Валери Домен

КРУТАЯ ТУСОВКА

Упомянутые в данном романе персонажи и учреждения, равно как и их имена и названия, внешность и характеры, являются вымышленными, и их сходство с существующими реальными учреждениями или с любой реальной личностью, живущей ныне или уже умершей, случайно, и к этому автор не стремился. Некоторые личности, без упоминания которых в мире средств массовой информации обойтись не представлялось возможным, вполне реальны, их должности приведены с точностью, но приписываемые им в романе поступки и высказывания — плод воображения автора и не имеют никакого отношения к реальным поступкам или событиям.

НАКАНУНЕ ВЕЧЕРИНКИ

24 часа из жизни знаменитостей

«Звезда — это тот, кто много работает, чтобы стать известным, и затем надевает темные очки, чтобы его не узнавали».

Фред Аллен

Виктория Сан Гильермо, жена футболиста

Черные очки закрывали почти все ее лицо. Выходя из отеля «Риц», она опустила голову вниз, словно осознавая свою вину перед ордой фоторепортеров, дежуривших перед парадной дверью. Потом, за несколько секунд до того, как сесть в свою шикарную машину, она выпрямила спину, оказавшись в фокусе вспышек фотоаппаратов: «Вики… посмотрите сюда!.. Вики… пожалуйста!»

Незнакомые голоса требовали, чтобы она хотя бы ненадолго показалась такой, какая она есть, чтобы она повернулась или соизволила всего на несколько секунд снять темные очки от Гуччи.

В то утро Виктория надела черное довольно короткое платье, закрывавшее плечи. Талия была перехвачена шелковым пояском гранатового цвета, застегнутым серебряной брошью. На ней были туфли в цвет пояса с каблуками в десять сантиметров. Другим украшением были посеребренные серьги. С уложенными волосами и в макияже, она была похожа на женщину, направлявшуюся на ужин в один из лучших парижских ресторанов, но время было половина одиннадцатого утра, а ее водитель получил распоряжение отвезти ее в самые шикарные дома моды французской столицы. Сидя на кожаном сиденье в БМВ, ее уже ждали пресс-атташе и секретарша. На самом деле они томились там уже больше часа, и когда она наконец появилась, вздохнули с облегчением и одновременно с раздражением. Виктория даже не взглянула на тех, кто налегал на двоих ее телохранителей, защищавших ее от множества назойливых репортеров. Звезда не была расположена уступать мольбам папарацци, которые вот уже несколько недель подряд делали ее жизнь просто невыносимой. Она не могла сделать ни шага без того, чтобы не обнаружить их присутствие рядом. В разговоре с близкими людьми она называла их «кучкой вшей».

Шофер открыл перед ней дверцу, и она уселась в машину, тщательно следя за своими движениями, продемонстрировав публике поочередно ноги, покрытые искусственным загаром. Оказавшись наконец в безопасности в пассажирском салоне автомобиля, Вики повернула голову и очутилась нос к носу с одним из зевак, который прилип лицом к стеклу машины. Ей захотелось показать ему язык, но она давно уже научилась управлять своими поступками. «Надо постоянно контролировать себя, дорогая», — с маниакальной настойчивостью повторял ей муж.

Поначалу постоянная забота о поступках и жестах, о способе выражения чувств очень ее развлекала, и она играла эту роль. Но с годами ее притворное и продуманное поведение превратилось в механическое, перестав доставлять удовольствие. Виктория приноровилась к жизни в оболочке, навязанной ей окружением, которое все обдумывало и делало за нее. Той честолюбивой молодой женщины, того непокорного ничтожества, которым она была шесть лет тому назад, больше не было. Время от времени ей случалось наткнуться на какую-нибудь статью относительно ее былой славы, но она читала ее, словно бы речь шла о ком-то другом. Иногда она также слышала кое-какие свои песни, но теперь даже не могла вспомнить ни названий их, ни обстоятельств, в которых они были записаны. И уж тем более — с кем. Это было полным затмением, она вела исключительно жизнь жены футболиста, перемещаясь между Лондоном, Парижем, Мадридом и Миланом.

Естественно, муж был не просто футболистом, а одним из лучших на планете: Жюстен Сан Гильермо. В его жилах текла испанская и английская кровь, у него были талантливые ноги и гениальные ступни. Он сумел превратить свое спортивное мастерство в многонациональное предприятие. Стал рекордсменом по уровню доходов, в контрактах на рекламу, которые он подписывал, количество нулей постоянно увеличивалось. Все фирмы хотели иметь с ним дело для того, чтобы обеспечить продажу спортивной обуви, шоколадных плиток, сотовых телефонов или роскошных машин. Вот уже несколько лет Виктория помогала его рекламной кампании, используя историю супружеской жизни. Поэтому они вели свои дела успешно как по одному, так и в тандеме. Это была прекрасная коммерческая пара.

Сегодня задачей Вики было в основном оттенять его имидж для того, чтобы увеличить число его контрактов с известными рекламодателями. Для этого она всячески демонстрировала их любовь, давая возможность сфотографировать их на отдыхе, заботясь о том, чтобы на них были обращены взгляды людей, возбуждая всеобщее любопытство. Она преодолевала большие расстояния в походах по модным магазинам, встречалась с самыми популярными артистами — как, например, международная дива Клара Ленсон, — блистала на светских раутах. Короче говоря, она много и упорно трудилась в семейном бизнесе. Обратной стороной медали стало полное разочарование в том, что обычно входит в сферу удовольствий. В самые прекрасные моменты своего замужества она обожала тратить деньги с золотой карты своего кудесника мяча. Теперь даже такого простого жеста, как протянуть кредитную карточку какой-нибудь услужливой продавщице, она не делала: этим занималась ее секретарь. Теперь она не чувствовала больше никакой дрожи, прикасаясь к материалу или примеряя самые модные модели одежды.

Покидая свои роскошные апартаменты, перед тем как спуститься к машине, где ее ждали ее служащие, она констатировала, что ведет себя как автомат. Прекрасный образчик, но все равно робот, машина. Боф, ну и наплевать! Разве эта пустая суета, эти горы денег не являются самым прекрасным образом жизни? Ей постоянно об этом твердят. Ею восхищаются, на нее смотрят, ее стараются понять, ее съедают взглядами. Кому бы не захотелось оказаться на ее месте? Впрочем, об этом не может быть и речи: она не намерена уступать его никакой другой женщине.

Перед ее глазами проплывали исторические памятники Парижа, а она вдруг опять вспомнила об Эмме, своей бывшей ассистентке. О той памятной вечеринке, где она в красном облегающем платье с разрезом до середины правого бедра, с высоким строгим шиньоном, усыпанным жемчугами, спустилась по широкой лестнице своего дома в Италии, проводя ладонью с маникюром по кожаным перилам. Она улыбалась, глядя на Эмму, тогдашнюю свою секретаршу, одетую в простенький розовый костюм с полным отсутствием стиля. Виктория выглядела несравненно лучше ее. Именно поэтому ей очень трудно было смириться с мыслью о том, что Жюстен занимался любовью с секретаршей в перерывах между тренировками.

Она узнала об этом чисто случайно, услышав один разговор в ходе вечеринки, посвященной окончанию чемпионата. Два игрока клуба «Милан», где играл ее муж, хохотали, обсуждая то, как Жюстен овладел в углу раздевалки молодой худенькой секретаршей. Сидя за столиком позади кухни частного клуба, принадлежавшего руководству, они потягивали свое пиво и смачно шутили, не подозревая о том, что Вики незаметно стояла неподалеку. Она пришла туда за стаканом воды, чтобы запить таблетку аспирина и тем самым унять мигрень, сверлившую в ее висках. Вместо этого она почувствовала, что боль только усилилась, стала острой. От этого шока она даже закрыла глаза. Боль усилилась от этого известия, но не только от него. От этих грубых слов, полностью лишенных сочувствия, у нее появилось чувство тошноты. Она очень хорошо знала сидевших там мужчин. Она приглашала их за свой стол, они иногда подшучивали над ее умением очаровывать мужчин. Она еще помнила, как они сказали Жюстену: «Тебе очень повезло, что у тебя есть Вики. Все при ней: красота, элегантность, чувство юмора». Они не произнесли слов «блестящая» или «умная», но она-то прекрасно знала, что такие определения вовсе не относились к такой женщине, как она: поверхностной и легкомысленной.

Покинув кухню, она направилась сразу же в раздевалку, забрала свою сумочку от Шанель и норковое манто, подаренное ей Жюстеном на тридцатилетие. Пошатываясь от боли, она вышла на воздух и стала ждать свою машину. Ее шофер помог ей сесть в автомобиль, пока она с трудом объясняла ему необходимость срочного возвращения домой для лечения мигрени. Она говорила как в бреду и теперь не могла вспомнить, что именно она приняла от головной боли. Зато в памяти ее прекрасно сохранились те первые мгновения пробуждения, когда все то, о чем вам хотелось бы забыть, вспоминается с безжалостной точностью. Она поискала глазами Жюстена, но он уже отправился на пробежку.

Было уже начало двенадцатого, и она умирала с голоду. Именно это и показалось ей самым удивительным: она, с ее аппетитом птички, послушная пыткам моды, могла бы съесть все, что было в холодильнике. В длинной шелковой ночной рубашке, не потрудившись даже набросить на себя пеньюар, она спустилась вниз и присела за стол с накрытым завтраком. На нем уже стоял фруктовый сок и легкий йогурт на фарфоровой тарелочке. Она развернула салфетку и стала ждать: управительница дома должна была явиться за распоряжениями.

Вики никогда не оставалась в одиночестве в этом огромном доме. У нее был в распоряжении весь необходимый ей персонал: от кастелянши до кухарки, от белошвейки до шофера, не забывая о двух садовниках и, естественно, о горничных, получавших указания от управительницы, настоящей хозяйки дома. Та, одетая в строгое белое с серым платье, с серьезным лицом, улыбаясь так широко, как требовалось, приблизилась, издавая скорее скользящие звуки подошв о пол, чем шаги нормального человека:

— Как вы себя чувствуете сегодня утром, мадам? Мне сказали, что у вас был приступ мигрени; не желаете ли принять за завтраком таблетку аспирина?

— Нет, спасибо, Кассандра. Лучше приготовьте мне сэндвич с этим ужасным арахисовым маслом, которым объедается Жюстен, да еще тосты с апельсиновым конфитюром. А также омлет с травами и беконом. И принесите полный кофейник крепкого кофе. С сахаром и горячим молоком.

Домоправительница озадаченно посмотрела на Вики, будучи в полной уверенности в том, что хозяйка должна была рассмеяться над этой неудачной шуткой. Та за целый день потребляла не более 1500 калорий, а теперь за одним только утренним приемом пищи намеревалась употребить калорий в два раза больше дневной нормы!

— Это все, Кассандра, спасибо, — повторила Вики, принимаясь за йогурт.

Остальной день прошел как обычно, разве что желудок Виктории был забит до отказа. Однако от этой мягкой теплоты ей было не по себе. Она страдала анорексией-булимией в те времена, когда начинала петь, и вскоре поняла, что это лишало ее сил. Поскольку ее стремление стать богатой и знаменитой требовало огромной траты энергии, она легла в больницу, чтобы вылечиться за счет студии звукозаписи. Болезнь оказалась не столь запущенной, ей удалось вылечиться от нее без излишних страданий. С тех пор она решила тщательно следить за своим питанием с помощью врача-диетолога. От него она потребовала установить ей такой драконовский режим питания, что она должна была в любом случае носить одежду 36-го размера.

Тем утром она справилась с желанием очистить желудок, вызвав рвоту, это не входило в ее привычки. Она поехала к Гуччи, опустошила его бутик, даже не удосужившись примерить на себя все эти наряды. А затем отправилась пообедать с одной из своих знакомых, которой она, естественно, ничего не сказала про то, что ее угнетало.

С самого начала своей связи со звездой мирового футбола, имевшей место шесть лет тому назад, она научилась никогда и ни с кем не делиться своими тайнами. Она знала, что их надо хранить, поскольку все ими слишком активно интересовались. Все, что она могла рассказать о своей семейной жизни, ценилось на вес золота и незамедлительно опубликовывалось в газетах по всему миру, и это чаще всего вынуждало ее притворяться забывчивой или глупой. Однако при всем этом она делала исключение для Мэнди, которая внимательно ее выслушивала и утешала еще со школьных времен. Девочки познакомились в колледже. Они вместе предавались мечтаниям, составляли планы стать богаче самого Креза, известнее самих битлов. Они вдвоем выкурили по первой сигарете, у них даже был один первый ухажер. Разлучить их не мог никто и ничто, ни мальчики, ни жизненные перипетии, ни страны.

Мэнди жила в Лондоне, ее мать была француженкой, а отец — англичанином. Ее взгляды на жизнь с годами изменились, сегодня она больше всего на свете любила свою семью и свой домик в пригороде Лондона. Честолюбие Вики намного превосходило скромные желания Мэнди, но ни ту, ни другую это вовсе не смущало: хотя они и пошли по жизни разными путями, это их не отдалило друг от друга. И если Мэнди иногда хотелось бы иметь гардеробную комнату размерами с целую квартиру, Вики, наоборот, частенько хотелось надеть на себя кухонный фартук подружки, чтобы приготовить биологически чистые блюда, от которых ее племя сходило с ума. Их дружба была сокровищем, из тех, что стареет с годами. Это было небывалой удачей: скольких подруг они уже потеряли за эти годы? Сколько явно хороших отношений успели испортиться и закончиться окончательным разрывом?

Если не принимать необходимых мер, то самая крепкая дружба вскоре ослабнет, а имена станут всего лишь смутными воспоминаниями, удивлением при перелистывании страниц старой записной книжки с адресами. Но именно этого не могло случиться в отношениях между Вики и Мэнди. Не проходило и недели без того, чтобы они не поговорили, не было месяца, чтобы они не встретились где-нибудь. Именно ей Вики позвонила со своего мобильного телефона, чтобы рассказать о своем довольно грустном обеде. У нее появлялось желание поговорить с ней всякий раз, когда на нее нападало это все более навязчивое чувство того, что жизнь ее почти что лишена всякого смысла.

— Ну, наконец-то, Мэнди! — вздохнула Вики, услышав, что подруга взяла трубку. — Я едва не умерла от скуки во время этого обеда, и теперь мне хотелось бы, чтобы ты поговорила со мной по-человечески!

На другом конце провода послышался смех Мэнди, и Виктория представила себе подругу стоявшей у кухонного стола в ее миленьком домике в чисто британском стиле. Мэнди всегда была весела и забавна. Она желала от жизни всего лишь крепкого здоровья и путеводной звезды над головой, которая помогла бы ей быть счастливой. В это она верила намного сильнее, чем Вики, и с удовольствием благодарила Господа, когда какая-нибудь проблема находила удовлетворительное решение. Маленький золотой крестик на шее подтверждал ее принадлежность к общности людей, которых она, Виктория, сторонилась, как чумы. Но опять-таки, эти различия во взглядах и в вероисповедании не смогли развести в разные стороны этих задушевных подруг.

— Вот как! А ведь я эту песню уже слышала… — воскликнула Мэнди.

Виктория улыбнулась. Ей уже стало лучше. Мэнди надо было бы стать целительницей или еще кем-нибудь в этом роде.

— Не подкалывай, красавица моя, ты не знаешь, как трудно поддерживать разговор ни о чем!

— Знаешь, у меня есть рецепт для того, чтобы ты не так сильно скучала, — ответила Мэнди. — А ты не подумала съесть что-нибудь? Взять вилку, подцепить кусочек приготовленной на пару рыбы, что лежит перед тобой в тарелке, положить его в рот, пожевать и проглотить? Гарантирую, что, когда ты ешь, можешь полностью сконцентрироваться на ощущениях, вкусе и забыть о зануде, что сидит напротив. Ну, что ты на это скажешь?

— Ты прекрасно знаешь, что этого сделать я не могу! Стоит только увеличить вес на один лишь грамм, как это обнаруживается, анализируется прессой. Лишние килограммы скрыть невозможно: меня снимают так часто, что я даже не понимаю, что уже наступила ночь! И потом, ты не знаешь, что я сделала сегодня утром: я съела завтрак людоеда, чего со мной не случалось вот уже много месяцев, а возможно, и лет! Я произвела налет на все запрещенные мне продукты, чем едва не вызвала сердечный приступ у моей домоправительницы. И теперь у меня такое чувство, что я проглотила футбольный мяч. Что ж, это определенно доставит удовольствие Жюстену, но я бы предпочла, чтобы у меня в желудке не было холодильника со всем его содержимым!

— В чем причина этой оргии, Вики? Нелады с мужем?

Тон Мэнди изменился, в ее голосе зазвучало легкое беспокойство.

— Я вчера вечером подслушала один разговор, — слабым голосом ответила Виктория. — Игроки во всех подробностях обсуждали, как Жюстен изменил мне с моей секретаршей. Миленький получился вечер…

— С какой секретаршей? С Эммой?

— Да, и это мне особенно неприятно! Поверить не могу: мы круглые сутки находимся под объективами фотоаппаратов, а он находит возможность развлекаться с девками… Это меня убивает! Я прекрасно знаю, что она у него не первая, я не дура, но меня всякий раз больше всего удивляет то, что он делает это так, что его товарищи это видят и знают, что он не думает о том, что эта история может появиться в таблоидах. Знаешь что, Мэнди? Это сильнее его: всякий раз, как он покидает стадион, его член выскакивает из трусов! Я ведь не могу присутствовать на всех матчах для того, чтобы помешать этому человеку бросаться на все, что шевелится, правда?

— Правда, — ответила Мэнди, несколько ошеломленная этим внезапным откровением. — Но ты никогда не говорила мне о том, что подозреваешь Жюстена в неверности, да?

— Да. Я не хотела тебе об этом говорить, потому что отказывалась в это верить. Если бы я об этом заговорила, это означало бы, что я верю слухам. А я к этому не была готова. Но вчера вечером я услышала об этом, и могу тебя уверить, что это не было шуткой: я незаметно вошла в комнату.

— И ты уверена, что были и другие измены, что это — не единственная случайность, которую он мог бы тебе объяснить? — спросила Мэнди.

— Я вынуждена признать реальность: я слишком долго на все закрывала глаза. Для жен других футболистов это никакое не табу, они даже обсуждают похождения своих мужей между собой во время этих миланских послеобеденных встреч. Они поглощают печенье и литрами пьют содовую, обсуждая альковные похождения своих мужей!

— Но ты на эти встречи не ходишь?

— Была один раз, мне все это очень не понравилось. На меня словно обрушился потолок! Я убежала оттуда, сославшись на то, что меня ждет парикмахер, чтобы подкрасить волосы.

— И потом ты обо всем этом забыла?

— Ну да. Выбросила из памяти. До вчерашнего вечера. И теперь я не просто чувствую себя обманутой, но меня от этого тошнит.

— О нет! Ты ведь до этого не дойдешь!

— Конечно, вместо того, чтобы освободить желудок от тартинок с арахисовым маслом и омлета, я лучше вышвырну вон свою секретаршу!

— Правильно, Вики! Ты могла бы еще врезать мужу ногой по одному месту…

— Я не стану трогать Жюстена, Мэнди. Просто сделаю его пассивным наблюдателем моей мести.

— Полагаешь, это может послужить ему уроком, да?

— Нет. Но надеюсь, что это заставит его в будущем быть осторожнее. Знаешь, я не очень ревнива, но ненавижу, когда меня принимают за идиотку. Ведь если об его похождениях станет известно людям, это не только сорвет наши финансовые контракты. Я стану королевой обманутых жен, а этого я вынести не смогу!

— А если девица обо всем проболтается? — воскликнула Мэнди.

— Ты права, определенный риск есть. Но что я, по-твоему, должна сделать: смириться с этим? Предпочитаю, чтобы во всем была ясность, нежели таскать за собой эту мерзавку, да еще и платить ей деньги! Ладно, Мэнди, я не сержусь, но меня ждет водитель, я должна ехать. Я просто хотела освободиться от этого груза, зная, что ты всегда можешь меня успокоить…

— Вики, у меня такое чувство, что ты заводишься. Успокойся и не злись. Позвони мне, когда заткнешь рот своей секретарше, хорошо?

— Обязательно. Спасибо, я тебя обожаю!

Виктория прервала связь и спрятала мобильный телефон в свою черную сумочку от Диора. Потом она вышла из тихого холла ресторана и юркнула в машину, оставив позади рой фотографов.

Заехав домой, чтобы привести себя в порядок и переодеться — она не могла весь день носить одну одежду, — она отправилась пить чай с женой самого кассового актера Соединенных Штатов, которая была в Италии проездом. С ней она систематически обсуждала голливудские сплетни. Как всегда, ее сопровождал эскорт папарацци, и, как всегда, она не обращала на них внимания из-под своих темных очков. Во время беседы в ее голове созрел план сладостной мести. Ей хотелось отплатить своей помощнице за измену с мужем как можно более зрелищным образом. Но, с другой стороны, она предпочла бы умереть, чем прочесть о своем несчастье в газетах. Виктория решила убрать Эмму из своей жизни. Но прежде ей хотелось унизить ее.

В тот вечер она должна была сопровождать Жюстена на торжественный прием в Миланской опере. Она была великолепна. Несколько раз позвонила Эмме по телефону, решив проблемы с расписанием на день. Ничто в ее голосе не выдавало злости. Принарядившись, она спустилась вниз по широкой лестнице с улыбкой на губах. Жюстен стоял внизу, чувствуя себя неловко в парадном костюме. Он читал пригласительный билет. Это было довольно необычно, поскольку он никогда не читал бумаги, предпочитая перепоручить это прислуге. Эмма стояла неподалеку от него, на лице ее горел легкий румянец. Погладил ли Жюстен ее по заду или прямо запустил руку под юбку?

Когда Вики спустилась по лестнице, она выдержала взгляд своей ассистентки и услышала из-за ее спины вопрос Жюстена:

— Ну что, ты готова?

— Почти. Перед уходом мне надо решить один вопрос, — ответила она, сохраняя самообладание.

Потом она приблизилась к Эмме, приветливо улыбнулась ей и плюнула в лицо. От неожиданности Эмма отпрыгнула назад и ударилась спиной о мраморный выступ. Рукавом костюма она неловко вытирала щеку, а другой рукой потирала ушибленное место.

— Вы уволены! Надеюсь, у вас не хватит наглости спрашивать у меня причины увольнения, а я не стану опускаться до объяснений, — холодно бросила Виктория, направляясь к выходу.

Жюстен был потрясен. От резкости поступка, его неожиданности у него перехватило дыхание. Глядя, как по пунцовому лицу притихшей Эммы полились слезы, он услышал голос жены, которая твердо, но примирительно позвала его:

— Ты идешь, Жюстен? Все под контролем, дорогой. Не стоит опаздывать.

Шофер распахнул перед ней заднюю дверцу одной из машин из коллекции футболиста. Автомобиль стоял перед крыльцом из тесаного камня. Холодная и высокомерная, Виктория села в черный «роллс-ройс» и даже не обернулась. С Жюстеном все было ясно. Он оставил Эмму в холле под присмотром Кассандры, которая сделает все необходимое, чтобы ту успокоить. Сев рядом с Вики, он опустил голову, как провинившийся мальчишка. И почувствовал на бедре руку жены. Длинную тонкую ладонь, наполненную красной кровью. Когда она нанесла последний удар, он вздрогнул: «Жюстен, если ты снова начнешь совать свою биту в разные непотребные места, я тебе ее отрежу: понятно?»

* * *

Глядя на другой берег Сены, Виктория почувствовала желание уйти в воспоминания того Парижа, который был ей хорошо знаком. Это напомнило ей о детстве. Хотя Франция казалась ей сегодня довольно далекой страной. Она теперь уже не знала, в какой именно стране она родилась. Карьера певицы привела ее в Соединенные Штаты, где она организовала трио девушек под названием «Троица». С первой же песни они произвели сенсацию, собрали все возможные призы и сорвали джекпот. Они умудрились пробыть на вершине славы целых пять лет. Это было невероятно для юной француженки, которая однажды утром прибыла на другой берег Атлантики, имея в кармане только номер телефона одного американского продюсера, с которым случайно встретилась в каком-то парижском баре.

В зеркале заднего вида она заметила несколько папарацци, следовавших на мотоциклах за ее машиной на разумном расстоянии. На лице ее появилась гримаса раздражения: неужели это никогда не закончится? Она относилась к этому не как те актрисы, что любят откровенничать в скандальных газетах, она не отказывалась в них появиться, когда ее специально просили сняться на обложки журналов высокого класса: «Вейнити», «Пипл», «Стар Сити» Но в последнее время она устала от этих бесконечных щелканий фотоаппаратов.

Ее заботило поведение Жюстена, ставшего с возрастающей настойчивостью требовать родить ему ребенка. Хотя ей уже вскоре должен был исполниться 31 год, она не чувствовала себя готовой к материнству. В то же самое время она начала задумываться над тем, чем могла закончиться жизнь, в которой она занималась только собой. Конечно, она заботилась о своих родных. Но у них была своя жизнь. Что же касается Жюстена, то он был настолько занят в клубе, что у нее иногда складывалось впечатление, что она ему не очень-то и нужна. Когда она выгнала свою секретаршу, то заметила, насколько ее тревоги были неоправданны: Жюстен сделал все, чтобы заслужить прощение, хотя она решила его за это вовсе не наказывать. Вспышка гнева в холле накануне того приема показалась ей вполне достаточной для того, чтобы показать мужу, с кем он имел дело, если он это забыл.

Действительно, Жюстен явно не мог жить без нее. И это наполняло Вики невероятной силой, а также очень завораживало ее. Потому что после случая с Эммой она поняла, что ее великая звезда круглого мяча имел привычку после игры заниматься любовью и что ее ассистентка бы не первой, с кем он забавлялся на четвереньках в глубине раздевалки. Вики знала также, что Жюстен не сможет долгое время хранить ей верность.

Мир футбола — это закрытый мирок игроков. Она слышала рассказы об играх чемпионата мира, когда девушки по вызову появлялись в комнатах до отбоя. Игроки называют это сбросом адреналина. Присутствие жен не приветствуется, поскольку известно, что они стараются отвлечь мужей от стоящей перед ними задачи: победить. Зато желанным считается присутствие бесстыдных девиц. Они развлекают королей мяча, а это — не одно и то же. Вики слышала даже, что у игроков есть свои предпочтения в зависимости от страны, где они играют. И ее муж не является исключением. В компании он был не последним пьяницей и бабником. И не надо было себя обманывать. Но в этих условиях нужен ли ей ребенок? Что на это сказала бы Мэнди, эта образцовая мать четверых детишек, несравненная домохозяйка, любящая жена внимательного мужа?

Она не успела отправить подруге послание с просьбой перезвонить ей, потому что машина остановилась.

— Руководительница службы особо важных гостей фирмы «Шанель» ждет вас, мадам, — сказала пресс-атташе.

Виктория достала пудреницу от Герлена и проверила в очаровательном позолоченном зеркальце, все ли было в порядке с макияжем.

— Вы великолепны, мадам, — заверила ее помощница.

Ее звали Люси. Она была француженкой и очень полезной секретаршей. Вики взяла ее на службу за безупречное поведение, она была не из тех, кто мог рисковать своей работой ради мимолетной интрижки. Ей нравилась ее любезность без всякого заискивания и разумные высказывания, исключавшие пустую болтовню.

— Спасибо, Люси. Я выхожу.

Люси дважды постучала в стекло, и водитель широко распахнул дверцу. Не успела Виктория выйти из машины, как услышала потрескивание фотовспышек. Она опустила голову, надела на припудренный нос свои темные очки и быстро вошла в бутик. Ее пресс-атташе Жоан и ее секретарша последовали за ней, а в это время две мускулистые руки следили за тем, чтобы ни один фотограф не проник в здание.

Под позолоченной потолочной лепниной особняка ее встретили с почтением, но она не проронила ни слова. Вики давно привыкла к примеркам для VIP-клиентов. Ей предоставили советника, салон, огромную кабину для примерки, где она была одна. Иногда ей удавалось заполучить для примерок стилиста или даже знаменитого кутюрье. После свадьбы, принесшей ей неслыханную известность, равно как и счет в надежном банке, она прошлась по всем домам Высокой моды и собрала дома в шкафах коллекции одежды, достойные самых престижных аукционов. Она разрешила обслуживать себя целых полтора часа, покупала вещи скорее по наитию, нежели в результате примерки. Ее обмерили, наговорили комплиментов, предложили кофе. Но она не произнесла и трех слов в одном предложении. Когда один из продавцов бутика решил перейти к другой теме и спросил о желаемой длине юбки и о том, не предпочтет ли она цвет чайной розы красному цвету фуксии, ее секретарша вмешалась в разговор и ответила вместо нее: «Мадам Сан Гильермо на вопросы не отвечает».

Сделав покупки, которые пришлось уложить в двенадцать огромных сумок со знаменитой буквой «С», Виктория в ответ на прощания и благодарности ограничилась кивком головы. Достаточно высокомерным, чтобы дать понять, что она — настоящая звезда.

Время уже почти приблизилось к 13 часам, а у нее был запланирован обед с Порсией, одной из бывших коллег по группе «Троица». Они не виделись почти четыре года. Порсия была беременна от одного очень модного американского художественного фотографа. Тот, правда, был несколько болтлив и к тому же на пятнадцать лет старше ее. Виктория не сразу приняла ее приглашение в шикарный ресторан «Крийон». Стоило ли встречаться с подругой тех времен, коль скоро она сама вычеркнула те воспоминания из своей памяти? Стоило ли снова становиться той юной и бедной девушкой из Плен-Сен-Дени, которой она была десять лет тому назад? И следовало ли ей дать снять себя в компании Порсии, которая после завершения их музыкальной эпопеи растеряла все, что дало ей пение? Однако в течение последнего времени Вики испытывала приступы ностальгии, выводившей ее из душевного равновесия. И потом, возможно, что ей будет не столь уж неприятно снова увидеться с Порсией. Она даже ждала приятного удивления, поскольку с ней они пережили каторгу, осмеяние и громадный успех. Все это было вперемежку, а это, несомненно, сближает.

Машина двинулась в сторону «Крийона». Вики снова ушла в свои мысли, глядя, как за стеклом проплывает Париж. Сидя напротив, на сиденье из белой кожи, ее пресс-атташе жестко говорила по телефону с журналистом из «Харперс Базар» по поводу отбора последних гламурных фотографий Виктории и Жюстена. Рядом с ней Люси записывала последние изменения в календаре, которые диктовала ей по телефону руководительница по связям с общественностью Жюстена. Стоял приятный шум, к которому Вики уже давно привыкла. Ее мобильный телефон тоже позвонил, но она решила не отвечать на вызовы. Очень немногие знали номер ее личного телефона, это были только родственники, но она не желала ни с кем разговаривать. Ей нечего было сказать Жюстену, его родня изводила ее вопросами о состоянии его дел, друзья могли подождать, а она никак не могла переговорить с Мэнди в присутствии своих помощниц. Поэтому-то она и отключила сигнал своего мобильника. До той поры, пока она не окажется в «Крийоне», где ее будет ждать столик в укромном уголке ресторана.

Когда машина остановилась, ей пришлось проявить всю свою сноровку, чтобы скрыться от папарацци, чьи фотоаппараты находились в нескольких сантиметрах от ее лица. Она вихрем влетела во дворец и сразу же увидела Порсию. Та была толще воздушного шара, в правой руке она держала соленый крендель с тмином.

— Порсия! Да ты похожа на гиппопотама, что с тобой приключилось? — воскликнула Вики, намереваясь обнять старую подругу.

— Если ты будешь меня оскорблять, Вик, я оставлю тебя одну с твоими сотрудниками и метрдотелями, — с обидой проворчала в ответ Порсия.

— Мне это было бы удивительно, ты ведь уже начала есть, насколько я понимаю. Уверена, что ты от пиршества отказаться не сможешь!

— О'кей, я тут решила немного перекусить. Но ведь люди не всю жизнь бывают беременными: только девять месяцев…

— Ладно, рассказывай: девочка будет или мальчик?

— Девочка. Зваться она будет Джеки, креститься в Лос-Анджелесе и будет как можно дальше находиться от двуногих существ мужского пола. А свою первую полоску кокаина сможет понюхать не раньше восемнадцати лет.

— Великолепно! Но откуда ты добыла эти революционные правила воспитания?

— Из своего детства, черт возьми! Ну, а ты-то как? Рассказывай!

— Рассказать о четырех годах жизни за время обеда — времени как раз хватит! К счастью, мне не надо рассказывать о замужестве, поскольку ты была одной из моих свидетельниц, а также не надо распространяться о первых месяцах моей жизни с Жюстеном, поскольку я тогда регулярно ездила в Калифорнию, где у нас были виллы в одном квартале на Беверли-Хиллз…

— Ты словно читаешь мне диалог из комедии положений. Я не требую от тебя резюме предыдущих эпизодов, я просто спрашиваю, что у тебя новенького!

— Уф, спасибо! Наконец-то я говорю с нормальным человеком из моего окружения. Кроме Мэнди, в радиусе шести тысяч километров от меня нет разумных людей!

— Итак, ребенка не намечается? — спросила Порсия, надкусывая слоеный пирожок с сыром.

— Посмотрим. Нет, разговоры об этом идут. Жюстен очень настаивает, я сопротивляюсь. Но учти, я не должна прочесть об этом в газетах, Порсия. Иначе я заставлю тебя выложить назад все, что ты ешь!

— Ты думаешь, я играю в такие игры? Мне и без того достаточно слухов по поводу моей толстой персоны, зачем добавлять к этому еще и подруг!

— Впрочем, я не намерена говорить об этом, — оборвала ее Вики. — Расскажи-ка лучше, как ты познакомилась с Пабло.

— Ничего интересного. Просто наши взгляды встретились на одной его выставке. Он начал за мной ухаживать и заманил в постель! Теперь я пожинаю плоды его работы.

— Но ты хотя бы его любишь?

— Я такие вопросы уже давно себе не задаю.

— Ладно. А ты ничуть не изменилась, меня это радует.

— Да. Но это менее интересно, чем твоя история с Жюстеном, вот и все…

— А что интересного в моей истории с Жюстеном?

Порсия вдруг перестала жевать и внимательно посмотрела на Викторию.

— Что ты на меня так смотришь? — спросила Вики. — У меня что, листок салата прилип к зубам?

— Нет, просто у тебя короткая память. И потом, для того, чтобы салат прилип к зубам, надо его съесть…

— Зачем? Ты ешь за троих!

— О'кей, сейчас я освежу тебе память. Ты на Барбадосе в отпуске идешь по покрытому мелким песком пляжу, думая о вашей встрече. Звонит твой мобильный телефон. Это он, ты говоришь ему, что тебе его не хватает. Он отвечает: «Обернись». Ты оборачиваешься, а он стоит в двух шагах позади тебя. Прекрасный, как бог, в красных плавках…

— Ну, это ты путаешь с Хассельхоффом из фильма «Спасатели Малибу».

— А разве все было не так?

— Нет, даже если ты добавишь сюда шабадабада… Ладно, прошло уже шесть лет, к счастью, у меня есть и другие воспоминания.

— Вот именно, об этих-то воспоминаниях я тебя и спрашиваю!

— Но не сейчас же сразу, Порсия! Я не хочу доставать альбом. Мне просто хочется поболтать с тобой обо всем и ни о чем.

— Хорошо. А не попробуешь ли ты съесть одну креветку, чтобы я смогла увидеть, как Виктория Сан Гильермо кушает? А потом поговорим.

Они обе рассмеялись. Между ними снова стало понемногу возрождаться доверие. Но Виктории надо было еще сделать кучу дел после обеда. Ее распорядок дня был расписан с точностью до минуты. Стоя перед ними, пока Вики по настоянию Порсии согласилась скушать ложечку карамели в шоколаде, ее секретарша поглядывала то на часы, то на Викторию с натянутой улыбкой на губах.

— А это кто? Семафор? — прыснула Порсия.

— Представляю тебе Люси, мою секретаршу, мою правую руку, мое левое полушарие мозга. Люси, это — Порсия, я полагаю, вы ее знаете…

— Разумеется. Очень приятно, мадемуазель. Примите мои поздравления по поводу ребенка.

— Да она умеет разговаривать! И говорить приятные вещи! — усмехнулась Порсия.

— Ладно, моя дорогая, оставляю тебя наедине с десертом. Я должна встретиться с министром культуры.

— Мумм, ступай! — попыталась выговорить Порсия с полным ртом.

— Целую тебя, не надо вставать. И звони мне чаще. В любом случае сообщи о рождении дочки.

— Постой, дай-ка мне номер своего мобильника, у меня его нет! Мне сегодня в полдень пришлось дозваниваться до тебя через пресс-атташе, представляешь!

— Зато сама видишь, что так все получается очень четко. Джоан в этом смысле просто сокровище, она передает мне все послания. Извини, но время поджимает. Чао! И пожалуйста, пожалей свои весы! — крикнула ей Вики, выходя из ресторана.

* * *

Прием должен был проходить в зале для почетных гостей министерства. Виктория заехала в отель, чтобы надеть брючный костюм с белой мужской рубашкой, чья гладкая и нежная материя очень ей нравилась. Костюм был очень элегантным, она носила его с черными туфлями на таких высоких каблуках, что с трудом верилось, что она могла на них удерживать равновесие. Ее украшения из золота и бриллиантов сверкали на шее, в ушах и на указательных пальцах с накрашенными ногтями. Волосы, уложенные ее парижским парикмахером, были уложены ровно щипцами, глаза были настолько угольно-черными, что ее художник по гриму, как она называла свою гримершу, не сочла необходимым использовать броскую губную помаду. Виктория была готова принимать знаки уважения, терпеть вспышки фотоаппаратов и блефовать. Она приготовилась играть свою роль: главную роль ее жизни.

Портье открыл дверь, и ее принял руководитель кабинета, который представил ее затем самому министру, явно польщенному тем, что принимает жену великого игрока. Несколько специально отобранных фотографов получили разрешение присутствовать на коктейле, чтобы сделать официальные снимки Виктории Сан Гильермо. Они с радостью воспользовались этим, в то время как Виктория начала скучать. С бокалом шампанского в руке она старалась подавить скуку, слушая печальный разговор министра. Виктория спрашивала себя, что она здесь делает. Когда Джоан рассказала ей об этом приглашении, она вначале подумала, что речь шла о министре спорта и что ей надо будет сопровождать Жюстена на какую-то церемонию в честь футбола. Затем Джоан объяснила ей, что министр пожелал увидеться именно с ней и именно в министерстве культуры, чтобы почтить ее. «В честь чего?» — спросила Вики. Джоан сказала странную вещь: в честь того, что она была известной певицей. Неужели завершение певческой карьеры по причине выхода замуж за футболиста было успехом? Вообще-то в глубине души Виктории было наплевать на то, что стало причиной этого приглашения. Она была польщена и не имела ничего против того, чтобы ее снимали на фоне знамен Республики. Это было довольно серьезным шагом, в кои-то веки!

Но теперь она сильно заскучала и стала искать удобный момент для того, чтобы незаметно уйти. Но как можно было тактично скрыться спустя час после прибытия, когда именно она была героиней дня? Она увидела своего пресс-секретаря: та заливалась радостным смехом, разговаривая с одним из гостей. Повернувшись к министру, продолжавшему свой неинтересный монолог, она спокойно, но твердо оборвала его: «Извините!», а затем отошла от него. Господин министр в растерянности вопросительно посмотрел на своего руководителя кабинета. Тот поднял руки в знак того, что не понял этого поступка.

Вики направилась к Джоан, раздавая улыбки гостям. Когда она остановилась рядом, Джоан тут же прервала свой разговор.

— Я хочу уйти, — сказала Вики.

— Но это невозможно, мы только что приехали! — ответила пресс-атташе.

— Невозможно? Ваша работа состоит в том, чтобы это стало возможно, — холодно ответила Вики.

— Очень хорошо, сейчас я переговорю с министром, — заявила Джоан.

Спустя десять минут они уже ехали к известному дворцу на Вандомской площади. Их по-прежнему сопровождали на мотоциклах фотографы. Вики хотелось только одного: залезть под одеяло и позвонить Мэнди. Однако у нее была еще встреча у Картье, где она хотела посмотреть новые украшения: Жюстен хотел подарить ей что-нибудь на годовщину их свадьбы. Семь лет, как говорят, решающий срок в любой истории любви. Бриллианты вечны, а что-то будет с их браком! Потом она должна будет вернуться в свои апартаменты, где ее уже ждут парикмахер, гримерша и костюмерша. Поскольку спустя несколько часов ее ждали в одной из студий самого влиятельного телеканала Европы. Руководитель канала «Премиум» пригласил ее на свою престижную вечеринку, и она уже решила произвести там сенсацию.

Пока машина следовала по улице Риволи, Джоан просматривала международную прессу, в частности те дешевые газетенки, любимой жертвой которых была Виктория. Одни статьи она читала до конца, о других предпочитала умалчивать. Необоснованные слухи, ложная информация, явный перебор: прежде чем найти в этих газетенках что-нибудь стоящее, надо было в них хорошенько покопаться.

— Расскажи мне и о самых худших публикациях, — попросила Вики.

— Не думаю, чтобы в этом была необходимость, — ответила та, не отводя глаз от лежавшей на коленях газеты.

— С каких пор я плачу тебе за то, чтобы ты думала? — взорвалась Вики. — Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что эти падальщики пишут обо мне на самом деле, а не только сладкие сказки!

Джоан была задета за живое и поэтому вытащила из стопки газету с самой неприятной статьей. В ней снова шла речь о многочисленных пластических операциях на лице, сделанных женой футболиста и приведших к тому, что, как утверждал журналист, муж, проснувшись утром, не узнал Викторию.

— Это полное отсутствие воображения! Я такое читала уже сотню раз! Неужели ты думаешь, что читатели настолько ограниченны, что соглашаются постоянно читать об одном и том же? — воскликнула икона стиля, не отрывая взгляда от черно-белых снимков, на которых она, высокомерная и чопорная, была запечатлена на одной из улиц Лондона.

— Это потому, что вас сняли рядом с клиникой Бродери. И этот факт дал им повод для того, чтобы снова вернуться к старым сплетням о пластической хирургии.

— Но ведь я в Лондоне ничего этого не делала, я только пришла навестить леди Пинкли, которая, кстати, переделала свою улыбку! Если бы журналисты были сильнее заинтересованы в открытии истины и поменьше заботились бы о тиражах своих газетенок, они могли бы внимательнее посмотреть на эти снимки: я ни на йоту не изменилась в течение целого года! А я-то думала, что они внимательно меня изучают…

— Так они и делают, когда их это устраивает.

— А разве ты не можешь сделать заявление в прессе, чтобы они прекратили распространять сплетни по поводу моей надуманной страсти к пластическим операциям?

— Невозможно опровергнуть то, что основывается на правде.

— Что это значит?

— То, что вы все-таки сделали несколько косметических операций, подтверждает их сплетни. Сообщение для прессы сейчас только еще больше вызовет их любопытство.

— Но у меня теперь нет ни минуты покоя!

— А вот и музей д'Орсэ! — внезапно очнулась Люси.

— Да успокойтесь, — с упреком сказала ей Виктория, — это всего лишь музей, что вы так волнуетесь?

— Там у меня было первое любовное свидание…

— И вы поцеловали парня впервые между двумя произведениями искусства? Да где вы воспитывались? Надо знать, что для этого есть ночные клубы! Вы что, не гуляли по ним, когда были молоденькой девочкой?

— Я предпочитала ходить по музеям, это была моя маленькая тайна.

— Какой ужас! Но тогда вам должно быть скучно ходить со мной по бутикам, не так ли?

— Те бутики, что вы посещаете, тоже напоминают музеи, разве нет?

У Виктории не было времени подумать над этим, поскольку шофер уже распахнул дверцу и ждал, когда она соизволит выйти из БМВ.

Поднявшись в свой номер в сопровождении помощниц, она вернулась мыслями к статье про ее косметические операции, поскольку статья ее немного задела. Это напомнило ей тот день, когда Жюстен в буквальном смысле слова поставил ее на место по этому поводу. Какой-то журналист из «Дейли» привел ее в бешенство, исказив ее слова и заявив, что она больше походила на инопланетянку, чем на земную женщину. Жюстен с нараставшим нетерпением выслушал ее жалобы относительно жестокого отношения к ней со стороны средств массовой информации. Футболист, более привычный к грубой холстине, чем к кружевам, внезапно прервал ее жалобы: «А может, хватит обманывать их? Да, ты стала другой, но что с того: скальпель хорошо поработал, не так ли?» Он едва успел убрать голову с траектории полета вазы, представлявшей имитацию эпохи династии Мин, которую взбешенная Вики запустила в него опытной рукой. Тогда он дал задний ход, и после этого ни он, ни она никогда больше на эту тему не разговаривали. И все-таки Виктория стала все чаще тщательно смотреть на себя в зеркало, задаваясь вопросом, все ли у нее в порядке с лицом. Но поскольку никто не осмеливался высказать ей то, что думал по этому поводу, она продолжала оставаться в неведении.

Джоан заметила, что у хозяйки внезапно опустились уголки рта, что не предвещало ничего хорошего. Она попыталась уйти, но Вики опередила ее, приказав сверить свою записную книжку деловых встреч. Войдя в свои апартаменты, Виктория сбросила туфли и принялась растирать ступни.

— К «Картье» я не пойду, скажите им, что выберу то, что нужно, по каталогу. И к стилисту из «Нью-веа» тоже не пойду: мне надо отдохнуть до вечера. А теперь скажите, чтобы мне принесли таблетку аспирина и чашку чая «Дарджилинг».

Говоря это, Виктория оттеснила Люси и Джоан к выходу и захлопнула за ними дверь. Они не обиделись, напротив, вздохнули с облегчением. Если повезет, они тоже смогут пару часов отдохнуть.

Виктория присела на огромную кровать и взяла со стоявшего рядом круглого столика меню блюд, которые подавались в номера. Она почти ничего не съела в «Крийоне» во время обеда с Порсией и теперь чувствовала, что ее начинало подташнивать. Она хорошо знала причину этого: ее желудок регулярно страдал, но со временем она научилась не позволять ему ее мучить. Она заказала свекольный салат, жареное мясо без соуса, белый сыр, минеральную воду без газа, Виктория жила в королевстве «без», и это относилось не только к пище. Она жила без единой морщинки, без единой жировой складки, без любовника. Но она состояла из плоти и из чувств. Она решила побыть голой еще некоторое время, но передумала, опасаясь, что какой-нибудь папарацци мог подкупить консьержа отеля для того, чтобы получить редкий вид на окно ее номера. Она убедилась в том, что никто не прятался на террасе, и задернула все шторы. Потом проверила все шкафы и укромные места своих апартаментов. Когда она заканчивала проверку, в дверь постучались. Это доставили ее скудную пищу. Даже несмотря на то, что в ней было мало калорий, она предпочла лишь поклевать немного с каждой тарелки, не доедая блюдо полностью. Белые простыни кровати распахнули перед ней свои объятия, она легла, не сняв свой белый пеньюар, и вскоре уснула.

* * *

В апартаментах 422 царил неописуемый шум. Все находившиеся там люди задавали вопросы, требовали ответа на них, звонили, сновали взад и вперед. Виктория, стоя посредине комнаты в платье из тафты сливового цвета, которое подкалывала булавками копошившаяся у ее подола костюмерша от «Шанель», в отчаянии хмурила брови. Люси, почувствовав опасность нервного срыва, громко произнесла:

— Тише, пожалуйста! Нельзя ли говорить на тон пониже? Мне кажется, что мадам Сан Гильермо сейчас требуется тишина.

Уровень шума мгновенно уменьшился, и Вики сразу же почувствовала себя лучше. Она проспала целых два часа и проснулась от настойчивого стука в дверь. В полусонном состоянии она дошла до двери, за которыми стояли телохранители. Люси пришла сказать, что ее ждала прислуга. Парикмахер, косметичка, костюмерша были готовы работать, чтобы привести ее в порядок для участия в вечере Филиппа Серра. Ворчливым голосом она велела Люси наполнить ванну и с наслаждением погрузилась в горячую воду. Она слышала голоса, доносившиеся из маленького салона, отрывки разговора. Закрыв глаза, одна, голая в ароматизированной воде, она заряжала свои аккумуляторы. Ей ничуть не хотелось отдавать себя в распоряжение всех этих людей, единственной целью которых было удовлетворять ее желания, но все же ей пришлось выйти из воды: ее поездка в Париж была организована вокруг этого вечернего коктейля, и она помнила о том, что собиралась произвести на нем сенсацию.

Надев сшитое на заказ платье, Вики разрешила сделать последние штрихи для подчеркивания своей красоты: парикмахер тщательно расчесал ее постриженные каре волосы и слегка закрепил их лаком. Косметичка снова нанесла немного пудры на ее лицо и на декольте, и все отошли на несколько шагов, чтобы полюбоваться шедевром. Виктория была похожа на одну из восковых фигур из музея Гревен.

— Полагаю, что все в порядке, я вовсе не собираюсь казаться произведением искусства! — произнесла она с вздохом и медленно подошла к столику на фигурных ножках, где лежал ее личный мобильный телефон. Взяв его, она набрала номер Жюстена. Пока в их мадридской вилле раздавался звонок вызова, Люси выпроводила всех из апартаментов и шепнула Вики, указывая пальцем на циферблат своих часов:

— Машина будет внизу через десять минут…

Виктория кивнула и прошла в спальню. Жюстен трубку не брал.

— Жаль, что ты переключил телефон на автоответчик! Я хотела сказать тебе пару слов прежде, чем поеду на вечер: я подписала контракт с обувной фирмой «Страшуз» и приняла приглашение поехать на новогодние праздники на Мальдивы. Надеюсь, у тебя ничего на это время не запланировано, в противном случае мы это обсудим дополнительно. А теперь я свой мобильный телефон отключаю, но если появятся проблемы, звони Джоан или Люси. Хорошего вечера, и будь умником!

Сказав это, она посмотрела в окно и полминуты любовалась Парижем. Потом посмотрелась в зеркало и удостоверилась, до чего она была хороша в этом платье. Может быть, бедра вырисовывались слишком плотными? Надо будет подумать, как поскорее убрать протеины, поговорить с диетологом. За такие моменты, когда все взгляды прикованы к ней, Виктория готова была душу продать. Впрочем, она это уже сделала. Сегодняшняя Вики не имеет больше ничего общего со вчерашней женщиной. Она рассталась со своими прежними ценностями и сделала все, чтобы стать иконой, самой фотографируемой на планете. Возможно, Вики стала лишь тенью самой себя, но тенью сверкающей.

Анни Дюмьель,

руководительница службы косметики журнала «Стар Сити»

Подземный паркинг освещался тусклым светом. Было уже поздно, начало одиннадцатого вечера, и Анни была довольна тем, что команда из редакции наконец-то ушла. В этот вечер ожидание продлилось дольше запланированного, и она даже начала задаваться вопросом, когда все это закончится. Представив себя артистическим директором, работающим с некоторых пор сверхурочно — несомненно, из-за проблем в семье, — она вздохнула. Когда он пришел и предложил ей пропустить по стаканчику, она вежливо отклонила приглашение, зная, что в пятницу вечером ее ждала работа. Как только лифт за ним закрылся, она обошла все кабинеты и большой зал опенспайс, где работали журналисты «Стар Сити», а затем открыла дверь хранилища, где было собрано все, что поступило в редакцию в течение этой недели.

Анни была руководителем отдела косметики самой большой светской газеты страны, и этот статус давал ей право получать все новые косметические товары. Честно говоря, ее помощница была уже больше не в состоянии всего учесть, столько пакетов ежедневно накапливалось в тележке для почты. Там было все: косметика, кремы, духи, средства для ухода за волосами, лосьоны, короче говоря, все средства, которые только можно себе представить, предназначенные для ухода за всеми частями тела. От самых дешевых до самых шикарных. Анни требовала от работников по связям с прессой по три единицы каждого образца продукции их фирм. Когда она натыкалась на статью, которую ей не представили из ящика какой-нибудь из ее журналистки, она возмущалась и угрожала: Анни была кошмаром для руководителей служб по связям с общественностью, но не вопящим кошмаром. Скорее человеком, который добивался того, чего хотел, бойкотируя тех, кто забывал достаточно скоро о том, что она, руководитель страниц, посвященных косметическим средствам «Стар Сити», вершила судьбами фирм на рынке косметики.

При всем этом она вовсе не отличалась высокомерием, просто всегда имела вид начальницы и страстное желание быть самой красивой для того, чтобы пойти на танцы. Она всегда была безупречно одета, модно и броско, ее каштановые волосы, подстриженные каре, еженедельно укладывались одним знаменитым парикмахером, которому она ничего не платила за работу. Маникюр на руках всегда был без малейшего заусенца. Анни было уже под пятьдесят, и она радовалась своему внешнему виду развязной простушки. Правда, на нее иногда посматривали косо: мини-юбка в цветах и высокие кожаные ботфорты не годились для женщины ее возраста, пусть даже она выглядела лет на десять моложе своих лет, а тело ее было вылеплено тренером звезд.

К несчастью для нее, хотя Анни и выпячивала слишком сильно свою гламурность, делавшую ее одной из самых сексуальных женщин в этом ремесле, у нее совсем не хватало мозгов, и она ничего не знала о том, какое прозвище дали ей в редакции: «безмозглая курица». Она и представить себе не могла, что ее принимают за поверхностную женщину: разве она, в конце концов, не большой начальник? Анни была очень высокого мнения о своей работе. Она была скорее не просто журналисткой, сколько военным корреспондентом, она могла легко доказать вам это в перерыве между взбитым мартини в баре отеля «Риц» и ужином для VIP-персон в «Плаза».

Вся проблема заключалась, она это понимала, в зависти. Это астрономическое количество косметики и духов лучших фирм-производителей, получаемых в изобилии одним человеком, вполне могли вызвать зависть. Именно поэтому она присматривала за своими товарами, как волчица за волчатами. На самом деле она едва глядела на них, когда помощница выкладывала их на ее стол. Она оставляла их там на всеобщее обозрение в течение всей второй половины дня рядом с присланными в знак благодарности многочисленными букетами цветов. Их она тоже коллекционировала. Иногда в ее кабинете невозможно было дышать от царившей в нем смеси ароматов, но не могло быть и речи о том, чтобы она раздала эти знаки признательности другим работникам редакции: она предпочла бы умереть от астмы, нежели отдать кому бы то ни было хотя бы один цветок из этих букетов, символизировавших силу ее власти!

Каждый четверг вечером она озадачивалась вопросом, как бы лучше сложить все товары в багажник ее «смарта». И постоянно думала о том, чтобы поменять машину. Конечно, «смарт» делал ее моложе и моднее. Особенно она ценила эту машину летом, когда колесила на ней по узким парижским улочкам, нацепив на нос черные очки, накрасив губы вишневой перламутровой помадой «Ланком», выставив стройные загорелые ноги на обозрение мачо, ездивших на джипах-внедорожниках, и мотоциклистов, видя, как за стеклом касок горели их устремленные на нее взгляды. Но, честно говоря, места в машине было мало. Тем более что она констатировала, что в последнее время количество посылок значительно выросло. Чем больше было образцов продукции, тем большее удовольствие она получала, но все острее становилась проблема их перевозки. Анни казалось, что она нашла решение: надо было купить себе другую машину, более вместительную, предназначенную исключительно для перевозки ее еженедельных трофеев. Как глупо, что она не подумала об этом раньше! Не говоря уже о том, что у нее было два места на стоянке: одно в доме, где она жила, другое — у редакции газеты.

Эти глубокомысленные размышления были прерваны последним строптивым пакетом, до отказа набитым кремами для загара. Ей никак не удавалось положить его в машину. Наклонившись на своих высоких каблуках, она стала издавать отчаянные ругательства, стараясь положить пакет на гору других пакетов. Когда это получилось, то оказалось, что пакет полностью загородил обзор заднего стекла машины. Желать было нечего, последний пакет класть было некуда. Но не в привычках Анни было бросать приобретенное. Она быстро сняла туфли, задрала подол платья и взобралась на горку пакетов, которая едва не опрокинулась на асфальт. Усевшись всем весом на пакеты, она старалась примять поклажу до тех пор, пока какой-то треск не заставил вздрогнуть ее сердце. Она немедленно слезла с багажника и с отчаянием определила, что лопнул один тюбик с мазью от целлюлита. Ее короткое черное платье было забрызгано средством для похудения, но больше всего ее потрясло состояние совсем нового тюбика. Именно его, она это прекрасно помнила, доставили к ней утром! Придя в ярость, она снова надела обувь, ударила ногой по заднему правому колесу. Это ничуть не помогло в решении вставшей перед ней проблемы, но принесло некоторое облегчение.

Анни уже заполнила все свободное пространство впереди и напрасно ломала голову, рассматривая проблему со всех сторон: ей ни за что не удастся засунуть этот проклятый пакет в свою маленькую машинку! Тогда она закрыла дверцы и вернулась в свой кабинет, чтобы положить эти изделия в кладовку. Тем хуже, она вернется за ними утром, делать нечего.

И все же она была этим расстроена. Привела в порядок комнату, предназначенную для хранения своих богатств. Часть ночи она провела за тем, что разбирала флаконы: некоторым из них суждено было попасть в коробку, предназначенную для умасливания няньки, сторожихи, учителей в школе ее девочек. Другие были отложены до поездки в Бретань, где у нее с бывшим мужем была красивая вилла, на которой они в течение года жили поочередно. Некоторые изделия были предназначены для продажи через Интернет, кое-что предназначалось подругам и членам семьи. Наконец, были и те, из числа «избранных», произведенных очень маленькими сериями, что должны были стоять на виду на этажерках в просторной ванной, буквально забитой косметическими средствами. Их было многовато для одной женщины, как отмечали иногда друзья и гости на ее ужинах для избранных. У нее дома продукция косметических фирм была неотъемлемой частью оформления помещения: когда она показывала свою квартиру гостям, ящики и этажерки становились такими же достопримечательностями, как салон или спальня.

Ее шаги громко раздались на площадке лестницы паркинга. Тяжело дыша, она кое-как доволокла пакет до лифта и, нетерпеливо постукивая ногой, стала ждать, когда перед ней соизволят открыться дверцы кабины. Нажав на кнопку четвертого этажа, она вспомнила о художественном директоре, в надежде на то, что тому не взбредет в голову глупая мысль заскочить в свой кабинет, пропахший стариком и потом, запах которого не удавалось подавить с помощью дешевого дезодоранта.

Когда дверцы лифта распахнулись, она высунула голову: не было слышно ни единого шума. Отсутствие света в коридоре, тяжелые шаги под весом астрономического количества тюбиков с кремом для загара, взгляды, бросаемые назад через плечо, превращали эту маленькую женщину в некую беспокойную тень. Ее легко можно было принять за грабителя банков, решившего тайно припрятать свою добычу. Звон ее же собственных ключей заставил ее вздрогнуть, она почувствовала себя намного увереннее, когда ей удалось открыть дверь кладовки и включить фонарик в этом темном закутке площадью не более трех квадратных метров. И сразу же запахи парфюмерии окутали ее, а вид всех этих тюбиков, флаконов и бутылочек вызвал у нее улыбку. Она поискала глазами свободное укромное место, куда можно было бы поставить пакет. Такое местечко она нашла в квадрате в глубине, в самом конце клетушки в виде буквы L. С того места, где Анни находилась, она не могла видеть коридор и, следовательно, человека, который в этот момент закрывал за собой дверь и не мог предположить того, что она стояла на коленях в укромном месте. Охранник даже не удосужился взглянуть через порог: он решил, что секретарша, очевидно, забыла закрыть кладовку. Да и кому могло в голову прийти рыться в шкафу в столь поздний час?

Услышав звук проворачиваемого в замочной скважине ключа, Анни от неожиданности икнула. Однако неудобство положения, в котором она находилась, еще не пришло ей в голову, и она даже почувствовала нечто вроде облегчения, когда, прислушавшись, убедилась, что больше никто не бродил рядом с ее пещерой Али-Бабы. А то, что она оказалась запертой среди ночи посреди стеллажей с косметикой, не показалось ей катастрофой. И только после того, как пакет был уложен на место, она задалась вопросом, как можно было оттуда выбраться.

Как же глупо она поступила, оставив связку ключей в замке! И какой кретин ее запер? Теперь она не может отсюда выйти. Поскольку ничего не оставалось, кроме как звать на помощь, Анни начала кричать тонким голоском: «Эй! О!.. Уу!.. Кто-нибудь!» Поскольку ее голос не мог преодолеть стеллаж с кремами для снятия косметики, она решила повысить тон и принялась вопить, требуя освободить ее и угрожая суровым наказанием. Увы! Охранник закончил обход здания, а столь ненавистный ей художественный директор ушел напиться в ближайшем бистро. Анни буквально ревела, испуская простые, но доходчивые ругательства: «Что за сволочь этот тип, я вышвырну этого бездельника с работы к чертовой матери! Кстати, когда он откроет дверь, я залеплю ему такую пощечину, которую он до конца жизни не забудет!» Но она напрасно возбуждала себя, сидя в этом закутке. Упомянутый страж уже хрустел сэндвичем с мясом индейки и с майонезом, следя за началом футбольного матча по своему маленькому телевизору. Он был уверен в том, что в течение девяноста минут не выйдет из своей комнаты, разве только в перерыве сходит в туалет, чтобы освободиться от пива (разумеется, безалкогольного: он ведь на службе!), которое выпьет по ходу трансляции матча.

Анни решила терпеливо отнестись к своей участи и проверить, все ли хорошо уложено. В конце концов, именно на это у нее никогда не хватало времени. Переворошив все, что ее помощница уложила в определенном порядке, она решила, что шутка слишком затянулась. Она не знала, который был час, поскольку ее часы остались в сумочке, которую она сама положила в машину: ведь расчет был на то, что она быстро сходит туда-обратно!

Внезапно потеряв терпение, Анни сняла с ноги туфлю (не станет же она рисковать ногтями) и начала стучать каблуком в дверь: «Да откройте же дверь наконец-то!»

Не было ни малейшего шанса на то, чтобы в холле было слышно что-нибудь, раздававшееся с четвертого этажа. Тем более что марсельский «Олимпик» только что повел в счете благодаря Сисе, забившему гол головой. Страж, бывший в душе марсельцем, прибавил звук, чтобы тоже принять участие в празднике. Анни этого не знала. Она приложила ухо к темной перегородке, в которой от ударов тонким каблуком появились маленькие дырки. Ничего! Этого идиотского сторожа поблизости не было.

Тут она вдруг поняла, до чего же ее желудок был пуст, и стала жадно искать плитку сухой каши или какой-нибудь тонизирующий напиток, которые она получила для вдохновения ее рубрики «Уют». На стеллаже, позади кремов от морщин, она нашла бутылку смородинового сока без сахара и пачку печенья с инжиром. Анни набросилась на пищу с жадностью, слишком обрадованная находкой, чтобы думать о воздержании. Это также позволяло ей убить время в этом месте, которое совсем недавно было ее любимым уголком в этой редакции, охраняемой дураками!

Оказавшись взаперти в этом ограниченном пространстве, она позабыла о своих хороших манерах и принялась зубами вскрывать фольгу пакета с печеньями. Жадным жестом она сунула в рот первое печенье, быстро его разжевала и проглотила, а потом ногтем мизинца выковыряла крошки, застрявшие между ее ровными зубами. И только когда все было выпито и съедено, она поднялась с покрытого паласом пола, на котором она сидела в костюме, задрав юбку до самых резинок трусиков.

Она еще раз, без особой надежды, постучала кулаками в дверь, выкрикивая при этом во всю глотку ругательства, достойные лексикона правящего диктатора. Потом у нее случился небольшой нервный срыв. Она уселась на пляжную сумку, набитую мазями для загара. По ее розовым щекам, умело накаченным ботоксом, потекли слезы.

Она не заметила, как задремала, но когда снова открыла глаза, во рту у нее было сухо, а голова болела. К счастью для ее и без того сильно подорванного состояния духа, она не знала, что пропустила во время этого короткого сна очередной обход помещений охранником, и понятия не имела, который был час. До прихода уборщиц у нее оставались добрые три часа. Она медленно поднялась на ноги, нашла на стеллажах пудреницу и попыталась, подчиняясь вековым традициям предков, привести в порядок лицо при слабом освещении. Комичность положения ей не приходила в голову, она просто воскликнула «о!» от неожиданности, увидев свое лицо с размазанной губной помадой и поплывшей тушью для ресниц. Кое-как примостившись на коробке с нижним бельем, она представила себя в своей ванной: сняла косметику, нанесла новую, причесалась, подушилась. Все было под рукой, и она сделала все, чтобы вновь обрести человеческую красоту. Разве не следовало оставаться красивой в любой ситуации и тем самым поразить того, кто утром откроет эту дверь?

Став другим человеком, мирно сидя в этом парфюмерном уголке, она стала терпеливо дожидаться, когда же раздадутся звуки шагов или голоса. Когда наступил этот долгожданный момент, она была почти спокойной. Желая показать умение владеть собой, тихонько постучала в дверь кладовой и крикнула живому существу, проходившему по коридору: «Пожалуйста! Не могли бы вы отрыть дверь?» Когда какая-то молодая женщина, с косынкой на голове и с флаконом для мытья стекол в руке наконец освободила Анни, та едва сдержалась, чтобы не броситься в ее объятия. Уборщица от удивления посмотрела на нее широко раскрытыми глазами. На что Анни ответила: «Вчера вечером меня запер здесь охранник. Но, поверьте, он никогда больше не будет закрывать двери в этой газете!» Слегка покачиваясь, она направилась в туалет, забрав предварительно связку лежавших на ксероксе ключей.

Все тело ныло, настроение было отвратное. Она спустилась к своей машине и упала на сиденье водителя. Посмотрев в зеркало заднего вида, она заметила сложенную ею накануне горку пакетов с косметикой. Она этому была бы рада, если бы не предстояло с трудом поднимать все это в квартиру. Нельзя же было выставлять свою добычу на обозрение прохожих. Часы пробили половину восьмого. Анни оставила послание своей секретарше: на собрание она не придет из-за встречи, а в редакции появится к полудню. Ей хотелось только одного: спать!

* * *

Едва закрыв дверь и положив пакеты прямо на пол у порога, Анни испустила глубокий вздох облегчения. Вздох был действительно глубоким, словно ей удалось освободиться из плена кровожадной солдатни. Анни была мелкой натурой. Вся ее жизнь крутилась вокруг ее пупка. Сидя с выпрямленной спиной на своем клубном канапе, она несколько минут смотрела в пустоту, вспоминая об ужасной ночи, проведенной в кладовой — хорошо еще, что дочери были у их отца! — потом продумала детали скандала, который она собиралась устроить людям из общего отдела. Она улыбнулась. Мысль о том, как она накричит на охранника и добьется его увольнения (апофеоз мести!), ободрила ее. Она поднялась и пошла в ванную. Занятая этими сладкими мыслями, она услышала, как зазвонил телефон. Не обращая никакого внимания на настойчивые звонки, она разделась и сбросила всю одежду в корзину для грязного белья. А потом встала под горячую воду. Спустя четверть часа она вышла из душевой кабины и прислушалась: теперь уже мобильный телефон издавал свои противные «бип». Она знала, что, если не примет сообщение, звонки не прекратятся. Обернув тело махровым полотенцем цвета карамели, она подошла к своей сумочке и достала оттуда мобильный телефон.

Не поднося его близко к уху (кажется, волны вредны для кожи), Анни с некоторым огорчением выслушала свою помощницу. Та позвонила для того, чтобы сообщить, что встреча с главным редактором должна была состояться ровно в половине двенадцатого, что перенести ее никак невозможно. У Сильвии был запланирован важный обед. Анни поморщилась и посмотрела на красивые настенные часы со старинными цифрами на циферблате, висевшие над дверью кухни. Они показывали 8 часов 50 минут: нельзя было терять время, надо было скорее лечь в постель и отложить на потом заботу о ноющем теле. Нежность белых простыней дала ей драгоценный комфорт, и она заснула, как новорожденная на руках у матери.

Когда будильник объявил, что было уже половина одиннадцатого, встать с постели ей было очень трудно. В полусонном состоянии она прошла в ванную и вымыла холодной водой свое помятое лицо. Быстро, но не без старания, наложила косметику, причесалась, надела белые брюки и кофту в полоску. Ее внешний вид отдыхающей в Довиле внушил ей, что к ней вернулась некая свежесть.

Она теперь не помнила, что именно надо было обсудить на встрече с главным редактором, но это ее не волновало. В любом случае, она была не из тех, кто прекословит начальству. Анни старалась всячески избегать конфликтов. Скорее даже предпочитала лизать сапоги своим начальникам. Да, у Анни были все качества, необходимые для хорошего руководителя службы. Будь то решение какой-нибудь проблемы, мозговой штурм относительно летних тем, даже нагоняй, — она во всем была согласна с Сильвией Тетье. Лучшего способа делать карьеру она не придумала. Благословенное «да-да» ценилось выше, чем возражения. Что касалось ее, то единственными людьми, с которыми она ссорилась, были пресс-атташе и ее муж. Тот до такой степени не мог ее выносить, что предпочел уехать за границу. В Лондоне он мог свободно дышать. Стоило ему ступить на французскую землю, как его начинало тошнить. Анни доводила его до состояния болезни. Именно поэтому он проводил с дочерьми — десятилетней Синтией и тринадцатилетней Матильдой — работу по «дезаннизации» всякий раз, когда они его навещали. Походившие, как две капли воды, на его бывшую жену, при выходе из вагона «Евростар» девочки проходили курс дезинтоксикации, и папа очень ими гордился.

