слов провозглашающего, что допустимо все, кроме капитуляции. Статьи заканчивались знаменитым обращением курфюрста Бранденбургского XVII века: «Помни, что ты – немец».

На совещаниях в ставке Гитлера 10 и 23 сентября обсуждался вопрос, с кем вести переговоры – с Западом или с Востоком. Гитлер считал, что Англия еще не созрела, а Сталин в военном отношении имеет над ним превосходство. Поэтому следовало просто выжидать. Осторожное прощупывание, затеянное Риббентропом, ничего не дало. Геббельс, со своей стороны, полагал, что чем сильнее бушует буря, тем лучше держится фюрер. А вот дуче, посетивший Гитлера и 15 сентября возглавивший фашистское движение с намерением основать на севере полуострова, в Сало, Итальянскую социальную республику, отнюдь не был революционером сродни Гитлеру или Сталину. Сам фюрер не скрывал своего разочарования: «Италия отреклась от собственной нации и государства». Но, поскольку он не мог открыто признать крах фашизма, приходилось искусственно поддерживать в нем жизнь. Спасением Муссолини он занимался вовсе не из дружеского расположения к дуче.

Зато Гитлер свято верил, что уж от немецких генералов ожидать «предательства по-итальянски» ему не придется. Тем не менее в «Волчьем логове» были усилены меры безопасности. 22 декабря 1943 года была создана новая структура – «национал-социалистический генеральный штаб» (НСФО), который возглавил пехотный генерал Рейнике; 4 января 1944 года Борман учредил комитет по сотрудничеству между НСДАП и НСФО. В войска были направлены офицеры для идеологического воспитания солдат. Гитлер учился у Сталина…

Осенью 1943 года, когда итальянский кризис остался в прошлом, фюрер почувствовал себя лучше. Дважды в день он выходил на прогулку со своей собакой Блонди и надеялся, что к весне будет готово новое «чудо-оружие» («Фау-1»). Он также ждал успехов от подводных лодок и применения новых тактических методов, которые, по его мысли, должны были переломить ход войны.

18 октября, после довольно подозрительной кончины царя Бориса, Гитлер встретился с членами болгарского регентства князем Кириллом и Богданом Филовым и признался им, что Германия пережила довольно трудный период в подводной войне из-за разработанных англичанами мер обнаружения подлодок, однако теперь, заверил он, все пойдет совсем иначе. Больше всего его по-прежнему беспокоили Балканы, где его главным врагом оставался Тито и его партизаны. В стратегическом отношении это был важнейший регион, почему же англичане не спешили там высаживаться? Может, им Сталин запретил?

Тем не менее изучение карты, по его мнению, свидетельствовало, что положение гораздо лучше, чем в начале войны. Фланги Германии надежно защищены от вражеской угрозы.

На следующий день, во время второй встречи с болгарскими представителями, фюрер изложил им свою классификацию противника по степени боевых качеств. Русские дрались так же отчаянно, как во время Первой мировой войны, кроме того, совершили гигантский технический рывок; французы, напротив, имели бледный вид, как, впрочем, и англичане; сербы заметно деградировали; ну а итальянцы никогда не умели воевать – ни прежде, ни теперь. Таким образом, никто, за исключением большевиков, не поднялся до собственных достижений 30-летней давности. Затем фюрер пустился в разглагольствования на свою любимую тему – взгляд на историю с точки зрения социал-дарвинизма – в очередной раз подтвердил, что значение имеют лишь боевитость и сопротивляемость. То же самое он повторил президенту совета Божилову, навестившему его в «Волчьем логове» 5 ноября. «Итальянская измена», которую следовало расценивать как проявление своего рода «душевной болезни», стала одной из главных причин неудач на Восточном фронте. Однако началась эта «болезнь» не вчера: Роммель уже имел от нее неприятности в Северной Африке. Если бы Италия повела себя по отношению к Германии хотя бы как Франция в 1940 году, честно признавшись союзнику, что больше не может продолжать войну и должна просить перемирия, он бы ее понял и согласился бы на ее выход из войны, разумеется, не допустив, чтобы ее территория стала трамплином для атак на Германию.

В течение 1943 года, пока накапливались признаки вероятного поражения, с ослепительной ясностью начала проявляться тоталитарная природа режима. Жесткий пресс властей все заметнее ощущался как внутри страны, так и за ее пределами. Даже ситуацию с Италией фюрер повернул к собственной выгоде: с ней можно было больше не церемониться, прекратить снабжать ее сырьем и продовольствием и, напротив, стараться выжимать из нее последние соки. С конца сентября в Германию были вывезены 268 тыс. итальянских рабочих. Операция «Ось» принесла Германии сотни танков, тысячи пушек, полмиллиона винтовок и сотни истребителей.

На протяжении этого же года расширилась и ускорилась депортация евреев. Даже Дания, до сих пор остававшаяся в стороне от этого процесса, испытала на себе еврейские гонения – правда, датчанам удалось большинство из них спасти. Восстание, вспыхнувшее в варшавском гетто, куда было согнано 70 тыс. евреев, было подавлено силами СС, устроивших настоящую бойню. По официальным данным, погибло 56 тыс. человек; многие погибли от пожаров или под обломками; выживших отправили в трудовые лагеря. Массовые убийства в концлагерях приобрели невиданный размах. Одним из самых страшных и самых достоверных свидетельств того, что тогда творилось, остается речь Гиммлера о моральном духе СС, обращенная к его ближайшим помощникам и произнесенная 4 октября 1943 года:

«Для солдата СС есть только один принцип – быть честным, порядочным, верным и хорошим товарищем к людям нашей крови, но больше ни к кому. Мне совершенно все равно, как себя чувствуют русские или чехи. Если среди этих народов найдется наша достойная кровь, мы ее заберем, если надо, отбирая у них детей и давая им наше воспитание. Живут ли другие народы в довольстве или прозябают, меня это касается лишь в той мере, в какой они могут понадобиться нам в качестве рабов. Если тысячи русских женщин умрут от изнеможения, копая противотанковые рвы, меня это касается лишь в той мере, в какой эти рвы могут послужить Германии. Мы никогда не будем жестоки или безжалостны без надобности, это очевидно. Мы, немцы, единственные в мире, кто разумно относится к животным, и к этим людям-животным будем относиться разумно, но было бы преступлением против нашей собственной крови заботиться о них, передавать им наши идеалы, чтобы нашим сыновьям и внукам пришлось с ними еще труднее. Если мне говорят: “Я не хочу, чтобы эти рвы рыли женщины и дети. Это бесчеловечно, они от этого умрут”, я должен ответить: “Ты убийца твоей собственной крови, потому что если этот ров не будет вырыт, то умрут немецкие солдаты, сыновья немецких матерей. Это наша кровь”.

В том, что касается депортации и уничтожения еврейского народа, то тут все просто. Каждый член партии говорит: “Еврейский народ будет уничтожен, это ясно, так записано в нашей программе. Уничтожение евреев – мы этим займемся”. А потом они приходят, эти 80 миллионов немцев, и у каждого свой “хороший еврей”. Ясное дело, все остальные мерзавцы, но вот этот – “хороший еврей”. Тот, кто так говорит, не пережил ничего такого. Многие из вас знают, что это такое – видеть сто трупов здесь, пятьсот или десять тысяч там. Выдержать такое и остаться разумным, если не считать некоторых человеческих слабостей, – вот это нас и закалило. Это славная страница нашей истории, которая не написана и никогда не будет написана».

В этих строках выражено кредо нацизма: в расчет принимается только немецкая кровь, остальная часть человечества обречена на рабство или смерть. Его оправданием служила история, прочитанная в свете социал-дарвинизма; его «обрядом» стал «кодекс чести», впитавший в себя традиции «мужского общества». Поправ все преграды человеческой морали, нацисты превратили словесный бред в реальность, превосходящую всякое воображение. Она была настолько невыносимой, что сами нацисты начали употреблять эвфемизмы. По приказу Гитлера Борман летом 1943 года направил гауляйтерам циркуляр, предписывающий больше не употреблять выражение «окончательное решение» (еврейского вопроса), а говорить об использовании рабочей силы.

Агония

Агония Третьего рейха была долгой. Меры по тотальной мобилизации развернулись только осенью 1943 года. Они встретили меньше противодействия со стороны населения, чем можно было ожидать, поскольку проявился тот же феномен, что наблюдался в Англии летом 1940 года. Интенсивные бомбардировки, вместо того чтобы подавить моральный дух народа, усилили в нем волю к сопротивлению и укрепили дух солидарности. Ослабло критическое отношение к режиму. Разумеется, имел место своего рода фатализм, однако многие немцы стали думать примерно то же, что англичане: «Хороша или дурна, но это моя страна». Бессилие перед постоянными бомбардировками вызвало парадоксальную реакцию: на место деморализации после поражения под Сталинградом и в Тунисе пришло стремление держаться как можно дольше и продать свою жизнь как можно дороже. Пропаганда Геббельса умело направляла тревоги и разочарования людей в русло желания взять реванш. Слухи о новейшем оружии также подогревали надежду на то, что в войне произойдет решительный поворот, а союзники будут отброшены за море.

Умелую комбинацию стремления к реваншу и страха перед вторжением врага придумал не Геббельс. Она родилась из глубоких убеждений Гитлера, которыми он сумел заразить свое окружение. Как и во времена великой депрессии конца 1920-х – начала 1930-х годов, он чутко улавливал заботы, ожидания и чаяния широких слоев населения, переживал их как свои и переплавлял в новую надежду, не имевшую ничего общего с реальной действительностью. Геббельс служил не более чем проводником между народом и его фюрером. Всего за несколько месяцев сила самовнушения этих двух человек смогла заставить отступить пессимизм и смирение и заставить немцев поверить, что спасение еще возможно.

31 декабря 1943 года Геббельс записал в дневнике, что этот год останется в памяти людской как самый страшный кошмар. Он принес слишком много неудач и слишком мало успехов; в будущем году придется приложить немало усилий, чтобы наверстать упущенное. Еще летом он начал работать над съемками нового исторического фильма о крепости Кольберг, сопротивлявшейся войскам Наполеона. Эта полнометражная лента, весьма вольно обошедшаяся с историческими фактами, должна была произвести на немцев тот же эффект, что и картина о Фридрихе Великом, снятая зимой 1942/1943 года.

Немцев призвали сплотить ряды и следовать за фюрером. Особую роль отводили военным. Введения института «политических комиссаров» показалось мало; надо было сделать генералов соучастниками творившихся преступлений. Разумеется, среди фельдмаршалов были такие, кто уже скомпрометировал себя приказами использовать СД для борьбы с партизанами и евреями, но этого было мало. 260 высших офицеров вермахта и флота собрали в Познани на двухдневную идеологическую и политическую «тренировку». Перед ними выступил Гиммлер, в отстраненной манере изложивший приказ Гитлера уничтожать евреев. Аналогичный «семинар» провели для генералов в замке Зонтхофен.

Некоторое время спустя Гитлер пригласил генералов, фельдмаршалов и адмиралов к себе в «Волчье логово» и произнес перед ними длинную речь, которую завершил патетическим призывом: если настанет день, когда все его бросят, офицерство должно собраться вокруг него, обнажив сабли. После это повисло неловкое молчание, прерванное фон Манштейном: «Так и будет, мой фюрер». Гитлеру в этой реплике почудилась ирония, и два месяца спустя фельдмаршал был отстранен от должности, правда, с соблюдением всех почестей – ему вручили рыцарский крест с лавровыми листьями. Этот инцидент имел и еще одно следствие. По предложению адъютанта фюрера Шмундта 19 марта фельдмаршалы вручили фюреру текст клятвы верности. Ни они, ни тем более Гитлер не знали, что он был написан Геббельсом.

Лучше понять природу трений между Гитлером и генералами нам позволяет знакомство с сохранившимися военными докладами. Из них явственно встает тот факт, что свой энтузиазм Гитлер в основном черпал в ребяческих иллюзиях – наивный капрал искренне восхищался техническими чудесами современной войны. С неустанным упорством он обсуждал с ними места возможной высадки союзников и наилучшее применение подводных лодок, предлагал переместить посты противовоздушной обороны и интересовался использованием зажигательных бомб, строил планы сбрасывания в море баррелей нефти, чтобы они «горели факелом», мечтал о двуствольных пушках, минных полях, по которым не пройти ни одному человеку, и так далее и тому подобное. После Тегеранской конференции, прошедшей 28 ноября – 1 декабря 1943 года с участием Черчилля, Рузвельта и Сталина, он ждал на западе в феврале 1944 года вторжения союзников, которое «решит исход войны». Следует любой ценой избежать, повторял он, чтобы враг сумел закрепиться. Высадка в Северной Африке и на Сицилии удалась только благодаря хитростям генерала Жиро и трусости итальянских войск.

