Гоар Маркосян-Каспер

ИЩИ ГОРЫ

Часть первая

ПЕРИЦЕНА

Дана разбудил незнакомый звук. Он попытался было зацепиться за ускользающий приятный сон, но не смог, даже не сумел удержать его в памяти. Осталось только необъемлемое пространство зеленого бушующего моря, грохот разбивающихся о гранитный обрыв волн и упоительный запах морской воды, превращенной штормом в мельчайшую пыль, пронизавшую воздух… Боже, как он соскучился по Земле!.. Дан открыл глаза и сел. Справа от него спал Поэт, почти с головой завернувшись в шкуру трухта — само животное Дан в глаза не видел, но шкура была широченной, с коротким густым голубовато-серым мехом. Слева, вытянувшись во весь рост, лежал на спине Маран и смотрел в небо, глаза его, во всяком случае, были открыты. Дан и сам невольно перевел взгляд вверх… да, здешнее небо заслуживало того, чтоб на него смотрели. Земная цивилизация осветила ночь, очистила ее от неуловимых страхов и призрачных опасностей, которые таит или прикидывается, что таит, в себе темнота, но она лишила землян звездного неба… ну может, не совсем лишила, но никогда и нигде на Земле Дану не доводилось видеть таких ярких и крупных звезд.

Звук повторился. Теперь Дан узнал его, эти замысловатые переливы могли иметь лишь одно происхождение, трубили в спиралевидный рог сахана, небольшой местной антилопы с неподобающе длинными и тяжелыми рогами.

— Атакуют с юга, — сказал Маран, не повернув головы. — Вентах в пяти.

Пять вент это меньше трех километров, привычно перевел для себя Дан. Надо разбудить Поэта и собираться.

Однако Маран даже не пошевелился.

— Эти дикари совершенно не умеют воевать, — заметил он негромко. — Подобравшись почти вплотную к спящему лагерю противника, они предупреждают его вместо того, чтобы напасть врасплох.

— Это сигнал к атаке, — возразил Дан.

— Можно было выбрать другой, менее шумный.

— А если это просто благородный обычай? Если у них не принято нападать врасплох?

— Благородные обычаи у людоедов?

Дан поежился. Людоеды… А если они выиграют сражение? Он представил себе праздничное торжество: цепочка костров, разведенных вдоль бывшего берега высохшей напрочь соседней речушки, длинные ряды сидящих на песке дикарей, хрустящих белыми человеческими костями…

— А вдруг они выиграют битву? — предположил он вслух.

— Не выиграют.

— Но лагерь спит. Они не успеют…

— Успеют. Вот, слышишь?

Невдалеке от них рассыпался резкой, четкой дробью барабанный бой. Первому барабану ответил второй, потом третий… Дан пригладил волосы и встал. Маран не двинулся.

— Скоро начнет светать, — сказал он, по-прежнему глядя в небо. — Ты хоть немного поспал?

— А ты нет?

Звук рога прозвучал неожиданно близко.

— Прорвались?

— Похоже на то. — Маран сел. — Надо разбудить этого лодыря. Ну-ка, Дан, толкни его.

— Но, но… — Поэт откинул шкуру. — Бросьте эти первобытные замашки. Совсем одичали. Варвары.

— Пообщаешься с людоедами, потом мы на тебя поглядим. Как еще ты одичаешь, — пообещал Дан.

Поэт вздрогнул.

— А как ваши людоеды питаются? — спросил он с опаской. — Живьем едят или сначала убивают?

— Убивают.

— Тогда ничего, — повеселел Поэт. — А то ведь у них привычки разные, у людоедов этих. Я где-то читал про племена, которые едят пленников живьем… или варят их живыми, так, говорят, вкуснее. Брр…

— Прервись на секунду, — попросил Маран.

— Что?

— Помолчи. Твои гастрономические изыскания мешают мне слушать.

Поэт замолчал. В наступившей тишине прокатился отдаленный звук рога, потом барабанный бой, чуть ближе…

— Отбились. — Маран снова лег на спину. — Можешь продолжать.

— Спасибо, ты очень любезен. Этим и ограничивается ваше участие в боевых действиях?

— Примерно.

— Мы не воины, мы охотники, — терпеливо пояснил Дан. — Я же тебе вчера говорил.

— Говорил, ну и что? Разве это значит, что во время битвы вы должны дрыхнуть, укутавшись в теплые шкурки? Меня такое положение дел не устраивает. Я хочу схватиться с людоедами.

— Что ты пристал к этим злополучным людоедам? — осведомился Маран. — Что они тебе сделали? Несчастные, невежественные дикари, к тому же вечно голодные. Куда им деваться, в этой дурацкой пустыне нечем набить желудок, разве что окороком врага… или даже друга. Неизвестно, что бы на их месте делал ты. Запустить тебя сюда на месяц-другой без запаса продовольствия, ты и меня съешь, и глазом не моргнешь.

— Тебя не съем. Вот Дана еще может быть. А ты несъедобный. Посмотри на себя, на кого ты похож!

— Как раз сейчас он уже более-менее в форме, — заметил Дан.

— В форме! Лучше, чем после Дернии, но все равно зубы сломаешь…

После Дернии… В памяти Дана сразу ожили два трудных месяца в Дернии… Особенно тягостным было воспоминание о первой встрече с Мараном. Он искал дачку, на которой тот расположился, битых два часа, ему пришлось пройти по берегу моря не один километр. Набережная то появлялась, то пропадала, он плутал в лесу, местами подступавшем к самому берегу так, что ветви похожих на земную иву деревьев почти касались воды, иногда разувался и шлепал по мокрому песку в полосе прибоя. Путешествие это не доставило ему особого удовольствия не только потому, что его снедали нетерпение и еле сдерживаемое беспокойство, его раздражало само торенское море, которое он впервые видел вблизи, море было слишком непохоже на земное — светло-серое, почти белое, пугающе неподвижное… правда, позднее Дан убедился, что оно, как и всякое другое, способно волноваться и штормить, но в тот день… и потом, морская вода, почти несоленая, не содержала и йода, да и водоросли ощутимо отличались от земных, поэтому, наверно, пахло море, как… как… ну не как море, иного определения Дан подыскать не мог. Нельзя сказать, что это был неприятный запах, нет, просто какой-то… посторонний, что ли? Все равно, что от бифштексов будет пахнуть французскими духами. Несмотря на теплую, безветренную погоду, пляжи почти пустовали, видимо, купальный сезон в этих широтах подходил к концу… Впрочем, Дану подобное положение дел было на руку, он отнюдь не торопился экзаменовать свои свежеобретенные познания в дернитском. Когда он наконец добрался до одноэтажного строения из грязно-белого кирпича, которому придавала причудливую форму колоколообразно обтекавшая крохотный мезонин, плавно расходившаяся в стороны и по краям изящно загибавшаяся вверх крыша, было уже около полудня… восьмой час по торенскому времени, отсчет которого начинался с самого раннего восхода в году. За распахнутой калиткой беспорядочно росли кусты каоры, точнее, какой-то ее разновидности, имевшей необычный шоколадный цвет. Окна, естественно, открыты настежь… Дан поморщился, первое, что он должен был передать Марану от друзей из Бакнии, предостережения, основанные не на абстрактных тревогах, а реальных сведениях. Пришлось долго стучать, Маран открыл не сразу, Дан уже собрался уходить, когда дверь наконец распахнулась. Его неприятно удивил вид Марана, тот был в одних белых летних порядком помятых брюках, босиком, волосы растрепаны, под глазами мешки, небритый…

— Дан?

— Ты что, до сих пор валяешься в постели?

— Вроде того… Может, сначала поздороваемся?

Дан молча протянул руку, но Маран руку отстранил и обнял его.

— Проходи.

Маран пропустил его в недлинный коридор, прикрыв открытую настежь дверь напротив входной, но Дан все-таки успел увидеть рассыпавшиеся по голубой простыне длинные рыжие волосы. Его покоробило, он вспомнил Лану. Сколько прошло времени? Три месяца или четыре?.. Маран, видимо, подумал о том же, потому что сказал серьезно:

— Это не в счет, Даниель. Не переживай.

В комнате, куда они вошли, царил беспорядок, несколько скрадывавшийся полумраком… несмотря на яркий солнечный день, было почти темно. Дан бросил взгляд на тщательно задернутую занавеску из плотной ткани, осмотрелся. Смятое покрывало на диване, скомканная и брошенная в кресло скатерть, валяющиеся тут и там книги и газеты… большинство газет не разрезано… на столе грязные чашки, остатки завтрака… или ужина, черт его знает… Больше всего Дана поразили пустые бутылки, их было слишком много, правда, названия, написанного на наклейке замысловатой вязью, он не знал, но сам цвет надписи, кроваво-красный, обличал присутствие алкоголя. И напиток этот был покрепче бакнианской тийну. Еще меньше его ободрил жест Марана, который, проходя, привычно взял с полки буфета бутылку, отвинтил крышечку, высмотрел на столе две чистые чашки, небрежно плеснул в них густой зеленоватой жидкости, пододвинул одну из чашек к Дану и взял вторую сам.

— Прямо так? С утра?