По возвращении в здание «Сити Стар» Анни решительным шагом прошла в свой кабинет, всем своим видом показывая, что не советует никому к ней приближаться. На ее огромном столе из светлого дерева стоял букет лилий. Телефон мигал, показывая наличие сообщений, иконка электронной почты высвечивала маленький конверт, означая, что ее кто-то ждал. Руководительница службы косметики крупного популярного журнала обожала, когда она была нужна людям, и тем самым убедила себя в том, что профессия, с большой «П», очень в ней нуждалась. Не проходило ни дня без того, чтобы какой-нибудь руководитель службы общественных связей косметической фирмы не умолял ее о включении в следующий обзор пляжных сумок продукцию их фирмы. Не проходило и часа, чтобы она не получала послание с просьбой высказать свое мнение относительно какого-нибудь продукта, содержания какой-нибудь статьи, выезда прессы на массаж в какой-нибудь шикарный SPA на другом конце света. Она была женщиной, имевшей вес в средствах массовой информации, без нее невозможно было обойтись. А что делать? Она принялась разбирать свою почту, когда вошла ее секретарша Мариет с охапкой косметики в руках и напомнила о совещании.

— И какова же тема совещания? — спросила Анни, не утруждаясь поднять голову от стопки папок с прессой.

— Оно записано в ваше расписание две недели тому назад, — с удивлением ответила Мариет.

— Это очень интересно, но вы не ответили на мой вопрос, — произнесла руководительница службы косметики.

Мариет выдержала удар — она уже привыкла к этим презрительным замечаниям — и сформулировала тему совещания:

— Работа женского направления.

— И что это означает? — переспросила Анни, продолжая читать электронные послания.

— Это означает пересмотр организации вашей службы, — ответила Мариет, расставляя образцы косметики на специально предусмотренных для этого стеллажах.

— Обращаю ваше внимание на то, что я не являюсь руководителем всего женского направления! — внезапно взорвалась Анни, соизволив на этот раз взглянуть наконец на секретаршу. — Тема этого совещания касается скорее направления моды, чем меня. Не понимаю, для чего меня туда пригласили. Ну что ж, если я должна высказать свое мнение…

— Оно полностью совпадет с мнением Сильвии, разумеется, — подхватила раздраженно Мариет, открывая дверь кабинета.

— Эй! — остановила ее Анни. — Не думаю, что я нуждаюсь в ваших комментариях, дорогая Мариет. Скажите-ка, я полагала, что совещание начнется ровно в одиннадцать тридцать. А теперь который час? Уже четверть первого!

— Совещание немного задерживается, но скоро начнется.

— Благодарю вас за то, что вы так меня подгоняли! Я могла бы приехать к полудню, как обещала…

— Действительно, это было бы неплохо, — закончила Мариет, выходя из кабинета.

Она почувствовала, как ее пронзает злой взгляд Анни, но при этом была уверена в том, что та не могла услышать ее произнесенные со злостью шепотом слова: «Чтобы ты сдохла, старая карга!»

* * *

Совещание, намеченное изначально на 11.30 и начавшееся в итоге в 12.40, было более бурным, чем ожидалось, и Анни несколько раз едва сдержалась, чтобы не назвать руководительницу службы моды «грязной потаскухой». Но было удивительно, что Сильвия явно все больше склонялась на сторону Астрид, чем поддерживала Анни. Поэтому Анни, как обычно, успокоилась и постаралась отбиться от нападок, не подавая виду, что была задета за живое.

Гвоздем этого совещания стала фраза, произнесенная Астрид в адрес Анни: «Я задаю себе вопрос: как ты можешь руководить своей службой, когда ты постоянно посещаешь институты красоты или опробуешь косметические средства на Карибах?» Анни едва не поперхнулась галетой, и только застрявшая к горле крошка помешала ей ответить. Сильвия быстро подхватила эту мысль: «Действительно, мне кажется, что твои сотрудники хотели бы чаще видеть тебя в твоем кабинете. В конце концов, ведь именно редакторы должны тестировать продукцию, не так ли?»

У Анни не было времени для ответа, поскольку в кабинет вошла секретарша главного редактора и напомнила ей о том, что у нее была запланирована важная встреча за обедом. Поэтому Сильвия закончила совещание: «Очень хорошо, сударыни, советую вам подумать над тем, что мы сегодня обсудили. И сделайте, пожалуйста, ваши разделы более актуальными. А теперь желаю вам доброго дня!» Легкая усмешка Астрид не ускользнула от внимания Анни, и она поклялась себе отомстить коллеге за это оскорбление. Теперь и вопроса быть не могло о том, чтобы дать ей хоть один образец косметики: лучше она отдаст их своей команде. Вернувшись в свой кабинет, она провела указательным пальцем по горлу: «Куик: больше ни тюбика!» Она считала лишение поставок косметических средств высшей мерой наказания.

* * *

Углубившись в написание электронного послания некоему рекламодателю, которого она гладила по шерстке словами «великолепный», «волшебный», «самый наигламурнейший», Анни не сразу услышала стук в дверь. И только когда он стал раздаваться все настойчивее, она воскликнула несколько неприветливо: «Что еще?» И увидела, как в приоткрытую дверь просунулась маленькая головка ее заместительницы:

— Брижит! В чем дело? Я же занята, разве мне в этой конторе не могут дать время поработать?

— О, у вас было трудное утро! — воскликнула Брижит, явно озабоченная настроением своей начальницы.

— Скажем так: утро и даже ночь не принесли мне ни минуты покоя. Но это не важно! Что случилось такого, что не может подождать, пока я не вернусь после обеда? Хотя Тео отказался от встречи по веским причинам, связанным с его новой коллекцией… А у вас есть какие-нибудь планы, Брижит?

— Вообще-то да, я…

— Вот и отлично! Ступайте быстренько накиньте пальто, я беру вас с собой, и мы все обсудим по дороге.

Заместительница руководителя службы косметики, застыв неподвижно посреди кабинета, не нашла в себе сил возразить этому бульдозеру, который всегда старался все решить за нее.

— В чем дело, Брижит, ступайте же, я вас жду!

Одной из маний Анни было навязывание своего присутствия подчиненным в обеденные перерывы. Когда ей было не с кем пообедать, она выбирала какого-нибудь голубка, который должен был составить ей компанию. Сотруднику или сотруднице надо было быть очень ловким, чтобы суметь отклонить такое приглашение. Около часа дня, когда она начинала болтаться по коридору, в кабинетах начиналась паника. Одни старались поскорее скрыться, другие прятались по углам, третьи громко заявляли о том, что они через четверть часа должны были посетить зубного врача, стараясь упредить возможное приглашение. Потому что когда Анни находила себе жертву, из рук она ее не выпускала.

Брижит вынуждена была отменить свой сеанс йоги и забыть про салат в холодильнике, чтобы последовать за Анни, намного более говорливой, чем обычно. Сидя перед каким-то блюдом японской кухни, она чувствовала себя не в своей тарелке, но начальница делала вид, что не замечала этого. Она все говорила и говорила, но Брижит это совсем не нравилось. Что стояло за этим неиссякаемым красноречием? Брижит смогла наконец вставить слово в тот момент, когда ей показалось, что Анни была на последнем издыхании.

— С вами все в порядке, Анни? Нет, просто мне показалось, что сегодня вы чем-то взволнованы…

— Вы мне поверите, если я скажу вам, что сегодняшнюю ночь я провела в кладовке, хрустя печеньями и запивая их смородиновым соком?

Увидев недоумение на лице Брижит, Анни продолжила:

— Нет, не верите? Ну ладно, больше об этом не будем. Скажем так: у меня была скверная ночь, и теперь единственное, что сможет вернуть мне радость жизни, это вечер в «Премиуме», на котором я намерена блистать.

— Вы тоже там будете? — спросила Брижит, даже не подозревая о том, что своим вопросом подлила масла в огонь.

— Что значит «вы тоже»?

— Просто я знаю, что туда была приглашена Эрика, и там будет также Эрик… Сильвия тоже была приглашена, но отказалась, поскольку не любит подобные вечеринки, и…

Анни резко оборвала ее:

— А! Шлюха и голубой! Что за великолепный подбор приглашенных! Серра следовало бы пересмотреть список гостей, иначе он тоже станет бывшим. Кто будет там еще?

— Полагаю, больше никого. От «Стар Сити» вас будет трое.

— Брижит, будьте любезны, не ставьте меня на одну доску с этими двумя идиотами. Напоминаю вам, что я выше их по положению. Эрика годится только на то, чтобы крутить задом на вечеринках, а Эрик — всего лишь жалкий стилист, взявшийся неизвестно откуда!

— Но он все-таки руководитель службы моды…

— Нет, этой службой руководит Астрид! Кстати говоря, паршивая девка!

— Это не совсем так: Астрид руководит департаментом аксессуаров, но…

— Хватит, не собираетесь же вы до конца обеда рассказывать мне организационную структуру газеты? Но почему сегодня все эти люди выступают против меня?

— Я вовсе не против вас, но…

— Ладно, все в порядке, заканчивайте с вашими суши. В любом случае, я больше не голодна!

* * *

Таким образом, обед завершился в странной обстановке, возвращение в редакцию прошло в том же ключе: Анни не произнесла ни слова до самой двери своего кабинета, а войдя в него, резко хлопнула дверью.

— Предупреждаю вас, — сказала измотанная Брижит своим подругам, рухнув в кресло, — не подходите к «безмозглой курице». Сегодня она клюется!

Действительно, Анни была не в духе. Положив голову на оба кулака, она попыталась было вызвать хотя бы небольшой прилив положительной энергии. Поскольку сделать ей это не удалось, она решила отправиться к своему парикмахеру, чтобы сделать одну из тех великолепных укладок, которые уже неоднократно спасали ей жизнь.

— Меня не будет на месте примерно час, Мариет. У меня важная встреча! — сказала она, пролетев, как порыв ветра, мимо кабинета своей помощницы.

На что Мариет сказала, обращаясь к своим коллегам-секретаршам:

— Держу пари, что встреча намечена со щеткой для волос и лаком! Кто хочет поспорить?

— Нет уж, спасибо, — ответила одна из секретарш, — ты с этим пари выигрывала у нас уже больше десятка раз…

— Эта женщина настолько предсказуема, что складывается впечатление, что ты можешь предсказывать будущее! — добавила другая.

— Скажи лучше, что она настолько любит себя, что парикмахер стал ее лучшим другом! Можешь ли ты сказать мне, что она тут делает, помимо того что она обрабатывает пресс-атташе, чтобы получать от них все больше образцов косметики? — воскликнула третья сплетница. — Кажется, что у нее там, в Бретани, их полон дом! Скажи-ка, зачем ей все это будет нужно, когда она сдохнет?

— Во всяком случае, у служащих похоронного бюро все будет под рукой! Подумай сама: перед последним путешествием ее лицо подкрасят косметикой класса люкс, такое случается у них не каждый день! — со смехом произнесла Мариет.

— Вот как, а я и не знала, что рядом с моим кабинетом расположен курятник! — вскричала Сильвия Тетье, внезапно появившись в просторном помещении, где сидели секретарши редакции.

— Мы тут беседовали, — произнесла, покраснев, Мариет, не смея поднять головы.

— Да что вы говорите! И о чем же? О расчетных листках, о нормах выработки или же о талонах на обед?

Видя, что все подавленно молчат, главный редактор повернулась, чтобы уйти, но перед этим сделала небольшое внушение:

— Спасибо за то, что вы не распространяете разные нехорошие слухи, и еще за то, что вы хорошо относитесь к тем, кто работает с вами. Не забывайте о том, что эта газета является результатом работы команды, это — залог нашего успеха… А вы попросите Анни зайти ко мне сразу же, как она вернется: кажется, что у нее есть новый парикмахер-волшебник!

* * *

Когда ее голова стала предметом всеобщего внимания, Анни наконец успокоилась. Она представила себе, как охранника уволят за нечистоплотность, и приготовилась насладиться этим событием. Для этого она решила выглядеть красивой и сексуальной, и теперь понимала, что благодаря стараниям Тими, своего любимого фигаро, именно так она и выглядела. Если бы вам захотелось спросить у Анни, что она любит больше всего помимо самой себя, она бы без колебаний ответила: «Мои волосы!» Хотя, казалось бы, что в них было особенного? Ничего, но Анни нравились ее гладкие шелковистые волосы каштанового цвета.

Когда зеркало отразило ее безупречный вид, Анни встала и широко улыбнулась Тими, прочитавшему в ее глазах сумму его чаевых:

— Спасибо! Я стала новой женщиной!

Действительно, поведение ее полностью изменилось: Анни стала более уверена в себе, более вызывающа и теперь готовилась стать более жестокой. Она не стала подниматься на этаж редакции, а направилась сразу же к кабинету руководителя общей службы. Не успев даже войти в его кабинет, она услышала, как он резко встал из-за стола и начал выговаривать ей:

— А, вот и вы! Я как раз хотел поговорить с вами! Что вы делали в помещении сегодня ночью? Вы до смерти перепугали уборщицу!

— Вот именно, я хотела бы…

— Вам известно, что всякий сотрудник, остающийся в помещении после 21 часа, должен предупреждать об этом охранника?

— Да, но ваш охранник…

— Мне очень жаль, но я вынужден буду составить об этом случае докладную, у вас из-за этого могут быть неприятности…

— Неприятности? У меня? Постойте, разве это я закрыла дверь кладовки, даже не взглянув, есть ли там кто-то?!

— Вы не должны были находиться в помещении после 21 часа, следовало предупредить об этом охранника, как я только что вам сказал! Вам придется давать объяснения в Дирекции управления персоналом, мадемуазель.

— Мадам! И потом, не понимаю, почему это я должна буду давать какие-то объяснения, раз я находилась в помещениях моей службы: у меня вроде бы есть право работать допоздна, не так ли?

— Повторяю: вы должны предупреждать, когда…

— Я поняла, не дура! А вы не думаете, что оплошность совершил некто, кого вы, вероятно, стараетесь выгородить?

— Нельзя ли выразиться точнее, я вас не совсем понимаю, мадемуазель… гм… мадам!

— Ваш охранник не заглянул в кладовую, прежде чем закрыть замок на два оборота, и в этом его вина!

— Э нет, это — неправильное толкование! Вы расскажете об этом в Дирекции управления персоналом. А теперь, дорогая мадам, извините, у меня много работы, я должен разослать всем служащим записки с предупреждением о том, что в помещениях строжайше запрещено оставаться после 21 часа, если сторож не поставлен об этом в известность…

Анни буквально кипела яростью, пока лифт поднимался на этаж, где находился ее кабинет. Она пронеслась мимо Мариет, словно ракета. Секретарша окликнула ее:

— Анни!

— Не сейчас!

— Но Анни, Сильвия хотела бы…

— Я же сказала: «не сейчас»!

Дверь кабинета снова с треском захлопнулась. Анни начала ходить взад-вперед, стараясь подавить свою злость: «Фу! Как я все ненавижу, я ненавижу эту газету и всех тех скотов, которые в ней работают!»

— Ага, вот мы и снова на знакомой тропинке…

Анни вздрогнула и слегка вскрикнула, увидев стоявшую перед ней главную редакторшу.

— Я не слышала, как ты вошла…

— Понимаю… Что случилось? Некоторая неудача при опробовании крема от морщин последнего поколения?

— Я сегодня не в духе, извини, мне не до шуток, у меня был ужасный день, да и ночь ничем не лучше.

— Ясно. Значит, ты собираешься вечером лечь пораньше, выпив чашку супа?

— Нет, до этого я еще, к счастью, не дошла. Меня сегодня вечером пригласили к Филиппу Серра. А этого я пропустить никак не могу.

— Конечно. Значит, в этом причина твоей безупречной прически?

— Да. Тими слегка подрезал кончики волос. Тебе нравится?

— Это я тебе скажу после того, как увижу твои откорректированные страницы о похудении.

— Сегодня вечером? Но верстка намечена на завтра!

— Да, но мне надо сверстать завтра весь шоу-бизнес, и поэтому я хочу, чтобы женские страницы были закончены. Между нами говоря, нет никакого смысла являться к самому началу на такие мероприятия… И потом, Эрик расскажет тебе обо всем, что будет в начале…

Анни упала в кресло и дала себе слово до крови искусать первого, кто осмелится зайти в ее логово.

* * *

Когда наша руководительница службы с безупречной прической вернулась домой, было уже восемь часов вечера. Ей пришлось потрудиться, чтобы успеть вовремя сдать свои страницы, тем более что эти глупые молодые курицы из службы косметики разошлись по домам, не попрощавшись с ней. Конечно, они так поступили, чтобы она не попросила их помочь ей. Вот заразы! Но вечер, который с таким нетерпением ожидала наша Золушка, все-таки наступил. Через час она будет в «Премиуме» разговаривать с самыми известными на данный момент людьми. Это очень волновало Анни, и поэтому она готовилась к отъезду на вечеринку в нервном напряжении. Прежде чем выйти из квартиры, она посмотрелась в последний раз в зеркало у двери: черное облегающее платье щедро показывало ее шелковистую надушенную спину. Тонкие скромные серьги из серебра подчеркивали красоту ее лица с умело наложенной на него косметикой. Помимо туфель, красная шаль и сумочка были мазками краски, делавшими элегантным вечерний наряд женщины. Анни понравилась самой себе. «Вы великолепны, моя дражайшая!» — сказала она своему отражению. Внизу ее уже ожидало такси. «В штаб-квартиру канала „Премиум“, на берегу Сены!» — сказала она таксисту и начала смотреть, как за стеклом проплывал Париж. Она хотела произвести фурор, чтобы Серра пригласил ее еще раз. Но запланировала вернуться домой не позже часа ночи, поскольку для нее именно это время было решающим: оставшись позже намеченного времени, она могла увянуть, как сорванный цветок. Анни была вынуждена это признать: она начала стареть. Для того чтобы соперничать с более молодыми, ей надо было соблюдать строгие правила. Одним из этих правил было никогда и нигде не задерживаться после наступления «часа тыквы». Но к чему было думать об окончании вечеринки, которая обещала стать такой прекрасной? Анни увидела свой взгляд в зеркале заднего вида такси. Она улыбнулась самой себе.

Эрика Лем,

соблазнительница звезд

Эрике никогда не нравился рассвет. Открывать веки было для нее, вне всякого сомнения, самым утомительным занятием каждого дня. Она открывала глаза со скоростью больной черепахи, повторяя попытку по нескольку раз, словно ресницы ее были скованы толстым слоем цемента. Когда ей наконец удавалось совершить подвиг по обнажению своих зрачков, она издавала нечто вроде рева медведя, внезапно разбуженного в его берлоге. Если это было в ее власти, она отменила бы процесс пробуждения и телепортировала бы себя сразу же за стол для приема завтрака.

Первым ее действием утром было вовсе не желание поскорее пойти в туалет, как у большинства представительниц ее пола. Один только вид белого керамического унитаза вызывал у нее приступ тошноты. Эрика знала мельчайшие его подробности: над самой поверхностью воды находился скол эмали размером около десяти сантиметров. Чуть дальше унитаз обесцветился в результате воздействия бог знает какого раствора для чистки, вероятно слишком агрессивного для эмали. И наконец, стульчак из резины с устройством для снижения шума имел на левой своей стороне вмятину. Откуда все это было известно Эрике? Дело все было в том, что когда она не садилась на унитаз, то опускала в него лицо, чтобы спустить в канализацию содержимое своего желудка, не очень хорошо переносившего ее злоупотребление алкогольными напитками. Таким образом, туалет вовсе не был тем местом, где она любила посидеть и почитать газету. Напротив, она настолько, насколько только могла, откладывала момент посещения этого места. Самым первым ее движением еще до того, как она отрывала от постели свое хрупкое тело, было хватание бутылки с минеральной водой «Сан Пелегрино», стоявшей на полу рядом с кроватью.

Когда сей газированный напиток начинал течь в ее горло, она испытывала одновременно затруднение и облегчение. Затруднения были связаны с тем, что вода ужасно драла горло, а чувство облегчения появлялось от того, что напиток создавал у нее впечатление, что он смывал с нее все злоупотребления, совершенные ею накануне. После этого она краем глаза смотрела на цифры своего имитатора утра, понимайте под этим будильник. Но отличие этого имитатора от обычного будильника состояло в том, что имитатор не издавал резких звонков, а начинал излучать свет, похожий на солнечный, помогая ей тем самым проснуться без нанесения травмы ее больному мозгу. Обычно в ее спальне свет появлялся около десяти часов утра. Раньше просыпаться она отказывалась. Это было на уровне генетики: она была совой.

У ее родителей был бар в старой части Ниццы. Там люди ели, там они выпивали от полудня до полуночи невероятное количество пива. Все выпивохи квартала с мощенными камнем улочками знали «Ле Пот де Лам». В этом прокуренном заведении со скамейками из красного дерева закругленная стойка бара стояла посреди зала. Бармена от клиентов отделял деревянный прилавок. Вообще-то эта забегаловка называлась «У кувшина дружбы», но она была переименована ночными любителями музыки, ставшими завсегдатаями этого места, столь любимого населением Ниццы.

Эрика там выросла, и очень гордилась тем, что была дочерью хозяина. По словам завсегдатаев, это было неожиданно, на нее всегда смотрели так, словно она выпала из потайного кармана. Необузданная малышка со временем стала соблазнительной девушкой, хотя и страдавшей из-за своего небольшого роста — ей так и не удалось стать выше метра шестидесяти пяти. Но никто ни разу не видел ее без туфель с каблуками в десять сантиметров. Она была блондинкой с волосами средней длины, со стройным телом, с голосом и настроением, напоминавшими наждачную бумагу. Когда кто-то из мужчин на нее натыкался, то его охватывал испуг, что он мог сломать ей ребро или оторвать ей руку, как кукле Барби. Но она на деле очень крепко стояла на ногах и затмевала молокососок, которые завидовали ее внешности, хотя в конце двадцатого века ей уже перевалило за тридцать.

Самые великие ее сцены позволила ей исполнить парижская жизнь. Приехав в столицу, она отбросила в сторону свой певучий акцент цикады и стала выглядеть намного тенденциозней, чем в те времена, когда она производила фурор на Круазетт. Потому что на Лазурном Берегу не каждый день проходил Каннский фестиваль. Короткие жилетки с крестами из точек, желтые пиджаки и обшитые блестками джинсы произвели там фурор. Среди сморщенных лиц, словно запеченных в печи после многочасового пребывания на пляже без крема и зонта, и крашеных блондинок с белыми, как умывальник, зубами, в топах, не доходящих до пупка, в эластичных кружевах из супермаркета, небрежно высунутых из-под брюк, она так и не нашла своего места на родине Паньоля. Все это было слишком провинциально, слишком убого.

Да, что касалось хороших манер, ей надо было еще поучиться — не принцессой родилась, — но она неплохо устроилась. Именно это она повторяла своему отцу, нервно сжимавшему челюсти всякий раз, когда она уверяла его в том, что предпочитает Эйфелеву башню виду на великое голубое море. Она слишком боялась остаться старой девой в этом старом городе. А он, помня обо всех, кому дочь отказала, давал ей понять, когда она приезжала домой, видя, что та слишком «серьезно» к этому относится. И что в любом случае, что бы ни случилось, она останется дочерью солнца. Возможно, говорила она себе, но ей не на что жаловаться: она делает то, чем всегда хотела заниматься. А если слышала, что кто-то называл ее неудачницей, она соглашалась. Что касалось ее, то она была великолепная неудачница. Она не знала, как долго это сможет продлиться, но она пользовалась этим сполна!

* * *

А пока самой главной ее задачей было оказаться в своем кабинете, преодолев ужасное желание снова лечь в постель, которая открывала перед ней свои объятия. Она не притронулась еще к своим тартинкам с апельсиновым конфитюром, сразу же наклонившись над чашкой черного, очень сладкого кофе. Она не выспалась, но к этому она уже привыкла. Она поплелась в душ, принялась натирать черным мылом все части своего еще не проснувшегося тела до тех пор, пока все предохранители ее мозга снова не пришли в рабочее состояние. Эрике недавно исполнилось тридцать шесть лет, и она решила для себя, что через год она вернется в мир живых. Год для того, чтобы походить на соседку напротив, абсолютную модель.

Когда она в первый раз повстречала ее, то осталась стоять с раскрытым ртом перед той, кого она считала совершенной женщиной. На лестничной площадке она сказала ей:

— Кстати, меня зовут Эрика! Как танкер, что затонул в море.

Девушка улыбнулась, и это освободило нашу героиню от внезапно напавшей на нее робости. И Эрика сразу же продолжила тем же тоном:

— Однако моя жизнь хуже этой катастрофы, поскольку в отличие от этой груды металла не может быть и речи о том, чтобы я достигла дна!

Застигнутая этим врасплох, соседка снова улыбнулась. Но теперь менее дружелюбно, скорее нерешительно. И тогда Эрика осознала, что упустила шанс первой встречи, и глупо спросила, как ее зовут. Та ответила, что зовут ее Лиз, и ушла. С тех пор она тайно за ней наблюдала, как наседка за своими цыплятами. Она намеревалась в скором будущем пригласить ее на ужин. Без изысков: мясо и сыры.

Бегло осмотрев себя в зеркале, Эрика решила, что прекрасно противостоит ходу времени. Ни единой морщины на лице — спасибо, мистер Ботокс, — и ни одна ласковая ладонь в любовном порыве не мяла ее бедра. Естественно, кроме мужских ладоней, пусть даже ладоней было много, а любви мало…

Она очень скоро научилась одеваться так, как того требовало ее лицо женщины-ребенка. Этим утром она сняла с вешалки свои очередные черные брюки — их было достаточно много, из разных тканей и различных фасонов, — натянула их, вприпрыжку добравшись до салона, где взяла свой мобильный телефон. Или, скорее, оба своих мобильника: один для PR, то есть для всех контактов, затрагивавших ее очень обширные связи (журналисты, видные люди, пресс-атташе и другие знакомые), и другой — с личным номером (семья, лучшие подруги — хотя их-то можно было пересчитать по пальцам, — и несколько тщательно отобранных любовников). Не могло быть и речи о том, чтобы забыть эти столь необходимые предметы: она быстро запихнула их в свою кожаную сумочку от «Шанель» и вернулась в спальню, где ее ждала льняная блузка с глубоким декольте, которая при поступлении из первой чистки уже напоминала тряпку. Но ношение помятых вещей было явно в моде. А уж она-то в моде разбиралась! Ведь не зря же она контактировала со всеми модницами столицы: шикарные портманто при обязательном сопровождении баула по последнему писку моды или застиранные джинсы с заплатками, выставлявшиеся на самых известных подиумах. Эти девицы были обвешаны логотипами кутюрье подобно тому, как советские маршалы были увешаны колодками с орденами и медалями.

Большинство своих вечеров Эрика проводила, вопя громче оглашающей музыки, в шикарных барах с опен-баром и мини-суши, подававшимися на льду. Если бы кто-нибудь спросил у нее, кем она работала, она ответила бы не моргнув глазом: «Мне платят за то, что я описываю то, как провела прошлую ночь. Я являюсь репортером — или более высокое определение… — журнала „Сити Стар“. В мире знаменитостей таких журналистов, как я, называют светскими львицами; понимаете, девушки, ведущие ночной образ жизни, знающие знаменитостей со всех сторон, особенно с той стороны, что находится ниже пояса».

Впрочем, Эрика ничуть не стыдилась того, что любила VIP, и охотно признавала свою предрасположенность к злоупотреблениям: она должна была знать мир шоу-бизнеса очень близко и изнутри, и она отдавалась этому полностью, безо всяких ограничений. Можно было даже сказать, что она работала над этим и сверхурочно. Ее послужной список заканчивался на первом слоге, и, следует сказать, ей на это было наплевать. «Обо мне в редакции говорят, что я занимаюсь всем чем угодно, кроме журналистики, и я полностью с этим согласна», — говорила она насмешливым барменам в свои горячие ночи. Говорили также, что она разговаривает как потаскуха: это был ее фирменный стиль. Коллеги-женщины осуждали ее, но не выпускали из поля зрения, когда она во время вечеринок вела себя вызывающе, становилась очень сексуальной и прикрывала отсутствие вкуса избранной мишурой. Тогда эта ночная хищница начинала действовать. Ее ареалом обитания была парижская клубная жизнь. Она охотилась на своей территории, и если когда и становилась добычей сама, то со знанием дела.

Однако Эрике начала уже надоедать вся эта фауна, казавшаяся более поверхностной, чем она, и жившая в мирке, который постепенно отдалялся от ее мира. Даже несмотря на то, что ей и в голову не приходило вернуться и писать что-то для газеты «Нис-матэн», она решила для себя, когда ей исполнилось тридцать шесть лет, что она уже узнала мир знаменитостей, что годы проходили мимо, что ей надо поскорее найти, где пряталось столь желанная ею другая жизнь, поскольку иначе у нее могли случиться серьезные осложнения на уровне сознания и подсознания. К этому выводу она пришла не сама, ей помог ее психоаналитик, бравший по сто евро за сеанс в течение целого года и проводивший два получасовых сеанса в неделю. То есть в сумме он помог ей за 10 000 евро. Сумма была серьезной, но теперь она знала, чего именно ей больше не хотелось: опускать голову в белый унитаз. Ей хотелось заниматься тем, чем занимаются нормальные люди: ночью спать, а днем работать.

* * *

Редакция была полна людей. Эрика была единственной, кому разрешалось приходить на работу перед обеденным перерывом. Ее коллеги в большинстве своем являлись на службу часам к десяти утра. До этого времени коридоры были пустыми, компьютеры не работали. Планета знаменитостей просыпалась поздно. Сплетни должны были подождать, пока каждая — очень редко каждый — выпьет чашку своего цейлонского чая или сомалийского кофе, проболтав добрых полчаса. Это называлось процессом приобщения к реальности: надо было поговорить о реальной жизни, прежде чем приступить к жизни своих звездных подруг, опуститься на землю перед взлетом в высшие сферы. Для Эрики этот момент оказался спасительным. Она перехватила на ходу свою подружку из фотослужбы и увела ее в кафетерий! Как в бистро во время аперитива, она расположилась у маленькой стойки и стала рассказывать приятельнице о своих последних часах, проведенных с Очень Важными Персонами (VIP). В то утро Эрика, даже не успев смочить губы своим кофе-эспрессо, сразу же начала свой рассказ:

— Ты видела первую страницу «Журнала Папарацци»? Там Маноло с какой-то блондинкой! Представляешь себе, этот тип, выставляющий себя отцом семейства, влюбленный в свою жену вот уже десять лет и блаблабла… трахается со всеми подряд. Мне аж дурно! Но теперь все изменится, вот увидишь, первая ракетка мира развелся с женой и теперь пойдет в разгул! А раньше к этому парню и подступиться было невозможно! Он мог позабавиться с какой-нибудь блондинкой в душевой раздевалок Ролан Гаррос, поскольку рядом не было ни единого папарацци. А теперь, гляди-ка, они взялись за дело, и он оказался на первой странице скандалов. Теперь, сама знаешь, эта Каро хочет выбросить свое обручальное кольцо! Она не против того, что ей наставляют рога, но не желает, чтобы все об этом знали! И потом, кажется, что молоденькая подружка этого дебила находится на третьем месяце беременности. Представляешь, каково Каро? У нее все лицо в прыщах, кажется, это от нервов… Ну, скажи, Пат, ты все еще продолжаешь восхищаться этим проходимцем?

— Боф, он не хуже остальных…

— Да нет же, хуже! Он совершенно заторможенный, говорю тебе это со знанием дела: я этого короля мячика протестировала, у него совсем нет мозгов под бейсболкой! Помню, он увез меня в отель, чтобы сыграть сетбол и матчбол… Когда все закончилось, я ему сказала: «Итак, я выхожу первой, а ты спускаешься спустя пять минут». Я же не хотела, чтобы меня засняли с ним, ведь нельзя же журналистке трахаться с парнем, о котором она пишет, правда? Это было бы все равно что переспать со своим психоаналитиком…

— А что, ты, вероятно, уже так и сделала? — воскликнула подружка, выкатив глаза.

— Да, но все равно я поступила неправильно. И потом, мои родители на дух не выносят этого Маноло, я же не могла их огорчить…

— Ну ладно, выкладывай! — нетерпеливо произнесла Пат, отхлебнув своего кофе со сливками.

— О'кей. Не успела я выйти из отеля, как он оказался позади меня. Я услышала, как он кричал мне голосом перевозбужденного орангутанга: «Эй, ангел мой!» Я стала оглядываться вокруг, сделав вид, что не заметила рядом самого известного теннисиста планеты… А швейцар специально стал тянуть время, чтобы дать фотографам возможность нас снять. Говорю тебе, это парень — ненормальный!

— Может быть, ему на все это наплевать, — заметила Пат. — В конце концов, если его жена обо всем знает…

— Вряд ли, уж он-то свою Каро знает: ей бы не понравился публичный скандал! В доказательство этому мсье был сфотографирован в тот момент, когда запустил руку в трусики, а мадам срывает пломбы! Мне кажется, что она ревела в тот день, когда увидела мужа Стефании со стриптизершей: она решила для себя, что и у нее дело закончится тем же. Ладно, но те фото были менее откровенными: два снимка перед домом, но всем все стало ясно… Кроме него, вероятно, поскольку мозгов у него совершенно нет!

— Ну, а в постели-то он, надеюсь, не плох? — коварно спросила Патрисия.

— Ба, к счастью — да, потому что разговор ограничивался испусканием звуков!

— Не знаю, смогу ли я переспать с таким парнем. О чем вы с ним говорили?

— Да зачем что-то говорить? Слушай, опустись на землю, дорогая, ты выходишь замуж не за мужчину, а за спортсмена, который большую часть своей жизни разговаривал со своей ракеткой, а не отвечал на вопросы экзаменатора.

— Все равно, переспать с ним было интересно?

— Не более чем с каким-нибудь ведущим телепрограммы или с рэп-певцом… Это несколько улучшает список твоих сексуальных побед.

— Насколько же твои постельные истории интереснее историй девиц на фотографиях: более классических не бывает!

Эрика не успела закончить свой кофе и уж тем более свой разговор, поскольку ее позвали из конца коридора. Она оглянулась и увидела секретаршу главной редакторши, которая делала ей знаки рукой. Соскочив со своего табурета, она ушла, не забыв предупредить подругу:

— Я тебе еще не рассказала о вчерашней ночи! Потом загляну к тебе…

Проводив ее до кабинета Сильвии Тетье, секретарша шепнула ей на ухо:

— Она тебя ждет, готова поспорить, что у тебя сейчас будет праздник!

Эрика ответила:

— Спасибо за поддержку!

Перед тем как открыть дверь кабинета начальницы, она сделала глубокий вдох. Хмурое лицо Сильвии не предвещало ничего хорошего.

— Ты снова отличилась, Эрика, но теперь, могу признать, ты превзошла себя…

Сильвия внимательно просматривала оргинал-макет и не удосужилась поднять голову.

— Это загадка или ребус? — неуверенно произнесла Эрика.

— На твоем месте я не стала бы шутить. Можешь ли ты мне сказать, что ты делала вчера вечером?

— Я была на приеме в редакции радиостанции SFR, можно будет сделать из этого замечательный разворот, там были все.

— А потом? Часа в два ночи? Ты вернулась домой спать со своими плюшевыми игрушками или было продолжение?

— Не понимаю.

— Сейчас я освежу тебе память. Посмотри в эту лупу и скажи, пожалуйста, что ты видишь на этих снимках?

Эрика наклонилась над фотографиями, которые пододвинула к ней Сильвия:

— Зут, мы его не заметили. Мы осмотрелись, однако…

— Это точно, вид у вас необычайно осторожный. Не могла бы ты мне напомнить, кто был помещен у нас на первой странице на прошлой неделе?

— Кристоф Миллер.

— С кем?

— С Рашель, как мне кажется.

— Хорошо. А кто такая Рашель?

— Его будущая жена.

— А кто на этих снимках целует тебя в ухо?

— Согласна.

— Нет, прошу, скажи: кто целует тебя в ухо?

— Миллер.

— Браво! А это, случайно, не создает некоторую проблему для журнала?

— О, послушай, все и так прекрасно знают, что эти парни с телевидения не отличаются верностью…

— И что в светских журналах всегда печатаются только глупости…

— Нет, он действительно с Рашель, но любит некоторые отступления от правил. В конце концов, читательницы имеют право знать и об этом тоже.

— Потому что тебе пришло в голову разоблачать неверных звезд? Если так, то иди работать в желтые газетенки напротив, в те, что рассказывают о самых неприглядных историях!

— Да нет же, я звезд очень люблю…

— Настолько сильно, что спишь с ними, мне это известно. Если ты будешь делать это с большей осторожностью, меня это устроит! А если будешь продолжать светиться на снимках в газетах, я тебя уволю!

Эрика почувствовала, что губы ее изобразили широкую улыбку, и на цыпочках вышла из кабинета.

В приемной ее поджидала секретарша с кипой досье в руках.

— Ну как?

— Едва уцелела, — ответила Эрика.

— Ты снова напилась, и это ей донесли?

— Нет, тут другое. Но хвастаться я сейчас этим не буду. Пойду выпью еще чашечку кофе…

Она опять прихватила с собой Пат из фотослужбы и снова увела ее поболтать. У Патрисии было много работы, но она не устояла перед искушением послушать подружку: дело пахло керосином, а любопытство победило иконографические изыскания.

— Я по уши в дерьме! — сказала Эрика, войдя в кафетерий.

— Что ей было от тебя нужно?

— Меня сфотографировали в объятиях Миллера.

— Черт побери, ты сошла с ума, мы ведь недавно поместили на первой странице его снимок с невестой!

— Я не знала, что этот чертов папарацци оказался там: это была закрытая вечеринка!

— Ты что, издеваешься надо мной? Ты ведь всех их знаешь как облупленных!

— Обычно в такое время папарацци ложатся спать!

Патрисия внимательно посмотрела на Эрику, стараясь разобраться в этом.

— В чем дело? — заинтригованно спросила ее Эрика.

— Ты об этом знала! И сделала это умышленно: ты знала, что они там были, признайся!

— Ты сошла с ума: зачем бы мне это было нужно?

— Не знаю, надеюсь, ты мне это объяснишь…

Эрика рассмеялась. Смех был громким, несколько голов повернулись на его звук.

— Тебя не проведешь! О'кей, я немного этого хотела. Но я полностью забыла про нашу первую страницу, иначе я подождала бы немного.

— Но почему тебе было нужно, чтобы тебя увидели с Миллером?

— Мне надо было оказать услугу Форкари. Миллер выкинул ее с работы, она потеряла много денег, оказывая давление на ее начальство, чтобы то не опубликовало некоторые снимки с его участием.

— Что за снимки?

— Что-то вроде слишком юной девочки, которая не имеет прав водить машину, понимаешь?

— Грязная свинья! И ты думаешь, что эти снимки с тобой будут опубликованы?

— Не знаю, но я для его репутации не так опасна, в суд его не вызовут: я совершеннолетняя и вакцинирована для многих поколений.

— Сейчас начнется совещание фотослужбы, я должна бежать! Пообедаем вместе? Ты еще не все мне рассказала!

— О'кей, пойдем в индийский ресторан. До скорого!

Эрика налила себе третью чашку кофе и, напевая, прошла к себе.

В редакции царила веселая суматоха. Трудолюбивые муравьи с ловкими пальцами склонились над клавиатурами, стараясь не утерять ни единой крохи из того, о чем можно говорить открыто. Все стучало, все двигалось, все работало. Этот зал опенспайс, казалось, был специально создан для девиц, истосковавшихся по болтовне, по смеху и по секретам. Здесь скромность была не в почете, все обо всех все знали, все видели и все слышали. И для Эрики не стало откровением то, что вся команда, начиная с дежурной в приемной редакторов, включая секретарш редакций и заканчивая лифтерами, уже знала об эротическом шоу Эрики и Миллера у двери пожарного выхода самого престижного парижского клуба в два часа ночи.

— Не напрягайтесь, девочки, я знаю, о чем вы говорили, но некрасиво желать это за спиной подруг! — сказала она, обращаясь ко всем.

— Ты все-таки сумасшедшая. Могла бы охладить тело, прежде чем на него набрасываться! Ты не заметила, что совсем недавно мы поместили этого придурка Миллера на первой странице?

Первой выстрелила Фабьен. Вот уже десять лет, как она пользовалась уважением в качестве специалиста по американскому кинематографу, и никто не мог оспорить ее компетентность в данной области. В этом-то и заключалась проблема, поскольку и она сама это знала, и ее шпильки веками оставались острыми. Кроме того, как любая величина большого экрана, она терпеть не могла легкомысленных женщин, особенно Эрику, не вписывавшуюся в периметр Седьмого искусства.

— Спасибо, Фабьен, я умею читать почти так же хорошо, как и ты. Не стоит беспокоиться, я уверена, что это не станет сенсацией для «Репортеров без границ»!

Фабьен пожала плечами, закатила глаза и села, держа спину прямо, как букву «I», перед экраном своего компьютера. Этим жестом она дала всем присутствующим понять, что она была выше всего этого.

— А мне это кажется забавным. Во всяком случае, с тобою не соскучишься.

Лоранс, руководившая службой шоу-бизнеса, была, скорее, насмешницей, и ничто ее по-настоящему не задевало. Она всех звезд знала наперечет. Именно она как-то сказала: «Если бы не работа, я бы не была ничьей поклонницей». По большому счету, Миллер интересовал ее лишь в той мере, в которой позволил провести изучение биографии его будущей невесты. А верен он ей или нет, это ее вовсе не интересовало, та знаменитая публикация имела место на прошлой неделе, а теперь ее занимало совсем другое. Светская жизнь — это быстропортящийся продукт.

Клемантин, известная репортерша сенсаций — одна из тех, кто сопровождает звезд на Багамы или в Гштаад, — подошла, держа в руках досье с обзором прессы:

— Если бы ты пожелала, то могла бы написать интересное шоу одинокой женщины: это было бы сенсацией! Представь себе: ты рассказала бы, каковы в постели Миллер, Маноло, Дорваль и компания!

— Как, ты и с Дорвалем переспала?

Лоранс удивилась, но она, казалось, была единственной, кто этого не знал.

— Очень давно! — ответила Эрика, твердо решив не добавлять ни слова в новую главу, которая явно желала открыться.

Но Жюли колебалась недолго. Высокая, хорошо сложенная брюнетка с четко очерченными округлостями на уровне бедер, с фигурой, которой позавидовала бы королева Иордании Рания, Жюли была элегантной женщиной двадцати девяти лет и руководила службой знаменитостей, и даже намек на то, что кто-то с кем-то переспал, казался ей столь же неуместным, как если бы ее заставили наблюдать за любовными занятиями свингеров в клубе для взрослых. При всем этом она была похожа на тех детей, которые, зная о том, что ночью им приснится кошмар, если они сядут в призрачный поезд, не могут устоять перед своим желанием. Жюли требовала рассказывать все до мельчайших подробностей и играла с огнем, расспрашивая Эрику. Своим тонким голоском она спросила:

— Но когда же это случилось? Я полагала, что он — серьезный человек. Ведь он же ведет очень острые социальные дебаты…

— А ты что же, полагаешь, что все эти мужики, заботящиеся о себе, являются монахами-бенедиктинцами, что ли?! — ответила ей Лоранс.

— Нет, но они должны быть более разумными! — воскликнула Жюли.

Тут в разговор вмешалась Делья, занимавшаяся телевизионными программами на странице культуры. Она произнесла проповедь, достойную любительского кино:

— Какое красивое слово «разумный», но на телевидении оно ничего не значит. Это похоже на содержимое твоих карманов, когда тебя доставляют в тюрьму: ты оставляешь разумность при входе на телевидение и забираешь его на выходе. Но пока ты внутри, у тебя есть право на самый минимум: стакан коки, грим, бейдж, дающий тебе право посещать ресторан для звезд телеканала, микрофон на прищепке, наушник, а если еще останется место в твоем котелке, можешь сохранить еще несколько нейронов. Но, вообще-то, парни выбирают не это: это слишком много весит и ни на что не годится. В любом случае, решения принимаются не ими!

— Итак, если вы закончили болтать о битах ведущих, может быть, поработаем немного…

Фабьен явно не понравилось, в каком направлении стал развиваться разговор. Это так развеселило Эрику, что она уже была готова рассказать о своем постельном приключении с Дорвалем.

— Если бы я знала, как девицы студии его называют, я бы на это не пошла… — сказала она, повеселев.

Все головы сразу же повернулись в ее сторону, округленные и загоревшиеся глаза наблюдали за ней, как очки ночного видения блестят в глубокой темноте. Этот внезапный интерес вызвал у Эрики смешок.

— И как же его называют? — осторожно осведомилась Жюли, стараясь не нарушить тишину, которая установилась из опасения того, что жизнь снова пойдет своей чередой, а кличка так и останется неизвестной.

— Вонючие Трусы! Это не я выдумала. А знаете, почему его так прозвали? — спросила Эрика после непродолжительной паузы.

— Потому что от него дурно пахнет? — отважилась предположить Делья.

— Точно!

Среди девиц послышались восклицания отвращения. Но, несмотря на отсутствие деликатности со стороны их коллеги, все хотели услышать, что она еще скажет.

— Ты хочешь сказать, что он не промывается? — продолжила Делья.

— А чем же иначе можно объяснить то, что его наследство пахнет затхлостью? — логично ответила Эрика.

— Ты права, надо бы преподать ему урок мытья. Ты не пробовала сделать это после занятий любовью? — прыснула Клемантина.

— Только не я. Мне такие парни не нравятся. Хватит того, что я согласилась, чтобы он привязал меня к радиатору…

— Так, выходит, это правда, что он приковывает своих любовниц наручниками к радиатору? — удивилась Лоранс.

— Нет, я наручников не удостоилась. У него, видно, не было при себе всего набора. Заметь, я не люблю садомазохизма в порнофильмах… По крайней мере, теперь знаю, что это мне не нравится!

Именно в этот момент всеобщего напряжения Сильвия Тетье ворвалась в редакцию, продолжавшую находиться под влиянием откровений Эрики.

— Итак, Секс в большом городе, ты рассказываешь про свою жизнь? — сказала главный редактор своей ночной журналистке.

— Их это совсем не интересует, — с улыбкой соврала Эрика.

— Если ты стараешься объяснить, как именно тебе удалось выставить Миллера дураком, да и нас с ним заодно, то мне кажется, что это превосходит все границы допустимого!

— Мы ему для этого вовсе не нужны, — серьезным тоном ответила Фабьен.

— Первое правило приличных светских журналов: не плюй в руку, которая тебя кормит, — произнесла Сильвия.

Сказав это, она развернулась, не преминув оглядеть всю команду, которая покорно вновь принялась за работу.

* * *

Эрика проверила содержимое своего ящика электронной почты и автоответчик. Если бы она положительно отвечала на все поступавшие к ней приглашения, ей пришлось бы круглосуточно не снимать вечернее платье. Но у нее было право проверять все списки гостей, она была вхожа абсолютно повсюду, могла приводить с собой кого угодно. Хозяева клубов, пресс-атташе, менеджеры просто умоляли ее согласиться пошаркать подошвами ее туфель по полу их танцевальных площадок.

Надо было только опубликовать всего несколько строк об их вечере в «Стар Сити», и на следующей неделе туда собирался весь Париж. Эрика была волшебницей, но она умела выбирать свои номера.

В тот вечер выигрышный номер достался «Премиуму», организовавшему, как делал это раз в месяц, раут для избранных. Она, конечно, поворчала, когда «корпоративный» управляющий позвонил, чтобы пригласить ее туда: она не любила соглашаться сразу же. Не стоило показывать, что ей слишком польстило то, что ее включили в узкий круг избранных. Когда она только начинала ходить на званые ужины, она научилась напускать на себя томность избалованных вниманием людей. На самом же деле она обожала вечера с сюрпризами этой самой известной станции вещания Европы. Они вовсе не походили на те загульные ночи, когда на глаза попадались лишь зануды и старые перечницы. В «Премиуме» собирались самые сливки, люди элегантные и вульгарные, но все приглашенные всегда тщательно отбирались исходя из того, кем они являлись в обществе, а не в зависимости от их манеры поведения, их умения одеваться и даже не от их таланта. Организаторам было совершенно наплевать на то, что их гости фальшивят при пении, если их диски продавались миллионными тиражами, что они одеваются мешковато, если эти мешки носили фирменные знаки великих кутюрье, что они играли, как увальни, если они установили рекорды посещения затемненных залов. Даже какой-нибудь нечестный политик или вороватый бизнесмен становился почетным гостем, если его рейтинг популярности был очень высоким. Посему Эрика посчитала вполне логичным, что и она, пусть и пишущая ногами, но очень влиятельная журналистка в области ночной жизни, попала в этот круг… пока ничего не изменилось!

Потому что она не строила иллюзий: когда-нибудь все это кончится. Но тут же решила, что ей на это наплевать. Она подумала о своей соседке. И представила себя в другой жизни: зарядка перед завтраком, шопинг по утрам в субботу, поздний завтрак перед тем, как пойти на вернисаж и на выставку или в музей, почему бы и нет? Она представила себе, как громко хохочет с Лиз, готовит гастрономические блюда в их маленькой кухне, пробует соус с кончика деревянной ложки, чтобы не обжечь губы. «Если до этого дошло, — внезапно призналась себе Эрика, — значит, я — лесбиянка!» Эта мысль заставила ее вздрогнуть, и она вскрикнула, озадачив своих подруг:

— Оргазм? — осведомилась Фабьен.

— Сразу видно, что ты не знаешь, что это такое! — отрезала Эрика. Схватив сумочку, она выскочила из помещения. Было уже около часа дня, и она умирала с голоду. За утро она ничего так и не сделала, разве что рассказала о своей жизни. Но в любом случае, именно так она и проводила большую часть своих дней…

— Ты готова? — спросила она Пат, появившись у ее стола.

— Но ты прожорлива, как курица! Который сейчас час? — спросила подружка из фотостудии. Она была явно удивлена.

— Не сходи с ума, уже час, а я умру от истощения, если ты немедленно не отведешь меня в ресторан!

* * *

Ресторан находился метрах в ста от здания редакции журнала. Он принадлежал индусу, и в нем стоял сильный запах специй. Украшение ресторана было в разнузданном стиле китча, но официанты были приветливы и скоры на обслуживание. А главное, там хорошо готовили! Заказав цыплят тика и чай с кардамоном, подружки с неописуемым наслаждением стали делиться самым интимным.

— Ну, так как Миллер? Каков у него размерчик? — шепнула Пат, оглянувшись вокруг. Глаза ее блестели от любопытства.

— Несколько разочаровывающий, но работоспособный… — игриво ответила Эрика.

— О'кей, и какова твоя оценка? Шесть по десятибалльной шкале?

— Даже меньше. Сказав о работоспособности, я приукрасила картину. Все очень грустно.

— А где вы этим занимались? Перед клубом?

— В его квартире! Прекрасная мансарда на Монпарнасе, уютное гнездышко, уверяю тебя!

— И сколько же времени ты там провела?

— Часа два, а то и того меньше!

— И это ты называешь работоспособностью?

— Не знаю. В этом чертовом шоу-бизнесе нет ни одного нормального мужика! Я потеряла понятие времени. Мне надо бы не выставлять им оценки, а просто показывать хронометраж!

— Ну, это тоже не годится, — заявила Пат. — Это может длиться долго и быть разочаровывающим. А бывает, что и пяти минут не проходит, а ты уже взлетаешь на седьмое небо!

— Да? В любом случае единственное, что мне нравится, так это укрощать их во время занятий любовью. У меня складывается такое впечатление, что я смотрю это по телевизору сверху, понимаешь? Вот только комментировать не могу: приходится ждать, пока все это не закончится.

— И все-таки ты после этого смотришь телевизор?

— Только не программы тех, с кем уже переспала: у меня сразу падает настроение. Кстати, ты пропустила нечто интересное: я рассказывала редакции о Вонючих Трусах! Фабьен сделала вид, что не слушает, но уверена, что сегодня же вечером она все доложит Сильвии…

— Представь себе, я встретила недавно одну из его гримерш в VIP-зоне, — прервала ее Патрисия. — Она сказала мне, что ей никак не удается запудрить ему лицо. Парень очень похож на Майкла Джексона, но он теряет не свой нос, а то, что в нем находится! Он нюхает так много кокаина, что у него из ноздрей постоянно течет… Ужас какой-то! Девица все прячет под гримом в течение десяти минут, режиссер не в состоянии снимать сцены в течение пятнадцати минут. Представляешь, как это нервирует команду?!

— А ему-то каково? Стыдоба!

— Ну да, он даже не отдает себе в этом отчета. Он потребовал у одной из своих ассистенток, чтобы та в уголке зала делала ему полоски, и он набивает кокаином полный нос, а никто ничего не видит! После этого он скачет, как козлик, возбужденный, как олень, и выбирает себе девицу из числа зрителей. И потом занимается с ней любовью в паркинге студии!

— Ты не шутишь? Но раньше он этого не делал! У меня есть приятели на телевидении, они рассказали мне о нем все, когда он только начинал. Но до таких глупостей он тогда не доходил!

— Да как же у этих мужиков может не поехать крыша? Они ведь живут в другом мире. Самое худшее то, что он трахает девицу рядом со своим внедорожником «шевроле»: таким образом, как только девица становится ему больше не нужна, он может открыть дверцу и уехать — бай-бай, дорогая, увидимся на следующей неделе!

— Вот увидишь, настанет день, когда кто-нибудь из них врежет ему монтировкой до того, как он застегнет ширинку, — предсказала Эрика.

— А ты слышала про одну девицу, которую он поимел вечером в день передачи и которая на следующий день снова пришла на съемки?

— Это та, которую он не хотел впускать?

— Нет, та, которая смогла продраться сквозь заграждение из ассистентов и которая схватила его за гениталии!

— Быть того не может!

— Он обращался к ней на «вы», когда она окликнула его с трибуны студии: сухо попросил ее сесть на место, пригрозив, что в противном случае охране придется вывести ее и усадить в такси! Хитрый подлец! Он был на людях. Говорил с ней сухо, но не зло, а главное, не грубо. Только посмотрел на нее и проигнорировал…

— А как же она смогла выйти на съемочную площадку?

— Не знаю, но ему в тот момент подумалось, что больше своим аппаратом он никогда не сможет воспользоваться!

Официант принес счет, девицы решили пойти выпить кофе в симпатичном кафе, что находилось совсем рядом с редакцией.

На узких улочках громко раздавались звуки высоких тонких каблуков Эрики, решительно топтавшей тротуар. Патрисия обернулась к ней и произнесла:

— Только тебя одну и слышно! Ты не могла бы вложиться в кроссовки, они не били бы по ушам! Ни разу не видела тебя без высоких каблуков, знаешь, существуют еще и туфли на низком ходу, и очень неплохие…

— Знаю. Но пока что мне не хочется терять в росте десять сантиметров. Время для этого еще не пришло.

— Почему? Ты что, уже определила эту дату с нотариусом?

— Ты недалека от истины. Давай-ка закажем по чашке эспрессо, и я расскажу тебе о моих планах!

Этот маленький бар был единственным в округе местом, где имелся отдельный зал для некурящих. Он пропах табаком и жавелевой водой, но внутреннее убранство было довольно симпатичным. Они прошли через основной зал, где сидели клиенты с пивом или с послеобеденным кофе с коньяком. В зале для некурящих был один-единственный свободный столик в углу, и они устремились к нему из опасения, как бы кто-нибудь их не опередил. По телевизору шел какой-то американский сериал, начинавшийся после обеда. Патрисия узнала Викторию Сан Гильермо, снявшуюся в этой серии.

— Видишь лицо этой девицы? Просто мутант какой-то!

— Сегодня вечером я увижу ее на ужине, который организует «Премиум». Там будут самые знаменитости. Кажется, что и Клара Ленсон придет.

— Не знаю, как ты выносишь всех этих людей! Когда мне иногда приходится бывать на вечеринках, всякий раз у меня возникает желание передушить наших приятелей-звезд!

— Скоро я с этим закончу.

— Закончишь? Уйдешь из журналистики?

— Да. Ну, в общем, не знаю, как с профессией. Но ночную жизнь и компанию всех этих ненормальных, у которых пупок больше мозга, я брошу.

— У тебя хроническое недосыпание, у тебя синдром «метро-работа-постель», тебе надоело быть не такой, как все, правильно?

— Что-то в этом роде. Но, главное, не могу же я всю жизнь заниматься ширинками очень важных персон, не так ли?

— Как знать, если тебе это нравится…

— И это все, что ты можешь мне сказать на этот счет?

— Некоторые считают тебя ненасытной…

— Пат! Я смотрю на свою соседку по лестничной клетке с восхищением, я дошла до того, что начала мечтать о жизни с ней, я схожу с ума, уверяю тебя!

— А чем же ты намерена заняться? Вернешься в редакцию «Нис-матэн»?

— Нет, мне бы хотелось вернуться в прошлое, но не до такой же степени. Я собираюсь предложить Сильвии брать интервью: ведь до того, как стать охотницей на звезд, я была все-таки журналисткой!

— Она ни за что не согласится. Девиц, которые умеют писать бумажки, в редакции полным-полно, но только ты одна знаешь закулисную жизнь знаменитостей!

— А зачем все это нужно? Я только что получила нагоняй за то, что заигрывала с Миллером на фото! В «Стар Сити» любят сексуально корректных. Либо я ошиблась дверью, либо создана для другого…

— А не пойти ли тебе работать в «Дели»? Отличная работа, как раз для тебя!

— Ты не поняла: я хочу закончить с этим! Мне уже тридцать шесть лет, хватит с меня! Мне этого удовольствия хватит по самый зад во всех смыслах этого слова. И потом, понимаешь, мне надоела вульгарность, грязные слова…

— О, ну какая же ты стала разборчивая! Возьми отпуск, проведи его со своей соседкой, уверена, что после отпуска ты будешь умолять охранников приемной впустить тебя! Ты создана для этого!

— Создана для чего? Для членов этих мелких болтунов на телевидении, певцов и киноактеров? Я рождена не для того, чтобы обслуживать весь французский шоу-бизнес!

— Ты могла бы выйти на международный уровень… У тебя ведь уже был приятный опыт в Варнере, не так ли?

— Ладно, вижу, что тебе хочется подурачиться, Пат. Я думала, что мы поговорим серьезно, что ты мне очень поможешь…

— Извини. Ты права, сходи к Сильвии. Но не сегодня, поскольку она еще не успела переварить твою шутку с Миллером!

— Я сама решу, каким образом мне вылезти из этой корзины с крабами… Пока же еще немного повеселюсь. Сегодня вечером пойду в «Премиум» и надену самые высокие каблуки!

— Вот как, ты еще не забронзовела, старушка!

— Кстати, пойду-ка я домой, приму ванну и приготовлюсь.

— А если Сильвия будет тебя искать?

— Скажи ей, что мне нездоровится, проблемы с желудком, это сейчас модно!

— Ты думаешь, что она не узнает о том, что ты собираешься повеселиться в «Премиуме»?

— Ну, знаешь, сегодня есть такие эффективные лекарства… За пару часов любого поставят на ноги! И потом, это — моя работа: я профессионалка до ногтей пальцев ног, моя милая!

* * *

Дома она оказалась где-то в половине четвертого дня. Включила радио и стала слушать передачу «Радио собора Парижской Богоматери», свою любимую радиостанцию. Эрика обожала слушать священников, католических журналистов, верующих радиослушателей: в такие моменты она убаюкивалась словами, которые совсем не понимала. Открыв балконную дверь, она переставила несколько книг в библиотеке, посмотрела почту. Все рекламные проспекты выбросила в мусорный ящик, открыла шкаф. В отделении для обуви выбрала черные лакированные туфли на шпильках, именно те, что были нужны, чтобы твердо держаться на ногах. В одном из комодов белого дерева нашла тонкую водолазку с короткими рукавами из шерсти с шелком, затем достала короткую розовую юбку намного выше колен, сильно контрастировавшую со строгим верхом. Длинный шелковый шарфик темного цвета, короткое манто из кролика, большую сумку для того, чтобы уместить там сумочку с косметикой; зубная щетка и черные стринги дополнили несессер. Без этого она никогда не выходила по вечерам. В бельевом ящике отыскала комплект нижнего белья цвета розового жемчуга: бюстгальтер был закрытым, но зато кружевные трусики приводили всех мужчин в трепет. Хотя в этот вечер она вовсе и не планировала под кого-то ложиться. Часы на кухне показывали без четверти пять, а «Радио собора Парижской Богоматери» передавало комментарии недавней речи понтифика при посещении им Берлина. Она решила лечь в ванну со вспененной водой и добавками морской соли, наложила на глаза освежающую маску и почти моментально заснула.

Когда она открыла глаза, вода была уже холодной. Резко выпрыгнув из ванны, она укуталась в пеньюар, оставленный ею на радиаторе. Было шесть часов вечера, а ей показалось, что она проспала целых два дня… Она начала наносить макияж, особенно подчеркивая детали лица: черные глаза, пухлые блестящие губы, ровные брови. Потом натянула водолазку, надела юбку и туфли, засунула в сумку все, что могло бы ей понадобиться, подняла воротник своего полушубка и спустилась вниз, где ее, как и было заказано, в восемь часов ждало такси. В холле, открывая входную дверь, она столкнулась нос к носу со своей соседкой по лестничной клетке.

— Вы идете на бал-маскарад? — с любопытством спросила Лиз, оглядев ее.

Эрика оглядела свой наряд, словно увидев его впервые, и ответила как ни в чем не бывало:

— Ну да, именно так: бал-маскарад.

— И по какому же поводу? — улыбнулась Лиз, явно обрадовавшись тому, что попала в точку.

— Вечеринка звезд! — воскликнула Эрика с наигранной беззаботностью.

— И вы нарядились… Памелой Андерсон?

— Точно! Ну как, похоже?

— Да, но вот только та знаменита своей огромной грудью, а вы свою недостаточно набили!

— Вы правы, я хотела это сделать сразу же по прибытии на место. Иначе на меня все обращали бы внимание…

— Вот как? Счастливо повеселиться!

Эрика почти оттолкнула Лиз, стараясь скрыться, и в такси села, вся помертвев от стыда. К тому же, нет сомнения, Лиз должна была увидеть совсем маленькие трусики, когда она садилась в машину!

И поэтому решила сразу же по прибытии в штаб-квартиру «Премиума» осушить разом пару фужеров шампанского «Дом Периньон». В тот вечер голова у Эрики пошла кругом.

Кристоф Миллер,

любимый телеведущий домохозяек

На белом деревянном столике ждал коктейль: белый ром, взбитые бананы и клубничный сок. Совсем рядом, на шезлонге с плотным матрасом из неочищенного хлопка, лежало покрытое веснушками розовое тело. Устремив взгляд в голубое безоблачное небо, Кристоф Миллер широко улыбался своей судьбе. Вот он удобно лежит здесь, на пляже Парадайз Айланд на Багамах, его обслуживают, как принца, и он является одним из королей телевидения. Действительно, Миллер мог поздравить себя с тем, какую большую аудиторию он собрал в этом сезоне. Этим жарким утром, слушая, как издали доносились радостные крики детей от двух его предыдущих браков, он чувствовал полное удовлетворение жизнью.

Слово «удовлетворение» было еще не самым выразительным. Телеведущий совсем недавно подписал выгодный контракт с самым крупным каналом Европы: он будет ежедневно вести игру и передачу в прайм-тайм. От одних только этих слов «прайм-тайм» (лучшее время) у него появлялись волнующие вибрации в области промежности. У него было все: популярность, деньги, власть. Зато на личном фронте дела были не столь блестящими. Последняя его подружка — манекенщица, показывающая купальники, — полгода тому назад ушла от него. Но что значил секс по сравнению с выбросами адреналина во время прямого эфира? Изгибы — пусть даже идеальные — женского тела не могли соперничать с изгибами зрительской трибуны. Короче говоря, даже когда Эмма захлопнула дверь перед ним со словами: «Ступай играться со своими цифрами рейтинга популярности, придурок несчастный!», это не смогло испортить ему настроения. Хотя, когда она забрала свои вещи накануне Рождества, он все-таки несколько растерялся.

Эта мысль вызвала у него улыбку: растерянность на Новый год — это логично, не так ли? Эта мысль вызвала у него даже легкий смешок.

Он осторожно взял свой холодный стакан и губами нащупал соломинку. Закрыл глаза, чтобы лучше насладиться несколькими глотками алкогольного напитка, потом снова поставил свой коктейль «Тутти-фрутти». Затем огляделся вокруг, облегченно вздохнул и оторвал свое мускулистое тело от шезлонга. Поправил плавки, не забыв при этом взглянуть на свою артиллерию, и побежал к сыновьям в пенистые воды Карибского моря.

* * *

По мнению Миллера, люди делились на два сорта: придурки, которые с нетерпением ждали начала его телепередачи, и придурки, которые становились недовольными, стоило только им увидеть его лицо.

Но он знал: люди из второй категории были еще глупее, чем люди из первой. Все-таки он развлекал публику, никому не причинял зла, и поэтому не было никаких причин для того, чтобы его не любить. Он особенно недолюбливал за это некоторых журналисток. Эти писаки ничего не понимали в его ремесле, им следовало бы сделать пробы перед камерой, прежде чем писать, что он был поверхностным телеведущим, вредным и глупым. Да, да, газеты посмели сказать такое о нем!

В прошлом году Кристоф Миллер представил реалити-шоу, которое заставило публику хохотать и бредить. Каким было название? «Я хочу мою звезду!» Замысел состоял в том, чтобы запереть в одном помещении какую-нибудь знаменитость с пятью ее фанами. Побеждал тот, кому удавалось лучше всего очаровать своего идола, а знаменитость должна была выбрать своего лучшего поклонника после двухнедельного пребывания взаперти. Для ведения этой низкопробной программы Миллер перемежал красивые слова шутками, взял в качестве помощницы некую девицу, не слишком говорливую, но прекрасно сложенную. За этой ведущей он приударял в течение всей программы, так и не добившись своего, поскольку на нее уже успел положить глаз его продюсер Эрве Ролле. Однако, когда пресса начала распускать слухи об этой связи, он не стал отрицать, даже напротив. В этой коварной игре он в конце концов получил от этой девицы пару пощечин. А затем, словно все было специально подстроено, в тот же вечер он получил еще удар от своей давней знакомой.

Целых два дня Миллер не осмеливался снять макияж из опасения, что его мог увидеть какой-нибудь слишком любопытный журналист. Эта сцена обсуждалась во всех редакциях, хотя, разумеется, никто не осмелился это опубликовать. Никто, таким образом, не унизил телезвезду. Над ним потешались, его критиковали, над ним подшучивали. Но неудачи на любовном фронте обсуждались только среди недолюбливавших его журналистов.

* * *

Кристоф так хорошо себя чувствовал, играя в воде со своими уже большими сыновьями, что даже на секунду не мог предположить того, что на него был направлен объектив с одной из яхт, стоявших на якоре неподалеку. Папарацци, находившийся на борту этой яхты, не смог не скорчить гримасу разочарования, заметив, что телеведущий был безо всякой подруги. В Париже ему сказали: Миллер отправился на Багамы со своими сыновьями, а также со своей новой пассией. Однако, проведя уже три дня напротив пляжа «Парадайз Айланд», папарацци не обнаружил ни единого следа какой-нибудь красотки, которая легла бы с ним на шезлонг. Франк Форкари положил в рот чипс и запил его большим глотком пива. После чего прошел в кабину судна. Его мобильный телефон вот уже полчаса звонил с регулярными интервалами. Но когда ты настоящий папарацци, ты никогда не отпустишь свою жертву в самый разгар охоты. Он включил телефон на прием и сразу же узнал голос звонившего:

— Ну как, клюет?

На другом конце провода, в Нью-Йорке, Агата тоже держала фотоаппарат наготове. Агата была его компаньонкой и к тому же женой вот уже двадцать лет.

— Тут нет ничего особенно выдающегося: кокосовые пальмы, вода и песок! — вздохнул Франк, доставая из футляра толстую кубинскую сигару.

— И Миллера тоже не видно? — воскликнула Агата удивленно.

— Нет, он-то на месте, но я его не узнаю. Заботливый, как наседка, папаша, и ни единой девицы рядом, — ответил сильно скучающий папарацци.

— Не переживай, Миллер до конца отпуска обязательно кого-нибудь себе найдет, даю гарантию. Если хочешь, давай заключим пари?

— А на что поспорим? Стрип-покер дома, кто проиграл, тот получает выигрыш?

— О'кей, но только не на завтрашний день: у меня тоже ничего на крючок не попало. Моя очаровательная певичка не выходит из леса, вот уже целых два дня она со своим парнем заперлась в отеле. Это дает работу обслуге из службы подачи питания в номер, но у меня под рукой их нет…

— Ты связывалась с редакцией «Стар Сити» сегодня утром? Они хотели заказать тебе встречу с Мисс Франция…

— Да, я приняла их заказ: в следующем месяце отправляюсь на Бали. Я попросила Тьерри удвоить объем репортажа: кажется, что она поедет туда вместе с женихом, это может быть лакомым кусочком! Ой, ой, все, отключаюсь, перед отелем началась какая-то суета…

— Какое милое стечение обстоятельств: мне кажется, что Миллера узнала одна блондиночка в розовом бикини, на вид лет двадцати…

— Ага, учитывая его послужной список, он просто так уйти ей не даст… Удачной охоты, потом созвонимся!

Не спуская глаз с ведущего телепрограмм, Франк почувствовал, как его охватывает возбуждение. Стоя среди волн, Миллер играл свою роль простой и настоящей звезды. Девушка смеялась от души, а Кристоф обнимал ее за талию, помогая выйти из воды.