1944 год начался под вой вражеских бомбардировщиков. 9 января советские войска пересекли бывшую польскую границу 1939 года. 15-го была прорвана блокада Ленинграда. Теперь все свои надежды Гитлер связывал с реактивными самолетами, серийное производство которых началось в мае 1943 года на заводах «Мессершмитт». Они развивали скорость до 900 километров в час – на 200 километров больше, чем самые высокоскоростные винтовые самолеты. По его настоянию их стали использовать как скоростные бомбардировщики. Ни Мильх, ни Геринг не сумели его переубедить – он твердо верил, что так сможет в зародыше подавить любую попытку высадиться на немецкой земле. Работы по переделке затянулись до августа, и лишь в ноябре, после настойчивого вмешательства Шпеера и Гиммлера, первые «мессершмитты-262» стали использоваться в истребительной авиации. К концу зимы 1943/1944 года союзнические бомбардировки охватывали уже такую огромную территорию, что даже в ставке Гитлера стало небезопасно. Бункер в Восточной Пруссии нуждался в дополнительном укреплении, а пока фюрер перебрался в Берхтесгаден и Оберзальцберг. Как и годом раньше, он постоянно принимал у себя гостей – маршала Антонеску, хорватского премьер-министра Мандича, трех членов регентского совета Болгарии, – чтобы удержать эти государства на орбите рейха и не позволить повторения «итальянской истории». По примеру операции «Ось» планировалось осуществить оккупацию Венгрии («Маргарита-1») и Румынии («Маргарита-2»). Однако после беседы с Антонеску фюрер отказался от «Маргариты-2» – ему казалось, что он может рассчитывать на верность Румынии. Зато подготовка к «Маргарите-1» велась полным ходом. Действительно, 12 февраля Хорти потребовал от фюрера вернуть с русского фронта все венгерские войска. Антонеску тоже подталкивал фюрера к оккупации Венгрии: если положение на Восточном фронте ухудшится, говорил он, Венгрия может стать опасной.

Растущие трудности не оказали сколько-нибудь заметного влияния на методы управления, используемые Гитлером. Он всегда настаивал на личной ответственности – пусть народ судит его после войны. Нередко он сравнивал себя с капитаном корабля, от которого команда ждет четких и ясных указаний. Ведь на корабле вопросы не решаются голосованием. Повторения 1918 года в Германии не будет. Действительно, народный трибунал приговорил к смерти 46 человек – выходцев из старинных немецких семей, которые посмели вслух высказать мнение, что войну надо закончить компромиссом.

Не приемля пораженческих настроений, Гитлер и в своих союзниках стремился поддерживать боевой дух. Адмиралу Хорти, приглашенному 19 марта в замок Клессхейм, он сообщил о своем решении заменить президента совета фон Каллая и оказать новому правительству поддержку – для этого понадобится ввести в Венгрию войска; зато тогда венгерские войска, стоящие на границе, смогут быть переброшены на Восточный фронт. При этот фюрер ясно дал понять Хорти: если он не согласится, к немецким могут быть присоединены также румынские, словацкие и хорватские войска (что, впрочем, входило в изначальный план). Оскорбленный, адмирал заявил, что не видит необходимости задерживаться – все уже решено без него, – и собрался уходить. В этот момент по сигналу Гитлера включили сирену воздушной тревоги, замок был окутан искусственным туманом; Хорти сказали, что его поезд не может отправиться в путь из-за воздушного налета. Адмирал снова сел, и переговоры возобновились. Хорти уже понял, что он в ловушке: его просто не выпустят, пока он не даст своего согласия на ввод в Венгрию немецких войск. Единственной уступкой, которую ему удалось выбить, стал запрет на оккупацию Будапешта. Кроме того, он потребовал, чтобы ему оставили личную охрану. Так что со стороны Венгрии Гитлер не ждал «предательства». Как только немцы вошли в Венгрию, евреи были согнаны в гетто, а после приезда Адольфа Эйхмана высланы в Освенцим.

Находясь в Бергхофе, Гитлер решал все более трудную проблему вооружений. 4 января Шпеер в присутствии Гиммлера, Кейтеля и Заукеля высказал идею, что иностранных рабочих лучше использовать на местах, нежели в Германии. Заукель был с этим не согласен и пообещал доставить в 1944 году не меньше четырех миллионов рабочих. Шпеер почувствовал, что ему грозит опала. Он к тому же должен был лечь в клинику профессора Гебхардта (близкого к Гиммлеру) из-за больного колена и подозревал, что соперники воспользуются его временным отсутствием, чтобы от него избавиться. Гитлер стал напрямую общаться с сотрудниками Шпеера Зауром и Доршем, которого назначил ответственным за выпуск истребителей, производство которых сразу увеличилось. В это же время было принято решение об устройстве промышленных комплексов под землей. Но, когда Шпеер поправился, ему вернули все его полномочия. Гитлер по-прежнему считал, что только Шпеер способен умело руководить производством. Шпееру удалось временно отстоять программу «Фау-2», которую начальник авиационного штаба Кортен хотел закрыть, используя мощности для производства истребителей, танков и легкой артиллерии.

Несмотря на несгибаемый оптимизм вождя, среди его ближайшего окружения рос скептицизм, затронувший даже Геббельса, не говоря уже о Шпеере и промышленниках. Особенно пали они духом после 12 мая, когда 8-я американская воздушная армия разбомбила заводы по производству синтетического бензина в центральных и восточных областях Германии. Едва были закончены восстановительные работы, как в результате новых налетов заводы были снова разрушены. Одновременно 15-я американская воздушная армия атаковала румынские нефтяные разработки близ Плоешти, выработка которых сейчас же упала больше чем наполовину. В этот момент Шпееру удалось добиться для себя должности ответственного за производство самолетов – он воспринял это назначение как отместку Герингу за интриги, которые тот вел против него во время болезни. По собственной инициативе он еженедельно отправлял фюреру отчеты о количестве произведенных танков, самолетов и боеприпасов; его связным был фон Белов, которому Гитлер доверял.

Не перечисляя всех дурных новостей, полученных ставкой Гитлера той весной, упомянем лишь, что 10 апреля 8-я немецкая армия вынуждена была оставить Одессу – порт, через который шло снабжение 17-й армии, воевавшей в Крыму. Гитлер приказывал удерживать этот район как можно дольше, но события развивались слишком быстро. 12-го немцы отступили к Севастополю. Турция под давлением союзников отказалась от нейтралитета и прекратила поставки хрома в Германию. Приказ удерживать Севастополь потерял актуальность.

В Италии, несмотря на отчаянное сопротивление войск Кессельринга, союзники 3 и 4 июня подошли к Риму. Режим, питавшийся мифологией, жаждал хотя бы последней битвы за Рим – дуче и фюрер во время своей последней встречи договорились, что будут его защищать. Муссолини даже мечтал превратить гору Кассин в новые Фермопилы.

Протоколы их бесед 22 и 23 апреля 1944 года показывают, что оба диктатора пытались поддержать друг друга взаимными похвалами. Гитлер в энный раз выразил убеждение, что государства и народы в первую очередь представлены людьми. У русских был Сталин; Черчилль тоже в какой-то степени относился к «сильным личностям». Французам не повезло – у них не нашлось подходящего лидера. Зато Италия немыслима без дуче, единственного человека, с которым у них общая идеология. Затем фюрер добавил, что им неплохо бы подумать о собственном конце. Их ненавидят во всем мире; если бы враги захватили дуче, его с позором препроводили бы в Вашингтон (намек на то, что своим спасением он обязан фюреру). Так что у Германии и Италии нет другого выхода, кроме победы. Гитлер не отказал себе в удовольствии снова вызвать тень Фридриха Великого, подчеркнув роль личности в истории. Если бы король Пруссии умер во время войны в Силезии, она закончилась бы и мир имел бы совсем иной облик…

Печальные новости и постоянные поражения сказались на здоровье Гитлера. Его мучили желудочные спазмы и боли в животе, дрожание временами охватывало не только руки, но и ноги.

Больше всего его изводило ожидание «вторжения» и невозможность предугадать, где именно оно состоится. Союзники и в самом деле не жалели сил на дезинформацию противника, которого надо было убедить в том, что основные силы (в том числе ФУЗАГ – объединенная армия США) собираются на юго-востоке и востоке Англии под командованием генерала Патона. Эта призрачная армия якобы собиралась начать высадку в Па-де-Кале (операция «Южная крепость»). Вторая фиктивная армия – 12-я группа британских армий – симулировала подготовку к высадке в Норвегии (операция «Северная крепость») или в Швеции («Грефхем»), на южном побережье, или в Испании, или в Турции, в румынской зоне Черного моря, или на Крите, на западном побережье Греции и Албании («Цеппелин»), или возле Бордо («Железнобокий»). Некоторые из этих маневров действительно имели место. Гитлер все меньше верил в высадку на Балканах и не стал усиливать немецкие позиции в Норвегии. На немецкую реакцию в начале союзнического наступления существенное влияние оказали ложные маневры армии Патона и дезинформация, поступавшая в разведцентры Западного фронта через двойных агентов.

Между тем пять месяцев, предшествовавших высадке в Нормандии (операция «Оверлорд»), союзники имели все основания для тревоги. В сентябре 1943 года, по данным британской разведслужбы, Германия стояла на пороге краха, сравнимого с крахом 1918 года, однако в 1944 году надежды на это померкли – в Германии началось производство реактивных самолетов, новых акустических торпед и подводных лодок нового класса. Массированные бомбардировки английских портов или вероятное использование «Фау-1» ставили под угрозу успех высадки. Следовало в свою очередь усилить мощь бомбардировок, в частности в районе Пенемюнде, где находилось производство «Фау-1». Благодаря этим операциям выпуск самолетов и оружия, а также тренировка пилотов существенно замедлились. Как ни удивительно, несмотря на все эти трудности, в августе 1944 года (на пятом году войны) немецкая промышленность достигла беспрецедентно высокого уровня.

Как он и обещал дуче 22 апреля, Гитлер ждал, когда ему улыбнется удача – «так паук подкарауливает свою жертву». Он твердо верил, что время работает на него, потому что противоестественная коалиция его врагов не сможет долго просуществовать. Как учит Писание, достаточно было одного праведника, чтобы спасти Содом и Гоморру, – таким «праведником» и «глашатаем революции» он считал себя. Даже если наступление союзников докатится до промышленных областей, он, фюрер, а вместе с ним и весь немецкий народ, ни за что не капитулирует и будет стоять до последнего.

К несчастью для него, Гитлер больше не владел инициативой, не мог использовать эффект внезапности и не располагал достаточными экономическими ресурсами. Тщательность, с какой велась подготовка операции «Оверлорд», резко контрастирует с манерой Гитлера планировать кампании (за исключением французской) и принимать решения. Он всегда отбрасывал наиболее пессимистические сценарии и строил стратегии на наиболее благоприятных. Отмахиваясь от предупреждений соратников, скрупулезной подготовке он предпочитал импровизацию, говоря, что нехватку материальной базы восполнят воля и отвага. К тому же его разведка довольно часто ошибалась. В феврале он отправил в отставку Канариса и поручил руководство отдела контрразведки РСХА генералу Вальтеру Шелленбергу. Соответствующие службы союзников, особенно британцев, находились на качественно ином уровне; они получали информацию из самых разных мест, успешно справлялись с дешифровкой ряда немецких и японских кодов. В рекордно короткие сроки они узнавали о передвижении войск, планах морских и воздушных операций и анализировали реакцию немцев на переданную им дезинформацию. Они были в курсе того, что французское побережье заминировано, знали места проходов через минные поля и наиболее удобные позиции для высадки. О том, с какими трудностями, включая береговую артиллерию, встретятся их парашютисты и планеры, они также были осведомлены.

Приближение 6500 кораблей (в том числе нескольких десантных барж), разделенных на пять конвоев, в ночь с 5 на 6 июня прошло практически незамеченным, что тем более странно, учитывая, что ему предшествовала интенсивная радиоактивность. Служба разведки 15-й немецкой армии поймала среди «личных обращений» радиостанции «Свободная Франция» строку из стихотворения Верлена: «Ранит сердце унылой тоской». Это был сигнал для французского Сопротивления, означавший, что высадка начинается. Информация об этом немедленно поступила группе армий «В» (Роммель), верховному командованию западными армиями (Рундштедт) и в объединенный армейский Генштаб (Йодль). Однако Роммель 5 июня находился в увольнении, как и множество солдат. Стояла такая плохая погода, что высадка казалась невозможной. Единственным, кто привел войска в состояние тревоги, стал командующий 15-й армией фон Зальмут. В 2 часа 15 минут к нему присоединилась 7-я армия. До трех часов утра командование флота, западной группы, 3-й воздушной армии (Шперрль) и штаб группы армий «В» (Шпейдель) считали, что имеют дело с диверсией, направленной на отвлечение их внимания от Па-де-Кале. Поэтому оборонительные меры были предприняты с опозданием. Лишь в 7 часов 30 минут Йодль отдал приказ 12-му бронетанковому подразделению СС переместиться в Лизье (но не дальше); осуществлять переброску войск, о которой его просил Рундштедт, он запретил.

Что в эти решающие часы делал фюрер? Он спал. Проговорив с Геббельсом до двух часов ночи, он спокойно уснул. Лишь в 14 часов 30 минут военное командование получило от него разрешение действовать. Отбросить врага, уже ступившего на берег, обратно в море – как планировали фюрер и Роммель – не представлялось возможным. Оставалось одно: привести в действие план Рундштедта: дать противнику продвинуться вперед, чтобы окружить его и уничтожить.

Зато разведка союзников не спала и немедленно передавала своим все поступавшие в немецкие части приказы командования. Между перехватом немецких сигналов и их передачей (в дешифрованном виде) наступавшим проходило не более получаса. Союзники в полной мере использовали тактику внезапности и обеспечили себе превосходство на море и в воздухе. Дальнейшее развитие операции встретило больше трудностей. Оборона в конце концов организовалась, и продвижение союзников вперед шло медленнее, чем было задумано, хотя немцы бросили против них еще далеко не все свои силы. Сработал эффект операции «Южная крепость». 9 июня в Генштаб немецкой армии поступило три сообщения – ложных – о замеченных в этом районе маневрах. Наиболее важное из них, полученное через каналы РСХА, было передано Гитлеру.