Маран пожал плечами, отпил из чашки и осведомился:

— А какая разница, с утра или с вечера? И вообще, какая разница между утром и вечером?

Дан не нашелся, что ответить.

Маран уселся в ближайшее кресло, не забыв прихватить не только чашку, но и бутылку.

— Чего ты стоишь? Крутани то кресло.

Дан повернул кресло, оказавшееся на колесиках, сидением к себе и обнаружил на нем широкую серебристую шаль.

— Эти дернитки — ужасные растеряхи, — заметил Маран. — Брось ее на диван.

— Может, лучше отнести хозяйке? — саркастически осведомился Дан.

— Если б я помнил, кто хозяйка… Нет, это не ее, — ответил Маран на кивок Дана в сторону стены, за которой расположилась рыжеволосая незнакомка.

— А чья?

Маран снова пожал плечами.

— Кто ее знает. Чья-нибудь. Здешние женщины хорошо одеваются, не то что наши злосчастные бакнианки, от их тряпок глаза разбегаются, не упомнишь…

— И много их тут перебывало?

— Тряпок?

— Нет, женщин.

— Немало. Ты же знаешь, я не умею им отказывать. Правда, все равно приходится.

— Что так? — спросил Дан с иронией.

Маран развел руками.

— Меня просто не хватает на всех. Я пользуюсь бешеным успехом, Дан. Единственный плод моей деятельности в роли главы бакнианского правительства. Отставная знаменитость с правильным профилем и не наихудшими из мужских достоинств. Я мог бы загребать кучу денег в качестве… — он произнес незнакомое Дану бакнианское слово, заметил, что оно осталось непонятым, — ты не знаком с бакнианскими ругательствами? Серьезный пробел, надо его срочно восполнить… В общем, я мог бы прожить до конца жизни на содержании у женщин… Ну до конца не знаю, но лет еще на двадцать пять-тридцать, полагаю, меня хватит в любом случае, а дальше…

— А дальше на сбережения. За двадцать пять лет можно отложить приличную сумму.

— Отличная мысль! Откладывают же люди часть заработной платы. Пока я в рабочем состоянии, надо позаботиться об этом, — он невесело рассмеялся, потом залпом допил чашку и налил себе еще.

— Маран, хватит, а?

— Но знаешь, что я тебе скажу, брат мой Дан? Лучше быть на содержании у женщин, чем у дернитского правительства.

— Почему?

— Потому.

— Ты так ненавидишь дернитов?

— Нет, Дан. Не надо думать обо мне хуже, чем я есть… я и так не бог весть что. Мне не за что ненавидеть дернитов. Пусть Бакния всю свою историю воевала с Дернией, тут больше нашей вины, чем их. Дерния имеет выход к морю — то, чего всегда недоставало Бакнии, а у нас нет ничего… одно стекло, но без стекла обойтись можно, это тебе не железо или нефть.

Дан кивнул, фиолетовый минерал, который Маран назвал стеклом, был основной породой гор, нависших над городом Бакна, столицей государства Бакния, где он провел полтора самых насыщенных событиями года своей жизни. И почти все эти полтора года не уставал любоваться не очень высокими, голыми вершинами, обрамленными жемчужно-серым небом и в серебряном свете солнца, которое он до сих пор машинально называл Бетой, хотя отлично знал его местное название, переливавшимися бесчисленным множеством оттенков фиолетово-лиловой гаммы.

— Словом, все эти бесконечные войны были большей частью развязаны Бакнией. Имеется в наличии и дежурный повод, не знаю, насколько ты углубился в нашу историю?.. — Дан покачал головой, и Маран продолжил: — Есть такая область Кассея, между Бакнией и Дернией, размером примерно с одну двенадцатую нашей территории. Когда-то это было независимое государство, но несколько веков назад его властитель, бездетный и не имевший братьев и сестер, завещал его дернитской короне. Однако, поскольку он был женат на двоюродной сестре бакнианского императора, Бакния предъявила свои претензии, разразилась война, не первая и не последняя, вначале бакнам удалось спорную область отвоевать, но позднее ее отбили дерниты. И с тех пор тема Кассеи постоянно всплывает. И поднимаем ее обычно мы. С оружием в руках и с переменным успехом. Так что… Если я стрелял в дернитов на последней войне, это еще не значит, что я их ненавидел… ну может, в тот момент, когда они были на нашей земле, но сейчас… собственно, даже и тогда — стоило войне кончиться, и я сразу остыл. И потом, Дан, я давно уже не восторженный мальчишка, но даже когда я им был, я не находил удовольствия в стрельбе по живым мишеням… — Он снова отпил из чашки, Дан поморщился, но промолчал. — Знаешь, что? Ты как-то спрашивал меня, я сказал тебе неправду… или не сказал всей правды… впрочем, это одно и то же. В первый год работы в Охране я стрелял в человека, единственный раз после войны… в безоружного человека, в бегущего… Тогда было много лишившихся владельцев баронских домов, и завелась масса грабителей, которые их опустошали, мы накрыли одну такую шайку, они стали удирать, ну и… Я хотел попасть в ногу, но он упал и пуля угодила не туда… Мне тогда был двадцать один год. В тот день я дал себе слово никогда не брать в руки оружия. До сих пор я это слово держал.

— А если новая война?

— Знаешь, какое распоряжение я отдал первым, тогда, после осенних событий?

— Насчет тюрем?

— Нет, Дан. Это было второе. А первое — немедленно прекратить работы над боевыми ракетами. Так что к дернитам я ненависти не питаю. Как и к любому другому народу.

— Почему же ты не хочешь брать у них… — Дан замялся.

— Отчего же ты не договариваешь? Договаривай. Брать у них деньги. А ты бы брал?

— Не знаю. Нет, не брал бы.

— Почему?

— Это… ну… да попросту унизительно.

— Да. Но не только. Подумай, ведь Лайва только этого и дожидается. Одно слово в печати, и он тут же объявит меня наемником дернитов. И как я после такого буду смотреть в глаза бакнам?

— Ты надеешься?.. — Дан хотел сказать «вернуться в Бакнию», но осекся, слишком жестоко прозвучало бы сомнение, вложенное в подобный вопрос. К несчастью, Маран понял его, правда, промолчал, но в его взгляде промелькнуло нечто, заставившее Дана пожалеть о своих словах.

— На что же ты живешь? — спросил он, торопливо переводя разговор на другую тему. — Надеюсь, не на содержании у женщин, в самом деле?

Маран усмехнулся.

— Ну до этого дело не дошло. Мне выплатили гонорар за цикл статей, которые тут перевели и напечатали еще до того, как я оказался невольным гостем Его Величества Ивена Второго. Ну те вещички, которые я набрасывал для «Утра» в последние месяцы там. Представь себе, довольно приличная сумма.

— Но она кончится.

— Безусловно.

— И что тогда? Собственно, ты мог бы заняться литературой…

— Мне уже предложили написать книгу. «Как я правил Бакнией». Звучит?

— Пожалуй.

— Ты не находишь, что я еще слишком молод для воспоминаний? Чтобы их писать и чтоб ими жить?

— Напиши что-нибудь другое.

— Писать для дернитских издателей почти то же самое, что получать субсидию от дернитского правительства. И вообще, как бы я здесь не зарабатывал на жизнь, все равно окажется, что я работаю на Дернию. Наемник. Шпион. Враг.

— Есть еще один выход.

— Какой?

— Я тебе тысячу раз предлагал.

— Земля? Нет.

— Но почему? По-че-му?! Что за глупое упрямство? Зачем самому загонять себя в тупик? И что ты собираешься делать? Спиваться? А когда кончатся деньги? Станешь бродягой? Утопишься? Поэт прав — ты просто невыносим. Не-вы-но-сим! — последнее слово он прокричал, задыхаясь от возмущения.

— Не кричи, — усмехнулся Маран. — Разбудишь даму. Чего доброго, она явится сюда… ну в не слишком пристойном виде, проще говоря, нагишом, твой приход, полагаю, остался для нее незамеченным. К тому же мне придется вас знакомить, а я не помню, как ее зовут.

— Маран! Ты сошел с ума.

— Да ладно! Женщины не любят излишней деликатности. По совести говоря, Дан, я давно заметил, что особое пристрастие они питают к хамам, грубиянам и подонкам. Если я спрошу у нее, как ее зовут, это только увеличит ее почтение ко мне.

— Возможно. Но не знать имени женщины, которую ты затащил в постель…

— Во-первых, я его знал. Но забыл. Во-вторых, на кой ляд оно мне нужно? В-третьих, кто кого затащил, большой вопрос. — Маран поставил пустую бутылку на пол и встал. — Пойду окунусь в море.

— После целой бутылки этой дряни? Ты утонешь.

— Не утону. Я не успел научиться плавать. Сам знаешь — у нас негде, а тут, на побережье, я всего дней десять и купался, по-моему, раз или два. Говорят, чтобы научиться плавать, надо прыгнуть в воду где-нибудь на глубине, либо выплывешь, либо потонешь… И в том, и в другом случае я не в проигрыше, верно? Только прыгать неоткуда. Кажется, вентах в трех есть вышка для прыжков, но я туда пока не собрался. Так что я на минуту. Только окунусь. Вместо душа.