«Так и есть, она уже приручена, — подумал папарацци. — И вскоре я смогу увековечить твою прекрасную историю любви, Миллер…»

Сыновья телеведущего ушли с пляжа, направившись в зал для игры в настольный теннис. Миллер проводил девушку до ее шезлонга. Он старался очаровать ее. С наивным выражением на лице осматривал ее со всех сторон. Этот прием он уже неоднократно применял с тех пор, как стал появляться на первых страницах журналов и привлекать интерес прекрасного пола. Его стратегия соблазнения заключалась в том, что он несколько раз бросал быстрые взгляды на бедра, грудь, зад и ноги девушки, когда та стояла к нему спиной. Он не оставлял без внимания лицо, особенно рот. Он не задерживал на нем взгляда, но когда рот приоткрывался, когда розовый язычок чувственно облизывал губы, это его возбуждало до такой степени, что он удалялся, чтобы решить проблему в одиночестве, прежде чем осмелиться потом уложить девицу в свою постель. Что и случалось почти всегда, и успех он приписывал ни в коем случае не своей известности, а своей сексуальности.

Кристоф был уверен в том, что она заключена в его плавках, и сильно расстроился, когда однажды прочел откровения одной читательницы в женском журнале. Статья называлась «Я была любовницей одного знаменитого человека». С первых же фраз он узнал в авторе одну из своих бывших любовниц. Имя знаменитости было изменено: это было удачей, поскольку портрет был лишен всякой привлекательности! Пусть она призналась, что он пригласил ее разделить с ним ночи в одном из эротических кабаре, на это ему было наплевать. Но вот когда она сравнила его с похотливым кроликом, для него это было ударом!

Однако огорчения его всегда продолжались очень недолго, цифры телезрителей, смотревших его программу, быстро поднимали ему настроение. Он решил, что девица была лишь бабочкой, ждавшей часа своей славы. И теперь, под палящим солнцем, он не испытывал ни малейшего сомнения в своем роковом очаровании и в своих качествах племенного жеребца. Он даже улыбнулся, придя к этому выводу. Эту ночь он точно проведет не в своем номере.

Будучи углублен в свои мысли, он заметил блеск объектива по другую сторону буйков безопасности. Тогда он обнял девушку, положил ладонь на ее щеку и произнес очень глупые слова:

— У вас такая нежная кожа, что я не смог удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ней…

Девушка покраснела и опустила глаза. Ей на вид было лет восемнадцать, а ему — сорок три. На самом же деле эта покорная жертва по имени Лор была несовершеннолетней, она едва не упала в обморок, узнав своего любимого телеведущего среди купальщиков. Она даже осмелилась приблизиться к нему, чтобы попросить, сразу как он выйдет из воды, оставить ей автограф на полотенце. «Ну конечно, куколка, — подумал Миллер, — я могу даже оставить тебе сувенир, который получила Моника Левински, если пожелаешь!»

Телеведущий предложил своей новой пассии отделаться от подруги — на самом-то деле это была ее мать, но девица ограничилась покачиванием головы, — чтобы поужинать вдвоем. Он поклялся, что во время ужина откроет ей все тайны телевидения. Она с воодушевлением согласилась.

Узнав, что за ним следят, наш телеведущий стал очень настойчивым. Его фотография будет опубликована в каком-нибудь журнале, а после этого состоится судебный процесс! В этом была двойная польза: ему будет обеспечена сумасшедшая реклама, а затем он сорвет джекпот благодаря необычайной доброте французских судов.

В любом случае, он опустил палец на спусковой крючок светской прессы: он несколько раз выставлял напоказ свою личную жизнь, и теперь его не оставят в покое. Продав «Стар Сити» эксклюзивное право публикации материалов относительно своего второго брака с Мануэлой, он перешел желтую черту, отделяющую частную жизнь от жизни публичной. Жером, его близкий друг и одновременно человек для любых поручений, объяснил ему, что тем самым он заключил договор с дьяволом и что отныне с этим придется жить. Миллер молча согласился, представив себя в пламени, образованном вспышками тысячи фотоаппаратов. Это снилось ему долгими ночами, но удивительно было то, что это пламя его не обжигало, оно лизало его тело с головы до ног, и это было несказанно приятно.

Спустя восемь месяцев после того, как он рассказал на страницах «Стар Сити» о своей свадьбе, он же лично перезвонил главному редактору журнала и рассказал о том, как он расстался с Мануэлой, ставшей неуправляемой. Напиваясь каждый вечер, она крушила все на своем пути, включала на полную мощность свою стереомузыкальную установку и награждала пощечинами домработницу. Он также застал ее в разгар группового занятия сексом — партнеров было трое, — но без него. Короче говоря, это было уже слишком: он выбросил в окно весь ее разодранный в клочья гардероб, дорогую косметику и ее амулеты. Перед шикарным домом в 14-м округе, купленном телеведущим за два года до этого, Мануэла, уже пьяная в шесть часов вечера, смогла кое-как собрать свои вещи и дотащить свой скарб до такси. Она не позвонила ему, умоляя дать ей возможность вернуться, не ждала его перед гримерной после записи, никого не расспрашивала о нем. Такое ее поведение привело Кристофа в ярость и вынудило рассказать, до чего ненормальной была его жена, одному журналисту, который умел слушать.

* * *

В четыре утра Кристоф внезапно проснулся. Опять тот сон, что преследовал его в течение четырех месяцев после возвращения в Париж! Все та же девица с Багам, которая едва не похоронила его… Его, известного телеведущего, могли бросить в тюрьму за растление несовершеннолетней! Он до сих пор заикался от страха. Если бы Жером не помог ему выпутаться, сегодня у него были бы серьезные неприятности! Форкари попытался продать свои снимки журналам, уточнив при этом, что флиртовавшей с Миллером девушке было всего шестнадцать лет. Кристоф, продолжавший отдыхать на Багамах, когда его агент позвонил по поводу этой истории, едва не проглотил свои плавки! Хорошо еще, что сыновья к тому времени уже вернулись в Париж, потому что проделки папаши были не очень красивыми. Он попросил юную девицу зайти к нему в апартаменты и стал кричать на нее до тех пор, пока она, зарыдав, не призналась в том, что ей действительно было шестнадцать и что подружка была на самом деле ее матерью. Если бы небо рухнуло на голову Кристофа, это не произвело бы на него столь сильного действия. Он рухнул на кровать, охваченный тоской: не было ничего удивительного в том, что она была такой неопытной! Оказаться в дерьме в результате столь неудачного «похождения» было крайне неприятно! Тогда, перед этой девочкой с золотистыми волосами, он повел себя так жестоко, что она вся дрожала, по ее загорелому телу пробегали мурашки. Он открыл дверь, давая ей понять, что игра была закончена и не в ее интересах было снова все начинать. Оборотной стороной славы является то, что человек, ее достигший, теряет понятия человеческих ценностей и морали. Всемогущий Миллер не испытывал никакого уважения к другим людям, тем более к своим преданным телезрителям. Эта девочка-подросток для него была ничем, но она едва не разрушила его карьеру: в следующий раз он будет более осмотрительным.

* * *

Ночь отличается тем, что усиливает страхи и не дает разуму отдохнуть с миром. Кристоф ворочался с боку на бок под одеялом, но сон все не шел. Он взял пульт дистанционного управления телевизором, находившимся напротив кровати, и включил ящик с картинками. Так он и провел остаток ночи: переключая каналы спутникового телевидения и критикуя все, что видел на экране.

Он не заметил, как задремал, но когда проснулся, было уже около десяти часов утра. Пульт переключения был у него в руке, шея изогнута от трех больших подушек под головой, в уголках рта высохли слюни. Но при всем этом у него было странное ощущение того, что его намазали бальзамом. Он не встал, чтобы пойти в ванную, а скорее метнулся к мобильному телефону, чтобы узнать показатели просмотра своей передачи, которую транслировали накануне. Из автоответчика донесся радостный голос Жерома, который его поздравлял: результаты были великолепными! Он сразу почувствовал облегчение. Теперь он сможет пойти на устроенный Серра прием в ореоле десяти миллионов поклонников. Для него это было самым главным: пройтись перед собратьями по профессии, как петух перед своим птичником.

Он соорудил у себя просторную душевую кабину, отделанную белым и зеленым кафелем. Стеклянные дверцы кабины раздвигались на направляющих, умело смонтированных в мозаике. Таким образом, он мог легко превратить душевую в баню. Тем прекрасным утром так хотелось насладиться влажным паром. Он закрыл дверцы и сел на покрытую кафелем скамейку у стены напротив кранов душа, рассеиватель которого был больше его головы. Нигде в другом месте он не чувствовал себя так хорошо. Вода, пар, масла, экстракт эвкалипта или лаванды, наполнявшие своими парами просторную кабину, давали ему сладостное ощущение обновления кожи. В этом ароматном тумане голова его работала ясно, и он ощущал себя удачливым человеком. Он был счастлив тем, чем он стал, как он живет. Далеко не каждый может стать популярным телеведущим. Он убаюкивал себя иллюзиями, ни на секунду не задумывался о снижении популярности, о неудаче. У Миллера теперь уже не было чувства меры, необходимого для того, чтобы избежать опасности. Забытых телеведущих, «бывших» звезд было много. Но он мнил себя непобедимым. Его известность не будет иметь конца, а счастливая звезда никогда не покинет его. Значит, ему всегда будет сопутствовать успех. Он пользовался огромным влиянием благодаря своему образу, своему таланту, своей харизме. Кристоф Миллер ничуть не сомневался в своей ценности, считал себя гениальным и свято верил в это. Выходя из запотевшей комнаты, он кончиком полотенца протер зеркало и внимательно посмотрел на свое отражение в нем: да, он — гений!

Телефон звонил без перерывов, он отключил его, чтобы просохнуть. Как уже повелось в течение двух лет, все его поздравляли: продюсер, директор программ, ответственная за развлекательный блок, пресс-атташе. А не прикупить ли ему новый костюм? От Ральфа Лорена или Кензо? Он вполне это заслужил. Кристоф потер руки и запрыгал козленком до спальни. Достав из шкафа джинсы и синий свитер, он надел их и спустился вниз, чтобы выпить кофе.

Он сделал себе большую чашку черного кофе, положил в нее три кусочка сахара. Он обычно готовил себе кофе эспрессо, и никто не мог сделать это лучше него. Впрочем, он пил кофе только дома. Обжаренные зерна с Мадагаскара он покупал в магазинчике квартала Аббес. У него дома была кофемолка, которая сохраняла аромат зерен. Доставая их холодильника металлическую коробку с драгоценными зернами, он испытывал некое возбуждение. Удовольствие его превосходило все границы, когда он снимал крышку и чувствовал струящийся из банки аромат. Доза кофе рассчитывалась с точностью до грамма, количество воды тоже тщательно дозировалось. Напиток по капле проходил сквозь «революционный» фильтр, и Кристоф делал первый глоток, захлебываясь от удовольствия. Ни один день не мог быть удачным, не начавшись с этого момента блаженства. Можно было сказать, что эта большая чашка крепкого кофе заменяла ему полоску кокаина. Телеведущему надо было уменьшить потребление белого порошка, и ему удалось сделать это, перейдя на порошок коричневый. Не до конца, следует признать, но в этой профессии трудно не нюхать регулярно наркотик. Главное при этом — сохранять ясность мысли. Жером объяснил ему, что если он будет продолжать занюхивать кокаин каждый час, дело закончится скорой помощью и он потеряет работу!

Поскольку больше всего телеведущий боялся отлучения от камер, он стал искать, чем бы он мог заменить это упоительное, но очень накладное и обременительное пристрастие. У него была тысяча причин остановить свой выбор на кофе, который он также называл кава, когда чувствовал себя в форме после ночи любви. Кристоф Миллер был чистой копией мужчины, обожающего разные механизмы, чрезвычайно претенциозного мачо. Это надо было понимать так: в хит-параде эгоцентристов его профессии он вполне мог оказаться в тройке призеров.

Закончив ритуал приема кофе, он съел булочку с шоколадной крошкой, которую принесла ему из соседней булочной уборщица. Та приходила каждое утро около восьми часов и клала эти булочки для него на стол кухни. Уборку она обычно начинала с комнат верхнего этажа, поскольку мсье Миллер не желал ни с кем разговаривать при пробуждении и любил завтракать в тишине. Уборщице на все это было совершенно наплевать: она не любила его передачи, предпочитая смотреть сериалы на втором канале.

Это не казалось: он опаздывал. Директор программ канала «Премиум» ждал его в конце утра. Когда он проявился, было уже почти одиннадцать. Кристоф позвонил своему водителю. Изредка он пользовался своим мотороллером, но для шопинга в бутиках Высокой моды БМВ подходил больше! Потому что, даже если он отправлялся на студию, где перед ним расстилали красную дорожку, самым возбуждающим для него был, несомненно, прием, который ему оказывали в комнате для показа образцов у Ральфа Лорена. Там он встречал знаменитостей, как тот комик, пожелавший сниматься на телевидении, которого он оценивал весьма средне, считая, что тот был намного менее забавным, чем он сам. Кстати, Миллер всегда опробовал две-три шутки в бутиках, где бывал, и поскольку продавцы систематически прыскали от смеха, он считал себя созревшим для театра одного актера.

Войдя в большой и светлый кабинет шефа, он застал того в мечтательной задумчивости. О чем же он думает? — спросил себя Миллер. О том, чтобы поручить ему новую программу, сомнений в этом нет! — решил он для себя, не испытывая ни тени сомнения. Разговор, вертевшийся вокруг его финансовых запросов, продлился недолго. Оба спешили, а в этом заведении люди не любили попусту тратить время. Пусть даже он и не добился того, чего хотел, от Марка Террьена, Кристоф все равно радовался мысли о предстоящем посещении своего кутюрье, где его принимали всегда очень радушно. Не прошло и получаса, как он сделал свой выбор. С большим пакетом, где лежал костюм в мелкую серо-голубую полоску, он направился к машине, прижимая к уху мобильный телефон.

— Да, ты где? — закричал он своему агенту, стараясь перекрыть звук сирены пожарного автомобиля.

— Ты слышишь меня? Я сейчас у Зиггис, можешь сюда подъехать? — нетерпеливо ответил ему Жером.

— Еду! Закажи для меня пирожное и бокал красного! Я буду максимум через пятнадцать минут.

Выключив телефон, он услышал, как водитель объявил ему, что на площади Согласия большая пробка и что на месте они смогут быть не раньше чем через полчаса. Кристоф ничего на это не ответил. Он включил маленький телевизор, установленный на консоли в переднем кресле пассажира, и занялся своим любимым делом: прогулкой по каналам. В это раннее время транслировались только игры, где знания были совсем не нужны. Подперев голову кулаком, Кристоф смеялся над шутками собрата по профессии:

— Скажи, Шарль, тебе нравится Тейлор?

— Нет, потому что им дома восхищаются мамочки и тетушки, — незамедлительно ответил водитель.

— Ну да, к тому же он — придурок, можешь себе это представить? Мой Тейлор не богат!

— Но я полагал, что у него все хорошо, разве не так?

— Он или кто другой, это ничего не меняет. Главное — идея передачи хороша. Такие, как он, десятками стоят в очереди перед студией! Я ужасно доволен тем, что я уникален, понимаешь… Но это не мои слова, это данные студии: 65 % телезрителей считают, что я незаменим. Идиоты! Но мне это нравится!

— О, а вы знаете, что говорят про кладбища…

— Не надо о грустном! Во всяком случае, не родился еще тот, кто меня зароет!

— Мы на месте, мсье…

— Спасибо, Шарль, приезжай за мной в половине третьего. Мне надо быть на репетиции в Плен ровно в три часа.

— Записано, приятного аппетита!

Кристоф захлопнул дверцу и вошел в переполненный ресторан. При его появлении несколько человек незаметно повернули головы в его сторону, на него были устремлены глаза, послышались шепотки. Кристоф замедлил шаг, чтобы насладиться эффектом неожиданности. Он получал то, что заслужил. Вот что значит быть знаменитым: ты раздуваешься от гордости всякий раз, когда на тебя глядят. Конечно же, телеведущему иногда приходилось иметь дело и с тупицами, которые ничего не смыслят в его искусстве. Одни усмехаются, другие задают неприятные вопросы. Пфф! Кристоф Миллер выше всего этого. Он — паяц, заставляющий смеяться толпы людей и получающий миллионы благодаря им. Он уже прикинул: через пару лет у него на счету в банке будет столько же евро, сколько телезрителей у его передачи. Цифра неплохая: около десяти миллионов. Bay!

С выражением притворного безразличия он сел напротив Жерома, перелистывавшего «Теленеделю».

— Тебе следовало бы иногда читать и «Монд», эта газета тебя изменила бы! — пошутил Кристоф.

— А ты знаком с «Монд»? И что же там печатают? — ответил задетый за живое агент.

— Не стоит обижаться… Это шутка!

— Хватит разговаривать со мной, как с какой-то зрительницей, и говори тише. На твоем месте я бы убавил громкость до минимума.

— Да что это с тобой?

— Мне только что позвонила Сильвия Тетье…

— Из «Стар Сити»? И что же нужно этой старой перечнице?

— Она хочет, чтобы ты, например, прекратил трахать журналисток!

— Ты имеешь в виду Эрику?

— А что, есть и еще кто-то?

— Стоп, но она же не журналистка. Эрика — это шлюшка, которая становится на колени, стоит только расстегнуть ширинку!

— А может, стоило бы ее не расстегивать? Это помогло бы избежать утечки информации! Есть еще и фотографии, которые предложили купить, а на сей раз их действительно купили!

— И что с того? Могу тебя уверить, что эта девица вполне совершеннолетняя, если только у меня нет проблем с определением возраста! Пусть газеты понаслаждаются: десерт буду доедать я. В чем тут проблема? Мне это поможет набить карманы…

— Проблема в том, что у тебя есть новая невеста, неужели забыл? И зовут ее Рашель!

— Какая еще Рашель? Ладно, шучу! Но Рашель все поймет. У звезды телеэкрана есть свои потребности. Звезда не может перемениться в одночасье: в моей постели слишком много трупов!

— Да, но они даже не успели остыть. Слушай, ты должен прекратить выставлять себя бабником, подлецом, который изменяет будущей жене: это может не понравиться твоим домохозяйкам моложе пятидесяти…

Кристоф достал свой мобильный телефон из нагрудного кармана пиджака и набрал номер своего пресс-атташе.

— Ты что делаешь? — озадаченно спросил его Жером.

— Звоню Марте, она все уладит. Если только ты не хочешь заняться еще и моими половыми проблемами. Я плачу ей достаточно много для того, чтобы не иметь подобных неприятностей. Мне эти гадости не нравятся. Потому что ты прав: если за это возьмется «Премиум», мне придется несладко. Мне неприятно чувствовать запах изо рта Террьена: складывается впечатление, что он съел дохлую крысу!

После короткого разговора с Мартой, в ходе которого он пытался успокоиться, втолковывая ей, что надо было предпринять, он с восторгом взялся за свое пирожное.

— Уверен, что меня опять выследил Форкари, этот навозник постоянно меня преследует! Вот, теперь мне уже не хочется есть! Ты тоже виноват в этом: не надо было говорить со мной так, от тебя идет отрицательная энергия!

— Я — твоя совесть, Кристоф! Не будь меня, ты все еще продолжал бы расхваливать нежность камамбера в гипермаркетах…

— Опять старая песня! Когда ты от меня отстанешь? Разве это ты стоишь перед камерами? Разве ты заставляешь хохотать десять миллионов телезрителей каждую неделю? Разве ты бьешь рекорды просмотров, даже когда по второму каналу транслируют сериал «ФБР считает их пропавшими без вести»? Нет! Тогда ешь свою лазанью и не разговаривай с полным ртом!

Оба замолчали. Молчание продлилось минуты три, а потом Кристоф снова заговорил, словно ничего и не случилось. Жером не поддержал беседу. Миллер стал рекордсменом по количеству зрителей, добился того, чего хотел, но теперь, казалось, птичка решила летать самостоятельно. Жером опасался того, что у него могут быть неприятности, если он не будет вести себя более разумно. Поэтому он подавил свою гордость и внимательно слушал Миллера на протяжении всего обеда.

За десертом они вспомнили о некоторых телепроектах, один из которых особенно возбуждал телеведущего. «Премиум» собирался дать ему роль преподавателя в будущем сериале. Кристоф ни секунды не сомневался в своем таланте актера и сразу же увлекся этой идеей. И бесполезно было настаивать на том, чтобы он взял несколько уроков актерского мастерства до начала съемок: Миллер чувствовал себя достаточно талантливым, чтобы ответить на этот вызов.

Это высокомерие и эта претенциозность бесили Жерома, и он иногда смотрел на него взглядом, где презрение перемешивалось с жалостью. Он был одним из его лучших друзей, но успех очень отдалил их друг от друга. Кристоф был королем зрительской аудитории, а Жером — его слугой. Иногда, несмотря на то что он был его агентом и получал за эту работу приличные деньги, он желал увидеть падение телеведущего. Он иногда обнаруживал, что улыбался при этой мысли, и отгонял ее от себя, поскольку глупо было желать смерти курице, которая несла золотые яйца.

Когда машина Миллера остановилась перед рестораном, тот сразу же направился к ней и то, что говорил ему Жером, слушал вполуха. Кстати, он даже не удосужился дослушать до конца его фразу и не попрощался, усаживаясь в машину. Хотя у Жерома уже выработалась привычка к такому хамскому поведению, у него в очередной раз появилось ощущение, что его наградили пощечиной. Он развернулся и долго клял его.

* * *

В машине Шарль включил радио, оно вещало едва слышно. В ходе передачи слово было предоставлено слушателям. Кристоф попросил водителя добавить звук и начал слушать, сдвинув брови, мнения постоянных слушателей радиостанции по социальным и политическим вопросам.

— Слышишь, до чего же они глупы, Шарль? Поверить невозможно, что таким идиотам дают возможность высказаться! — воскликнул он рассерженно.

— Гости вашей передачи тоже не очень умны, — со смешком ответил водитель.

— Ты прав, некоторые из них просто совсем не имеют мозгов! Но однако их просят отвечать на глупые вопросы, а не высказывать их мнение относительно ядерной энергии или войны в Ираке! Почему нужно всякий раз делать вид, что тебе интересно то, что они могут сказать? Ты серьезно полагаешь, что радиостанция что-нибудь понимает в этом бреде? Это всего лишь демагогия, игра в дешевую гражданскую позицию.

Поскольку Шарль ничего на это не ответил. Кристоф посмотрел на него через зеркало заднего вида: лицо водителя было бесстрастным! Телеведущий покачал головой: Шарль ему нравился, но водителем он был вовсе не случайно. У него был лишь один документ об образовании: права на вождение автомобиля. Кристоф глуповато хмыкнул и стал смотреть в окно. Какая-то девушка в туфлях на высоком каблуке наступила на собачьи экскременты, и он не удержался от легкого выражения отвращения:

— Вот если бы она попросила меня помочь, я бы не стал ее оттуда вытаскивать!

Он произнес это громким голосом, и Шарль некоторое время внимательно смотрел на него, прежде чем снова сосредоточить свое внимание на дороге. Теперь его знаменитый телеведущий зря будет задавать ему вопросы, он рта не раскроет… Он знаменит и хамоват: чертовская смесь!

При подъезде к большому комплексу зданий, где снималась большая часть телепередач, Кристоф почувствовал нетерпение, заставлявшее его поскорее оказаться в здании, где по нескольку раз в день он записывал свою игру прайм-тайма «Это просто!». Не только потому, что очень уж хотел снова начать свое шоу, а также из-за того, что ему очень нравилось видеть вдали небольшую толпу людей, поджидавших его у входа, где стояли охранники. Он вылез из машины, улыбающийся и раскрепощенный, и стал махать рукой, как Елизавета II при покидании кареты. В отношении группы фанов, надеявшихся получить автограф на фотографии или быстрый поцелуй, Миллер не испытывал никакой патетики. Он был верен себе: клоун, который смешит компанию.

Ему понадобилось минут десять для того, чтобы порадовать толпу, а затем он быстрым шагом направился ко входу на съемочную площадку, изображая всем своим видом, что расстается с поклонниками с большим сожалением. Он пожал несколько рук, произнес несколько приветственных слов, а затем закрылся в своей гримерной, напоминавшей скорее маленькую квартиру.

С тех пор как Миллер обосновался на Плен-Сен-Дени, он начал понемногу проводить перепланировку: появилась ванная комната со всем необходимым, включая джакузи, гардеробная комната, большой комфортабельный салон, уголок для занятий физкультурой и кухонька на тот случай, если он вдруг захочет разогреть бутерброды с камамбером. Плавленый камамбер был его фирменным блюдом. Случалось, что перед записью он съедал его в немыслимом количестве. Было ли это следствием страха или склонностью к обжорству? Несомненно, и то и другое. Он требовал, чтобы в одном из высоких шкафов постоянно было несколько пакетов в добавление к различным печеньям, которые он грыз в зависимости от возникшего у него желания. Все это он запивал примерно двумя литрами виноградного сока. Доходило до того, что по вечерам, возвращаясь к себе, он чувствовал себя слегка не в себе. Но это было не важно: Кристофу необходим был сахар для того, чтобы иметь силы смешить публику.

Потому что при всей его вере в себя, выражавшейся в чрезмерном эгоцентризме, телекамеры заставляли его потеть. Впрочем, во время записи передачи всегда наготове была гримерша, которая регулярно припудривала вспотевшее лицо телеведущего.

«Жарко», — без устали повторял Кристоф в свой микрофон. И тогда его поддерживал шквал аплодисментов, словно он был спортсменом, готовящимся установить новый мировой рекорд.

В окружении заранее покоренной публики Кристоф чувствовал себя на коне. Время от времени он подмигивал какой-нибудь симпатичной девице, легонько прикасался к какой-нибудь пожилой женщине или похлопывал по плечу ее мужа. Этим приемам Кристофа научил Жером: так создавалось ощущение близости с телезрителями, доверительная обстановка на съемках. Миллер был прилежным учеником, и именно потому, что он сразу же последовал мудрым советам своего агента, он теперь стал таким, какой есть. То, что тот был у истоков его успеха, не имело никакого значения, поскольку он платил Жерому часть своих гонораров.

Теперь вся проблема заключалась именно в этом: у любимого телеведущего французов голова вскружилась так сильно, что он решил сам решать, что ему нужно делать. Он не понял, что его советник — главный его козырь. Продюсер игровой передачи Эрве Ролле это прекрасно знал и с беспокойством наблюдал за тем, как Миллер начал двигаться в опасном направлении.

Целью Ролле было закончить сезон с высокими результатами просмотра передачи телезрителями. Он подошел к появившемуся на другой стороне съемочной площадки телеведущему. Тот был уже нагримирован, причесан, одет и готов начать запись.

— Привет, Кристоф, как ты?

— Как боксер перед выходом на ринг… Готов все разнести вдребезги!

— Я что-то не вижу Жерома, что, сегодня он приехать не смог?

— Нет, я оставил его в ресторане. Он теперь действует мне на нервы. Все идет хорошо, мы показываем наилучшие результаты по сбору зрительской аудитории среди развлекательных программ, а он все недоволен!

— Может быть, у него есть на это свои причины?

— О нет, и ты собираешься читать мне нотации! Да что это с вами, почему вы стремитесь испортить мне настроение?

— Скажем так: в нашем ремесле следует опасаться всего и всех. Если не будешь оглядываться, Крис, тебе всадят нож в спину, и поэтому я считаю, что в твоих же интересах, чтобы Жером был рядом. Он заменит тебе бронежилет…

— Ребята, да вы с ума все посходили! Я же лучший, ты разве не слышишь, что говорят люди на улицах, не читаешь прессу, не разговариваешь с Террьеном? Даже Серра без ума от меня!

— Не зарывайся, я знавал многих телеведущих на пике славы, а теперь они прозябают на презентациях «Телемагазина», когда им не удается попасть в дом отдыха…

— Постой, ты хочешь огорчить меня перед выходом на сцену, да? Ты кто? Мой продюсер или какой-нибудь занудливый журналист?

— Я просто стараюсь сохранить мои капиталовложения! Скажу тебе больше: твоя ничтожная личность меня вовсе не интересует. Ты можешь сколько угодно представляться супергероем телевидения, мне все равно. Но если ты завалишь мою передачу, старик, это будет совсем другое дело…

— Эй, остынь! Я полагал, что мы с тобой в одной лодке?

— Так оно и есть, но капитаном ее являюсь я.

— Понятно. Но ты зря так нервничаешь. Напоминаю тебе, что мой контракт с тобой заканчивается в июне. Тебе следует грести поэнергичнее, для того чтобы я снова согласился вести твою дурацкую игру в следующем году!

— Об этом мы поговорим позже, Крис, но постарайся не допустить аварии на производстве…

— Извини, но меня ждет публика!

И Кристоф Миллер удалился, сжав зубы. Ролле увидел, как он пожал плечами и дважды повторил нервное движение: поправил пальцем очки, которых у него не было. Он спросил себя, будет ли какой-нибудь толк от его маленького внушения: у этого типа в голове гулял сквозняк.

Стоило только Кристофу выйти на съемочную площадку, как он обо всем забыл. Досада растворилась в аплодисментах, он надул грудь и слегка приподнялся на каблуках, стараясь казаться выше ростом. Он подложил в носки новые, более высокие и удобные прокладки. Любителям игры «Это легко!» он подарил снисходительную улыбку: он обожал находиться перед зрителями. Послушно сидящие на нескольких рядах в студии, глядящие с восхищением и готовые, если он потребует, ходить на головах, поклонники Миллера хлопали в ладоши и стучали ногами всякий раз, когда этого требовал от них руководитель публики. Студия была наэлектризована, ощущение от этого — божественное. Кристоф почувствовал дрожь в теле и испустил неслышное рычание.

Музыкальная заставка закончилась, и он с головой ушел в исполнение номера звезды телеэкрана, выставляя себя то комиком, то шансонье мюзик-холла в зависимости от обстановки. Неся всякую чепуху, он переходил от одного кандидата к другому, насмешливый и снисходительный. Время от времени он поглядывал на стоявшего за кулисами Ролле. Тот был неухожен, запонки на рукавах рубашки были плохо застегнуты, волосы давно не мылись: этот успешный продюсер был незаменим, но при этом отвратителен. Это было непростительно, по мнению Миллера, ненавидевшего небрежно одетых людей. Однако он делал хорошую мину при плохой игре. Благодаря Ролле и презентации игры, которую он продюсировал, Кристоф открыл для себя золотое дно. Однако он не мог помешать себе думать, что без него ему было бы лучше, что идей телепередач было хоть пруд пруди. Надо будет переговорить с Террьеном. Он был уверен, что тот с ним согласится!

* * *

Запись показалась очень долгой всем, за исключением телеведущего, продолжавшего сыпать плоскими шутками и успевавшего занюхать в своей гримерной полоску кокаина в течение нескольких пауз для питья, — людям, присутствовавшим на записи и просидевшим под софитами несколько часов кряду, раздавали бутылки с водой. Когда камеры и софиты наконец погасли, зрители поднялись, вздыхая с облегчением и потягиваясь, словно после долгого ночного сна в самолете. А Кристоф к тому времени уже был дома. Он не потрудился попрощаться с девушкой, которая сняла с него косметику. Было уже начало восьмого вечера, ему оставалось очень мало времени до начала вечеринки в штаб-квартире «Премиума», где проходили самые знаменитые коктейли в Париже. Он вдруг почувствовал себя еще более гордым, чем обычно, готовым к любым экстравагантным выходкам. Он ведь мог немного пошантажировать своего агента и своего продюсера, а быть может, почему бы и нет, и руководство канала, потребовав не выпускать в эфир этого дурня Армана, хвалившегося тем, что является самым распутным манекенщиком общества!

Эта мысль уже давно вертелась у него в голове. Разве не он находится, согласно опросам общественного мнения, на самом верху популярности? Кто посмеет ему отказать? Желание домохозяек в возрасте до пятидесяти лет важнее всего. А если это желание заключается в том, чтобы развлекаться с Кристофом Миллером, кто посмеет выступить против? На это не пойдет даже всемогущий босс канала «Премиум»!

Миллер раздулся, как курдюк, и ни на секунду не задумался над тем, что он может взорваться в полете. Он был минусом, собиравшим максимальную аудиторию телезрителей. Выходя из студии, он почувствовал на спине взгляд Ролле. Машинально, прежде чем сесть в машину, он, не глядя на продюсера, показал средний палец. Ролле провел ладонью по своим немытым волосам и отвернулся.

Миллер, как обычно, улыбнулся кончиками рта и велел Шарлю отвезти его в штаб-квартиру «Премиума». Новый, купленный утром костюм от Ральфа Лорена сидел на нем безупречно. Он отдал его подогнать и почистить в течение двух часов, чтобы иметь возможность надеть его на вечер. Все складывалось как нельзя лучше.

Да, ему, звезде телеэкрана, необычайно повезло. У него явно большой талант. Пришла пора принять все его требования этим дельцам малого экрана. Потому что успех телеканала «Премиум» заключается всего в двух слогах: Мил-лер.

Эрик Леруа,

стилист моды

Его прозвали NYPD. NY — из-за того, что он страстно любил Нью-Йорк, PD — потому что он на сто процентов был геем. На самом деле его звали Эрик. Внешне он выглядел ошеломляюще. Хотя прическа его казалась небрежной, на самом деле она являлась результатом длительной стрижки. Его волосы цвета вороньего крыла были собраны в густой гребень, стоявший со смещением относительно центра черепа, словно ветер поднял пряди, которые затем и не думали улечься на место. Одевался он столь же эксцентрично. Любил носить рубашки нараспашку поверх модных футболок и разноцветные пиджаки, а также брюки с заниженной талией разных фасонов, чаще всего с многочисленными карманами. Он явно перебарщивал со свободой в одежде, как подростки, болтающиеся на выходе из школы.

В редакции «Стар Сити» это все ему охотно прощали, потому что он был модным стилистом. Эрик входил в число экстравагантных личностей, которых пресса с гордостью собирала в своих редакциях. В новостных журналах в каждой команде непременно выделялась квота для длинных волос и небритых подбородков, для застиранных джинсов и поношенных кроссовок, заменявших боевое снаряжение. Это называлось «стилем». Каким именно? «Я — забияка, работающий на месте происшествия, король информации, дружок…» А в журналах для женщин эту роль выполняли девицы, на визитных карточках которых была указана их антропометрия, которые, казалось, только что вышли из парикмахерской или из-под гладильной доски химчистки. Шикарные, шокирующие, очаровательные, они всегда убеждены в том, что женская половина населения горит желанием походить на них. На периферии ареала этой сверхженской фауны умудрялись закрепиться некоторые веселые геи. Их чаще всего можно встретить в отделах моды. Они, естественно, проявляли большую склонность к кожам, тканям, как натуральным, так и искусственным.

Эрику очень повезло, что он смог проникнуть с этот легкомысленный мирок, состоявший из тканей и худющих тел, на которых одежда 34-го размера болталась как на вешалке. Ему нравилось сновать между этими еще зелеными стебельками, переходя от одного к другому, словно бабочка на маковом поле. Эрик был существом шаловливым, и девушки поглядывали на него веселыми глазами. Они по большей части были на две головы выше него, но у него было право одевать их, как ему заблагорассудится. Они были куклами в натуральную величину для парня, который в детстве любил играть на кухне с куклами Барби. Когда журнал получал вешалки с новыми коллекциями, никто и ничто не могло заставить его пойти пообедать. Он тогда сразу же становился похожим на футбольного болельщика: нервно готовился к предстоящему событию. Он заказывал себе пиццу и если не пиво — слишком по-мужски, недостаточно изысканно — то кока-колу лайт, которую высасывал через соломинку. Перед одним из окон газеты он установил круглый столик, на котором и поглощал эту пищу. Оттуда он мог видеть прибытие грузовика с одеждой. Когда он оказывался в поле его зрения, Эрик выплевывал изо рта кусок пиццы и мчался к входной двери. Экспедитор про себя смеялся при виде этого бесноватого человека, который поторапливал его при выгрузке вешалок, совал в руку бумажку со словами: «Вот, это вам, до свидания, до свидания!..», подталкивая его к выходу.

Разбор изделий из шелка и других материалов был для Эрика одним из самых больших наслаждений в жизни. Помимо радости, которую он испытывал при осмотре этих модных тряпок, эти исключительные минуты вызывали у него странное ощущение, граничащее с оргазмом. Тогда он старался остаться в одиночестве, вынуждая других членов команды удалиться на встречи вне здания. Он ни за что на свете не согласился бы рассказать кому-то об этой стороне своей интимной жизни.

Ритуал заключался в тщательном осмотре каждого предмета одежды. Он начинал осторожно снимать с вешалки платье, юбку или брюки, внимательно разглядывая рисунки на них, цвета, украшения и даже швы, замки и молнии. Затем он просматривал ярлыки, на которых был указан размер и необходимая информация относительно комплектности костюмов. За этим занятием он проводил добрых три часа, и случалось, что какой-нибудь посетитель натыкался на небольшое скопище сотрудников, собравшихся перед дверью служебного помещения, в ожидании разрешения проникнуть в святилище.

Эрик был человеком разноплановым: отшельник при проведении свиданий с глазу на глаз с этими шикарными нарядами, гулякой, когда выбирался из своей норы и отправлялся в турне по всем самым модным ночным клубам Парижа. В свои двадцать семь лет он стал известен, как белый волк. Этой звезде стилистов парижской прессы довольно часто звонили находившиеся проездом в Париже топ-модели, приглашая его на легкий обед в каком-нибудь шикарном отеле. Приняв стойку «смирно», он всегда соглашался, чувствуя гордость от того, что был необходим этим ледяным красавицам. А тем нравились его ужимки и его очаровательные выражения, то, что у него на все было свое мнение, то, что он был приятелем геем, что позволяло им не заниматься соблазнением, что они делали в любой обстановке. Эрик был плечом, несколько тщедушным, конечно, но всегда готовым к тому, чтобы к нему прислонились их красивые головки.

Со своей стороны, стилист был счастлив иметь такую привилегию: сколько мужчин дорого заплатили бы за то, чтобы оказаться на его месте? Он к тому же знал, что дорогу к сердцу своих подруг он находит потому, что не трогает их. Эти слишком ладно сложенные манекенщицы не вызывали у него никакого сексуального желания. Его возбуждала не их нагота, а то, чем она была скрыта. Давно уже он был одержим своей мечтой: одевать их. Осуществление этой мечты отнюдь не успокоило его, просто мечта превратилась в манию. Случалось, что он посреди ночи просыпался весь в поту, чтобы прекратить один и тот же кошмар: во время фотосессии обнаженные манекенщицы ждут, когда же он принесет им одежды, а он никак не может их найти. Он открывает комнаты одну за другой, но они пусты.

Он роется во всех шкафах, пригибается, чтобы посмотреть под столами, бегает туда-сюда, охваченный тревогой, которая сжимает ему торс. Наконец, в приступе помешательства он набрасывается на одну из топ-моделей, царапает ее, а потом отрывает руками куски кожи с тела. И когда он начинает выть, словно голодный волк, он просыпается. Глаза его блуждают, он задыхается, нервно ищет выключатель, чтобы рассеять мрак и прогнать порожденное темнотой охватившее его безумное видение.

Когда он был совсем еще юным, мать часто повторяла ему, до какой степени секс был мерзким занятием, как она сожалела о том, что родила мальчика. А разве не перекликались понятия «мужской пол» и «мерзость»? Эрик был прекрасно физически развитым ребенком, но морально страдал. У него развилось отвращение к обнаженному телу, женское начало, приведшее его к увлечению мужчинами, теми самыми, которых так ненавидела его мать. После ее смерти ему не надо было уже скрывать свои наклонности. Закаленный годами самых грубых упреков и оскорблений, он мог улыбаться даже тому, кто плевал ему в лицо. И вовсе не потому, что он позволял так с собой обращаться — иногда он давал сдачи, — но оскорбления и злословие слетали с него, словно капли воды с лакированной кожи.

Эрику нужно было чувствовать себя нужным, чтобы противостоять ощущению ненужности, которое было привито ему достойным сожаления воспитанием, жертвой которого он стал. В обществе своих подруг манекенщиц изо всех уголков земли он находил покой и душевное равновесие и иногда ловил себя на том, что насмехался над самим собой, говорил о сексе грязно, переступал границы морали.

Когда такое случалось, он поднимал взор к небу, уверенный в том, что в этот момент молния ударит гадкого утенка, коим он являлся. То же самое он сделал, когда отдался одному товарищу по игре, стоя на четырех конечностях на разобранной кровати. К стойкам балдахина из белого дерева он прикрепил занавески от комаров и, когда занимался любовью, глядел на противоположную стену, на которой висела одна, но гигантская картина в ярких красках, где был изображен воцарившийся на земле хаос после взрыва огненного шара. Картину эту подарил ему знаменитый кутюрье из Дома Шалек во время поездки в Токио.

Эрик сразу же влюбился и в картину, и в японскую столицу. Это напомнило открытие, которым стал для него город-космополит Нью-Йорк за восемь лет до этого, когда он поднялся по ступеням из подземного автовокзала и увидел Большое Яблоко. Он выворачивал шею, снял кепку, чтобы лучше увидеть стрелы небоскребов, и провел за этим занятием целую вечность. Когда он снова вернулся в суету окружавшего его мира, было уже почти темно. Словно после попойки, он добрел, шатаясь, до первой кофейни на Бродвее и осушил содержимое двух кофейников на глазах официантки, смотревшей на него удивленно и насмешливо.

Нью-Йорк жил своей жизнью, дышал, принимал наркотики. Токио был совсем иным. Вначале он показался ему пузырем. Первое посещение имело место в августе, и у Эрика сложилось об этом городе смешанное чувство привлекательности и отвращения. Днем было очень влажно и жарко, его майка прилипла к телу и явно не желала отклеиваться от него. Всякий раз, когда он об этом вспоминал, по лбу его начинали стекать капли пота. Но эти до отказа забитые народом улицы, где в определенные часы наблюдалась массовая миграция темных костюмов и белых носков, его впечатлили, даже чрезвычайно взволновали. После первой своей деловой поездки — на открытие бутика Шалека — он понял, что больше не сможет жить без этой страны. Он был словно железная стружка, притягиваемая мощным магнитом. За два года он побывал там пять раз. Он не понимал, зачем именно он туда ездил, но когда автобус с аэровокзала въезжал в пригороды этого мегаполиса, на глаза его наворачивались слезы. Нечеловеческий облик этого города, его необъяснимая тайна вызывали у него странное чувство того, что его больше нет. Он, полумужчина-полуженщина, становился одним из номерков и растворялся в этом пейзаже, терялся в огромном нечеловеческом сообществе. Он неоднократно подавлял в себе непреодолимое желание завопить от переизбытка радости на улицах японской столицы, где он бродил словно робот, хотя никогда не чувствовал себя более живым, не смотрел никогда и никому в глаза, скрывая улыбку ладонями. Случалось, его толкали, но он поступал как все: продолжал идти своей дорогой. Он гулял так часами, ни о чем не думая, инстинктивно ориентируясь в лабиринтах улиц и ни разу не заблудившись там.

К концу дня он, что бы ни случилось, возвращался в прохладный «Гранд-отель» в деловом районе города. В номере, надев на себя бело-голубое кимоно, вязаные хлопчатобумажные носки, он готовил себе чай. Чашки, чайник, порошок стояли на круглом подносе с рисунком акварелью: синицы и ярко-зеленые кусты. Это напоминало ему детские столовые приборы на его кухне, ту миниатюрную посуду, которая подавалась его куклам-голышам из целлулоида, сидевшим за крошечными чашечками с водой и пеплом сигары, заменявшим кофе. Эрик понял, что его поездки в Японию помогали ему оживить те счастливые воспоминания детства, словно в него вливалось вдохновение. В этом загрязненном шаре он большими глотками вдыхал в себя кислород, и всегда случалось чудо: он начинал чувствовать себя легким, словно листик, летающий над парками и домами в самые прекрасные дни осени, а затем мягко ложащийся на свежепостриженный газон. В Париж он возвращался, находясь в состоянии эйфории, с расширенными легкими.

* * *

Там ритм его жизни был намного более напряженным. Он не отказывал себе прогулять несколько ночей подряд, прежде чем поставить себя, как он называл, в кавычки. Тогда он запирался у себя под крышей, где его повседневная жизни становилась почти что отшельнической. Он засыпал, съев что-нибудь разогретое в микроволновой печи, просматривая по телевизору сериал «Побег» или «В Белом доме». Вставал на заре, делал несколько упражнений медитации, садился за стол, чтобы съесть, как он любил говорить, «свой „стартовый завтрак“»: кашу с фруктами, свежеотжатый апельсиновый сок, тост с мармеладом из манго. Будучи любителем жизни, он то взрывался, двигался, перемещался, то, напротив, уходил в себя, чтобы остаться в вакууме, но никогда не впадал в ужасную меланхолию.

Стилизм стал его запасным выходом, когда шесть лет тому назад ему не повезло в одном клубе садомазохистов в Булонском лесу, где он согласился, чтобы его приковали к стулу у бара. Будучи слабым по натуре, он потерял сознание при первом же уколе вилкой его тогдашнего дружка, большого любителя плетки и наручников. Алекс очень легко переходил от фланелевого костюма к кожаному камзолу. Будучи садистом по натуре, он в тот вечер надумал поиздеваться над ним, оставив его в уголке без выхода с одним черным покрывалом на голых иссеченных плечах. Обитатели дома, в подвале которого он нечеловечески кричал, вызвали полицию, которая в эти кварталы приезжает незамедлительно.

Он провел долгую ночь в камере для вытрезвления, звал маму до тех пор, пока утром при первом обходе ему не приказали заткнуться. Трое полицейских из дежурной бригады выставили его из комиссариата после того, как один из его друзей привез ему кое-какие вещи. Они при этом не преминули его унизить, вернув ему «дурацкое покрывало».

Из камеры он вышел, но история на этом не закончилась. Эрику была нанесена глубокая моральная травма. С головой у него было не в порядке, и он попросил своего приятеля подыскать какое-нибудь лечебное заведение, где бы он смог полежать. Ему надо было подвести итог своей молодой жизни, которая, как ему казалось, дала трещины со всех сторон. Так он попал в клинику «Тилель», где повстречался с Венсаном, гениальным дизайнером моды. Настолько гениальным, что это сделало его безумным.

Венсан работал у одного великого кутюрье на авеню Монтень. Он был любимцем жен эмиров и послов. Он мог изготовить для любого целый гардероб на все случаи жизни в течение одной недели, и это делало его незаменимым, когда в Париже проездом бывала какая-нибудь богатая клиентка с другого конца света. Он был настолько востребован, настолько любим, настолько желанным, что в одно прекрасное утро он вдруг потерял всю свою креативность, всю изобретательность и разучился рисовать. Покрывая карандашом листы бумаги, он никак не мог набросать какую-нибудь достойную этого названия модель одежды: он потерял свой талант, а вместе с ним и разум.

Когда его привезли в это медицинское заведение, он обеими руками прижимал к груди свой блокнот для рисования, чтобы никто не смог его у него отнять. С утра до вечера он рисовал силуэты, а затем в отчаянии бросал листы в урну. В течение уже года он пребывал в этом состоянии умственного расстройства и отчаяния. Вопреки всем ожиданиям, он обрел проблески сознания с появлением Эрика, который был сразу же поражен тем, как тот старается найти выход своему безумию, водя карандашом по бумаге.

Изо рта бывшего модельера полился поток слов, он начал рассказывать о своей жизни, о своих любовных свиданиях, о своей страсти к моде. Эрик упивался его рассказами, перерисовывал его эскизы. Этот драгоценный друг, сам того не подозревая, открыл перед ним новое будущее.

Но если часы обучения, натаскивания и откровений впитывались Эриком, они опустошали Венсана. Один решительно настраивался на активную жизнь, а другой явно мирился с пассивной жизнью. После четырех месяцев отдыха и лечения Эрик почувствовал, что вполне был готов снова тронуться в путь.

Когда он вышел за ворота клиники и садился в такси, Венсан на это никак не отреагировал. Он, казалось, снова ушел в себя, и Эрик был настолько уверен в том, что Венсан никогда больше не окажется в реальном мире, что решил для себя, направляясь к менее враждебным берегам, что он никогда не придет в клинику, чтобы его не беспокоить. Это было, несомненно, самым грубым, какое он мог найти, оправданием для того, чтобы не видеться больше со своим товарищем по несчастью. Но Эрик всеми силами старался забыть свое пребывание в небытии, а Венсан тоже должен был пройти через потери и приобретения. И не только потому, что он рассказал ему о своих страданиях, а и потому, что он пообещал ему стать другим человеком. С той поры у Эрика было ощущение того, что он украл у Венсана его личность и, даже хуже того, его душу. А разве вампир когда-нибудь возвращается в те места, где покоится его жертва?

* * *

То, каким образом он оказался в журнале «Стар Сити», стало одновременно результатом случая, стечения обстоятельств и необычайной удачи. Он начал захаживать в «Куин», «Локо», «VIP Рум», заводить дружеские, если не теплые, связи с любителями ночной жизни, отличая хороших от плохих: тех, кто мог пригодиться в будущей карьере журналиста-стилиста, и тех, кого он считал паразитами. Естественно, самые влиятельные становились его любовниками. Он без застенчивости вел себя продажно, он хотел добиться успеха в этом кругу, который, как ему думалось, находился в руках извращенцев и обманщиков. После своих злоключений в садомазохизме он понял, что лучше всего было делать вид, что таковым являешься, стараясь при этом не зарываться. Он уяснил, что цели своей добиваются одни только хищники, что для того, чтобы быть настоящим хищником, надо сохранять хладнокровие и быть наблюдательным.

Однажды ночью он проснулся в объятиях одного из директоров Дома Высокой моды, с которым накануне поделился своими замыслами. В своем мирке ему не стоило большого труда стать соблазнителем: природа наделила его красивой физиономией и очаровательным задком, которым он пользовался отныне только с расчетом. И все-таки для него было удивительно, что спустя три недели после этого ему позвонили из ДУП (Департамент управления персоналом) «Стар Сити» и пригласили на встречу по поводу возможного трудоустройства. На следующий день он уже был в кабинете начальника службы подбора кадров. Там он показал свое «шоу», стараясь не выпячивать излишне свои «голубые» наклонности, что, кстати, очень хорошо умел делать на вечеринках гомосексуалистов. Спустя месяц он имел встречу с главным редактором Сильвией Тетье и был принят в службу моды на должность начинающего стилиста.

Для того чтобы пройти испытательный срок, ему понадобилось всего несколько месяцев. А подъем по служебной лестнице занял менее двух лет. В настоящее время он был руководителем службы и уже представлял себя в шкуре Анны Винтур, молодой, но великой жрицы американского журнала «Вог». Он еще никоим образом не мог сравниваться с ней по влиянию, но уже имел определенный вес в этом мире, где так сказочно расцвел. Эрик регулярно удивлялся такому везению и открывал свою записную книжку, чтобы удостовериться, что все это ему не приснилось: там были контактные телефоны самых красивых девушек планеты. Они были записаны на бумаге и тщательно переписаны в его послужной список.

* * *

Стоя в длинных трусах перед зеркалом в ванной и держа в руках зубную щетку, он думал не о том, что оденет днем, а о том, что будет на нем в этот вечер на рауте у Серра в штаб-квартире «Премиума». Часы показывали четверть одиннадцатого, через полчаса он должен был присутствовать в редакции на получасовом совещании по подготовке специального выпуска «Аксессуары». Вздохнув, он закрыл дверь комнаты, где тщательно хранил свои бесчисленные предметы одежды. Эрик был раздражен: одеть совершенно было нечего! Как всегда накануне важного, по его мнению, события, он пойдет порыться в запасниках газеты, чтобы подобрать идеальное одеяние, а может быть, придется обратиться в какой-нибудь Дом Высокой моды, который ему доставит то, что нужно.

Фривольный образ жизни Эрика вполне это допускал: жизненную энергию он получал от тряпок, а движущая сила была в том, чтобы показаться на людях. Он не читал книг, не ходил в музеи, не смотрел репортажи, документальные фильмы, не раскрывал ни единой газеты, за исключением тех, что удовлетворяли его страсть к моде. И Эрик не видел в этом никакой проблемы: его бескультурье даже помогало ему. Он делал все, чтобы не знать о всемирном хаосе, старался не видеть нищету, избежать встречи с уродством. На двери своего кабинета он прикрепил рисунок трех обезьян: одна зажала ладонями уши, другая закрыла глаза, третья зажала рот (не вижу, не слышу, не говорю). В этом заключалась жизненная философия Эрика: трус, незнайка, довольный тем, что он такой. Те, кто плохо его знал — почти все, кто его окружал, — считали его человеком наивным и пустым. Ничто в поведении стилиста не позволяло подумать, что в этом гибком теле и атрофированном мозгу могло существовать хоть какое-то страдание. На самом же деле Эрик очень удачно притворялся. После выхода из клиники он создал для себя защищенный мирок, где время, казалось, остановилось. Мирок, походивший на мирок Мэри Поппинс, но более беспокойный. Ему не нужен был шарик, чтобы укрыться в нем при малейшей неудаче, он такой шарик уже сам себе соорудил.

Майка со швами наружу и потертые джинсы «слим» придали ему вид мальчишки, который пропускал уроки. Ему было двадцать восемь лет, а по виду не больше двадцати. Этот ребяческий вид ему был очень по душе. Он достал из шкафа для обуви черные туфли, надел короткую куртку от «Ред-скинс» в стиле «плохой мальчик». На голову нацепил высокий колпак из коричневой шерсти, потом начал спускаться по лестнице, не забыв при этом закрыть на все четыре замка бронированную дверь своей квартиры. Квартал Марэ не был теперь абсолютно безопасным для гомосексуалистов. По крайней мере, эта мысль пришла к нему в голову, хотя его опасения не были подтверждены никакими статистическими данными.

Он решил взять такси, чтобы не опоздать на совещание более чем на пятнадцать минут. Совещание это назначил он сам, но ему не хотелось, чтобы его команда могла в чем-то его упрекнуть. Сидя в машине, он несколько раз прошелся расческой по скрепленным лаком волосам, чтобы убедиться, что все в порядке, наклонив голову в сторону, чтобы увидеть свое отражение в правом зеркале заднего вида. Таксист не удержался от того, чтобы не посмотреть на этого «миньона», и получил от Эрика очаровывавшую улыбку. Он был уверен, что шофер не будет возить его кривой дорогой…

Войдя в помещения «Стар Сити», он предъявил охране свой пропуск и открыл дверь своей службы, напевая мелодию песни «Свобода» «чарующего» Джорджа Майкла. Вся команда в нетерпении постукивала пальцами, ожидая его появления.

— Ну, за работу! — произнес он, взяв стул.

— Да уж, время не терпит, — ответила его помощница Алексис. — Я до сих пор не получила продукцию «Диора», а сумка от «Гуччи» совсем не та, что мы заказали. Если Надя должна сегодня вечером отправляться в Гонконг, мы пропали!

— А сколько времени вы уже занимаетесь этими снимками? — обеспокоенно спросил Эрик. — Не станете же вы говорить мне, что об этом стало известно только сейчас?

— Нет, но с Марио связаться совершенно невозможно, — ответила секретарша.

— И от «Гуччи» мы еще не получили ту модель, которую хотели снять, она поступит в продажу только через три недели, — добавила Лоранс, специалист по аксессуарам.

— Гениально! И вы говорите мне об этом за пять часов до отлета Нади! Кстати, а где она сама? — спросил Эрик.

— У нее какие-то проблемы с ее котом, скоро будет, — слегка смутившись, ответила Алексис.

— Мне все это снится? Или у меня галлюцинации? Хорошо еще, что у нее есть еще и муж, свекровь и детишки!

В голосе Эрика послышались резкие нотки. Он глубоко вздохнул, положил ладони на большой стеклянный стол:

— Итак. Алексис, соедини меня с Марио от «Диора», а ты, Лоранс, скажи Максену от «Гуччи», что, если он не поторопится с указанной сумкой, мы заменим их сумку на модель от «Шанель». Мне думается, что он задвигает своим толстым задом и найдет ее для нас. И пусть первая из вас, кто увидит прибывшую Надю, направит ее ко мне, с котом или без него!

Совещание закончилось. Руководитель службы моды «Сити Стар» заперся в своем кабинете с намерением выйти оттуда только тогда, когда этот международный кризис особой важности будет урегулирован. Эрик иногда проявлял упрямство, но подчиненные его уважали и боялись в той достаточной мере, которая могла придать энергичности и необходимого рвения службе, которая иногда казалась ему слишком безразличной к делу.

Ждать пришлось до двух часов дня, пока не были урегулированы последние детали и не появилась, наконец, Надя, тащившая за собой огромный чемодан на колесиках. Увидев, что дверь начальника была закрыта, она смущенно усмехнулась и обернулась к Алексис. Она поняла, что до отъезда пообедать ей уже не удастся.

— Входите!

Эрик уже успел выйти из дурного настроения, а то, что ему удалось разрешить внезапно возникшие проблемы с фотосессией в Гонконге, внушило ему, как всегда, мысль о том, что он на этой работе просто незаменим. Подняв глаза, он увидел перед собой Надю с лицом, перекошенным выражением отчаяния.

— Я уезжаю на четыре дня и не знаю, куда девать Мерфи! — пожаловалась она прежде, чем Эрик успел высказать упрек или наложить на нее возможное взыскание.

— Я обожаю Мерфи, — ответил он нараспев. — Он очень ласковый и урчит, когда его гладишь. Но, пойми, если мы сорвем выпуск специального приложения из-за этого комочка шерсти, Сильвия меня съест! Поэтому мне придется съесть тебя. Это — как пирамида, понимаешь? И если ты находишься внизу, на уровне земли, значит, за все будешь отвечать именно ты.

— Но ведь все готово!

— Теперь да. Но когда я приехал, не хватало еще нескольких побрякушек от «Диора» и «Гуччи»: тебе это о чем-то говорит?

— Ну да, но я этим занимаюсь.

— Спасибо, Надя, но все уже сделано, — резко выдохнул Эрик.

Когда стилист закрыл дверь кабинета, она начала копировать своего начальника перед насмешливой редакцией, передавая его манеру говорить и виляя бедрами. Но вдруг наступила тяжелая тишина, прерванная голосом Эрика:

— Неплохое подражание! Тебе следовало бы играть в театре, Надя. Там, возможно, ты добилась бы большего успеха, чем в моде! Ладно, девочки, я пошел обедать. Через час быть всем наготове. А тебе, Надя, счастливого полета! Позвони мне, когда будешь на съемках…

Никто не произнес ни единого слова, пока не стало ясно, что начальник вышел за дверь холла.

— Вот сволочь! — буркнула Надя.

— И заметь, ты ведь у него ничего не украла! Почему ты постоянно его обзываешь? — спросила Лоранс.

— Я считаю его трусом, а он играет в героя. В «Гламур» я к такому не привыкла. Там не было звезд, там все вкалывали, и все.

— А здесь ты не вкалываешь?

— Еще как, вдвойне, а он к тому же представляется героем «Клетки для безумных девиц»!

Лоранс хмыкнула. Надя ей нравилась, но ее насмешливость начинала раздражать.

— Зря ты так говоришь, топ-модели его просто обожают. Это говорит о том, что нет никого лучше Эрика в женских журналах. Лучше не добивайся, чтобы он тебя уволил, если не хочешь закончить на сцене какого-нибудь кафе-театра с номером имитации голубых!

* * *

Эрик обычно обедал в модном ресторане неподалеку от площади Терний. Там царила нью-йоркская атмосфера, подавали коктейли из фруктов и овощей, солено-сладкие салаты, пироги с сыром, все это придавало ему ощущение того, что он снова находится по другую сторону Атлантики. Столик там был зарезервирован для него на год, он приходил туда два раза в неделю, что бы ни случилось. В остальные дни он перекусывал в суши-баре неподалеку: угри и семга там были несравненной свежести. Когда его встретила официантка, маленькая брюнетка с волосами, постриженными под мальчика, в огромном синем, завязанном на боках переднике, он почувствовал, как все его утренние неурядицы сразу улетучились. У нее была широкая улыбка, обнажающая два ряда ровных перламутровых зубов. Больше всего на свете он ценил природную красоту, безупречность линий и форм: не зря же он был стилистом моды. Кстати, он на самом деле ценил женщин, пусть даже и не все в них, но небольшие части их тела: их руки, их носы, их уши, а в данном конкретном случае — зубы. Не раз он уже замечал, что его взгляд смущает официантку. Но это было сильнее его: он не мог отвести взгляда от этой широкой улыбки.

Сев за столик, он заказал норвежскую тартинку и морковно-апельсиновый коктейль, даже не взглянув на меню. Столик стоял перед окном, и он мог наблюдать за прохожими, критиковал про себя их манеру одеваться, моментально отмечал для себя самых безвкусно одетых женщин. Эта обеденная пауза в одиночестве была потребностью, которую он приобрел еще в детстве. Он не мог думать в обществе людей. Когда его окружали люди, он словно оказывался в вихре. И только в одиночестве он успокаивался.

Когда принесли то, что было заказано, он отпил через соломинку сока и принялся медленно жевать тартинку. Он скорее больше жевал, чем проглатывал: слишком часто ему приходилось обедать с манекенщицами. Хотя он охотно садился за стол, вилка при еде не была прибором, которым он пользовался больше всего. У него была привычка вращать солонки и перечницы, крошить хлеб, катая из него шарики и складывая их потом горкой рядом с тарелкой. С тех пор как он стал обедать в этом ресторане, хозяин заведения, вероятно, убрал несколько килограммов таких шариков.

Закончив прием пищи, он расплатился и решил минут двадцать прогуляться. Поднялся до площади Звезды и спустился вниз по авеню Мак-Магона. Остановился у газетного киоска, чтобы купить последний номер журнала «Свадьба», листать который просто обожал: белое платье было для него самым любимым из всех женских одеяний.

Именно там он и заметил Алекса. Затылок своего бывшего любовника он узнал бы где угодно. Тот ждал своей очереди заплатить за номер «Фигаро», который был у него в руках. В костюме от «Хьюго Босс», с умеренно постриженными темными волосами, в черных кожаных ботинках от Боуэна с серебряной пряжкой, элегантный, как денди, он ничем не вызывал мысль о том, что был насквозь соткан из пороков, среди которых садомазохизм был не самым разнузданным. Эрику следовало бы положить на место свой журнал и поскорее уйти, но вместо этого он остался на месте и ждал, пока Алекс обернется. И вскоре пожалел об этом, потому что реакция его «бывшего» оказалась вовсе не такой, которую он ожидал. Тот действительно развернулся, посмотрел на него в упор, но хотя Эрик и прочел в его глазах некоторое удивление, оно было не таким, как на это надеялся Эрик. Алекс аккуратно отстранил его с пути, сказав «извините», чтобы пойти своей дорогой. Он его не узнал.

Эрик уловил запах его одеколона, все та же ванильная сладость, что и во времена их любви. Он остолбенел, но был быстро возвращен к реальности киоскером, спросившим, будет ли он платить за журнал теперь или подождет до завтра? Эрик бросил журнал на стопку и бросился бежать, расталкивая прохожих, поворачивая голову влево и вправо, чтобы попытаться увидеть того, кто только что от него скрылся. Добежав до авеню Ньель, он увидел, как тот перешел улицу и вошел в магазин «Фнак» на углу улицы Терний. Не дожидаясь, пока загорится красный свет, он бросился через улицу, лавируя между машинами и не слыша сердитых гудков. Эрик резко распахнул одну из дверей магазина и стал искать Алекса взглядом. Алекс был всего в десяти метрах от него, он явно присматривал что-то для своего цифрового фотоаппарата. Эрик, задыхаясь, приблизился к нему и окликнул:

— Алекс!

Человек повернул к нему голову, посмотрел и произнес:

— Меня зовут не Алекс, вы, вероятно, обознались…

Потом направился в другой отдел. Эрик в отчаянии окликнул его:

— Не надо притворяться, Алекс. Что с тобой? Я же не сошел с ума!

— Да нет же, ты сумасшедший, если я это подтвержу, ты отправишься к своим приятелям в психушку!

— Что?

Алекс говорил сквозь зубы. Эрик был обескуражен таким резким тоном. Он смотрел на бывшего любовника и ничего не понимал. Тот продолжил:

— Алекса больше нет. Не вздумай больше окликать меня на улице и не попадайся мне на пути, иначе я тебя раздавлю, жалкий гомик!

В это мгновение Алекс вовсе не походил на того мирного красивого парня, что стоял около газетного киоска. Одно веко его дрожало, зрачки расширились, лицо приблизилось к лицу Эрика, уловившего его дыхание и снова тот неистребимый запах одеколона. Этот человек только что нанес ему самое глубокое унижение, к которому он не был готов: одной только фразой он лишил его всей гордости, которую Эрик смог вновь обрести за время после выписки из клиники «Тилель». Он покачнулся, прислонился к стеллажу и смотрел, как тот, уходя, широко улыбнулся одной из продавщиц, с любопытством наблюдавшей за этой сценой.

Эриком владело лишь одно желание: скрыться. Отныне он ни за какие деньги не придет в этот магазин. Он вышел, пошатываясь, и стал ждать автобус, не имея сил дойти до редакции пешком. Ноги у него подкашивались, по щекам текли слезы. Он понимал, что, если немедленно не возьмет себя в руки, может потерять большую часть того, что ему удалось достичь за последние годы. Неужели Алекс сможет уничтожить его во второй раз?

Эрик не двинулся с места, когда автобус остановился перед остановкой, где он сидел. Он пропустил еще три автобуса, прежде чем смог освободиться из оболочки, в которую недавно заключил его Алекс. Подняв руку, он остановил такси и слабым голосом назвал адрес своего дома. Теперь он выйдет оттуда только после того, как очистится в одиночестве, посреди своей большой гардеробной комнаты. В этом шкафу он, по крайней мере, чувствовал себя в безопасности. Он приведет свои мысли в порядок среди тканей, переберет платья, хранившиеся в коробках из-под шляп, платья известных кутюрье, которые он украл у моделей после дефиле. Ведь так просто засунуть платье в рюкзак! Он проделывал это десятки раз, и это часто спасало ему жизнь. Так будет и сегодня вечером, он в этом был уверен. Именно поэтому с чувством большого облегчения он запер за собой дверь и бросился, словно загнанный зверь, в свой шкаф площадью в двенадцать квадратных метров.

* * *

Вот уже два часа телефон звонил с десятиминутными интервалами. Эрик сидел, уткнувшись лицом в рубашку из золотистого шелка от «Гуччи» из коллекции «осень — зима» прошлого года. Она была мягкой и безупречно сшитой. У ног его валялись несколько платьев, они напоминали фантики конфет, которые бросили на пол после того, как он их ощупал, обнюхал и погладил. Сидя под вешалками с шикарной одеждой в своем роскошном шкафу, Эрик стал понемногу выходить из оцепенения и, наконец, услышал жужжание своего мобильного телефона. Растерянно, словно он провел взаперти в погребе несколько суток, он ответил:

— Да…

— Эрик? Да где же ты? Мы тебя уже несколько часов разыскиваем!

Алексис была близка к истерике и с явным трудом скрывала свое беспокойство. Этот наполненный тревогой голос внезапно привел Эрика в чувство, и он ответил: «Сейчас приеду!» Выключив телефон, он сполоснул лицо холодной водой. Лицо его не было бледным, глаза не покраснели, хотя он был очень близок к нервному срыву. Он заставил себя улыбнуться, провел ладонью по торчащим ежиком волосам и надел рубашку. Сидя в такси, он закрыл глаза, когда машина проезжала мимо магазина «Фнак», а затем стал смотреть вперед до самой редакции.

Находясь все еще в шоке от случившегося недавно, но испытывая облегчение от того, что удалось избежать самого худшего, он увидел Алексис, висевшую на телефоне в глубине зала, и Лоранс, устремившуюся к нему с расстроенным лицом.

— Мы так беспокоились! Все в порядке?

— Да, да, но что случилось, почему вы так упорно меня искали? Неужели умер кот Нади?

— Надя уже в самолете, дело не в ней. Но у нас возникла проблема с Шалек: они не хотят, чтобы мы использовали их изделия на этой фотосессии, кажется, что манекенщица, которая должна позировать с их аксессуарами, носит меха, и она попала в черный список РЕТА, ну, ты знаешь, американской ассоциации защиты животных!

— Да, благодарю, я знаю, что такое РЕТА! И что с того? Это нечто новенькое: теперь они с лупой просматривают биографии девушек?

— Не знаю, но ты должен немедленно позвонить Ришару, мы на грани дипломатического скандала!

Эрик заглянул в кабинет Алексис, и, не обращая внимания на то, что та говорила по телефону, после того, как она положила трубку, велел ей немедленно связать его с Шалек, чтобы поскорее урегулировать возникшую проблему.

Ожидая, пока его свяжут с Ришаром, он включил телевизор и выбрал музыкальный канал. Ему, как никогда раньше, хотелось поскорее стереть из памяти последние часы и приготовиться к предстоящей светской вечеринке. Он обожал, когда Серра приглашал его на свои ежемесячные приемы, и не могло быть и речи о том, чтобы он отказался от этого удовольствия из-за какого-то извращенца!

— Ришар на второй линии! — крикнула Алексис из своего кабинета.

— Эй, Риш! — произнес Эрик в трубку. — Кажется, возникла некая проблема с фотосессией в Гонконге?

— Привет, Эрик! Эта проблема отпадет сама собой сразу же, как только ты решишь, что никогда больше не будешь брать эту девицу для твоего специального выпуска «Аксессуаров». Ее недавно осудили в РЕТА, а это нехорошо для нашего имиджа.

— Постой, Риш, все это напоминает мне войну… Осудили, что это значит? За то, что она носит воротники из кролика?

— Это не кролик, а норка, и это не все: она является на вечеринки в меховых манто. И заявляет, что никто не может указывать ей, как она должна одеваться!

— Ладно, Риш, послушай: все уже сидят в самолете, нет никакой возможности отказаться именно сейчас от услуг этой девицы, слишком поздно. Я отправлю сообщение, чтобы она не снималась в твоих изделиях, это тебя устроит?

— Не совсем, но полагаю, что придется довольствоваться и этим, если хочу попасть в твой специальный выпуск, разве не так?