Фюрер не только упустил возможность отреагировать в первые же часы. Контратака с применением «Фау-1», на которую он рассчитывал и которая началась 6 июня, закончилась провалом. Для доставки крылатых ракет к пусковым установкам, расположенным на побережье Ла-Манша, потребовалось шесть суток. Установки еще были не вполне готовы к работе, но тем не менее 13-го начали запуск ракет. Из десяти «Фау-1» четыре рухнули сразу после запуска, две развалились, три упали неизвестно где, и только одна долетела до Англии, разрушив железнодорожный мост. После ремонта установок операция возобновилась 15-го, и до середины следующего дня на Лондон было выпущено 244 крылатые ракеты. Это было начало «малого блицкрига». Гитлер приказал приостановить производство «Фау-2», сосредоточив усилия на выпуске «Фау-1», и ускорить производство скоростных бомбардировщиков и истребителей «Мессершмитт-262».

Как нередко бывало, он снова воспрянул духом, уверовав в способности немецкой техники, о чем имеется запись Геббельса от 18 июня: «Не только у нас, но и за границей значение наших акций явно переоценивается». Кое-кто даже заключал пари, что война закончится через три-четыре дня, максимум через неделю. Но новости, поступавшие с Западного и Восточного фронтов, ничем не оправдывали подобных надежд. Несмотря на подкрепление в виде двух переброшенных с востока бронетанковых дивизий, пришлось оставить Котантен и Шербур. С другой стороны, случилось именно то, чего так опасался Гитлер, – 22 июня, в годовщину немецкого вторжения, Красная армия начала широкомасштабное летнее наступление и во многих местах пробила широкие бреши в линии фронта. Через несколько дней на очередном военном совете Гитлер сообщил, что к тому моменту, когда на фронт прибыл Модель, «группа армий “Центр” представляла собой одну сплошную дыру. В линии фронта было больше дыр, чем линии».

Вина за эти неудачи, как всегда, была возложена на генералов. Фельдмаршал фон Буш, командующий группой армий «Центр», был отстранен от должности и заменен Моделем; на место Линдемана, командовавшего группой армий «Север», назначили Фрисснера. Но, разумеется, эти кадровые перемещения не могли остановить продвижения советских войск. В начале июля они уже стояли в 250 километрах от Восточной Пруссии (отдельные части приблизились на расстояние 130 километров). Немецкие войска в панике бежали: это были «жалкие и ужасающие картины».

Гитлер прибыл в «Волчье логово» 9 июля вместе с Кейтелем, Йодлем, Дёницем, Гиммлером и Кортеном, однако главы Генштаба сухопутных войск Цейцлера с ними не было. Он категорически не соглашался с избранной Гитлером тактикой ведения войны и к тому же находился в крайне ослабленной физической форме; больше он с Гитлером лично не встречался. Участники совещания, к которым присоединились Модель, Фресснер и командующий военно-воздушными силами группы армий «Центр» фон Грейм, обсудили возможность переброски резервов на восток, чтобы приостановить советское наступление. Модель и Фресснер демонстрировали некоторый оптимизм; Дёниц особенно настаивал на том, чтобы ни в коем случае не сдавать балтийские порты, служившие базой новым подлодкам.

После совещания Гитлер вернулся в Оберзальцберг – работы по укреплению его бункера еще не были завершены. По словам фон Белова, он уже не питал особых иллюзий, хотя все еще надеялся с помощью нового оружия повернуть ход войны. Что бы ни случилось, повторил фюрер, капитулировать он не собирается.

Из Оберзальцберга он уехал 15 июля – как оказалось, навсегда. В ставке в Восточной Пруссии его снова поглотила военная рутина. 19-го прибыл маршал Кессельринг, которого фюрер наградил высшей военной наградой – бриллиантовым рыцарским крестом с лаврами и мечами. Несмотря на непрекращающиеся атаки англичан, американцев, французов и поляков, маршалу удавалось удерживать основные немецкие позиции в Италии. Назавтра в ставке ждали визита дуче.

В тот день военный совет собрался на полчаса раньше. Его открыл генерал Гейзингер, доложивший ситуацию на Восточном фронте. Гитлер сидел на табурете. Десять или пятнадцать минут спустя прибыли еще три офицера, в том числе полковник Штауффенберг – у него не было одной руки, на второй не хватало трех пальцев, глаз закрывала черная повязка. Это был «троянский конь», подосланный заговорщиками. Официально он должен был представить доклад о формировании новых бронетанковых и пехотных дивизий, которым предстояло перекрыть Красной армии дорогу на Польшу и Восточную Пруссию. Гитлер пожал ему руку и посадил справа от себя; портфель Штауффенберг поставил под штабной стол с картами, неподалеку от себя. Через несколько минут полковник вышел, сославшись на срочный телефонный звонок. В этом не было ничего необычного. Однако вскоре его отсутствие заметили – кому-то пришло в голову уточнить у него некоторые детали из доклада Гейзингера. Гитлер встал и склонился над столом, опершись подбородком на руку. Рядом с ним, тоже наклонившись, стоял генерал Кортен, объясняя фюреру движение вражеских самолетов. Всего в помещении было 24 человека. В 12 часов 50 минут раздался взрыв страшной силы. Вспыхнуло желто-синее пламя, по комнате летали обломки дерева; все вокруг заволокло густым дымом. Гитлера отбросило к двери. Он чувствовал, что у него тлеют волосы и одежда. Как впоследствии он рассказывал Геббельсу, первым его побуждением было проверить, на месте ли голова, руки и ноги и может ли он ходить. Фюрер пробирался к выходу, когда к нему с плачем бросился Кейтель. В ожидании врачей – Морелля и Гассельбаха – фюрер сам себе сосчитал пульс. Врачи обнаружили, что у него ободрана кожа на бедре, в ноги вонзилась сотня деревянных заноз, на лице множественные ссадины; упавшей балкой его ударило по лбу, лопнули две барабанные перепонки. Тем не менее фюрер легко отделался: полковнику Брандту оторвало ногу, в Кортена вонзился обломок стола, Шмундт получил серьезные ранения, стенограф Бергер, которому оторвало обе ноги, умер через короткое время – как и Кортен со Шмундтом. Фон Белов, которого задело меньше других, приказал оборвать телефонную связь, чтобы новость не просочилась за пределы бункера, пока не будут обнаружены виновные; срочно вызвали Гиммлера и Геринга. Фюрер подготовил коммюнике. Но еще на протяжении нескольких часов царило всеобщее смятение. Что это было? Кто подложил или бросил бомбу? Подозрения пали на Штауффенберга, успевшего уехать в Берлин, где он начал операцию «Валькирия», в рамках которой намеревался устроить ряд путчей в Берлине, Вене, Кельне, Мюнхене и Париже.

Так провалилась последняя отчаянная попытка противников режима – вскоре их ряды поредели после массовых арестов. Не все из них считали необходимым убийство фюрера; многие склонялись к тому, что надо испить горькую чашу до конца и дождаться разгрома Германии, чтобы затем начать ее восстановление снизу, а не сверху. Сам Штауффенберг присоединился к заговорщикам в 1942 году, после того как побывал на Восточном фронте и насмотрелся на творившиеся там ужасы. В отличие от части генералов, он не верил в то, что Гитлера можно переубедить, считал, что его надо устранить, и сам взял на себя эту задачу. Однажды Штауффенберг признался жене, что должен спасти Германию и рейх – такими, какими их задумал Фридрих II Гогенштауфен в Средние века. Он причислял себя к «наследникам Штауфенов» и руководствовался стремлением вернуть Германию под власть человека, сознающего свою перед ней ответственность. Все участники заговора находились под сильным влиянием славных традиций прошлого и принадлежали к аристократическим кругам. Между тем большинство немцев осудили покушение. Не вникая в высокие моральные мотивы заговорщиков, они сочли их обыкновенными предателями.

Решающую роль в подавлении последующей стадии заговора сыграл Геббельс, вызвавший Отто Ремера – командира охранного батальона «Великая Германия», которому заговорщики поручили окружить берлинский министерский квартал. Он позвонил в ставку, и ему позволили говорить с Гитлером. С этой минуты судьба заговора была решена. Командир резервной армии генерал Фромм, до сих пор проявлявший определенную двойственность, арестовал Штауффенберга и его адъютанта фон Гефтена, генерала Ольбрихта и начальника его штаба Мертца фон Квирнхейма – они были расстреляны на месте. Генерал Бек покончил с собой. В Париже заговорщики схватили шефа гестапо Оберга и всех главарей СС, но на следующий день, узнав о провале заговора, отпустили их на свободу.

Вскоре после взрыва в ставку прибыл Муссолини, и Гитлер показал ему, где взорвалась бомба. Потрясенный, итальянский диктатор воспринял спасение фюрера как знак свыше: человек, чудом выживший после такого покушения, обречен на победу. Гитлер объяснил ему, что речь идет о мелкой «шайке реакционеров», не имеющей никакой связи с народом и работающей на «международную шваль». С речью аналогичного содержания он обратился и к немцам, подчеркнув, что будут приняты драконовские меры. Геббельс записал, что фюрер, даже истекая кровью, показал нации пример борьбы с «франкмасонской ложей», всегда враждовавшей с нацистами и «воткнувшей нож в спину рейху в самые тяжелые для него часы».

Специальная комиссия гестапо начала аресты. Довольно быстро выяснилось, что заговор отнюдь не был делом рук «мелкой шайки». Около пяти тысяч человек были приговорены к смертной казни гражданскими судами, не говоря уже о военных трибуналах. Главных обвиняемых судил народный трибунал под руководством Роланда Фрейслера (Гитлер сравнивал его с Вышинским); почти все получили смертный приговор; Геббельс заснял их казнь – повешением на мясных крюках. Остальные участники оппозиции, арестованные до этого – Канарис, Мольтке, Остер или Бонхеффер, – были повешены во Флоссенбурге или расстреляны в 1945 году специальными командами СС.

Неудавшееся покушение произвело на Гитлера кратковременный стимулирующий эффект. У него даже перестала трястись левая рука. Разумеется, он увидел в нем подтверждение своей миссии. Это была нижняя точка, верил он, и теперь снова начнется подъем. Гудериан получил назначение на должность начальника штаба сухопутной армии и добился от фюрера приказа о превращении всей восточной части Германии в настоящий оборонительный лагерь. Гауляйтеры лично отвечали за сооружение оборонительных укреплений. Гиммлер, назначенный командующим резервной армией, сформировал 40 новых дивизий (так называемых народных дивизий гранатометчиков), состоящих из зеленых новобранцев. Он и в самом деле получил разрешение собирать «народную армию». Во время ежегодного совещания гауляйтеров в Познани шеф СС вел себя как главнокомандующий силами вермахта. Вместе с тем историки до сих пор не пришли к единому мнению по поводу его отношения к противникам режима. Не подлежит сомнению, что он знал об их существовании. Почему он их не остановил? Не верил, что аристократы и крупные буржуа способны осуществить государственный переворот? Или надеялся в случае их успеха снова получить заметную роль благодаря поддержке СС и сил полиции?

Очевидно, что в глазах фюрера неудачи на фронте выглядели предательством; любое событие он отныне толковал в связи с покушением. 31 июля он заявил: «Это происшествие не должно рассматриваться как изолированный акт; это лишь симптом внутреннего расстройства, яда, проникшего в нашу кровь. Чего вы хотите от фронта, если на высших постах у нас абсолютные разрушители – не пораженцы, а разрушители и изменники». Как и в 1918 году, речь шла о революции, которая готовилась «не руками солдат, в руками генералов». Его подозрительность усилилась многократно, теперь он повсюду видел предателей: «Мы не знаем, какие из принятых здесь завтра стратегических решений не станут тогда же известны англичанам». (Чего он не знал, так это того, что англичане были гораздо лучше информированы благодаря службам перехвата и дешифровки, чем из-за утечки секретных сведений). Отныне ничто не должно было помешать планам рейха осуществиться. Фюрер сформулировал задачу следующим образом: «Прежде всего надо дать понять воюющей армии, что, несмотря на обстоятельства, она должна вести сражение с последним фанатизмом, понимая, что любое отступление невозможно». Например, во Франции следовало соорудить линию обороны; еще в декабре 1943 года был разработан план, согласно которому она должна была пройти от Соммы до Марны и затем до гор Юра. 2 августа Гитлер отдал приказ начинать обустройство этих позиций, однако к этому времени союзные войска успели продвинуться так далеко, что это стало бессмысленным.

Особое внимание он обращал на удержание портов с целью задержать продвижение противника. Гитлер не скрывал, что готов «просто-напросто пожертвовать некоторыми частями, чтобы сохранить целое». Не владея инициативой, он волей-неволей должен был лишь реагировать на операции союзников. Он полагал, что, удерживая порты, сможет отказаться от «промежуточных задач», каждая из которых подразумевала уничтожение тех или иных объектов, что требовало времени. Опытных командиров в армии сменили необстрелянные юнцы. «Если Наполеон в 27 лет смог стать первым консулом, не понимаю, почему у нас тридцатилетний солдат не может стать бригадным или дивизионным генералом».