— А если она проснется?

— Кто?

— Ну эта, рыжая…

— А ты предложи ей свои услуги.

— Не валяй дурака.

— Ей-богу, Дан, она вряд ли отличит тебя от меня. А не хочешь, пойдем к морю вместе.

Море Дана не притягивало, но предложение он принял с облегчением, по крайней мере, он хоть мог вытащить Марана из воды, если б тот спьяну стал тонуть. Но Маран…

…Барабанный бой заставил его вернуться к действительности. Барабанщик расположился где-то неподалеку, метрах, наверно, в пятидесяти, и задался, видимо, целью перебудить всю округу, во всяком случае, Поэт, снова задремавший было в своем меховом коконе, вскочил, как ужаленный.

— Проклятая планета! — буркнул он, придя в себя. — Ни сна, ни отдыха. Что им еще нужно?

— Сигнал общего подъема, — определил Маран, который, как и Дан, лежал без сна. — Давайте, собирайтесь.

Перед тем, как спуститься с пологого песчаного холма, Дан в последний раз огляделся. Представшая его взору Большая пустыня Перицены была загадкой для земных ландшафтологов. Настоящая Сахара — как он ее помнил по стереофильмам со школьных уроков географии. Бесконечные барханные цепи, песок, песок, невероятная скудость животного и растительного мира… Единственным растением, которое Дан здесь видел, были какие-то сухие палки, торчавшие из песка пучками в метр-полтора длиной. Если отрезать кончик палки и присосаться к краю, через минуту к губам подкатывала горьковатая жидкость, неплохо утолявшая жажду, но если просто обломить отросток у основания, отломок оказывался совершенно сухим, потому Дан не преминул окрестить про себя палки «соломинками для коктейля». Когда он попробовал выкопать растение целиком, дабы послать на исследование, буде создастся такая возможность, он вырыл в песке двухметровую яму, но до корней так и не добрался. С животными тоже было негусто — никаких антилоп, живущих в пустынях Земли… саханы водились только на границе песков, видимо, забегали туда с окрестных территорий… никаких животных, похожих на антилоп, вообще никаких животных размером крупнее небольшого кролика, да и «кролики» эти, маленькие юркие грызуны, встречались нечасто, и увертливость их превосходила всякое разумение, подстрелить их было своеобразным охотничьим подвигом. Еще сложнее было добыть одну из немногочисленных птиц, время от времени появлявшихся в мутном небе, недаром Деци, полководец лахинов, прихватил в поход лучших охотников подвластных Лаху племен… Но на этом сходство с земной пустыней жаркого пояса кончалось, эта не знала, что такое настоящая жара, термометр за почти четыре года исследований на Перицене, открытой на заре эры гиперперехода, ни разу не показал температуру выше 26 градусов по Цельсию. Не регистрировалось здесь и резких перепадов между дневными и ночными температурами, не было сухости в земном ее понимании, нередко шли дожди, но вода, как в ненасытную прорву, без следа уходила в песок. Впрочем, удивительным было даже не это, не мелкие капризы природы. Планетоклиматологи утверждали, что Большая пустыня просто не имеет права на существование, если б это было возможно, они, наверно, стали бы доказывать, что пустыни вообще нет. Гигантский кусок мертвого песка распластался, как колоссальная амеба, время от времени чуть убирающая и снова вытягивающая псевдоподии, в центре пространства, охватывавшего наиболее плодородные земли Перицены, подбираясь южным краем к теплому морю, по расположению напоминавшему Средиземное. Фантастика. Будь это на планете, лишенной разумной жизни, весь песок Большой пустыни давно перебрали бы по песчинке, но увы… то есть, наоборот, к счастью!.. на Перицене обнаружился разум, более того, цивилизация. Первая инопланетная цивилизация, ко всеобщей радости, гуманоидная — и первый взрыв страстей. Несмотря на бесконечные дискуссии о том, как следует поступить при встрече с внеземным разумом, которые велись уже добрых два столетия, несмотря на существование тысяч рекомендаций, научных трудов, предсказаний футурологов и компьютерных прогнозов, когда Земля на практике оказалась перед необходимостью сегодня, сейчас выбрать стратегию и тактику поведения, начался полный разброд. На первом конгрессе по вопросам контакта был представлен весь возможный спектр точек зрения. Две крайности… немедленный открытый контакт, полное посвящение инопланетян в хитросплетения земной цивилизации и достижения земной науки — крик души одного из меньшинств… никаких контактов с цивилизациями, несоизмеримыми с земной по уровню развития, независимо от того, выше этот уровень или ниже — точка зрения, имевшая наименьшее число сторонников… и меж этими крайностями сотня промежуточных решений. Контактологи, а вернее, спешно переквалифицировавшиеся в таковых антропологи, футурологи, историки, юристы, политики и прочая, прочая, чуть не передрались, но в итоге большинство тех, кто отдал бы десять лет жизни, чтобы очутиться на Перицене, туда не попало, во всяком случае, пока. Ассамблея приняла решение самое умеренное, в двух словах его суть выражалась древней поговоркой «не зная броду, не суйся в воду», и таким образом, все предварительные исследования, вся предконтактная, так сказать, деятельность, оказалась в компетенции Разведки. Естественно, это не означало, что работа велась силами одних разведчиков, в конце концов, на Перицене были задействованы те же антропологи, правда, лишенные вольготных условий существования, вынужденные играть в «театр Железного Тиграна»…

Но одно дело — Лах или Тацет, наиболее развитые государства Перицены, другое — Большая пустыня. Большая пустыня была населена почти первобытными дикарями и, ко всеобщему изумлению, заселена густо. Племена людоедов поделили между собой весь этот незавидный край и зорко следили друг за другом, малейшее нарушение границ охотничьих угодий — в силу, наверно, скудости последних, приводило к кровопролитным войнам, завершавшимся поеданием убитых и пленных. Дикари не терпели чужаков, случайно заблудившиеся таковые немедленно оказывались на пиршественном столе — жестокая необходимость, вызванная постоянной угрозой голодной смерти… однако понимание этого не упрощало задачу исследователей, впрочем, число объектов, подлежащих исследованию, было неисчерпаемо, и до пустыни как-то не доходили руки. Но полгода назад ультразвуковое прощупывание ряда барханов в центральной части пустыни, предпринятое несколькими энтузиастами с орбитальной станции «Перицена», обнаружило развалины города. Бесплодные споры — бесплодные, ибо на этих барханах с удобством расположились шалаши одного из самых крупных племен пустынных варваров — длились до последнего месяца, когда разведчики, работавшие в Лахе, сообщили о большом походе лахинов в пустыню. Что понадобилось лахинам на этой безводной земле, какие непонятные причины толкали их на тяготы и смертельные опасности войны с дикарями? Неизвестно. Подоплека похода держалась в тайне, и знало ее, видимо, лишь ближайшее окружение Первого Лахина. Как бы то ни было, представился удобный случай…

— Эй, Дан! Куда тебя несет? На сковородку захотелось?

Дан оглянулся. Поэт махал ему рукой с холма, возвышавшегося среди барханов в направлении, противоположном тому, в каком он рассеянно брел… черт возьми, прямо к границе отбитой у дикарей зоны пустыни!..

Когда Дан подошел к костру из все тех же палок, на котором булькало в кривобоком мятом котелке какое-то сомнительное варево — Поэт, почему-то вообразив себя кулинаром, вознамерился сварить суп с кореньями из некоего безымянного зверька, Поэт и Маран, разлегшись на песке, обсуждали бакнианские проблемы. Хотя Поэт присоединился к ним неделю назад, разговоров на тему Бакнии практически не было, если не посчитать таковым обмен репликами между Мараном и Поэтом при первой встрече, что-то вроде «Ну как там?» — «По-старому». С Даном Маран эти вопросы тоже в последнее время почти не затрагивал, а сам Дан помалкивал из деликатности, потому и сейчас с интересом прислушался.

— Один это всегда диктатура, — говорил Маран сухим, лишенным оттенков голосом. — Неважно, диктатура правителя или диктатура организации. А диктатура и свобода несовместимы. Любая диктатура стремится к подавлению инакомыслящих, это ее естественное свойство, неотъемлемый атрибут.

— Все-таки многое зависит от личности, которая эту диктатуру возглавляет, — возразил Поэт. — Были же просвещенные императоры. И потом, разве та же диктатура Лиги при Изии и при тебе — одно и то же?

— Может, и нет. Но это ненадолго. Личность, которая по своей собственной природе тяготеет к свободе — свободе мыслей, а следовательно, определенной свободе действий… естественно, не только для себя, но и для других… такая личность чужда системе, и в силу этого система рано или поздно отторгает ее, заменяя подходящей себе. Диктатура предполагает Изия или Лайву, либо других, им подобных.

— И в чем же ты видишь выход?

— Сломать. Сломать систему. До конца.

— Ты имеешь в виду?..

— Распустить Лигу.

— Лигу спасителей отечества? — сказал Поэт с притворным ужасом. — Спасителей! Отечества! — И улыбнулся.

Но Маран был серьезен.

— Да. Разогнать. Всех. Другого выхода нет, в противном случае все будет возвращаться на круги своя. Рано или поздно.