— Больше ничем помочь не могу: ты ведь предупреждаешь меня об этом, когда все уже запущено, Ришар!

— О'кей, я сделаю все, чтобы эту пилюлю здесь проглотили!

— О, Риш, только не надо кричать об этом с крыши, мне будет неприятно, если придется решать такую же проблему со всеми здешними кутюрье!

— Договорились, но взамен этого…

— Что еще?

— Ужин при свечах. Ты уже несколько месяцев мне обещаешь…

— Мое время расписано, беби, до конца этого месяца. Да и не нравится мне смешивать удовольствие с работой, Риш. Ну, до встречи, у меня много работы!

Эрик положил трубку и улыбнулся. Есть все-таки мужчины, реагирующие на его чары, пусть даже Ришар его вовсе не возбуждает. Он встал, вышел из кабинета, не говоря ни слова, прошел через редакцию моды. Сел в лифт, чтобы добраться до кабинета главного редактора, с которой ему надо было обсудить вопрос освещения новых поступлений. Дверь ее кабинета была широко открыта. Он заглянул внутрь и увидел, что она просматривала оттиски. Через лупу она изучала какие-то фотографии. Вдруг Сильвия возмутилась:

— Вот мерзавка! Этого быть не может!

— Тук-тук, — неуверенно произнес Эрик.

— Ты не поверишь: наша ночная редакторша снова в своем репертуаре! — вместо ответа произнесла она.

— Кто? Эрика?

— А кто же еще? Это сильнее ее, она не может пойти на танцы без того, чтобы не пошарить у кого-нибудь в ширинке!

— Но если только эта ширинка на брюках какой-нибудь знаменитости!

— Это именно тот самый случай: взгляни на эти фотографии…

— Черт побери, да это же Кристоф Миллер! Мы совсем недавно поместили его на обложке вместе с его новой невестой…

— Знаю, именно поэтому и назвала ее мерзавкой! В то время как мы помещаем Миллера на первой странице и он утверждает, что снова нашел любовь с Рашель, он дает возможность снять себя в переулке во время занятий любовью с одной из наших же журналисток, ну куда это годится? Мне придется торговаться с Форкари. А это — плохая новость: папарацци предпочитают, чтобы их кастрировали, а не отказывались публиковать их снимки: Они стараются не только заработать, но и устроить скандал!

— А ты уже поговорила с Эрикой?

— Да, и кажется, что после этого у нее несварение. Полагаю, что она теперь куда-то спряталась!

— Могу поспорить, что эти проблемы с желудком пройдут до сегодняшнего вечера. Она, как и я, приглашена Филиппом Серра на ежемесячный коктейль «Премиума».

— Опять? У вас что, пусто в холодильниках и поэтому вы постоянно туда ходите?

— Мы не должны упускать свой шанс только потому, что ты не желаешь там быть. И потом, там мы узнаем о многих вещах…

— Тогда постарайся присмотреть за своей коллегой, пусть она хотя бы раз попытается держать язык за зубами!

— Но ведь она не заставляла Миллера трахать ее…

— Ей нравится соблазнять звезд, ты прекрасно это знаешь. Мне на это наплевать, если только это не выставляет журнал на смех! Ладно, мне надо идти. У меня назначен ужин с рекламодателями. Кстати, ты решил проблему с Шалек? Кажется, что мы взяли манекенщицу, которая любит показываться на людях в мехах…

— Нет, поверить не могу! Они и тебя достали с этой историей?

— Это — один из серьезных рекламодателей, представь себе. Но мне думается, что ты все уже уладил…

— Более или менее, я предложил им не снимать эту девицу с их продукцией.

— Постарайся в следующий раз лучше осведомляться о манекенщицах: мне не нравится, когда меня ставят перед свершившимся фактом!

— Да тебе и не надо было об этом знать!

— Тогда — чао!

— Насколько я понял, планы мы обсудим завтра?

— Ты все правильно понял.

Эрик решил, что день выдался достаточно трудный и что пора было вернуться домой, чтобы переодеться для вечеринки. Зайдя в кабинет за пиджаком, он выключил телевизор и ушел, ничего не сказав своим подчиненным. Такси уже ждало, и он почувствовал прилив радости от предвкушения того, что вскоре окажется среди самых избранных. В сравнении с этим извращенцем Алексом он был звездой, поскольку его пригласили в то место, где бывают только звезды.

По дороге он стал размышлять, что оденет, чтобы отправиться в «Премиум». И решил, что простой темный костюм будет очень кстати. Он даже не заметил, что машина уже стояла перед подъездом его дома. Водитель кашлянул, чтобы вывести его из задумчивости. Он расплатился, взбежал по лестнице, захлопнул за собой дверь. В квартире стояла тишина. Эрик поставил CD с песнями Джеймса Брауна, добавил громкость. Затем принял горячий душ и полчаса полежал на диване. Но сердце его билось учащенно, он был слишком возбужден, чтобы отдыхать. И тогда он решил одеться и позвонить некоторым из своих подруг, выбрав наугад номера телефонов в своей записной книжке. Машина с телеканала должна была заехать за ним без четверти восемь. Он был уже полностью готов. Вечеринка обещала быть прекрасной: так должно было быть, так он хотел. Он был полон желания доказать, что его нельзя было раздавить, как клопа.

Марта Петерсон,

агент звезд

Стоя перед старинным зеркалом, висевшим у входа в великолепный особняк на авеню Моцарта, она внимательно посмотрела на свое напудренное лицо и кончиком указательного пальца провела по едва заметной линии, огибавшей левый край ее верхней губы и следовавшей до кончика ее тонкого носа. Сжав губы, она в злости закрыла глаза. Марте только недавно исполнилось пятьдесят, и сама мысль о том, что она вступила в новое десятилетие жизни, так пугала ее, что она от этого приходила в отчаяние. Если бы она могла свернуть шею тому, кто на небе безжалостно заставляет время уходить, она сделала бы это не задумываясь. Господа или кого другого, но Марта могла убить только за то, чтобы выиграть несколько дополнительных лет. Кстати, она уже заключила сделку с дьяволом в белом халате, доверив сделать пластическую операцию одному из самых известных парижских хирургов. Этот человек, вне всякого сомнения, знал ее лучше, чем кто-либо: он изучил каждый сантиметр ее кожи. Почти все тело и все лицо мадам Петерсон было творением его скальпеля. Для этой дорогой Марты д-р Бертель был больше, чем муж, психоаналитик или сын. Не будь его, она была бы уже в шести футах под землей: ее нашли бы повесившейся на веревке в день ее сорокалетия.

Действительно, вот уже десять лет, как она чувствовала, что загнивает изнутри. Изменив ее увядающий внешний облик, он принес ей глубочайшее облегчение. Ее мозг зациклился на цифре 4, и д-ру Бретелю приходилось делать так, чтобы она вечно походила на красивую женщину на той фотографии, что всегда была у нее в сумочке. На том снимке она стояла, улыбаясь, на одном из мостов Венеции, придерживая одной рукой каштановые волосы, чтобы они под порывами ветра не хлестали по лицу. Короткий сахарский костюмчик кремового цвета и черные кожаные сандалии придавали ей вид девочки, и она от этого сходила с ума. На снимке Марте было всего тридцать семь лет, и она излучала жизнерадостность тех, кому нечего было бояться в жизни.

Она могла бы наслаждаться жизнью до самого последнего своего дыхания, если бы эта чертова жизнь не искалечила ее до такой степени, что она стала похожа на бездушную куклу в поисках невозможного омоложения. Всякий раз, ложась на операционный стол, Марта старалась забыть о том, что тринадцать лет до этого ранило ее гораздо глубже, чем удар кинжала в сердце. Но иллюзорно было полагать, что можно забыть прошлое и остаться безнаказанным. Оно все равно настигнет нас, и эти крошечные бороздки на коже призывают нас к порядку, потрясают до такой степени, что открывают глаза на ужасную реальность.

В то утро, одетая в элегантную длинную ночную рубашку, шелк которой был сливового цвета и обтягивал ее почти совершенное тело, Марта понимала, что годы пролетают, не спрашивая ее согласия, и что попытки остановить их совершенно тщетны. Она обнаружила эту пока еще едва заметную морщинку над накачанной силиконом верхней губой, когда рассматривала в зеркале свое отражение, что делала по двадцать раз в день. И почувствовала, как легко защипало в ее еще опухших от сна глазах, словно бы тонкие иглы вонзились в ее зрачки. Марта могла бы дать возможность пролиться слезам, которые задрожали на кончиках ее ресниц, но она была из тех закаленных женщин, для которых соблюдение внешних приличий являлось абсолютным правилом. Еще не было и семи часов, поэтому она решила взять себя в руки и не позволять себе впадать в глубокую тоску, сопровождавшую ее с того ужина при свечах, когда все полетело вверх тормашками.

Она осмотрелась вокруг и увидела свой уютный салон с купленной у антиквара мебелью, свои дорогие безделушки, свои персидские ковры, свои королевские обои. Взгляд ее задержался на корзинке, где не было никакого младенца, увы, а лежал белый чихуахуа. Затем взгляд ее снова переместился на ее отражение в зеркале, и она с горечью констатировала, что стала старой шкурой, вращающейся, как клок шерсти, в посредственном мирке. Из этого мирка она выдергивала молодых петушков, готовых ради возможности встречи с каким-нибудь продюсером или получения работы в шоу-бизнесе на все, в том числе и переспать с ней, пожирающей юных любовников, как старая коза щиплет молодую траву.

Марта Петерсон была самым влиятельным пресс-атташе всего Парижа. Ее клиентура составляла внушительный каталог, включавший самых известных людей Седьмого искусства, эстрады и телевидения. Там даже были несколько спортсменов. Она также планировала с некоторых пор внести туда и политических деятелей для того, чтобы окончательно утвердить свою репутацию соблазнительницы.

Она знала, что о ней говорили: сначала лебезит, а потом тащит в постель. Но преимуществом накопления опыта — возможно, единственным — было то, что человек постепенно начинает отходить от того, что лет двадцать тому назад казалось ему первостепенным. Сегодня злословие и жестокость других ее уже не трогали. И потом, для того, чтобы всю жизнь оставаться агентом звезд, надо быть мазохистом, во всяком случае очень упорным человеком. Марта любила напоминать своим стажерам о том, что пресс-атташе является, ни больше ни меньше, помощницей на правах полушлюхи, полурабыни, что эффективность работы измеряется способностью вовремя уйти в тень. Однако невозможно было утверждать, что Марта была очень скромна, чаще всего она вела себя еще большей звездой, чем те звезды, интересы которых она представляла. Но все это было только игрой, в которой она была веселой зрительницей.

Нет, Марта Петерсон, рожденная матерью-француженкой и отцом-англосаксом, имела нехорошую наклонность к эгоцентризму и к капризам, порождавшим неуважение ее в обществе. Несомненно, ее ненавидели сильнее, чем уважали, но она была необходима, а ее присутствие на самых шикарных приемах не подлежало обсуждению. Потому что звезды ее обожали. Конечно, в ее стаде было несколько паршивых овец, таких как эти юные певцы на радио, эти сменившие профессию бывшие топ-модели или эти юные телеведущие, ставшие за несколько недель любимицами публики и позволявшие себе отдавать приказания женщине, которая по возрасту годилась им в матери. Но опять-таки, видя их неуважительное к себе отношение, она только пожимала плечами, хотя и не брезговала время от времени ставить их на место. Но Марта была не из тех, кто любит поскандалить, когда речь идет о выплатах гонораров по контракту.

Она основала свою контору по связям со средствами массовой коммуникации, когда ее шеф вместе с семьей погиб в авиакатастрофе, отправляясь отдыхать на Гавайи. Таким образом, он оставил ей в наследство заботу о самых известных звездах страны. Хорошенько подумав о том, что она могла с этим сделать, Марта решила продолжить работать в данном направлении и была очень счастлива тем, что большинство артистов согласились с ней сотрудничать. И вот уже десять лет она прекрасно со всем этим справлялась. На нее работали десять человек, количество заключенных контрактов так возросло, что она уже не могла запомнить имена всех тех молодых людей, которые проходили через телевизионные реалити-шоу и обращались к ней за помощью в течение года, максимум двух после этого. Но не потому, что потом они становились на крыло, а потому что их забывали так же быстро, как к ним пришла слава, и потому что у них не хватало больше средств на оплату услуг этой великой женщины из службы коммуникаций.

А в том, что касалось денег, Марта не знала жалости. Обедневший артист навсегда лишался права быть в ее конюшне. Процент, который брала себе эта шикарная пресс-атташе, следует признать, был очень высоким, но и ее советы по части имиджа дорогого стоили. Благодаря своим заработкам она смогла прикупить этот особняк в самом центре 16-го округа Парижа, а также виллу на Корсике, где у половины артистов были летние резиденции для проведения отпусков.

Вся эта роскошь успокаивала ее намного лучше, чем сеанс у психоаналитика. Шопинг стал чудодейственным лекарством от хандры. Эту отдушину использовали многие люди ее профессии. Не имело значения то, что она всякий раз посещала одни и те же бутики — Жерар Дарель, Девернуа, Поль Ка и Живанши, — всякий раз, выходя оттуда с покупкой, Марта счастливо улыбалась. Ее шофер прекрасно ее знал и среди двуногих существ мужского пола был, безусловно, самым информированным относительно развития моды и новых коллекций этих четырех любимых кутюрье мадам. Он также знал, что и речи быть не могло о том, чтобы складывать ее многочисленные покупки в багажник, а следовало уложить их вокруг Марты, которая таким образом защищала себя от холодности внешнего мира: она строила вокруг себя стену из пакетов, коробок и блестящих свертков, чтобы скрыться от нищеты своей жизни.

* * *

Ее завтрак всегда включал розовый грейпфрут, свежий фруктовый йогурт 0 %-ной жирности и чай без сахара с кардамоном. Она напрасно старалась скрывать свой возраст: Марта знала, что ее ждала менопауза, и представляла все связанные с этим неудобства. Помимо того что это служило сигналом к окончанию некоторой активной жизни, внезапно обнажая бесполезность бесплодного тела, это вызывало и гормональный сдвиг, который напоминал цунами, налетевшее на тихий пляж. Это явление заставляет тело раздуться, делает его уязвимым к набору лишних килограммов, изменяет его вес, что грозит привести, если не поберечься, на собрания следящих за фигурой людей и на занятия на тренажерах для патетических пенсионеров. Марта Петерсон была склонна считать, что это — враг, с которым нужно воевать со всей жестокостью. И поэтому она не позволяла себе ни на одну калорию отступать от нормы, заложенной в ее меню для поддержания формы. Она никогда не сидела на диете, но оценивала все, что ела, и ни грамма сахара или жиров не могло оказаться у нее во рту без тщательного предварительного анализа. Марта была болезненно строга к себе, соблюдала драконовские правила гигиены, ни на шаг не отступала от нескольких простых правил: не перекусывать наспех, никогда не добавлять никаких продуктов к тем, что были предусмотрены, никогда не доедать все, что на тарелке, а уж тем более не заказывать вторую порцию, полностью отказаться от сахара и колбасных изделий. Одному только богу известно о том, что она иногда просто мечтала зайти в булочную и купить эклер с кремом или шоколадом, но она всегда заставляла себя пройти мимо и даже не смотреть на витрину. Ее бока не должны распухать перед видом врага, говорила она себе!

Еще не было восьми утра, как она уже включила свой компьютер и мобильный телефон. Одновременно с этим поставила на проигрыватель компактный диск классической музыки и стала наслаждаться этим чарующим мгновением, когда разум в некотором роде расплывается по диапазону доносящихся с диска гармоний. Каждое утро она исполняла этот музыкальный ритуал, позволявший ей наилучшим образом приготовиться к предстоявшим суткам. Этим она походила на тех курильщиков, которые не могут начать день без того, чтобы сразу при пробуждении не выкурить сигарету, или на тех служителей секса, что сразу же бегут в душ, чтобы освободиться от ночного перенапряжения. Марта была обитательницей 16-го округа, любившей великую музыку, и ее соседи узнали, к большому своему сожалению, что ничто не могло заставить ее уменьшить громкость, если сердце ее пело.

Ей понадобились целых два часа, чтобы ответить на электронные письма и на телефонные звонки. Именно это было самым любимым ее занятием по работе: трудиться по утрам дома в шелковом дезабилье. Теперь она уже больше не спешила, как раньше, чтобы вовремя прибыть в контору. Теперь она стала директором агентства и организовывала свои дни по собственному усмотрению. Если только ей не приходилось засиживаться в кабинете, поглядывая на настенные часы. Свобода была дорога ей с тех пор, как она потеряла всякую надежду стать счастливой: она скрашивала тягостное чувство, что все, чем она живет, — суета.

Из двух сотен электронных писем добрая половина заключала просьбы журналистов, ассоциаций или продюсеров организовать встречу с тем или иным артистом. Вторая половина состояла из различных новостных выпусков, на которые она подписалась, из рекламы или из спамов. Там также были послания личного характера, на которые она отвечала в первую очередь. Почти все телефонные сообщения касались работы, она редко на них отвечала. Она предпочитала электронную почту: короткое послание занимало меньше времени, чем разговор по телефону, и Марта могла общаться по сути вопросов. Это не значило, что она не доверяла своей команде, но наемным работникам терять было намного меньше, чем хозяйке, чувство ответственности у них развито намного слабее. Марта не держала их в ежовых рукавицах, пусть даже и считала, что хорошо выполненная работа была минимумом для тех, кто получал за это зарплату, тем более зарплату довольно приличную.

Ответив на все послания, она выключила свои электронные устройства и собралась уже пойти в ванную комнату: это был еще один очень важный для нее ритуал. Там стояли два умывальника и висело зеркало во всю ширину стены. Первый умывальник был предназначен для мытья рук и чистки и споласкивания зубов, для нанесения и снятия косметики и других гигиенических процедур. Второй в основном служил для мытья кистей для макияжа, щеток и расчесок после того, как она делала себя красивой. Поэтому по вечерам она стояла в основном перед тем умывальником, что был напротив двери, нанося на лицо увлажняющие маски, кремы против морщин или омолаживающие гели. А по утрам, готовя свое лицо к утомительному трудовому дню, она становилась у умывальника, стоявшего у окна. Между покрытыми белой эмалью умывальниками находилась облицованная кафелем полка, заставленная отобранными по группам косметическими средствами. Это разумное расположение их придумала сама Марта. И уборщица опасалась сдвинуть их хотя бы на миллиметр. Старея, Марта стала маниакально одержимой порядком. В ее жилище все стояло на своих местах, ни одна пылинка не имела право на существование, она дошла до того, что перестала принимать у себя гостей из опасения, что они сломают какую-нибудь безделушку или испортят ковер. Все эти предметы, по мнению пресс-атташе, имели свою душу, и она дорожила ими больше, чем подругами.

Она не находила, что такое ее поведение отдавало патетикой. Совершенство, красота, чистота успокаивали ее. Ее ванная комната сверкала никелем. В угловой ванне никогда не было ни единого волоска, на безупречно чистых полотенцах и быть не могло следа туши для ресниц: это попросту было немыслимо! Шикарный мрамор на стенах был творением одного известного итальянского дизайнера, а фреску на полу изготовила одна канадская художница. На нескольких этажерках из тонкого стекла она разложила целую коллекцию средств для мытья тела: различные сорта мыла, вспенивающиеся ароматизирующие гели, мягкие губки и даже красящие лосьоны для придания воде в ванне того цвета, который подходил под ее настроение.

В то утро она решила выбрать цвет веселья, оттенок радости, который смог бы вывести ее из меланхолии и успокоить ее. Пальцами с накрашенными ногтями она осторожно взяла флакон красивой жидкости песочного цвета и вылила несколько капель ее в горячую воду, которая набиралась в ванну. Марта была Клеопатрой XXI века, и в ароматную пену она окунулась с нескрываемым сладострастием. И тогда все умолкло как вокруг, как и внутри ее. Горячая вода в сочетании с ароматными парами производила столь расслабляющее действие, что она могла бы утонуть в ней, не делая попыток спастись. Ничто не могло отвлечь ее от купания, ни телефон, ни звонок в дверь. Марта на целый час просто выключалась: ее ни для кого не было дома.

Выход из ванны был еще одной деликатной операцией. Для того чтобы Марта была готова начать одеваться, требовался еще час. Он начинался с удаления волос при помощи щипчиков для эпиляции с ног и из-под мышек, а также тех, что вылезали из-под купальника, где была сделана «бразильская» эпиляция. Затем наступала очередь дезодоранта для чувствительной кожи, наносимого на подмышки и на ступни, антистатического лосьона для бедер, еще одного антицеллюлитного лосьона для всего тела и эликсира красоты для грудей. Она вполне могла бы обойтись без всего этого, поскольку все ее тело было перекроено и улучшено пластическим хирургом. Затем наступала очередь лица: тонизирующий крем, крем для контура глаз и губ, еще крем для увлажнения, не дающий блеска. Затем она наложила легкий гель, который должен был держать ее макияж в течение всего дня, а потом убрала веснушки под блестки и нанесла крем от морщин под глаза. Теперь она могла наложить основной грим, нанести обе свои пудры, одну матовую, а другую слегка красноватую, и румяна. Затем подкрасила веки, ресницы и брови и закончила бордовой губной помадой, не забыв сделать блестящую точку посреди нижней губы, чтобы сделать рот круглым.

Теперь Марта могла глядеться в зеркало не мигая и отправляться выбирать одежду в шкафу, где каждая вещь висела по-особенному в зависимости от своего предназначения. Следует признать, что она очень любила костюмы. И это, как никогда, делало ее пожилой горожанкой. Она это понимала, но обожала свои костюмы: юбки до колен — пиджаки с плечиками. Случалось — особенно по выходным, — что она надевала черные джинсы или твидовые брюки с шерстяной кофточкой или с легким свитером, но ей нравилось показывать всем свои стройные ноги, ставшие таковыми в результате липосакции.

Пробежав взглядом по своим костюмам, она выбрала тот, что был бежевого цвета с красной отделкой, добавила к нему шелковый платок тех же тонов и туфли с ремешком на шпильках разумной высоты — ее рост был метр семьдесят. Под конец она поменяла сумочку, а затем посмотрела на часы: она на полчаса отставала от намеченной на день программы. Было уже четверть первого, а через пятнадцать минут она должна была встретиться со своим нынешним молодым плейбоем в ресторане «Парк Хаят» неподалеку от Оперы. Посмотрев в последний раз на свою одежду в стоявшем у входной двери высоком зеркале, она подумала, не стоило ли умышленно опоздать для того, чтобы помучить Марио. Но она не любила заставлять людей ждать ее, эта вежливость перешла к ней от имевших богатый жизненный опыт родителей. Тем хуже: в контору она придет после обеда, а не до, как планировалось, надо уметь импровизировать, хотя ей это не очень нравилось. Секретарше она даст указания по телефону из машины.

Только для того, чтобы иметь удовольствие работать в любой ситуации, она держала шофера. Работа была целью ее жизни. Были ли другие? Некогда у Марты было несколько центров интереса, но теперь все это казалось ей таким далеким, что у нее возникало ощущение того, что в жизни ее всегда была одна только работа.

Водитель по имени Дамьян открыл перед ней дверцу темно-синего БМВ и своим видом показал, что ждет ее распоряжений.

— Дамьян, в «Парк Хаят», пожалуйста!

Машина в полной тишине покатила по Парижу, а Марта достала пудреницу, чтобы подкраситься.

Марио, вне всякого сомнения, должен был уже быть на месте и ломать себе голову над вопросом, не забыла ли она про него, не потерял ли он курочку, несущую золотые яйца. Действительно, он явно волновался, сидя в одиночестве за столиком в ресторане. Марта понаблюдала за ним минуты две, пока официант не приблизился к ней, чтобы проводить ее к столику. Увидев ее, Марио прямо расплылся в улыбке от облегчения. На нем были черные брюки из шерсти и шелка, рубашка в полоску осенних тонов, очень гармонировавшая с его цветом лица и коротко постриженными темными волосами. Она подумала, что он, решительно, очень красив и имеет латинский шарм, о которого перехватывало дыхание. Ее ассистентка Лори сказала про него, что он «смертен». Хотя это выражение было в моде, применила она его неудачно. Потому что для Марты ни один мужчина не смог бы стать «смертным». Она уже умерла, когда ей только что исполнилось сорок лет, после ужина при свечах на веранде одного римского ресторана тем душным августовским вечером, как раз накануне гибели принцессы Дианы, врезавшейся в столб. С той поры она ежегодно 31 августа ставит свечку за упокой души леди Ди: нечасто случается так, что ты умираешь в один день с принцессой.

— Извини, опоздала! — сказала она Марио, целуя его безупречно накрашенными губами.

— Ничего страшного, спешить нам некуда, — успокоил ее умиротворенный Марио.

— Ты уже сделал заказ? — спросила она, избегая его взгляда.

— Нет, я ждал тебя. Но, знаешь… Мне этой ночью очень тебя не хватало, — прошептал он, понизив голос.

Марта улыбнулась и взяла его ладонь, решив дать ему возможность поверить, что на нее действовали его приемы. Она не была достаточно циничной, чтобы плохо относиться к своим молодым любовникам.

— Спасибо, Марио. Ты очарователен, — ответила она.

— Я только об этом и думаю, любовь моя, надеюсь, что сегодня ночью ты не выставишь меня за дверь…

— Боюсь, что да. Я не могу отказаться от участия в столь важном приеме, — заявила она, не сводя с него глаз.

— Каком именно? Ты от меня что-то скрываешь?

— Нет, я приглашена Филиппом Серра, шефом «Премиума», на коктейль с танцами. Такие вещи пропускать никак нельзя.

— Тогда возьми меня с собой. Или ты стесняешься показаться с Марио?

— Помимо того что ты для меня несколько молод, тебе там будет ужасно скучно!

Это было явной ложью, поскольку этот молодой человек, как и все его предшественники, встречался с ней именно для того, чтобы получить возможность участвовать в таких приемах, где собирались все самые известные на данный момент люди. Но Марте вовсе не хотелось, чтобы Марио от нее улетел. Пока было рано. Она знала, что если слишком быстро представит его своим партнерам, он тут же помашет ей ручкой. Именно поэтому она решила остаться глухой к мольбам любовника. И поэтому снова солгала:

— И потом, я не уверена, что туда можно приходить в сопровождении кого-то. Но зато у меня есть для тебя сюрприз: в следующем месяце один очень крупный кинопродюсер организует ужин у себя дома, и я уже сказала ему, что приду со своим другом. Там будет более интимно, переговорить с кем нужно легче будет, чем во время таких коктейлей, где люди встречаются и не видят друг друга.

— Как скажешь… Но я буду ждать этого с нетерпением!

— Ладно, выбирай! Я не могу слишком поздно приходить в контору. Полагаю, ты будешь икру?

— Я ее обожаю, ты же знаешь. Может быть, возьму еще омара. Хочу отпраздновать нашу встречу, ужасно не люблю проводить ночь без тебя!

У Марио не было проблемы с деньгами, поскольку они доставались ему из кошелька Марты, снисходительно относившейся к его транжирству. Для себя она заказала побеги салата-латука и половину дыни. Но вовсе не потому, что хотела сэкономить — деньги ей девать было некуда, — а потому что Марио отбивал ей аппетит. Этот красивый парень постоянно внушал ей страстное желание уйти из ресторана и оправиться в номера. Но она никогда не переходила к действию: все то же святое уважение к семейному образу жизни запрещало ей совершать безумства! Нет, ее занятия любовью отличались великим классицизмом: любовники приходили к ней домой только вечером, а уходили на рассвете после достойного Пантагрюэля завтрака. Общей чертой всех этих плейбоев было обжорство. Она не могла этого объяснить, но отказывалась верить в то, что они наедаются вволю только тогда, когда их кормит она.

— Хочешь кофе? — спросила Марта в конце обеда.

— Да, дорогая, эспрессо…

— Крепкого и сладкого, знаю. Позови официанта и попроси счет. А потом я пойду.

Марио сделал так, как она сказала. Он научился безукоснительно исполнять приказы Марты. Теперь он знал твердо установленные правила: дама никогда не подзывает официанта, не пьет спиртного, если не пьет кавалер, никогда не расплачивается по счету. В том, что касается последнего правила, у нее, увы, не было выбора! Хорошо еще, что ее отец и ее мать покинули уже этот мир, они бы сильно возмутились, узнав о том, что их единственная дочь содержит молодых самцов! По их мнению, деньгами должен обеспечивать мужчина и каждый должен знать свое место. По воскресеньям именно папа всегда резал жаркое, а мама ему помогала. Семья их была довольно зажиточной, отец Марты был финансовым аудитором, а мать держала парфюмерную лавку на первом этаже. Она, таким образом, могла присматривать за дочерью и говорить с самыми элегантными своими клиентками из городка Энгиен-Ле-Бэн, где прошло детство Марты. Энгиен называли «маленьким Парижем». На самом деле не было никакого сходства между столицей и этим маленьким симпатичным пригородом, но этого было вполне достаточно для того, чтобы пресс-атташе не стеснялась своего происхождения.

Посему Марта настаивала на том, чтобы люди уважали ее причуды старой девы, а Марио нечего было желать, поскольку он мог питаться во дворцах, одеваться во что хотел, встречаться со светскими людьми и быстро завоевывать себе место под солнцем.

Он заказал кофе и незаметно взглянул на часы. Этот пусть и едва заметный жест все же не ускользнул от внимания Марты, решившей, что он торопится пойти в магазин или выпить с одним из себе подобных. В конце концов она убедила себя в том, что у него была встреча с приятелями, которым он хотел рассказать об этом обеде, в ходе которого он отведал и икры, и омара, хотя удовольствие от этого было, увы, испорчено присутствием Мумии. Она услышала это прозвище во время обеда, организованного в честь исключительных женщин. Какая-то соплячка в самый разгар обеда заметила, как много было среди присутствующих мумий: женщин определенного возраста, сделавших такие подтяжки всего тела, что они стали похожими на забальзамированную Нефертити. С тех пор Марта была уверена в том, что ее плейбой именно так ее и называл.

Они расстались перед входом во дворец. Она села в машину, он решил взять такси, для оплаты которого она успела сунуть ему деньги, на что он ответил скорее опытным, нежели страстным поцелуем. В конечном итоге, подумала Марта по пути в свою контору, Марио, возможно, станет великолепным актером.

* * *

Прежде чем положить документы в свой кабинет, пресс-атташе заглянула в кабинет своей секретарши. Та сидела, прижав трубку телефона к уху плечом, перед ней стоял пузырек с лаком. Пальцы были растопырены веером над клавиатурой компьютера, чтобы красный лак смог лучше высохнуть. Марта кашлянула и не удержалась от колкости:

— Лори, я понимаю, что вы загружены работой, но не могли бы вы зайти в мой кабинет, чтобы подвести некоторые итоги? И закройте же это пузырек: запах просто невыносим!

Выходя, добавила:

— И, ради бога, откройте окно!

Лори резко положила трубку. Приход хозяйки застал ее врасплох, и ей было стыдно, что та застала ее за занятием маникюром. Взяв свой блокнот, она одернула короткую юбочку, выплюнула жевательную резинку и только потом направилась в просторное помещение со стеклянным стенами, бывшее кабинетом мадам Петерсон.

— Итак, Лори, — начала Марта, не поднимая глаз от служебных записок, положенных на стол переговоров командой ее помощников. — Какие катастрофы случились сегодня?

— Вам надо срочно позвонить Кристофу Миллеру: речь идет об истории с тайными снимками его и какой-то журналистки. Затем Марк Террьен оставил для вас сообщение: он просит вас заехать к нему перед тем, как отправиться на прием, он хочет вас о чем-то попросить. И наконец, Виктория Сан Гильермо хотела бы, чтобы вы предупредили министра культуры о том, что она, вероятно, пробудет меньше времени, чем планировалось, на церемонии, организованной в ее честь.

— Я полагала, что ее поездка в Париж была организована и проводится ее личными помощниками и ее испанской пресс-атташе, разве не так?

— Ей явно нравится, когда все на нее работают…

— Она заверила меня в том, что мне не будет необходимости заниматься ее пребыванием здесь, но не могу понять, почему я продолжаю ей верить! Ладно, найдите мне номер телефона руководителя кабинета министра. В котором часу у нее встреча? Есть ли у нас запас времени?

— Несомненно, ее помощница позвонила мне двадцать минут назад…

— А что за проблема у Террьена?

— Он не захотел мне об этом говорить, мадам. Сказал только, что личного порядка.

— Соедините меня с Кристофом.

— Сию минуту.

Марта оглядела Лори и покачала головой: девушка была слишком вульгарна, надо будет с ней об этом поговорить. Раздался звонок на первой линии, на связи был Миллер.

— Здравствуй, Кристоф! Мне не нравится, когда ты говоришь, что дело срочное! Что случилось?

— Одна газетенка собирается напечатать фотографии, на которых снят я с одной журналисткой, а я скоро должен жениться! Этого никак нельзя допустить!

— И что это за снимки?

— Снимки, на которых мы складываем пазл! Проснись, Марта, я трахаю ее перед «Зип Рум» по окончании одного приема! Уверен, что это будет помещено в «Дели» на следующей неделе!

— Я, конечно, позвоню их главреду Дарье, но не знаю, поможет ли это… Тебе надо бы поговорить об этом с Рашель.

— Ничего я не буду делать, потому что ты вытащишь меня из этого дерьма!

Он положил трубку, прежде чем Марта попыталась урезонить его, и она почувствовала, что вторая половина дня будет не из легких. Неужели он не мог чуточку поразмыслить перед тем, как устраивать это зрелище?! Тем более с журналисткой! А если та специально устроила ему ловушку? Честно говоря, это бы ее ничуть не удивило!

Она нажала на кнопку телефона, соединявшего ее непосредственно с Лори, и велела той соединить ее с Лоиком Дарье, руководителем газеты «Дели». После этого пошла повидаться с девушками своей команды и поручила одной из них уладить проблему с Викторией Сан Гильермо.

— Он на линии, мадам, — крикнула Лори из коридора.

— Что за необходимость так вопить? — отчитала ее Марта, возвращаясь к себе в кабинет.

Сев в свое кожаное кресло, она поставила ноги на подставку под столом, служившую для того, чтобы не перегружать спину, и с большим вдохновением заговорила:

— Лоик! Здравствуй, давненько мы с тобой не говорили!

— Когда мы, дорогая Марта, разговаривали с тобой в последний раз, мы сильно кричали друг на друга, потому что ты не хотела, чтобы я опубликовал снимки Саши Рейнольдс и ее младенца. Это ни к чему не привело, поскольку фотографии появились на следующей неделе! Но я надеюсь, что ты не собираешься грозить мне репрессиями по поводу какой-нибудь другой сенсации?

— Нет, я собираюсь умолять тебя не печатать это!

— Ты можешь даже на колени встать, это ни к чему не приведет. Но мне интересно, кто на снимках?

— Ты разве не знаешь? Разве не ты купил снимки Миллера с некой журналисткой перед одним парижским клубом?

— Вот дела! Но эти снимки у «Сити Стар», и они не намерены никому их отдавать. Тем более что на них запечатлена их журналистка…

— Значит, они купили их для того, чтобы никто не смог это опубликовать… Спасибо, это — очень хорошая новость!

— Мне кажется, что у тебя перед ними должок…

— Ты думаешь, что Сильвия сделала это ради меня? Да она просто не хочет выставлять себя на смех после того, как поместила на обложке помолвку Кристофа с Рашель! Но одна из ее журналисток… не могу понять!

— Не знаю, возможно, у этой девицы в одном месте горит огонь!

— Так это Эрика?

— Угадала!

— Да, ну и дела…

— Марта, извини, мне очень интересно с тобой говорить, хотя ты и бываешь очень занудливой, защищая кого-то из твоих ненормальных звезд, но мне надо закончить с выпуском номера!

— А не скажешь, кто будет у тебя на первой обложке?

— Тебе следовало бы преподавать в Студии актеров: у тебя просто талант смешить людей…

— Спасибо, что позвонил, Лоик, знаю, что ты не очень любишь это делать…

— Позвонил потому, что на этот раз мне не приходится тебя опасаться!

Марта положила трубку и задумалась. Что замышляла эта маленькая Эрика? Кристофом Миллером она никогда не интересовалась, но тут вдруг решила с ним пофлиртовать, зная, что те места кишат гремлинами, и тем самым подставила свой журнал…

Времени на дальнейшие размышления у нее не хватило: на третьей линии был Марк Террьен.

— На линии директор программ «Премиума», будете с ним говорить? — спросила Лори.

— Соедините. Ну, что, Марк, не можешь подождать до вечера, чтобы поговорить со мной? Чем могу служить?

— Да, терпеливым человеком меня не назовешь. Я просто хотел, чтобы ты подтвердила, что Виктория Сан Гильермо будет с тобой на приеме…

— Со мной — это сильно сказано: каждая из нас приедет по отдельности. Она не просила меня организовывать ее недельное пребывание в Париже. И я этим не занималась… вплоть до сегодняшнего дня… Но мне думается, что она там будет, она сказала мне об этом на прошлой неделе. Если хочешь, я могу подтвердить приход других моих цыплят?

— Нет, мне надо было узнать о Вики, потому что Филипп хочет обсудить с ней один телепроект.

— И решил, что может обойтись без меня? Вынуждена напомнить тебе, что именно я являюсь ее агентом во Франции…

— Знаю, но это для него просто возможность сказать ей пару слов. Ты обязательно будешь участвовать в переговорах.

— Очень любезно. Ладно, Марк, вынуждена тебя покинуть, я сегодня пока ни в чем не продвинулась. А если я хочу вовремя успеть на сегодняшний прием…

— Ты ни за что в мире не захочешь пропустить приезд Серра, не так ли?

— Точно. Я всякий раз наслаждаюсь его верховенством над всеми нами…

— Марта, ты все поняла: именно за это я тебя и ценю.

— Спасибо, Марк, до вечера.

Между влиятельным директором программ частной киностудии и самой известной из пресс-атташе никогда ничего не было, но он кружил вокруг вот уже три года. А она не давала ему возможности превратить их деловые отношения в отношения интимные. Она пошла бы на это, если бы не запрещала себе любые серьезные любовные истории. Она чувствовала, до какой степени этот мужчина мог оказаться опасным для нее, и поэтому не хотела рисковать во второй раз. После разговоров с ним она словно возвращалась к жизни, но она знала, что в такие моменты становилась особенно уязвимой.

Хотя при всем этом она вела себя с Марком Террьеном любезно, но умышленно безразлично. Это было довольно трудно делать: всякий раз при встрече с ним она чувствовала, как в желудке ее образуется какой-то ком. Марта закрыла свои чувства на замок с тех пор, как человек, за которого она должна была выйти замуж, покинул ее между тарелкой тальятеллей и тирамису тем памятным для нее летним вечером в Италии.

Его звали Франсуа, ему было сорок пять, и он открыл влиятельную адвокатскую контору в Риме. Марта встретилась с ним на частном приеме в честь одного всемирно известного певца. Она тогда только что стала пресс-атташе и сопровождала иностранных артистов в ходе их визитов в столицу. От взгляда Франсуа, который она перехватила, пробиваясь к буфетной стойке, у нее закружилась голова. И это головокружение не покидало ее все пять лет их любовных отношений. Он жил в Риме, она оставалась в Париже. Не то чтобы она колебалась, стоило ли ей переезжать жить к нему, а он, казалось, явно не спешил разделить сладкую жизнь с той, которую он, говоря его словами, обожал. Это не шло ни в какое сравнение с тем, что испытывала к нему Марта. Сразу после первых слов при знакомстве она преподнесла ему свое сердце на блюдце и, переходя в другое измерение, отдала ему свою душу. Он не сказал ей ничего особенного, но она почувствовала, как из тела ее вытекла вся кровь, и, вероятно, она упала бы на густой ковер зала, где проходил прием, если бы рядом не оказалось стула. Прозрачной голубизны глаза Франсуа осмотрели ее всю, дойдя до самых затаенных уголков души, и она как-то странно постаралась руками прикрыть лобок и грудь, чтобы защититься от этого взгляда. Стыдливость Марты явно позабавила этого странного человека и блестящего оратора, элегантностью одежды превосходившего ее на целую голову. Кстати, он всегда забавлялся с ней. Теперь, вспоминая, Марта была в этом уверена.

В течение всей их любовной связи она отказывалась видеть некоторые явные доказательства его отстраненности. Следует сказать, что даже теперь она не понимала, почему он предложил ей выйти за него замуж. Она сама никогда не заговаривала с ним о женитьбе, довольствовалась тем, что он ей давал, летала в Италию, только когда он ее туда приглашал, в то время как сам он приезжал в Париж без всякого предупреждения, готовил то, что ему нравилось, выбирал одежду по своему вкусу, выслушивал ее советы и ее мнение. Она тогда принадлежала к той категории женщин, которые ради любви могли дать вовлечь себя во что угодно: ограбить банк, убить соперницу, похитить ребенка и потребовать выкуп, Казалось, что, когда он был рядом, она не боялась ничего на свете. Он заразил ее собой. Франсуа владел всеми ее мыслями и даже всеми порами ее тела. Но в то время как она излучала любовь к нему, он искал повод для разрыва. И поэтому женитьба стала выдумкой для того, чтобы уйти от нее. Он почувствовал, до какой степени Марта потеряла всякое чувство реальности и насколько он ее закабалил. И тогда в голове его быстро созрела мысль: убить ее. Поэтому, когда он встал на колени, предлагая ей руку и сердце, она разрыдалась и не смогла произнести ни слова, даже когда он надел ей на палец золотое кольцо с бриллиантами, которое должно было связать их навеки. Она поспешила сообщить об этом своей семье, своим родственникам и знакомым. Он дал ей понять, что то же самое он сделает и со своей стороны, и дал ей возможность самой заняться организацией свадебной церемонии. Она ни о чем не подозревала, даже когда он попросил ее назначить дату свадьбы и самой договориться с рестораторами, поставщиками цветов и другими «брачными посредниками», которые нашли небольшой замок в Ивелинах. Когда были разосланы приглашения, опубликованы сообщения о свадьбе, в конце очаровательного ужина в маленьком семейном ресторанчике Рима, славившемся своими лазаньями, он взял ее руку и посмотрел в глаза. Она вздрогнула, явно почувствовав, как сквозь кожу проникает холод, доходя до самых костей. Глаза Франсуа были все такими же прозрачными, как и пять лет тому назад, но в них уже не было ничего человеческого. Когда он произнес фразу, пронзившую ее, словно острие ножа, она почувствовала, что летит в бездонную пропасть, и каждое слово, ввинчиваясь в барабанные перепонки, ускоряло ее падение. Когда между ними установилось молчание, она услышала звук разбитого стекла: что-то треснуло внутри ее, и она поняла, что, если поднимется с этого стула, все рухнет без всякой надежды на восстановление. Любопытно было то, что она подняла голову и заметила какой-то свет в зрачках своего мучителя. Там, где пять минут назад читалось только насилие, теперь можно было увидеть некую теплоту, но никакой надежды. Он улыбнулся ей огорченно, словно просто объявил, что сегодня в меню лазаньи отсутствовали.

В ее душе резко и неожиданно поднялся приступ насилия. Она схватила длинный зазубренный нож, лежавший на доске для приправ к пасте рядом с их тарелками. Она сжала его с такой силой, что фаланги ее пальцев побелели. В набитом до отказа ресторане она подняла оружие, намереваясь всадить нож в эти нечеловеческие глаза, но тут на ее предплечье надавила горячая твердая рука, и она услышала последние слова Франсуа:

— Я не умру вместе с тобой, Марта. Ты вернешься в Париж и никогда больше не будешь мне звонить. Потому что я сволочь.

Он не испугался, потому что сумел убить ее до того, как она подняла на него руку. Тоска превратила Марту в груду крошек, и она не смогла издать ни единого звука, когда он уходил. Но больше всего ее удивило то, что она не смогла пролить ни единой слезы. Из траттории она вышла одна, слегка покачиваясь. Не имея сил ни о чем думать, она поехала на такси в тот отель, где остановиться посоветовал ей он, сославшись на то, что у него в квартире был ремонт. Первым же рейсом она вернулась во французскую столицу. Подчиняясь его приказу, она больше никогда не говорила и не слышала о нем. Однако память о нем была жива. Она хранилась в глубине ее души, сосуществовала с болезненной надеждой снова когда-нибудь увидеть его, услышать его извинения за ужасную ошибку, которую он совершил, которая погубила не только ее, но и его жизнь.

Именно по этой самой причине тело и лицо Марты не должны были подчиняться времени. Франсуа не понял бы того, что она стала не похожа на ту Марту, какой она была во время их последнего свидания в Риме или во время чарующих дней в Венеции, где он показал ей, как голуби в полете касались лапками поверхности воды. Если когда-нибудь Франсуа разрешит ей вернуться в мир живых, Марта должна будет выглядеть красивой, как никогда.

* * *

Лори с остервенением стучала по клавиатуре своего компьютера: в ее обязанности входило внесение изменений и уточнений в расписание работы мадам Петерсон, а поскольку та постоянно перемещалась, секретарша начала уже чувствовать, насколько ей осточертело это расписание менять, распечатывать и по нескольку раз в день раздавать всем членам команды. Она думала, зачем ей был нужен такой ритм работы, почему она каждый день подвергается этой экзекуции. Она не только теряла свое время, но и изводила пачками бумагу. Не говоря уже о том, что помощницы хозяйки бросали на творение ее труда довольно рассеянные взгляды. Лори уже ставила этот вопрос, предлагала составлять только расписание на неделю, а все изменения рассылать по электронной почте, но мадам Петерсон была руководителем старой школы: она во всем любила порядок.

В тот день после обеда телефон тоже словно впал в истерику: три линии звонили одновременно и без пауз. А тут еще, как назло, снимая в сто шестидесятый раз трубку, Лори увидела, что на большом пальце правой руки лак частично отковырнулся. Она выругалась, и это услышал находившийся на другом конце провода Кристоф Миллер, который снова захотел срочно переговорить с мадам Петерсон. Лори соединила их и решила нанести новый слой красного лака на палец, пока хозяйка была занята разговором.

Когда Лори сказала ей о том, что звонит Миллер, Марта вздохнула. Ей надо было решить еще кучу вопросов до того, как уехать готовиться к приему, и не было никакого желания часами успокаивать телеведущего. Тот был из породы людей, которые вечно во всем сомневаются: и напрасно вы будете в чем-то их уверять, им надо сотню раз повторить одно и то же для того, чтобы наполовину их успокоить.

— Кристоф, не переживай, эти снимки не будут напечатаны.

— Ты договорилась с главным редактором «Дели»?

— На самом деле этих снимков у них нет. Сильвия Тетье купила их для того, чтобы быть уверенной, что они не будут опубликованы.

— А для чего она это сделала?

Марта закатила глаза и подавила свое плохое настроение:

— Полагаю, что она не хочет выставлять себя на всеобщее посмешище после той первой страницы, на которой ты представил свою новую невесту. И потом, там замешана и одна из ее журналисток…

— А ты уверена в том, что она их потом не перепродаст кому-нибудь?

— Уверена. Слушай, Кристоф, давай закончим на этом разговор: вечером увидимся в штаб-квартире канала «Премиум», хорошо?

— Хорошо. Но позвони сейчас же Тетье и спроси, что она намерена делать с этими снимками…

— О'кей, ее ответ я передам тебе сегодня вечером. До свидания, Кристоф.

Иногда у Марты возникало желание закричать диким голосом. Испустить протяжный вой, чтобы освободиться от всех сидевших в ней отрицательных флюидов. Эти звезды имеют обыкновение лишать вас той малой толики покоя, которую вы имеете, разряжаются на вас подобно тому, как собака лает на прохожего. И это — самое сложное в данной работе: прыгать мячиком между журналистами и знаменитыми клиентами. Она работала буфером, но иногда ей хотелось все бросить. Именно так и случилось в тот день, хотя на часах не было еще и 18. Вызвав к себе Лори, она сказала, что скоро уйдет: ей нужно зайти в парикмахерскую и сделать маникюр, до 19 часов ее мобильный телефон будет отключен.

Не успев договорить до конца фразу, она была уже у двери. Марта чувствовала себя на стартовой позиции: через пару часов она будет в штаб-квартире канала «Премиум» и сможет немного расслабиться. Даже находясь в окружении части своих клиентов, она любила такие приемы, где вам так хорошо прислуживают. Филипп Серра был ужасным и циничным человеком, но принимать гостей он умел.

* * *

Парикмахер уже ждал ее, и Марта, пока он работал над ее волосами, просидела в кресле с закрытыми глазами, протянув руку маникюрше, которая могла бы сделать красивой даже ласт ушастого тюленя. Выходя из института красоты, она прекрасно себя чувствовала.

Жилище ее находилось в четырехстах метрах, и она сказала Дамьяну, что пройдется пешком, чтобы он ее не ждал. Войдя в дом, Марта была неприятно удивлена тем, что для подготовки у нее оставалось не более получаса. Видно, весь этот день она была обречена везде опаздывать! С автоответчика дважды раздался голос Марио, который с некоторой обидой желал ей хорошо провести вечер. Потом раздался голос одной из ее помощниц, подтвердившей, что утром должен был состояться завтрак с Софи Ракен, телеведущей молодежного канала, которая хотела иметь личного пресс-атташе. Марта сняла трубку и надиктовала на голосовой ящик помощницы, что на встречу непременно придет.

Наконец она смогла сосредоточить свое внимание на шкафу и достала оттуда простенький костюм из серой фланели, оживив его шелковой блузкой сливового цвета, маленькой сумочкой и черными туфлями. Когда она спустилась к своему водителю, на плечах у нее была широкая шаль.

Усевшись на заднее сиденье, она достала из сумочки свою косметичку и положила ее рядом, чтобы та была под рукой за пару минут до подъезда к штаб-квартире канала «Премиум». До здания телеканала было минут пятнадцать езды, но это было еще одним ритуалом Марты: она должна была подправить свой макияж перед тем, как выйти к людям. Или, скорее, к свету. Все это она исполнила до того, как Дамьян пожелал ей приятного вечера и договорился о том, в котором часу ночи он будет ждать ее, чтобы отвезти домой. Энергично стуча каблучками, она пересекла мощенный булыжником дворик, подошла к турникету в холле и с улыбкой вошла внутрь. Ей дьявольски хотелось выпить бокал вина!

Элен Манвиль,

телеведущая детских программ

— Я лесбиянка. Когда я произношу эту фразу, у меня весь рот дерет. Я бы предпочла съесть несколько килограммов перца, нежели произнести это в обществе. Не знаю, понимаете ли вы, как это тяжело: мне уже перевалило за тридцать, я ношу прическу хвостиком и разговариваю так, словно мне десять лет. Разве я нормальная? Законно ли быть телеведущей передач для детей, когда ты лесбиянка? Вы, человек знающий, что хорошо и что плохо, что правильно, а что неправильно, можете ли вы мне сказать, должна ли я продолжать принимать наркотики для того, чтобы все это выносить?

— Дело все в том, что детишки вами восхищаются, что они вас любят, а разве вам этого мало?

— Что значит: они меня любят? Они любят меня, потому что их родители разрешают видеть меня по телевизору? Но настанет день, когда они узнают, что короткие штанишки я предпочитаю кружевным трусикам, они меня возненавидят. И «Премиум» так же со мной поступит!

— Да почему же они должны вас ненавидеть? Вам не кажется, что у людей изменилось мировоззрение?

— Только не в том случае, когда речь идет о девушках. Я подаю плохой пример. Я так уверена в том, что стала ненавидеть этих малышей с их щербатыми улыбками, с их цепкими ручонками, хватающими меня за передник, их пронзительные крики, когда они фальшиво поют мои дебильные песенки, и их граничащие с истиной вопросы. Я работаю телеведущей программ для детей и при этом ненавижу этих детей. Это вам не кажется проблемой?

— Именно поэтому-то вы здесь и находитесь, мадемуазель Манвиль.

— Не произносите моего имени, вы не знаете, каково быть известной… Представляете, что будет, если на выходе из вашего кабинета меня снимет какой-нибудь папарацци?

— Я полагаю, что вам следует сосредоточиться на самой себе, не на своем имидже.

— Легко сказать! Моя профессия напрямую связана с имиджем. Если он будет запятнан, я снова вернусь в помойную яму!

— А вы что, уже были в помойной яме до того, как попали на телевидение?

— Это я так выразилась.

— Тогда начните с того, что скажите правду.

— Я ведь вам говорю то, что никогда не посмела бы сказать кому-то другому, даже во сне. А вы хотите, чтобы я открыла вам правду?! Да вот она ПРАВДА, и тут я ничего не могу изменить: это моя правда!

— Я хотел бы поговорить о помойной яме. Во время предыдущих сеансов вы рассказывали мне о вашей юности в Лионе в одной буржуазной семье… Это не имеет ничего общего с помойной ямой. Допустим, что здесь, в Париже, вы все потеряете: разве ваши родители не примут вас?

— Думаю, что примут.

— Вы признались им в том, что имеете гомосексуальные наклонности?

— Нет, а зачем? Разве родители имеют какое-нибудь отношение к сексуальности их ребенка? С матерью я говорю о юбке, которую купила на распродаже, с отцом о только что вышедшем диске с рок-музыкой, но не спрашиваю их между грушей и сыром, не будут ли они против, если я обвенчаюсь с девушкой, а не с парнем!

— А может быть, сделать это с юмором?..

— Вы считаете, что легко изображать клоуна, открывая родителям свои сексуальные наклонности?

— Вы считаете себя убежденной лесбиянкой?

— Во всяком случае, я не тайная лесбиянка. Я предпочитаю девушек, уже давно я поняла, что не смогу жить с парнем… Но если слово «убежденная» означает предпочитать девушек и не стыдиться этого, тогда я не убежденная.

— У человека всегда есть выбор, вы в это не верите?

— В абсолюте — да. Но в реальной жизни — нет.

— Так что же вам мешает: ваш имидж, ваши родители, мораль?

— Бинго! И то, и другое, и третье! Видите, вам не хочется избавляться от меня… А поскольку, как кажется, люди обычно влюбляются в своих психоаналитиков, мы обе будем продолжать деловые отношения!

Доктор Кристин Анук несколько мгновений глядела на нее, потом зажгла ароматизированную свечу, стоявшую на ее столе. Элен глядела на нее глазами львицы, подстерегающей свою добычу. Это продолжалось до тех пор, пока психотерапевт не заговорила снова:

— Расскажите-ка мне, как проходит ваш день? Просто и четко. Увидите, мы сможем извлечь из этого уроки.

— Ну, тут-то все просто! Как мне это рассказать? Типа: поскольку на улице было тепло, я решила пройтись пешком?.. Мне надо было во второй половине дня записать две передачи, но поскольку было еще слишком рано?..

Элен бросила взгляд на своего психоаналитика, но та смотрела на нее вопросительно.

— О'кей, вы решили не прерывать меня, да? — раздраженно произнесла Элен.

— У меня нет необходимости прерывать вас. Вы должны понять, что сеансы являются теми моментами, когда вы разговариваете сама с собой, а не с кем-то другим. Все, что вы скажете, пойдет своим путем. Поверьте, я не буду подталкивать вас в вашем изложении, вы сами очень хорошо сумеете все сделать. В этом одно из ваших достоинств: обостренное чувство того, кем вы являетесь.

— Ах так? Ну, если хотите…

Элен решила усесться поудобнее и откатилась на стуле с колесиками назад. Уставившись в низкий потолок, она продолжила:

— Однако именно с вами, тщательно порывшись в моей башке, мне удается отыскать ответы на мое удрученное состояние. И мало к тому же сказать, что оно серьезно. Мне не в чем упрекнуть мужчин: мне нравится быть в их компании. Но я никак не могу сказать, почему меня к ним не влечет. Кстати, именно в этом заключается одна из моих проблем: я не испытываю никакого влечения к мужскому полу. И хочу засыпать только в объятиях женщины.

Почему? Я прихожу на консультации вовсе не только потому, что мой общественный имидж не соответствует реальности, а потому еще, что мне хотелось бы понять причины, заставляющие меня предпочитать женскую нежность мужской силе.

Элен помолчала, а затем снова начала рассказывать о своем дне.

— Проходя мимо витрин магазинов, я глядела на свое отражение в них. Оно полупрозрачно, словно отражение привидения. В нем я смогла заметить мимическую морщину, проходящую по моей коже над носом: морщина льва, так это называется, да? Что бы там ни было, мне никогда не удастся от нее избавиться. Я постоянно хмурю брови, и мне кажется, что на моем лице появляется выражение страха. Моя косметичка уже посоветовала мне ввести ботокс: «Небольшой укольчик, и больше об этом никогда не зайдет разговор!» Но страх-то мой останется. О чем же лучше позаботиться: о морщине или об общем удрученном состоянии?

Телеведущая и не ждала ответа от доктора Анук. Она остановилась, чтобы проверить, по-прежнему ли та ее слушала. Психоаналитик наклонила голову влево, словно бы говоря: «Жду продолжения…» Элен снова заговорила, более свободным голосом, чем в начале сеанса:

— Глядя на себя в этой витрине, я подумала, что растворяюсь в ней, отступила на шаг и толкнула какую-то женщину, державшую за руку малышку лет четырех. И моментально опустила голову и удалилась, чуть ли не бегом. И знаете, что крикнула мать мне в спину? «Хамка!» Она меня не узнала. А вдруг может случиться так, что через несколько часов эта оскорбленная моим поведением мамаша, включив телевизор своей дочки, удивленно раскроет рот, увидев мою передачу? Как всегда, находясь в плохом настроении, я надумала пройтись по бутикам. Нет, я не схожу с ума от шопинга, скорее являюсь фанаткой украшений. Есть один магазинчик, хорошо мне знакомый, поскольку я там была уже раз десять. Там, прямо напротив витрины, расположена старая черепица пивной. Несколько лет тому назад на ней, очевидно, писали блюда дня, цены на окорок с маслом и на жареное мясо с корнишонами. На сей раз я увидела большой красный поднос, на который можно было положить как свечи, так и мини-шампуры для аперитива. Я всегда представляю себе несколько возможностей использования одного предмета…

В кабинете не было слышно ни единого звука. Элен спросила себя, который был час, не пора ли было заканчивать рассказ о том, как она провела день. Она делала столько отступлений, что боялась не закончить рассказ. Но потом она снова начала говорить, но очень быстро:

— Вы мне уже сказали, что я чрезвычайно чувствительная. Помимо этого особого внимания, которое я уделяю вещам, могу признаться, что я сильно сопереживаю несчастьям людей, и то, что я терпеть не могу детей, вовсе не значит, что я желаю им самого плохого. Я часто думаю об этом, злюсь за это на саму себя. Но что есть, то есть: я стараюсь их избегать… Это довольно парадоксально, принимая во внимание то, что я провожу с ними большую часть моего времени! Знаете, что постоянно повторяет мой директор программ? «Элен, вы обязаны уважать зрителей». Всякий раз, когда он приходит в студию и когда я жалуюсь ему на свои хвостики, от которых у меня болит голова, и на мои глупые наряды, он повторяет мне эти слова. Когда же я спрашиваю его, будет ли у меня когда-нибудь шанс уйти с высоко поднятой головой из этого подразделения «Юность», он глядит на меня круглыми глазами и восклицает: «А разве вам здесь плохо? Детишки вас обожают, вы делаете все, что хотите, вы — королева перемен, на что вам жаловаться?» Если бы я могла сказать правду, этот директор так бы и плюхнулся на задницу!

* * *

Послышалось поскрипывание грифеля карандаша по бумаге, казавшееся неуместным в этой полной тишине: доктор Анук делала какие-то пометки, несомненно предназначенные для пополнения и без того пухлого досье. Элен встала и начала ходить взад-вперед по кабинету.

— Для того чтобы набраться смелости и в энный раз явиться на Плен-Сен-Дени, где меня поджидает привычная толпа сопляков, я вошла в лавку декораций. Некая смуглая, незнакомая мне женщина приветливо со мной поздоровалась. Воздух был наполнен различными ароматами от многочисленных разноцветных свечей. Я люблю наслаждаться глазами: я осмотрела все, что было выложено на стеллажах, подвешено на стенах, поставлено на пол. Я все это потрогала, подняла, рассмотрела. Иногда я качала головой, словно говоря самой себе: «Нет, к сожалению». На этот раз я положила глаз на подставку под факелы из серо-белого металла с тремя гнездами, каждое из которых венчал белый фарфоровый шар. Сзади была гравировка на растительные мотивы, и подставка эта очень напоминала английский деревенский стиль. Я так этой вещью заинтересовалась, что женщина, которая со мной поздоровалась, подошла ко мне. Я решила, что это была продавщица, поскольку хозяйку магазина я знаю. Из двух колонок, стоявших на стойке бара, служившего кассой, лилась приятная музыка, ее голос, когда она обратилась ко мне, донесся словно из сказки. Это было странно. Она спросила меня, не хотела ли я, чтобы она помогла мне выбрать. Я подняла голову, и ее лицо показалось мне знакомым. Это была Каролин, моя подруга детства, с которой мы очень долго не виделись. Она спросила меня: «Да? Мы знакомы?» Я сняла с себя белый парик, взъерошила волосы, увидела, как рот ее округлился от удивления, обнажив зубы мудрости. Жаль, что в лавочке не было других клиентов, поскольку зрителям эта сцена очень понравилась бы: мы бросились в объятия друг к другу. Я была очень счастлива, словно испытала облегчение от того, что кто-то меня узнал. Но очень скоро поняла, что моя известность все испортила…

Элен перестала шагать туда-сюда, села в кресло и продолжила:

— Она сказала мне: «Вот не думала снова тебя увидеть. Теперь, когда тебя печатают на первых страницах журналов…» Словно это не позволяло мне быть нормальной… Я ей ответила: «Никакая я не звезда, так, телеведущая детских передач!» Вам ни за что не догадаться, что она мне на это ответила: «Не надо скромничать! Мой сын от тебя без ума!» Ее сыну семь лет, и он, естественно, смотрит мою дебильную программу. Каролин рассказала мне, что полгода тому назад она купила этот магазинчик, и напомнила мне о том, что я уже совсем забыла: «В школе мы делали коллажи, вырезали из каталогов разные предметы и делали подборки, которые ревностно берегли в альбомах». Я уже собралась было дать ей номер своего мобильного телефона, но не смогла этого сделать. Потому что в этот момент она произнесла: «А можно ли устроить так, чтобы Антуан поучаствовал в твоей передаче?» Я тогда подумала: «Если и она считает меня любезной телеведущей, я не смогу этого вынести!» Когда я вышла из магазина, сказав ей, что забыла номер моего нового мобильного телефона и что зайду еще, она добила меня тем, что крикнула вдогонку: «Иди скорее, ты не должна опоздать с выходом в передаче „Остров маленьких сокровищ“, а то лис Бебер будет очень недоволен!»

Доктор Анук заговорила впервые за последние двадцать минут:

— Вам следовало бы сказать ей правду обо всем, что вы чувствовали…

Элен была удивлена этими словами и пожала плечами:

— Зачем? Я сразу же поняла, что потеряла подругу, и помню даже, что дала себе установку забыть адрес этой чертовой лавочки декораций! Нет, правда, перспектива разыгрывать из себя веселую ведущую перед сыном моей подружки детства оказалась выше моих сил! Я больше не могу ломать комедию в своей частной жизни. Мне и так довольно тяжело делать это перед камерами. Тут речь идет не более и не менее, как об узурпации личности. Именно об этом я размышляла в такси, которое везло меня на студию записи в Плен-Сен-Дени. Я прилегла к дверце машины и снова увидела восхищенное лицо Каролин. А знаете что? Я заметила, насколько эта встреча продвинула меня в моем решении. Эта история доказывает, что я больше не хочу притворяться. Ни ради чего-либо и ни для кого… Когда шлагбаумы поднялись перед всеми строениями из красного кирпича, где проходит большинство съемок, у меня появилось страстное желание развернуться и уйти. Потому что я знала, что там меня ожидало: эта ужасная гримировка, превращающая меня в девочку. Если бы у меня хватило смелости, я бы велела водителю повернуть налево на ближайшем перекрестке и покинуть под скрип колес это королевство обмана. Но хотя я и понимаю, что больше не хочу быть тем, что есть, я пока еще не готова все бросить. Мне нужно приготовиться к этому.

Пока Элен переводила дух, доктор Анук сумела задать ей вопрос:

— А что конкретно вам не нравится в этом мире?

— Я не люблю не только мир детей, я ненавижу весь мир телевидения. Вы полагаете, что он заставляет детишек мечтать? Нет, он продает им шоколадки с соевым маслом и кукол, которые сами умеют писать. Моя передача просто напичкана рекламой. Вопрос вот в чем: на что я рассчитывала, согласившись четыре года тому назад играть нимфеток на Первом канале каждый день после обеда? Возможно, на то же самое, на что рассчитывают девицы, которые снимаются в порнофильмах, полагая, что затем смогут войти в великую семью Седьмого искусства! Я никогда не стану ведущей какого-нибудь журнала украшений, о чем я всегда мечтала. А теперь я в этом окончательно убедилась.

— А почему вдруг такой разворот? Несколько сеансов тому назад вы были уверены в том, что вы способны на гораздо большее, чем ваше сегодняшнее занятие…

— Так уж получилось. Я чувствую, что должна дойти до конца этого обмана, ответить за это, дождаться, когда меня вышвырнут вон, как те памперсы для младенцев, которые так расхваливаются в моих рекламных паузах…

— Вы только что сказали, что не желаете больше притворяться, а теперь заявляете, что должны будете дождаться, пока вас уволят. Что-то не вяжется…

— Знаю. Но вы мне разрешаете говорить слишком много, в конце концов, я просто заговорилась, несу невесть что! Посмотрите, у нас осталось всего полчаса, а я не рассказала и половины того, что произошло со мною за этот день!

— Я вас слушаю.

— Мне потребовалось две минуты для того, чтобы понять, что водитель такси остановился перед дверью студии. Расплатившись, я вылезла из машины тяжело вздыхая, что не ускользнуло от внимания Арно, одного из моих техников, который курил на пандусе. Рассказать, о чем мы с ним поговорили? О'кей! «Так-так, мамзель Манвиль, вижу, что нам не терпится снова увидеть эти милые светлые головки?» — «Заткнись и продолжай курить, Арно! Могу поспорить, что все уже собрались?» — «Еще бы! Твои друзья-карлики сгорают от нетерпения подергать тебя за твои косички и расцеловать тебя в красивые розовые щечки». — «Я вот спрашиваю себя, почему я не могу разнообразить мой макияж: я ведь похожа на клоуна, а не на телеведущую!» — «Именно это и нравится твоей публике, моя маленькая Элен: клоун. Это отвлекает их от домашней обстановки». — «Ладно, пошла на бойню. Потом поговорим». Арно рассмеялся. Я уже слышала, как он говорил, что нет никакой причины жалеть девицу, которая столько зарабатывает тем, что смешит детишек несколько часов в неделю! Девица эта конечно же я… Именно поэтому вы — единственная, кому я могу открыть душу. Для всех остальных я — баловень судьбы!

— Расскажите мне, как прошла запись вашей передачи…

— Съемочная площадка передачи «Остров маленьких сокровищ» расположена в конце длинного коридора, в который выходят несколько дверей уборных, гримерных и парикмахерских. Моим убежищем в течение уже пяти лет является помещение площадью около двадцати квадратных метров, где стоит канапе, низкий столик, письменный стол, мини-холодильник, стеллажи и шкафы. Мне поставили там умывальник и душ в углу комнаты. Я, несомненно, одна их тех, кто собирает самую большую зрительскую аудиторию на канале, но я не прихотлива, вовсе нет! Именно поэтому чаще всего мои просьбы всегда удовлетворяются. В последний раз я попросила поставить у меня в комнате машину для приготовления кофе эспрессо. Войдя к себе, я сразу же увидела огромный букет красных амариллисов в вазе. Цветы стояли на самом видном месте: на столе. В цветах была записка от Женнифер, моей лучшей подруги, топ-модели, нимфоманки, но очень милой. Она нарисовала золотистым карандашом несколько сердечек и написала простую фразу: «У меня ломка, уверена, что они прекрасно подойдут к твоему новому столику при входе! Привет, Жен».

Рассказывая эту историю, Элен расплылась в улыбке.

— У вас хорошая память, — удивилась психоаналитик. — Вы помните все, как разговоры, так и письма, которые вам пишут?

— Вообще-то, я запоминаю все. У меня в голове пусто, надо же ее заполнить чем-нибудь. Короче, эта записка меня приободрила. Я решила, что не являюсь дерьмом, что могу измениться в лучшую сторону. Надо только было принять радикальное решение: уйти в конце сезона. Именно тогда заканчивается мой контракт с Первым каналом. Больше никаких переговоров с ними я вести не буду. Или я перехожу в другое качество, или все бросаю!

— Но сегодня вечером вы в этом уже не столь уверены? — спросила доктор Анук, внимательно глядя на нее.

— После сеанса я отправляюсь на коктейль, организованный Филиппом Серра. Женнифер тоже там будет, она придаст мне силы для того, чтобы я с ним переговорила. Он — самый большой босс канала: возможно, у меня будет последний шанс высказать ему мои желания. Увидеться с Серра удается крайне редко, такие встречи можно по пальцам пересчитать. Нельзя упускать такой шанс. Большей частью я имею дело с Марком, директором программ. Но я знаю, что он никогда ничего для меня не сделает.