Гитлер признавал, что после покушения физически стал чувствовать себя хуже. Офицер связи с СС Герман Фегелейн, женатый на сестре Евы Браун, утверждал, что все жертвы покушения перенесли легкое сотрясение мозга. Гитлер, в частности, теперь отказывался выступать перед десятитысячной толпой: «…вдруг у меня закружится голова или я потеряю сознание. Даже при ходьбе мне приходится собирать все свои силы, чтобы не шататься. Но, разумеется, если все рухнет, я пойду на все что угодно, мне плевать, я сяду в одномоторный самолет на место наводчика, чтобы меня поскорее убили».

Дурные новости сыпались как из рога изобилия. На востоке советские части достигли Вислы; нефтяные месторождения Галисии были потеряны, Румыния сдалась, 15 августа союзники высадились на Лазурном Берегу. 25-го Леклерк на танках ворвался в Париж; союзники взяли Шалон, Реймс и Верден. Затем Гитлеру стало известно, что фельдмаршал фон Клюге, командующий Западным фронтом, и даже Роммель были в курсе готовящегося заговора; обоим пришлось покончить с собой. Оба перед смертью – Роммель 15 июля, а фон Клюге в прощальной записке от 28 августа – заявили, что пришло время делать политические выводы из сложившейся ситуации.

Но Гитлер не собирался прекращать борьбу. Он все еще надеялся на какие-то успехи. 31 августа он предрекал, что «вскоре трения между союзниками достигнут такой интенсивности, что раскол станет неизбежен». Он видел свой долг в том, чтобы «ни в коем случае не терять головы» и изыскивать все новые «ресурсы и средства. Мы должны вести бой до тех пор, пока, как сказал Фридрих Великий, один из наших проклятых врагов не устанет нас преследовать, и тогда мы добьемся мира, который обеспечит немецкой нации существование на пятьдесят или сто лет вперед и который прежде всего ни на секунду не запятнает немецкую честь, как это произошло в 1918 году». И добавлял, что, если бы он погиб в результате покушения 20 июля, это освободило бы его от всех забот, бессонницы и нервных расстройств: «Какая-то доля секунды, и ты от всего отрешаешься и получаешь вечный покой».

Этот текст доказывает – если еще нужны какие-то доказательства, – что Гитлер по-прежнему верил, что творит историю: «Тот, кто не имеет антенны, чтобы чувствовать ход истории, подобен человеку без слуха, без глаз и без лица». Он не желал понимать, что уроки истории не могут быть применимы в совершенно новых обстоятельствах. Ему казалось очевидным, что, будь у немцев в 1918 году несколько лишних танков и побольше боеприпасов и не пади их моральный дух так низко, они не проиграли бы войну, поскольку враг был истощен не меньше; если он в конце концов победил, то лишь потому, что сохранил дыхание; из всего этого следовал вывод: надо производить новое оружие, оказывать сопротивление и стараться выиграть время.

Геббельс, особенно тесно сблизившийся с Гитлером после покушения, 2 сентября записал: «Сейчас американцы демонстрируют нам такую же молниеносную войну, какую мы вели против французов и англичан в 1940 году. Фюрер до двух часов ночи спорил с военными советниками о неотложных мерах, но, боюсь, он, во-первых, оперирует дивизиями, которых или не существует, или они существуют лишь частично, а во-вторых, командиры вермахта на Западном фронте, прежде всего командиры дивизий, не желают воевать. Знакомый мотив: когда командиры больше не верят в победу, им кажется, что, отступая, они проявляют доблесть. Если бы на ключевых должностях в армии стояли безжалостные партийцы, дело бы обстояло совсем иначе. Я вижу на Западе острый кризис командования. То же самое говорят доклады Метца из Люксембурга. Вся эта шваль вперемешку бежит через границу, демонстрируя местному населению невиданно кошмарные картины». Действительно, дисциплина, особенно на Западе, ослабевала на глазах, и ни НСФО, ни военная жандармерия, ни головорезы СС, ни военные трибуналы были не в силах этому противодействовать. Герои устали. Им уже было все равно – жить или умирать.

Поддавшись настоятельным уговорам соратников, 20 ноября Гитлер покинул «Волчье логово», чтобы больше сюда уже не вернуться. Двумя днями позже профессор берлинского госпиталя «Шаритэ» удалил ему полип с голосовых связок. Начиная с августа Гитлер обдумывал план нового наступления на западе. Между тем союзники взяли Бельгию и почти завершили освобождение Франции, остановившись на «линии Зигфрида» – бывшей границе рейха. Однако немцы все еще удерживали довольно прочный плацдарм в Кольмаре. Гитлер с большим вниманием следил за этими событиями, опасаясь, как бы американцы не захватили территорию, с которой он планировал начать контрнаступление. Он снова тешил себя иллюзиями и даже мечтал отбить порт Антверпена.

10 декабря вместе с Евой Браун он покинул Берлин и укрылся в «Орлином гнезде», в Цигенберге, посреди небольшой рощи. Рядом обосновались командующий западной армией вместе со своим штабом. 11-го и 12-го он встречался с командирами будущего наступления, которым командовал генерал Модель. Советники настойчиво рекомендовали ему ограничиться самым скромным вариантом, но он ничего не желал слышать. И объяснил присутствующим смысл операции: «Важно время от времени лишать врага самоуверенности и наступательными ударами давать ему понять, что ему не удастся так просто осуществить свои планы. Никакая, даже самая удачная оборона не убедит его в этом так, как успешная наступательная операция. Во время войны окончательное решение приходит тогда, как один из противников признает, что война как таковая не может быть выиграна. Следовательно, главное – заставить его это признать». С психологической точки зрения, «что бы ни случилось, он [то есть враг] не может рассчитывать на капитуляцию – никогда, никогда». Гитлер распространялся о пресыщенности Фридриха Великого, о непрочности коалиций, об «умирающей» Британской империи, чье наследство караулят США и «ультрамарксистские государства». Достаточно нескольких энергичных ударов, и этот искусственно поддерживаемый общий фронт обрушится со страшным грохотом. Он говорил о соседних государствах, веками стремившихся «любой ценой помешать немецкому единству», о «былом превосходстве немецкого рейха», о проводимой с 1933 года политике «жизненного пространства», о вынужденной превентивной войне. Говорил о себе: «Я глубоко убежден, что в ближайшие десять, двадцать, тридцать, а может быть, и пятьдесят лет в Германии не будет человека более авторитетного, более способного воздействовать на нацию, более решительного и умелого, чем я».

Наступление началось 16 декабря, в ненастную погоду, лишившую противника возможности использовать авиацию. 250-тысячное немецкое войско двинулось на 80-тысячную американскую армию, захватив ее врасплох. В ее ряды затесались специально обученные боевики под предводительством Отто Скорцени, говорившие по-английски и переодетые в американскую форму, – им удалось внести в боевые порядки врага огромную сумятицу. 6-я бронетанковая дивизия СС Зеппа Дитриха и 5-я танковая армия фон Мантейфеля, занимавшие центральную позицию, быстро продвигались вперед; на Антверпен посыпались «Фау-2», погубившие большое число гражданских лиц. 17-го около часу ночи Гитлер позвонил Геббельсу, и тот по голосу догадался, что у фюрера произошло «глубокое изменение душевного состояния». Гитлер был убежден, что «1-я американская армия может считаться уничтоженной; захвачена богатая добыча». Через день он осыпал похвалами авиацию, чего не случалось уже очень давно – не далее как двумя неделями раньше Гитлер укорял Геринга в непозволительном образе жизни и издевался над летной формой – столь же помпезной, сколь и нелепой.

24 декабря небо расчистилось, и союзная авиация принялась бомбить немецкие коммуникации. В тот же день первый немецкий реактивный бомбардировщик атаковал Льеж; на Лондон были выпущены крылатые ракеты, «начиненные» письмами британских военнопленных, которые засыпали британскую столицу словно конфетти. 28-го новые «Фау-1» обрушились на центральные и северо-западные области Англии. 29-го советский офицер предъявил ультиматум о капитуляции Будапешта, однако немцы его отвергли. Двумя днями позже Венгрия объявила Германии войну. Последний союзник покинул рейх. Не оставалось никаких сомнений в том, что наступление в Арденнах провалилось, но Гитлер – сгорбленный, поседевший, с побелевшими знаменитыми усиками – отдал приказ о новом наступлении на армию Эйзенхауэра (операция «Северный ветер»), назначив его начало на 1 января. В первый день нового года он после долгого перерыва обратился к немецкому народу, уверяя его, что после покушения в войне произошел крутой поворот. 12 января в ставке Гитлера отпраздновали 52-й день рождения Геринга. В тот же день началось мощное советское наступление на «крепость Германии». Маршал Конев выехал из Баранова, маршал Жуков – из польского города Пулавы. По подсчетам немецкого Генштаба, соотношение советских и немецких составляло: по пехотным частям 11:1; по танкам и бронетехнике 7:1, по артиллерии 20:1. Гитлер отказал Гудериану в его просьбе перебросить на восток часть дивизий с запада и эвакуировать морем из Курляндии группу армий «Север»; 6-ю танковую дивизию СС Дитриха он предпочел направить в Венгрию, а не на Одер. Единственным ответом на просьбу Гудериана стало смещение командующего группой армий «Север» генерала Гарпе и его замена на генерала Шернера, известного своей несгибаемостью. Начиная с этого времени Гитлер лично руководил всеми боевыми действиями, включая передвижение дивизий; вместо того чтобы сконцентрировать силы на стратегии, он погрузился в решение тактических задач.

Одновременно с наступлением на Вислу разворачивалось второе наступление – на группу армий «Центр», оборонявших Восточную Пруссию. В середине января маршал Рокоссовский прорвал фронт между Инстербургом и Тильзитом, после чего начал операцию, направленную на то, чтобы отрезать Восточную Пруссию от рейха. 26 января, достигнув Фрише-Хаффа, близ Толькемита, он успешно решил эту задачу. Группа армий «Центр» отчаянно обороняла Кенигсберг и Пиллау, боясь утратить выход к морю, необходимый для эвакуации беженцев. Для укрепления центральной части фронта Гитлер создал группу армий «Висла» под командованием Гиммлера; она отличалась пестротой состава; солдаты, собранные из остатков других частей, были измотаны до предела и не способны к активным действиям. Сопротивление любой ценой, кадровая чехарда, мобилизация каждого мужчины и каждой женщины (и не только для работы на заводах: 3 марта появился указ о формировании женских батальонов) – таковы были крайние меры, которых Гитлер прежде не одобрял, но которые теперь заменили ему стратегию.

16 января, около 15 часов, военный совет собрался в кабинете Гитлера в его новой канцелярии – ставка переместилась на юг Берлина, в Цоссен. Теперь на совещаниях регулярно присутствовали Борман и Гиммлер; часто бывали Кальтенбруннер – преемник Гейдриха – и Риббентроп. Заседания длились от двух до трех часов. 15 февраля Гитлер выехал на фронт, в район Франкфурта, близ Одера. 24-го он принимал в канцелярии всех рейхсляйтеров и гауляйтеров. Гауляйтер Саксонии Мутшман представил доклад о чудовищных бомбардировках Дрездена, предпринятых союзной авиацией 13 и 14 февраля; число погибших было точно неизвестно, но назывались страшные цифры – от 135 до 300 тыс. человек. Гауляйтеры Восточной Пруссии (Кох) и Бреслау (Ханке) на совещание не явились. Гитлер все еще пытался казаться убедительным, но, как отмечает фон Белов, сила его внушения и обаяния на собеседников больше не действовала.

Он приказал Геббельсу опубликовать в газетах серию статей о Пунических войнах, которые, по его мнению, лучше иллюстрировали нынешнее положение, нежели рассказы о Семилетней войне: Рим восторжествовал над Карфагеном лишь ценой нескольких войн. 12 марта министр пропаганды записал, что воздушная война приобретает все более разрушительный характер: «Мы совершенно безоружны в этой области. Рейх понемногу превращается в пустыню». Виноват в этом, по его мнению, был Геринг. Больше всего Геббельса угнетало то, что американцы заняли его родной город Рейдт, население которого поспешило выбросить белые флаги. В тот же день он имел беседу с Зеппом Дитрихом, которому фюрер поручил провести операцию в Венгрии продолжительностью 10–12 дней. Шеф личной охраны фюрера критиковал предпринятые им меры, в частности упрекая его в том, что он не оставлял подчиненным никакой самостоятельности, вникая в каждую мелочь. Геббельс понял это как признак недоверчивости со стороны фюрера: его слишком многие обманывали, поэтому теперь ему приходилось лично следить за всем.

Положение на фронте было отчаянным, но и судьба гражданского населения не намного лучше. К концу февраля из 29 млн домов были разрушены 6. Восстановление жилого фонда, по словам Геббельса, должно было после войны превратиться в «монументальную задачу». Поскольку рейх существенно оскудел населением – 17 млн человек были эвакуированы, и перенаселенность отдельных земель достигала 400 %,– «всесильный министр» решил, что больше не стоит вынуждать людей перебираться на запад; Гитлер, со своей стороны, предлагал переселить их в Данию. Бензин стал таким дефицитом, что его «едва хватало, чтобы заправить зажигалку».