Поэт перестал улыбаться.

— Я думал над этим. Но как к этому подступиться? Ломать систему снаружи — это опять кровь, насилие и неизвестность. Изнутри?

— Именно.

— Ты же пробовал.

— Нет. Ломать систему я не пробовал. Во всяком случае, целиком. Так, детали… Хватался за одно, за другое… Я слишком поздно все понял, Поэт, и плохо использовал свой шанс… если, конечно, он у меня был.

— Может, и не было. Она крепко сколочена, эта система. Боюсь, что надо либо взяться за топор, либо ждать, пока она начнет подгнивать. А ты полез ломать здоровые бревна голыми руками…

— Не такие они и здоровые, — возразил Маран. — Просто надо было сначала определить, где гниль, а потом уже браться за дело. Ума не хватило, вот что…

Они замолчали.

— Слушай, Маран, а что ты подразумеваешь под понятием «определенная» применительно к свободе? — спросил Дан, заходя с противоположной стороны костра и присаживаясь на небольшой бугор из слежавшегося песка.

Маран удивленно поднял глаза.

— Ну не может же быть неограниченной свободы действий. А если кому-то взбредет в голову взорвать, допустим, десяток домов со всеми жителями? Или начать войну?

— Кстати, о войне, — вставил Поэт нерешительно. — Честно говоря, я не хотел тебя расстраивать, поэтому молчал, но… — он сделал длинную паузу, словно сомневаясь, стоит ли продолжать.

Маран сел.

— Ну же?!

— Лайва приказал возобновить работы над боевыми ракетами и всемерно их форсировать.

— Вот как?

— И боюсь, что… У меня создалось впечатление, что он относится ко всей этой ерунде с освободительным походом всерьез. В отличие от Изия. Для того, как я понимаю, это была больше риторика, способ отвлечь людей от насущных проблем… А Лайва… То ли он сумасшедший, то ли похлеще…

— Похлеще? — удивился Дан.

— Фанатик, — пояснил Поэт хмуро.

— Дае? — спросил Маран.

— Дае отказался. Категорически. Попросил освободить его.

— Это невозможно, — сказал Маран глухо. — Лайва никогда его не отпустит. Даже если б можно было без него обойтись. Он жив?

— Жив. Но…

— В тюрьме. На каторге? Нет, конечно. Оттуда трудно, но можно бежать. В Крепости?

— Да. Не думаю, чтобы с ним решились расправиться. Правда, некоторые из его бывших сотрудников рьяно взялись за дело, но… Что там, Дае есть Дае.

Маран встал. Глаза его зло блеснули.

— Говорил я… — начал он недобрым голосом. — Я выгляжу трусом и предателем… какое выгляжу — я и есть трус и предатель! Пока я болтаюсь по курортам… — он махнул рукой и отвернулся.

— Хорош курорт, — сказал Поэт с вымученной улыбкой. — Пустыня и дикари. Или ты думаешь, что в камере Крепости тесней, чем в желудке людоеда?

Маран не ответил.

— У людоедства есть свои преимущества, — заметил Дан. — На Перицене полно народов, которые людоедством не увлекаются, но зато отравляют свои копья и стрелы всякой гадостью. А наши приятели беспокоятся за свое пищеварение и избегают ядов.

— Не умеющий плавать ищет царствие Создателя в пустыне. Древняя бакнианская пословица. Это означает, что во всем надо находить благое.

— Не совсем так, — подал голос Маран. Он снова сел на свое место. Ничто не выдавало его недавнего волнения.

— Что не совсем так?

— Ты неточно трактуешь пословицу, не совсем точно. Тут есть еще от… Как звали вашего древнего баснописца, Дан? Мне попалась наверху, на станции, книжка… Эзоп, так? Лиса и виноград, по-моему… Кстати, Поэт, я научился плавать. На том курорте, на котором отдыхал до этого.

— Аристократ живет однажды… тоже поговорка, Дан, из былых времен. С курорта на курорт, удовольствие за удовольствием… Ты хоть заметил смену курортов, мой аристократический друг, или, пребывая в постоянном неизбывном блаженстве, не обращаешь внимания на подобные мелочи?

— Вряд ли он мог не заметить смены, — вставил Дан ехидно. — Ведь здесь он лишен главной прелести Дернии — курортных романов.

— Не только, — подхватил Поэт. — Ты забыл благословенную ткаву, источник вдохновения героев, первооснову подвигов и дерзаний…

— Хороши же ваши герои, если для совершения подвигов им надо накачиваться такой дрянью, как ткава.

— Не наши, а дернитские, — поправил его Поэт.

Маран поморщился.

— Откровенно говоря, благословенная ткава вполне стоит божественной тийну. Что касается меня, ни та, ни другая не способны вдохновить меня на подвиг.

— А что способно тебя вдохновить? Быть может, Прекрасная Дама?

— Не думаю. Боюсь, что я вообще не способен на какие бы то ни было героические поступки.

Дан посмотрел на него недоверчиво. Он вспомнил разговор в баре у дворца Расти, когда Маран категорически отказался улететь с Торены… Да разве только это?

Маран ответил ему проницательным взглядом.

— Догадываюсь, о чем ты подумал, Дан. Но то, о чем ты думаешь, не имеет ничего общего с героизмом. Героизм — это нечто алогичное, нечто — вопреки. А то, что логично и естественно — это обыденность. Повседневность.

— Что же в таком случае ты считаешь героизмом? — спросил Поэт насмешливо. — Уж не пьянство ли и разврат на неком курорте?

— Если хочешь знать, — ответил Маран столь же насмешливо, — в этом героического гораздо больше, нежели… В конце концов, для любого нормального человека в порядке вещей инстинктивное нежелание предавать своих друзей. Это естественно, следовательно, просто. Проще, чем переступать через себя.

— Это ты переступал через себя? — восхитился Поэт. — Не верь ему, Дан. За все годы, что мы прожили с этим лицемером бок о бок, я не помню случая, чтобы он пропустил хоть одно приключение, предложенное мало-мальски приятной особой женского пола… Я уже не говорю об инициативе, которую он проявлял сам.

— Это было давно, — возразил Маран.

— Давно! Просто тогда женщины занимали в нашей жизни… нашей — в отличие от тебя, я не собираюсь изображать оскорбленную невинность… главное место, что подобает юнцу, но не мужчине, сейчас они не застят нам белый свет, но разве это значит, что они перестали быть?

— Когда я говорю «переступить через себя», — заметил Маран, — я именно это и имею в виду. Когда женщины становятся главным содержанием жизни, жизнь лишается содержания.

— Скорее, женщины становятся содержанием жизни тогда, когда она лишается содержания. Как бы то ни было, ты должен быть по гроб жизни благодарен Дану за то, что он вытащил тебя из этого твоего героического существования, пока ты не надорвался или не утопил в ткаве последние крохи разума.

— А откуда ты взял, что я не благодарен ему?

Дан слабо улыбнулся. По правде говоря, вытащить Марана из Дернии, а вернее, с Торены, было вовсе не так легко, как могло показаться. Добро б он согласился отправиться на Землю… но нет, с непостижимым упрямством Маран снова и снова отвечал отказом на все уговоры… Непостижимым? В глубине души Дан понимал его. Высланный из страны, как бы выброшенный из течения времени, лишенный возможности нести свою часть общей ноши, разделить участь своих друзей и своего народа, Маран возненавидел саму мысль о покое, комфорте, радостном и безопасном существовании. Но, и понимая, Дан не мог видеть этого безоглядного самосожжения… именно так он впоследствии определил поведение Марана, первоначально квалифицированное им, как попросту дурацкое… Вид Марана, валявшегося с потухшими глазами на диване с очередной бутылкой проклятой ткавы, отравлял ему каждую минуту пребывания на злополучной дачке. Не больше удовольствия, впрочем, ему доставляли ежевечерние вылазки того, превращавшиеся в поход по всяким злачным местечкам. Под утро… ночная жизнь в Дернии кипела, не то что в Бакнии… под утро они… они, так как Дану приходилось сопровождать Марана во всех его экскурсиях, сообщение Лета о негласном распоряжении Лайвы «изыскать способ потихоньку довести дело до конца» не давало ему расслабиться, тем более, что он видел наплевательское отношение Марана к собственной безопасности… они возвращались на дачу полумертвые от усталости и пьяные до изнеможения — оба, ибо как ни старался Дан не доливать и не допивать, в сумме ему все равно доставалась порядочная доза, возвращались иногда одни, чаще… Маран действительно пользовался бешеным успехом у женщин… не только у женщин, его узнавали, оглядывались вслед, в газетах нередко появлялись его портреты… прочесть репортажи Дан не пытался, поскольку дернитские буквы распознавал с натугой, в поспешном гипнопедическом курсе, длившемся всего три дня, основной акцент был сделан на устной речи, предполагалось, что в Дернии он не задержится, он и не задержался бы, в сущности, он был как бы в отпуске, он не задержался бы, если б не упрямство Марана… пользуясь тем, что по-дернитски Маран читал немногим лучше него, Дан подсовывал ему газеты, убеждая не позориться, но Маран отмахивался от него, как от назойливой мухи… С женщинами Маран разговаривал с холодным безразличием, это дела не меняло, они буквально вешались ему на шею. Сохранялось ли это безразличие, когда он оставался с ними наедине? Вряд ли. Дан судил по тому, как они прощались, уходя, возвращались или пытались вернуться… Дан к такого рода похождениям касательства не имел, однажды лишь… С ними увязались две подружки, подсевшие к их столику в подозрительном заведении, где они провели вечер, на даче Маран увел одну из них к себе, оставив вторую с Даном. Девушка чем-то напомнила Дану Нику — ростом, красками… и все-таки ничего не произошло, почему, он и сам не понял, может, его удержало в рамках именно это сходство с Никой, а может, сама девушка не дала повода… была ли она разочарована выбором Марана?.. Утром Маран осторожно приоткрыл дверь, с одного взгляда разобрался в ситуации — девушка спала одетой на диване, а сам Дан дремал в кресле… понизив голос, он сказал Дану с явным облегчением:

— Извини, Дан, я поставил тебя в дурацкое положение.