Помолчав, Элен продолжила:

— Ко мне пришла гримерша Софи, чтобы наложить грим. Лежа на софе, я думала о том, как я буду говорить с Серра, подбирала мысленно нужные слова, выбирала подходящий момент для разговора, возможно после того, как он выпьет пару-тройку бокалов шампанского… Это обеспокоило Софи. Я почти наорала на нее, бедняжку! Она мне сказала: «Возьми себя в руки, тебе ласково разговаривать с детишками!» На что я ей ответила: «Если бы ты знала, до какой степени мне наплевать на них, на их крокодильи слезы!» Мне приходится притворяться по десятку раз каждую неделю. Настроение у меня упало, я попросила ее оставить меня на пять минут одну. Мне необходимо было взбодриться. Как только дверь закрылась, я вскочила с канапе и подбежала к запертому на ключ шкафу, где лежала моя сумочка. И достала из нее небольшой плоский пенал из хромированного металла, который подарила мне Женнифер. Открыв его, я снова нашла в себе силы улыбаться: там был белый порошок, который только и ждал, чтобы его насыпали крошечной горкой на небольшую стеклянную площадку и отправили в нос с помощью короткой пипетки. Приняв дозу, я снова обрела уверенность в себе, доктор, стала готова обнять десятки малышей, скопившихся вокруг съемочной площадки, улыбаться им, словно ничего и не произошло. С кокаином я обожаю детей.

Взглянув на непроницаемое лицо своего психоаналитика, Элен продолжила рассказ, хотя и почувствовала некоторое разочарование от того, что ее провокационные слова вроде бы не тронули эту очень умную женщину.

— Когда я вошла в зал для макияжа, мой кофе был уже готов. Он дымился около тюбиков с красной губной помадой и тоновой пудрой. Я жадно вдохнула этот аромат. Все мои чувства расслабились. Я устроилась в кресле, откинула назад голову и закрыла глаза. Когда я их снова открыла, я была уже похожа на куклу с ярмарки: красные круги на щеках, нарисованные на носу карандашом веснушки, красные губы, длинные черные ресницы. Всякий раз, глядя на себя такую в зеркало, я испытываю все тот же шок. Но самым сложным во всем этом деле является прическа. Специалистка по прическам, занимающаяся моими волосами, заплетает их в две косички, разделенные ровным белым пробором. Она вот уже четыре с половиной года только и делает эту прическу, дополняя ее двумя красными бантами. И это вызывает у нее смех, хотя мне это явно не нравится. И когда я отказываюсь глядеться в зеркало, она мне говорит: «Вот так, теперь можно сниматься!» В большинстве случаев я ухожу, не дав ей закончить фразу.

Элен умолкла, достала из сумочки анисовую пастилку, сунула ее за щеку, пососала, а затем снова заговорила более четким голосом:

— Я уже слышала гомон детей, их звонкие крики, которыми они приветствуют меня, находясь в радостном возбуждении. Перед тем как начать передачу, я снова сунула руку в сумочку, спряталась за декорации и занюхала еще одну дозу порошка. Вот так, без этого оркестру бесполезно было бы наигрывать мотив моей песенки: из моего рта не вылетело бы ни единого звука. Малыши стали скандировать мое имя в такт начавшейся музыке, ассистент произнес несколько слов в свою микрогарнитуру и дал мне знак, что мой выход. Под радостные вопли я выбежала к протянутым ко мне ручонкам, взяла микрофон из рук одного из моих товарищей по галерам и начала петь под слащавую музыку. Постоянно сопровождавшая меня команда из трех мальчиков начала паясничать перед камерами. Какой ужас для моей морали! Однако я продолжаю петь свою песенку, мои косички летали в разные стороны все быстрее до тех пор, пока ударник не поставил точку в этом маскараде. И тогда я должна была объявить показ мультфильма, перекидываясь шутками с моими помощниками, которые явно не разделяли состояния моей души, а их главным талантом было закатывать глаза и стучать зубами. Когда красная лампочка камер погасла, я скрылась через маленькую дверцу, сделанную в декорациях, и помчалась в свою уборную. Но передача «Остров маленьких сокровищ» длится не менее двух часов, и мне вскоре пришлось вернуться и сыграть тот же фарс между двумя мультфильмами.

Последовала продолжительная пауза, потом Элен вздохнула:

— Знаете, самое трудное заключается не в том, чтобы вести шоу для детей, нет, труднее оставаться там до конца титров, улыбаясь детишкам, которые подбегают к вам с розами. Трудно целовать их щечки, покрытые потом после нескольких часов пребывания под прожекторами. А самое трудное — делать вид, что ты обожаешь это делать. А именно сегодня, когда погасло освещение съемочной площадки и меня потребовала группа маленьких зрителей, это оказалось выше моих сил. Я уселась в уголке за декорациями, надеясь на то, что меня никто не найдет. Но тут же увидела перед собой чьи-то ноги: постановщик сделал мне знак подняться и пойти поприветствовать моих поклонников. Понимаете патетику этого! В последнее время меня пугала необходимость целовать вопящих детишек, но кокаин позволил преодолеть это.

Доктор Анук постучала карандашом по бювару и заставила ее продолжать:

— А что было потом?

— Я вернулась в свою уборную, сняла грим, распустила волосы по плечам и снова стала походить на нормальную женщину. Надела джинсы, легкий свитер, ботинки. Потом сняла с вешалки пиджак, взяла сумочку и пошла по длинному коридору обратно. Я была измождена, но снова почувствовала себя в своей шкуре. Как обычно, я забыла пообедать. Перед тем как прийти к вам, я купила пиццу. Было начало шестого, и мне хотелось лишь одного: усесться в свое клубное кресло и посмотреть какой-нибудь старый фильм. Может быть, «Дядюшки-убийцы»? Именно так я и поступила, съев «Пять сыров». Я сказала себе, что не захочу после этого есть выпечку на коктейле, но на это мне было наплевать. Приготовила хорошую дозу порошка, чтобы не бояться подойти к Серра. В любом случае, это отбивает аппетит.

— Почему именно «хорошую дозу»? — поинтересовалась доктор Анук.

— Потому что мне надо быть уверенной в себе, чтобы суметь убедить хозяина канала «Премиум». Итак, я наелась, потом выбрала себе подходящую одежду в шкафу. Кстати, глаз ни на чем не останавливался в этой куче разношерстного тряпья. Я так и не смогла решиться перетрясти свой гардероб, как мне постоянно советует Женнифер, чей гардероб похож на бутик на авеню Монтень. Мои брюки, платья, свитера и блузки все настолько различных расцветок, фасонов и тканей, что я никак не могу подобрать что-нибудь в тон или добиться их сочетания. Одно не подходит к другому, и поэтому вы постоянно видите меня в одних и тех же джинсах, с одним и тем же темным верхом и в кожаной куртке. Стоит только моим любимым одеждам выйти из машинки, я сразу же их надеваю. Но сегодня вечером, сами можете констатировать это: я сделала над собой усилие!

На ней была простенькая одежда, при этом достаточно элегантная, чтобы создать некую иллюзию: короткое черное платье, обшитое широкими лентами в тон платью.

— Это платье — находка, сделанная лет десять тому назад, — пояснила Элен. — Мне подарила его Саманта, когда мы гуляли по рынку в Сен-Мало.

— Кто такая Саманта? — прервала ее психоаналитик.

Элен ответила не сразу. Она погрузилась в воспоминания. Девушки встретились у кассы одного большого магазина. Элен уже не помнила, кто начал разговор, но сохранила в памяти сверкающий взгляд и лучезарную улыбку той блондинки, что, не стесняясь, в упор глядела на нее. Очередь была довольно длинной, и они смогли поболтать на различные темы. А разговор этот продолжился в квартире у этой девушки. Там Элен нашла для себя тихую гавань, где прожила почти целый год. Что потом сталось с Сам? Скучала ли она по ней?

— Элен? — нетерпеливо произнесла доктор Анук.

Пациентка посмотрела на нее, словно врач застала ее на месте преступления.

— Ах да… Можно сказать, что это был электрический разряд… Все произошло несколько лет тому назад. Она была стройная, загорелая, и я помню, что во время нашего первого ужина я так и не притронулась к своему карпаччо. Я глядела на нее, словно на чудесное видение. С ней я открыла для себя гомосексуальность без всяких комплексов, удовольствие, нежность. Мы испытывали сильные чувства, но в этом не было никакого страдания. До Сам весь мой опыт был ужасен. После нее — тоже, следует признать. Саманта была моим ангелом-хранителем. Я рассказывала ей обо всем. Как я любила маленькой лазить по деревьям с моими юными соседями, играть в салки мячом за мальчишек, как я постоянно побеждала их в беге. Рассказала о том, как в третьем классе поняла, что никогда ни один мужчина не притронется ко мне, что те идеалы, которыми жили женщины, никогда не станут моими: никакой семейной жизни, никакого белого платья и осыпания рисом, никаких детей, никаких пирожных по средам, никаких родительских собраний… Мне было всего четырнадцать, представляете? У меня уже тогда появилась мысль о том, что я сооружу себе темницу и что мне будет трудно когда-нибудь распилить ее решетки. И я оказалась права. Была ли это зрелость?

— Прекрасное понимание самой себя, — ответила психоаналитик. — Расскажите мне, как у вас это было в первый раз…

— Когда однажды вечером я погладила кожу одной из моих подружек, это показалось мне сладостным кошмаром, — начала вспоминать Элен. — Я никогда себе не представляла, что это может мне так нравиться. Оргазм был очень сильным. Ее движения были такими точными, такими нежными… Однако утром я не смела взглянуть в глаза моей подруге из лицея, которая, проделывая различные опыты с девочками, все-таки больше предпочитала парней. Я уже тогда не сомневалась в том, что потом она станет жить с мужчиной, создаст семью. Остальная часть моей сексуальной жизни была бурной, но на ней лежала печать стыдливости. И только Саманте удалось меня приободрить.

— Почему же она вас покинула? — поинтересовалась психоаналитик.

Элен была явно озадачена этим вопросом:

— Как вы догадались, что именно она от меня ушла?

Поскольку доктор Анук не отвечала, Элен решилась ответить:

— Это случилось солнечным днем в ботаническом саду. Она мне сказала: «Думаю, что я решусь выйти замуж». Сердце мое остановилось. Она добавила: «Знаю, ты меня возненавидишь, но мне страшно хочется иметь ребенка. Мы с тобой никогда об этом не говорили, а ты никогда меня не спрашивала, почему мне так нравится приходить сюда, сидеть здесь и смотреть на малышей. Их смех, их движения, их тонкие голоса, эта любовь, которую они отдают безвозмездно… Я знаю, что буду хорошей матерью, и хочу также, чтобы у них был хороший отец». Я запомнила каждое ее слово и повторяла их про себя всякий раз, просыпаясь с ними на устах. Я поднялась и ушла из сада, не произнеся ни единого слова. Она побежала следом за мной, схватила меня за руку: «Не уходи так, нам нужно об этом поговорить!» Мне захотелось сказать ей что-то колкое, и я произнесла: «Мне тебя жаль! Но надеюсь, что ты будешь счастлива с тем мужчиной, которому ты уже готова изменить. Я люблю тебя, Саманта». Ее поразила моя холодность. В тот же день я съехала с квартиры Сам.

— Вы плакали?

— Не сильно. В конечном счете больше всего мне было жаль Сам. Именно в то время я и пристрастилась к наркотикам. И мне стало очень хорошо.

Доктор Анук посмотрела на часы из черного дерева, стоявшие на ее столе, и произнесла, словно удар гонга, что на сегодня сеанс закончен. Поднимаясь с кресла, Элен почувствовала, как в ней нарастала холодная ярость. Она рассказала обо всем, что хранила в глубине души, а эта женщина возвратила ее вдруг к повседневной жизни, к одиночеству:

— И что вам дал мой рассказ? Вам меня жаль, или скажете, что я законченная эгоцентристка?

— Сеанс закончен, мадемуазель. Если хотите, мы поговорим об этом на следующей неделе.

— На самом деле вы не думаете ни о чем, разве что об апельсиновом соке, который вы должны купить к завтраку, или о том, что вы не успели позвонить из-за всех этих ненормальных, что приходят к вам на консультацию! Может быть, есть что-то еще, а?

— Вы уже целых пять минут говорите сверх времени, отведенного вам на сеанс. Эти пять минут я вычту из следующего сеанса.

— Можно сказать, что вы оказываете необыкновенную поддержку! Знаю, о чем вы сейчас думаете: о следующем пациенте, который расскажет вам кучу своих глупостей!

— Это вовсе не глупости, как вы их называете. До вторника, мадемуазель…

Элен была уже на ногах, а доктор Анук принялась читать досье. Сняв с вешалки плащ, Элен надела его и вышла, даже не попрощавшись. Когда она закрывала за собой дверь, ей показалось, что она услышала облегченный вздох врача.

Сидя в такси, которое везло ее вдоль берегов Сены, она убедилась в наличии своего металлического пенала в сумочке и почувствовала себя уверенней. На этом предстоящем приеме она докажет всем, что она вовсе не какая-то незрелая телеведущая. Что она — женщина, которая больше ничего не боится.

Клара Лансон,

всемирно известная звезда варьете

Клара лежала, свернувшись комочком, на одном из канапе апартаментов, которые она снимала в одном из самых шикарных отелей Лондона. И рыдала, как грудной ребенок. У нее было все, но все чаще и чаще она ничего не чувствовала. В первый раз у нее возникло ощущение пустоты, когда она была на сцене одного нью-йоркского театра. И после нескольких вызовов, дойдя под гром аплодисментов до своей уборной с красными обоями, когда Стив накинул на ее хрупкие плечи большое махровое полотенце, чтобы она не простыла, она попросила его оставить ее на несколько минут одну. Этого она никогда не делала вот уже целых десять лет. Он удивился, перед тем как уйти, задал ей какие-то вопросы, был явно обеспокоенным. Когда она закрыла за ним дверь своей уборной, стены помещения начали качаться, она почувствовала, как ее что-то приподняло, а затем бросило в темный колодец. Она пришла в себя, только когда услышала нервный стук в дверь.

Поднявшись с пола, ничего не понимающая Клара открыла дверь мужу. Стив был бледен, он с такой силой прижал ее к себе, что она испугалась, как бы он не задушил ее в своих объятиях. Они оба не произнесли ни слова, но их встретившиеся отчаянные взгляды сказали им о том, что никакое объяснение не могло принести им облегчения. Стив снял с нее одежду и накинул на ее тело тонкий розовый пеньюар изо льна. Потом позвал Мари, ее личную секретаршу. Та поняла, что дело было срочным, но когда рядом находился Стив, она старалась держаться в сторонке. И поэтому осталась ждать за дверью вместе с двумя телохранителями дивы. Она была так встревожена, что успела уже выкурить несколько сигарет, несмотря за запрет курения в помещении. Когда она вошла в комнату, Клара сидела перед зеркалом туалетного столика и внимательно разглядывала свое отражение. Мари опустила глаза. В это мгновение звезда была лишь тенью самой себя. Мари повернулась к Стиву, который был настолько растерян, что у секретарши заныло сердце. Он попросил ее снять с жены макияж, помочь ей одеться и сказать ему, когда та будет готова, чтобы он отвез ее в отель. Он заявил, что она нуждалась в отдыхе, но оба они знали, что случилось нечто гораздо более важное.

В гнетущей тишине Мари стала заниматься дивой и положила ободряюще ладонь на ее плечо, прежде чем та скрылась в лимузине с затемненными стеклами, который должен был отвезти ее в гостиницу.

Певице понадобилось почти три дня на то, чтобы хотя бы частично вновь почувствовать радость жизни. Отмена одного концерта ее расстроила, но она опять уехала в турне. Она не понимала, что именно могло вызвать ее прошлое недомогание, и предпочитала о нем умолчать. И молчала до тех пор, пока снова не свалилась с ног во время спектакля в Токио. В антракте она убежала в свою уборную. Мари не отступала от нее ни на шаг. Она заперлась в уборной на целых четверть часа, не дав секретарше возможности войти туда. Там повторились те же симптомы, что и в Нью-Йорке, и она взяла с Мари слово, что та ничего не скажет об этом Стиву, который в то время находился в Европе и вел важные переговоры с одной студией звукозаписи. Сколько же раз за два последних года повторились эти приступы страха? Раз пять или шесть. А Клара не могла продолжать держать мужа в неведении относительно этого.

С выхода ее первого альбома он взял ее под свое крыло, как хрупкого птенца, и с тех пор занимался всем, что касалось Клары. Они страстно полюбили друг друга. Они вместе добились ее международной известности. Ее головокружительный взлет, огромный талант, открывший ей дорогу на все самые престижные сцены планеты, не давали ей возможности испытать счастье материнства.

Случалось, что Стив страстно ждал окончания очередного ее турне или сеанса записи в надежде на то, что она, наконец, упрочит их союз рождением ребенка. В тридцать восемь лет Клара не испытывала никакого желания делать это. Ее потребность любить была такой сильной, такой исключительной, что она сомневалась, что надо было что-то давать взамен. Естественно, всю свою любовь она отдавала Стиву и ничуть об этом не жалела. Он был так терпелив, так ее защищал, он во всем был с ней согласен. Она знала, что была неспособна проявить самопожертвование по отношению к кому бы то ни было. Что станет с ребенком, если его мать не даст ему то, что она ценит превыше всего?

Это казалось ей теперь еще более правильным. С некоторых пор она больше не удовлетворялась столь жадно знаками внимания публики, хотя та продолжала сходить от нее с ума. Напротив, публика приводила ее в оцепенение. Публика была для нее только кричащими что-то ртами, руками, старающимися к ней прикоснуться, глазами, которые вылезали из орбит. Пропастью и только.

Она не понимала, как такое могло с ней приключиться.

* * *

Стив протянул к ней руку. Лицо Клары было залито слезами; он больше не узнавал жену. Она встала и юркнула в его объятия. Вдохнула запах его одеколона, прикоснулась губами к его шее. Он прошептал ей ласковые слова. Это было все, что она хотела услышать, и, когда Мари постучалась в дверь салона, Клара чувствовала себя уже лучше.

Стив впустил секретаршу и попросил ее подольше помассировать Клару. В руках Мари певица была словно глина для формовки: та не стала слишком давить на это хрупкое тело. Бока и плечи уже потеряли былую округлость, грудь стала совсем маленькой, бедра казались невероятно длинными, настолько они стали худыми. Дива посмотрела на свою преданную помощницу, не видя ее: на глазах ее словно была пелена. Мари удалось наконец высказать то, что уже несколько месяцев вертелось у нее в мозгу:

— Надо остановиться, Клара. Вам просто необходимо обратиться за консультацией к врачу, к кому-то, кто сможет вам помочь.

Клара очень ценила эту женщину, так долго работавшую с ней и проявлявшую как снисходительность, так и самопожертвование, и ответила ей твердо и уверенно:

— Да, я остановлюсь. Но не для того, чтобы отдохнуть. Я больше не хочу петь. Вот уже два года, как мой голос доносится так издалека, что я боюсь, что когда-нибудь я его просто потеряю. Случилось нечто странное, чего я никак не могу понять, но все заключается в том, что я так много пела по всему миру, мне так горячо аплодировали за эти десять лет, что я отныне больше не могу жить для других. Я должна найти себя, понять, кто я есть. Мне казалось, что я была счастлива, но теперь вижу, что не достигла еще и первой ступени счастья. Как сказать Стиву о том, что я хочу жить на заработанные деньги и никогда больше не накладывать свой голос на музыку?

— Не надо так говорить, вы просто устали. Вы слишком сильно любите сцену, чтобы покинуть ее! — взволнованно воскликнула Мари.

— Мари, вы поможете мне жить.

— Но… каким образом?

— Вы поймете мир, который меня окружает. Я звучу совершенно глухо. В голове моей всегда была только музыка. Этого мне теперь мало.

Верная помощница при этих словах даже разинула рот от удивления. Никогда еще она не слышала такой связной речи от Клары, такой говорливой и поверхностной, которая и трех слов связать не могла. Что же стало причиной этого потока признаний? Что вызвало такой переворот в ее сознании? И как самая знаменитая в мире дива могла хотя бы на секунду подумать о том, чтобы уйти со сцены?

Мари обессилела, и теперь уже заплакала она, закрыв лицо ладонями. Клара притронулась к ее руке, приподняла ее подбородок своей тонкой полупрозрачной ладонью и произнесла слегка охрипшим голосом:

— Все хорошо, Мари. Успокойтесь, я еще поломаю комедию некоторое время, потому что не решила пока, каким образом сообщить о своем решении Стиву. Турне я закончила, мой следующий альбом должен выйти только через пару лет, у меня есть время на то, чтобы подготовить к этому всех, кто меня окружает. Они поймут, насколько необходим этот уход. Сегодня вечером, Мари, мы отправимся на праздник к Филиппу Серра, меня там с нетерпением ждут, и мне это нравится. А в котором часу мы отправляемся из Лондона?

— Через три часа, — ответила Мари дрожащим голосом. — Ваш муж проводит вас до аэропорта.

— Отлично. Наполните мне ванну, я хочу быть в форме, чтобы совершить эту поездку и прибыть в Париж совершенно очаровательной. Нельзя же разочаровывать поклонников, которые меня там ждут, дорогая моя Мари… Во всяком случае, пока рано!

Из одного из внушительных размеров кожаных чемоданов, изготовленных для певицы по специальному заказу, Мари достала несколько красивых флаконов с эликсиром для ванн. Стоило ей только снять с них хрустальные крышки, как вся ванная комната наполнилась приятными запахами. Несколько капель — Клара утверждала, что если добавить больше, это могло плохо повлиять на ее голос, но какое значение это имело сегодня? — моментально растворились в слегка дымящейся воде, которая наполняла угловую ванну.

Как и всегда, делая это, Мари имела право вспомнить о прошлом: она тоже была когда-то утонченной женщиной. Это было в другой жизни, давным-давно. Когда она глядела на себя в зеркало, то с трудом убеждала себя в том, что все это не сон. Двенадцать лет тому назад Мари Сегара была парламентским обозревателем, известной всем не только своей компетентностью, но и сводившими с ума формами тела. Многие ее собратья по профессии и некоторые политические деятели имели на нее виды, и Мари иногда пускала в ход свою соблазнительность ради достижения целей. До постели дело она не доводила, умела дозировать свою игру, знала правила, которые нельзя было переступать. Единственным членом сераля, которому удалось однажды преодолеть ее моральные устои, стал Мартен Боллери. В то время он был всего лишь одним из депутатов от оппозиции и не имел такой власти, какой обладал сегодня, став министром промышленной реструктуризации. Но, как и все политические деятели, он определил для себя судьбу, которая была чужда любого компромисса, не допускала ни единого промаха при прохождении дистанции. Мари стала одной из его добровольных жертв, и это сломило ее точно так же, как свинцовая дробь поражает птицу при взлете. Тогда она была далека от мысли о том, что этот человек будет играть важную роль в ее жизни, или же не прислушалась к этой мысли. Потому что инициатива была в ее руках, а в отношениях с Мартеном она думала играть первую скрипку. Но при этом не учла слежки некоего фоторепортера, способного на все ради денег и любви к сенсациям. Нескольких фотографий парочки — среди них поцелуй при выходе из отеля, единственный, которым они обменялись на людях, — проданных журналам, положили конец их роману, длившемуся около двух лет. Если бы Мартен не имел целью в жизни стать президентом Республики, он, вне всякого сомнения, бросил бы ради нее жену. Но для этого человека, просыпавшегося каждое утро с мыслью о Елисейском дворце, это было совершенно немыслимо.

Она встретилась с ним во время одного из коктейлей в Национальном собрании, и оба сразу же поняли, что эту ночь они проведут вместе. Продолжение было эпическим, но приятным: Мари ездила к нему, когда он выезжал в провинцию, и там он водил ее по самым шикарным ресторанам. Они вели себя сдержанно, но не особенно скрывали свою связь. Про них ходили сплетни, но не больше, чем про другие парочки любовников: в политике наличие любовниц было таким же необходимым аксессуаром, как флажок на машине с персональным водителем. Но Мари быстро стала ощущать себя более чем куртизанкой и даже позволила себе мечтать о жизни вдвоем. Именно в этом и была ее единственная ошибка. И когда Мартен объявил ей о разрыве отношений в известном ресторане, находившемся в одном парижском дворце, она лишь криво улыбнулась. Полученный ею удар кулаком в солнечное сплетение еще не принес страданий. В ушах Мари загудело, но она выдержала этот удар, такая красивая и стройная в своем длинном черном платье. И только сказала: «Это все равно когда-нибудь должно было случиться». А потом подумала, сможет ли она выйти из ресторана, не шатаясь на своих длинных шпильках.

Он был явно удивлен таким хладнокровием, он, несомненно, готовился увидеть рыдания, признак того, что она страдала. Потому что он долго делал выбор — так он, по крайней мере, ей сказал — между ней и своей политической карьерой. На карту была поставлена судьба страны. Стране куда больше был необходим он, а не эта красота, у ног которой лежали все парламентарии. Мари согласилась с этим. Когда он протянул руку, чтобы погладить ее по затылку, она не пошевелилась. Она позволила ему это сделать, а потом сняла с пальца подаренное им золотое кольцо с бриллиантами, положила его рядом с фужером шампанского и произнесла слова прощания, разорвавшие ему грудь.

И только в отвозившем ее домой такси она полностью прочувствовала всю боль расставания и горечь его отсутствия рядом. В клинике, где она очнулась, она ничего не могла объяснить врачу. Таксист доставил ее, потерявшую сознание, в службу экстренной помощи госпиталя Святой Сесиль, где жена Мартена произвела на свет троих его детей. Мари помнила, что закричала диким голосом, но сегодня уже не могла вспомнить, как именно она сумела вернуться к жизни.

Во время одного ужина, имевшего место спустя несколько месяцев после этого, один из ее друзей, пресс-атташе, познакомил ее с талантливой певицей, которую, как он утверждал, ждала головокружительная карьера. Между женщинами сразу же промелькнула искорка взаимной симпатии, и поскольку Мари больше ничем в жизни не занималась, покинув работу и мир, который ее окружал, Клара, несомненно в порыве сострадания, убедила ее стать своей помощницей. Мари стала подпоркой Клары, тенью дивы. Это очень подходило ей, такой, какой она теперь стала: печальной, молчаливой, сдержанной, болезненно скромной и не представлявшей ни для кого никакого интереса.

* * *

Температура воды была нормальной. Мари добавила в нее немного ароматизированной соли, включила отопление и повесила на сушилку несколько толстых банных полотенец. Клара лежала на огромной кровати, устремив взор на белоснежный потолок.

— Ванна готова. Может быть, включить негромко музыку? — спросила Мари.

— Нет, спасибо, я хочу побыть в тишине.

Клара медленно поднялась и поправила свой белый пеньюар. Войдя в ванную, она сбросила его на пол. Мари отвернулась, чтобы не видеть это исхудавшее тело, потерявшее свои округлости. В голове у нее мелькнула мысль: а притрагивался ли к ней когда-нибудь Стив? Занимается ли он с ней любовью? Во всяком случае, она могла поклясться, что певица уже не столь жаждала близости с ним. Неужели страсть Клары к своему ментору настолько притупилась, что она не хочет больше петь?

Дива положила голову на подушечку, лежавшую на краю ванны. Закрыв глаза, она стала походить на покойницу. Мари вздрогнула.

— Мне остаться с вами? — спросила она ее.

— Да. О чем вы думаете, Мари? О том, что я вам только что сказала?

— Я не могу никак этого понять. Думаю над причиной, заставляющей вас все бросить. Я считала, что только песня может сделать вас счастливой…

— Так оно и было. Но теперь у меня есть другие желания, и они мне неприятны. Так бывает, что вы чего-то страстно желаете, зная при этом о том, что это может вас погубить.

— О чем это вы?

— Я пока не готова об этом говорить. Голова моя и сердце переполнены этим, Мари. Вот и все, что я могу вам сказать.

Она посмотрела на помощницу своими огромными темными глазами. Ее последняя фраза вызвала продолжительное молчание. Оно было прервано появлением Стива.

Тот несколько раз позвал жену из салона апартаментов. Клара улыбнулась в зеркало, висевшее напротив ванны. Улыбка была несколько грустной, что не укрылось от внимания Мари. Дива готовилась к своему шоу. Теперь она будет вести себя в личной жизни точно так же, как на публике. Мари была права: Клара чувствовала к мужу только привязанность. Их любовь прошла. Это было самое худшее, что могло приключиться со звездой.

Закончив приготовления к отъезду, певица наспех поцеловала мужа, достала из шкафа свое длинное черное манто. Коридорный пришел за багажом, и Мари села вслед за супругами в лимузин. Дорога была отмечена несколькими короткими фразами явно обеспокоенного Стива: он был озадачен поведением жены. Клара наблюдала за тем, как капли дождя хлестали по затемненным стеклам машины. Стив наконец спросил у нее: нужен ли он был ей в Париже и не следовало ли ему перенести на более поздний срок встречи, намеченные в британской столице? Певица отрицательно покачала головой и улыбнулась ему:

— Все в порядке, не стоит беспокоиться. Оставайся в Лондоне, тебе здесь надо решить срочные вопросы. Мы с Мари сегодня вечером будем веселиться, как одержимые. Не правда ли, Мари?

Помощница кивнула:

— Да, кажется, что приемы в «Премиуме» проходят всегда на самом высоком уровне.

Мари не верила ни единому слову из того, что сказала Клара. Приглашение Серра она приняла явно не ради удовольствия, а скорее из чувства долга. Она готовилась уйти, Мари чувствовала, как глаза ее наполнились слезами. Указательным пальцем она нажала на верхнее веко в надежде сдержать таким образом соленый поток. Клара наклонилась к ней и взяла ее за руку. Они уже прибыли в аэропорт.

* * *

Мари никак не удавалось связать концы с концами ее разговора с Кларой. Когда Стив уехал, та продолжила молчать, и, таким образом, она сама не могла начать разговор. Просидев всю дорогу с закрытыми глазами, она, казалось, твердо решила хранить в себе причины, толкавшие ее к отказу от славы. И только после приезда в отель на Вандомской площади она наконец-то удовлетворила любопытство своей ассистентки.

Если бы за все годы сотрудничества со звездой Мари следовало бы запомнить только одну сцену, она без колебания запомнила бы именно эту. Когда она начала развешивать гардероб певицы по большим шкафам номера люкс, Клара, усевшись поудобнее в одно из красных кресел перед большим окном, начала разговор, выговаривая слова так четко, что у Мари от них оборвалось дыхание.

— Это случилось на выходе после одного моего парижского концерта, чуть меньше года тому назад. У него в руках была роза и какой-то сверток. Я не сразу обратила на него внимание: он, как многие другие, ждал моего автографа и моей улыбки. Принимая цветок, я почувствовала на себе тяжелый взгляд. Я подняла на него глаза и увидела невероятное. Передо мной стоял моложавый темноволосый мужчина, шикарно одетый, с такими пухлыми губами, что рот его напоминал готовый лопнуть плод, а его черные глаза просто пожирали меня взглядом. Никогда в жизни я не ощущала чувство беспомощности перед лицом мужчины, который меня хотел. Но ведь таких в мире миллионы, не так ли? Он ничего не сказал, просто отвел с моего лба в сторону прядь волос, и тут один охранник из Берси резко его оттолкнул, словно он посмел прикоснуться к какой-нибудь картине в Лувре. И тут я почувствовала, что не должна была упускать его. Что мне надо было бы перестать быть недоступной певицей и снова стать женщиной. Я шепнула на ухо горилле, намеревавшемуся его прогнать, и подождала, пока он извинится. Тот был настолько удивлен, что не смог сдвинуться с места. Его, разумеется, проинструктировали, что я ни с кем не должна была видеться, что меня должны были сразу же после концерта отвезти в отель в моем лимузине с эскортом охраны. Именно так все и должно было случиться. Но в тот вечер я не смогла…

Стоя с серебряным узким платьем в руках, Мари не верила тому, что услышала. И напряженно прикидывала, когда именно могла иметь место эта встреча.

— Не ломайте голову, этот случилось в тот самый вечер, когда вам пришлось остаться, чтобы уладить проблему с управляющим, — продолжила Клара, словно догадавшись, о чем думала ее секретарша. — Один из ключей от моей уборной куда-то запропастился, и вы настояли на том, чтобы в двери поменяли замки. Мы с вами распрощались и договорились встретиться утром, ближе к полудню, в моем номере.

Мари действительно помнила этот случай. Ей пришлось настоять на том, чтобы в субботу срочно прибыл слесарь, поскольку концерт должен был продлиться еще шесть дней. Однако она совсем не помнила, как прошел следующий день. Как же Клара сумела устроить все так, что она ни о чем не догадалась? Неужели она посвятила в свою тайну телохранителя Макса?

Дива встала с кресла, подошла к бару и налила себе порто в красивый хрустальный стакан. Поднеся его к губам, она закрыла глаза при контакте с напитком. Мари не смела пошевельнуться из опасения, что малейшее движение вспугнет певицу и та оборвет свой рассказ. Но поток признаний продолжился, и это было похоже на очищение:

— Я действительно села в свою машину, но там я была не одна. Молодой человек сел рядом, и я положила голову на его плечо. Он взял мою руку и поднес ее к своим губам. Мы не произнесли ни единого слова, все было словно ирреально. Я не думала ни о чем: ни о Стиве, ни о моей репутации, ни о водителе, который за нами подсматривал. Кстати, именно он и поднял стекло, отделявшее его от салона. Может, его смутила эта интимность? Я никогда не испытывала такого чувства легкости, блаженства. Когда мы приехали в отель, первой в номер поднялась я. Поговорив с моим верным Максом, я добилась, чтобы этот человек смог пройти ко мне. Ничего заранее мы не готовили, действовали чисто инстинктивно, я даже все еще не слышала его голоса. О том, что было потом, Мари, рассказывать не буду, это мое личное. Все перевернулось в тот самый момент, когда я его увидела. А вы разве не чувствовали этого с Мартеном Боллери?

Этот вопрос заставил Мари вздрогнуть: она все еще помнила о своей встрече с политическим деятелем и о бурной связи, которая за этим последовала.

— Но это плохо закончилось, — призналась верная помощница, снова начав раскладывать вещи.

— А у меня? Вы полагаете, что это тоже плохо кончится?

— Но зачем же прекращать петь? Даже если вы порвете со Стивом, вы найдете другого ментора. Пусть все будет не совсем так, как с вашим мужем, но это вполне возможно.

— Вы ничего не поняли! Я не хочу бросать Стива, я хочу прервать свою карьеру. Проблема вовсе не в любви, Мари. Ведь тот мужчина одной ночи никогда не вернется. Он просто дал мне понять, в чем моя проблема. Я больше не желаю быть такой, какой была до этого. Пришло время взять свою судьбу в свои руки. Мне кажется, что я все время плыла по течению, была всего лишь игрушкой.

— В руках Стива?

— И Стива, и всех тех, кто меня окружает. Но я на них не сержусь, я сама с этим соглашалась. Но теперь — все. Когда вы спросите себя, как проходит ваша жизнь, когда подведете черту под прошлым, вы иногда понимаете, что жили вовсе не так, как вам того хотелось бы, что вы уступали желаниям других людей. Если муж это поймет, если согласится с моим решением изменить жизнь, мы сможем остаться вместе.

— И как бы вы хотели жить?

— Вдали от прожекторов. Аплодисменты, проявления любви, подарки от поклонников, которых я даже не знаю, все это мне надоело. Я больше уже не чувствую себя уютно с ними, потому что больше стараюсь оставаться наедине с собой. Я больше не могу быть всего лишь имиджем.

— И у вас также поменялись взгляды на детей?

Клара рассмеялась прерывистым смехом, который озадачил Мари:

— Ну до чего же вы прагматичны! Не знаю. Может быть, придет время и для этого. Ведь я только в самом начале моей личной жизни. У меня нет ответов на все ваши вопросы. Я просто счастлива, потому что нашла наконец в себе мужество посмотреть себе в глаза, выразить то, что я считаю своим желанием.

Мари вдруг почувствовала себя обманутой, словно она стала не столь необходимой певице, как раньше. Однако, словно ничего и не случилось, она спросила:

— Не хотите ли принять душ перед тем, как начать одеваться на прием?

— Да, Мари, душ! Это отвлечет меня от моих мыслей, правда?

— Но я вовсе не хотела…

— Не переживайте, я пока еще все та же Клара, которую вы знаете. Я готова вести себя так, как этого ждут от меня люди. Я же вам уже сказала: пройдет еще много месяцев, прежде чем я перестану представляться звездой. Я сделаю это тихо. Разве что только начиная с сегодняшнего дня я не открою рта, чтобы петь. Но об этом знаем только мы с вами…

Мари горела желанием спросить, оставит ли она ее на службе, но боялась получить отрицательный ответ. Она достала из шкафа длинное платье цвета маренго, так хорошо сочетавшееся с глазами и молочной кожей Ютры. Туфли и сумочка уже лежали рядом. Услышав шум воды и довольные возгласы певицы, Мари разрыдалась. Она опять теряла дорогого ей человека.

* * *

Парикмахерша и косметичка пришли около восьми часов вечера. В глазах Клары светилась хитрость. Она решила не укладывать свои тонкие волосы в пучок, просто распустить их по плечам. Перед выездом на канал «Премиум» она полюбовалась собой в высоком позолоченном зеркале. Улыбка ее уже не была печальной:

— Мари, меня охватывает беспокойство, мне придется разочаровать многих людей. Вечер у Филиппа Серра станет последним большим приемом, на котором я позволю себе встретиться с бомондом. Наблюдай сегодня за мной внимательно, дорогая моя помощница: Клара Лансон покажет шоу в последний раз в своей жизни.

Софи Ракен,

ведущая 20-часовой новостной программы

Шикарный кошмар, шелка и бархат; золото, бриллианты, драгоценные камни: для Софи жизнь ничего не стоила, если она не была украшена предметами роскоши и гламура. Информацию, которую она излагает в своем выпуске теленовостей, не вызывала в ней никаких особенных эмоций. Все эти несчастья, слетавшие со столь красивых красных губ… Однако она вела на телевидении новостную программу, собиравшую самую большую зрительскую аудиторию, и ее недавно признали самой слушаемой журналисткой страны. Понимайте как хотите! Когда она основала тележурнал, став первым лицом в нем, а ее передача завоевала уважение с разгромным счетом, она расхохоталась безумным смехом и смеялась чуть ли не до слез. Только не надо думать, что она была так сильно тронута этим знаком доверия: Софи была бессовестно циничной. Ее серьезное лицо при упоминании о смерти какого-нибудь ребенка под минометным обстрелом, явная боль, слышимая в ее голосе при рассказе о катастрофе самолета и гибели всех пассажиров, ее привычка закрывать глаза в тот момент, когда она объявляла сюжет об акциях профсоюзов или манифестациях безработных, — все это было наигранно. Тексты информации, которые она составляла для 20-часовой передачи, были не более чем плодом определенной работы. И ничто в них не могло ее тронуть. Софи слишком любила саму себя, чтобы заботиться о других. Особенно сильно она любила прекрасное, но открывала людям глаза на убожество мира, который, по большому счету, ей самой был чужд. Она постоянно играла одну роль: роль журналистки с активной жизненной позицией, чуткой ко всем тем несчастьям, что ее окружали, о которых она говорила, расставляя акценты с неподражаемой искренностью. На самом же деле, кому бы в голову пришло представить себе, насколько ей были безразличны эти картины покалеченных солдат, изнасилованных и избитых женщин, стариков, находившихся при смерти? Кто мог подумать, что какой-нибудь несчастный на другом конце света, какой-нибудь уцелевший из лагеря беженцев вызывал у нее такое отвращение?

Да никто, за исключением, возможно, Филиппа Серра, босса канала «Премиум», обмануть которого могли очень немногие. Он понял настоящую сущность Софи в тот день, когда она прилетела из Ирака и умоляла его оставить ее в парижской редакции.

— Все это сплошная ерунда. Мне наплевать на этих военных, молящихся богу в танке перед фотографией их жен! — заявила она. — Мне нечего сказать тем парням, уезжающим оттуда без руки или на протезе. Это все не мое, я не мать Тереза!

— Я и не прошу тебя быть матерью Терезой, я требую, чтобы ты была журналисткой! — раздраженно ответил ей Серра.

— Я и хочу быть журналисткой, но в кабинете, рядом с машинкой для приготовления кофе!

— Так почему же ты тогда стала военным корреспондентом? Ты уже три года работаешь в поле!

— Потому что мне захотелось посмотреть эту страну. И поняла, что мне очень нравятся пейзажи, но люди выводят меня из себя, и их несчастья — тоже!

— Не думал, что ты такая ядовитая.

— Скажем так: настал мой час гласности…

— И что бы ты хотела делать?

— Вести 20-часовую программу. Женщина-кремень в свете софитов рассказывает людям о том, от чего они спасаются ежедневно. Это еще хуже, чем ехать и притворяться, что сочувствуешь жителям страны, где идет война, которые твой язык совершенно не понимают…

— Да, наглости тебе не занимать… Короче говоря, большая месса! А если я соглашусь?

— Я сделаю тебе взрывную новостную программу, которая побьет все рекорды зрительского просмотра!

— Мари и так уже громит своих конкурентов.

— Ерунда! Могу с тобой побиться об заклад, что я смогу привлечь вдвое больше телезрителей… И потом, время Мари прошло, кажется, что она ждет ребенка, мы ведь не хотим помешать ей родить, правда?

— Ты можешь даже уговорить священника снять рясу!

— Именно так. Отдай мне ключи от студии информации, и ты не будешь разочарован.

— Дай мне подумать недельку…

— Как хочешь, но предупреждаю: в Ирак я не вернусь! Там сейчас сезон высоких температур!

Она вышла от него напыжившись и не сомневалась, что добилась своего. Она была права, показав Серра свою суть. И действительно, должность она получила, и ее сразу же возненавидели три четверти сотрудников редакции, увидевшей в ней грязную интриганку. Именно такой она, вне всякого сомнения, и была. Даже Марк Террьен, заместитель Филиппа Серра, не понял, что они отправили в отставку телеведущую-звезду, заменив ее на военную корреспондентку, пусть и красивую. Пресса широко обсудила опалу Мари Пулен, все терялись в догадках по поводу того, почему с ней так поступили, и полагали, что назначение Софи Ракен могло быть только временным.

Вот уже шесть лет в 20 часов шла эта последняя служба, и все уже успели забыть о несчастной Мари, делавшей репортажи для цифрового телевидения! Когда в ходе интервью Софи говорили, что она, возможно, поломала карьеру коллеги по профессии, бессовестно заменив ее, она с коварством отвечала, что гордится тем, что тем самым она позволила увеличить численность семьи, поскольку Мари после этого родила двух детишек подряд, а теперь она от всей души желает ей родить третьего ребенка.

Но Мари всегда волновала искренность Софи. Несмотря на слухи про то, что именно она была причиной всей этой истории, Мари не могла поверить, чтобы репортер такой закалки могла до такой степени желать довольно тихое место ведущей выпуска теленовостей. Конечно же, Мари была наивной, но надо было обладать очень извращенным умом, чтобы предположить себе столь гнусный сценарий развития событий. Как и все другие, она совсем не знала настойчивости Софи и запрещала себе думать о том, что кто-то может потирать от удовольствия руки, видя, как другой человек летит в пропасть. Как бы там ни было, Софи стала за шесть лет фирменным знаком BCBG, на нее люди любили посмотреть каждый вечер перед ужином или во время него. Она возбуждала парней своими округлостями и короткими модными платьями и нравилась женщинам, считавшим ее умной, опрятной, красивой и очаровательной.

Софи стала иконой информационных программ. С маникюром, всегда с безупречной прической, хорошо одетая, с огоньком во взгляде, она выглядела блестяще, но на самом деле была всего лишь злой.

Однажды утром, когда она вела новости всего два года, на одной из пресс-конференций ей встретилась Мари Пулен. Та подошла к ней после окончания мероприятия:

— Здравствуй, Софи!

— А, привет, Мари! Как дела? Целоваться будем?

— Да, мы с тобой так давно не встречались…

— Целых два года, но время летит быстро, когда не видишь человека! Кстати, ты по-прежнему работаешь на Седьмом канале?

— Да, я веду там программу «Отсюда и издалека», журнал репортажей. Это интересно, поскольку подборка очень разнообразная.

— Я и не сомневаюсь. А теперь я должна бежать, мне нужно подготовить выпуск, извини!

— Понимаю. Но прежде, чем ты уйдешь, мне хочется, чтобы ты ответила мне на один вопрос, чтобы все стало ясно: мне все говорят, что именно ты тогда потребовала заменить меня в 20-часовой программе новостей. Это правда?

Софи невольно отступила, словно она была на самом деле шокирована словами бывшей журналистки канала «Премиум». Положив руку на сердце, она притворилась, что не поняла вопроса:

— Я! Да кто же это распускает такие слухи? Ты считаешь, что я сама могла оставить поле, мое положение ради того, чтобы сидеть перед телетайпом?

— Не волнуйся ты так, я просто хочу понять…

— О, извини! Ты же меня знаешь, я ненавижу несправедливость, а подобные слова приводят меня в ужас. Если хочешь знать, то это Серра настоял на том, чтобы я заняла твое место, но я не хотела тебе это говорить, полагая, что это было бы жестоко…

— А почему ты согласилась?

— Потому что он уже принял решение относительно тебя: он хотел тебя заменить, о причинах этого меня не спрашивай. Во всяком случае, я отказалась, но он велел мне временно заменить тебя, пока он не подыщет кого-то другого. Пресса, кстати, его за это осудила, помнишь? Короче говоря, все это дело прошлое, но я каждый день задаю себе вопрос: не бросить ли мне эти новости и не вернуться ли, наконец, на фронт, мне так не хватает этой работы знаменитого репортера… Давай не будем ворошить все это, тебе, должно быть, это очень неприятно…

— Я подчинилась, но в то время это меня потрясло, сама понимаешь. А представь, если такое произойдет с тобой, что ты сделаешь?

— Ну, такое со мной не произойдет. Ладно, не стоит переживать за меня, я разберусь… Сегодня ты звезда, а завтра — посмотрим… Все, ухожу, меня ждет моя команда, ты их знаешь, они волнуются, когда мамы нет дома… Чао!

Озадаченная Мари проводила ее взглядом, не имея сил выговорить ни слова. Она даже не услышала грудной смех Софи, выходившей из здания в окружении почтительно приветствовавших ее журналистов.

* * *

На белой льняной наволочке подушки было пятно от коричневой туши. Софи любила перед тем, как лечь спать, немного подкраситься. Ее любовь к сериалу «Династия», когда она была немного моложе, оставила свои следы. Она считала, что жить, как жила Джоан Коллинз, было намного романтичнее, чем прозябать в нужде мелкобуржуазного существования. Поэтому она переняла высокомерный тон и решила, как брюнетка Алексис в сериале, подкрашивать глаза коричневой тушью, чтобы выглядеть столько же великолепно, как эта героиня, при пробуждении — пусть даже ее водостойкая тушь оказалась не столь стойкой. Она также отбелила зубы, чтобы ее улыбка стала голливудской. Ей не хватало только апартаментов с личным лифтом, который доставлял бы ее прямо в салон. Но она не теряла надежды на то, что когда-нибудь эти апартаменты у нее появятся, пусть ей для этого придется выйти замуж за какого-нибудь богатого старика. Она уже успела получить удовольствие от проверки своей силы соблазнения, а в этом плане у нее было достаточно козырей.

Софи поставила будильник на 6 часов утра, как делала это каждое утро. В редакцию «Премиума» ей нужно было явиться только к 14 часам на первое совещание, но ее день был настолько загружен, что ей нужно было обязательно вставать на заре. Едва зазвенел звонок, как она встала и расстелила на паркете свой полиэтиленовый коврик для ежедневной зарядки. Начала с растягивания, а потом перешла к упражнениям по укреплению пресса и ягодиц. Зарядка с просмотром различных DVD, на которых записаны физические упражнения — больше всего ей нравился диск с Синди Кроуфорд, — длилась сорок пять минут. Она занималась упорно, зная о том, что упражнения делали ее более красивой, а значит, и более сильной. Кроме этого она раз в неделю бегала и не пропускала сеанс массажа в институте Зен, что находился неподалеку от здания канала «Премиум». Даже те, кто ее недолюбливал, признавали, что у нее была стройная фигура. Казалось, ее безукоризненное тело с годами становилось еще красивее.

В свои тридцать шесть лет она еще не чувствовала потребности иметь ребенка, и, несомненно, никогда не собиралась его заводить. Софи была не из тех девиц, которые стараются любым путем найти себе парня, чтобы забеременеть. Ее биологические часы напрасно призывали ее к порядку, окружение напрасно регулярно осведомлялось, не собиралась ли она родить, она всякий раз отмахивалась. В глубине души она знала, что никогда не станет матерью. И вовсе не потому, что она не любила детей: просто они ее совсем не интересовали, вот и все.

И потом, ее родители погибли в автомобильной катастрофе, когда ей не было еще и шестнадцати, и все ее девичьи мечты оказались разбитыми, что погубило в ней будущую мать. От таких ударов никто не оправляется. Часто говорят, что со временем боль утихает, но Софи в своем горе не знала передышки. Понимала ли она, что занимается самым настоящим саморазрушением? Она знала, что ее жизнь мало походила на жизнь большинства людей, но осознавала ли она то зло, что она причиняла другим, да и самой себе? Презрение, которое она чувствовала и показывала в отношении к ближнему, холодность, с которой она анализировала трагедии, эгоцентризм, который она проявляла во всех ситуациях, а также нежелание быть частью стада, становиться в общий строй, желание любой ценой пойти по жизни своим путем, не уважая то, что ее окружало, — все это отдаляло ее от других людей и лишало ее удовольствий жизни в обществе.

Однако она вовсе не испытывала потребности в одиночестве. Напротив, она любила встречаться с людьми и часто организовывала званые ужины в своей шикарной квартире. Но и тут она плохо относилась к своим гостям, смешивала в одну кучу друзей, просто знакомых, знаменитостей. Все констатировали, что начало ужина всегда было несколько напряженным, никто не знал, как следовало вести себя с соседом по столу, подыскивая интересные темы для возможных разговоров, так чтобы он представлял интерес для обеих, столь различных сторон. Софи это веселило, и она даже продумывала дьявольские планы рассадки гостей, делая так, чтобы разговоры за столом были не только несвязными, но и тяжелыми. Глубоко верующий католик по соседству с саркастичным атеистом, любящая шопинг красотка-блондинка рядом с занудливой интеллектуалкой, хирург рядом со свидетелем Иеговы. Она делала все от нее зависящее, чтобы подавать блюда, как можно менее подходившие конкретным обстоятельствам: подавалась свинина, когда за столом были мусульмане, мясо с кровью, когда приглашался вегетарианец, высококалорийные блюда, когда приходили женщины, следившие за своей фигурой.

Лишь три подруги не подвергались подобным мучениям. Они вместе с Софи подолгу хохотали, когда она рассказывала им о своих проделках. И ни на секунду не представляли себе, что их подруга поступала так из-за своей испорченности. Нет, по мнению этих несколько поверхностных девиц, Софи просто любила пошутить. Даже если это казалось иногда слишком жестоким по отношению к попавшим в ловушку гостям, это не считалось направленным против них лично, даже, напротив, служило для придания остроты этим не слишком традиционным вечеринкам.

Софи любила их за наивность и за обожание, с которым они к ней относились. Журналистка выбрала их, исходя из определенного набора критериев. Их встречи не были случайными, разве только для этих трех девушек, которые, опять-таки, не усматривали в характере Софи никаких признаков коварства. Прежде всего, надо было, чтобы они ничего не понимали в журналистике и в шоу-бизнесе, потому что звездой была она! Они не должны были быть слишком умными и образованными, чтобы ими можно было командовать в свое удовольствие: у тех, кого она отобрала, явно не хватало смелости и характера, что очень устраивало нашу королеву новостей. И наконец, они должны были быть элегантными и красивыми, но никоим образом не должны были затмевать собой их подругу-телеведущую, которая должна была оставаться центром интереса. С Евой, Лилией и Мариной Софи нашла свое счастье. А поскольку все трое познакомились благодаря Софи, они были ей за это бесконечно благодарны.

Одной из черт характера звезды 20-часовой программы новостей было удовольствие, которое она испытывала от того, что вызывала шепот среди публики. Известность окутывала ее словно шаль зимой, она притворно краснела, когда ее просили дать автограф, скромничала, когда ей говорили комплименты, якобы терялась и немного смущалась, когда хозяин ресторана предлагал ей сесть за свой самый лучший столик, хотя она его и не резервировала. Она очаровательно разыгрывала волнение, когда официант приносил ей записку «Дирекция счастлива тем, что вы нас сегодня посетили» вместо счета. Ее натура явно ничем не походила на то, что она показывала: ей нравилось пользоваться всеми привилегиями сильных мира сего. Быть бесспорной звездой большой вечерней мессы ей очень нравилось. Она, конечно, ничуть не страдала от деонтологии.

* * *

Закончив зарядку, она приготовила себе энергетический завтрак, который заряжал ее на добрую половину дня. Она ела любые каши, смешивая их по своему желанию. Один из шкафов на ее кухне был специально отведен для этих разноцветных коробок. У нее были каши всех рецептов, начиная от натуральных с сахаром и заканчивая кашами с фруктами и шоколадом, мюсли с рисом и пророщенными зернами вплоть до мини-галет с карамелью. Когда под рукой были фрукты, она добавляла их в свои смеси, и часто бывало, что она даже нарезала туда ломтики засахаренного имбиря, чтобы сделать вкус более острым. Завтраки Софи состояли главным образом из кукурузных хлопьев, к которым в исключительных случаях добавлялись шведские хлебцы с соленым сливочным маслом, а чаще всего обезжиренный натуральный йогурт.

Из радиоприемника лился поток новостей, она рассеянно слушала их, запоминая главные события, о которых она вечером расскажет подробнее в своем выпуске новостей. При этом она вслух комментировала то, о чем говорил диктор. Чаще всего он был нулем, ничего не понимал, заключала Софи. Она обращалась к нему, словно он был перед ней, и можно было быть уверенным в том, что она сказала бы ему те же самые слова, если бы он на самом деле завтракал с ней за столом.

Успокоившись, она переключалась на канал мировых новостей и записывала несколько комментариев, которые могли бы ей понадобиться на совещании в редакции. Это нужно было не для порядка, а скорее чтобы показать своей команде, что она реально интересовалась новостями. Софи в свое время получила неплохое образование и смогла выучить несколько языков и получить диплом журналистки по окончании довольно известного вуза. Однако при этом ею двигала вовсе не жажда знаний, а престижность.

Ничто не могло мотивировать ее больше, чем критика и сомнения, высказываемые относительно ее способностей. Она была из той породы людей, которым нужно чувствовать, что ее недооценивают, для того, чтобы идти вперед. Месть, реванш были неотъемлемой частью ее жизни, больше того — ее движителем. Без этого Софи была бы неспособна жить, как маленький беззащитный зверек, являющийся жертвой всякого нападения. Она прекрасно поняла, что в жизни лучше быть охотником, нежели дичью. И преуспела в этом. Люди, ее ненавидевшие, для нее были намного более важны, чем те, кто ее любил. Их было много, они были важны, потому что они придавали ей все больше смысл жизни.

Это не было столь уж парадоксально, потому что ее желание толкать, выводить людей из себя, обижать, даже уничтожать их было для нее дороже всего на свете. Впрочем, какими любовными приключениями могла она похвастаться? Ночами со случайными мужчинами, романами без продолжения, многообещающими вечерами, завершавшимися словами «игра закончена» до окончания партии? И тут тоже Софи умела проявлять себя крайне одиозной. Мужчины, как и дети, ее вовсе не привлекали. Она удивлялась тому, что такое количество драм было следствием неудачного секса. Ее либидо было где-то на нулевом уровне, а она даже и не старалась понять, почему это было так. Ее всегда поражали женщины, посещавшие кабинеты психоаналитиков для отыскания причин их сексуальных проблем. Ей никогда даже в голову не приходило пойти и рассказать кому-то о самой себе, а уж говорить о сексе… И потом, что она могла бы рассказать о себе? То, что сам вид полового члена вызывает у нее смех? Что язык, шарящий у нее в промежности, вызывает у нее желание сжать ноги и задушить нападающего? Что всякий раз, когда она чувствует оргазм с мужчиной, ей хочется разорвать его на куски? Нет, такое она явно никому не могла рассказать. Равно как о присутствии в шкафу вибратора. А что? Только она сама могла сделать себе приятно. Разве какой-нибудь мужчина может заставить ее почувствовать такое наслаждение? Конечно же нет. А коль скоро любовь вдвоем ей не очень нравилась, то уж занятие этим втроем она себе вообще не представляла.

Софи никогда не обсуждала детали, когда подружки ее говорили о своих похождениях. Она ограничивалась тем, что представлялась загадочной амазонкой, давая возможность предполагать, что в постели была королевой. Расточая многообещающие улыбки и похотливо извиваясь в танце в клубах VIP, она смогла добиться репутации «горячей штучки». Однако только она знала о том, что, заказывая по Интернету кофточки и скромное платье, она заказала для себя и вибратор!

* * *

В девять часов она встала под душ и тщательно намылила свое полностью лишенное волос, гладкое тело. Каждую неделю она ходила к косметичке, чтобы та убирала с ее тела малейшие волоски. Косметичка, еще более болтливая, чем сорока, рассказывала ей самые невероятные истории. Как, например, историю с женщиной, которая попросила ее положить в конверт пучок лобковых волос, чтобы отправить их одному женатому человеку, который ее бросил. Эта история не могла не понравиться Софи, которая тоже с удовольствием отправила бы такое письмо жене этого господина. Но если та клиентка сделала это ради забавы, Софи сделала бы это с ненавистью.

Она все еще стояла под водой, когда услышала настойчивые звонки телефона. Поворчав, она сделала над собой усилие и вышла из душа, не сполоснув как следует волосы. Прихватив пеньюар, она бросилась к телефону.

— Что?!

Она пролаяла бы еще что-нибудь, но в это время настроение у нее было не на высоте.

— Будь полюбезнее, я все-таки твой начальник…

Марк Террьен, правая рука Серра, явно издевался над раздраженным тоном Софи.

— С каких это пор? — ответила она колкостью на колкость.

— С тех самых, когда ты появилась на Первом канале, красотка. Даже если ты считаешь, что подчиняешься непосредственно Филиппу, что бы ты ни говорила, но именно мне ты обо всем докладываешь и именно мне обязана подчиняться.

Софи расхохоталась и продолжила игривым тоном:

— Под… что? А кому это ты звонишь: одной из твоих ведущих дебильных игр? Мне нечего тебе сказать, Марк. Но, раз уж позвонил, то в чем дело?

— Да уж, мы с тобой никак не сможем помириться. Мне бы хотелось, чтобы ты сегодня вечером была на коктейле, кое-кто хочет с тобой познакомиться…

— Если опять какой-нибудь твой безмозглый спортсмен, я бы обошлась и без этого… В последний раз, когда я там была, ты отдал меня на растерзание какому-то пловцу, у которого, возможно, прекрасная фигура, но вместо мозгов сплошная вода!

— Однако это был двукратный олимпийский чемпион…

— А мне-то что до этого! Я могу рассказать об этом в новостях, но не обеспечивая послепродажное обслуживание!

— Сегодня тебе больше понравится. Речь идет о Кларе Лансон: она всякий раз, будучи во Франции, смотрит твою передачу, и спросила у Серра, будешь ли ты сегодня на приеме… Неплохое приглашение, не так ли?

— О'кей, буду. А теперь прощай, я стою почти голая посреди салона, и мне не хотелось бы простудиться.

— Прекрати, не надо заставлять меня фантазировать!

— В таком случае тебе следовало бы позвонить Марте Петерсон: говорят, ты неровно к ней дышишь…

— Вот как, значит, ты прислушиваешься к сплетням?

— Это еще никому не вредило.

— Увидимся вечером, Софи. Надень свое самое красивое платье…

— Как всегда, Марк. Или я не звезда новостей, не самая гламурная женщина Франции?

— Я бы сказал «Европы», ты себя недооцениваешь, красавица!

— Бай, Марк, мне надо подготовить выпуск новостей.

— Вот именно, занимайся новостями, дорогая Софи.

— До свидания, Марк.

Она раздраженно положила трубку и вернулась под горячую воду.

Колкости Марка Террьена ее не волновали, журналистка прекрасно умела на них отвечать. А сделанная ею года три тому назад находка, переписка между ним и телеведущей канала, усилила ее власть. В тот день она была в кабинете директора программ на каком-то совещании, и тот на несколько минут вышел в соседнюю комнату, чтобы поговорить по телефону. Рассеянно слушая, о чем он говорил, она обошла его стол и открыла один из трех ящиков, стараясь, чтобы тот не заскрипел. Из различных дел она познакомилась с готовившимися к подписанию контрактами, в частности с контрактом одного непристойного продюсера, принесшего из своих нидерландских и североамериканских похождений идеи для телевидения, которые могли очернить все телевещание страны. Эти контракты предусматривали выплату больших сумм, и она решила, что информационная программа оценивалась намного меньше, но что ей бы пришлось заплатить намного больше, чтобы она согласилась запятнать свою репутацию участием в какой-нибудь развлекательной программе. Среди дел она обнаружила конверт с водяными знаками: он не был заклеен, и она поспешила проверить его содержимое. Там было несколько писем, женский почерк которых позволял установить очень тесные отношения между отправительницей и получателем. Письма были написаны таким похотливым языком, что она несколько раз поморщилась при их прочтении. Углубившись в чтение, она едва не прослушала, когда Террьен закончил свой разговор. Резко перевернув письмо, которое было у нее в руке, она увидела подпись, от которой у нее от изумления даже вырвалась икота: Террьен сожительствовал с блондинкой с пышной грудью, которая помогала вести игру Кристофу Миллеру, звезде среди телеведущих «Премиума». Услышав, как трубка телефона упала на аппарат, она положила в конверт все письма, за исключением того, что сунула в свой жилет. Затем отвернулась и сделала вид, что любовалась Сеной через огромное окно. Когда Марк Террьен вернулся в кабинет, у него появились некоторые подозрения. Он всегда не доверял этой девице, но стоило ли предполагать, что она могла рыться в его столе почти что у него под носом? А Софи в душе торжествовала. Если Террьену придет в голову поставить под сомнение ее способность представлять 20-часовую программу новостей, она сможет его приструнить.

* * *

На постель Софи положила брючный костюм из плотного хлопка цвета серого антрацита и легкую темную кофточку. Надев черные туфли, она стала выше на несколько сантиметров. Ее рыжие волосы были собраны в пучок, из которого красиво выбивались несколько непослушных прядей. У нее была назначена встреча в одной галерее искусства, где она собиралась обсудить покупку статуэтки из терракоты красного цвета высотой около полутора метров. У нее была великолепная коллекция. Она уже не вмещалась полностью в ее квартиру, хотя площадью та была около 120 квадратных метров. Уже пару лет она снимала небольшой полуподвал на окраине Парижа, где могла разместить свою коллекцию. Она периодически забирала к себе домой оттуда какой-нибудь предмет, а тот, что стоял раньше, возвращался в это место, напоминавшее пещеру Али-Бабы. Частенько случалось, что она после обеда возвращалась к своей коллекции или, закрывшись там, бродила при свете неоновых ламп между своими произведениями искусства, притрагиваясь к ним с нежностью, как обычно прикасаются к усталому мужчине после занятий любовью.

Статуя величественно стояла в центре витрины, и Софи не осмелилась войти сразу. Ее взгляд с трудом оторвался от этого женского силуэта, подойти поближе пригласила ее директор галереи. Переговоры не были долгими: Софи хотела приобрести эту статую, и о деньгах речи не было. Она достаточно зарабатывала — 23 000 евро в месяц, — а особых расходов у нее не было. Большая часть ее доходов уходила на коллекцию, на гардероб и на косметический салон. Что касается остального, то она бесплатно получала все, что хотела: книги, диски, DVD… а также шампанское, богатые подарки на Новый год, огромное количество букетов цветов, наполнявших своим ароматом ее кабинет и квартиру.

Было уже около полудня, и она решила выпить аперитив в бар отеля «Георг V», а потом заехать за своей подругой Мариной к Паоло, великолепному итальянцу с бульвара Перейры. Та упросила ее пообедать с ней без остальных подруг, поскольку хотела рассказать ей какую-то тайну. Софи не очень любила такие обеды с откровениями с глазу на глаз, но у нее было оправдание для ухода, поскольку ей надо было к двум часам успеть на совещание в редакцию. Она доехала до авеню Георга V и оставила свой черный внедорожник на попечение парковщику. В баре народа было немного, она выбрала круглый столик в глубине зала, чтобы ее не узнали и не побеспокоили. Сухой белый мартини с лимонной долькой в красивом хрустальном стакане ей принес бесшумный, как кот, официант. Она съела несколько томатов черри. Мысли ее вернулись к только что купленной ею статуе, ей просто не терпелось свободно ее потрогать. Статую должны были привезти к ней домой часов около пяти вечера. Софи уже наметила для себя, что уедет из редакции, чтобы принять драгоценный груз. Она опять попросит своего помощника составить для нее заголовки теленовостей.

Естественно, Софи на обед опоздала. Минут примерно на двадцать. Разумеется, сделала она это специально. Она сразу же увидела нетерпение Марины, которая встала и делала ей знаки салфеткой из глубины ресторана. Софи почувствовала, как в душе ее стало назревать раздражение: она была готова отвести ей час времени, ни секундой больше!

— Марина, пожалуйста, будь скромнее, — с упреком шепнула она подруге, даже не поздоровавшись.

— Прости, я иногда забываю о том, что ты звезда, — ответила та тоном, который показался журналистке несколько излишне веселым.

— А вот я — нет! Садись, и давай сделаем заказ, у меня не так много времени.

— Знаю и сейчас расскажу тебе все в подробностях.

— Давай без подробностей, если хочешь, чтобы я выслушала тебя до конца…

Сделав заказ — тальятелли с ракушками для Марины, ризотто с грибами для Софи — и попросив принести большую бутылку воды «Сан Пеллегрино», они начали разговор, поворот которого очень удивил Марину.

— Итак, рассказываю, — начала наконец, дрожа от нетерпения, подружка, поставив локти на стол. — Я встретила одного человека.

— Да? — произнесла Софи с пробудившимся любопытством. — И кто же он?

— Банкир. Если точнее, мой банкир. Представляешь себе глаза, голубые, как вода в бассейне! Все просто: я всякий раз туда ныряю…

— Ладно, надеюсь, ты не хочешь написать для меня роман с розовой водой. Что дальше?

— Мы вместе уже целый месяц. Вскоре я непременно буду жить с ним. Знаю, я ничего вам не говорила, ни тебе, ни остальным, но он заставил меня поклясться, что я ничего никому не скажу.

— Почему это?

— Потому что он женат.

Софи удивленно на нее посмотрела.

— Вот дела! И ты думаешь, что твой тип ради тебя бросит свое семейство? Полагаю, у него есть и дети?

Марина обмякла в кресле.

— Да, двое. Но они уже большие, 14 и 16 лет. Они же не в начальной школе, понимаешь?

— Да уж, прекрасно понимаю. А с чего ты решила, что скоро будешь жить с ним под одной крышей?

— Он мне об этом сказал… Намеками.

— А намеки тебя не смущают? Тебе не кажется, что все это сведется к встречам между 5 и 7 часами вечера?

— Ты не понимаешь: это не имеет ничего общего с сексом, у нас любовь с первого взгляда!

— Твой господин с первого взгляда вначале поинтересовался твоей наличностью, а теперь интересуется твоим телом: расчет правильный. Неплохо он устроился, да?

— Не желаю, чтобы ты так отзывалась о моей любовной истории! — сказала Марина, внезапно задрожав и сгорбившись за столом.

— Извини, но подруга обязана говорить правду. Ты немедленно порвешь с этим мужчиной, потому что он — любитель секса, использующий свое агентство, как бар с проститутками!

— Ты не должна быть такой вульгарной!

— Я вовсе и не такая. Я разумная, милая моя Марина. А вот он, приходя домой, целует детишек, говорит жене комплименты по поводу хорошо приготовленного цыпленка с горчицей и при этом щиплет ее за задницу. И при этом смеется…

— А что, если ты в нем ошибаешься?

— Я никогда не ошибаюсь. Особенно в мужчинах. Именно поэтому я и не встречаюсь с ними за разумными пределами. Я делаю, как и они: беру то, что можно взять, а затем выкидываю!

Марина была сбита с толку. Она, конечно, ждала обмена мнениями, но не настолько радикальными. Она задумалась о том, кто сидел напротив: ее подруга или какая-то нехорошая каркающая птица? Но она все еще оставалась под влиянием Софи, и поэтому в ее голосе уже послышались сомнения:

— Ты серьезно думаешь, что он насмехается надо мной?

Софи проглотила порцию ризотто, посмотрела на свои часики и произнесла «да» решительно и четко. Потом попросила принести счет и добила Марину:

— Видишь ли, дорогуша, тут существуют два сорта женщин: те, кто отдает, влюбившись, четвертинку адамова яблока, и те, кто им наслаждается, не позволяя себе увлечься маленьким трясуном, требующим кусочка для себя. Ты относишься к первой категории: простушкам. Поступай, как я: веди свободный образ жизни, без поводка.

— Но я хочу выйти замуж, иметь детей! Мне не нравится жить в одиночестве!

— Ладно, я пошла, ты совершенно неисправима! Не знаю, почему я выбрала тебя своей подругой: я ненавижу тех женщин и мужчин, что идут прямой дорогой! Марина, если хочешь оставаться и впредь в нашем клане, брось своего банкира! Поверь, я не хочу тебя терять, дружба — это святое! Все, пошла, сегодня вечером у меня передача. Ты будешь меня смотреть? Я сменила гримершу, буду очаровательной. Пока!

У Марины от этих слов на глаза навернулись слезы, она почувствовала себя такой одинокой, как никогда. Кого ей теперь было держаться, раз она больше никому не могла доверять?

* * *

Когда в зале появилась самая известная журналистка французского телевидения, совещание редакции уже началось. За большим овальным столом сидели все начальники служб, некоторые известные репортеры, главный редактор и помощник Софи. Они обсуждали темы выпуска. Они уже привыкли начинать совещания без нее, потому что у нее явно были более серьезные дела, нежели подготовка ее большой мессы. Софи на это не обижалась, кстати, она сама дала им разрешение начинать без нее. Таким образом, она выкраивала лишние полчаса в своем рабочем времени.