Все эти многочисленные и тяжкие обязанности не помешали Геббельсу сочинить книгу под названием «Закон войны», предисловие к которой написал фельдмаршал Модель. В этот же период он с удовлетворением отмечал, что посещение фюрером 3 марта Восточного фронта, то есть дивизий «Дебериц» и «Берлин», оказало на войска «заметное воздействие». Своей зажигательной речью Ханке – «неподражаемый» гауляйтер Бреслау – пытался мобилизовать население и внушить ему тот же боевой дух, что вел немцев в 1808 году. Однако в действительности все было совсем не так. Жители западных земель встречали союзнические войска с облегчением, бросали им цветы и вывешивали белые флаги. Гитлер, с конца февраля ночевавший в бункере под канцелярией, пребывал «в крайнем огорчении»; левая рука дрожала у него все заметнее, что «с испугом» наблюдал Геббельс. Весть о падении Померании ввергла его в глубокую депрессию. Хотя он предупреждал Генштаб, что следующий удар советских войск будет направлен на Померанию, его не послушали и сосредоточили войска на Одере, ожидая атаки на Берлин. Гиммлер, заболевший вирусной инфекцией и командовавший войсками с больничной койки, разделял это мнение. «Не понимаю, почему фюрер не может настоять, чтобы в штабе к нему прислушивались, раз он настолько ясно видит положение вещей, – сокрушался Геббельс. – Именно он, фюрер, должен отдавать важнейшие приказы». И посоветовал Гитлеру послать штаб к дьяволу. На что Гитлер возразил, припомнив слова Бисмарка о том, что ему удалось победить датчан, австрийцев и французов, но не собственную бюрократию. Министр пропаганды настойчиво подчеркивал необходимость сохранения линии фронта по Рейну: если союзники проникнут в самое сердце Германии, им будет незачем вступать с ее руководителями в переговоры. «Мирное» разрешение ситуации, по мнению Геббельса, зависело от глубины кризиса, который должен был вспыхнуть во вражеском стане «до того, как мы будем раздавлены». В тот же день был объявлен призыв в армию молодежи 1929 года рождения, даже тех, кому еще не исполнилось 16 лет. 5 марта Гитлер объявил, что, если какая-либо из держав и захочет вступить с Германией в переговоры, то это будет СССР, потому что у Сталина серьезные разногласия с англо-американцами. И снова повторил, что Германии необходим военный успех, иначе не удастся расколоть вражескую коалицию. Надо «потрепать Сталину перья, прежде чем начать с ним договариваться». После этого можно будет с «грубой силой» продолжить войну против Англии. Главным препятствием для соглашения с Советским Союзом Гитлер, по словам Геббельса, считал «животную грубость» его представителей. Министр подготовил очередную пропагандистскую кампанию, посвященную жестокости большевиков. В роли главного оратора предполагалось выставить Гудериана. Кампания не произвела должного эффекта, особенно на Западе, где Иден во всеуслышание разоблачал нацистские зверства. Геббельс заявил, что это огромная честь – удостоиться упоминания из уст британского министра как одного из величайших военных преступников. Записи Геббельса недвусмысленно свидетельствуют, что они оба, и он и фюрер, в этот момент пребывали в полнейшей растерянности: Гитлер считал насущным укрепление Восточного и Западного фронтов, но «понятия не имел, как это сделать».

Американцы переправились через Рейн (впервые после Наполеона) через последний оставшийся не разрушенным мост в Ремагене. Геббельс, проезжая по Берлину по пути в госпиталь, где лежал Гиммлер, своими глазами видел, во что превратилась немецкая столица – «скопище руин». Рейхсфюрер СС вызвал его, чтобы обсудить политическую и военную иерархию рейха; «времени оставалось мало». Гиммлер – «одна из наших самых сильных личностей» – и министр пропаганды пришли к единому мнению в оценке ситуации. Во всем виноваты Геринг и Риббентроп; но Гиммлер «не знал, как убедить фюрера удалить от себя этих двух людей и заменить их новыми сильными личностями».

В записях Геббельса нет ни слова о том, что Гиммлер поставил его в известность о состоявшейся 21 февраля встрече со шведом Фольке Бернадоттом по поводу вероятных переговоров с союзниками; они также договорились, что Международный Красный Крест вышлет заключенным концлагерей продовольственные посылки. Неизвестно также, говорил ли ему Геббельс о безответных попытках Риббентропа (он узнал о них от дипломата Невеля) через Стокгольм и Ватикан войти в контакт с англо-американцами. Ясно одно: оба собеседника отлично понимали, что творится в войсках. «Мы не располагаем ни в военном, ни в гражданском секторе сильной централизованной властью, потому что все должно идти через фюрера, что возможно только в отдельных случаях». Точно так же ни один из двоих не чувствовал в себе решимости вынудить Гитлера расстаться с рейхсмаршалом и министром иностранных дел. Гиммлер подвел итог: «У нас оставалось немного шансов выиграть войну силой оружия, но инстинкт говорил ему, что рано или поздно представится политическая возможность обернуть положение к нашей выгоде». Эта возможность могла скорее появиться с запада, чем с востока; Англия тоже вполне могла повести себя разумно. Геббельс подверг эту гипотезу сомнению. Он скорее ставил на восток, считая Сталина большим реалистом, чем «буйно-помешанные» англо-американцы. «Но мы должны признать очевидное: если нам удастся добиться мира, он будет ограниченным и скромным. Он потребует, чтобы мы где-то остановились; однако если мы ничего не будем делать, то не сможем вести с врагом переговоры». Оставалось решить, где будет проходить линия, на которой следует остановиться. И как совершить последний рывок. Вся надежда была на подводные лодки типа XXI.

9 марта, комментируя речь Черчилля, в которой тот предрек, что война продлится еще два месяца и что ни о каком признании немецкого правительства не может быть и речи, Геббельс снова впал в злобу. «Каким этот британский плутократ представляет себе мир? Он что, думает, что 80-миллионный народ протянет ему руку в ответ на такое предложение? Скорее вся Европа сгинет в хаосе и пламени, чем мы согласимся на подобное».

Партийная канцелярия готовила новую психологическую атаку для поддержания морального духа войск: каждая земля получила приказ предоставить по пять партийных активистов в чине офицера. Однако массовые дезертирства продолжались, даже из отрядов СС.

10 марта Геббельс заговорил о царящем в Берлине «психозе конца войны»; письма, которые он получал, свидетельствовали о всеобщем отчаянии. Бывший генерал Хюбнер отправился на запад Германии с поручением навести порядок железной рукой. Престарелого фельдмаршала Рундштедта сменил Кессельринг.

Во время очередной встречи с Гитлером тот возложил ответственность за сдачу Померании на Гиммлера, который поверил непроверенным сведениям армейской разведки. На вопрос Геббельса, почему он не дает четких указаний, фюрер отвечал: «Потому что это больше не имеет смысла; все равно саботажники ничего не выполнят». Дошло до того, что он обвинил самого рейхсфюрера в неповиновении; если такое повторится, пригрозил он, разрыв будет «необратим». Для давления на непокорных генералов он задумал учредить передвижные военные суды под руководством Хюбнера. Священники, «изменившие» режиму, также подлежали суду, который получал право выносить смертные приговоры и приводить их в исполнение. Ни о каком поднятии боевого духа больше не упоминалось: оставалась только тактика устрашения. Геббельс, со своей стороны, предложил начать организацию партизанских отрядов в районах, оккупированных врагом.

Гитлер снова вернулся к идее о том, что раскол коалиции будет инициирован с востока. «Сталин способен изменить военную политику на 180 градусов» – ему не нужны перчатки ни для расправы с собственным народом, ни для воздействия на Запад. Но вначале следовало оттеснить его войска, причинив им максимальный урон в живой силе и технике. Только тогда Кремль согласится на сепаратный мир. Разумеется, вернуть завоевания 1941 года не удастся, но Гитлер еще надеялся урвать часть Польши и включить в сферу немецкого влияния Венгрию и Хорватию, тем самым развязав себе руки на Западе. «Закончить войну на востоке и возобновить боевые действия на западе – какая перспектива! – восхищался Геббельс. – Это грандиозная и убедительная программа. Впрочем, она грешит полным отсутствием средств к осуществлению».

Конец

К середине марта уже ни у кого не оставалось ни малейших сомнений, что война проиграна. Большинство немцев восприняли захват моста Ремаген на Рейне как «начало конца». Даже Геббельс признавал, что «целью военной политики вовсе не было привести народ к героическому концу». Это замечание, противоречащее его упорным призывам к сопротивлению, следует рассматривать в контексте доклада, представленного Шпеером 15 марта: экономика, сообщал он, рухнет в ближайшие четыре – шесть недель, после чего продолжать войну станет невозможно.

Народ выполнил свой долг и не мог нести ответственности за сокрушительное поражение; в эти трудные часы он нуждался в помощи, поэтому разрушать инфраструктуру, угрожая его дальнейшему существованию, было нельзя. В своих предыдущих служебных записках Шпеер уже высказывался против разрушения экономического потенциала, настаивая на том, что он еще понадобится после того, как будут возвращены временно оставленные территории. Действуя заодно с промышленниками и высшими чиновниками, он принялся готовить перевод экономики с военных на мирные рельсы. Однако Гитлер отдал приказ об эвакуации населения с западных территорий, если необходимо – пусть люди уходят пешком. Его директива носила красноречивое название «Выжженная земля». 19 марта он потребовал взорвать все заводы, все предприятия и все железные дороги, которыми мог воспользоваться враг. И дал добро на отправку 300 пилотов-«смертников», получивших задание таранить вражеские бомбардировщики, – Геринг до последнего дня запрещал это.

Не имея возможности направить свою ненависть и жажду мести на евреев, он обратил их против немцев, не готовых, в отличие от него, принести себя в жертву и даже посмевших восстать против него – этими сетованиями он делился с Геббельсом. Разумеется, писал министр, фюрер проявил ясновидение (впрочем, он уже меньше доверял его интуиции и предпочитал точное знание фактов), но почему же он не отдал четких приказов? Что же теперь удивляться, что каждый делает что ему в голову взбредет? «Зачем нужна интуиция, если она не находит выражения в конкретных действиях? Стоит передать результаты озарений в руки специалистам, как они мгновенно утрачивают эффективность». Германия сбилась с дороги не по вине фюрера, поверившего в ложные озарения, а по вине тех, кто неправильно воплотил их в жизнь. В этих рассуждениях в скрытой форме содержалась критика присущего Гитлеру стиля руководства; враждебно настроенный к традиционной чиновничьей и армейской бюрократии, он избегал давать точные указания, и его директивы, зачастую туманные, каждый из руководителей рейха трактовал в соответствии с собственными интересами.

Министр пропаганды – «писатель» (как он сам себя определял) и гражданский человек (он никогда не воевал) – часто повторял фюреру, что генералы не только не понимают его, но и проявляют непокорность. Именно это имело место перед Москвой и под Сталинградом; Гитлер все рассчитал правильно, но подчиненные не выполнили его указаний. После поражения в сражении за мост Ремаген были осуждены и приговорены к казни четыре офицера. 15 марта приглашенные в канцелярию представители военного командования не могли не заметить бросавшегося в глаза ухудшения в физическом состоянии фюрера, который сразу постарел на много лет. Несмотря на то что сам Гитлер выглядел ужасно и напоминал те самые «человеческие отбросы» и «трусливую сволочь», которые требовал хладнокровно уничтожать, Геббельс боялся сообщить ему, что попытки Риббентропа наладить контакты с представителями противника потерпели крах. Впрочем, разве фюрер не предсказал, что дело кончится именно этим? Он, как всегда, оказался прав. Но кто же повинен в неудаче? В первую очередь человек, которому поручили эту важную миссию, – советник Фриц Гессе. Он не сумел «объяснить вражескому лагерю нацистские концепции». Разумеется, виноват был и Риббентроп. Во время еще одной встречи Геббельс постарался убедить своего собеседника вступить в контакт с представителем СССР в Швеции, но тот ничего не желал слышать. Он предпочитал вручать Железные кресты членам гитлерюгенда, сражавшимся на Восточном фронте.

Сообщения о том, какая судьба ожидает Германию, публиковавшиеся в западной прессе, укрепили немцев в решимости «сражаться до последнего вздоха». На Ялтинской конференции Рузвельт согласился с предложением Сталина использовать в качестве рабочей силы немецких военнопленных, и Геббельс ухватился за этот факт, чтобы раздуть мощную пропагандистскую кампанию. При этом он, разумеется, ни словом не упоминал, как сами немцы обращались с военнопленными. В военном отношении было решено использовать отравляющие газы – если противник тоже будет к ним прибегать.

21 марта Гитлер признал, что «положение на фронте безысходно», и подчеркнул, что только «железная воля» позволяет ему держаться на ногах; даже его излюбленные исторические аналогии больше не могли служить ему утешением. Он повсюду видел измену; обвинял генералов в стремлении сговориться с Западом, чтобы вместе воевать против СССР. Он без конца обсуждал одни и те же вопросы, упорно высказывая одни и те надежды. «Все, что он говорит, – отмечал Геббельс, – правда, но все это бесполезно, потому что он не делает из своих слов выводов».

На протяжении последних месяцев восходящей звездой на горизонте личного окружения Гитлера постепенно становился адмирал Дёниц. Этот человек являл собой разительный контраст с Герингом. Геббельс даже предложил поставить его вместо Геринга во главе военно-воздушных сил.