Дан подумал, что Маран его поддразнивает, но тот был совершенно серьезен.

— Нельзя насиловать свою природу. Если уж ты родился однолюбом, оставайся им. И не реагируй, Создателя ради, на мои глупые шутки. Человек должен быть тем, что он есть.

Именно в эту бессонную ночь Дан нашел решение. Не хочешь на Землю? Но разве в Галактике есть только Земля и Торена? Неужели свет сошелся клином на этих двух невообразимо малых точках в пространстве? Отнюдь. И странно, как он не подумал об этом раньше.

Железный Тигран встретил просьбу Дана без восторга.

— Помилуй, Даниель, мы ведь еще не вступили с ними в элементарный контакт, что уж говорить о сотрудничестве. И не делай, пожалуйста, удивленных глаз. И не принимай вид общественного обвинителя. По-моему, ты хочешь сказать, что мне не к лицу подобная узость взглядов… — Как ни странно, Дан не то чтоб собирался произнести, на столь нахальное заявление он не отважился бы, но подумал именно эту фразу… — Знаю, знаю. Но Разведка не моя личная фирма. Теперь ты хочешь приписать мне всемогущество? — Дан только развел руками, он был обескуражен. — Ладно, все побоку. Предположим, я скажу «да». Куда я могу его послать? Ты же сам знаешь, самая совершенная техника Земли, высшей сложности исследовательская аппаратура идет для Разведки. Чтобы освоить ее, мало ума или таланта, нужны знания. Где он их возьмет? На Земле? Но он же отказывается лететь на Землю. Ты хочешь сказать, что есть места, где мы кое-что делаем без особой техники? — Этого Дан сказать уже не хотел, над такими тонкостями он не задумывался вовсе. — Верно. Есть. Торена и Перицена. Но бог мой, Даниель, это самое важное и самое трудное из того, что мы делаем. А если он совершит какую-нибудь ошибку, которую не можем предусмотреть ни я, ни ты?

Все, чего удалось добиться Дану, это согласия шефа встретиться с Мараном. Однако он не считал, что добился немногого, втайне Дан был уверен, что поговорив с Мараном, Железный Тигран изменит свое мнение. Была ли эта вера в Марана наивной? Вряд ли. Ведь вот же они, на Перицене…

Кехс четвертого кехсуна… Так назывались формирования из 243 воинов, дань троичной системе исчисления… Дан не уставал ей поражаться, троичное исчисление — откуда, зачем? Почему не десятичное или пятеричное? У обитателей Перицены, как и у землян или торенцев, было по пять пальцев на руках и ногах, казалось, естественнее положить в основу счета эти пять пальцев, но нет. Троичное исчисление, кехсун из 243 воинов… Кехс четвертого кехсуна Лахицин был доволен «охотниками», он не только пригласил их в свой шатер, но и предложил сесть на разостланные по всему полу шкуры сахана… впрочем, приглашенные, поблагодарив, благоразумно остались стоять, памятуя, что лахины привыкли к переизбытку уважения со стороны аборигенов завоеванных территорий.

— Воины четвертого кехсуна едят досыта. Не то что остальное войско. Вы оказались самыми искусными из охотников, вышедших с нами в поход.

Маран наклонил голову. Поэт не пошевелился. Дан улыбнулся… Конечно, перед высадкой они прошли подготовку, осваивали и стрельбу, и местный вариант фехтования, но чтобы наверняка справляться со здешней чересчур хитроумной дичью, пришлось запастись земной техникой, специальными луками и стрелами, в которые была вмонтирована новейшая аппаратура реагирования на биополе…

— Победоносный Деци просит вас обучить своему искусству других охотников. Остальным кехсунам не хватает дичи.

Дан растерялся. Маран ответил без промедления:

— К сожалению, доблестный Лахицин, искусство наше не столько в наших руках, сколько в нашем оружии. Луки, которые мы привезли с собой, сделаны из гибкого дерева гор, растущего высоко, на границе лесов и лугов. Они — основа нашей меткости и наших успехов.

— Дайте мне взглянуть на них.

Маран невозмутимо протянул Лахицину свой лук. Тот внимательно осмотрел его — заподозрить что-либо потаенное в этой изящной и вместе с тем оставлявшей ощущение мощи вещице вряд ли мог даже землянин, вернул.

— Мы просим тебя, кехс, — снова заговорил Маран, — не открывать этого секрета никому, кроме полководца. Если слух разнесется по лагерю, наши луки могут украсть, и от этого пострадаем не только мы, но и — и более, чем мы — четвертый кехсун.

Лахицин посмотрел на него с интересом.

— А ты хитер, охотник, — сказал он с легкой улыбкой. — Хитер и… Умеешь говорить. Откуда ты? Кто ты по рождению и воспитанию?

— Я сын лахина, — ответил Маран, гордо подняв голову. — Когда войско лахинов вошло в ущелья Небесных Ступеней, кехс Чицин, один из храбрейших воинов Лаха…

— Я слышал о нем, — заметил Лахицин. — Он погиб вскоре после завоевания Небесных Ступеней. Продолжай.

— Кехс Чицин взял к себе в шатер дочь вождя одного из горских племен. Это была моя мать.

— Разве ты не знаешь, что по нашим законам всякий сын лахина считается гражданином Лаха, кто бы ни была его мать? Сохранились ли доказательства твоего происхождения? Хотя и без доказательств, — он оглядел Марана, — трудно не узнать гордый облик лахина. Хочешь быть воином? Я зачислю тебя в свой кехсун на место первого же, кто падет в завтрашней битве.

Поэт незаметно подмигнул Дану. Дан не среагировал. Интересно, как он выпутается, подумал он с беспокойством, к которому, впрочем, примешивался оттенок злорадства. Но Маран даже не смутился.

— Твои слова — высокая честь для меня, доблестный Лахицин. Но я охотник, это ремесло я осваивал с детства, а благородному воинскому искусству я не обучен. Недостойно лахина быть обузой в войске победоносного Деци. Если мне будет дозволено присоединиться к твоим воинам после обучения военному делу, я буду счастлив сопровождать тебя в следующем походе.

Лахицин выпрямился во весь свой немалый рост… он был выше Марана, даже чуть выше Дана… глаза его сверкнули, он сказал высокомерно:

— Уж не трусишь ли ты, охотник?

Маран ответил ему почти так же надменно:

— Я с радостью разделю со своими соотечественниками все опасности этого похода, но я не привык делить чужую славу.

— Сын твоего отца…

— Сын моего отца, — смело прервал его Маран, — приемлет только почести, заслуженные собственной рукой и собственной кровью.

Минуту Лахицин пристально смотрел на него. Маран не отвел глаз. Наконец кехс улыбнулся.

— Я доволен тобой. Ты истинный сын лахина. Как зовут тебя?

— Маран.

— Это имя больше подходит горцу, нежели уроженцу Лаха. Но не в имени честь воина. Любое звучит хорошо, если оно покрыто славой. После похода ты поедешь с моими воинами в Лах. Ступай. Ступайте все.

— Ты слишком рисковал, — заметил Дан, когда они отошли от шатра кехса на безопасное расстояние.

— Кто не рискует, тому при жизни может достаться молчание, а после смерти шум и смех, — возразил ему Поэт. — Но ты ошибся в выборе пути, Маран. Какая жалость, что закрыли императорский театр. Ты был бы первым кандидатом в актеры на роли древних героев.

— Молчи, дерзкий! Как ты смеешь разговаривать в неподобающем тоне с гражданином Лаха?

— Погляди на него, Дан! Он решил выбиться в Первые Лахины. Карьерист. Учти, перед тем ты должен стать полководцем, покорить несколько стран и одержать множество побед в сражениях.

— Пустяки. Разве во мне не течет кровь храброго Чицина?.. Что ты приуныл, Дан? Дело сделано.