— Всем привет! — бросила она присутствующим.

Ей ответило несколько голосов, а главный редактор Бенуа продолжил строительство «железной дороги» тележурнала.

— А вы уже подумали о моем репортаже про Мари-Элен Данж? — прервала его Софи, вспомнив о скульпторе, авторе статуи, которую она только что приобрела.

— Этим займется Доминик, — ответил Бенуа, даже не посмотрев на нее.

Поправив очки, он снова заговорил, даже не стараясь скрыть свою раздраженность:

— Мы сейчас обсуждали взрыв бомбы в Ираке: восемнадцать убитых, девять из которых — дети. Какое твое мнение об этом сюжете?

— Нет, я уже много об этом говорила, спасибо! Полностью полагаюсь на вас. Кстати, прошу извинить, но я пойду схожу за кофе, хорошо?

— Ничего, ничего, ты можешь распоряжаться своим временем как хочешь, Софи… — ответил Бенуа с сарказмом в голосе.

Попивая крепкий кофе без сахара, журналистка прослушала все телефонные сообщения и просмотрела электронные послания. Она несколько раз глядела на часы, но стрелка, казалось, не двигалась. Не имея больше сил терпеть, она позвонила в галерею и потребовала, чтобы статую доставили к ней домой к 16 часам, а не к 17. Потом ушла, не решив ни единого вопроса, связанного с вечерним выпуском журнала новостей. При этом подумала, что ей очень повезло: ее команда все делает за нее. Достаточно было иногда проявить требовательность, чтобы тебя зауважали.

Домой она добралась довольно быстро. Стоя у окна в гостиной, она не сводила глаз с улицы, ожидая доставки статуи. Так прошло полчаса. Когда экспедитор доставил статую, она сразу же выставила его за дверь и сразу же, как она это умела делать, распаковала статую, которую смогла обнаружить благодаря своему таланту эксперта. С горящими от возбуждения глазами, она приподняла ее и установила на специально приготовленную для этого подставку. Вот так: женщина из терракоты нашла свое место рядом с канапе из белого тикового дерева. Софи села в костюме напротив нее и глядела до тех пор, пока не зазвонил телефон: это секретарша призывала ее к порядку. Зут! Ей надо было идти работать. Она послала воздушный поцелуй своей статуэтке, взяла пиджак и сумочку, прыгая через ступеньки спустилась вниз по лестнице. Какое счастье!

* * *

Софи никогда и ничего не боялась. Камера не пугала ее так, как это происходило с подругами по профессии. Она ничуть не боялась чужих взглядов, не сомневалась в собственном имидже, своем уме и своей харизме. Она охотно позволяла гримерше делать с собой все что угодно. Накануне она исключила из списка своих сотрудников ту, что в течение полутора лет делала ее красивой: во время критического просмотра своей передачи она посчитала, что ее левый глаз был подведен сильнее, чем правый. Звезда теленовостей не могла себе позволить не быть безупречной перед взорами более десяти тысяч телезрителей…

Войдя на окрашенную в синий цвет съемочную площадку журнала теленовостей, она сделала знак стоявшей напротив камере и услышала в наушнике голос Бенуа:

— Мы тебя видели только во второй половине дня, значит, все заголовки для тебя приготовил твой помощник?

— Да, надо же ему давать какие-то ответственные поручения, в противном случае он так и останется в моей тени…

— Ты их, по крайней мере, прочла?

— Если это тебя так интересует, я знаю их наизусть! Не забывай, Бенуа, что ты имеешь дело с профессионалкой!

— Значит, я не вывожу их тебе на бегущую строку?

— Как остроумно! Спасибо еще, что не попытался вывести меня из себя прямо перед началом передачи!

— Да разве мне такое удалось бы?

Главный редактор выключил микрофон и вздохнул в режиссерской будке:

— Если бы я только знал, как это сделать!

В застекленной комнате раздался смех, и начался обратный отсчет. Софи слышала в наушнике, как ее помощник произносил: «10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1, начали!» И как каждый день в 20 часов, она начала называть темы вечернего выпуска новостей прекрасно поставленным голосом. Бенуа смотрел на нее озадаченно и одновременно с ужасом: эта девица была какой-то инопланетянкой!

Парикмахерша студии слегка завила волосы Софи: именно эта ее прическа особенно нравилась телезрителям. Так, во всяком случае, показывали проводимые каналом опросы общественного мнения. И поэтому она считала своим долгом именно в таком виде представлять свой выпуск по нескольку раз в неделю. Однако ей самой не нравился этот слишком классический облик, и она не стеснялась критиковать эти опросы, которые, по ее мнению, служили только для того, чтобы ограничивать свободный выбор журналистов. То же самое она повторяла и своей новой гримерше, когда в ее уборную ворвался Бенуа. Он криво усмехнулся по поводу ее высказывания: Софи жаловалась только на ограничения в прическе, но никогда на свою журналистскую профессию.

— На что ты жалуешься, Софи? — спросил он войдя.

— На эти никчемные опросы общественного мнения! Ты и вправду думаешь, что люди будут меньше меня смотреть, если у меня будет что-то вроде конского хвоста?

— Нет, они голосуют за твой профессионализм!.. Кстати говоря, мне тоже очень нравится эта прическа, ты с ней похожа чем-то на Джоан Коллинз, только рыжую, а это совсем неплохо…

— Ты все это говоришь потому, что хочешь меня о чем-то попросить?

— Да, действительно. Ты сегодня вечером идешь на коктейль к Серра?

— Думаю, что да.

— Ты там, несомненно, встретишь одну мою подругу, которую я потерял из вида: Мари Сегара, она — помощница певицы Клары Лансон. Я хочу, чтобы ты дала ей номер моего мобильного телефона.

— Но вдруг она не пожелает о тебе слышать?

— Она не желает слышать вовсе не обо мне, но это неважно. Просто дай ей номер, она не кусается…

— Запиши мне его на листке, я постараюсь незаметно ей его вручить, раз ты настаиваешь…

— Спасибо, это очень любезно с твоей стороны.

— С тебя ответная услуга, сам понимаешь.

— Разумеется.

Бенуа записал номер телефона на визитной карточке и ушел.

Софи увидела корзину для мусора, смяла правой рукой этот кусочек плотной бумаги и выбросила: «В корзину!»

Звезда теленовостей попросила, чтобы ей нанесли макияж для приема. Потом она вызвала парикмахершу, чтобы та распрямила ей волосы, а потом спустилась в гараж за своим внедорожником.

По дороге в 16-й округ она снова подумала о Марине и об ее женатом любовнике. Сколько же раз она сама соблазняла, а потом бросала какого-нибудь типа, который, ухаживая за ней, неумело старался скрыть обручальное кольцо? Это было как игра: Софи особенно нравилось изводить именно таких мужчин. Их она считала ответственными за свою почти полную фригидность, за свою неспособность желать другого.

Она вспомнила, как впервые в жизни занималась любовью. Одна подружка по лицею пригласила Софи переночевать у нее дома. Они поужинали в ресторане, потом на десерт к ним присоединился черноволосый атлет. Его звали Тьерри, он уже два года гулял с Бетти. Та глядела на него влюбленными глазами. А он глаз не сводил с нее, Софи. Она была совсем еще юной, не разбиралась в сложившейся ситуации, делала вид, что ничего не замечала, говорила на разные, ничего не значившие темы. Наконец, заплатив по счету, он сказал ей прямо: «Знаешь, Бетти любит также и девочек…» Софи была ошарашена и не знала, что на это ответить. Посмотрела на подружку, та ей улыбалась. Они зашли взять напрокат какой-то фильм, а затем отправились ночевать у Тьерри. Когда они смотрели телевизор, он начал ее лапать. Неужели Бетти такое могло нравиться? Затем они прошли в спальню, пальцы Бетти стали гладить ее грудь. Тьерри запустил руку в промежность подруги, которая прерывисто дышала ей в шею. Софи попыталась было их отстранить, но тут четко услышала, как Бетти сказала Тьерри: «Она меня не хочет, может быть, она хочет тебя?» Но Софи вообще ничего не хотела, только спать. Бетти вышла из спальни, и она почувствовала, как на нее навалилось сильное тело Тьерри. И только тут он понял: она была девственницей. Но это ничуть не остановило его порыв. Он шепнул ей: «Это у тебя впервые? Тогда сделаем все нежно…» И тогда она пролила кровь, не испытав никакого удовольствия, кроме боли, на простыню незнакомого человека. Потом ей пришлось целый год ощущать на себе странный взгляд подруги. Подруги, чьи стоны она слышала, когда та лежала на коврике салона, вся возбужденная, когда Тьерри овладевал ею. Тот при этом повторял: «Тебе это нравится, да, дикарка?»

Софи это вовсе не понравилось, и она упросила родителей перевести ее на следующий учебный год в другой лицей. Но память обо всем осталась.

Было уже темно, но она не заметила, как наступила ночь. Оставив свой внедорожник на стоянке, она вошла в лифт. Оказавшись дома, она поцеловала и погладила свою статуэтку, затем надела черное с серебристым оттенком платье, туфли в тон и кофточку изо льна. Было уже 21.30: пора возвращаться на канал «Премиум» и присоединиться к избранным гостям шефа. Снова сев в машину, она включила чуть ли не на полную громкость музыку группы «Роллинг стоунз» и вздохнула: и зачем только она согласилась туда пойти? Ей было ровным счетом наплевать на эту певицу! Лучше бы она легла в постель, включив хороший компактный диск и взяв в руки стакан вина, чем умирать от скуки с этими знаменитостями.

И громко сказала самой себе с некоторой досадой:

— На приемах у Серра никогда ничего не происходит…

Эрве Ролле, продюсер телепередач,

Марко Гез, специалист по рекламе,

Женнифер Лебрен, топ-модель

Когда он открыл остекленевшие глаза, было уже одиннадцать часов. Эрве Ролле приподнялся на локте и выругался, распрямляя руки. На левом плече он почувствовал некоторое сопротивление: на нем лежала копна белокурых волос, переходивших в хрупкую шею. Ролле осторожно высвободил руку и еще немного приподнялся, чтобы посмотреть на лежавшее поверх простыней белое тело с шелковистой кожей. Взгляд задержался на паре круглых ягодиц, и он отчетливо услышал легкое посапывание. Он потряс головой, чтобы собраться с мыслями, и наконец вспомнил, что было накануне: хорошая попойка у одного автора ситкома, который праздновал выход своей пятисотой серии. Шампанское было хорошее, шлюхи были очень кстати. Для него все, что было большим, белым и женского пола, относилось к разряду шлюх. Эрве Ролле был успешным продюсером, это он открыл французам телевизионное реалити-шоу. Это указывало на то, что у него был хороший вкус. И этот хороший вкус проявлялся в выборе любовниц, которые пролетали через его постель со скоростью, превышавшей скорость падения метеоритов.

То утро не было исключением. С присущим ему классом он подул своим зловонным дыханием на разметавшиеся по подушке волосы, чтобы посмотреть на лицо, которое они скрывали, и легонько шлепнул ладонью по левой ягодице. Выведенная из алкогольной комы, девица вскочила и удивленно вскрикнула. «Эй, милашка, ты опаздываешь на поезд!» — сказал ей Ролле, медленно вставая с кровати и даже не удостаивая ее взглядом.

Оглушенная, еще не до конца проснувшаяся, блондинка, покачиваясь, побрела через комнату освежиться, не отдавая себе отчета в том, что даже не знала, где находится ванная. Эрве, словно догадавшись об ее намерениях, крикнул перед тем, как выйти из комнаты: «Душ направо до конца. Но поторопись: мне надо успеть на встречу!»

Голый, как червь, но покрытый волосами, как плюшевый орангутанг, прикрыв полотенцем семейную реликвию, которая могла бы стать довольно скудным наследством, он неуверенными шагами направился на кухню, нажал на кнопку кофеварки и открыл шторы. Яркий утренний свет ослепил его, он закрыл глаза ладонью, развернулся, ударившись при этом мизинцем правой ноги о ножку низкого столика. Все согласятся: больнее быть не может. Поток его ругани мог навести на мысль, что пробуждение не стало сладким. Наклонившись к конечностям, зажав рукой ушибленную фалангу пальца, сквозь свои грязные космы он вдруг увидел две длинные ноги на высоких каблуках. Моментально разогнувшись, он вперил взгляд в девицу. У нее была симпатичная мордашка, платье, на пошив которого были затрачены минимальные средства, если судить по его метражу, по возрасту ей можно было бы дать лет 18, если не быть слишком наблюдательным. На руке у нее висел плащ цвета красной карамели, а на лице играла сочувственная улыбка. Ролле, не осмеливаясь пока поставить ногу на пол, стал рыться в памяти, но ничего не мог поделать: имени ее он так и не вспомнил.

— Ты… закончила? Если хочешь поехать на такси, стоянка в двухстах метрах отсюда. И не забудь надеть трусики, иначе их тут же заберет моя консьержка. Она уже собрала великолепную коллекцию!

— Меня зовут Кандис, — негромко произнесла блондинка.

— Да?

— Ты должен мне 500 евро. Беру с тебя меньше, чем обычно, потому что я заснула. Обычно я у клиентов не сплю.

В голове у самого известного продюсера Европы в этот момент была мешанина из удивления и недоверия. Он даже воскликнул:

— А ты знаешь, кто я?

Сцена была тем более пикантной, что Ролле, стоя голым посреди салона, выглядел не очень убедительно. Кандис не рассердилась, просто улыбнулась с досадой и сказала:

— Позавчера я переспала с Кристофом Миллером. Он напрасно старается смешить меня каждую неделю в своих передачах, скидки я ему не сделала. Разве не ты говорил, что все блондинки — шлюхи? Видишь теперь, ты не ошибся.

По-прежнему оглушенный, Ролле доковылял до своего пиджака, достал из кармана кожаное портмоне и вынул из него новенькую бумажку в 500 евро.

С удивительной быстротой Кандис схватила банкноту и сунула ее в лифчик с кружевами. Перед тем как закрыть за собой дверь, девица добавила:

— И не переживай, трусики я не забыла: я их никогда не ношу. Чао!

«Как придурок» — это выражение в тот момент очень подходило нашему продюсеру, — Ролле остался стоять неподвижно в вестибюле, держась за ручку двери и не прикрыв свое мужское достоинство.

Даже крепкий кофе не помог ему расслабиться. Он попался на удочку шлюхе, которая по возрасту годилась ему в дочери, и именно это его очень злило. Но перспектива обеда с двумя главными боссами канала «Премиум» стала лучиком света в его мрачном настроении. Он должен был подписать контракт на продолжительное реалити-шоу, а главное, намерен был добиться гарантий на то, что его кабинет будет находиться на двадцать первом этаже. Для него это было верхом успеха. Этот телеканал был наиглавнейшим в Европе: все просто мечтали попасть туда. Он там уже завоевал свое место под солнцем благодаря уже запущенным передачам, но он хотел заполучить вишенку с торта: только ему одному предназначавшийся кабинет на самом престижном этаже с табличкой с его фамилией на двери. Стоило ему только подумать об этом, как его охватывало возбуждение.

Когда он осознал, что ему до встречи в ресторане «Премиума» оставался всего час, он моментально надел все, что было на нем накануне, даже не удосужившись обратить внимание на запятнанную маслом рубашку и на брюки, под ремнем которых была белая полоска: пирожные и возбуждение плохо действовали на нашего приятеля. Но на неопрятность в одежде никто не стал бы обращать внимания, поскольку к этому все уже привыкли.

* * *

Удачно проведя деловой обед, Ролле вышел из здания «Премиума» посвистывая, не забыв бросить взгляд на девиц в приемной телеканала. Настроение у него стало совсем хорошим, когда он сел в такси, чтобы отправиться в отель «Крийон», чтобы выпить кофе с Марко Гезом и Женнифер Лебрен. Они втроем должны были окончательно обсудить одну рекламную кампанию. Развлечения ради Эрве занялся продюсированием рекламных роликов. И сумел уговорить участвовать в этом одного из самых талантливых режиссеров рекламы своего поколения, Марко Геза. А сниматься в рекламе должна была Жен, его приятельница по коктейлям. Лет пять тому назад она была в первой пятерке топ-моделей мира. Теперь, хотя на нее все еще был большой спрос и ей много платили, ее потихоньку вытесняли с подиума анорексичные малолетки, предпочитавшие амфетамин и кока-колу салатам с ветчиной, которые любили их предшественницы. Теперь она начала сниматься в кино. Но из-за того, что ее талант актрисы не получил широкого признания в среде Седьмого искусства, подобно тому, как любители классической музыки не признавали музыку Клейдермана, она не брезговала рекламой шампуня, средства против образования накипи, крема для загара или средств предохранения.

Бар «Гранд-отеля» был забит до отказа, но Ролле увидел своих приятелей, сидевших за столиком в глубине зала. Тишина этих мест сменилась многоголосым бессвязным шумом разговоров. Упав на обитую красным бархатом банкетку, он воскликнул:

— Но о чем же болтают все эти придурки? Им что, нечего делать, кроме того как сидеть после обеда в «Крийоне»?

— То же самое они могли бы спросить и у тебя, — ответил специалист по рекламе.

— С тобой все в порядке? — подключилась Женнифер, обращаясь к продюсеру.

— Могло бы быть и лучше. Совсем недавно одна шлюха забрала у меня 500 евро. Могу тебе признаться, что мне это крайне неприятно!

— Ты заплатил шлюхе? Но ты ведь мог бесплатно провести ночь с двадцатью девицами: почему же ты это сделал? — с ужасом в голосе спросила Жен.

— Потому что я даже не помню, как выглядит эта девка. Я, видно, так напился, что не смог понять, что это была проститутка!

— Да, хотел бы я увидеть твое лицо, когда она потребовала с тебя бабки! — рассмеявшись, произнесла Женнифер.

— Замолчи, Жен! — прикрикнул на нее Эрве надменным голосом. — Не позорь мою репутацию!

— Ладно, может, вернемся к предмету нашей встречи? — нетерпеливо оборвал его Марко.

Специалисту по рекламе такие разговоры были не по душе, он терпеть не мог вульгарности. Себя он ценил очень высоко, а Ролле он переносил только потому, что тот был известным продюсером.

— Ты прав, продавец мыла, давайте к делу! Итак, ты принес макеты?

— Нет. Ты что же, думаешь, я сразу же принимаюсь за работу, стоит только щелкнуть пальцами? Достаточно уже того, что я тут: я очень редко встречаюсь с людьми в баре отеля. Все вопросы нужно обсуждать в кабинете агентства. Это нормально: таков бизнес! Кроме того, мне надо знать, будет ли Жен героиней ролика или…

— Да чему же тебя учили в школе? — оборвал его Ролле. — Герой — это рекламируемый товар. Жен просто поможет семейству Дюкон его купить, усек?

— Слушай, если дело так и дальше пойдет, я удаляюсь. Вы оба с ума сошли, что ли?

— О'кей, Марко, — успокоила его Женнифер, — мы тебя слушаем.

Гез поджал губы, словно его сильно обидели, и бросил взгляд презрения на продюсера, который пытался оттереть пятно с ширинки брюк. Специалист по рекламе поморщился, отпил глоток горячего чая и продолжил:

— Так вот, будет ли Жен в кадре на протяжении всего клипа или появится только в конце его?

— Мне кажется, что я должна быть в кадре все время, так будет лучше для крема, — предположила Жен.

— Но в то же самое время есть опасность того, что ты исказишь послание, — продолжил Гез. — Люди будут видеть только тебя, а не товар…

— Главное — чтобы они решили, что если я употребляю этот крем, то и они смогут быть такими же красивыми, разве нет?

Отчаянный вздох Ролле прервал их спор:

— Марко, разве не ты должен знать, как делается эта чертова реклама?! Я тебе плачу не за то, чтобы мы давали ответы. Дорогая моя, мне жаль, но ты не самая знающая в вопросе, как именно втюхать крем от морщин этим дурам!

— Слушай, я не виновата в том, что какая-то шлюха вытянула из тебя большую сумму, поэтому не заводись! — игриво ответила на это Жен.

— При чем здесь это? Но ты, кстати, очень похожа на ту блондинку, моя дорогая!

— О'кей, в таких условиях работать просто невозможно, — устало заключил Марко.

— Вот что я предлагаю, — произнес тогда Ролле. — Хватит говорить о работе, поскольку ничего хорошего из этого сейчас не получится. Давайте лучше расскажем друг другу, как прошло утро. Я уже все рассказал. Теперь твоя очередь, Гез!

— Пфф! Я все-таки хотел бы обсудить концепцию!

— Не ной, иначе я урежу тебе бюджет! Ты сделал что-нибудь интересное или все утро просидел в конторе?

— Если так хочешь знать, я был на работе, вчера ночью ушел оттуда в 23 часа, а в 8 утра был снова на рабочем месте!

Ролле присвистнул достаточно громко для того, чтобы сидевшие вокруг посетители притихли. Подождав, когда весь этот люд вновь вернется к своим разговорам, он снова спросил Геза:

— А знаешь ли ты, что тем самым ты заставляешь своих друзей чувствовать себя неловко? Я полагал, что все рекламщики начинают вкалывать не раньше 11 утра, говорят на англо-французском и носят костюмы в полоску! Но теперь я вижу, что наш приятель Гез — редкая птичка в кругу работников рекламы. Не так ли, Жен?

— Мне лично на внешний облик Марко совершенно наплевать!

— Ты непременно должна это запомнить! У тебя в голове не хватает клеток, чтобы все записывать!

— Если вы не против, то сегодня вечером встретимся у Серра, — произнес, вставая, Марко. Он был на грани срыва.

— Марко, Марко… ты слишком раним! Ладно, обещаю, что в следующий раз я приеду к тебе в агентство. Но ты должен будешь познакомить меня с высокой рыжеволосой девицей, чей кабинет рядом с твоим. Как там ее зовут: Сибиль?

— Сесиль!

— Ах, это не так экзотично.

— Предупреждаю: она замужем.

— Экая беда! Ты считаешь, что обручальное кольцо мешает приличным женщинам спать вне дома?

Марко покачал головой с удрученным выражением на лице:

— Если вы не против, я вас покину, мы увидимся, когда вы будете в состоянии вести конкретный разговор!

Сказав это, похожий на денди специалист по рекламе ушел, держа под мышкой свой портфельчик из коричневой кожи.

Как только он вышел из бара, Ролле воскликнул:

— Ты должна мне сто евро!

— Меньше чем за десять минут; ну, ты, однако, силен! — произнесла Жен. Она порылась в сумочке и вынула оттуда банкноту.

— Я знаю этого Геза как облупленного! Настоящая пугливая девица.

— Слушай-ка, а эта история с проституткой — правда?

— Увы, да! Теперь я буду стараться переспать до того, как выпью!

* * *

Марко Гез остановил такси и сел на заднее сиденье. Но перед этим тщательно смахнул тыльной стороной ладони крошки с полосатого пледа. Закончив операцию «чистое такси», он сказал шоферу, куда надо было ехать. Тот всю дорогу наблюдал за ним в зеркало заднего вида.

— Извините, моя тачка слишком грязна для вас? — спросил таксист, явно уставший от многих часов езды.

— Гм, нет, это у меня такая привычка. Вы рано начали работать? — спросил Марко, чтобы разрядить обстановку.

В ответ он услышал только загадочное «нда…», а потом до самого прибытия на место назначения последовало полное молчание.

Поднимаясь большими шагами по лестнице рекламного агентства, он вдруг услышал позади себя шумное сморкание. Спустившись на несколько маршей, увидел в укромном уголке одну из своих коллег: в руке у нее был скомканный носовой платок, глаза покраснели от слез, которые лились уже довольно долго.

— Что случилось, Менди? — участливо осведомился Марко, приближаясь постепенно, как обычно подходят к воробью, который в любой момент может улететь.

— Я… Донгревиль меня уволил! — ответила, всхлипывая, худенькая, как ощипанный птенец, брюнетка.

— Это не смертельно, ты продолжишь работать над своей рекламной кампанией, а он придет поздравить тебя, словно ты — лучшая, как обычно!

— Нет, ты не понимаешь: он уже третий раз швыряет мне макеты в лицо!

— Вот как. А… ты над чем работаешь?

— Сухофрукты без сахара: бананы, ананасы, яблоки… Это неплохо, но сахара нет.

— Да, но поскольку эти продукты без сахара, это нормально.

— Они могли бы добавить немного сахара, от этого не толстеют. Так было бы намного лучше…

— Видишь, ты перестала плакать.

Стоило только Марко произнести эти слова, как Менди снова зарыдала.

— Ладно, знаешь что? Я помогу тебе найти самый лучший слоган для твоих сухофруктов без сахара, согласна?

— Хотелось бы, спасибо. Но у тебя тоже полно работы, разве нет?

— Боф! Никак не могу начать с этим Ролле. Думаю, что лучше будет немного подождать. Увидишь, он скоро придет в агентство, чтобы упрашивать меня поскорее начать рекламную кампанию!

— Ты прав, надо заставить уважать себя. Скажи-ка, я слышала, что ты приглашен сегодня вечером к Серра? Не мог бы ты взять меня с собой? В конце концов, там что-то типа свадьбы: надо приходить вдвоем, да?

— Нет, вовсе нет. Скорее даже наоборот. Туда приходят только те, кто получил персональное приглашение. В любом случае, там никогда ничего не происходит, один только блеск, обман! Оставайся лучше дома, поешь вкусного супа, прими аспирин и ложись в свою девичью кровать.

— Ты так считаешь?

— Да, уверяю тебя. Ну, пошли, поработаем над твоими фруктовыми чипсами. Кстати: совсем не плохое название: фруктовые чипсы?

Когда они поднимались в кабинет специалиста по рекламе, из мобильного телефона Геза полилась мелодия старой песни группы «Спайс Герлз».

— Алло? Да, я буду там к 21 часу. Нет, не могу, у меня много работы: срочный заказ. До встречи!

— Кто это звонил? — спросила Менди.

— Так, одна надоедливая особа. Девица, что сообщает новости по телевидению. Софи Ракен. Она преследует меня, добивается, чтобы я помог ей в рекламе какого-нибудь роскошного товара.

— Софи Ракен? Но мне казалось, что журналисты не имеют права заниматься рекламой?

— Точно. Если речь идет о журналистах. Но она скорее из категории «любительниц новостей».

— И что же она хочет?

— Стать лицом «Л'Ореаль». Представляешь себе претенциозность этой девицы! Она считает, что поскольку она ведет 20-часовую программу новостей, то она достойна представлять и такую престижную косметическую фирму!

— С ума сойти, она же была военной корреспонденткой! Разве военные корреспондентки не плюют на косметические товары?

— В принципе, так оно и есть. Но она к тому же и никакая не военная корреспондентка, а скорее «ведущая войны», понимаешь?

— Нет.

— Это неважно. Ну что, пойдем, придумаем, как всучить французскому народу твои сухофрукты!

* * *

Если Марко Гез имел намерение закрыться на несколько часов в кабинете, чтобы придумать хороший слоган, Женнифер Лебрен такого наказания не вынесла бы. Ее муж, звезда утренней передачи, нового комического направления во Франции, хотя считавшегося в США старым как мир, репетировал новый спектакль в Бобино. Эти репетиции занимали слишком много времени, по мнению манекенщицы с повышенными требованиями, мало подходившими для традиционной семейной жизни. Со времени своего восхождения на самые престижные подиумы Жен завоевала репутацию нимфоманки и вовсе не собиралась ее опровергать. Впрочем, сделать это было бы невозможно: все претенденты на нее получали желанную награду. Или почти все. Потому что хотя Жен и не жадничала в прокате своего задка, мотовкой в этом плане ее тоже нельзя было назвать. Честь эта предоставлялась только артистам, а также одному фотографу, любовная связь с которым продолжалась у нее несколько лет. Даже лучшая ее подруга Элен не знала, что Женнифер спала с самым лучшим на свете папарацци. Бывшая топ-модель очень любила заниматься сексом, а фотограф ее хорошо удовлетворял. Накануне вечером она была в одном частном клубе, где отмечали выпуск в продажу мобильного телефона нового поколения. Махнув при входе пару фужеров, она отправилась пить вместе с бандой обычных прихлебательниц. Но в ходе разговора с одним из самых известных французских певцов ей вдруг захотелось проверить, по праву ли ему принадлежала такая репутация. Для констатации его мужской силы ей потребовалось немного времени и один из столов в темной кухне. Шеф-повар со своей командой работу закончили, выпечка была роздана гостям, место это было идеальным для одного из самых приятных «сеансов секса»!

Вспоминая об этом, Жен широко улыбнулась, глаза ее загорелись. Знал ли Арман о том, что жена изменяла ему направо и налево? Когда они познакомились, она уже была в таком же состоянии возбуждения. Конечно, лучше всего было бы считать, что с ним она стала верной женой. И не знать, что он регулярно занимал первую строку в хит-параде самых рогатых деятелей шоу-бизнеса.

На своем маленьком «Ситроен СЗ Юго-Запад» с откидывающимся верхом Жен отправилась в отель «Риц», где решила выпить еще чашку чая. Жаль, что Эрве не смог провести с ней конец дня: он умел поддержать компанию. Ясно, что вдвоем они походили на что-то вроде Красавицы и Чудовища, но ей нравилось все, что было неправильно, она любила провокации, пусть даже эта ее сторона характера контрастировала с имиджем нежности, за который помнила ее публика.

А Ролле поехал на работу, где его ждала вся команда. Он должен был рассказать им о новой концепции, которую он только что навязал «Премиуму»: «Игра в суд». Вечером, на танцульках у Серра, он перекинется двумя-тремя словами с Катрин Варнье, которая должна будет вести эту передачу. Если, конечно, она там будет. Ведь в этом нельзя быть уверенным… Серра ее явно недооценивал… На свои вечеринки он приглашал только первые величины в их ремесле. При этой мысли Ролле выпятил грудь и задрал голову: он был очень рад, что смог проникнуть в этот всемогущий круг.

Сидя в отеле «Риц», Жен сделала дюжину звонков, выпила такое же количество чашек чая и только потом решилась оттуда уехать. Было почти 18 часов, и она даже застонала от удовольствия при мысли о горячей ванне. Потом она наденет то красивое розовое платье с черным верхом, что подарил ей муж. Черные туфли на шпильках разумной высоты, сумочка в тон, и она будет самой красивой на вечеринке!

* * *

Марко Гез был уже одет. Но решил сменить рубашку и надеть ту, цвета черного антрацита, что он предусмотрительно принес в кабинет, чтобы не терять время на заезд домой. Стиль его одежды относился к прошлому веку. Будучи денди, он коллекционировал жилеты и носки в тон им, одевался только у кутюрье, проявляя явную слабость к Кензо. Он выглядел несколько манерно, что могло заставить подумать, что он «голубой», но наш рекламщик делал испуганное лицо, когда заходил разговор о педерастах, и делал вид, что ничего общего с этими людьми не имеет. Марко был гомосексуалистом, который этого не подозревал, а «такие — хуже всего!», регулярно говорил о нем Ролле в ходе ужинов. Поэтому на него заинтригованно глядели соседи по столу, задававшие себе вопрос, стоило ли прикасаться к гею, который считает себя лишь урной на ножках.

Между продюсером и рекламщиком не было ничего общего, кроме желания работать вместе, потому что каждый из них был лучшим в своей области. Они решили терпеть друг друга для того, чтобы ярче сиять по отдельности.

Присутствие Жен в этой троице было навязано Ролле, которому трудно было оставаться с глазу на глаз с этим слишком чистым для него Марко, с таким любезным, что, когда он говорил, казалось, что с губ его слетали розы. Кроме того, продюсеру доставляло тайное удовольствие шокировать юного денди по любому случаю.

В тот вечер весь этот узкий круг должен был собраться у Серра, и Ролле просто сгорал от нетерпения показать этим снобам, что он уникален в своем роде. Потому что, даже несмотря на то, что от него воняло за десять шагов и он носил один и тот же покрытый пятнами костюм, он был одним из самых богатых и известных продюсеров Европы. Может быть, ему удастся прихватить с вечеринки домой одну из девиц, обслуживающих прием? Да, было бы неплохо. Но прежде, чем ее закадрить, он проверит: дважды подряд он на проделки шлюхи не попадется!

Филипп Серра, президент — генеральный директор крупнейшего телеканала Европы,

и Марк Террьен, его директор программ

— Взгляни-ка на этого типа, он так светится красотой, что забываешь, что он темнокожий!

Не отрывая взгляда от ведущего 20-часовой программы, Серра наслаждался собственной остротой. Позади него громко захохотал Марк Террьен, его правая рука. Приятели просматривали теленовости вчерашнего дня в кабинете президента — генерального директора канала «Премиум». Филипп Серра откинулся в кресле и сморщился при виде этого молодого негра в костюме и галстуке. Прислонившись к окну, Террьен довольно улыбнулся, бросив взгляд на количество зрителей журнала теленовостей:

— Во всяком случае, этот подлец заставляет фантазировать домохозяек моложе пятидесяти!

— Мне неважно, что Мейер в данный момент востребован, лишь бы он поднимал рейтинг программы. Это превосходит все наши ожидания! Надо подумать о его приглашении на мои частные вечеринки. Мне кажется, что «Премиум» слишком побелел.

— Доброжелательная дискриминация хороша для канала. Вне камер он имеет право жевать выпечку с теми, кто нам полезен, не так ли?

— Тсс, тсс, тсс, ты не прав, Марк. Если журналистам станет известно, что мы любим меньшинства только тогда, когда нам выгодно, они на нас всем скопом набросятся!

— А кто нас выдаст? Журналисты готовы поубивать друг друга, чтобы проникнуть в наш частный круг. Да и потом, они очень редко пишут о тех, кто их злит. Они слишком дорожат своей работой. С другой стороны, что будут делать те, кто к нам обращается, чтобы получить важную информацию? Скажу тебе так: они все выставляют себя Зорро авторучки, но после этого бегут позади их чертовой лошади! Достаточно лишь заставить их поверить в то, что они обладают священной свободой выражения, чтобы они никогда не пожелали ею воспользоваться. Журналисты — это падальщики, которых мы кормим с руки!

— Уа! Какая тирада! И в чем проблема? Произошла легкая стычка с одним из наших «друзей» из прессы сегодня утром?

— Да нет, не серьезнее, чем всегда. Но, кажется, я перестану читать их бред до завтрака, это плохо влияет на пищеварение. Есть тут один, возомнивший, что обладает исключительными познаниями в области программирования. Определенная критика телемагазина… И это журналист? Если бы я мог, я бы запихнул ему в глотку его плоский экран вместе с пультом управления!

— Не трать попусту свою энергию, — ответил прагматичный Серра. — Главное, чтобы о наших передачах постоянно говорили. Плохое или хорошее, какая разница, если буйволы стадами приходят пить из нашего канала? А говоря о стадах, имеем в виду счастливых рекламодателей. Забудь свою гордость: твоя задача — подготовить мозги наших дорогих телезрителей к восприятию рекламы. А твои дебильные передачи прекрасно для этого подходят. И, честно говоря, именно это у тебя получается лучше всего.

— Ладно. Я наплюю на критику. Не стану заводить себе еще одного врага из дураков, я и так уже окружен ими и сыт по горло!

В тишине кабинета послышался его натянутый смех, который внезапно прекратился:

— У меня в одиннадцать встреча с Миллером, — объявил он.

— Это кстати про дураков!.. — произнес президент — генеральный директор.

На сей раз смеялся уже Серра. Но не громко. Этот смех походил на клекот, который поднимался из глубины горла. Враги называли его Фантомасом ФТА, а подчиненные Змеем. Он об этом знал, но был доволен. Серра был убийцей, его это веселило.

* * *

Одна из трех его секретарш громко постучалась и просунула голову в кабинет:

— К вам посетители, президент.

Террьен не стал ждать, когда его выставят из кабинета. Он быстро направился к двери: его встреча была уже закончена.

— Увидимся на обеде! — сказал он Серра. Тот удивленно поднял брови:

— С кем обедаем?

— С Ролле. Он хочет продать нам один проект из Голландии, тебе эта штука понравится: нечто, что хорошо промывает мозги, чтобы подготовить их к рекламе…

— Мне кажется, что он хочет попытаться выбить для себя кабинет рядом с террасой…

— Мне думалось, что мы хотим заключить с ним эксклюзивный контракт? В конце концов, если он хочет щупать ведущих на двадцать первом этаже с видом на Сену, мне это подходит!

— Все зависит от того, какие это будут ведущие, дорогой мой… — с усмешкой произнес Серра.

Когда директор программ ушел, Филипп Серра направился к аппарату для приготовления кофе эспрессо, подаренному ему директором группы на Новый год. Просто чудо какое-то, способное удовлетворить самого взыскательного любителя кофе. Всякий раз, поднося к губам чашечку из белого фарфора, он представлял себя Джорджем Клуни.

— Здравствуй, Филипп!

Серра от неожиданности едва не выронил чашку из рук: он не слышал, как посетительница вошла в кабинет.

— Я тебя испугала, прости. Я подумала, что тебя предупредили о моем приходе, — произнес голос, в котором не слышалось ни малейшего намека на раскаяние.

— А, Катрин, и да и нет. Хочешь эспрессо?

— Нет, спасибо: от него желтеют зубы.

— Как хочешь, но разговор начинается неплохо. Мне сказали, что ты изводишь моих секретарш по очереди вот уже два месяца, добиваясь встречи со мной?

— Если точнее, три месяца.

— Отлично. Ну, в чем же дело? Неужели я смогу ответить на твои вопросы лучше Марка?

— Именно так. Потому что Марк на них не отвечает вообще.

— Это называется тактикой.

— Прости, не поняла?

— Неважно. Давай, Катрин, выкладывай свои претензии, и закончим с этим.

Катрин Варнье, ведущая самого популярного на телевидении журнала репортажей, озадаченно посмотрела на него:

— Я пришла вовсе не для того, чтобы ругаться. Просто хочу убедиться в том, что дошедшие до меня разговоры не имеют под собой никаких оснований.

— Слушаю тебя. Присаживайся, мне как-то неудобно. Ты еще подросла?

Катрин на это ничего не ответила и выпалила:

— На этом канале стало обыкновением, что внутренняя информация вначале появляется в прессе до того, как заинтересованные лица сообщают ее официально. Именно потому, что с некоторых пор мне стали звонить журналисты и задавать вопросы, обоснованы ли некоторые слухи, я и обеспокоилась.

— Это очень неприятно, я с детства не любил загадки… Скажи мне прямо, о чем идет речь, у меня и без этого полно тех, кто меня изводит!

— О'кей. Говорят, что ты намерен поставить вместо меня главным редактором Анри Мейера, и, следовательно, он будет вести программу «Обратный отсчет»…

— И?..

— Мне бы хотелось в этом разобраться.

— Действительно, мы об этом думаем.

Озадаченная журналистка воскликнула, будучи не в состоянии сдержать волнение:

— Но это невозможно, ведь эту передачу создала я! Я сделала ее журналом информации номер 1, продаваемой по всему миру!

— Я тебе, Катрин, за это благодарен. Честно. Но идея вот уже десять лет принадлежит каналу. Тогда тебе не из чего было ее создать, мы это сделали для тебя. Тебе не кажется, что она в некотором роде и наша?

— Нет! Я — душа этой новостной программы, телезрители ждут, чтобы увидеться со мной каждую неделю, на прошлой неделе я была провозглашена самой влиятельной журналисткой телевидения!

— Нет, это звание принадлежит Софи Ракен.

— Ни в коем случае! Софи была выбрана как самая достоверная, но я — самой влиятельной!

Голос ее перерос в визг, Серра инстинктивно заткнул пальцем левое ухо, которое находилось ближе к пухлым губам телеведущей.

— Не кричи, мне кажется, что я в столовой!

— Ты хочешь меня кинуть, так? — снова произнесла Катрин, резко вскочив на ноги и тыча пальцем в Серра, на которого эта угроза ничуть не подействовала.

— Вовсе нет. Времена меняются. Теперь теленовости стоят в нашей сетке. В них люди глотают личинок, находясь в клетке со змеями, занимаются любовью в бассейнах, уезжают жить на несколько недель на пустынный остров, где нет ни туалетов, ни холодильников, орут друг на друга, как дикари, в изолированном от мира помещении и идут на все, чтобы набить себе карманы. Сегодня телеканалы появляются на свет еще быстрее, чем вши в нижнем белье солдат, а Интернет революционизировал доставку информации. «Обратный отсчет» продолжает оставаться замечательной передачей, но она должна прогрессировать в своем выпуске.

— Ну да, ввести туда негра, таково твое видение обновления?

— Именно так. Или какую-нибудь пышногрудую блондинку. Как я тебе уже сказал, телевидение теперь гонится не за качеством, а за количеством. Нам нужны все новые и более многочисленные телезрители. И когда Роббер Дюшенок возвращается вечером домой усталый после тяжелого трудового дня за нищенскую зарплату, он предпочитает смотреть какую-нибудь дебильную передачу, а не журнал теленовостей. Понимаешь, это его больше расслабляет… И тогда, чтобы не ждать снижения зрительского интереса, надо предложить ему развлечение между несколько тяжеловатыми репортажами, которые он смотрит после ужина.

— Ну, девица еще куда ни шло, — согласилась Картин. — Но можешь ты мне объяснить, каким образом телезрителя сможет развлечь черномазый?

— Честно признаюсь, этот феномен я еще не понял. Именно этот вопрос мы и обсуждали только что с Террьеном!

— Был бы у меня микрофон, я смогла бы записать этот разгул половой и расовой дискриминации! Пресса с большим удовольствием напечатала бы основополагающие мысли руководителей канала «Премиум»…

— И эту тему мы часто обсуждаем с Террьеном. Он придерживается совершенно иного, чем ты, мнения относительно средств массовой информации. Но я предлагаю тебе отложить наш спор до лучших времен, отведенное тебе для встречи со мной время истекло. Ты меня убедила в одном: в сентябре тебя заменит именно Анри. А для тебя мы найдем полчаса эфира ночью для какого-нибудь нового революционного проекта.

Говоря все это, Серра настойчиво подталкивал огорченную Картин к двери. А затем сделал знак рукой своей старшей секретарше, чтобы та выкинула прочь этот надоедливый пакет. Секретарша бросилась к двери и за руку утащила Катрин, повторявшую от огорчения только «но, но, но…» до тех пор, пока не оказалась перед средним лифтом: тем, что спускался прямо в холл.

* * *

В кабинете Марка Террьена, человека настолько же двуличного, насколько извращенным был Серра, царила менее напряженная обстановка. Он слушал самого яркого ведущего телеканала, доставая пирожные с ванилью из коробки для печенья. Каждую неделю его помощница наполняла ее этими вкусными сладостями, которые специально доставлялись из Бельгии. Это было, безусловно, единственной роскошью Террьена, довольствовавшегося в остальном тем, что давала ему жизнь. Вы скажете, что это ему было совсем просто, учитывая его крупный счет в банке, то, что он мог без забот уехать на три недели отдыхать на Сейшельских островах во дворце или купить себе квартиру площадью около двухсот квадратных метров в центре Парижа, не упрашивая банкира помочь это сделать? Но ведь Террьен, в конце-то концов, не был одним из этих самодовольных телеведущих, которые требовали ванну в кабинет или требовали оплатить им астрономические суммы, не удосуживаясь при этом приложить соответствующие счета. Или пользовались услугами кутюрье, ювелиров, известных косметических фирм. Нет, Террьен был из тех людей, что ограничиваются только тем, что пользуются властью и заботятся о своем имидже. И поэтому, когда в его кабинет вихрем ворвался Миллер, он с довольным видом, сложив руки на округлившемся животе, удобно сидел в своем качающемся кожаном кресле.

— У меня есть секретарша, Кристоф, в ее задачу входит сообщать мне о посетителях! — рассерженно произнес он, резко выпрямив спину.

— Упс! Забыл, извини, в следующий раз так и сделаю!

Широко улыбаясь, Кристоф переступил с ноги на ногу и поправил пальцем несуществующие очки. Этот жест не ускользнул от внимания Террьена, решившего сделать ему выволочку:

— Крис, ты же не носишь очки, тебе следовало бы отвыкнуть от этого странного жеста. Уверяю тебя, надо уметь себя контролировать: это вопрос имиджа.

— Я этого даже не замечаю. И потом, главное — не делать этого перед камерой. Знаешь, это как у того актера, у которого в личной жизни масса тиков. Но у тебя и у меня на публике… И все-таки это странно, не правда ли?

— Это — сила взгляда другого человека, дорогой мой Кристоф… — ответил Террьен, усаживаясь в кресло. — Ну, давай, что там у тебя?

— Ты прав, прибегать к уловкам бесполезно.

Террьен подумал, откуда Миллер мог узнать такое умное выражение с его столь мелким умишком, но ничего не стал спрашивать.

— Так вот, ты первый узнаешь о том, что моя доля на рынке просмотра определена некорректно…

— Ты, наверное, сегодня заглядывал в словарь! Не стоит все же этим злоупотреблять, — с улыбкой урезонил его Марк.

— Я ничем и не злоупотребляю: на прошлой неделе эта доля равнялась 41 %, и я даже смог достичь показателя в 43 % к 21 часу 48 минутам. Тебе разве это не кажется некорректным?

— Скажем так: ты не можешь сравниться с сериалом «Эксперты» или «ФБР считает их пропавшими». Поэтому эпитет «некорректно» кажется мне слишком выразительным.

— Смеешься, я на прошлой неделе превзошел «ФБР», и это — только начало…

— Правильно. Продолжай.

— Все это приводит к совсем простому выводу…

Когда Кристоф Миллер сделал небольшую паузу, чтобы собраться с силами, Террьен сам произнес то, что тот собирался сказать:

— И все это для того, чтобы подвести меня к мысли о том, что ты хочешь повышения зарплаты.

— Да!

— Хорошо. Говоря твоим языком, не будем прибегать к уловкам: та сумма, что тебе платят, уже некорректна! Не думаю, чтобы Филипп согласился платить тебе больше. А если ты скажешь мне, что в таком случае найдешь себе другого нанимателя, это может сильно расстроить его. А ты знаешь, что бывает, когда он расстраивается?

Террьену нравилось говорить с Миллером, как учителю с учеником, потому что у него не было ни малейшего сомнения в том, что тот именно таковым и являлся, да к тому же учеником отстающим.

— Нет, а что он в этом случае делает: краснеет?

Кристоф не спускал глаз с директора программ, который встал, обогнул стол, наклонился к его уху и прошептал:

— Он занесет тебя в свой черный список.

Видя полувопросительный, полунапуганный взгляд Миллера, Марк Террьен широко улыбнулся и продолжил все так же шепотом:

— И не будет больше частных вечеринок на двадцать первом этаже, а будут только коктейли с горькой выпечкой в подвалах государственных каналов…

Кристоф Миллер с трудом проглотил слюну и вытаращил глаза, будто понял послание, а также то, что это послание было ужасно опасным.

— Ты хочешь мне сказать что-то еще? — спросил Террьен, но уже громко.

— Нет, но мне хотелось бы поговорить об этом позже. В конце концов, может быть, я мог бы вести еще какую-нибудь игру начиная с осени?

— А вот это — совсем другое дело. Ты прав, к этому мы еще вернемся. Но всему свое время, не так ли? Кстати, я слышал, что Форкари опять нанес удар. Вроде бы у него есть твои фотографии с девицей, которая ничуть не похожа на Рашель…

— Ах, этот папарацци вреднее пиявки! Но ничего опасного пока нет!

— Отлично, — бросил Марк, кивнув.

Террьен подошел к двери и протянул Миллеру руку, которую тот пожал несколько вяло, хотя и был доволен тем, что избежал худшего. Как ему в голову только пришло потребовать прибавки к жалованью: ведь у него, по-честному, достаточно средств на то, чтобы покупать себе костюмы у известных кутюрье и снимать молодых девиц из публики, участвующих в его передачах. Чего же он хотел еще?

«У тебя в штанах такой же дефицит, как и в голове, бедняга!» — подумал про себя Террьен, захлопывая дверь за телеведущим.

* * *

Был уже почти полдень, и руководители «Премиума» менее чем через час должны были встретиться с одним из самых крупных продюсеров французского телевидения. Эрве Ролле был грязным типом, как в прямом, так и в переносном смысле слова. Но люди одного круга хорошо понимают друг друга, как воры на ярмарке. Во всяком случае, делают вид, что понимают друг друга. Ресторан «Премиума» располагался на красивой террасе, возвышавшейся над Парижем. Пол, мебель, батареи отопления, зонты от солнца — все было изготовлено из мореного тикового дерева. Следовало признать: декор производил должное впечатление. Столики стояли на солнце, но несколько кустов в огромных кадках давали необходимую тень для каждого посетителя.

Для президента телекомпании всегда был зарезервирован столик, приходил он обедать или нет. Количество его гостей не имело значения. Стол имел хитрую приставку, и его можно было удлинить так, что за него могли усесться двенадцать человек. В тот день шеф-повар приготовил великолепную пикшу в соусе с маслом, ароматизированным кориандром. Она подавалась с приготовленным на пару картофелем, политым соусом карри. Сев напротив своего заместителя и Ролле в его вечно засаленной одежде, Филипп Серра поморщился:

— Эта новая кухня полностью отбивает у меня аппетит! Моя мать готовила пикшу с соусом бешамель, а сверху перед подачей на стол клала лимон. Можете ли вы мне сказать, для чего надо было добавлять такие ароматные специи и травы: это убивает вкус!

— Ну, меня это ничуть не волнует, — ответил продюсер, не поднимая головы от меню. — Я готов съесть свои трусы со всем, что в них находится!

Террьен посмотрел на Серра, который нахмурился и прокашлялся:

— Не знаю, наверное, я возьму филе. Уж там-то, по крайней мере, не должно быть неприятных сюрпризов…

— Я тоже склоняюсь к этому, — сказал Марк, положив меню рядом со своей тарелкой из белого фарфора, на которой была величественная буква «П», что значило «Премиум».

Когда принесли блюда, все трое мужчин были заняты горячими спорами по поводу эксклюзивности голландского проекта, заключавшегося в том, чтобы свести лицом к лицу женщину, отдававшую в конце жизни свои органы, и кандидатов на их получение.

— Проект этот слишком крут, — озадаченно произнес Филипп Серра. — Созрела ли Франция для просмотра таких передач? Мы спровоцируем ожесточенную полемику. Если мы такое покажем, то подставимся, а этого не хотелось бы. Хуже всего будет то, что телезрители отвернутся от нас…

— Да, с этим выходить в эфир пока слишком рано. Менталитет французов пока не готов смотреть в лицо смерти и играть с ней, — подтвердил его заместитель.

— Господа, господа, не забывайте о том, что вы проморгали четыре года тому назад, — напомнил Эрве Ролле. Рот у него был набит потрохами в горчице, подбородок лоснился от соуса.

— Проект «Большая квартира» не был таким крутым, таким провокационным, — ответил Террьен, не дав ему закончить фразу.

— В любом случае, в то время это было очень необычное телевизионное реалити-шоу, — возразил продюсер. — Тогда никто и подумать не мог, что телезрителей это заинтересует, и ваш конкурент погрел на этом руки. Сегодня вы плететесь в хвосте. Ваши пожиратели живых мух и ваши прыщавые певцы уже никого не интересуют. «Премиум» заслуживает того, чтобы показывать великие представления, стать смелым телевидением. Вы хотите оставаться номером один в Европе? Тогда заставьте говорить о себе, постарайтесь опередить время!

После этой тирады во рту Ролле уже ничего не было, но кусочек требухи или сычуга застрял между его сомнительной чистоты зубами. Он резко засунул ноготь пальца в промежуток между зубами и с радостным восклицанием выковырял оттуда кусочек пищи. На глазах сидевших напротив оторопевших собеседников он посмотрел на этот кусок требухи, а затем с шумом обсосал ноготь, длиной напоминавший ноготь гитариста.

Не отвращение ли породило у Серра желание поскорее закончить прием пищи? И он произнес:

— Ладно, времени на десерт у меня нет, поскольку намечена очень важная встреча. Но вы с Марком можете продолжить обед.

— Что значит: важная встреча? Я полагал, что мы все решим сегодня же! Вам известно, что у меня уже есть положительный ответ одного из ваших конкурентов?

Встревоженный Серра остановился, снова сел и сказал:

— Марк, что ты об этом думаешь?

— У меня двойственное чувство. Хотя Эрве прав: нам необходимо ускорение. Даже если критики скопом обрушатся на нас, что будет не в первый раз, нам, по крайней мере, будет принадлежать заслуга первопроходцев. И ведь до конца нас не сожрут.

Подали десерт. Не спуская глаз с больших начальников, Ролле схватил свою ложку и резким движением погрузил ее в двойную порцию мусса из черного шоколада, который заказал в начале обеда.

Опасаясь того, что ему придется наблюдать, как Ролле проглотит свой десерт, напоминая поросенка, чавкающего над корытом с помоями, Серра сдался и произнес:

— Пусть так. Марк, займись контрактом. Потом, когда финансовые вопросы будут решены, посмотрим, кого мы туда поставим. Мне кажется, что Варнье может подойти, как полагаешь?

— Картин? Да она ни за что не согласится вести подобную передачу!

— Вот именно. Потому-то я и хочу ее туда назначить.

— Ах да, и последнее! — воскликнул Ролле, отложив, к огромному облегчению Серра, свою ложку. — Я вот подумал, нельзя ли выделить мне кабинет на этом этаже? А правда, я все больше и больше становлюсь вашим, да и потом нам еще придется договариваться по поводу реализации проекта «Большой базар» на вашем канале… Это было бы практично, не так ли?

— Здесь нет места!

Эта фраза вырвалась у Серра, как крик боли.

— Можно было бы передвинуть Приера? — несмотря ни на что, вставил Террьен, встревоженно посмотрев на него.

— Приер сидит здесь уже пятнадцать лет, и он один из наших лучших журналистов.

— Ночных, да. Но сегодня на него спрос уже не такой большой. Ему достаточно было бы кабинета в редакции. Эрве нужно место, он прав. В конце концов, как только мы получим «Большой базар»… Но если я правильно понял, его ведущий не хочет работать у нас?

— Да нет же! Себотье — совершенно нормальный человек. Ему просто надо чуть повысить зарплату, — поспешил заверить Ролле.

— А мне казалось, что он уже обо всем договорился во Вторым каналом, — удивленно произнес Серра.

— Пока еще нет. Он придет поговорить с вами на будущей неделе. Думаю, что смогу заставить его изменить решение. Вы готовы удвоить ему зарплату? — спросил Ролле.

— Думаю, это можно будет рассмотреть, — улыбнулся Серра.

— Может, добавить ему из тех денег, что потребовал от меня сегодня утром Миллер? — спросил Террьен у своего шефа.

— Миллеру это не понравится, — ответил Серра, — но ведь он придурок, который ничего не видит дальше своего…

— …члена!

Ролле выкрикнул это так громко, что на террасе сразу же наступила напряженная тишина, которую Серра нарушил громким смехом. Это с его стороны было столь удивительно, что присутствовавшие на обеде ведущие и журналисты вначале озадаченно на него посмотрели, а затем тоже начали смеяться.

— Спасибо, Эрве, обедать с вами было… удовольствием! — сказал ему президент, резко встав из-за стола.

Чтобы избежать рукопожатия, он похлопал его по плечу и быстро попрощался, сказав на ходу:

— Оставляю вас пить кофе с Марком! До скорого.

— Здесь очень вкусно кормят! — воскликнул продюсер, обращаясь к Террьену.

— Все к вашим услугам. Что касается вас, то ничего пока не решено. Но мы, естественно, остаемся в тесном контакте…

— Конечно. Как вы полагаете, когда я смогу принести сюда мою настольную лампу и мою машинку для заточки карандашей?

— Вначале принесите нам Себотье. Что, пошли?

— Я бы хотел доесть свой мусс, а вы не желаете?

* * *

Филипп Серра захлопнул за собой дверь кабинета. Этот обед привел его в бешенство. Директор программ мог бы справиться и без него. Если на свете и было что-то, что он ненавидел, так это разговор с таким отвратительным существом. Сидевшие за стеклом его кабинета секретарши глядели, как он нервничал.

— Мне кажется, у него будет несварение, — сказала одна из них.

— А с кем он обедал? — поинтересовалась другая.

— С Эрве Ролле, ну, ты знаешь, продюсер, который…

— Хватит! У вас что, нет работы, зачем сплетничаете? — прервала их Жаклин, верная и первая помощница Серра.

Когда зазвонил внутренний телефон, спаренный с телефоном шефа, она подскочила, словно ее застали за нехорошим делом.

— Да, мсье?

— Попросите Террьена зайти ко мне сразу же, как он вернется с обеда. Спасибо.

— Будет исполнено, мсье!

За спиной Жаклин послышалось:

— Когда она с ним говорит, то становится похожа на гувернантку!

— Я все слышу, Жюльет! — произнесла она, не поворачиваясь.

— Извините, но я вот не смогла бы говорить так любезно: мы для него не существуем! — без стеснения ответила девушка, не переносившая высокомерного поведения Серра.

— Вот поэтому ты всего лишь секретарша второго разряда, даже не помощница, — спокойно ответила Жаклин.

Пожав плечами и взглянув на сидевшую напротив коллегу, девушка снова занялась уточнением графика работы руководства телеканала.

В самом начале второго Террьен проследовал мимо сонма секретарш. Жаклин окликнула его:

— Президент хочет вас видеть, — сказала она ему, догнав в коридоре.

— Мне надо решить один вопрос в моем кабинете, и я сразу приду, — ответил Террьен, задетый тоном, с которым эта помощница всегда говорила от имени Серра.

— Нет, зайдите немедленно. Мне жаль, но президент ясно сказал: «Как только он появится».

Директор программ медленно развернулся и бросил на Жаклин убийственный взгляд. Потом вернулся, постучал в дверь и вошел в кабинет президента — генерального директора.

— Неужели что-то серьезное? Твоя питбультерьер прямо-таки вцепилась в меня, заставив зайти к тебе. В чем дело?

— Дело в том, что я больше не желаю участвовать в таких обедах, когда гость не чувствует разницы между тарелкой и миской. Ты сказал мне, что мое участие было необходимо, но этот вопрос ты мог бы решить сам. Зачем было тратить мое время, Марк?

— Ролле мне сразу сказал, что, если тебя не будет, переговоры не состоятся. Твое присутствие помогло обговорить два контракта. И не маленьких.

— Именно потому, что я являюсь руководителем самого крупного канала Европы, я не дам манипулировать собой этому жирному мерзавцу. Эта передача из зала суда никуда не годится, Марк, потому что ее концепция мерзка по сути…

— Это — как пари. Ты же ведь любишь рисковать, правда?

— Да, но если зрителям это не понравится, отвечать за это придется не мне. Полагаю, тебе не надо это объяснять?

— Все понял. Но если я собью цену на переговорах, спасет ли это мою голову в случае провала?

— Мне надо работать. Увидимся вечером, Марк.

— О'кей. Ты в курсе, что я приведу тебе туда Викторию Сан Гильермо и Клару Лансон?

— Жаклин передала мне список гостей. Надеюсь, что Клара будет в приличной форме, чтобы немного попеть, а Викторию заинтересует наш проект… А не заключить ли нам пари?

— Насчет чего? — заинтригованно спросил Террьен.

— Насчет того, кто из них окажется самой глупой. Ставлю 500 евро на жену футболиста…

— Ладно, я поставлю на диву. Мне кажется, я выиграю.

Марк Террьен, повеселев, направился в свой кабинет. Когда президент играл, это было признаком того, что он доволен. А Террьен обожал доставлять ему удовольствие.

* * *

Время после обеда пролетело с поразительной быстротой. Террьен урегулировал конфликт между телеведущими и журналистами, которые ставили себя гораздо выше первых. Это часто приводило к спорам, разрешать которые обязан был директор программ. Иногда ему приходилось также заниматься любовными похождениями или извращениями. Такими, как садомазохистские наклонности одного из своих ведущих ток-шоу, любившего приковывать девушек к радиаторам, но не преминувшего послать нежные слова открытым текстом регбистам, которые свели его с ума, сфотографировавшись на один из самых востребованных календарей. Или, например, того известного журналиста, залившего мочой стол коллеги по профессии, которая бросила его ради руководителя отдела маркетинга.

Террьен разгребал грязь и читал морали в своем кабинете. Часть своего рабочего времени он старался избежать судебных разбирательств, притушить полемику в прессе, ненужные разговоры, которые могли бы навредить имиджу телеканала. На прошлой неделе он решал проблему одной звезды «Премиума», у которой украли сумочку, а она не могла заявить об этом в полицию: там был кокаин и амфетамины. Пару недель тому назад он успокаивал одну телеведущую, узнавшую о том, что ее называли за глаза Мама Нова. Восемь дней назад ему пришлось наорать на другую телеведущую: та не хотела возвращать платье, предоставленное ей известным кутюрье для участия в Каннском кинофестивале. Не проходило недели, чтобы Террьену не приходилось разыгрывать возмущение. Назавтра у него была запланирована встреча с ведущей передачи прайм-тайма, на которую пожаловались сотрудники: на съемки та являлась в состоянии опьянения. Не говоря уже о том, что она прятала бутылку бордо под столиком своей студии для того, чтобы пить вино из горлышка между съемками!

Поэтому голова директора программ была забита мыслями. На ежемесячном приеме канала «Премиум» будет Марта Петерсон. Причем в качестве одной из самых почетных гостей. Целых три года он старался с ней сблизиться. Но это ему никак не удавалось. Вечером он хотел открыться ей, сказать все, что чувствовал. Сердце его не могло больше страдать, тело начинало ныть, когда он ее видел. Стоило только подумать о ней, как ниже пояса возникали судороги. Охваченный внезапным возбуждением, он набрал ее прямой номер в надежде, что трубку не снимет ее секретарша. Марку требовалось срочно поговорить с ней, под любым предлогом.

* * *

Телефонные разговоры Филиппа Серра были намного менее эротичными. Он разговаривал с директором группы, который был недоволен тем, что Серра провел подряд два благотворительных вечера, которые сильно опустошили кассу в прошлом месяце. Это вызвало отрицательную реакцию акционеров, что поставило в затруднительное положение руководителя крупной промышленной группы компаний, а Серра рассердился на Террьена, который обязательно наорет на продюсеров этих малорентабельных вечеров. Можно было с большой вероятностью предположить, что в следующем году эти вечера будут проводиться за государственный счет. «Премиум» финансировался вовсе не добродетельными представителями рода человеческого.

Положив трубку, Серра вздохнул как от огорчения, так и от усталости. В прошлом месяце он отпраздновал свое пятидесятилетие, но все еще не насытился властью. Он чувствовал, что ему все чаще было неприятно получать приказы, а ведь он сам так любил их отдавать. Блестящий выпускник института, он преодолел все ступени служебной лестницы, что позволило ему оставлять в дураках самых пройдох. Не уважать, презирать, унижать — он был готов на все, он привык к таким методам общения, которые были широко распространены в мире бизнеса и средств массовой информации. Он часто говорил с выражением гордости и вызова, которое никогда от него не уходило: спал он крепко, ничто не могло ему помешать уснуть. В этом, как он утверждал, и состоял секрет крупных руководителей.

Он встал с кресла, потянулся, как проснувшийся кот, и попросил секретаршу принести ему кофе. Сегодня вечером он проведет свое шоу, и это поднимало ему настроение. Чем меньше времени оставалось до его частного приема, тем больше ему нравилось играть роль всемогущего президента — генерального директора «Премиума».

В примыкавшей к его кабинету небольшой ванной комнате он смог принять душ, побриться и одеться к вечеру. Он не был кокетлив, но обожал красивые ткани, строгие, мягкие и хорошо сшитые костюмы. Его костюм висел на вешалке в целлофановом пакете после чистки. Ботинки с пряжками были начищены женщиной, которая занималась материальной стороной его повседневной жизни. Коричневый со стальным оттенком галстук был уже завязан, носки того же цвета были изготовлены из шелка, на толстой вешалке висела льняная рубашка. Наконец, его расческа из черного дерева, не ломавшая волос, лежала на умывальнике цвета бергамота.

Наконец Серра был готов. У него еще оставалось некоторое время для того, чтобы прочитать, написать и подписать кое-какие документы, а также просмотреть две-три пилотные передачи или сериалы, по которым его попросил высказать свое мнение директор программ. Он не очень любил этим заниматься. На самом деле Филипп Серра не любил телевидение. Театр, концерты классической музыки, чтение — это было его. Но маленький экран ненавидел. Не потому ли, что сам был одним из его самых активных актеров? А может быть, потому, что программы — особенно те, что шли по его каналу, — вызывали у него тошноту. Он вовсе и не скрывал того, что находился здесь только из соображений бизнеса. Именно поэтому Террьен по части программ обращался к нему только в случае крайней необходимости.

А как же тогда эти ежемесячные приемы, собиравшие самые сливки VIP? Серра организовывал их только ради того, чтобы воздать должное таланту артистов или журналистов. Нет, он знал, что был самым престижным из всех, и любил слышать это от тех, кто добился большого успеха, популярности, власти и богатства. Серра не был дураком, но он обожал лесть. Пробежав по списку гостей сегодняшнего вечера, он задрожал: Террьен все хорошо устроил, на приеме в его маленьких апартаментах будет весь мир. Он закрыл глаза и улыбнулся: как славно было править всем европейским миром средств массовой информации! Сегодня его ночь! Он это всем им покажет!

ВЕЧЕРИНКА МОЖЕТ НАЧИНАТЬСЯ…

Маленькие апартаменты на 21 этаже

«Как бы высоко человек ни поднимался, все равно он станет прахом».

Анри Рошфор

Глава первая

Там находились сливки средств массовой информации, театра и политики. Хорошо дозированная смесь бесполезности, власти и денег. Руководитель самого крупного в Европе телеканала, Филипп Серра любил собирать в великолепном частном салоне своей империи тех, кто в данное время был «желанным»: людей, которые были впереди всех на сцене, на первых страницах газет. Эти эфемерные, но необходимые в нынешнем обществе персонажи были приглашены влиятельным Серра для того, чтобы повстречаться и поговорить за фужером шампанского «Дом Периньон».

Для того чтобы подняться на двадцать первый этаж высокого здания из стекла и бетона, надо было пройти личный досмотр. Никто не мог пройти через турникеты отделанного мрамором холла, не предъявив охране документ, удостоверяющий личность. Элегантные работницы ресепшена в темно-синих облегающих костюмах заносили имена посетителей и номера кабинетов, где их ждали, на электронные карточки, которые давали возможность войти в один из четырех лифтов.

Двадцать первый этаж вызывал у всех сказочные представления. Там вдоль стен пастельных тонов стояли внушительного размера глубокие светлого цвета канапе. В конце бесконечного коридора, петлявшего между кабинетами с мебелью из темного дерева, находился светлый зал с террасой из тикового дерева, привлекавший взгляды всех посетителей. Стилизованная мебель ждала всех, кто это заслужил, отдохнуть в тихой обстановке. Следовало подождать, когда шампанское начнет производить свой эффект, чтобы услышать там громкие разговоры, иногда слишком громкий смех, взаимные поздравления с обменом дружескими или недоверчивыми взглядами, это уж как получится в зависимости от обстановки.

Подобно ставшему на якоре у берега Сены большому кораблю, здание, где разместился канал «Премиум», господствовало над Парижем. Как в прямом, так и в переносном смысле. Из его огромных окон можно было окинуть взглядом всю столицу подобно тому, как люди осматривают настенную живопись, отойдя на нужное расстояние. Из кабинетов с полами нежно-голубого цвета выходили мужчины и женщины, чья жизнь зависела от мониторинга зрительской аудитории, то наполненные эйфорией, то убитые в зависимости от статистики, отраженной службой подсчета телезрителей.

Разрешая или запрещая доступ в свои студии, большой начальник «Премиума» и его заместители определяли, кто имел право на существование в старой Европе. Представители средств массовой информации, достойные руководители промышленных групп обладали отныне всей властью, даже возможностью так или иначе влиять на политику. В течение нескольких лет они установили контроль над векторами общественного мнения, начиная с пишущей прессы и заканчивая радиостанциями, включая сюда и живопись с телевидением, самым удобным инструментом манипулирования толпой. Редко кто мог жить без просмотра маленького экрана, намного более влиятельного, чем экран большой. Звезды кино соглашались играть в телефильмах, от которых раньше они с презрением отворачивались, знаменитые певцы пели в микрофон вместе с начинающими в реалити-шоу, знаменитые спортсмены становились телевизионными обозревателями в конце своей карьеры, мужчины и женщины из большой политики испрашивали милости распределителей телевизионного времени для того, чтобы воспользоваться драгоценными минутами выступления по телевидению.

Можно ли было удивляться с тех пор самодовольному поведению и довольной улыбке этого великого вождя по фамилии Серра во время организуемых им ежемесячно приемов для «достойных людей»? Как хищник, глава телеканала в ходе этих вечеров проводил чуть ли не медицинскую проверку своих гостей. Его взгляд переходил с одного приглашенного на другого, останавливался на каком-нибудь лице, а потом резко отводил взор, переводя его на следующего гостя. Однако тот, кого подчиненные называли Змеем, вовсе не имел необходимости чувствовать за собой хотя бы каплю вины. Вцепившись в свою популярность, знаменитости, которыми он манипулировал, были очень рады тому, что попали в число немногих избранных: некоторые из них готовы были пойти на убийство отца и матери ради того, чтобы только краешком ноги коснуться пола на этаже хозяина. Причем без тени сомнения, поскольку самые эгоцентричные из них любили тихо говорить, что «в этом месте следовало побывать». В ходе этих шикарных приемов работа каждого заключалась в основном в том, чтобы заставить говорить о себе как можно большее число гостей. Важные персоны полагали, что там они соприкасались с самой шикарной жизнью, которую судьба могла им послать: быть рядом с элитой, и даже больше — быть частью ее.