Записки Геббельса этого периода – каждый день он исписывал по 60 страниц, если не больше – представляют собой «рентгеновский снимок» немецкого поражения и душевного состояния, в котором пребывали он и Гитлер перед лицом неминуемого краха. Из них мы узнаем, что число эвакуированных немцев достигло 19 млн человек; что гауляйтеры больше не могли обеспечивать исполнение приказов; что английские истребители сделали невозможным передвижение по дорогам; что получаемые Геббельсом письма были проникнуты чувствами смирения и глубокой апатии; что критика в адрес правителей и нацистской идеологии отныне не щадила и фюрера. Только чтение труда Карлайла о Фридрихе Великом еще приносило ему некоторое успокоение.

25 марта министр пропаганды констатировал, что положение на фронте вступило «в чрезвычайно опасную, возможно, смертельную стадию». Американский генерал Патон перешел Рейн и двигался к Дармштадту; англо-канадцы начали масштабное наступление в Нижнем Рейне. Война вошла в «решающую фазу». Все более многочисленные доклады сообщали, что население мешает солдатам сражаться, предпочитая «ужасный конец бесконечным ужасам». Геббельс, когда-то предлагавший Германии выйти из Женевской конвенции, теперь жалел, что обращение с военнопленными не было еще более жестоким: это заставило бы немецких солдат и офицеров крепко подумать, прежде чем сдаваться в плен англичанам и американцам. Он даже дошел до того, что усомнился в разумности отданного фюрером приказа об эвакуации: он все равно не мог быть приведен в исполнение и лишь вызвал «утрату авторитета. Наша тактика ведения войны обращена в пустоту. Мы в Берлине отдаем приказы, которые не доходят до мест, а если и доходят, то их некому исполнять».

Даже Лей – автор проектов социального жилья, отброшенных в условиях тотальной войны, – впервые в жизни казался растерянным. «Сильная натура», этот человек теперь «гнулся как тростник на ветру», хотя продолжал требовать создания «партизанского отряда имени Адольфа Гитлера», в который вошли бы самые отважные члены партии. Шверин фон Крозиг бомбардировал Геббельса письмами, предлагая вступить в контакт с представителями Запада через посредничество бывшего верховного комиссара Данцига Буркхардта или президента португальского совета Салазара. Кроме того, он выдвинул проект налоговой реформы, которую Геббельс счел «недостаточно гибкой».

27 марта фюрер пережил приступ ярости, узнав, что в Венгрии даже части СС в бою вели себя «позорно», и пригрозил, что примерно накажет их, для чего отправил Гиммлера с приказанием разжаловать всех до единого. «Для Зеппа Дитриха это будет несмываемое пятно. Армейские генералы радуются при виде столь жестокого наказания их конкурента». Впрочем, радость радостью, но моральное состояние их оставалось «сумрачным».

Во время прогулки по разоренным садам канцелярии Геббельс заметил, что Гитлер пребывал «в хорошей физической форме», как это всегда происходило с ним в критических ситуациях, однако все больше горбился. Он убеждал его выступить по радио с обращением к народу. Гитлер отказался. В дальнейшем он упорно отвергал подобные предложения. Очевидно, фюрер уже догадался, что «крепкая глотка», благодаря которой в давние времена Декслер ввел его в ДАП-НСДАП, больше никому не нужна; он и сам понимал, что его способности убеждать людей иссякли. Вместе с тем Гитлер не желал признавать, что ошибся. Его предали те, кто стоял «наверху»: иначе как враг мог добраться до Вюрцбурга? Кейтель и Йодль были старики; только Модель и Шернер являли собой тот тип офицеров, которые необходимы для ведения народной войны. Рем был прав, но разве мог он позволить, чтобы гомосексуалист и анархист осуществил свои планы? Если бы он повел себя честно, то расстрелять 30 июня 1934 года следовало не сотни руководителей СС, а сотню генералов. Геринг тоже был небезупречен – его подводило отсутствие технических знаний. Что до Шпеера, то он, конечно, одаренный организатор, но в политике новичок: его последний доклад, проникнутый пораженческими настроениями, составлен под влиянием промышленных кругов; ему пришлось подчиниться, иначе от него просто избавились бы. И Гитлер «с горечью» добавил, что «предпочел бы жить в хижине или под землей, чем во дворцах, построенных соратником, дрогнувшим в критический момент». Заур был гораздо более сильной личностью, не говоря уже о Ханке – гауляйтере Бреслау. Иными словами, Гитлер продолжал верить в свою звезду, производя впечатление человека, витающего в облаках.

Понадобился бы драматург кафкианского таланта, чтобы описать эту прогулку по развороченному взрывами саду; едва стоящий на ногах одряхлевший фюрер и его тщедушный и хромой министр пропаганды, рассуждающие о нацистском мужестве и мощи на фоне превращенного в развалины города, бои в котором уже шли за Франкфуртский вокзал.

Ситуация достигла пика сюрреализма, когда Геббельс получил два гороскопа: один для Веймарской республики (конституционно она оставалась государственной формой правления Германии), второй – для Гитлера. Улучшения положения на фронте можно было ожидать во второй половине апреля, затем, в мае, июне и июле, последует резкое ухудшение; война окончится в августе. «Господи, хоть бы это была правда!» – записал Геббельс. Он принялся за разборку старых бумаг, и тут ему вспомнились былые времена и годы борьбы за власть, и на душе немного полегчало. Отряды «Оборотней», о создании которых он мечтал, в будущем могут сослужить хорошую службу и стать основой партизанского движения, объединяющего всех активистов партии. Вот почему он отмахивался от предложений Лея – его соединения ослабили бы его собственные партизанские отряды и милицию, созданную 18 октября 1944 года. Ее члены набирались из молодежи и стариков; их вооружали старыми ружьями, а вместо формы выдавали нарукавные повязки.

Гитлер теперь почти не спал. Предпринимал, по выражению Геббельса, геркулесовы усилия. Поставил по главе Генштаба Кребса, сместив Гудериана, потребовал от Шпеера производить оружие с меньшим количеством стали – тот согласился, вытребовав взамен разрешение не разрушать некоторые предприятия. Отто Дитриха сменил на посту пресс-секретаря рейха Хайнц Лоренц, представитель Немецкого информационного агентства; он же стал «пресс-атташе» фюрера. Бывший гауляйтер Юлиус Штрейхер предложил свою кандидатуру в отряд «Оборотней», а инженер и генерал СС Ганс Каммлер был назначен командующим авиацией.

Как и в декабре 1941 года, когда он грудью бросился на брешь в рядах сторонников и не позволил ситуации выйти из-под контроля, Гитлер снова уверовал в свою способность «спасти Германию». Он лично звонил командирам частей в Западной Германии и требовал во что бы ни стало остановить продвижение вражеских войск. Генерал Рейнефарт, оборонявший крепость Кюстрин, был отстранен от должности за то, что самовольно отдал войскам приказ отступать. Гауляйтеры западных земель, бежавшие из своих гау, слали ему длинные рапорты, пытаясь снять с себя вину. «На западе партия в общем и целом проиграла схватку», а Эйзенхауэр ведет себя «как император Германии». Враг намеревается «ограбить и уморить голодом немецкий народ, чтобы биологически уничтожить его», сетовал Геббельс. Попытка гауляйтера Боле, возглавлявшего партийный отдел внешней политики, вступить в переговоры с союзниками в Швейцарии, Швеции и Испании, также провалилась; с англичанами было не договориться, но еще оставались американцы… Может, эти окажутся сговорчивее, если предложить им выгодные экономические перспективы в Европе? Контакты с СССР выглядели более многообещающими, но они подразумевали аннексию Восточной Пруссии, что было немыслимо.

Многие офицеры СС, с которых по приказу Гитлера в Венгрии и Австрии сорвали нашивки, покончили с собой. Другие заявили, что будут драться за фюрера до последней капли крови, но что Берлин для них больше не существует и что они больше не желают видеть Гитлера.

Вскоре после Пасхи, празднование которой прошло как никогда уныло, в канцелярии стало известно, что весь золотой запас рейха – примерно 100 тонн, а также многочисленные произведения искусства (в том числе статуэтка Нефертити из Берлинского музея) попали в руки к американцам, которые обнаружили их на дне соляной шахты на юге страны. Но чему же тут удивляться? Карта показывала, что нацисты контролируют всего лишь «узкий коридор от Норвегии до озера Комаккьо».

12 апреля умер Рузвельт, и Геббельс воспринял это событие как чудо, способное все изменить – как когда-то, в 1762 году, кончина царицы Елизаветы спасла от разгрома Фридриха Великого. На следующий день Гитлер продиктовал свой последний приказ, обращенный к солдатам Восточного фронта. Его текст им должны были зачитать в тот день, когда начнется советское наступление на Берлин. В нем, в частности, говорилось: «Сейчас, когда умер величайший военный преступник, для нас начинается коренной перелом в войне». 15-го к нему в бункер под канцелярией, откуда он не выходил с начала апреля, приехала Ева Браун и заняла небольшую квартиру по соседству.

16-го над Одером и Нессе загрохотал артиллерийский огонь, не стихавший несколько часов. Танки и пехота Жукова форсировали Одер сразу с двух сторон от Франкфурта. Шесть десятков «пилотов-смертников», бросивших свои машины на мосты, чтобы помешать переправе, не оказали заметного влияния на исход сражения.

По приказу Гитлера началась ликвидация заключенных концлагерей. Некоторых срочно переводили в другие лагеря, в том числе в Дахау. В восточной части страны немцы старательно заметали за собой следы массовых убийств. Если рейх будет разрезан надвое, руководство южной частью предстояло взять на себя Кессельрингу, северной – Дёницу.

18 апреля Герман Фегелейн сообщил Гитлеру, что генерал СС Вольф, 20 июля назначенный полномочным представителем вермахта в Италии, встретился в Берне с шефом американских спецслужб Аланом Даллесом. Таким образом Германия делала попытку пробить брешь в союзнической коалиции. Гитлер вызвал к себе Вольфа и поздравил его, однако не спешил подписывать перемирие, выжидая.

19-го, накануне последнего дня рождения фюрера, Красная армия разбила группу армий «Висла», которой командовал генерал Генрици. На следующий день на военный совет собрались Геринг, Дёниц, Кейтель, Риббентроп, Шпеер, Йодль, Гиммлер, Кальтенбруннер, Кребс, Бургдорф и еще несколько человек. Гитлер каждому пожал руку. Сразу вскоре после этого Геринг, захватив огромный багаж, выехал на юг, Дёниц – на север. Доктора Морелля, впавшего в немилость, уволили.

22 апреля Гитлер окончательно потерял самоконтроль. Приказал начинать новую контратаку силами частей, которых больше не существовало, под командованием генерала СС Феликса Штейнера. На военном совете ему доложили, что наступление не было начато, что авиация бездействует, что советские войска вошли в северные пригороды Берлина, а отдельные русские танки уже ворвались непосредственно в город. Это было уже слишком: он принялся выть, обвиняя армию в трусости и измене. Затем без сил рухнул на стул и пробормотал: «Война проиграна». Нет, он не побежит из Берлина. В случае необходимости он покончит с собой. Затем вызвал к себе двух секретарей и повариху и приказал им уезжать, захватив Еву Браун. Та отказалась, как, впрочем, и три остальные женщины. Геббельсу передали, что Гитлер ждет его вместе с женой и детьми.

Позже, когда Гитлер немного успокоился, Кейтель принялся увещевать его, предлагая уехать в Берхстенгаден, откуда он мог бы вести переговоры о перемирии. На что Гитлер ответил, что этим гораздо сподручнее заняться Герингу. Это его замечание имело важные последствия, к которым мы еще вернемся.

На следующий день, 23-го, Гитлер выказал некоторый оптимизм: он придумал план новой операции, благодаря которой можно будет взять в клещи отборные войска Жукова. Затем продиктовал Риббентропу перечень из четырех пунктов, которые должны были лечь в основу переговоров с англичанами, если они начнутся, и попросил его написать Черчиллю. Действительно, в британских архивах хранится письмо Риббентропа премьер-министру. Однако оно было написано уже после смерти Гитлера и до безоговорочной капитуляции рейха. Риббентроп выражал в нем последнюю политическую волю человека, который был «великим идеалистом», превыше всего любил свой народ и боролся за него до последнего вздоха. «Вопрос англо-немецких отношений всегда занимал центральное место в его политических планах», – уверял Риббентроп. Одновременно он подчеркивал, что руководством внешней политикой всегда занимался лично фюрер, тогда как сам он состоял при нем простым исполнителем. Тем не менее оба они всегда соглашались с утверждением, согласно которому «сильная и единая Германия, необходимая для стабильности и процветания Европы, не сможет в конечном итоге обходиться без тесного сотрудничества с Великобританией». Несмотря на горечь разочарования, вызванную неприятием его предложений, вера в согласие с Англией оставалось «кредо фюрера» до последнего его часа. Действительно, одной из наиболее ярких черт его характера была неспособность к пересмотру своих базовых убеждений. Далее Риббентроп пояснял, что вождь рейха испытал глубокий шок, когда после вторжения в Польшу Великобритания объявила Германии войну. Наконец, заключал Риббентроп, Гитлер считал, что Германия и Россия должны, несмотря на идеологические разногласия, установить между собой приемлемые отношения. То же самое касалось и отношений между США и Японией, от которых в будущем будет зависеть равновесие в мире.