Дело сделано? Да, сделано, но как еще все обернется? Вариант с сыном Чицина был запасным, точнее, дополнительным, Железный Тигран считал его применение рискованным — мало ли что? Могли найтись неучтенные свидетели, уцелевшие родичи… Племя сына Чицина погибло до последнего человека при чудовищном землетрясении позапрошлого года, когда сдвинулся с места и наполовину перестал существовать целый хребет, южный край горной страны, которую ее обитатели называли Небесными Ступенями. Пока в живых не значилось никого — ну а вдруг?.. А почему Железный Тигран отдал этот вариант Марану, а не ему, Дану? Он похож на лахина не меньше, чем Маран. Почему? Формально в их миссии главным числился Дан, но с первых же шагов на Перицене Маран захватил лидерство. Вряд ли в этом была хоть какая-то преднамеренность, просто там, где Дан задумывался, Маран тут же находил ответ, его реакция на без конца менявшиеся условия оказывалась молниеносной, он не терялся нигде и не перед кем, а Дан — Дан все время опаздывал. Может, это и не бросалось бы в глаза, будь с ним рядом кто-то другой, но в сравнении с Мараном… Интересно, догадывался ли о таком повороте Железный Тигран? Или он его и вовсе предвидел? Во всяком случае, роль сына Чицина он предоставил Марану… и пожалуйста, дебют оказался успешным. Сумел ли бы он, Дан, так удачно справиться с предложенными обстоятельствами? Он был достаточно честен, чтобы ответить себе: нет. И вообще… Если быть откровенным до конца… с самим-то собой можно быть откровенным?.. он не нужен Марану, тот выполнит любое задание и без него, какой от него прок, он тугодум и размазня…

— Скажи, сын Чицина, — проговорил Поэт нараспев, — чего лахины, покорители мира, ищут в этой мертвой пустыне?

— Много хочешь знать, дерзкий, — ответил Маран надменно. — Пути лахинов это пути богов, не жалким смертным судить о них.

Поэт расхохотался. Дан посмотрел на него с изумлением — в голосе Марана прозвучала такая убежденность, на секунду Дан поверил, что ему известна тайна похода лахинов…

Тишина была абсолютной. Дан вслушивался в нее, как никогда в жизни, чутко, вздрагивая от каждого почти неощутимого шороха… нет, он прекрасно понимал, что на таком расстоянии не расслышит и крика, и все-таки непроизвольно слушал, слушал…

Поэт откинул край шкуры, в которую был закутан.

— Удивительно, Дан, — сказал он задумчиво, — насколько все же непредсказуем человек. Я знаю Дора целую жизнь и думал, что узнал его лучше, чем самого себя. И что же? Дор, который за всю жизнь не имел и трех женщин, Дор, который презирал всех, кто на его взгляд чрезмерно увлекался женским полом, Дор, который в юности ревновал и меня, и Марана к каждой из наших возлюбленных, считая, что время, отнятое ими, украдено у дружбы… и этот Дор вдруг влюблен и женат. За все это тяжелое время я видел его три раза, во время прощального ужина перед моим отлетом сюда он несколько раз смотрел на часы… можешь себе вообразить, Дан — на часы!..

— Как раз с такими людьми и происходят подобные вещи, — сказал Дан нетерпеливо. — Откровенно говоря, сейчас меня волнует совсем другое.

— Не беспокойся. Маран вернется целым и невредимым.

— Если бы! — пробормотал Дан.

— Маран вернется целым и невредимым, — повторил Поэт.

— Не уверен.

— Полно, Дан. Чтобы Маран дал себя перехитрить каким-то жалким дикарям… Не забудь, он ходил в разведку на Большой войне.

— На Большой войне пленных не ели.

— Но там стреляли. Из орудий и автоматов. А у этих дикарей нет даже луков и стрел, одни копья и ножи, да и то костяные.

— Этого вполне достаточно, чтобы убить. И вообще, всякое возможно, война есть война.

— Глубокая мысль, — ответил Поэт насмешливо. — Но Маран рожден для войны.

— Вряд ли он поблагодарит тебя за такой комплимент, — усмехнулся Дан.

— Поблагодарит или нет, это истина. В этом его преимущество и его трагедия. Трагедия в том, что обладая качествами великого воина, он ненавидит войну. Преимущество… Войны, Дан, бывают разные, не всегда они выносятся на поле боя. Знаешь, после Большого собрания… это было настоящее сражение, не так ли?

— Проигранное сражение.

— Неважно. Я написал балладу, позднее, когда вас уже не было в Бакнии.

— Споешь?

— Без ситы? Без ситы не могу. Потом, когда вернемся в Бакнию.

Если это случится, хотел было сказать Дан, но не сказал… впрочем, Поэта это не касалось, он мог вернуться хоть завтра, вряд ли нынешние правители попытались бы его возвращению воспрепятствовать, осенний переворот показал, что значат в Бакнии его имя и слово. Собственно, говорить о возвращении как таковом не стоило, ибо никто его не высылал, как и раньше не арестовывал, не осмелились, а может, не сочли настолько опасным, чтобы пойти на риск вызвать взрыв всеобщего негодования… Позднее, в Дернии, когда зашел разговор на эту тему, Маран сказал: «Я был уверен, что его не тронут, Лайва не идиот, чтобы поднять на него руку, во всяком случае, столь откровенно»… И Поэта действительно не тронули. Иное дело — Маран… Да, Марана они боялись больше. И, пожалуй, справедливо. Судя по перипетиям тех безумных дней… Поэты могут подвигнуть людей на бунт и даже возглавить его, но чтобы привести бунтарей к победе, нужно нечто иное… То, что Поэту свойственно не было, но чем сполна обладал Маран… И однако взять власть это лишь первый шаг, удержать ее куда сложнее… Если такое вообще возможно: удержать власть, основанную на насилии, от этого насилия отказавшись… Нет, был, наверно, способ, но… Но его Маран уже не знал…

Невольно Дан стал вновь перебирать в памяти события теперь уже почти полугодовой давности. Вспоминая, он через свой собственный поступок всякий раз старался перескочить, не потому, что жалел о нем, нет, повторись та ситуация сто раз, тысячу, он точно так же остался бы рядом с Мараном перед лицом какой угодно опасности, не жалел, но его мучила какая-то ненастоящесть, невсамделишность его порыва… да, в ту минуту он верил, что может погибнуть, но, остыв, стал понимать, что вероятность этого была достаточно мала, разве что его убили бы на месте, в противном случае, его, конечно, выручили бы, вытащили, спасли, хотел бы он того или нет… осознание истинного положения дел заставило его даже стыдиться своего жеста, который теперь уже казался ему театральщиной, было даже слегка неловко перед Мараном и Поэтом… хотя, по всей видимости, он терзался зря, кажется, его поведение было принято, как вполне естественное, так же, как они поняли и приняли поведение друг друга… И в конце концов, Поэта ведь тоже «обошли вниманием»… Когда в пустой бар, где они в полном молчании, занятые каждый своими мыслями, сидели, вошли, а вернее, ворвались вооруженные охранники в ярко-зеленых комбинезонах, Маран сразу поднялся, встали и они с Поэтом, но на Дана никто даже не взглянул, а Поэта, который порывался идти с Мараном, попросту отстранили, и руководивший операцией штатский бросил с иронической улыбкой:

— Нет уж, тебя просим не беспокоиться…

Перед тем, как отодвинуть стул и отойти от стола, Маран протянул Дану руку, он был совершенно спокоен, но то ли по выражению его глаз, то ли по тому, насколько крепким оказалось это последнее рукопожатие, Дан понял, что Маран прощается, не сомневаясь, что уходит навсегда. У него перехватило горло, даже навернулись слезы, и, когда Марана вывели, он повернулся к Поэту в уверенности, что тот подавлен еще больше, чем он сам, но Поэт стоял, сжав кулаки, и лицо его выражало одно: злость.

— Ну они у меня попляшут, — процедил он сквозь зубы.

— Что ты можешь сделать? — чуть не сказал Дан, но промолчал, чему позднее был рад, ибо на следующий день…

Вечер следующего дня был отмечен для Дана концертом Поэта в Старом зале… собственно, концерт не состоялся… О выступлении Поэта никто заранее не объявлял, во всяком случае, официально, но, как и в не столь давние времена до осенних событий, к Старому залу собралась вся Бакна, что в очередной раз поразило Дана, он никак не мог понять, как в городе, где не было даже элементарной, то бишь проводной телефонной связи… не было и, наверно, не предвиделось, странная торенская цивилизация телефонных проводов не изобрела, зато радиотелефоны он в городе уже видел, в быт они, правда, пока не вошли, но у лигистов высокого ранга имелись… Как бы то ни было, о концертах Поэта узнавали все и всегда, вот и теперь… Слух об аресте Марана только начал разноситься, пробираясь вместе с Поэтом сквозь густую толпу на подступах к Залу, Дан несколько раз улавливал обрывки фраз, по которым можно было догадаться, что разговоры уже идут, но точных сведений у людей пока нет. Поэт взлетел по одной из наружных лестниц, буквально таща за собой Дана, вошел через верхний вход и, предупреждая аплодисменты, поднял высоко над головой сложенные крест-накрест руки… Дан знал о существовании древнего языка жестов, два-три были ему известны, с этим он знаком не был, но догадался, что это призыв к молчанию или просьба о внимании… Почти столь же стремительно Поэт спустился по внутренней стенке чаши, каковую представлял собой Старый зал, видя его жест, вся масса слушателей, как всегда, заполнивших зал до отказа, ряд за рядом встала, разговоры стихли. Дойдя до сцены, Поэт опустил руки и крикнул:

— Граждане Бакнии! Друзья! — и продолжил в уже мертвой тишине. — Все вы знаете, что произошло вчера утром. Большое собрание выбрало новым Главой Лиги Лайву. Это их право, право Лиги, хотя они забыли поинтересоваться нашим с вами мнением на этот счет, мнением народа. Но сейчас речь не об этом. Пока. Сейчас речь о том, что произошло вчера вечером. Лайва приказал схватить Марана и бросить его в подвалы Крепости. Это уже не право, а его попрание. Это означает возврат к беззакониям времен Изия, это означает утрату всего, что мы завоевали за последний год…

В зале поднялся невообразимый шум. Поэт влез на стул и перекрывая его, прокричал:

— Не знаю, как поступите вы, но я здесь перед вами и в вашем лице перед всеми бакнами даю слово: ни одной строчки, ни одного звука отныне и до тех пор, пока мой друг, мой брат Маран не будет освобожден. Кто со мной — на улицы!