* * *

Служащая с ресепшена в синей униформе, делавшей ее очаровательной и безмолвной представительницей телеканала, провела рукой по своим белокурым прямым волосам, чтобы удостовериться в том, что ее прическа была безупречной: эту прическу пучок-банан она могла бы соорудить с закрытыми глазами. Тонким пальцем с накрашенным ногтем она поправила заколку. Ноги начинали гудеть от усталости. Стоя полтора часа по стойке «смирно» около буфета с застывшей улыбкой на красиво подкрашенном лице, она знала, что никогда не сможет привыкнуть к этой работе. Хотя прекрасно подходила для нее. Видимая расслабленность была ее второй натурой. Ей удавалось изображать на лице, как никому другому, то самоотреченное восхищение звездами, кутюрье, которым слепой господь дал возможность возвыситься над другими людьми. Мисс с пучком-бананом чувствовала, что за весь вечер ей не удастся раскрыть рта, даже для того, чтобы съесть хотя бы одно пирожное. Она была частью презентации, как и те гости, которых она должна была обслуживать, но с одной лишь разницей: она могла наблюдать за ними, а вот они ее даже не видели.

Справа, рядом с королевским букетом из белых лилий, она увидела Кристофа Миллера, модного ведущего телеканала, фата с юмором школьника, подмигивавшего девицам так, как обычно бросают уткам куски зачерствевшего хлеба. Этот болван собрал большую аудиторию зрителей и тем самым добился права находиться в этих апартаментах. У Миллера был любопытный тик: он постоянно поднимал пальцем на переносице несуществующие очки. Эта старая привычка сохранилась у него с тех пор, когда он их носил. Его продюсер, для того чтобы очки не стали «тенденцией», велел ему носить контактные линзы, когда тот только начинал карьеру. Как лошадь-качалка, любимый телеведущий домохозяек переминался с ноги на ногу и никак не мог остановиться.

Стоявшую напротив него высокую рыжеволосую девицу явно раздражало это вечное движение, но она не осмеливалась попросить его немедленно прекратить этот невыносимый танец святого Ги. Он пожирал ее глазами, она надувала грудь. Журналистка с репутацией, бывшая великая военная корреспондентка, ставшая теперь звездой теленовостей, Софи Ракен чувствовала себя выше этого торжественного кретина. Она испытывала глубокое отвращение к мастерам развлечений и поэтому мерила его взглядом, уклончиво отвечая на его глупейшие вопросы. Да и как можно было на него сердиться, когда она выплеснула половину своего фужера на лакированные ботинки этого зануды? Миллер изумленно воскликнул: «Э!», а Софи с саркастической улыбкой произнесла: «О, извините!»

Но Кристоф уже забыл об этом ее неудачном движении: он увидел Викторию Сан Гильермо, которая появилась в зале, покачивая бедрами, под шепот присутствующих. Бывшая певица, француженка, уехавшая за океан в погоне за славой и нашедшая ее. Следует признать, вопреки всем ожиданиям. Интерес, который она вызывала тогда, как говорили, отнюдь не был связан с ее голосом. Любимая пациентка косметических хирургов, она сделала впечатляющее количество косметических операций. Ее лицо ничем не напоминало то, что было у нее раньше, но благодаря скальпелю и коллагену средства массовой информации постоянно представляли ее самой модной и гламурной женщиной планеты. Но Софи Ракен, которая тоже не спускала глаз с этой женщины, больше всего заинтриговало умение Виктории жить так, словно она постоянно принимала участие в фотосессии: губы, застывшие в кокетливой улыбке, одна рука на боку, в другой — сумочка от известного кутюрье. Бедра ее покачивались в соблазнительном и тщательно отработанном ритме. Огромные темные очки скрывали миндалевидные глаза: для того, чтобы Виктория Сан Гильермо согласилась их снять, она непременно должна была почувствовать себя в своей тарелке. Так ли она себя чувствовала в данный момент? Что в ней было наиболее впечатляющим: международная икона стиля или провинциальная наивность? Быть женой всемирно известного игрока было мало для того, чтобы завоевать место среди прекрасного мира знаменитостей. Именно поэтому мисс Сан Гильермо поставила на чрезмерность и эксцентричность, чтобы покинуть мир простых смертных. И пресса на это клюнула.

Конечно же, наша ведущая теленовостей предпочла бы помериться силами с этой безумной модницей, а не разговаривать с Миллером. Поскольку, будучи профессиональной журналисткой, она представляла себя в некотором роде львицей посреди стаи гиен. Короче говоря, великая Софи Ракен чувствовала себя не на своем месте. Она безуспешно пыталась уклониться от всех этих пустых разговоров, но не видела вокруг себя никого, кто заслуживал бы чести составить ей компанию. Самым худшим был продюсер Миллера Эрве Ролле, пускавший слюни, глядя на нее.

Он привнес во Францию проект реалити-шоу и очень этим гордился. Стоило Софи только подумать о нем, как на ее лице возникала гримаса, и она почти радовалась тому, что рядом находился безмозглый телеведущий. Ни за что на свете она не согласилась бы разговаривать с человеком, который похабно все глотает вместо того, чтобы есть с наслаждением. Она была из тех женщин, которые, познав однажды всю нищету мира, не может есть без вилки или сесть на пол в костюме. Кому-то она казалась закомплексованной, некоторые называли ее «неудовлетворенной в любви», хотя сами не отличались мужской силой. В сексе у Софи Ракен были свои маленькие секреты.

Глава вторая

Самый известный продюсер телевидения пожирал одну за другой нежные порции тресковой печени с красной икрой. Он обсыпал крошками картофеля своего собеседника, который безуспешно пытался ретироваться. Эрве Ролле был из тех отвратительных существ, у которых имеется ужасная привычка во время разговора приближать лицо к лицу собеседника. На галстуке его блестело жирное пятно, шнурок на ботинке фирмы «Винстон» развязался, над ухом торчал клок волос, из ноздрей вылезали длинные волоски. Но ему было совершенно наплевать на свой внешний вид. Эрве Ролле имел миллионы благодаря глупостям, которые он поставлял для телевидения. Он гордился тем, что был всего лишь опущенным человеком, потому что, элегантным он был или же нет, в постели у него бывали самые красивые девицы ночи. Он совсем не стеснялся того, кто стоял напротив, тенденциозного рекламщика, которому многие видные политические деятели доверили свой бюджет на рекламу.

Тот взял себе псевдоним, чтобы его визитная карточка выглядела солиднее. И превратился таким образом из Марка Домингеза в Марко Геза. Он был уверен, что это все меняет: он днями и ночами работал под этим псевдонимом и был горд тем, что придумал себе имя, бывшее одновременно простым, коротким и звучным. С Ролле они готовили важную рекламную кампанию, и именно это они обсуждали, когда услышали за своей спиной голос дивы пения, сильный, хотя и слегка суховатый, но обладавший впечатляющей силой звука. Во всем мире не было человека, который бы не знал этот голос.

Клара Лансон была одной из редких франкоязычных певиц — родилась она в Женеве, выросла в Монреале, — кому удалось завоевать сердца стольких различных людей. Двое ее телохранителей остались в холле. Звезда не захотела, чтобы они проходили через турникеты, которые вели в салон: здесь она чувствовала себя в полной безопасности. Клара направилась к Марку Террьену, заместителю Серра, раскрыв объятия. Он также раскинул руки, но не посмел приложиться щекой к ее щеке, и поэтому они обменялись громкими воздушными поцелуями. Террьен, большой поклонник дивы, был горд тем, что ему удалось добиться ее присутствия на этом приеме.

В своем темном костюме он казался огромным. Над его телом возвышалась голова с таким изможденным лицом, что казалось, что она готова была отделиться от позвоночника и упасть на пол. Эта тряпичная кукла у многих вызывала удивление, но все его уважали. И было за что: Террьен был главным распорядителем программ телепередач. Он вводил и перемещал передачи, возносил и свергал телеведущих. Филиппу Серра следовало бы поунять его грубые методы работы, но, поскольку аудитория телезрителей не протестовала, он не видел в этом поведении ничего страшного.

Немногочисленная толпа стала потихоньку перемещаться в сторону великой певицы с международным признанием. Она, несомненно, была главным лицом приема и произносила «а!» и «о!», когда ей представляли кого-то из гостей. Красавица чувствовала себя на седьмом небе, хотя и давно уже привыкла к такому почитанию. Кстати, привыкла она к этому настолько, что не поняла бы, если бы ей не оказали уважения. Больше всего на свете она боялась того, что к ней могут проявить безразличие. Каждому она отвечала с улыбкой, жестикулируя своими маленькими руками, как какая-нибудь итальянка из траттории. Рядом с ней, как нанятая землеройка, держалась ее личная секретарша. Если бы звезда пожелала нанять самую невидную помощницу, лучшего выбора она сделать не смогла бы.

Мари Сегара, женщина среднего роста с карими глазами под пышной челкой, со светлыми волосами, скрепленными серебряной заколкой, в платье с мотивами Кашмира, купленном в VPC, в удобных туфлях без каблуков и с кожаной коричневой папкой в руках, внимательно наблюдала за проявлениями почтения к своей хозяйке. По дороге к этому претенциозному зданию она приготовила ей в лимузине большой бокал сухого белого мартини. Клара могла бы подождать до коктейля и выпить там свой первый фужер, но у нее выработалось полное отвращение к шампанскому, подававшемуся на светских ужинах, и теперь она лишь пригубляла его. Поэтому многие сделали вывод, что она мало пила. На самом же деле шампанское просто не было ее любимым напитком. Клара питала слабость — все более явную — к мартини и к порто.

За те десять лет, что она работала у нее, Мари прекрасно ее изучила: она могла предугадывать ее страхи, ее желания даже до того, как та их выражала. Она так хорошо знала ее слабости, что не единожды ей удавалось исправлять промахи, которые могли бы выставить на посмешище одну из самых замечательных звезд своего времени. В настоящий момент она предоставила ей возможность выражать свою радость по поводу того, что та была окружена вниманием, и следила только за тем, чтобы она не запуталась в шлейфе своего платья цвета морской воды.

Вдали Мари заметила какого-то человека, встретить которого здесь даже не думала, того, с кем она работала до того, как стала помощницей дивы. Это был Мартен Боллери, министр правого направления, ведущий предвыборную кампанию на пост президента страны. Она не виделась с ним с тех пор, как он вошел в состав правительства, и теперь почувствовала себя нехорошо. Она сделала усилие, чтобы отвести взгляд, и некстати встретилась со взглядом папарацци, который не пропустил ни одной детали этой сцены. Франк Форкари не смог сдержать доброжелательную, но несколько двусмысленную улыбку: он все знал. «Но что, черт побери, делает эта крыса на этом вечере очень достойных людей?» — промелькнуло в голове Мари. Встав со светлого кресла, он подошел к ней, словно кот. Она могла бы уйти, но осталась на месте и вся напряглась.

— Здравствуйте, мадемуазель Мари. Вечер полон сюрпризов, не так ли? — прошептал он ей на ухо, приблизившись настолько, что она почувствовала, как по ее шее скользнуло его отдававшее шампанским дыхание.

— Я не совсем понимаю, что вы тут делаете: нет ни одного приглашенного на этот вечер, кто бы не испытывал к вам ненависти! — выпалила она ему.

Но напрасно она старалась вывести его из себя: Форкари был непробиваем, как железобетон.

— Серра решил привнести изюминку, пригласив меня сюда, — ответил Франк. — Он заманил меня в надежде, что я проникнусь уважением к его каналу. Но ведь я-то не такой простак, правда, Мари? Эта задница не сможет сделать меня ручным!

Фотограф довольно улыбнулся. Мари не могла отвести взгляда от этого ублюдка, загубившего ее жизнь несколько лет тому назад. Все это было еще так свежо в ее памяти, что она легонько пошатнулась.

— Спокойнее, ягненочек, — успокоил ее Франк. — Теперь все кончено. Ты болтаешься между Нью-Йорком, Лос-Анджелесом, Токио и Парижем. У тебя теперь интересная жизнь, не правда ли? Жаль, что ты так сильно подурнела… Да открой же свои прекрасные глаза!

— Не надо мне тыкать! — с ненавистью прошептала ему Мари. — Сегодня не праздник мусорщиков. Отойдите от меня, подонок!

Франк с усмешкой проследил, как она подошла к Кларе Лансон, а затем продолжил свою перепись населения. Глядя на дефиле потенциальных клиентов, папарацци торжествовал. Он с удовольствием принял приглашение прийти сюда, потому что знал, что сможет собрать полезную информацию для своей работы. Он подыгрывал им из интереса и цинизма.

Виолет Арно, одна из журналисток модного журнала, тоже была там, но стояла в сторонке. Она пришла с опозданием. Сомнения в том, что она сможет вынести пребывание на приеме, где собралось столько лицемеров, не оставляли ее до самого турникета холла. Ее едва не силой усадили в машину, любезно предоставленную телеканалом. Водитель ворчал, считая непростительным такую задержку со стороны девушки, которая даже не была знаменитостью! Он был готов ждать, но если бы речь шла о звезде!

Главная редакторша журнала «Стар Сити» — неоспоримой библии модных изданий, — где работала Виолет, просто приказала ей поехать туда: «Есть мероприятия, которые пропускать никак нельзя!» Такие знаменитые приемы, собиравшие весь цвет знаменитостей, были идеальным местом для завязывания знакомств, набросков для репортажей, сбора информации. Именно этим и занималась Виолет, путь даже после стольких лет разговоров со знаменитостями, мыслей о знаменитостях, писания о знаменитостях она изображала из себя уставшую от всего этого. В конечном счете журналистка очень сожалела, что туда попала. Ей было скучно сидеть в этом большом салоне с глубокими канапе, держа на коленях блюдо с закуской. Она глядела на мини-сэндвичи с тунцом, семгой и тапенадом, которые сама же и положила на тарелку, но вдруг услышала чей-то голос, заставивший ее вздрогнуть:

— Ну, и как тебе все эти люди? — неожиданно спросил ее Франк.

— Мог бы, по крайней мере, поздороваться: ты меня так напугал! — ответила Виолет, приложив руку к груди.

— О, да ты становишься снобом, честное слово! Теперь, когда журнал «Сити Стар» стал самым читаемым светским журналом, ты тоже начала считать себя звездой! — усмехнулся фотограф, тяжело присаживаясь рядом. — Мне-то казалось, что тебе уже надоело прославлять всех этих клоунов? Не ты ли говорила мне, что намерена забросить ремесло и уехать выращивать помидоры?

— Что ты несешь! Ты, наверное, спутал меня с Мари-Жан из «Стармании»! Я просто немного устала. Мне надоело, что все мои разговоры крутятся вокруг денег!

— А о чем, собственно, тебе хотелось бы поговорить?

— Ладно, хватит, отцепись от меня! Неужели не видишь, что я нахожусь на грани нервного срыва?

— Вижу, дорогая. Но тогда скажи: каким образом твоя главредша уговорила тебя приехать сюда? Она тебя накачала наркотиками, угрожала? О нет, наверное, она сделала тебе промывание мозгов…

— Очень остроумно! Франки, может, найдешь кого другого для издевательства? К тому же твое присутствие здесь еще более удивительно, чем мое.

— Правильно! Но я не раскрываю рта, только слушаю, запоминаю. Да съешь ты эту выпечку, а то все остынет!

— Мне не нравится твой цинизм. Знаешь, на какие мысли наводит меня этот салон? На песню «Отель Калифорния»: один тип попал во дворец, и ему постоянно твердят: «Вы можете сколько угодно раз оплачивать счет за проживание, но выйти отсюда вам не удастся…» Так вот, у меня такое впечатление, что, если я побегу к двери, меня поймают сторожевые псы, и я навсегда останусь в этой тюрьме из стекла и стали!

— Слушай, хватит пить шампанское, а не то закончишь в клинике Святой Анны. Лучше взгляни, кто там пришел: «Свободные мысли и короткие юбки», наша любимая совратительница звезд!

— Я вот думаю, как ей удается не застудиться!

— Но ты же не хотела бы, чтобы Эрика одевалась, как монашка! Я сейчас вернусь: пойду представлю ей нужных мне людей. И потом, какое сходство…

Оставшись на канапе в одиночестве, Виолет почувствовала себя так глупо, что начала всерьез подумывать о том, чтобы сбежать с этого бала дутых пузырей. Однако ее часы говорили о том, что вечер только начался. Она заметила, как диск-жокей готовил свое оборудование, и решила скрыться: какая разница, что потом скажет начальница. В конце концов, она может просто обмануть ее. Кто заметит, что она ушла даже до выхода Серра? Все только и смотрят что на свой пупок.

Она направилась прямо к двери, но ее остановил один из прислуги и спросил, почему она уходит так рано. Его неуместное любопытство удивило ее, и она уже собралась поставить его на место, но тут увидела, как какая-то белокурая женщина, явно начальница прислуги, кивнула головой в направлении хама, преграждавшего ей путь. Тот открыл ей, наконец, одну из дверей и шепнул: «Вы правильно поступаете, что не задерживаетесь здесь… Хорошего вам вечера, мадемуазель!» Пока он шел впереди нее, она обернулась и увидела, как Эрика хохотала над сальными шутками Франка. «Вот дура!» — сказала она себе и поспешно пересекла холл.

Эрика была из той породы девиц, которые снимают в раздевалке не только пальто. Специалистка по ночным гулянкам, мадемуазель Лем носила такую минимально короткую юбку, что могла бы прекрасно обойтись и без нее. Ее длинные ноги были удлинены черными туфлями на шпильках длиной более десяти сантиметров. Любопытно было то, что она надела кофту, которая полностью закрывала ее пышную грудь, и маленькие сережки с бриллиантами, которые, казалось, только что были взяты из бархатного футляра, подаренного ей прабабушкой. Контраст ее одежды сверху и снизу был очень резким. Но это было совсем не важно: Эрика была секс-бомбой.

Глава третья

Франк казался огорченным оттого, что Эрика выбрала такую герметичную кофточку. Стоявшая рядом с ней молодая женщина выглядела намного менее сексуально — для него она была слишком стара, — но довольно привлекательно. Ей было слегка за пятьдесят, но если даже она казалась лет на десять моложе, Форкари знал ее возраст. Он за несколько километров чувствовал обман с помощью ботокса и силикона. Анни Дюмьель руководила службой косметики «Стар Сити», где работала и Эрика. Ее сумочка была переполнена косметикой, а сама она была безупречно накрашена и причесана.

— «Стар Сити», наверное, заплатил за то, чтобы вы сюда попали? — с издевкой спросил Франк. — Я заметил здесь вашего стилиста Эрика Леруа, кроме того успел поговорить с Виолет Арно, теперь вижу Эрику и вас, дорогая Анни… Может, я кого-то забыл?

— Нет. Но вы же знаете, мы очень влиятельны в нашей профессии! — воскликнула без улыбки Анни.

— Особенно я, — игриво подхватила Эрика.

* * *

На двадцать первом этаже стало намного шумнее. Одна телеведущая детских передач испытывала затруднение со своей сумочкой. Она держала в одной руке пучок сельдерея, а в другой — фужер шампанского и явно не знала, с чем ей пришлось бы расстаться, если бы дело дошло до этой крайности. Высокая блондинка с рекламной улыбкой на губах подошла к ней и взяла у нее матерчатую сумочку.

— Вот так, теперь тебе будет удобнее! — сказала топ-модель и подмигнула. — И потом, для твоего имиджа было бы нехорошо, если бы содержимое сумочки высыпалось на пол…

— Замолчи, Женнифер! — испуганно ответила Элен. — Тут находятся журналисты и даже один папарацци, посмотри!

— Спокойствие, я просто пошутила… И потом, за то, что я помогла тебе избежать выпадения незаконных предметов, ты ведь не откажешься пригласить меня сейчас припудрить нос в женский туалет?

Их тандем выглядел нелепо, но все же обе они некогда сидели за одной школьной партой. Блондинка Женнифер быстро развилась, словно растение весной. И приобрела все необходимые качества для того, чтобы стать манекенщицей. В шестнадцать лет она уже стала звездой глянцевых журналов. Стилисты моды дрались за нее, она объехала весь свет, а ее счета в банке были набиты деньгами. Недавно, в конце карьеры, она вышла замуж за комического актера, более богатого, чем Крез, и продолжала получать большие деньги за свое участие в рекламе.

Брюнетка Элен вызывала насмешки одноклассников в начальной школе, затем и в средней. Обнаружив в душе задатки клоуна, она совершенно естественно стала ведущей детских развлекательных программ. Ее косички и слащавые песенки придавали ей подростковый вид, хотя ей уже перевалило за тридцать, что ничуть не мешало ей оставаться неоспоримой звездой для детей от 4 до 10 лет, которых она развлекала своими глупостями между показами мультипликационных фильмов на канале «Премиум». Но Элен была не такой послушной, как юные телезрители, к которым она обращалась. Она смотрела только на женщин, посещала клубы лесбиянок и выращивала марихуану в своем саду в пригороде столицы. Естественно, обо всем этом не было ни слова опубликовано в журналах, посвященных телевидению. Она умело скрывала то, чем она являлась на деле, до тех пор, пока не почувствовала растущее раздражение, которое вызывали у нее детишки, стоило ей только выйти из дома.

— Что, Нану, по-прежнему чувствуешь страстное желание задушить этих белокурых детишек? — со смехом спросила Женнифер подругу.

— Долго ты будешь меня доставать? — ответила, слегка смутившись, Элен. — Мне и без этого не по себе от того, что я нахожусь в этом змеином гнезде, поэтому не надо меня добивать, Жен!

— О, да ведь притворяться так просто, Нану: напусти на себя довольный вид человека, который все знает и все видел. Хлопай ресницами при встрече с другой знаменитостью и говори что-то несложное достаточно громко, чтобы на тебя обратили внимание. Хоп, и дело сделано!..

— Я так не могу, — ответила ей Элен, встревоженная слишком возбужденным состоянием подруги. — Я и так только тем и занимаюсь, что притворяюсь! Мне скорее хочется дать отдохнуть моим нейронам, понимаешь?

Женнифер, казалось, была далеко и слушала Элен рассеянно. Она искала глазами кого-то или что-то среди присутствующих.

— Что с тобой? — с беспокойством спросила телеведущая детской передачи.

— А? Да ничего особенного, просто стало жарко… в одном месте!

— Может, ты слишком много выпила?! — испуганно воскликнула Элен.

— Нет, но мне не помешало бы взбодриться, принимая во внимание рожи этих негодяев и шлюх, с которыми сегодня вечером мне придется общаться!

— Каких таких шлюх? — прервал ее раздавшийся из-за спины голос.

— А, вы тоже здесь? Эрик, самый талантливый из стилистов! Мне удивительно, что тебя сюда пригласили: неужели у Серра наконец прорезался вкус? — воскликнула Женнифер и поцеловала его.

— Но, дорогая моя, у него явно есть немного вкуса, раз ты здесь!

Элен кашлянула, чтобы напомнить о себе. Они повернулись к невысокой брюнетке, поднявшей брови.

— О, извини, Элен! — воскликнула Женнифер. — Представляю тебе Эрика Леруа, отвечающего за стилизм в журнале «Стар Сити». Эрик, знакомься, это Элен, она ведет…

— Да, знаю: «Остров маленьких сокровищ»! Я смотрю вашу передачу каждое утро, обожаю вашу игру в слова!

— Она предназначена для детей моложе десяти лет, — раздраженно напомнила ему Элен.

— Спасибо, и это я знаю! — обиженно вздохнул Эрик. — Но я так и остался маленьким мальчиком. Однако следовало бы изменить ваш облик. Потому что даже в католических школах девочки больше уже не носят косички, это устарело!

— Видишь, Женнифер, — сказала Элен, обращаясь к подруге, — вот еще один, кого бы я с удовольствием придушила!

Не дожидаясь эффекта, произведенного ее фразой на типа, которого она знала всего пару минут, Элен развернулась и направилась к буфету, чтобы снова наполнить свой бокал.

Глава четвертая

— Что это с твоей подругой? — спросил Эрик по поводу Элен, только что пославшей его в известном направлении.

— У нее сейчас кризис жанра, — ответила Женнифер. — Полагаю, что лис Бебер хочет ее покинуть!

Они так громко засмеялись, что все на них обернулись, и это заставило их немедленно умолкнуть.

— Вот банда старых идиотов! — не удержался от шутки Эрик.

— Хочу тебе напомнить, что тебя никто не заставлял сюда приходить! — с напускной строгостью произнесла Женнифер.

— Тебя — тоже, хотя ты что-то и имела недавно против некоторых шлюх, разве не так?

— Так, но я пришла сюда, потому что мой муж пробил для меня передачу на этом канале дураков, и мне теперь приходится заниматься послепродажным обслуживанием…

— Какое самопожертвование! Кстати, как дела у твоего мужа? Как, бишь, его зовут: Адриан?

— Арман, и тебе это прекрасно известно…

— У него такое неприятное имя, что я никак не могу запомнить!

— Хочу тебе напомнить, что ты говоришь о человеке, за которого я вышла замуж!

— Во-первых, хватит употреблять это выражение: «Хочу тебе напомнить», уже надоело. И потом, ты ведь не думаешь о своем муже, когда изменяешь ему с его приятелями!

— Ты что же, собрался дать мне бесплатный урок морали? Пойди-ка лучше принеси мне еще фужер, а то у меня во рту пересохло!

Едва Эрик отошел, как перед Женнифер, широко улыбаясь, выросла Марта Петерсон. Пресс-атташе, держащая в руках весь Париж, особенно пристально следила за карьерой бывшей топ-модели. Она, в частности, поставила перед собой задачу обеспечить ее переориентацию на кино. Две небольшие роли уже позволили манекенщице показать все, что она умела, то есть не очень многое. Но она сама этого не понимала, и Марта подумала, что было крайне необходимо заставить ее брать уроки актерского мастерства, припугнув тем, что иначе та никогда не увидит своей фамилии наверху афиш.

— Жен, дорогая, ты наконец-то пришла, и правильно сделала! — сказала пресс-атташе, поднимая фужер, словно бы намереваясь чокнуться со своей белокурой кобылкой.

— Но мне было бы лучше в другом месте, — кисло ответила ей Женнифер. — Например, на съемочной площадке. Странно, но мне кажется, что я плачу тебе слишком много за то, чтобы ты сделала меня актрисой. Такой, на которую обращают внимание, а потом приглашают в Голливуд. Однако на сегодняшний момент я сыграла эпизодическую роль в одном сериале и маленькую роль в низкобюджетном фильме. Остается только исполнить роль шлюхи, убитой в самом начале какого-нибудь короткометражного фильма, и я закончу с этой карьерой!..

— Ты, как всегда, преувеличиваешь. Для того чтобы стать великой актрисой, требуется время. А ты скоро утрешь нос всем этим киношникам, которые не желают тебя видеть даже на пробах. Могу с тобой поспорить: если ты поступишь на курсы Флорана или даже в студию актерского мастерства в Нью-Йорке, от них отбоя не будет. Что ты об этом думаешь?

— Ты несешь вздор, Марта. И не грузи меня: просто делай свою работу!

Сказав это, она направилась к стоявшему у буфета Эрику.

Марта Петерсон почувствовала, как падало ее настроение. Ладонями с безупречно налакированными ногтями она одернула свой костюм от Сен-Лорана и пошла к зеркалам, что находились в одном из углов зала. Там она проверила, в порядке ли была ее прическа и не смазалась ли губная помада. Через месяц ей должно было исполниться пятьдесят. Ботокс и золотые нити, вживленные в подбородок, чтобы не опускалась нижняя часть лица, позволяли ей еще довольно хорошо выглядеть.

— Когда-нибудь ты увидишь там дьявола! — услышала она за спиной.

Ей не надо было оборачиваться, чтобы понять, что это был Террьен.

— Я его уже видела, Марк. Но спасибо за совет, — ответила ему Марта.

— Но ты, однако, сильна! Три четверти наших сегодняшних гостей являются твоими клиентами. Есть ли среди оставшихся кто-нибудь, кого ты хотела бы поставить в твою конюшню?

— Да, но ты слишком любопытен, я тебе это уже говорила.

— Я буду наблюдать за тобой весь вечер и в конце концов узнаю, кто это…

— Если тебе так хочется… А вот и Филипп, извини.

Филипп Серра наконец-то вышел к людям. На нем был темно-синий костюм, галстук в тех же тонах, льняная рубашка: он выглядел очень гордо. Голову он держал, как танцор танго, седоватые волосы были ему очень к лицу, а очки придавали тот самый серьезный и строгий вид, который и должен был иметь президент — генеральный директор. Но передвигался он с некоторой расслабленностью, на лице блуждала улыбка, глаза сверкали. Ему было уже за шестьдесят.

Все происходило как обычно: он остановился на пороге большой двери салона и окинул присутствующих взглядом. При этом все гости задержали свое дыхание: в этот самый момент Серра выбирал, с кем первым поздороваться. Как школьный учитель, удостаивающий своим вниманием одного из учеников. Этот жест воспринимался всеми как мерило известности гостя. И давал гостю гарантии, что он сможет получить поддержку первого европейского телеканала. Однако большинство гостей вовсе не нуждались в проявлении к ним этого знака уважения. Они и без того были широко известны во всем мире, но Серра производил на них такое мощное магическое действие, что все поддались ему.

Когда Змей начал свое шествие к избраннику, наступило молчание. Однако каждый из гостей старался сделать вид, что он вовсе не был заинтересован в том, чтобы окончательный выбор пал именно на него. В тот вечер никто особенно не удивился, когда босс «Премиума» направился к Кларе Лансон: она впервые согласилась приехать и поэтому имела право на особое уважение. Серра поцеловал ей руку и произнес несколько любезностей, заставивших заворковать звезду варьете.

Мари подошла к Кларе, чтобы быть на месте, если та будет искать ее взглядом. Довольно часто бывало так, что певица нуждалась в своей помощнице, когда речь заходила о том, чтобы ответить на любезность или соблюсти правила протокола. Но дива прекрасно с этим справилась сама, поскольку Филипп Серра поднял ей настроение. Клара даже казалась несколько смущенной его вниманием, и это всегда удивляло Мари: вот уже много лет эта женщина была всемирно известна, но все-таки продолжала испытывать наслаждение проявлениями интереса к ней. Хотя чаще всего эти проявления были фальшивыми, как и ее грудь.

Глава пятая

— Ты видела лицо Вики, когда она поняла, что Серра выбрал не ее? — спросил Эрик у Женнифер. — Она вся покраснела от злости!

— Эта девица очень глупа, иначе не вышла бы замуж за футболиста, — с некоторой завистью ответила Жен.

— Во всяком случае, футболист собирает больше долларов, нежели комический актер!

— Не надо ерничать: мой комик — самый богатый человек Шестиугольника. Хочу тебе напомнить, что он также и сценарист, и продюсер… Кстати, а сколько тебе дают твои миньоны, с которыми ты проводишь бурные ночи? Нисколько, они, скорее, сами рассчитывают на твой счет в банке!

— Это не одно и то же, — возразил стилист. — Я со своими любовниками делаю все что хочу. Я их нахожу, потом бросаю… А вот почему ты не бросишь свою кочергу?

— Потому, что эта кочерга, как ты выразился, является моей страховкой жизни, дорогой. Я всего лишь бывшая топ-модель на закате карьеры. У меня есть еще несколько лет для того, чтобы торговать моим имиджем, а потом все будет кончено! А с тем темпом, в каком идет моя переориентация, не думаю, чтобы я смогла стать легендой кинематографа. А вот он подписал золотые контракты, у него куча денег. Зимой мы ездим в Мегев кататься на лыжах с принцами и принцессами. Летом мы нанимаем яхту в Сан-Тропе и наслаждаемся шампанским под ярким солнцем! Остальное время мы живем в Париже в трехэтажной квартире с террасой и джакузи в самом центре 16-го округа. У меня там есть зал для физических упражнений с тренажерами только для меня одной, гардеробная комната, которая намного больше какой-нибудь квартиры в пригороде, гувернантка и повар. Именно так я представляю себе счастье, понимаешь? И тем хуже, если мне скучно в постели! Игра стоит свеч, счета оплачены!

Эрик не успел сказать, что он думал по этому поводу, потому что между ним и Женнифер вклинился Форкари.

— Ты сегодня просто очаровательна. Уж не задумала ли ты соблазнить кого-то из здесь присутствующих? — улыбнулся Франк.

Эрик тронул фотографа за плечо, чтобы напомнить ему, что он разговаривает с дамой, но Франк отшил его:

— Ой, а я и не заметил, что Тата тоже здесь! Пойди-ка, поиграй со своими дружками, Леруа! Мне надо переговорить с твоей нимфой!

Женнифер поспешила разрядить обстановку и успокоила приятеля:

— Все будет хорошо, Эрик, не обращай внимания, этот парень того не стоит. Знаешь, это очень редкий экземпляр… Не совсем человек, скорее помесь крысы с кротом. Известно ли тебе, что люди этой профессии сами себя называют гремлинами? К этому нечего добавить.

— Отлично сказано, мисс «Будь красивой и молчи»! — усмехнулся Франк. — Ты что, брала уроки клоунады у мужа? Кстати, а где же этот массовик-затейник? Ты оставила его в машине?

— Ты сегодня тоже довольно смешон…

— Целыми днями только и делаю, что тренируюсь. До тех пор, пока мне не удастся подцепить какую-нибудь прекрасно сложенную топ-модель… Ладно, извини, просто это напомнило мне о том, что у меня предвидится галантное свидание.

— Здесь?! — воскликнул Эрик, не спуская глаз со шмыгнувшего в коридор папарацци.

— Брось, повторяю тебе, — приказала ему Жен и направилась к Элен, поглощавшей канапе с грушей и рокфором.

— Надеюсь, — сказала она ей, — что ты не встретишь здесь женщину твоей мечты, потому что запах сыра, знаешь, не самый лучший афродизиак…

— Пойду немного встряхнусь, не хочешь пойти со мной? — сказала на это Элен, пожимая плечами.

— Нет, спасибо, у меня есть одно срочное дельце. Но ты дашь мне свою пудреницу до полуночи, чтобы я не превратилась в Золушку, договорились?

Элен еще не успела проглотить то, что было у нее во рту, чтобы ответить, как Жен уже протолкалась к двери, которая выходила в коридор.

«Что же она замышляет?» — подумала Элен и тоже направилась в туалет, чтобы принять наркотик.

Но за Жен она никогда не переживала. Та слишком хорошо жила. Совсем не как она, только и знавшая, что тыкаться носом в порошок, когда у нее падало настроение! И любимица детишек с облегчением заперлась в кабинке, чтобы занюхать полоску кокаина.

Глава шестая

В коридоре, ведущем к вспомогательным помещениям, Франк схватил Женнифер за руку и затолкнул ее в крошечную кладовку между туалетами и пищеблоком, доступ в которую имели только уборщицы. Все складывалось удачно: время для генеральной уборки еще не наступило.

— Ну, блондинка, значит, разгуливаем по коридорам без телохранителей? — прошептал ей на ухо Франк, покусывая ее за шею.

— Убери свои грязные лапы, подонок! — ответила Женнифер, неуклюже пытаясь освободиться.

— А я, напротив, думал, что ты будешь меня умолять трахнуть тебя, если я уйду и не дам тебе твою дозу адреналина, — возразил Франк, поднимая ее платье. — Разве ты не хочешь, чтобы я достал свой аппарат?

— Я думаю, что ты уже достал меня тем, что следишь за мной, чтобы застать на месте преступления при наставлении рогов мужу! — сказала Женнифер.

— Если бы ты умела хранить свои трусики, у тебя не было бы подобных проблем, — прошептал Франк, продолжая ласкать ее.

Провокационная игра Форкари, казалось, возымела свое действие на Жен, та раздвинула ноги и грубо произнесла:

— Мммм, тебе непременно хочется сенсаций, грязный папарацци? Тогда скажи, как ты этого добьешься? Ведь это ты торчишь под моими окнами, да?

— Да, я сгораю от нетерпения в машине и наблюдаю за твоими окнами, — ответил Франк, явно знавший свой сценарий.

Он не успел закончить фразу, как бывшая топ-модель закатила глаза и начала обмякать в его руках. Папарацци схватил резинку ее трусов и спустил ее на влажное влагалище, делая при этом возвратно-поступательные движения, которые неизбежно возбудили звезду глянцевых журналов. Тяжело дыша, не заботясь, казалось, о том, что ее могли услышать, Жен подчинилась своему желанию. Расстегивая ширинку, Франк продолжал излагать свою историю:

— Я догадывался, что ты стоишь за шторами, словно тень. И ты — полностью голая.

— Глядя на улицу, я ласкаю себя, но тебя я не замечала, — возбужденно сказала манекенщица.

— Но я-то тебя видел, красотка. И от этого у меня все напрягалось.

Пальцы его дошли уже до пояса из черных кружев. Он прикоснулся к ее чулкам, вдохнул мускатный аромат ее длинных светлых волос. Он чувствовал, что она целиком отдавалась ему, что он мог сделать ей больно, если бы захотел.

— Я одеваюсь, выключаю свет и готовлюсь выйти на улицу, — продолжала Жен, закрыв глаза.

— Я выхожу из машины, прячусь за угол твоего дома, — прошептал Франк, приподнимая ее и усаживая на краешек комода, забитого белыми простынями. Надевая презерватив, он продолжал сводить ее с ума своими горячими словами.

— Твой фотоаппарат готов? — прошептала она игриво. Когда он овладел ею, она застонала.

— Да, я принес целых два. Одна мыльница с цветной пленкой, а другая с черно-белой, так надежнее… — произнес Франк с трудом, настолько его охватило возбуждение.

— Ты и впрямь хочешь поймать меня в ловушку, грязный тип?! Приготовься, я скоро кончу! — предупредила Жен таким же голосом.

— Не беспокойся, я теперь уже тоже близок к этому. Я подхожу и сую тебе в лицо мой телеобъектив. Тебя это возбуждает, красавица моя?

Франк боялся кончить раньше нее. Он резко прервал возбуждающий разговор, подумав о другом: о древней мужской технике, позволявшей оттянуть решающий момент. Но Женнифер застонала:

— О да, ты меня снимаешь, я вижу вспышки, не останавливайся, продолжай…

— Да, я снимаю тебя, и нет ничего другого, чтобы могло так тебя возбудить, да, Жен?

Когда Франк стал извергать семя, он с удовлетворением понял, что Жен достигла оргазма. Ему понадобилась всего минута для того, чтобы разглядеть убранство помещения, где они занимались любовью: справа стоял веник, слева на бельевой веревке сушилась половая тряпка, между ног стоял пылесос. Он сказал об этой, по крайней мере, нелепой обстановке Жен, которой на все это было совершенно наплевать. В такие моменты ей вовсе не нужна была романтика. Бывшая топ-модель только с Форкари забылась до такой степени. И это свело ее с ума. Потому что она никак не могла освободиться от власти этого парня, а также потому, что если Арман их застукает, он сможет убить их обоих прямо на месте.

— Надеюсь, что прическа не пострадала, муж скоро придет, — проворчала Жен с упреком в голосе.

— Не переживай, ты безупречна. Больше того, теперь ты себя хорошо чувствуешь!

— Не издевайся, Франки. И ступай-ка в коридор, посмотри, нет ли там кого-нибудь. Мне нужно пройти в туалет, ты почти порвал мои трусики.

— Ну, дорогая, это все — риски профессии! Трахаться или не трахаться, вот в чем вопрос.

— Что ты такое говоришь?

— Проехали, это из обновленного Шекспира, ничего схожего с «Шик Лит», что ты читаешь в самолетах.

— Спасибо за урок, Картье-Брессон. Дай мне пройти!

— Прошу. И поправь платье, оно немного смялось…

Выходя из кладовой, Женнифер увидела Анни Дюмьель, которая спряталась за дверью зала, чтобы проверить свой макияж. «Черт!» — прошептала она сквозь зубы. И тут увидела выключатель и решила выключить свет и пройти в туалет. Чтобы Анни не увидела ее несколько растрепанную одежду.

Когда манекенщица, проходя мимо Анни, слегка задела ее, та от неожиданности вскрикнула и выронила из рук свой несессер с косметикой. Нагнувшись, чтобы поднять то, что было самым дорогим для нее — пудру и кисточки, — она вдруг увидела в темноте чьи-то ноги и вздрогнула:

— Что ты делаешь в темноте, Анни? — спросил ее суровым голосом Форкари.

— О, боже, я чуть не умерла от страха! Зачем так шутить!

Свет включился, когда мимо них в салон прошла Жен.

— Так, так, принимаем наркотики прямо в коридоре! — произнесла она, насмешливо глядя на маленькую брюнетку.

— Вовсе нет! Кто-то толкнул меня, и моя сумочка упала на пол. Франк оказался здесь совершенно случайно, — попыталась неловко оправдаться Анни.

— Ничего, Анни, это бывает, иногда хочется взлететь на небо с проходимцем, правда?

— Да нет же! Вовсе нет! — с отчаянием в голосе выпалила Анни, стараясь заручиться поддержкой насмешливого папарацци.

— Ты права, я ошиблась! — снова произнесла Жен. — Ты просто заботишься о своем макияже…

После этого Женнифер и Франк покинули ее и, словно ничего и не случилось, вернулись в зал, где проходила вечеринка.

Глава седьмая

Официанты молча продолжали свой балет. Руки с подносами, где находились канапе одно вкуснее другого, появлялись посреди групп гостей, занятых пустыми разговорами. Никто не отдавал себе отчета в том, что эти телескопические руки принадлежали мужчинам и женщинам, сновавшим, как муравьи, между кухней и залом.

Подзарядив батарейки, Элен снова смешалась с толпой гостей. Некоторые из них так и не отходили от буфета, другие присели перекусить в кожаные кресла, третьи еще курили на террасе с фужерами в руках. Рядом с выходом она увидела босса «Премиума», пожимавшего руку политику Мартену Боллери, который собрался уже покинуть прием, поскольку имел еще другие обязательства. В сопровождении двух охранников в наушниках он поспешил сесть в машину. Большая дверь закрылась за ним, и теперь Элен стала искать взглядом Женнифер, но никак не могла ее увидеть. Подойдя к одному из официантов, она попросила налить ей коньяку. Ее со смехом окликнул Кристоф Миллер:

— А может, лучше гранатового сока?

— Мне уже так осточертели твои плоские шутки, — ответила Элен в отчаянии.

— Вот как, если бы ты сказала «хреновые шутки», это было бы менее по-женски!

— Это невозможно: я говорю так, как мои зрители, а ты — как твои. Честно говоря, я предпочитаю игры в слова для детей пошлым шуткам для отсталых.

— А вот я очень люблю отсталых, они дают мне возможность зарабатывать много денег!

— Я тоже не бедствую… А тебе никто не говорил о том, что молодые потребляют больше, чем твои домохозяйки, которым за пятьдесят?

— Представь себе, что последние результаты подсчета зрительской аудитории показали, что мне удалось привлечь и тех, кому менее пятидесяти, и именно это вызвало большой интерес рекламодателей: что ты на это скажешь?

— Да ничего. Ты же знаешь, что я зависла на работе с теми, кому до десяти, поэтому…

— Бедняжка, наверное, ужасно вести программу для детей и не иметь возможности их разогнать! Впрочем, журналистов мало интересует то, что тебе уже тридцать, что у тебя нет ни парня, ни девицы на примете? Не говоря уже о том, что у тебя на левой ноздре порошок…

Элен моментально вытерла нос рукавом и громко шмыгнула.

Кристоф Миллер наконец-то поставил паруса и пошел говорить с другим дурнем о зрительской аудитории, но это ее совсем не расстроило. Этот тип надоел ей со своим чрезмерно выпячиваемым эгоцентризмом и со своими идиотскими передачами, особенно если они готовились старым боровом, который постоянно старался потискать ее в перерыве между сеансами записи. Она и Миллер снимали свои передачи в смежных студиях на Плен-Сен-Дени. Сколько раз Эрве Ролле предлагал ей помочь перейти на другую передачу, более разнообразную и предназначенную для другой возрастной категории зрителей, за небольшую услугу? Она взвесила все «за» и «против», но, даже будучи полностью недовольной своим положением, предпочла впасть в детство в силу сложившихся обстоятельств, нежели расстегнуть ширинку этой грязной свиньи.

Поглощенная этими мыслями, она увидела Армана: тот о чем-то беседовал с Серра. Она не заметила, как он вошел, и теперь снова задала себе вопрос: куда же могла подеваться Жен?

Глава восьмая

На примыкавшей к салону кухне работа кипела в тишине. Выпечка выкладывалась на большие белые блюда с эмблемой «Премиума»: знаменитая буква «П» с тонкой позолотой. Двое мужчин и женщина дежурили, а третий подготавливал блюда, вынимая их из холодильников, а также бутылки шампанского, которые доставал из запасника, находившегося под печами. Они не произнесли ни единого слова, только обменивались взглядами между двумя ходками в зал. Эта несколько тягостная обстановка могла бы, несомненно, удивить вошедшего на кухню постороннего человека, но туда вход был воспрещен. Впрочем, кому интересно смотреть, чем занимается прислуга?

В зале, где проходил коктейль, напротив, царил гул голосов, становившийся все более неразборчивым, поскольку шампанское и крепкое спиртное лились рекой. Разговоры стали веселыми, чаще раздавались взрывы хохота, бесконечные восклицания типа «О!», «Ах!», «Великолепно!» и «Невероятно!», засорявшие лексикон безукоризненных VIP-персон. Будучи хорошим шпиком, Франк Форкари все слушал, вклинивался в самые вольные беседы, на которые толкал алкоголь, наблюдал манеры, тики и уловки всех и каждого. Он только что присоединился к присутствующим и был доволен своим участием в этой вечеринке, на которой сливки шоу-бизнеса подавались на подносе. Фотоаппарата у него при себе не было — его заставили оставить при входе, — но он собрал максимум информации. Потому что его профессия заставляла также быть терпеливым. Форкари вел себя, словно полицейский в засаде. Его целью было застать этих знаменитостей на месте преступления, чаще всего это были супружеские измены. Он был, несомненно, самым известным в Европе охотником на знаменитостей.

Когда он осматривался вокруг, его наблюдательность подсказала ему, что в зале происходило нечто странное. Форкари сразу же сообразил, что что-то было не так. Он не мог понять, что именно, но стал размышлять над тем, что его заинтриговало: нелепый вид официантов, неловкость наполнявшего фужеры бармена, нервозность стоявшей у стойки буфета распорядительницы или странное поведение той женщины с плотными бедрами, ходившей вокруг толпы гостей с пустой салатницей? Чем больше он на нее смотрел, тем меньше она казалась ему похожей на официантку. Эта блондинка в длинном белом фартуке медленно приблизилась к буфету, обошла стол, присела, поискала что-то под столом. Вместо посуды в ее правой руке оказалась белая салфетка, явно прикрывавшая какой-то предмет. Он проследил, как она подошла и встала перед входной двустворчатой дверью. Любопытство его моментально сменилось удивлением, когда с ее руки слегка съехала салфетка, и он увидел под ней ствол пистолета. Папарацци застыл при виде этой сцены, столь необычной для этого мира стразов и блесток. В течение нескольких минут он перебрал множество вариантов происходящего, начиная с приготовленной Серра идиотской шутки и заканчивая репетицией еще неизвестного телефильма, который вскоре должен был пойти на канале и представляемый таким образом, чтобы стать сюрпризом. Но Форкари ни на секунду не предполагал, что пистолет мог оказаться настоящим. Фотограф не понял, что оказался в клетке с какой-то ненормальной. Однако эта ненормальная слегка усмехнулась с непонятной извращенностью во взгляде, и Франк подошел к ней, как стараются потрогать кого-то, чтобы убедиться, что это именно он. Она его заметила. И вперилась в него взглядом. Его тут же остановила чья-то сильная рука, а на ухо ему шепнули: «Не приближайся, дурачок, не то ты будешь первым, кто нас покинет». Ему показалось, что его реакция на это была очень медленной, а когда Франк все-таки взглянул на державшего его за руку человека, то удивился тому, что в его мозгу возник вопрос: «Но что же такое происходит с обслуживающим персоналом?»

* * *

Появилась Жен, он увидел ее позади небольшой группки в составе Серра, Террьена, телеведущей новостей и дивы. Бывшая топ-модель сладострастно откусила кусочек моркови, а затем, не стесняясь, поцеловала мужа, всеобщего затейника. Крепкая рука продолжала удерживать Форкари на месте, он молчал. Он словно был под наркозом и задавался вопросом, когда же он соберется послать к чертям этого мерзавца, сдавившего ему руку. Но ограничился тем, чем всегда занимался: наблюдением.

Блондинка с властным выражением на лице стояла перед дверью, а гости все еще не понимали, что происходило. Франк же размышлял о том, насколько опасной была обстановка. А если этот извращенец президент — генеральный директор решил перепугать насмерть всех этих знаменитостей? Но что-то подсказало ему, что тут было не до шуток. Когда он увидел еще один пистолет в волосатой руке стоявшего рядом типа, он вытаращил глаза, словно мальчик, услышавший, как заговорил его плюшевый мишка. Раскрыв от удивления рот, он обернулся и увидел ослепительную улыбку. Официант, который официантом вовсе не был, казалось, забавлялся, и папарацци стало казаться, что время тянулось очень медленно. Блондинка у двери не оставила ему времени на поиски путей отхода. Ее сильный, но слишком тонкий голос перекрыл шум разговоров присутствующих подобно тому, как устанавливает тишину кюре, готовясь начать проповедь.

— Вижу, что все в сборе. Да, все на месте…

Ее голос моментально оборвал все разговоры. Серра повернулся к Террьену:

— Это еще что такое? Теперь официантки занимаются и протоколом?

— Не знаю. Она мне незнакома. Во всяком случае, она не входит в штат обслуги, — озадаченно ответил Террьен.

Блондинка продолжала:

— Хочу представиться: я являюсь организатором этой вечеринки.

После этого, по меньшей мере странного объявления снова поднялся гул голосов. Все взгляды устремились на Филиппа Серра. Тот шагнул к официантке:

— Что вы сказали? — по слогам произнес он, явно задетый за живое.

— О, извините! Нет, конечно, приглашения разослали вы, и я вас за это благодарю, поскольку пригласительный билет очень изящно выглядел. Но, поймите, именно я являюсь настоящей звездой этого вечера.

Пока глава телеканала колебался в выборе — вызвать службу безопасности или влепить пощечину этой ненормальной, — Миллер рассмеялся:

— Скажите-ка, президент — генеральный директор, это не вы ли придумали такую шутку?

— Ну да, а в чем именно заключается эта шутка? — спросил Марк Террьен, обращаясь к Серра, явно разозленному сложившейся ситуацией.

— Не знаю, может, это какая-то актриса, пришедшая устроить нам небольшой скандал, чтобы застать нас врасплох. Но мне это не нравится!

— Тем лучше, потому что я вовсе не актриса! — воскликнула блондинка, продолжая стоять у дверей.

— Ладно, поиграли, и хватит, мадемуазель. Не хотите ли отправиться на кухню и оставить нас в покое? — раздраженно бросил ей Серра.

Среди присутствующих установилась атмосфера недоумения и непонимания. Эрика потянула Анни за рукав и шепнула: «Кого-то она мне напоминает, а тебе?» Руководительница службы косметики «Стар Сити» наклонила голову набок, прищурилась и отрицательно покачала головой. Стоявший рядом с буфетом Ролле взял в руки еще одну картофелину с мелко нарубленным лососем и прошептал с полным ртом стоявшему рядом рекламщику: «Что у нее в башке?»

Марко Гез не успел ответить. Девица опять заговорила:

— О, как вы меня достали… А ведь я так радовалась возможности побыть среди вас. Если честно, я приготовила две шутки. Вы их, я уверена, оцените!

С ужасом наблюдая за тем, как у него отнимают положение звезды вечера, и будучи не в силах перенести того, что кто-то срывает его ежемесячный прием, Серра был на грани апоплексического удара.

— Террьен, вы сами позовете службу безопасности или это должен сделать я?!

Марк Террьен повернулся к бармену и приказал ему сходить за охраной. На лице блондинки появилась странная улыбка. Стоявший за столом буфета человек в белой куртке не двинулся с места. Босс «Премиума» и его директор программ озадаченно переглянулись.

— Это еще что за цирк? — внезапно спросила Софи Ракен, направляясь к перекрывавшей выход блондинке. — Ну-ка, отойди в сторону, толстуха! — бросила ей журналистка и попыталась пройти.

Но у официантки нашелся веский аргумент, и когда она вынула его из-под салфетки, раздались крики удивления. Форкари увидел, как Софи отпрянула при виде пистолета, но не сдалась:

— Этот кретин Миллер, разумеется, прав. Это — шутка, не так ли, Филипп?

— Если это шутка, то не моя. Пусть автор ее прекратит, потому что мне такие манеры не нравятся! Пора остановить этих идиотов и возобновить наш вечер с того момента, когда его прервали! — приказал Серра.

Все посмотрели друг на друга, стараясь угадать, кому в голову пришла эта ужасная мысль, но никто не поднял пальца.

— Странные вы какие-то! — произнесла официантка со смехом. — Ну вот, мне уже весело!

Софи отступила еще на шаг, не спуская глаз с пистолета.

— Мне не очень нравились годы работы военным корреспондентом, — сказала она, — но я научилась разбираться в оружии, а этот пистолет — настоящий. Кто вы?

— Ага, наконец-то хоть один разумный вопрос! — ответила официантка. — Теперь можем начинать партию. И объявить условия игры.

— Какой игры? О чем вы говорите?

Марта Петерсон поднялась со своего кресла и медленно вышла в центр комнаты, где находились гости.

— Заткнись, старая шкура! — сказал ей тип со вторым револьвером.

— Не смейте так с ней разговаривать! — возмутился Террьен, не имея сил оторвать взгляд от той, кого он любил.

— О-о, воздыхатель вступается за свою принцессу! — снова сказала блондинка. — Это так трогательно. Если хочешь помочь ей, то тоже заткнись. И вы все, замолчите. Это — первое правило игры. Наконец я могу представить вам моих товарищей. Хотя вы уже знаете Бобби, у которого явно не хватает терпения…

— Мне его тоже не хватает, — прервал ее Филипп Серра. — И я советую вам прекратить этот балаган. Неважно, что вас попросили сделать, но эта идея достойна идиота!

— Вы меня оскорбляете, дорогой Филипп. Это — моя идея. — смущенно произнесла блондинка. — Но я пока не стану на вас сердиться. Всему свое время. Сейчас я объясню вам, что мы здесь делаем, для того, чтобы по-быстрому начать партию. Сами понимаете, мы здесь для того, чтобы получить удовольствие, но только для себя. И это отнюдь не для передачи «Скрытая камера»…

Глава девятая

Словно испуганные куры в курятнике, который посетила лиса, гости стали поворачиваться, крутить головами во все стороны, бросать друг на друга насмешливые, но беспокойные взгляды.

— Прежде всего, — начала официантка, — представлюсь: меня зовут Люси, без буквы «Я». На моей талии скотчем прикреплена взрывчатка, которая сравняет с землей этот барак, точно так же, как самолеты уничтожили башни-близнецы. Кстати, именно поэтому я и выгляжу толстой, дорогая Софи…

Виктория Сан Гильермо не смогла сдержать крик ужаса, а Клара Лансон вонзила ногти в руку своей секретарши.

— У тебя есть возражения, Вики? — спросила ее Люси.

— Нет. Но я повторяю, что если это — шутка, то она дурного вкуса!

— Слышишь, Бобби? Жена футболиста все еще нам не верит. Что бы нам сделать такого, чтобы они отнеслись к нам серьезно?

— Может, отрезать ей палец… или, лучше, язык, а? — ответил сообщник.

— Это было бы слишком варварски, — возразила Люси, сморщившись. — Этого делать не надо. Лучше поступим так: я продолжу говорить, а первый, кто меня прервет, выиграет приз. А призом этим будет смерть. Это слишком категорично, но действенно.

По присутствующим прошла дрожь ужаса, Виктория отступила и встала рядом с Софи.

— Отлично, — опять заговорила Люси. — Имя великолепной распорядительницы, что стоит там, — Памела. Она будет вашей собеседницей, когда у вас возникнет какой-нибудь вопрос, замечания или личная просьба. Но предупреждаю сразу: она вам ничем не поможет, поэтому бесполезно ее обхаживать!

Указанная распорядительница достала из кармана юбки своего костюма пистолет с глушителем и положила его на стопку бумажных салфеток. На ее лице светилась ангельская улыбка: зрачки ее были расширены.

— Черт, — тихо воскликнула Элен. — Она накачана наркотиками!

— Затем, бармена, что справа от меня, нехорошего слугу, который отказался вызывать охранников, зовут Джи Ар. Вид у него страшный, правда? Позади вас стоит тот, кого вы еще не видели, поскольку он работал на кухне. Это Клифф.

В едином порыве небольшая толпа гостей повернулась, чтобы увидеть высокого блондина с ковбойской шляпой на голове, с травинкой в углу рта и с пистолетом в кобуре на поясе.

— Да, знаю, он задира. Клифф обожает подражать своему персонажу. Итак, нас пятеро: Бобби, Памела, DR, Клифф и я, Люси. Извините, что нет Сью Эллен, но она слишком занята и не смогла прийти!

Пятеро сообщников громко засмеялись, а у гостей Серра снова появилось ощущение того, что они оказались участниками чьей-то грубой шутки. Ситуация была настолько необычной, что не могла быть реальной. Но при всем этом никто не шевельнулся.

Люси перевела дух и продолжила свои объяснения сложившейся ситуации:

— Теперь поняли тонкость шутки? Нет? Но это же очень просто, знаменитые дамы и господа: сегодня вечером здесь — Даллас!

Глава десятая

По приказу Люси каждый из ее сообщников занял свое место в зале так, чтобы окружить стадо, которое косо поглядывало друг на друга. Анни Дюмьель и Эрика приблизились к буфету, где уже находились Эрве Ролле и Марко Гез. В углу салона, где стояли кожаные кресла, скучились Клара Лансон, ее секретарша Мари, Филипп Серра, Марк Террьен, а чуть поодаль от них, рядом с дверью на кухню, стояла Женнифер, прижавшись к мужу Арману. Она сжимала руку Эрика Леруа, к которому присоединился Франк Форкари сразу же после того, как смог, наконец, освободиться от своего предприимчивого официанта. А Марта Петерсон так и не отошла от своего места, чуть в глубине, где на столике размещалось зеркало, перед которым она поправляла прическу в начале вечера. К ней присоединились Элен Манвиль и Кристоф Миллер, и все они представляли немыслимое трио. Неподалеку от них, укрывшись за перегородкой, за своими платиновыми дисками укрылся диск-жокей в том месте, которое ему было отведено. И наконец, Софи Ракен и Виктория Сан Гильермо остались стоять, словно окаменев, посреди салона.

— Хотела вас предупредить, — сказала Люси, — что все двери заблокированы. На тот случай, если у кого-то возникнет мысль выйти… как тебе, Жен, совсем недавно передвигавшейся, как краб, до двери коридора…

Присутствующие обернулись и уставились на топ-модель, выдержавшую взгляд Люси.

— Так вот, — снова произнесла она, — один из моих верных ковбоев вынужден будет тогда действовать, и боюсь, что это будет неприятно. Ведите себя спокойно, поскольку я предусмотрела, как уже сказала, развлечение. И мне было бы неприятно, если мне придется менять мои планы.

* * *

Гости Серра, еще недавно элегантные и честолюбивые, начали чувствовать некоторую усталость и даже скрытый страх. Ни один поступок маленькой вооруженной группы еще никого не убедил в реальности захвата заложников: сделать это казалось невозможно в столь охраняемом высотном здании, как «Премиум». Телеканал пользовался репутацией бункера, и именно поэтому перед тем, как туда войти, звезды охотно избавлялись от своих телохранителей. Но все напрасно повторяли себе это, что-то не давало им влезть в шкуру этих налетчиков. Ведь если окажется, что они вовсе не великолепные актеры, то это могло означать, что они чертовски ловки!

Посему лучше было подождать, чем закончится эта шутка. Либо аплодисментами и громким смехом этого подонка Серра, либо оглушительным вторжением полиции и бригады по борьбе с терроризмом. Ни у кого из гостей не возникало желания обратиться к другим, чтобы понять, что терпение было идеальным решением. Тем более что все эти звезды, чье мнение спрашивали по всем вопросам, которым давали советы, когда они об этом не просили, которых обожали за добрые пожелания, хотя чаще всего они были написаны их секретарями, вовсе не привыкли, чтобы ими командовали. Именно поэтому Виктория, явно не внявшая первому предупреждению, подняла палец, как обычно делают ученики, привлекая к себе внимание учительницы. Пока Люси или кто-нибудь из ее сообщников не увидели этого жеста, Софи легонько ткнула локтем в бок Вики, которая негромко ойкнула от неожиданности. Этого оказалось достаточно для того, что Бобби взял оружие и приблизился с угрожающим видом к иконе гламура.

— Аккуратнее, Бобби, они же девочки, а девочки всегда таскают друг друга за волосы, не правда ли, девушки?

— Но вот эта особенно меня раздражает, — с отчаянием в голосе произнес здоровенный Бобби.

— Ее черед скоро настанет, — сказала Люси.

— Послушайте, Люси без буквы «Я», я покорила Америку, стала одной из самых красивых женщин планеты, если не самой красивой, я смогла окольцевать футболиста, на счету которого столько же шлюх, сколько и забитых голов, и поэтому я не стану подчиняться такой толстой и плохо одетой блондинке, как вы!

— О'кей, — поразмыслила вслух официантка. — Мадам Сан Гильермо хочет показать нам, что она тут самая крутая! Неудачно вы это делаете, красавица моя!

По ее кивку головой Бобби ударил кулаком по очень плоскому животу Вики. Та согнулась вдвое и стала хватать ртом воздух.

Все присутствующие закричали от негодования, Софи хотела было вмешаться, но здоровенная лапа нападающего подсказала ей, что этого делать не стоило. К тому же она всегда на дух не переносила эту Сан Гильермо!

Глава одиннадцатая

— А теперь, дорогие знаменитости, я объясню вам, в чем, собственно, дело.

Люси возобновила свой монолог, не обращая никакого внимания на стонавшую посреди зала Викторию.

— Мне прекрасно известно, что скоро сюда нагрянет полиция. Поскольку даже несмотря на то, что влиятельный ПГД (президент — генеральный директор) «Премиума» требует, чтобы его не беспокоили в ходе его вечеринок, наступит момент, когда кто-то поймет, что сюда невозможно попасть. Именно поэтому мы сейчас же сами позвоним силам правопорядка. Не говорю уже о том, что просто необходимо, чтобы наша игра передавалась в прямом эфире.

После установившейся продолжительной тягостной тишины частный салон наполнил недоуменный шум. Впервые с начала этого маскарада Памела обратила на себя внимание, похлопав в ладоши, чтобы установить тишину. Люси бросила взгляд в сторону сообщницы и затем посмотрела на Филиппа Серра, продолжавшего стоять гордо, поскольку был уверен в том, что шутка эта вскоре должна была закончиться.

— Соизвольте подойти сюда, дорогой президент — генеральный директор, — обратилась к нему Люси.

— Объясните, зачем я должен это сделать, — напрягшись, ответил Серра. — Мы не знакомы, и я вас сюда не приглашал.

— О нет, мы знакомы! Только сейчас я в парике и так загримирована, что ни один из вас меня не узнал — во всяком случае, пока еще не узнал. Я же вам сказала: хочу сыграть в одну игру. Точно так же, как со мной сыграли вы. Особенно вы, дорогой Филипп. Было время, когда именно так я вас и называла, по имени. Теперь же мне больше хочется называть вас «дерьмом».

На глазах всех присутствующих Серра вздрогнул, челюсти его сжались, и впервые за прошедший час Змей испугался самого худшего. Потому что он-то знал, каким образом он лично и его команда вели себя в повседневной жизни. Он осознавал свою жестокость, пусть даже он выказывал ее в опасном окружении, где сам он был всего лишь одним из актеров.

— Так вы, значит, еще не догадались, кто я? — снова заговорила Люси, испепеляя его взглядом.

Видя, что ПГД не отвечает, блондинка кивнула головой своему подручному, который стоял за столом буфета. Кроме взгляда убийцы, DR внешне ничем не походил на действующее лицо этого сериала. Величавая осанка, мускулистое долговязое тело, несуразно длинные ноги и руки. Он закатал рукава рубашки, и вены под белой кожей его предплечий словно заинтриговали Серра, когда тот к нему приблизился.

— Отдайте ему ваш мобильный телефон, — приказала Люси.

— Его у меня нет при себе, — соврал ПГД, выдержав ее взгляд.

— Предпочитаете достать его сами или хотите, чтобы DR вынул его из кармана вашего пиджака?

Не отводя глаз, Серра достал свой мобильный телефон и протянул его бармену. Тот сразу же набрал какой-то номер.

В абсолютной тишине Джон Росс приготовился объявить нашим VIP-персонам программу вечера.

— Добрый вечер, я хотел бы поговорить с инспектором Дюрано, позовите его, пожалуйста.

Никто из гостей телеканала не шевельнулся, даже Виктория, потерявшая всего за несколько секунд свой превосходный вид.

— Инспектор Дюрано? Внимательно выслушайте то, что я вам сейчас скажу, потому что повторять дважды я не буду. Мы находимся на двадцать первом этаже башни «Премиума», где взяли в заложники гостей Филиппа Серра. Когда вы получите список гостей, вы поймете, что ваше вмешательство совершенно излишне. Если решитесь на малейшее действие, мы взорвем здание. Я ясно выразился?

Инспектор явно тянул время, но DR не был расположен болтать попусту:

— Я вам перезвоню и передам наши требования. А пока ничего не пытайтесь предпринять, или все, что является сливками прессы и шоу-бизнеса, развеется как дым.

Выключив телефон, подручный обменялся знаками с Люси и вернулся на свое место.

— Ну вот, дело сделано. Теперь, Филипп, не хочешь ли ты подойти ко мне?

— Я вам не разрешал мне тыкать, и, как уже сказал, мне не нравится, когда мне отдают приказы!

— Знаю, с этим тебе справиться, вероятно, очень трудно. Обычно приказы отдаешь ты, не так ли?

И Люси повысила голос, видя упрямый взгляд Серра:

— Становись на колени!

Властная натура ПГД «Премиума» не позволяла ему выносить подобное унижение.

— Ваша игра мне не нравится вовсе, — ответил он, но в душе его стало нарастать отчаяние, смешанное со страхом.

— На колени! — повторила Люси в порыве холодного гнева.

На лице Серра появилась вызывающая усмешка. Но она тут же сменилась гримасой боли. Прозвучавший в зале и вызвавший вопли страха глухой звук был звуком выстрела, слегка приглушенного плотью ПГД, пробитой выпущенной в упор пулей.

— Да вы спятили! — проблеял Кристоф Миллер. В это время Мари Сегера и Марк Террьен старались усадить в одно из кресел потерявшую сознание Клару Лансон.

Теперь Серра валялся на полу, он стонал от боли. Руками он схватил пробитое пулей бедро. На пастельного цвета палас лилась кровь. Марк Террьен закричал:

— Да сделайте же что-нибудь!

Элен, прижавшись к стене, осела на пол. Марта удержалась на ногах, ухватившись за находившийся рядом выступ. Анни Дюмьель прижала сумочку к груди, что для нее было признаком реальной опасности. Ролле налил себе виски без льда, его примеру последовала и Эрика, предложившая другой стакан белому, как полотно, Марку Гезу. И только Софи, казалось, контролировала ситуацию. Вики закрыла лицо ладонями с накрашенными ногтями. Настороженная тишина сменилась паникой, а ковбои внимательно следили за поведением заложников. Форкари привлек Женнифер к себе, бросив сбитого с толку Армана, в руку которого вцепился Эрик Леруа.

— Ну вот, так-то лучше, — снова произнесла Люси.

Она стояла перед Серра и безжалостно повторила:

— На колени…

Боль была такой сильной, что он не мог даже пошевелиться. Тогда высоченный Клифф помог укороченному Змею выполнить требование Люси. ПГД теперь стоял на одном колене, вытянув перед собой раненую ногу. Он сжимал зубы, чтобы не закричать и не доставить, таким образом, удовольствия своей мучительнице. А та присела и подняла подбородок Серра стволом своего пистолета:

— Чувствуешь дуло моей пушки? Оно еще горячее. Если ты еще раз проявишь неуважение ко мне, я отстрелю тебе яйца!

* * *

Неожиданную разрядку в эту гнетущую обстановку внес мелодичный звонок. Все VIP-персоны, как по команде, достали свои мобильные телефоны, чтобы ответить на звонок. Вид всех этих знаменитостей, забывших страх и прижавших к щекам телефоны, был крайне нелепый. Пока DR отвечал на адресованный ему звонок, Люси приказала всем гостям отдать аппараты ее подручным. Все выполнили приказ, не заставляя просить себя дважды: не было смысла терять ногу из-за какого-то мобильника!

— Они выводят из здания людей, — сообщил DR, отключив телефон.

— Отлично! — воскликнула блондинка. — Пока наши друзья полицейские занимаются уборкой, мы перейдем к серьезным вещам. Филипп, я дам тебе подсказку относительно моей личности, рассказав историю, о которой мне сообщили и которая страшно рассмешила тебя. Это — история об одной ведущей, которую ты переманил к себе с конкурирующего канала, которой дал вести программу прайм-тайма, а затем снял, дискредитировал и уничтожил. Согласна, пока этой подсказки маловато: ты ведь поступал так же со многими ведущими! Тогда сообщаю тебе несколько дополнительных деталей.