У историка нет особых оснований сомневаться, что именно таким и было содержание последнего разговора между Гитлером и Риббентропом. Все планы Гитлера исходили из главного принципа: согласия с Англией. Но вот о чем Риббентроп умолчал и что, тем не менее, имело первостепенное значение, это тот факт, что Германия пыталась навязать Англии свои условия и развязать себе руки для завоевания восточной части континента. Понадобилось больше шести лет чудовищной по силе жестокости войны, в ходе которой Гитлер покорил почти всю Европу, гибель миллионов людей и низведение до состояния рабов десятков миллионов других, чтобы до него наконец дошло – народы вполне способны между собой договориться!

Воля Гитлера к власти проявлялась до последнего момента. В Берлин пришла телеграмма от Геринга. Узнав, что 22 апреля с фюрером случился приступ депрессии, он, посоветовавшись с множеством людей, в том числе с шефом рейхсканцелярии Ламмерсом, отправил Гитлеру послание следующего содержания:

«Мой фюрер! Учитывая ваше решение оставаться в берлинской крепости, одобрите ли вы мое предложение немедленно взять на себя все руководство рейхом со всеми полномочиями в решении внутренних и внешних вопросов в качестве вашего представителя, согласно вашему указу от 29 июня 1941 года? Если сегодня до 10 часов вечера я не получу от вас ответа, то буду считать, что вы утратили свободу действий, следовательно, условия вашего указа вступают в силу, и стану действовать в интересах нашей партии и нашего народа. Вы знаете, какие чувства я испытываю к вам в этот час, самый тяжелый час моей жизни. Нет слов, чтобы выразить их. Храни вас Бог, несмотря ни на что. Преданный вам Герман Геринг».

Кейтель, Риббентроп и фон Белов также получили от Геринга телеграммы. Гитлер, прочитав свою, пришел в ярость: его похвалы в адрес Геринга как человека, способного вести переговоры – отнюдь не соответствовавшие действительности, – вовсе не означали, что он намеревается отказаться от своих высоких обязанностей. В тот же день радио сообщило, что фюрер остается в Берлине, чтобы руководить обороной города. Интриги Бормана и Геббельса против рейхсмаршала, сопровождавшиеся все более наглядными примерами неудач Люфтваффе, принесли свои плоды: Геринг был отстранен от всех своих должностей и исключен из числа преемников фюрера; должность командующего военно-воздушным флотом занял фон Грейм. Кроме того, Борман направил Герингу телеграмму, в которой прямо назвал его демарш изменой фюреру и нацизму; во второй телеграмме шеф партийной канцелярии отдавал приказ отряду СС произвести арест Геринга.

В тот же день у Гитлера побывал еще один посетитель – Альберт Шпеер. Несмотря на вспыхнувшие между ними разногласия, он хотел попрощаться с фюрером. Зато Гиммлер у него не появился. Он снова встречался в Любеке с Бернадоттом; узнав о нервном срыве Гитлера и его суицидальных намерениях, он решил, что вправе действовать по собственному усмотрению. Во всяком случае, именно так он заявил Бернадотту.

Окружение Берлина завершилось 24 апреля. Советские части продвигались вперед между Ангальтским вокзалом и Потсдамом, однако соблюдая осторожность, что позволило генералу Вейдлингу, назначенному военным комендантом города, продолжать поддерживать связь с бункером. В его распоряжении был 56-й танковый армейский корпус, сумевший пробиться к столице от Одера. Ежедневно Гитлер являлся на военный совет, где его поджидали генерал Кребс, майор Бернд фон Фрейтаг-Лоринговен, молодой кавалерийский капитан, Герхард Болдт, связной армейский офицер, генерал Вильгельм Бургдорф с адъютантом, полковник Рудольф Вейсс, вице-адмирал Ганс Эрих Фосс, связной морской офицер, фон Белов и Мартин Борман. Геббельс с семьей жил теперь в бункере, занимая комнаты, изначально отведенные доктору Мореллю. Здесь же присутствовали майор Вилли Иоганнмейер, ординарец и с недавнего времени адъютант Гитлера для связи с армией, майор СС Отто Гюнше, с февраля личный адъютант фюрера, его пилот Ганс Баур, его слуга Хайнц Линге, два секретаря, повариха, адъютант Геббельса Гюнтер Швегерман и доктор Людвиг Штумпфеггер. В соседних бункерах также находились люди.

Кейтель и Йодль со своим изрядно отощавшим штабом вначале обосновались в Крампнице, затем перебрались в Фюрстенберг. Члены высшего военного командования вермахта находились либо на юге с Кессельрингом, либо на севере с Дёницем; никакого единого военного руководства больше не существовало. Рейх – или то, что от него оставалось, – 25 апреля был разрезан надвое, после того как американские и советские войска встретились на Мульде; официальная их встреча состоялась на следующий день в Торгау. Когда Гитлер узнал, что между ними вспыхнули некоторые споры, то принял их за «несомненное доказательство разлада внутри коалиции» и воскликнул: «С каждым днем, с каждым часом приближается война между большевиками и англосаксами» за немецкую добычу.

Следующий день, как отметил Вейдлинг, «принес надежду». Армия под командованием генерала Венка слегка продвинулась на юго-запад Берлина, генералу Шернеру удалось немного потеснить противника на юге, а группе Штейнера – на севере. Гитлер окончательно утратил контакт с реальностью и уже видел себя победителем, карающим всех, кто дрогнул в решающую минуту. Оставаясь в Берлине, он рассчитывал подать остальным пример или, по крайней мере, умереть «достойно». Вечером 26-го явился генерал фон Грейм. Он хромал и опирался на плечо бесстрашной летчицы Ханны Рейтш, восторженной почитательницы Гитлера. Его ранило в ногу при приземлении самолета. Гитлер просидел несколько часов у постели своего нового главы авиации.

27 апреля Красная армия начала второе массированное наступление. Бункер оказался в зоне беспрестанных бомбардировок. Гитлер бродил подземными переходами, соединявшими между собой несколько бункеров, в сомнамбулическом состоянии, напомнившем ему блуждания по окопам Великой войны. Самый жестокий удар ждал его во время второго военного совета: дурные вести сыпались одна за другой, и тут вдруг государственный секретарь министерства пропаганды Вернер Науман доложил ему, что по сообщению стокгольмского радио, рейхсфюрер СС Гиммлер вступил в переговоры с представителями Запада по поводу капитуляции. Стали просматривать бумаги генерала Фегелейна, который часто появлялся в бункере в последнее время, и нашли подтверждение затеянного Гиммлером демарша. Боевик СС отправился к генералу (зятю Евы Браун) и привел его в бункер. Допросив, его расстреляли в саду канцелярии. Грейм и Дёниц получили задание арестовать Гиммлера. Для Гитлера шаги, втихомолку предпринятые «верным Генрихом», тем, кого он называл своим «Игнасием Лойолой», его «великим инквизитором», означали одно – конец. Он вызвал секретаря и продиктовал ей свое политическое завещание.

Начиная с войны 1914–1918 годов, все его мысли и поступки, вся его жизнь была починена одному – любви к немецкому народу и верности его интересам:

«Неправда, что я или кто-то другой в Германии хотел войны в 1939 году. Ее жаждали и спровоцировали именно те государственные деятели других стран, которые либо сами были еврейского происхождения, либо действовали в интересах евреев. Я внес слишком много предложений по ограничению вооружений и контролю над ними, чего никогда не смогут сбросить со счетов будущие поколения, когда будет решаться вопрос, лежит ли ответственность за развязывание этой войны на мне. […] Пройдут столетия, и из руин наших городов и монументов вырастет ненависть против тех, кто в итоге несет ответственность за все международное еврейство и его приспешников. […]

Я не желаю […] попадать в руки врага, который жаждет нового спектакля, организованного евреями ради удовлетворения истеричных масс. Поэтому я решил остаться в Берлине и добровольно избрать смерть в тот момент, когда я пойму, что резиденцию фюрера и канцлера нельзя будет более защищать. […] Пусть в будущем частью кодекса чести германского офицера станет – как это уже случилось на нашем флоте – невозможность сдачи территории или города, пусть командиры сами покажут пример верности долгу до самой смерти».

Практические пункты завещания касались назначения Карла Дёница президентом рейха, главнокомандующим вермахта, военным министром и командующим военно-морским флотом. Геббельсу достался пост канцлера, Борману – министра по делам партии, Сейсс-Инкварту – министерство иностранных дел. Гауляйтер Баварии Гислер получил министерство внутренних дел, фельдмаршал Шернен – пост главнокомандующего сухопутных военных сил, фон Грейм – пост главнокомандующего военно-воздушных сил, гауляйтер Ханке – звание рейхсфюрера СС и должность начальника полиции. Остальные назначения распределились следующим образом: министерство юстиции – Тирак, министерство культуры – Шел, министерство пропаганды – Науман, министерство финансов – Шверин фон Крозиг, министерство экономики – Функ, министерство сельского хозяйства – Баке, министерство труда – Хупфауэр, министерство вооружений – Зауэр. Глава Народного фронта Лей был назначен членом правительства. Геринг и Гиммлер были исключены из рядов НСДАП и отстранены от всех должностей. Таким образом, фюрера в стране больше не было, и распределение властных полномочий повторяло существовавшее в Веймарской республике, не считая министра по делам партии и рейхсфюрера СС. Все посты получили верные люди. Гитлер обратился к ним с просьбой ставить интересы нации выше собственных чувств и не сводить счеты с жизнью. Строительство национал-социалистического государства, говорил он, это миссия грядущих веков, и они не должны об этом забывать. В заключение Гитлер потребовал от всех скрупулезного сохранения расовых законов и безжалостного сопротивления «международному еврейству – этому извечному яду, разъедающему народы».

Если оставить в стороне попытку самооправдания, благодаря этому документу становится очевидно, что Гитлер остался тем же человеком, каким он был в годы борьбы за власть. Он, как и утверждал Геббельс, не изменял своим глубоким убеждениям.

Личное завещание отличалось большей лаконичностью:

«Если в годы борьбы я не мог принять на себя ответственность за супружество, то сегодня, перед смертью, я беру в жены женщину, которая после долгих лет верной дружбы по собственной воле приехала в почти окруженный город, чтобы разделить мою судьбу. Она умрет вместе со мной, по ее собственной воле, как моя супруга. Эта смерть возместит нам все потери, которые мы понесли в течение жизни, целиком посвященной служению моему народу».

В остальной части документа содержались распоряжения относительно его имущества, которое переходило его родственникам, родственникам Евы и его соратникам. Душеприказчиком назначался Борман. «Моя жена и я, – заключил Гитлер, – принимаем смерть, дабы избежать позора плена или капитуляции. Мы желаем, чтобы наши останки были преданы огню».

Кое-кому в этом бракосочетании на смертном пороге почудилось нечто мелкобуржуазное, не сообразное со «стилистикой» фюрера. На самом деле оно целиком и полностью вписывается в логику его характера. Считая себя гением и устраивая грандиозные представления, во время которых он являлся перед народом, в личных вкусах он оставался человеком простым и скромным, в сущности – мелким буржуа. Он был убежден, что гений не имеет права заводить потомство, обреченное быть несчастным, ибо все вокруг будут ждать от такого ребенка повторения блеска его прародителя. В одной из своих «застольных бесед» он признался, что рад своему холостяцкому состоянию. Жена, говорил он, не поймет мужа, который не уделяет ей достойного внимания; проклятие любого брака – это вопрос о правах. Лучше иметь любовниц; их ни к чему не надо принуждать, а любой знак внимания они воспринимают как дар. Приняв решение о самоубийстве и освободившись от своей миссии, он хотел отблагодарить женщину, согласившуюся остаться с ним до конца – в отличие от многих товарищей, бежавших от него, как «крысы бегут с тонущего корабля».

Импровизированная церемония состоялась в штабном зале. Роль чиновника муниципальной администрации взял на себя офицер по вопросам гражданского состояния, свидетелями выступили Борман и Геббельс. Новобрачные выпили шампанского в своих апартаментах в бункере.

29 апреля связь с внешним миром стала практически невозможной. В тот же день Гитлеру сообщили о смерти Муссолини, которого вместе с любовницей повесили за ноги, предварительно расстреляв.

Утром 30 апреля фюрер принял решение покончить с собой в 15 часов. Он пообедал вместе со своими сотрудницами и попрощался с обитателями бункера. Около 15 часов 30 минут Гитлер и его жена удалились в свои апартаменты. Стоя перед портретами его матери и Фридриха Великого, Гитлер и Ева приняли цианид; Гитлер одновременно выстрелил себе в голову. Как и было завещано, их тела сожгли перед разрушенной канцелярией.

Поскольку Гитлер завещал Геббельсу и Борману продолжение своего дела, к Чуйкову отправили Кребса, который должен был предложить ему прекращение огня в Берлине – для «создания условий переговоров между Германией и Советской Россией». Советская сторона потребовала безоговорочной сдачи и заявила, что переговоры будет вести с новым немецким правительством и с согласия трех остальных союзников.

Геббельс отказался от безоговорочной капитуляции, о чем проинформировал Чуйкова через офицера СС. Ожесточенная битва продолжалась до 5 часов 2 мая, когда генерал Вейдлинг отдал приказ сложить оружие. Геббельс вместе с семьей покончил с собой, как и генералы Кребс и Бургдорф. Остальные обитатели бункера попытались спастись бегством. В их числе был Борман, чей труп обнаружили лишь больше 15 лет спустя.

Борман телеграфом переслал завещание Гитлера Дёницу, который получил его 30 апреля в 18 часов 35 минут.

После долгих переговоров и частичной сдачи на юге и севере Германии 8 и 9 мая была подписана безоговорочная капитуляция Германии – в Реймсе и в Берлине. Третий рейх, как и фюрер, прекратил свое существование.