Он спрыгнул со стула и пошел по лестнице обратно к оставшемуся наверху Дану, не обращая внимания на выкрики и гвалт. Не прошло и пяти минут, как народ хлынул из зала наружу. Поэт потянул Дана к верхнему выходу, и тот имел возможность наблюдать, как он с видом полководца обозревает сверху людские потоки, растекающиеся в разные стороны.

Следующие два, даже три дня для Дана выпали, его вызвали на станцию… о смене власти и аресте Марана он на станцию не сообщил, боясь именно этого вызова, и таким образом получил в свое распоряжение двое суток, но лишь благодаря отсутствию Железного Тиграна, прилетев на станцию, шеф раскусил маневр Дана в три минуты, достаточно было ему узнать про орбитолет… Так что через полтора часа после появления Командира Разведки в небе над Тореной Дану пришлось предстать пред его грозные очи. На сей раз шеф рассердился всерьез, и прошло два дня, пока Дан осмелился вновь показаться ему на глаза… и непонятно, осмелился ли бы, если б не мучительная тревога за Марана!.. Что говорить, он сознавал свою вину, неполная информация — неверная информация, он даже не обиделся, хотя тайно вздохнул, когда Тигран, сурово сдвинув брови, запер в сейф приготовленный для него, Дана, «ключ» — крохотный электронный блок, позволявший открывать банки информации, арсеналы, склады Разведки… правда, блок был зеленым, первая ступень… но дело было не в цвете, не в ступени, да и не в складах или ангарах, просто «ключ» означал положение постоянного сотрудника Разведки, увы… да что обида, он и не надеялся, что его проступок будет прощен, позднее он стал понимать, что единственное, почему его не выгнали из Разведки — мотивы содеянного, так сказать, смягчающие обстоятельства. Когда его в конце концов все-таки высадили на Торене, в горах за Крепостью, он, ступив на землю, облегченно вздохнул и дал себе клятву никогда больше не нарушать устава Разведки.

Подойдя к Крепости, он увидел удивительное зрелище: все пространство между крепостными стенами и городскими зданиями было заполнено людьми, они стояли, сидели, лежали на траве, подложив под головы сложенную верхнюю одежду и, видимо, расположившись надолго. Перед воротами в две густые цепи стояли охранники, промежуток между цепями шириной метров в пять пустовал, только какой-то сухощавый, среднего роста, темноволосый человек в штатском разговаривал у ворот с двумя офицерами в полной форме и при оружии. Задавать вопросы Дан поостерегся, решил подойти поближе в надежде увидеть знакомое лицо. Когда, пробравшись между демонстрантами, он уже догадался, что это своеобразная демонстрация, он приблизился ко внешней цепи, человек у ворот двинулся к толпе, и обрадованный Дан узнал Навера. Тот подошел к молодым людям, кучкой стоявшим неподалеку, видимо, вожакам, одновременно с Даном, и Дан слышал, как он сказал:

— Охранники применить оружие отказались. Послали за частями Наружной Охраны. Я думаю, они стрелять откажутся тоже.

— А если нет? — спросил один из молодых людей.

— Во многом это зависит от того, как себя поведет Тонака. Вернется Мит — станет ясно.

— Если вернется!

Навер только пожал плечами… Когда они с Даном отошли в сторону, тот нетерпеливо спросил:

— Что происходит?

— Разве ты не знаешь? Город требует освободить Марана.

— Город?

— А ты не видел, что делается? Ты не был сегодня в городе? И вчера? Где же ты пропадал?

— Я ездил в одно место, — смущенно промямлил Дан.

— Неужели есть места, где неизвестно, что происходит в Бакне? Правда в провинции пока спокойно, но если понадобится, поднимем всех.

— Только, чтобы выпустили Марана? — сказал Дан недоверчиво.

— Ради Марана мы не только Бакнию, всю Торену перевернем. Ты этого еще не понял? — уронил Навер сухо, Дан промолчал, и он продолжил другим тоном, более доверительным: — Дело не в одном Маране, Дан. Они должны понять, что возврат к прошлому невозможен. Если мы сейчас не настоим на своем, они отберут все, чего нам удалось добиться за этот год.

Дан спросил, откуда должен вернуться Мит.

— Из Крепости. Он отнес прошение об отставке… собственно, его, разумеется, уже уволили, не ему же охранять Лайву, но поставить в известность не соизволили, или в этой неразберихе у них просто руки не дошли… Как бы то ни было, это повод появиться в Крепости и произвести маленькую разведку… если, конечно, его оттуда выпустят, а не посадят рядом с Мараном.

— Могут и посадить. Это рискованный шаг.

— Бакния — страна рискованных шагов, Дан. Человек, который здесь берется за какое-либо серьезное дело, должен быть готовым ко всему. Ты же знаешь, при Изии мы ходили по веревочке над пропастью. Так что… Нам не привыкать…

Мита из Крепости выпустили.

— Тонаки в Крепости нет, — сказал он окружившим его людям. — За ним послали. Настроение его никому не известно. Поживем — увидим… Дан, ты здесь? — обрадовался он, увидев Дана рядом с Навером. — Пойдем, ребята выпьем по чашке карны. Пить хочется — сил нет… Тонака не появлялся в Крепости со дня Большого собрания, — заговорил он снова, шагая с Даном и Навером по обочине шоссе к городу. — Вышел с Собрания, сел в мобиль и уехал. И все, больше никто его не видел. Сидит у себя в штабе.

— Наверно, совесть заела, — предположил Навер.

— Разве он голосовал против Марана? — удивился Дан.

— Нет. Он вовсе не голосовал. Воздержался. И вообще промолчал. А сейчас, наверно, до него дошло… А я не ожидал, знаете, что он отступится от Марана…

— Маран свалял дурака, — сказал Мит сердито. — Кто его просил ворошить змеиное логово? У него практически не было шансов.

— Кто мог знать это заранее? — вздохнул Навер.

— Кто? Он сам! Он прекрасно знал, на какой номер ставит! И все-таки поставил…

— Не думаю, что он был так уж уверен… — начал Дан, но Мит оборвал его.

— Где Санта, знаешь?

Дан покачал головой.

— Накануне Собрания Маран позвал его, вручил ему «Апофеоз»… я имею в виду картину… и велел немедленно отправляться к Вените, отдать полотно и самому там сидеть, пока не разрешат вернуться. Мальчишка упирался изо всех сил, молил, клянчил, чуть опять не разревелся, но Маран был непреклонен, и тот поехал…

— Куда? — полюбопытствовал Дан. — Где Венита, не в Бакне?

— В провинции, — ответил Навер коротко. — Да, Мит, факт красноречивый.

— Не правда ли? — сказал Мит и добавил без паузы: — Что за проклятье, Навер, неужели все было зря? Неужели их невозможно расшевелить?

— Кого — их? — спросил Навер.

— Да всех!

— Ты спятил? Всех! Разве год назад было возможно, чтобы полгорода собралось у Крепости? И чтоб охранники — охранники Изия! — отказались стрелять?

Мит вздохнул.

— Не знаю. Может, это у меня от бессонной ночи… Но право же, после этого треклятого Собрания мне стало казаться, что наши люди это стадо скотов, спины которых постоянно ждут кнута…

— Создатель с тобой, Мит, почему ты путаешь этих подонков из Лиги с честными людьми?.. Конечно, есть и такие, которые поклоняются, как ты выражаешься, кнуту, как только заживут шрамы на коже, им и жизнь не в жизнь. Есть. Вопрос в том, сколько их.

— Достаточно, чтобы Лайва удержался у власти, — буркнул Мит.

Когда они сидели за бутылкой карны в маленьком баре на выезде из города… Мит выбрал на редкость удобный пост, несколько легких столиков стояли под разноцветными пузатыми зонтиками прямо на тротуаре… буквально в десятке метров от них по шоссе, ведущему к Крепости, промчался кортеж из темно-зеленых машин Наружной Охраны.

— Тонака, — сказал Мит, вскочив с места.