Филипп Серра уже не чувствовал ног, голова его шла кругом, его подташнивало. Он почувствовал, как все закружилось, и рухнул на пол. Без всякого приказа к неподвижному телу приблизилась Памела. Из-под стола буфета она достала маленькую металлическую коробку и вынула оттуда шприц. Люси щелкнула пальцами в направлении Клиффа. Тот молча бесцеремонно перевернул Серра на бок и спустил с него брюки. Памела теперь могла сделать укол в левую ягодицу.

— Аккуратнее, я не хочу его терять, — предупредила Люси.

Все присутствующие не могли отвести взглядов от плотного зада самого влиятельного человека средств массовой информации в Европе. Софи шепнула на ухо Виктории: «У него волосатая задница, терпеть этого не могу!» Вики вздрогнула и посмотрела на нее так, словно увидела инопланетянку: «И ты можешь думать об этом в такую минуту?»

Звезда теленовостей пожала плечами и отошла от этой ханжи. Она подошла к Форкари, человеку более веселому, под бдительным оком Бобби.

— У тебя нет с собой фотоаппарата, Франк? За это можно было бы получить кучу денег, правда? — тихо шепнула она ему.

— Я даже не оставил аппарата в трусах! — ответил папарацци, не сводя глаз с лежавшей на полу массы.

— Как тебе это нравится, Жен? У него в трусах нет аппарата? — усмехнулась Софи. Но тут ее оттащила назад рука с толстыми пальцами, принадлежавшая DR, оставившему буфет, чтобы получше приглядеть за стоявшей поодаль небольшой группой.

— Ты полагаешь, что находишься на вечеринке с танцами, моя курочка? — спросил он, схватив ее за шею.

— По большому счету, это похоже на то, — ответила Софи беззлобно.

— Мой тебе совет: закрой рот, иначе я лично тобой займусь!

Он резко отпустил ее, и она ударилась ногой в одно из кресел, чем вызвала у него сдавленный смех.

Софи процедила сквозь зубы: «Придурок!»

Глава двенадцатая

Когда распорядительница наложила жгут, Клифф вернул ПГД «Премиума» в начальное положение и поддерживал его до тех пор, пока тот снова не пришел в сознание. Люси посмотрела на него и продолжила, словно ничего и не произошло:

— У нас случился сбой звука и картинки, Филипп. Благодаря волшебным рукам Памелы боль теперь будет не столь острой, кровь скоро перестанет течь. Разумеется, все это временно. Так на чем мы остановились? Ах да! Итак, телеведущая, которую ты переманил на свой канал, была околдована пением сирен «Премиума», а ты ее утопил. Вначале — именно об этой истории я тебе и говорила — в тот день, когда ты увидел первую запись ее передачи, ты заорал: «Это еще что такое? Я контракт подписывал не с „этим“!» «Этим», как ты выразился, была твоя лучшая телеведущая, которая просто позволила себе сделать одну или две косметические операции, чтобы выглядеть более красивой и свежей ради твоего же канала. Каким же неблагодарным ты оказался! Затем ты перевел ее на съемочную площадку одной из самых крупных летних передач, которую уже вел некий уважаемый журналист. Ему не понравилось появление напарницы. Ты хотел его выкинуть, или что? Поэтому он отнесся к ней грубо и резко. Пресса поддержала его, и тогда, еще до выхода ее в эфир, телезрители уже имели на нее зуб. И наконец, поскольку первые результаты оценки зрительской аудитории оказались не слишком впечатляющими, ты посчитал необходимым снять с экрана ее ток-шоу, хотя с начала его показа на «Премиуме» не прошло и трех месяцев. Слишком быстро, тебе не кажется? Естественно, ты соизволил принять ее в своем кабинете, как ты это делал много раз до этого. И дал прессе еще одну возможность разорвать ее в клочья. И она ушла при абсолютно равнодушном отношении к ней не только в «Премиуме», но и в других средствах массовой информации. Итак, Филипп, теперь ты догадался?

Но ПГД отрицательно покачал головой, словно стараясь унизить ее еще раз. Люси поставила ногу на его рану и повторила свой вопрос. Присутствующие, из которых кое-кто уже узнал блондинку, задержав дыхание стали прислушиваться, чтобы услышать слова Серра. Он скорее простонал, чем произнес:

— Кати…

— Кати кто?

— Кати Шеро…

— Браво, Филипп, ты завоевал право сесть поудобнее, чтобы смотреть спектакль!

С этими словами Люси сняла свой длинный парик, под которым в сеточке были ее настоящие каштановые волосы. Взбив их под наполовину сочувственными, наполовину испуганными взглядами, она указала пальцем на диск-жокея:

— Эй ты, поставь нам какой-нибудь диск!

Умирая от страха, молодой парень, полагавший, что о нем забыли в его уголке, вздрогнул, потом взял себя в руки и вставил компактный диск в один из своих проигрывателей. В гробовой тишине этого зала, где обычно было так весело, зазвучавшие первые ноты песни Донны Саммер «Горячий парень» прозвучали довольно неуместно:

Sittin' here, eatin'my heart out waittin'

Waitin'for some lover to call

Dialed about a thousand numbers lately

Almost rang the phone off the wall…

(Сижу, терзаю сердце ожиданьем,

Жду, что какой-нибудь любовник позвонит

Из старой сотни номеров, назначит мне свиданье,

Но телефон на стенке все молчит…)

— Прибавь-ка громкость, дорогой!

Люси начала танцевать. Она делала руками мельницу, как в лучшие дни семидесятых годов, попыталась сделать несколько па в стиле Джона Траволты из фильма «Лихорадка субботним вечером» и поигрывала задом. Некоторые гости стали опасаться того, что случайно взорвется заряд, привязанный к ее бедрам. Но сообщники нашей вооруженной Мадонны явно не беспокоились об этом и улыбались при виде танца живота в исполнении их блондинки, снова ставшей брюнеткой.

Lookin'for some hot baby this evenin'

I need some hot stuff baby tonight

I want some hot stuff baby this evening'

Gotta have some hot stuf…

(Ищу я вечером кого погорячей,

Мне так необходим горячий парень на ночь,

Я так хочу найти его скорей,

Пошли мне, Господи, кого-нибудь скорей.)

Для Эрики эти захватывающие ритмы, под которые она не имела права танцевать, стали настоящей пыткой. Она ничего не могла поделать с тем, что ее стопы и голые ноги начали дергаться в такт музыки. Потом задвигались ее бедра, она стала неслышно прищелкивать пальцами, хотя и понимала, что была не в ночном клубе, а двигаться ей было запрещено. Находившийся рядом продюсер глядел на нее с улыбкой, а рекламщик бросал злые взгляды. Анни Дюмьель положила ладонь на ее руку, стараясь утихомирить ее. Но Эрика уже завелась. И тогда длинный Клифф взял ее за талию и вывел на площадку, где продолжала танцевать Кати, бывшая Люси, опасно крутившая над головой заряженным пистолетом.

Gotta have some lovin' tonight

I need hot stuff

I want some hot stuff

I need hot stuff.

(Пошли мне, Господи, любовника на ночь,

Мне нужен так горячий парень.

Я жду, ну где же ты, горячий парень?

Мне нужен так горячий парень…)

Пришедшая наконец в себя Клара Лансон попыталась подняться с кресла, чтобы лучше понять, что происходило. Марта Петерсон была поражена тем, что увидела, а Кристофу Миллеру показалось, что он видит все это во сне. Стоявшая рядом Элен подумала, что ей неплохо было бы немножко взбодриться, а Женнифер и Форкари обменялись странными взглядами. Топ-модель потихоньку прошла мимо продолжавшего находиться в оцепенении мужа и вызывающей походкой приблизилась к Бобби, охранявшему дверь на кухню. Когда папарацци чуть раньше присоединился к своей любовнице, он заметил, что хотя блондинка и сказала, что все двери были заблокированы, та, через которую они выходили, чтобы заняться любовью, вовсе не была заперта. А коридор вел также в холл телестанции.

«Неужели они по своей глупости надеются сбежать?» — подумала Софи, заметив их маневр. Рядом с ней находился DR, горячий как огонь. Пока Эрика танцевала с ковбоем, Жен тоже взяла в руки ладонь Бобби и устремилась в его объятия, ударяя своим бедром в бедро партнера в такт музыки. Но не успел Форкари нажать на ручку двери, как Памела ударила своим острым каблуком по его икре и схватила сервиз из трех приборов нехорошего парня.

Именно в этот самый момент Люси остановила музыку и направила свое оружие на толпу, которая тут же застыла без движения. После оглушительной музыки в стиле диско эта полная тишина произвела на всех необычайное действие. Тишину эту нарушали только стоны Серра и Форкари. Клифф отвел Эрику к буфету и налил ей бокал шампанского. Женнифер такой чести не удостоилась. Бобби схватил ее за горло, и ноги манекенщицы стали едва касаться пола.

— Значит, ты решил воспользоваться моей невнимательностью, чтобы нас покинуть? — вскричала Люси, приближаясь к согнувшемуся вдвое Форкари. — Смотри, я ведь могу сделать из этого паштет для собак, приятель! Но как же ты тогда будешь трахать Женнифер, а, папарацци?

Арман, не шевелившийся с самого начала вечера, вытаращил глаза, не понимая, о чем говорила Люси, в ожидании новых подробностей.

— Гляди-ка, комик заинтересовался этой информацией, — снова заговорила она, заранее наслаждаясь тем, что собиралась сказать. — Слушай, ты, червь, копающийся в навозе знаменитостей, не желаешь ли исповедаться? Нет? Не хочешь ничего нам рассказать? Ну, тогда я сделаю это вместо тебя. Франк Форкари, самый известный мусорщик нашей страны, пользуясь глупостью нашего комика номер один, трахнул его жену. Пока вечеринка была в самом разгаре, он ублажал ее в каморке для хранения швабр. Не веришь, Арман? А зачем мне тебе врать? В любом случае, ты насмешил нас в последний раз…

Люси еще не закончила фразу, как Арман подскочил к еще не полностью пришедшему в себя после предыдущего удара фотографу и нанес удар ногой в лицо. Тот не смог уклониться, и удар пришелся в область глаза. Держась одной рукой за низ живота, а другой закрывая глаз, он громко застонал. Люси и ее сообщники громко засмеялись.

— Вот это удар! — воскликнул DR и кулаком врезал Форкари по носу.

Тот обмяк, не имея возможности определить, в каком месте болело сильнее.

— А теперь займемся тобой, моя маленькая Женнифер. Что ты себе думаешь? Что ты сильнее меня? — обратилась к ней Люси тоном, обещавшим мало приятного. — Бобби, покажи ей, что игра в Мату Хари может ей дорого стоить.

Бобби схватил подол ее платья и разорвал чуть не до самой талии.

— Черт, это же платье от Гуччи! — обиженно воскликнула Жен.

Но Бобби явно не разделял состояние души модницы. Он потащил ее за волосы к буфету, где Памела протянула ему ножницы.

— Вы делаете мне больно, что вы надумали? — завопила она. В это время Мари Сегара закрыла ладонью глаза Клары, которая опять потеряла сознание.

Марко так сильно вцепился в стол буфета, что сложилось впечатление, что фаланги его пальцев могли там и остаться. Ролле снова уткнулся носом в свой стакан, а Марта заметила, что Софи эта сцена явно не волновала. Резким и точным движением Бобби обрезал часть волос Жен на уровне ушей.

— Если будешь еще мне надоедать, отрежу и вторую половину, и еще короче, — пригрозил Жен ее мучитель.

Жен прикоснулась рукой к волосам и в отчаянии закричала:

— Вы что, не знаете, что я являюсь лицом одной известной фирмы по производству шампуней, дурак? — заплакала она в истерике.

— Ах, нехороший Бобби, ты разве не знал, что она — лицо фирмы по уходу за волосами? — усмехнулась Люси и влепила кричащей манекенщице пощечину, от которой та сразу замолчала.

Тогда вдруг начала кричать перепуганная Виктория. Ее вопли явились признаком нервного срыва. Люси кивнула головой DR, тот поднял легкую, как пушинка, жену футболиста, посадил ее на стул. Та продолжала вопить. Он взял из рук Ролле бутылку виски и вставил ее горлышко в глотку красивой куклы, чтобы заставить ее замолчать. Поскольку желудок Виктории был пуст, она сразу же почувствовала, как горло ее обжег глоток жидкости. А спустя некоторое время она была уже совершенно пьяной. Когда ее голова упала на грудь, Люси заявила:

— Хорошо, а теперь вернемся к нашей игре.

Тут зазвонил телефон DR, и он произнес, не спуская глаз с присутствующих:

— Полиция закончила эвакуацию.

— О'кей, скоро они позвонят на мобильник нашего ПГД, — сказала бывшая блондинка. — А пока все по местам.

Форкари перестал стонать, а Серра все еще прерывисто дышал от боли. И тогда перед глазами наших насмерть перепуганных VIP-персон начали разворачиваться странные действия. Из большого, вделанного в стену салона шкафа для посуды Бобби и Клифф вытащили два компьютера с плоским экраном и две веб-камеры и установили все это на стол буфета, с которого DR смахнул все на пол, к огромному сожалению Эрве Ролле, лишившегося доступа к бутылкам.

Тишину снова нарушил звонок мобильного телефона Серра. DR ответил на вызов:

— Медленно работаете, инспектор Дюрано! Наши требования просты: семнадцать миллионов евро в мелких купюрах, то есть по миллиону за каждую знаменитость! Эта сумма должна быть передана нам не позже чем через два часа. В противном случае мы начнем убивать по знаменитости каждые полчаса. Для того чтобы убедить вас в искренности наших намерений, мы уже сейчас отдадим вам одного заложника.

Последнее произнесенное DR предложение произвело на наших знаменитостей действие электрического разряда. Но их надеждам был положен конец, когда злоумышленник назвал счастливчика, который будет освобожден:

— Мы освобождаем диск-жокея. Никто из ваших людей не должен находиться позади дверей, инспектор… Если там кто-то окажется и если вы попытаетесь сюда ворваться силой, вы будете нести ответственность за страшную мясорубку.

Не успел он отключить мобильный телефон, как Люси приказала Памеле сделать еще один обезболивающий укол Серра, чтобы тот смог усвоить правила ее игры.

Пока распорядительница делала укол, Элен подняла палец.

— Что случилось, девочка моя? — с наигранным участием спросила Люси.

— Мне надо в туалет, — пропищала Элен.

— Чтобы пописать или чтобы нюхнуть наркотик? — осведомилась бывшая блондинка. — Если для того, чтобы принять дозу, то можешь сделать это в присутствии своих друзей: это будет менее сложно, поняла?

Элен и глазом не моргнула, она достала из сумочки металлическую коробочку, в которой были рыхлый порошок и соломинка. Готовя полоску, она встретилась глазами с умоляющим взглядом Жен. Но Люси была явно не расположена к тому, чтобы доставить удовольствие топ-модели, которая недавно пыталась ее обмануть. Быстрое действие порошка стало освобождением для телеведущей, и та даже хрюкнула от удовольствия. Еще пара минут, и исчезнет усталость, а она даже погрузится в некую эйфорию. В этот самый момент Элен не думала о ломке, которая затем наступит примерно через час и повергнет ее в то депрессивное состояние, к которому она привыкла. В конце концов, к тому времени этот кошмар, несомненно, закончится…

Пока подручные устанавливали технику, Люси подошла к Кларе Лансон. Певица казалась совсем маленькой в огромном клубном кресле.

— Добрый вечер, дива, — сказала она, но не вызвала ни малейшей реакции певицы. — Мне бы хотелось, чтобы ты спела нам одну из своих лучших арий, пока мы готовим игру.

— Она не может! — воскликнула вступившаяся за нее Мари.

— Я не с тобой разговариваю, рабыня! Я обращаюсь к твоей хозяйке.

— Вы не понимаете, стресс, который она испытала, слишком велик, и она… она не желает больше петь. Пожалуйста, не заставляйте ее это делать! — продолжала упорствовать помощница певицы.

— Так она не может или не хочет петь?

— И то и другое: это сложно объяснить, это сугубо личное и…

— Да ты где находишься? На какой-нибудь передаче на тему психоанализа? Не можешь ли ты закрыть свой рот и дать ей возможность самой сказать, почему она столько лет давила нам на уши, а именно сегодня она потеряла голос?

Клара Лансон подняла глаза на Люси. Зеленые, подернутые слезой глаза, в которых читалась глубокая тоска. Но бывшая телеведущая находилась там не для того, чтобы жалеть кого-либо из этих богачей, а эта любимая всей планетой артистка, миллионерша с такой безупречной репутацией, так разозлила ее, что, повернувшись к Клиффу, она сказала:

— Эта будет первой.

Глава тринадцатая

Диск-жокей с облегчением вылез наконец из своего угла и подошел к DR, ожидавшему его перед дверью в подсобные помещения. Люси приподняла блузку и положила руку на крошечный детонатор, располагавшийся над поясом ее черной юбки. Остальные налетчики, держа пистолеты наизготовку, не сводили глаз с двери. DR резко распахнул дверь и навел пистолет в пустоту. А затем вытолкал диск-жокея из зала. Когда он снова закрывал дверь, то услышал, как диск-жокей, задыхаясь, побежал в сторону холла.

* * *

Прекрасные знаменитости, покорно ждавшие продолжения, потеряли весь свой внешний лоск. На щеках Женнифер виднелись черные следы туши от слез. На натянутом лице Марты появились морщины. Виктория сидела пьяной на стуле. Клара походила на раненую птичку. Мари, опасаясь драматического развития событий, молча плакала, сидя рядом с ней. Анни дрожащими руками сжимала свою сумочку, потому что, если Элен получила разрешение принять дозу, журналистка службы косметики не смела спросить, можно ли ей было поправить макияж. Вот уже целых два часа она мечтала о своих кисточках. Эрика грызла ноготь, постоянно одергивая свою кофточку без рукавов. А Софи тяжело вздыхала, ходя взад-вперед. Среди мужского пола атмосфера была столь же отчаянная. Миллер сидел на полу в костюме, обхватив голову руками. Наполовину пьяный Ролле поддерживал Марко, готового упасть в обморок. Арман и Эрик Леруа сидели рядом на кожаном канапе, вытаращив глаза. Форкари лежал, свернувшись в комок, в одном из углов комнаты. Наконец, Марк Террьен, чье присутствие стало совершенно незаметным с самого начала этого кошмарного вечера, молча глядел на своего босса, ставшего мучеником после того, как эта ненормальная выстрелила в него. У противоположной стены та, перед кем он так и не смог открыть свои чувства, продолжала держаться, как за спасательный круг, за столик с зеркалом. Марта Петерсон посмотрела на свои часы. Приближалась полночь.

Глава четырнадцатая

Оба компьютера стояли близко друг от друга, наверху их экранов были прикреплены веб-камеры. Сосредоточенные Бобби и DR колотили пальцами по клавишам. Люси наблюдала за их работой, а Памела и Клифф по очереди обходили зал, присматривая за аморфными знаменитостями.

— Готово, я вышел на удаленный сайт! — не без гордости воскликнул DR.

— Я скоро тоже там буду, — заявил в свою очередь Бобби.

На губах Люси появилась ухмылка. Как только ее парни подтвердили, что им удалось выйти на интернет-сайт «Премиума», она очень обрадовалась.

— Йес!! — крикнула она, сжав кулак.

Никто еще не понимал, чего хотели этим добиться взявшие их в заложники люди, но беспокойство гостей возрастало. Террьен, находившийся рядом с открывшим глаза Серра, запаниковал: как им удалось влезть в сверхзащищенную сеть? Люси, словно прочитав его мысли, насмешливо сказала:

— Видишь, Марк, твоя защита против доступа не смогла остановить моих волшебников. Твой сайт похож на швейцарский сыр. Ты много платишь своим компьютерщикам? Не знаю, будет ли у тебя возможность их уволить, но они это вполне заслужили. Мы отключили группы, которые в настоящее время работают на Premium.fr, и взяли все в свои руки. Миллионы посетителей этого сайта, если верить вашим последним опросам, смогут теперь напрямую видеть нашу программу. И разочарованы они не будут!

* * *

В напряженной тишине Клифф прошел через весь салон и остановился перед Кларой Лансон:

— Вставай, певица, — приказал он ровным голосом.

Мари опять вступилась за хозяйку:

— Не трогайте ее! Что вы собираетесь с ней сделать? Она никогда и никому не причинила зла, почему вы не пристаете к таким мерзавцам, как Форкари, который мешает нам жить!

К ней подошла Люси и уперлась стволом пистолета в густые волосы Мари. Та застыла.

— Я ведь уже просила тебя замолчать. Ты думаешь, что я пришла сюда для того, чтобы сводить личные счеты с этим пронырой? Будь ты смелее, ты бы его убила. Но ты свою историю расскажешь нам чуточку позже, и, быть может, я предоставлю тебе шанс раз и навсегда отомстить за себя. Но, пожалуйста, я прошу тебя вежливо в последний раз: заткнись!

Клара Лансон встала и резко вырвалась из рук державшего ее за предплечье Клиффа:

— Я в вашей помощи не нуждаюсь! — с достоинством произнесла она.

Она прошла вслед за Люси к одному из стульев, стоявших напротив двух компьютеров. Она чувствовала себя словно под наркозом, полагала, что ее жизненный путь должен был оборваться именно тут, и в некотором роде чувствовала облегчение от этого.

— DR, тебе не кажется, что наша звезда развлечений в состоянии противостоять диве? — спросила Люси, указывая пистолетом на Кристофа Миллера.

— Это еще что за бред? — закричал телеведущий игр, когда DR направился к нему.

Сидевший прямо на полу в костюме, Миллер отказался встать. DR, словно Миллер весил всего пару килограммов, схватил его за ворот рубашки и приподнял, поставив на ноги. И доволок его до второго стула перед компьютерами, не обращая внимания на его жалобное поскуливание.

Когда два первых игрока оказались перед компьютерами, Клифф и Бобби поправили положение крошечных камер, с тем чтобы Клара и Кристоф оказались в кадре.

— О'кей, можно начинать, — сказал DR Люси.

— Отлично! Все готово: наши VIP-персоны имеют панорамный обзор спектакля, наш ПГД и директор программ сидят в первых ложах… Теперь моя очередь. Поехали!

Люси встала между Кларой и Кристофом так, чтобы попасть в обе веб-камеры, и обратилась к пользователям Интернета, как когда-то обращалась к телезрителям:

— Дамы и господа, добро пожаловать на нашу новую игру реалити-шоу «Убейте звезду!». Принцип игры прост: благодаря нам, вооруженным до зубов, вы сможете избавиться от знаменитости, которая больше всего действует вам на нервы!

Поднялся испуганный крик. Клара и Кристоф попытались встать, но их силой усадили на место двое здоровяков, Клифф и DR. Находившаяся в состоянии наркотического опьянения, Элен нервно засмеялась. Словно задетая за живое, Виктория подпрыгнула на стуле, встала и, покачиваясь, поскольку была в коматозном состоянии, дошла до Софи. Та грубо усадила ее на пуфик, стоявший рядом с бредившим папарацци. Мари зарыдала, вздрагивая всем телом. Марта резко повернулась к зеркалу над выступом и механическим жестом поправила прическу. Марк Террьен неотрывно следил за ней, успокаивающе похлопывая по плечу Серра, чьи стоны становились все более болезненными. Женнифер встала между мужем и стилистом, глядевшими как загипнотизированные на то, как Клара и Кристоф смотрели в глаза смерти. Анни бросилась к двери, но Бобби перехватил ее и сильно ударил рукояткой пистолета по голове. Эрика и Эрве Ролле отпрянули назад, но наткнулись на край стола буфета, вызвав тем самым падение тарелки с выпечкой, а вслед за ней и сам рекламодатель уткнулся лицом в пол.

— Убери отсюда этих скотов, они испортят весь материал! — с яростью рявкнула Люси, обращаясь к Памеле. Та подбежала и приказала Ролле отползти подальше.

Эрика присоединилась к группе в салоне, присев на подлокотник кресла Мари Сегара, не посмев сесть в кресло, которое до этого занимала дива.

— Извините за эту паузу, — снова заговорила Люси в камеры. — Наши знаменитости немного напуганы… Итак, вот правила игры: внизу экрана вы видите систему для голосования. Выбрав смерть знаменитости на вашем экране, щелкните на Небо. Если же вы хотите, чтобы она осталась в живых, щелкните на Землю. Все очень просто, правда?

Эрик Леруа, большей частью молчавший до этой минуты, не выдержал. Он встал и сказал бывшей телеведущей, сделавшей знак своим людям временно выключить веб-камеры:

— Бедняжка, вы совсем дегенерировали! Неужели вы всерьез полагаете, что вам удастся выбраться отсюда? Вы точно попадете в ад!

— Ну-ну, Леруа, дождитесь своей очереди. Что это с вами: вдруг такая смелость? Я забыла: у вас ведь пара яиц, и регулярно их у вас оказывается целых четыре, если верить слухам…

Эрик выдержал удар и со злостью посмотрел на Бобби, который усмехнулся и произнес: «Я бы этого педика охотно пришил!»

Стилистом владело нестерпимое желание набить морду этому здоровому придурку, но он прекрасно помнил, что в школьных драках постоянно проигрывал, и с той поры даже не пытался никогда драться. Наведенный на него пистолет тоже удерживал его на месте.

Люси глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и предупредила:

— О'кей, теперь скажу вам прямо: первый, кто шевельнется, получит от меня пулю между глаз! И будет очень жаль, что он не попытает счастья в игре…

Глава пятнадцатая

Зазвонил мобильный телефон DR, и Люси с отчаянием воскликнула:

— Что там еще?

Джон Росс выслушал своего таинственного собеседника, выключил телефон и сообщил своим подельникам, что вокруг здания засуетилась полиция.

— Наверное, они уже в курсе, через Интернет, — впервые за вечер произнесла Памела.

Устремленные на нее взгляды вывели ее из равновесия, и она совершенно неожиданно покраснела.

— Так и есть, — подтвердила Люси. Она попросила DR позвонить в полицию, чтобы оказать на нее давление.

Тот достал из кармашка жилетки официанта клочок бумаги и набрал номер Дюрано с мобильного телефона Серра.

— Инспектор Дюрано? У вас всего лишь час — точнее, пятьдесят минут — на то, чтобы доставить нам бабки. А пока мы поиграем в Сети. Если не будете вести себя разумно, мы приведем наши угрозы в исполнение. Но только по желанию пользователей Интернета. Да здравствует интерактивность!.. Да, и еще вот что: если попытаетесь забить сеть помехами, мы об этом сразу же узнаем, и кто-то из этого цветника за это заплатит своей жизнью.

Выключив телефон, он поднял большой палец, чтобы показать, что все в порядке, и стал ждать сигнала Люси на включение веб-камер.

— Давай, — сказала она, снова сконцентрировавшись.

Загорелись красные огоньки, и Люси продолжила свою зловещую игру:

— Теперь, дорогие посетители Интернета, я дам вам сигнал отсчета. Внимание: щелкайте!

Обстановка достигла высшего накала, и никто не поверил в то, что разумный человек будет играть в эту извращенную игру, пусть даже спрятавшись за экраном компьютера. Но вдруг первые результаты голосования вонзились, словно кинжалы, в тела наших испуганных знаменитостей. Процент голосов высветился на экране и стал меняться с ужасающей быстротой. Люси и сама не верила своим глазам. Хотя ее сообщники хранили спокойствие, она потеряла всякое чувство меры. Бывшая дождалась своего реванша: она кричала, смеялась, вращалась, подпрыгивала на месте, подбадривала голосовавших в порыве злобы и ненависти. Посетители сайта Интернета продолжали голосовать. Эрика громко возмутилась:

— Это невозможно, они, вероятно, полагают, что это — просто шутка. Не могут же люди играть в это!

— А почему бы и нет? Это — что-то вроде современной русской рулетки, — с улыбкой возразила Софи.

Все находившиеся в зале, включая и злоумышленников, не отрывали глаз от экранов, с одержимостью глядя то на один, то на другой. Когда Люси объявила о том, что посетителям Интернета оставалось три минуты на голосование, на лицах Клары и Кристофа появилась паника: они не смели думать, что публика будет оценивать их столь ужасным способом. Обычно их популярность оценивалась показателями зрительской аудитории или продажами альбомов. На этот раз простые щелчки мышью решали, кому из них жить, а кому умирать.

Люси посмотрела на секундную стрелку своих часов, подняла руку, а затем резко ее опустила: «Стоп!»

Не слышно было ни единого звука, все затаили дыхание. Даже Серра, казалось, больше не стонал. Время на голосование закончилось, и гости самого почетного приема для сливок шоу-бизнеса и средств массовой информации были ошарашены. Мари отчаянно вскрикнула, когда Люси приблизилась к диве:

— Не повезло, Кастафьоре, — объявила Люси. — Кажется, посетители Сети ненавидят тебя сильнее, чем дебильного телеведущего… Честно говоря, никогда бы в это не поверила… Неожиданно, да? Что ты об этом думаешь? Неужели ты заслуживаешь смерти? Я лично думаю, что да, потому что ты не захотела даже спеть нам совсем недавно! Но, кажется, ты больше не хочешь петь, тогда на что ты нужна?

Стволом пистолета бывшая блондинка разгребла волосы Клары и приложила дуло к ее голове.

— Который час, Джи Ар? — спросила она, не спуская глаз с дивы, которая, казалось, была уже на том свете.

— Семь минут первого, — ответил Джон Росс с улыбкой.

— Значит, полицейские опаздывают на семь минут. Надо показать им, с кем они имеют дело, — безжалостно объявила Люси.

В мозгу Клары пронеслись тысячи видений. Одним из них был ее первый концерт в Квебеке, где она познала вкус аплодисментов. Этот приятный гром, раздававшийся в темноте. От этого она так и не смогла отвыкнуть. Хотя несколько недель тому назад она стала испытывать некоторую боль от мысли, что надо подниматься на сцену, отдавать себя людям. Ее решение все бросить не было зрелым выбором: это просто было жизненной необходимостью. Это слово перед смертью заставило ее улыбнуться. Она подумала о Стиве, о ребенке, которого у них никогда не будет, о своих виллах, о своих гардеробах, о своей семье, жившей на ренту от нее, и о том молодом человеке, который открыл ей правду. Потом она уже больше ничего не увидела. Небытие вломилось в ее сознание, она качнулась и упала на пол. Вспышка яркого света впилась в ее мозг, как роковой удар. Клара больше не будет петь.

* * *

Выстрел, кровь, забрызгавшая стол буфета, экраны и веб-камеры: зрелище было невыносимым. Для того чтобы заставить замолчать наших VIP-персон, пришлось сделать несколько предупреждений. Напряжение теперь достигло предела. Мари отвернулась. Ломка у Элен началась раньше запланированного. Эрик зажал рот влажной ладонью, словно собираясь больше не убирать ее ото рта. Террьен покинул начавшего стонать Серра и, словно зомби, направился к дрожавшей Марте, чтобы заключить ее в объятия. Эрика плотно закрыла уши ладонями. Женнифер бросилась к Арману, чтобы ухватиться за него, они оба упали на канапе, где Виктория заливалась горючими слезами, а Анни растерянно перебирала в сумке свои кисти. Марко Гез больше не мог сдерживаться, он схватил стоявшую под столом бутылку шампанского и бросился к Бобби, который был рядом, но Ролле перехватил его, чтобы злодей не свел с ним счеты. Софи поглядела на бесформенное тело Форкари и прошептала: «Такого я не видела даже в Ливане!» Наконец, Кристоф Миллер потрогал пальцем пятна крови на своем лице, а когда его указательный палец наткнулся на что-то серое и вязкое, он завопил от ужаса: мозги Клары облепили его, словно рой мух облепляет труп.

Мобильный телефон Серра снова зазвонил, DR включил его после того, как сообщникам удалось унять коллективную истерию.

— Инспектор! Вечно вы задерживаетесь! Из-за вас умерла одна из самых великих певиц мира. Какая жалость! Вы уже достали наши миллионы, или нам придется избавиться еще от одного из этих глупых знаменитых людей?

Дюрано, естественно, не получил разрешения передавать террористам ничего, разве что пачку банкнот, и поэтому решил пойти с DR на переговоры. Но тот остался глух и послал его к чертям:

— Никаких переговоров! Мы даем вам возможность принести деньги через час, а пока продолжим нашу игру. Вы заметили, как мы хорошо развлекаемся? Мы в этом явно не одиноки: уверен, что сайт установил рекорд по подключению к нему!

DR захохотал, а затем выключил телефон, оставив инспектора Дюрано с носом.

— Так, так, так, — прервала его Люси. — Приходите в себя, дамы и господа. Благодарю!

Казалось, время остановилось. Снова наступила тишина, крики затихли. Тело Клары лежало на полу, подол ее элегантного платья был задран до бедер. Лица у нее больше не было, и Мари не могла оторвать взгляда от этой ужасной картины. Эрик Леруа, не переставая креститься, приблизился к тому, что осталось от дивы. Он обернулся к сидевшему неподвижно и дрожавшему всеми частями тела Миллеру.

— Отойди оттуда, педик! — с ненавистью сказал ему Бобби.

— Успокойся, пожалуйста, все хорошо, — подойдя к стилисту, заверила его Люси.

Эрик на нее даже не взглянул. Он продолжал смотреть на забрызганные кровью стул и компьютер.

— А не занять ли тебе ее место? — ласково спросила его Люси, как обычно говорят с помешанными.

Стилист и бровью не повел. Он перешагнул через тело Клары и чуть ли не с религиозным почтением сел на стул. Миллер, немного выйдя из летаргии, отодвинул свой стул, чтобы отойти от этой страшной аппаратуры. Но Люси положила ладонь ему на плечо и заставила сесть на место.

— Куда это ты собрался, затейник?

Кристоф посмотрел на нее полным паники взглядом и ответил:

— Да я… хочу уступить место другому…

— Почему же? Разве не ты ведешь дурацкие игры и издеваешься над кандидатами? Теперь твоя очередь играть! Пока, следует признать, тебе удалось выиграть!

— Но это несправедливо! — завопил Миллер, подпрыгнув на стуле. — Я выиграл игру. Теперь должен играть кто-то другой!

— Может, лучше пришить его на месте, чтобы не терять время, а? — спросил Клифф, приподняв указательным пальцем свою ковбойскую шляпу.

— Ну, это было бы немилосердно! Он имеет право снова попытать удачу, — улыбнулась Люси.

— Нет! Вы не имеете права, я выиграл, выиграл! — завопил Кристоф.

Он не заметил, как к нему приблизилась Памела и ударила его кулаком в живот, явно получая от этого удовольствие. Миллер сложился вдвое, проклиная эту самку, которая дерется, как мужик. Но эта самая самка с помощью Клиффа усадила его на стул, а в это время Люси дала знак DR снова включить камеры. В нескольких словах она представила Эрика Леруа и рассказала о достоинствах Миллера. Секундомер был обнулен, и стилист и телеведущий стали свидетелями появления цифр на двух строках результатов голосования. Их испуганные взгляды постоянно бегали с Неба на Землю, с Земли на Небо.

Опять все затаили дыхание, кроме Люси и ее банды: они явно испытывали удовольствие, наблюдая за тем, как тысячи щелчков старались убить того или другого из этих выросших в достатке бездельников. Сомнений не было: телеведущий был явным кандидатом в Рай, и это сводило его с ума. Он вертелся на стуле, бросал полные ненависти взгляды на Леруа, глядевшего широко раскрытыми глазами на экран компьютера. Когда Люси остановила отсчет, Миллер словно взбесился, и у блондинки не хватило времени на то, чтобы улучшить свою постановку. Она направила на него свое оружие и уже приготовилась пристрелить его, как кролика. Но телеведущий вскочил и принялся бегать по комнате, прячась за своих товарищей по несчастью, которые с криками отталкивали его от себя. В конце концов его беготню прервала пуля, зацепившая мимолетом плечо Эрики. Та вскрикнула от боли и от неожиданности.

Люси подошла к стонавшему, как раненый зверь, Кристофу, зажимавшему сведенной рукой дыру в животе. Его рубашка становилась красной от крови. Присутствующие не издали ни единого звука, они подавленно наблюдали за игрой в убийство. Люси уже стояла над ним, направив свой пистолет 38-го калибра в самое сердце. С извращенной ухмылкой она произнесла: «Проиграл!» Пуля пробила грудь Миллера, и тот умер, глядя широко раскрытыми глазами в белоснежный потолок двадцать первого этажа.

Глава шестнадцатая

Памела снова достала аптечку и теперь занялась плечом Эрики, которая пыталась забыть о том, что ей, возможно, тоже придется закончить на одном из стульев этой ужасной игры.

Клифф оттащил от стола тело Клары и положил рядом с дверью на кухню. Затем он прикрыл ее лицо бумажной салфеткой. Этот скромный знак внимания потряс Мари, она громко зарыдала, едва не заглушив звонок на мобильный телефон Серра.

— Заткнись! — прикрикнул DR, нажимая на кнопку разговора.

Он послушал телефон и снова закрыл крышку, не произнеся в ответ ни единого слова.

— Деньги готовы, — сказал он Люси.

— Уже? — проворчала та с гримасой недовольства на лице. — Даже поиграть не дают!

Клифф и Бобби встали у большой входной двери, Памела и DR подошли к двери на кухню.

— Сейчас сюда придет полицейский с большими, набитыми деньгами мешками, — объяснила Люси VIP-персонам, у которых снова появилась надежда. — Стойте в глубине комнаты и не дергайтесь, иначе вам крышка, ясно?

Кивки головами подтвердили бывшей блондинке, что ее поняли правильно. DR перезвонил Дюрано и передал ему требования налетчиков. Выключив телефон, он сказал Люси:

— Они хотят получить одного из заложников.

— Почему бы и нет? — ответила она вопреки всем ожиданиям.

Сердца наших знаменитостей учащенно забились, дыхание стало прерывистым, но они продолжили оставаться неподвижными в надежде услышать, как произнесут их имя.

— Бобби, у тебя есть какие-нибудь предпочтения?

— Может, педик? Он ведь свое уже отыграл, правда?

— Хорошо, отпускаем стилиста! — воскликнула Люси.

В зале послышались вздохи разочарования, негодующее ворчание. Элен не выдержала: она поднялась и обратилась к банде:

— Почему бы вам не освободить раненых? Филипп Серра долго не протянет, да и Эрике нужен врач!

— Смотри-ка, подружка лиса Бебера принимает себя за мать Терезу! — усмехнулся Бобби, медленно направляясь в угол, где продолжала стоять Элен. — Хочешь, я отобью у тебя охоту возражать мне, красотка? Не хочешь ли попробовать моего плюшевого малыша?

— Брось, Бобби! — вмешалась Люси. — Не место и не время для этого, к тому же она не интересуется плюшевыми малышами, понимаешь, о чем я говорю?..

— Дерьмо! Ведущая детской передачи любит девочек! А не хочешь ли стать следующей в нашей игре, а? Я с удовольствием узнал бы, что думают обо всем этом родители, позволяющие своим малышам смотреть твои глупости…

— О'кей, не заводись, сейчас надо будет забрать бабки! — предупредила его предводительница банды.

Пока DR обговаривал последние детали передачи, Эрик глядел на всех этих знаменитостей, так гордившихся тем, что стали гостями босса самой большой телестанции Европы. И кого же он увидел? Небольшую группу людей с ватными конечностями, сбившихся в кучу, с растерянными или перепачканными тушью глазами. Руки их дрожали, прекрасные наряды превратились в лохмотья. Перед тем как покинуть этот зал в обмен на два чемодана наличными, он постарался вспомнить первые минуты этого приема, обещавшего стать божественным. В течение нескольких недель он бредил им, как нетерпеливый ребенок ждет новогодние подарки. Были использованы все превосходные степени прилагательных: удивительный, гламурный, ослепительный, грандиозный, несравненный, чудесный… И что от этого осталось? Кошмарный эпизод, достойный триллера и закончившийся смертью дивы и телеведущего, раной ПГД телеканала и журналистки из его журнала. И это еще был не конец…

Он не удержался от того, чтобы представить себе крупные заголовки газет, и почувствовал странную дрожь, осознав, что ему суждено было попасть в самый центр всеобщего внимания: сначала полицейских, потом прессы. Как у него будут брать интервью, расспрашивать без конца, жалеть, а потом смотреть как на героя. Эрик не смог сдержать довольной улыбки. Это внезапное удовлетворение не ускользнуло от внимания пристально наблюдавших за ним Софи и Виктории. Но только журналистка поняла, что происходило в его извращенном уме, и не удержалась:

— Слушай-ка, ты!

Словно внезапно проснувшись, присутствующие повернули головы к Софи, которая начала громко отчитывать стилиста:

— Ну вот, теперь ты готов идти хвастаться своей смелостью!

Эрик, как только мог, пронзил ее взглядом, но звезда теленовостей была очень смелой, и это ее ничуть не смутило:

— И не стоит смотреть на меня так, словно я тебя оскорбила, ты трус, который совсем недавно помочился в штаны, а теперь готовится заявить всему миру, что он — агент 007!

— А ты-то кто? — зло оборвал ее Эрик. — А ты сама разве не подлая обманщица? Ты думаешь, что никто не знает твою историю? О бедной девушке, которую ты спихнула со стула ведущей 20-часовой программы новостей, или обо всех твоих репортажах из районов боевых действий, где ты предпочитала трахаться в тыловых гостиницах, а не оплакивать погибших на поле боя!

— Это, дорогой мой, не входит в мои обязанности, — возразила Софи. — Я не должна плакать, мне нужно информировать. Что же касается моих опрокидываний ногами вверх, то тут больше вымысла, чем правды, но стоит признать, что мы неплохо веселились между боями…

— Тогда не читай мне мораль! Циничнее тебя нет никого на свете!

— Есть. Есть Серра, но он наполовину мертв, — коварно возразила журналистка.

Президент — генеральный директор «Премиума», которому Памела снова впрыснула обезболивающего, открыл один глаз и посмотрел на свою звезду информации. В его взгляде по-прежнему светилась доля жестокости, и можно было с уверенностью предположить, что, если он выйдет из этого живым, обязательно проведет зачистку.

Разогретая этой злобной перепалкой, Виктория тоже бросилась в бой:

— Она права, — сказала она озадаченному Эрику, — тебе явно весело! Что же заставляет тебя улыбаться, стоя у двери?

— Да ничего! Бедняжки, вы обе совершенно обезумели! Я просто рад тому, что ухожу отсюда, и это нормально: здесь так воняет!

— Мсье «счастлив»! Что ж, тем лучше, потому что мы, возможно, сдохнем, а ты будешь ни при чем! — продолжила Вики с недобрым выражением на лице.

— Если ты, силиконовая кукла, сдохнешь, то я действительно буду ни при чем! Что ты даешь миру, а? Свою задницу и большой рот, из которого вылетают одни глупости?

Люси явно наслаждалась, слушая их, и сделала успокаивающий жест рукой парням, которым эта троица начала действовать на нервы.

Вики изобразила на лице негодование, но не сдавалась:

— Значит, Эрик Леруа — великий человек? Из тех, кто революционизирует общество?

— А что — нет? Через меня проходит вся мода: это тоже — общество…

— Не надо преувеличивать, Эрик, ты занимаешься этим не так давно…

Это в разговор вступила Анни Дюмьель и, казалось, была готова критиковать всех и вся.

— О-о, настало время сведения счетов, да? Зря ты в это вмешиваешься, Анни! В любом случае, я работаю достаточно долго, чтобы оценить размах твоих проделок. Ты забиваешь шкафы журнала разными косметическими средствами, которые получаешь от имени журнала. И шантажируешь пресс-атташе, которые не присылают тебе продукцию их фирм в двойном количестве, а то и в тройном. И ничего не даешь другим, кроме дерьма, в котором ты не нуждаешься!.. Скажи-ка, дорогая Анни, что ты делаешь с этими килограммами крема?

Анни опустила голову и, казалось, пожалела о том, что встряла в перепалку. Но было уже поздно.

— Ты считаешь себя красивой в свои пятьдесят лет, одеваешься то как девочка, то как кокотка. У тебя нет класса, и, несмотря на все твои чудодейственные косметические препараты, у тебя ярко выраженный двойной подбородок. Знаешь ли ты, что тебя называют «безмозглой курицей»?

Несмотря на рану, Эрика прыснула, и ее смех прозвучал выстрелом в напряженной тишине. Анни смерила ее взглядом и высказала свое мнение о ней:

— Тебе смешно, грязная шлюха! Ты трахаешься со всем, что шевелится, и после этого можешь смотреть в зеркало?

— Но до чего же Мисс Тушь становится вульгарной! — взорвалась Эрика, держа одну руку на ноющем от боли плече. — Во всяком случае, все знают, чего от меня можно ожидать! А ты с твоими элегантными манерами и с твоей красиво звучащей должностью — на которую тебя, кстати, поставили только потому, что ты наименее страшная в службе косметики! — не можешь никого провести! Эрик прав: твои хождения в конце каждой недели между кабинетом и гаражом не очень красивы. Во всяком случае, это не деонтологично!

В ходе этой перебранки Люси подчитывала очки и явно наслаждалась происходящим. Она обвела взглядом остальных гостей, чтобы определить, кто вступит на ринг следующим.

Женнифер зашевелилась в своем углу, но первым в дело вступил папарацци:

— Вы так забавны! Все вы — дерьмо! И вся эта брань ради того, чтобы узнать, кто из вас номер первый?!

— Замолчи, навозный жук! — грубо крикнула Мари, выйдя из своей летаргии. — Надоело слышать, как люди оскорбляют друг друга. Если здесь и есть дерьмо, так это ты! Меня от тебя тошнит, будь я среди них, я пристрелила бы тебя, даже не прибегая к голосованию! — сказала она, указав на команду Люси.

— Ты теперь хочешь встать на их сторону? Напоминаю тебе, что они совсем недавно вышибли мозги из головы твоей большеротой певицы, — усмехнулся Франк.

— Несчастный! Если бы я могла, я бы сама тебя убила!

По кивку Люси Клифф подошел к Мари и протянул ей свой пистолет:

— Держи, облегчи душу. Нажимать надо вот сюда: увидишь, это просто…

Мари посмотрела на него, словно увидела впервые, потом перевела взгляд на оружие. Взяв его, задумалась, поскольку решение принять ей было явно трудно. Словно она была в тире, Клифф показал ей, как надо было прицелиться, чтобы попасть во Франка, оторопевшего от поворота событий.

— Давай, Мари, — приободрила ее Памела из глубины зала. — Ты ведь так долго ждала этого момента!

Тихий голос распорядительницы, которая так мало говорила после захвата заложников, приободрил Мари, и она навела пистолет 38-го калибра на Форкари. Тот поднял руку, словно защищаясь, и сказал:

— И ты сделаешь это? Что значит одна фотография по сравнению с жизнью человека, а?

— Это не просто фотография, ты загубил мою жизнь. Таким образом, получается жизнь за жизнь, тебе это не кажется логичным, Форкари?

— Но ты была не нужна Боллери! — поспешил признаться фотограф. — Неужели ты так ничего и не поняла? Те снимки, на которых были вы с ним, никто не посмел у меня купить! Газеты побаиваются, когда речь заходит о влиятельных людях. Снимки никогда не будут опубликованы, он тебя обманул, чтобы избавиться от тебя!

— Неправда! — с дрожью в голосе произнесла Мари с затуманенным взором.

— Нет, это чистая правда. Спроси у Террьена, он подтвердит: он в курсе твоей истории!

Бывшая помощница Клары Лансон перевела ствол пистолета на Марка Террьена, который заслонил собой Марту.

— Эй, аккуратнее, я к этой истории не имею никакого отношения!

— Скажи мне правду, или я убью тебя прежде, чем этого мерзавца!

— Да, все правильно. Боллери сумел надавить на владельцев средств массовой информации и заполучить снимки. Но я тут ни при чем!

Мари почувствовала, как по щекам ее потекли слезы, когда она снова навела пистолет на Форкари. Клифф стоял рядом, чтобы помочь ей точнее прицелиться. Она закрыла глаза и нажала на курок. В зале тотчас же прекратились все крики, словно смерть стала неразлучной спутницей каждой минуты жизни. Больше звуков выстрелов тоже не было слышно. Франк стал ощупывать себя, чтобы убедиться, что еще был жив. Клифф забрал пистолет из рук оглушенной Мари.

— Мы ведь не дадим тебе возможность играть с настоящими пулями, да? — сказал ей при этом ковбой.

Эрик сгорал от нетерпения у дверей салона:

— Ладно, поубиваем друг друга, а что дальше? — спросил он, находясь в состоянии возбуждения, близком к истерии.

Не обращая внимания на монолог стилиста, Люси обратилась к Мари:

— Тебе удалось доказать, что ты смелая. Тогда отсюда выйдешь ты.

Эрик не поверил своим ушам и приготовился уже высказать все, что он об этом думал, но пуля со свистом оборвала его. Первая пуля угодила ему в печень, вторая, столь же бесшумная, попала в руку. Стилист тяжело рухнул на пол. Ему уже никогда не суждено было стать героем. Он умер.

Стреляла Памела, а потом она с радостью потрясла своим пистолетом с глушителем:

— Упс! — произнесла она, вращая глазами.

— Да что он вам сделал? — завопила Женнифер из глубины зала. — Он просто хотел выйти отсюда, как и все мы!

— Ненавижу дураков, — просто ответила Пам голосом, исключавшим всякие возражения. — Если среди вас есть еще кто-то, желающий стать новой звездой, предупреждаю: я уберу его, как ненужную вещь!

— Успокойся, — шепнула Люси, обняв ее. — Все в порядке. Еще немного повеселимся, и увидишь, что скоро они станут тряпками, красавица моя.

На лице Памелы продолжала играть улыбка, от которой по залу пробежала дрожь.

— Кого же теперь съест злой волк Интернета? — цинично спросила Люси, обводя взглядом охваченных паникой знаменитостей.

— Не лучше ли забрать деньги и смыться? Скоро в дело вступит полиция, здесь становится слишком шумно! — произнес DR.

— Что случилось? Ты начинаешь терять терпение или испугался? Мы же договорились, что идем сюда за бабками, а также за весельем, неужели забыл? — возразила Люси.

— Не заводись, я просто не хочу допустить промах. Как не хотят пропускать окончание фильма! — воскликнул DR, наливая себе большой стакан виски. — Я займусь деньгами. Подойди сюда, секретарша, я объясню тебе, какую последнюю услугу ты можешь нам оказать: ты станешь перед дверью и перетащишь к буфету мешки с деньгами, которые передаст тебе легавый. Потом выйдешь отсюда и закроешь за собой дверь, поняла? И помни, что ты у нас на прицеле, красотка.

Мари отреагировала на это не сразу, и DR вынужден был слегка подтолкнуть ее и повторить инструкции, после чего она, наконец, направилась к выходу.

DR достал свой мобильный телефон и набрал номер:

— Сейчас выйдет женщина, и можно будет начинать обмен. Сразу же предупреди нас, если что-то произойдет, понятно? — сказал он сообщнику, который оставался снаружи и с самого начала операции по захвату заложников сообщал нападавшим обо всех действиях полицейских.

Сцена прошла словно в замедленной съемке. Гости Серра занимали первые ряды, они отвели головы направо, чтобы попытаться узнать, что происходило вне зала, пока Мари выполняла свое задание. Все прошло, как и было предусмотрено, а когда маленькая белая мышка перетащила последний мешок и приготовилась уйти из этого ада, она почувствовала за спиной парней из бригады антитеррора, чье оружие было направлено в зал. В течение мгновения у нее была надежда, что они начнут стрелять и оборвут ее скомканную жизнь. Она опустила взгляд на тело Клары Лансон, а затем оставила свою певицу за величественной дверью частного салона «Премиума», закрыв ее за собой. Двое полицейских с трудом смогли оторвать ее от дверной ручки, в которую она вцепилась, словно в спасательный круг, чтобы не упасть в обморок.

Пока сообщники потирали руки при виде мешков с банкнотами, Люси не терпелось продолжить свою дикую игру. Однако надо было дать Джону Россу время на то, чтобы обговорить детали их отхода. Когда раздался звонок его телефона, все вздрогнули:

— Да! А, инспектор, наконец-то вы узнали мой личный номер! Какой талант! Но сделали вы это немного с опозданием, не так ли? Теперь, когда деньги у нас, надо подумать о том, как мы отсюда выйдем.

Собеседник DR явно старался продлить разговор, но DR резко оборвал его:

— Не надо тянуть время с вашей идиотской психологией! Никаких переговоров! Вы всех их получите, когда перед зданием будет стоять черный внедорожник. И рядом не должно быть ни одного легавого! Мы их сразу же вычислим, у нас есть чем это сделать, Дюрано!

Но инспектор хотел получить что-то взамен, и больше, чем еще один заложник. DR это разозлило, и он посмотрел на Люси, которая забрала у него мобильный телефон:

— Здравствуйте, инспектор! Вы уже догадались, кто я и зачем мы здесь? Ах да, конечно же, вам должна была рассказать это рабыня усопшей дивы… Нет, избавьте меня от ваших красивых слов, у меня сейчас не то настроение. Хотите знать, почему я организовала это массовое убийство звезд? Понимаете, мир телевидения очень жесток, он может сделать вас бывшим по одному только щелчку пальцами. Именно этим я и стала только волей одного ПГД, производящего разрушительное действие на людей и общество. И теперь я мщу за себя. Око за око, инспектор. Он отбросил меня щелчком, словно крошку с навощенной скатерти. Я очень низко пала, но теперь мне намного лучше. Убив сегодня этих дутых звезд, мы оказали им большую услугу. Известно ли вам, что происходит, когда вашу рожу перестают показывать по телевизору или печатать на первых страницах газет? Владельцы заведений, где вас всегда принимали с такими почестями, делают вид, что больше вас не знают. Рестораны, где для вас всегда был зарезервирован лучший стол, оказываются для вас закрытыми. Люди на улицах смотрят на вас косо или оскорбляют вас такими малоприятными словами, как «Ты вполне это заслужила, дура!» или «Чем же ты теперь займешься, став ничем?». Но больше всего меня подвигло прийти сюда и заняться этой шайкой себялюбцев, особенно этим ненормальным ПГД, то, что какой-то мальчишка плюнул в меня, когда я делала покупки в супермаркете. А его мамаша ничего ему на это не сказала, просто смерила меня взглядом, словно я была прокаженная, и потащила свое ухмылявшееся чадо в другой отдел. Вам это не кажется обидным? Понимаю ваши опасения, инспектор: если вы меня не арестуете, вам придется подыскивать себе другое место работы, где-нибудь на юге Франции… Но у меня нет выбора. Они должны заплатить за всю систему. А для того чтобы полезное сочеталось с приятным, я и мои друзья решили стать богатыми. Мне хотелось бы поблагодарить вас за эти горы банкнот, которым мы найдем правильное применение. А теперь я предоставляю вам возможность найти тот внедорожник, о котором мы сказали, пока я не потеряла терпение и не закончила наш веселый маскарад чуть раньше, чем было запланировано. Детонатор у меня под рукой, он очень чувствительный к ударам, не пытайтесь ничего предпринимать, поскольку у меня есть чем на это ответить, Дюрано! Да, кстати, знаете, почему я выбрала именно вас из всех полицейских Парижа? Я прочитала вашу фамилию на одном из контрактов для написания сценария, когда я была еще самой популярной телеведущей. Вы были консультантом какого-то полицейского сериала. И решила, что мой сериал вам понравится… До свидания, инспектор. И будьте благоразумны!

Клифф, Бобби, DR и Памела усмехнулись и не без восхищения посмотрели на свою атаманшу. Люси пускала им пыль в глаза. Трое парней стали друзьями после первого пребывания в лагере скаутов. Тогда им было по четырнадцать лет, они уже были немного не в себе, и эта черта характера с годами только усугубилась. Для них выстрелить в человека было всего лишь развлечением, смерть не пугала эту банду шутников — любителей кровавых боевиков и видеоигр с насилием. Но это их извращенное поведение, эта бесчувственность к боли другого человека, естественно, не были результатом этого времяпровождения: червяк завелся в их душах намного раньше. Хотя никто не мог понять, откуда у них появилась эта страсть к жестокости: ни у кого из них не было детства с жестоким к ним обращением. За три месяца до этого они нашли себе хозяина в лице Люси, которая искала сообщников, предрасположенных к жестоким удовольствиям и испытывающих жажду к легким деньгам. Именно с помощью денег она намерена была реализовать свой план. Поскольку удовольствие, каким бы сильным оно ни было, в конце концов притупляется. Но только не безумное желание стать миллиардером.

А Памела уже была близкой подругой Люси, когда та добилась славы, а затем лишилась ее. Для Пам все, что говорила Люси, было словом Божьим. Она была ее тенью, ее вдохновительницей. Злость телеведущей после внезапного увольнения с «Премиума» пролилась на нее, как чернила на бювар. Когда Люси начала готовить свою операцию по массовому уничтожению, она сразу же стала ее пособницей, и именно она начала шляться по барам для того, чтобы отыскать трех редких птиц: троица ковбоев сразу же бросилась ей в глаза. Она окончательно поняла правильность своего выбора, когда Люси начала излагать свой план этим парням с восхищенными лицами. Их больные нейроны тогда достигли вершины возбуждения.

* * *

Уже зная, что время их сочтено, прекрасно понимая — в отличие от парней, — что выйти им оттуда не удастся, Люси торопилась продолжить игру. Она не успокоилась, она хотела убить всех. Больше всего ей хотелось прикончить Серра, нанести ему смертельный удар, как тореадор наносит роковой удар шпагой в сердце издыхающего быка.

— О'кей! Ты, звезда теленовостей, и ты, атташе с поднятыми ягодицами, садитесь на места для игроков: наши посетители Интернета сгорают от нетерпения!

Люси еще не успела договорить фразу, как у Террьена вырвалось «Нет!», шедшее, как казалось, из глубины души.

— Ну, принцесса, посмотри, как трогателен твой прекрасный принц, — сказала Люси Марте, продолжавшей стоять в объятиях Марка. — Думаешь, я сделаю ему подарок и выберу другого игрока только ради твоих прекрасных глаз?

Марта ответить не успела, потому что Марк заговорил быстро, задыхаясь:

— Но ведь ее никто не знает, я хочу сказать, что она больше держится в тени звезд, это будет неинтересно посетителям сайта, она всего лишь пресс-атташе, ее нельзя сравнивать с Софи, которую все видят каждый день в восемь вечера!

Он не услышал, как журналистка шепнула за его спиной: «Безумец!», и продолжил монолог, обращаясь к усмехавшейся Люси:

— Слушайте, у меня есть идея: возьмите меня вместо нее, так будет лучше для вас, ведь в конечном счете именно я выгнал вас с канала. А ее вы даже не знаете!

— Стоп, стоп! — остановила его Люси. — Ты действительно принял участие в моем падении в ад. Филипп спросил твое мнение относительного моего увольнения, а ты, вероятно, нагло засмеялся, а потом сказал, что это было великолепной идеей, разве я не права?

— Да, правильно, именно так все и было!

— Тогда я согласна. Но ты не очень осторожен: я бы могла взять тебя вместе с твоей принцессой, это было бы столь забавно…

— Нет, менее забавно, чем со звездой теленовостей, тем более что сегодня утром она была признана… как это звучит? Ах да, самой слушаемой журналисткой. Паф!

Остальные гости, избегнув самого страшного, внимательно ждали ответ Софи, потом Люси в надежде на то, что бывшая телеведущая не переменит своего решения. Над их головами продолжал висеть дамоклов меч, и наши друзья-звезды молили бога, чтобы играть стали журналистка или пресс-атташе. Люси, продолжая усмехаться, искоса посмотрела на Софи, а ее сообщники явно забавлялись ожиданием, которое переводило заложников в разряд мучеников.

— А что ты на это скажешь, королева информации?

— А зачем? — произнесла Софи, с ненавистью глядя на Люси. — Чтобы оживить вашу извращенную игру, да? В любом случае, мне никогда не нравились твои передачи, и поэтому мне наплевать на то, что с тобой произошло! Ты — неудачница, веселящаяся с этими сумасшедшими с целью насладиться своей зловещей шуткой. И вот что я тебе скажу: ты вполне заслужила свое изгнание, надо было цепляться за ветки, старушка, надо было, пока не ушло время, отрезать яйца этих двух шутов, что тебя кинули! Знаешь, как поступила бы я на твоем месте?

— Нет, расскажи, мне это очень интересно, — ответила Люси, наведя на нее пистолет.

— Я бы покопалась в прошлом Серра, и знаешь, что я там нашла бы? То, что самый влиятельный руководитель европейского телевидения был когда-то агентом Востока. Этот господин в молодости был членом шпионской организации: он работал на разведку ГДР!

Находившийся в углу Филипп опять начал стонать от боли, но старался не пропустить ни слова Софи Ракен. Голова его продолжала работать, и он дал себе слово, что, если эта паршивка останется в живых, он задушит ее собственными руками.

— А что насчет Марка Террьена, его правой руки? — невозмутимо продолжила звезда теленовостей. — Надо просто порыться во втором сверху ящике его стола и достать оттуда некий конверт. Знаешь, что там?

— Замолчи, Софи! — проревел Террьен. — Зачем ты все это им рассказываешь? Думаешь, это тебя спасет?

— Может быть, спасет. Извини, Марк, но теперь каждый за себя. На войне как на войне! Ты несколько лет заставлял меня прозябать там, прежде чем мне удалось наконец пристроить свой зад на стуле перед бегущей строкой! Если бы Серра не нравилось мазать всех своим дерьмом и увольнять людей, как он сделал это с той идиоткой Мари Пулен, я до сих пор продолжала бы носить каску на голове и стоять по колено в навозе!

— Отлично, так на чем же мы остановились? — вмешалась Люси. — Террьен, пожалуйста, не перебивай ее!

— Дорогая Марта, ты была права, не поддаваясь на его ухаживания, — опять заговорила Софи, прохаживаясь взад-вперед перед этой парочкой. — Знаешь, что он делает, пока ты отвергаешь его предложения? Он трахает мисс Большая Грудь, которая ведет или, скорее, вела эту дебильную игру с Миллером. Знаешь, о ком я говорю? Она, кажется, лучше всех в Париже курит трубку, а ему очень нравится обладать ею сзади. Она носит черное белье и колготки, которые он может прогрызть зубами. Я еще что-то забыла, Марк?

Бобби помешал Террьену подойти к своей рыжеволосой журналистке и влепить ей пощечину. Марта совсем растерялась и ничего не понимала. У нее было ощущение, что она больше уже не принадлежит этому миру, что все это было непрекращающимся кошмаром. Она слышала крутые выражения Софи, мозг ее явно плавал в черепной коробке. Это было странное чувство, и она больше уже не контролировала свои движения. Марта начала действовать вопреки своей воле, и она была не в себе, когда увидела, что пистолет Бобби упал на пол, когда тот попытался удержать Марка. Сама не своя, она быстро подняла его, ничего не понимая, выстрелила в упор в голову Бобби, чтобы освободить того, кого она любила. Ничего не понимая, она повернулась, чтобы пристрелить эту сволочную журналистку, которой нравилось все пачкать грязью. Поэтому она ничего не поняла, когда почувствовала, как ее тело раскололось, словно высохшая земля под ударом землетрясения. Марте показалось, что она разделилась на две части, и она упала, когда раздался ужасный грохот. Две большие створки входной двери разлетелись в щепки от взрыва, комната наполнилась белым дымом, а чей-то громкий голос приказал: «Всем лечь!»

ЭПИЛОГ

Раздались выстрелы, никто не понимал, стреляли ли налетчики или бойцы бригады антитеррора. Поддавшись инстинкту первой защиты, оставшиеся в живых знаменитости упали друг на друга на пол у отдаленной стены. Над головами всех летала только смерть. Когда наконец густой дым рассеялся, снова наступила тишина, столь же тревожная, как затишье перед ураганом, в помещении царил полный хаос. На полу без движения лежали чьи-то тела. Какие-то люди в черном схватили Клиффа. Другие люди приблизились к ничего не понимавшим гостям. Сквозь облака дыма те увидели Люси в наручниках, с ее пояса саперы осторожно сняли пояс со взрывчаткой. Потом появились санитары с носилками. Никто не шевельнулся, когда им была оказана первая помощь. Полицейские, врачи о чем-то спрашивали их, но они не смогли произнести ни единого слова. Мертвые они были или живые — какая разница?

Кое-кто уже начал чувствовать приторный запах в спертом воздухе: запах покойников. Тем, кто уцелел, этот салон никогда уже не будет представляться шикарным местом, и все задали себе вопрос о том, что с ними будет потом, словно бы он был тесно связан с их будущим. Закроет ли телеканал двадцать первый этаж, как это иногда делается в домах, где побывала смерть?

Высокий блондин из сил правопорядка помог Эрике встать и передал ее в руки санитарки, которая занялась ее раной. Несмотря на боль в руке, ночная журналистка с удивлением обнаружила, что она с завистью посмотрела на удалявшегося мужчину в форме. Да, от этого она никогда не вылечится. А что с ее соседкой?

Находившаяся рядом Анни предложила Виктории воспользоваться своей пудреницей и кисточкой под хмурыми взглядами двух полицейских, намеревавшихся им помочь. Эрве Ролле толкнул локтем Марко Геза, указывая на этих двух цыпочек:

— На всякий случай, вдруг здесь появится пресса! — воскликнул он, а рекламщик только пожал плечами.

Избежавшая пули от Марты благодаря рефлекторному движению DR, которому это движение, увы, не помогло, Софи Ракен явно подумала о том же, о чем и оба мужчины:

— Лучше бы этих кукол с ярмарки пристрелили! — ядовито произнесла она.

Женнифер нашла спасение в объятиях мужа, который раздумывал, сможет ли он когда-нибудь снова смешить людей. Бывшая топ-модель рыдала на шее, а Арман не был уверен, что причиной слез было пребывание в качестве заложников. Он уже дал ей понять, что забыл историю ее измены с папарацци. Женнифер прекрасно знала, что в этих вопросах муж не проявлял чувства юмора. Она похлопала по плечу полицейского и спросила у него, не достанет ли он какого-нибудь одеяла, чтобы она могла прикрыть перекошенное лицо. Фотографы с радостью сделали бы снимки, которые помешали бы ее карьере. Элен подошла к подруге и хотела было обнять Жен, но Арман резко оттолкнул ее:

— Ты больше в нашу жизнь не лезь, кокаиновая лесбиянка!

Жен не шевельнулась. Элен не совсем поняла юмориста и приготовилась уже ответить, но тут почувствовала, как на ее плечи легло одеяло и санитарка мягко отвела ее в сторону. Она услышала, как Арман крикнул ей вдогонку:

— Ты все знала про этого пронырливого фотографа, вам обоим было весело сознавать, что я рогоносец, да?

Нет, все было не так. Элен ничего об этом не знала. Но голова ее все еще кружилась, и она, как и все остальные, была настолько потрясена тем, что произошло в тот вечер, что упреки комика-миллиардера показались ей полностью неуместными.

Что вы хотите, прошло около часа после освобождения из плена, и наши уцелевшие знаменитости начали постепенно возвращаться к тому, что их интересовало больше всего на свете: к ним самим. Их мелкие личные проблемы затмили большую трагедию. Дива, телеведущий, стилист умерли. Ни за что.

Элен увидела тело Марты на носилках. Марк, запачканный кровью Бобби, держал ее руку. Пресс-атташе дышала с трудом, как и Серра, которому врачи оказывали помощь на месте, чтобы «стабилизировать» его состояние, а затем доставить в больницу.

В сопровождении санитарки Элен медленно пересекла зал и по пути увидела безжизненные тела Памелы и DR. И потом улыбку Люси: эта улыбка не сходила с ее лица в течение всех долгих часов, пока она терроризировала их. Перед тем как покинуть помещение, телеведущая отчетливо услышала, как бывшая блондинка произнесла такие вот слова:

— Ничего не кончено, Серра, и не кончится, пока ты будешь жив.

Элен высвободилась из поддерживавших ее рук и обернулась: ПГД выглядел неважно, но все соображал. И прохрипел, обращаясь к Люси:

— Теперь ты познаешь ад, Кати! Желаю тебе испытать много удовольствия с твоими сокамерницами. То, что ты тут сделала, не идет с этим ни в какое сравнение, увидишь!

Но эти слова, брошенные, чтобы напугать Люси, только усилили ее улыбку. Элен от этого вздрогнула. Когда она собиралась окончательно покинуть частный салон, то увидела, как Серра знаком подозвал к себе Террьена. Тот прекратил гладить волосы Марты и приблизился. Большой босс телеканала поморщился от боли, а затем произнес фразу, которую Элен не забудет до конца своей жизни:

— Забери все картинки с веб-камер и скажи Софи, чтобы она показала эти смерти в прямом эфире в 20 часов. Это будет последний журнал теленовостей этой паршивки!

Марк Террьен кивнул, а его начальник в это время переводил дух. После паузы он добавил хриплым шепотом:

— Увидишь, какую мы соберем аудиторию, все от зависти лопнут!

* * *

Валери Домен — известная журналистка, работает в журнале Gala, хорошо знает мир моды, телевидения и гламура.

Content

Валери Домен
КРУТАЯ ТУСОВКА

НАКАНУНЕ ВЕЧЕРИНКИ 24 часа из жизни знаменитостей

Виктория Сан Гильермо, жена футболиста

Анни Дюмьель, руководительница службы косметики журнала «Стар Сити»

Эрика Лем, соблазнительница звезд

Кристоф Миллер, любимый телеведущий домохозяек

Эрик Леруа, стилист моды

Марта Петерсон, агент звезд

Элен Манвиль, телеведущая детских программ

Клара Лансон, всемирно известная звезда варьете

Софи Ракен, ведущая 20-часовой новостной программы

Эрве Ролле, продюсер телепередач, Марко Гез, специалист по рекламе, Женнифер Лебрен, топ-модель

Филипп Серра, президент — генеральный директор крупнейшего телеканала Европы, и Марк Террьен, его директор программ

ВЕЧЕРИНКА МОЖЕТ НАЧИНАТЬСЯ… Маленькие апартаменты на 21 этаже

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

ЭПИЛОГ