Эпилог

Гитлер и немцы

Судя по всему, смерть Гитлера не слишком взволновала немцев; весной 1945 года их гораздо больше занимали проблемы выживания. Теперь, когда его не стало, рассуждали они, может, кончится эта война. За исключением некоторых взлетов народного воодушевления после ярких побед, война никогда не была популярна. Да, их было немало, представителей «расы господ», которые извлекали выгоду из войны и эксплуатации оккупированных стран. Но война потребовала от всех огромных жертв и стоила Германии больше погибших, чем любой другой из стран, участвовавших в конфликте, – за исключением, конечно, Советского Союза.

После поражения немцев охватило чувство, что их обманули, что им лгали. Однако возникает вопрос: кто кому лгал, кто обманывал, а кто обманывался? Эберхард Йекель пишет, что отношения немцев с Гитлером покоились на мираже, на сознательном обмане со стороны второго и иллюзиях со стороны первых. Разумеется, в реальности дело обстояло намного сложнее. На протяжении долгих лет Гитлер питался фантазиями австрийцев и немцев, полностью отождествляя себя с ними и воспринимая их мечты как свои. Он дал обещание реализовать эти мечты и вернуть Германии величие и процветание, благодаря которым народ забудет о постигших его разочарованиях. Нация, «раса», народ, государство – для него все эти понятия сливались в одно. В 1933 году за ним последовало чуть больше 40 % населения, надеясь, что ему удастся осуществить то, что не удалось политикам Веймарской республики. А затем произошло чудо: Гитлер вывел страну из политического упадка и создал Великую Германию. Для многих немцев на этом его роль должна была закончиться, однако сам Гитлер считал достигнутый этап лишь начальной точкой отсчета.

Повальный самообман начался позднее, после Мюнхенской конференции 1938 года. За исключением тех, кто подвергся гонениям и преследованиям, а также крохотного меньшинства людей проницательных, немецкий народ радовался подвигу своего правителя – он ликвидировал безработицу, навел порядок, вернул Германии статус великой державы – без войны? Тот факт, что этот «порядок» стоил жизни, свободы и средств к существованию тысячам людей, либо игнорировался, либо вытеснялся из сознания благодаря известному механизму, который заставляет не замечать или искажать любую информацию, способную нарушить привычное видение вещей. Даже если люди знали о творившихся репрессиях и несправедливости, они считали, что это цена, которую приходится платить, и цена вполне разумная – до тех пор, пока платить не приходилось им самим. Эксцессы и злоупотребления относили на счет «революции» и радикальных элементов партии нацистов. Мало кто понимал, что первые годы национал-социалистического режима представляли собой лишь начало долгого процесса.

«Хрустальная ночь» и оккупация Чехословакии вызвали сомнения и недовольство в самых широких кругах, но было уже поздно. Никто особенно не хотел войны, но, поскольку ни внутри страны, ни за ее пределами не существовало силы, способной остановить Гитлера, народ приспособился к ситуации и доверился ему. Даже когда начали распространяться слухи об эвтаназии, большинство немцев считали, что даже если что-то подобное действительно творится, то помимо ведома Гитлера.

Немцам понадобилось много времени, чтобы очнуться от сна и понять, что король голый. О том, как менялось их сознание, написано много книг; нас здесь больше интересует отношение Гитлера к немцам – народу, которому, по его собственным словам, были посвящены все его мысли и поступки, вся его жизнь с 1914 года. Чем была для него «народная община», о которой он столько распространялся и которая должна была заменить понятие классовой борьбы – жизненной реалией или абстракцией, метафорой? Так ли уж он любил этих самых немцев?

Мы уже показали, что он постепенно сужал их круг, отбрасывая от массы немецкого народа тех, кто не был «хорошей» крови и не принадлежал к той же «расе»: евреев, цыган, славян. Все они должны были быть исключены, отсечены от тела немецкого общества. Также должны были исчезнуть все те, кто страдал физическими недостатками или наследственными болезнями, старики, «асоциальные элементы», «лишние рты», трусы и пораженцы. А ведь еще были те, кто разделял ложную идеологию, – марксисты; впрочем, эти были не так безнадежны; он говорил, что не питает неприязни к простым людям, примкнувшим к коммунистам. Они просто заблуждаются. Но вот к тем, кто их вел – интеллигенции и идейным оппонентам, – он испытывал смертельную ненависть.

К нежелательным элементам относились также верующие христиане, как протестанты, так и католики. Первыми было легче манипулировать, хотя попытка создания «Церкви немецких христиан» провалилась, а «Церковь исповедная» ему не покорилась. Вторые представляли гораздо большую опасность, поскольку зависели от «наднациональной власти». Епископов трогать режим не решался, дабы не повредить народному единству – особенно во время войны, – зато ополчился на простых священников и приходских кюре. В любом случае Гитлер намеревался покончить с Церковью, как только выиграет войну. Его многочисленные замечания во время «застольных бесед» и разговоров с Геббельсом не оставляют на этот счет никаких сомнений.

Интеллигенция также рассматривалась как вредный элемент; мы уже показали, с каким презрением относились нацисты к интеллигентам, с каким сарказмом отзывался Гитлер о профессорах – этих «оторванных от жизни кретинах». Они тоже представляли собой опасность: под их влиянием немцы опять могли превратиться в «поэтов и мыслителей». Поэты еще ладно – их никто не принимает всерьез, но вот мыслители… Самыми опасными были юристы, помешанные на правилах, указах и законах. Постоянное принижение роли юристов привело летом 1942 года к кризису в правовом и административном аппарате, становым хребтом которого служили юристы. Впрочем, большей частью это были преданные слуги режима, без которых нельзя было обойтись. Даже шефа канцелярии рейха Ламмерса Гитлер считал кем-то вроде «нотариуса». Юристы, как и значительная часть прежних элит, представляла собой для режима то, что Ленин называл «полезными идиотами» – от них следовало избавиться при первой возможности.

Мы уже писали о том, какие чувства Гитлер испытывал к аристократии и крупной буржуазии, убежденный, что и первая и вторая переживают период упадка. Он презирал их за материализм и приспособленчество. И знал, что они терпеть его не могут. Однажды фюрер заявил одному из представителей этих кругов, что нация, пережившая великое переселение народов, нашествие гуннов, мадьяр, монголов, Тридцатилетнюю войну, войны Фридриха и Наполеона, переживет и его.

Так кто же оставался? Где были эти самые «хорошие немцы» и кто они были такие? В первую очередь «настоящие мужчины», умевшие и любившие воевать, герои Великой войны, члены партизанских отрядов, партийцы – активное меньшинство, составляющее главную ценность народа. Гитлер всегда судил о людях по их поведению в «годы борьбы». Кроме того, он питал определенную слабость к «простому человеку». С такими людьми ему было легко, он разделял их вкусы, понимал их заботы. Из аристократов он находил общий язык только с теми, кого отличало обостренное чувство долга и готовность к борьбе. Если бы он общался только с представителями «двухсот лучших семейств», заявил Гитлер однажды, то быстро превратился бы в мизантропа; если он им не стал, то только благодаря контакту с массами.

С военными его связывали непростые отношения. Рейхсверу он был обязан абсолютно всем и долгое время испытывал к военному сословию неприкрытое восхищение, а с приходом власти отводил ему особую роль. Однако вопреки усилиям освоить «искусство воевать» ему так и не удалось стать в этой среде своим, даже если многие из офицеров разделяли его оголтелый национализм и «разумный» антисемитизм. В конце концов, именно в рядах военной касты нашлись люди, замыслившие убийство человека, покрывшего рейх позором и развалинами. После покушения 20 июля 1944 года от былой двойственности не осталось и следа: теперь армия всегда была в его глазах лживой и склонной к измене.

В числе тех, кого фюрер любил, были артисты, особенно музыканты, певцы, актеры, а также архитекторы. Его завораживал их стиль жизни. Он осыпал их милостями и наградами.

Были и женщины. Он утверждал, что одно из самых больших удовольствий в жизни – сидеть за столом в обществе красивой женщины, разумеется, при условии, что она не берется рассуждать о политике, тем более – о военных делах. От женщины не следует ждать блестящего разговора, потому что единственное, чего она желает, – это вызывать восхищение мужчин, которые ей нравятся. Женщины-интеллектуалки наводили на него ужас. Те, что заговаривали о метафизике или смысле жизни, действовали ему на нервы. Правда, было несколько исключений: фрау Трост, Уинифред Вагнер, Лени Рифеншталь, Гертруда Шольц-Клинк. Но в целом женщины оставались для него продолжательницами рода и женами.

Значит, к «хорошим» немцам относились простые люди, люди со «здоровой душой», те, кто трудился, – рабочие, мелкие служащие, солдаты, матери семейств. Оттесненные в глубину сцены, они должны были исполнять роль античного хора в той исторической драме, что игралась на сцене мирового театра во славу фюрера всей Германии. Да, он требовал от участников хора жертв, но разве могли они сравниться с тем, что он предлагал им взамен? Как-то Гитлер сказал, повторяя слова Сталина: «Неужели вы думаете, что 13 миллионов человек – это слишком ради великой идеи?» Если ему суждена гибель, пусть немцы погибнут вместе с ним, раз уж оказались недостойны своей великой судьбы…

Гитлер был так же разочарован немецким народом, как немецкий народ – своим фюрером. Каждый надеялся с помощью другого осуществить свои заветные мечты. Тем более жестоким было крушение иллюзий.

В начале этой книги мы поставили вопрос о существовании связи между обществом, идеологией, политической культурой Германии и личностью ее вождя. Ответ на него может только утвердительным. Гитлер был продуктом потрясений и разочарований, отметивших австро-немецкую историю, историю разъединенного народа. Если бы не это, Гитлер – по выражению Ханны Арендт, типичное олицетворение «банальности зла» – никогда бы не вознесся на вершину власти. Но и Гитлер в свою очередь наложил отпечаток на общество и политическую культуру Третьего рейха. Полиморфному характеру этого человека соответствовали эклектичная идеология, раздробленное государство, разобщенный народ. В конце существования Веймарской республики журнал «Вельтбюне» написал, что для миллионов немцев Гитлер воплощал alter ego, и это замечание сохраняло свою истинность на протяжении длительного периода истории нацистского государства.

Структурные, функциональные, идеологические и личные элементы сложились в единое целое, неразрывно связанное с немецкой историей конца XIX – середины ХХ века. Доведенная до пароксизма, германская идеология вызвала катаклизм, равного которому не знала человеческая история. Имя Гитлера навсегда останется слитым с именем Германии – чтобы не дать нам забыть, на что может быть способен человек по отношению к себе подобным.

Примечания

1

Без гнева и пристрастия (лат.). – Здесь и далее прим. авт.

2

Человек человеку волк (лат.).

3

«Моя борьба» (нем.).

4

Название автобиографии Гете.

5

Непереводимое немецкое прилагательное, которое может означать и «национальный», и «расовый», и «народный», и т. д. Этим же словом называют любое народное (от нем. Volk) сообщество.

6

Блаженное ничегонеделание (итал.).

7

Дорога славы (лат.).

8

Мировоззрение (нем.).

9

Юнкер – крупный помещик в Германии.

10

Перевод С. Ошерова.

Content

Марлис Штайнер
Гитлер

Предисловие

Благодарности

Часть первая Метаморфозы

Глава первая Формирование личности

Предки Гитлера

Взаимоотношения с родителями

Глава вторая Европейский кризис

Национал-социализм и Германия

Роль личности

Социально-экономические проблемы

Роль идей

Глава третья Гитлер-солдат

Глава четвертая Трамплин

Нелюбимая республика

Армия как прибежище

Гитлер – ученик политика

Мюнхенский путч

Глава пятая Убеждения Гитлера

Базовые принципы

Революции

Социализм

Социальный вопрос и общество

Экономика

Жизненное пространство

Раса

Внешняя политика

Государство

Глава шестая Корни нацистского режима

Общий контекст

Восстановление НСДАП

Новая НСДАП

Надежды, разочарования и триумф

Часть вторая Глава государства

Глава седьмая Приход Гитлера к власти (1933–1934)

Легальная революция

Двойной удар. Против второй революции и реакции

Глава восьмая Гитлер и функционирование национал-социалистического государства

Государство и люди

НСДАП, ее организации и высшие иерархи

СС

Экономика

Вооруженные силы

Гитлер и принятие решений

Глава девятая Внешняя политика (1933–1939)

Предварительные замечания

1933–1934 годы: преемственность и новые инициативы

1935–1936 годы: годы проб и ошибок

1937–1938 годы: выжидание и этническая экспансия

Осень 1938-го – весна 1939-го: стратегия мира против стратегии войны

Весна – осень 1939-го: вперед, к войне

Часть третья Военачальник

Глава десятая Время побед

Нападение на Польшу

«Странная война» и «превентивные» военные кампании

Война на Западе

Глава одиннадцатая Временная стратегия

Провальные проекты: операция «Морской лев» и континентальный блок

План «Барбаросса»

Кампании на юго-востоке и в Африке

Глава двенадцатая Война Гитлера

Глава тринадцатая Расизм и массовые убийства

Глава четырнадцатая Мировая война

Проблемы управления

Ведение войны

Глава пятнадцатая Тотальная война и крах

Последствия Сталинграда

Провал по всем фронтам

Агония

Конец

Эпилог

Гитлер и немцы

Примечания