Дальнейшее Дану уже в Дернии рассказал сам Маран, рассказал нехотя, где-то между второй и третьей бутылками ткавы, а точнее, пересказал услышанное от дежурного офицера, по долгу службы присутствовавшего при разговоре Начальника Наружной Охраны, то бишь армии, с Главой Лиги.

Сценка, описанная офицером, произошла в кабинете Лайвы, бывшем кабинете Изия. Тонака распахнул дверь, поморщился, увидев над головой Лайвы портрет недавнего хозяина это просторной комнаты, прошел к столу и сел без приглашения.

— Я вызвал тебя, чтобы… — начал Лайва, но Тонака прервал его.

— Не знаю, зачем меня вызвал ты, но я сюда пришел, чтобы предложить тебе немедленно освободить Марана.

— Никогда, — заявил Лайва надменно.

— Если через полчаса Маран не будет на свободе, я поверну против тебя и правления Наружную Охрану.

— Ты сам — член Правления.

— Ты не спрашивал моего мнения, отдавая приказ об его аресте.

Лайва насупился.

— Ты видел, что творится вокруг Крепости?

— Я видел не только это. Пока ты сидишь здесь, запершись, я объехал весь город.

— Вот! Этой толпе не хватает только вождя. Ты хочешь дать его ей?

— Я хочу только одного: чтобы человек, сделавший для своей страны столько добра, человек, за которого заступается вся Бакна, был жив и свободен.

— Тонака! Ты не боишься, что я велю бросить тебя в подвалы, к Марану?

Тот издевательски засмеялся.

— Не получится. Я знал, с кем имею дело. Внизу, у ворот, мои офицеры. Мой штаб предупрежден. Ни одна часть Наружной Охраны не поддержит тебя. У тебя есть еще десять минут. Решайся.

И Лайва решился. Подозвав дежурного офицера, он выдавил сквозь зубы:

— Иди вниз. Пусть мне позвонят. Я прикажу. — И Тонаке: — Может, ты сам пойдешь за своим драгоценным Мараном? Пусть знает, кому обязан жизнью и свободой.

Тонака встал, потом сел.

— Не могу, — сказал он глухо. — Мне стыдно смотреть ему в глаза.

Такой вот разговор. Офицер, сломя голову, кинувшийся вниз, пока не передумали — несмотря на тщательный отбор, большая часть охранников сочувствовала отнюдь не Лайве, передал его слово в слово Марану, пока они шли вдвоем от крепостных подвалов к воротам. Как его встретили за воротами, Маран описывать Дану не стал, а сам Дан этого, увы, не видел, сразу после приезда Тонаки с ним связались со станции и потребовали «репортажа» из взбудораженного города. Ослушаться Дан не посмел, к тому же ему и самому было интересно, и он пошел, правда, все-таки пожалел в душе о прежних временах, когда был себе полновластным хозяином… Конечно, с одной стороны, исследовательская группа на станции придавала его работе больше смысла и целенаправленности, но с другой, ему диктовали, что делать. К счастью, он был давно уже на Торене не один, двое засели в Дернии, недавно появился человек в Латании, первой стране на планете, которая на глазах у восхищенных землян приняла конституцию, потеснившую неограниченную монархию, и его дергали не так уж часто, разве что в подобных экстраординарных ситуациях.

В городе происходило примерно то же, что у Крепости, только народу собралось больше. Неизмеримо больше, улицы были полны людей, которые, впрочем, ничего как будто не делали, не шумели, не маршировали, не несли плакатов, а просто стояли или сидели прямо на проезжей части. Молчали и ждали. О том, что Марана выпустили, Дан узнал на площади Расти. Он стоял на ступенях Большого дворца, открыв зрачок телекамеры, приколотой к карману куртки наподобие значка, когда из Малого вышел человек, скрестил над головой руки, призывая к молчанию, и что-то прокричал. По толпе прокатилась волна возбужденных голосов, на несколько минут над площадью поднялся гомон, потом все стихло. И люди стали как-то нехотя расходиться. Дан поспешно сбежал вниз и спросил у первого попавшегося бакна, немолодого, в очках:

— Что случилось?.

— Отпустили, — сказал тот, ошалело глядя на Дана. — Отпустили. Никогда б не подумал. Не было у меня веры в это дело.

— А раз не было, зачем ты здесь? — заметил неодобрительно его сосед.

— Так совесть-то у меня есть…

Дан торопливо пошел к Крепости, но там уже никого не было, где искать Марана, он себе не представлял, Поэта — тем более, оставалось идти к Дору, что он и сделал, но безрезультатно. Словом, Марана он так и не увидел, лишь на следующий день узнал, что за тем пришли, как только стемнело, следили, конечно, весь остаток дня, явились, забрали все из того же бара и, чтобы предотвратить новый взрыв, сразу же передали сотрудникам дернитского посольства…

…Послышались осторожные шаги, и прямо перед Даном возник вестник, один из совсем юных воинов, выполнявших в войске роль связных.

— Охотники, — сказал он повелительно, — вас требует к себе доблестный кехс Лахицин.

Что-то не так с Мараном?! Дан вскочил, за ним медленно поднялся взволнованный Поэт.

— Сейчас? — спросил Дан неуверенно.

— Немедленно. — И перед тем, как пуститься в обратный путь, вестник добавил: — Кехс велел взять с собой бальзамы из горных трав. Для лечения ран.

Когда Дан и Поэт, запыхавшись от быстрой ходьбы, почти бега, подошли к шатру Лахицина, небо над горизонтом начинало светлеть.

Еще издали они увидели кучку людей, собравшихся вокруг человека, лежавшего навзничь на шкуре, разостланной прямо на песке. Возле него на корточках сидел лекарь кехсуна, которого нетрудно было узнать по широкому одеянию, отличавшемуся от темной одежды воинов не только покроем, но и цветом — светлым, белесо-бежевым.

Дан рванулся было в ту сторону и вдруг увидел Марана, стоявшего у входа в шатер рядом с Лахицином.

— Проклятье, — пробормотал Поэт у него под ухом, — будто нельзя предупредить по-человечески.

По злости в его голосе Дан понял, как он переволновался.

Лахицин знаком подозвал их к себе.

— Я узнал, что у вас есть бальзамы из горных трав, заживляющие раны, нанесенные копьем. Попробуйте исцелить храброго Рекуна, — он кивнул в сторону раненого. — Кто из вас лекарь?

— У нас нет лекарей в лахском понимании, кехс, — подал голос Маран. — Секреты отбора трав и приготовления бальзамов известны только женщинам, но пользоваться ими умеют многие. Из нас двоих это искусство лучше знакомо моему родичу Дану.

Дан растерялся от неожиданности. Родичу! Не решил же Маран произвести в лахины и его? Можно подумать, сам он уже на положении лахского гражданина… он не сразу сообразил, что родство с сыном Чицина для горского охотника возможно только по материнской линии…

— Так вы родичи? — спросил Лахицин с интересом.

— Наши матери родились от родных сестер, — заявил Маран с полнейшей невозмутимостью. — Но позволь, кехс, заняться раненым, пока не поздно. — Из-за плеча Лахицина он незаметно подмигнул Дану.

Дан наклонился над раненым, инстинктивно зажмурился, но заставил себя открыть глаза. Рана была страшная, правый бок разворочен копьем от подмышки до нижних ребер, обнажено легкое… Он рассматривал эту рану со смешанным чувством недовольства и сострадания… сострадания, ибо не сострадать несчастному было невозможно, невозможно вдвойне, с такой сдержанностью и терпением он переносил боль, но в то же время… Как мог Маран заговорить о земных лекарствах, во-первых, их было отнюдь не столько, чтобы пользовать все войско лахинов, а стоило оказать помощь одному, как… И потом, разве это не было прямым вмешательством — лечить лахинов от ран, давая дикарям умирать?.. Хотя с другой стороны, как откажешься спасти человека, который… черт возьми! С этим невмешательством все так ясно, когда оно является предметом теоретических дебатов, но когда сталкиваешься с ним на практике, когда перед тобой человек, жизнь которого в твоих руках… К тому же, по-человечески он вполне понимал Марана, он уже догадался, что раненый был напарником Марана по разведке, в которую его отправил Лахицин. Кто знает, что там произошло, может, этот бледный юноша, лет двадцати с небольшим по земным меркам, спас ему жизнь? Да если и нет, совместно пережитая опасность роднит людей, это Дан знал по себе… Но что скажут там, наверху, на станции? Эти спутанные мысли, впрочем, не мешали ему накладывать тонким слоем мазь — препарату был благоразумно придан вид, соответствовавший местному уровню медицинской «науки» — на чистый кусок ткани, после чего припарка была наложена на рану, из которой кое-как выбрали осколки ребер, и крепко прибинтована той же тканью, тут же нарезанной длинными полосами догадливым лахинским лекарем. Поколебавшись, Дан все-таки смазал ткань сверху специальным лаком, который, высохнув, делал ее непроницаемой, и поднялся с колен — всю операцию пришлось проводить, стоя на коленях.

Маран молча протянул ему горсть песку. Дан посмотрел непонимающе.

— Вытрись.

Дан взглянул на свои окровавленные руки, и ему стало дурно, он даже покачнулся.

Маран, словно невзначай, толкнул его локтем в бок.

— Ну же, Дан, возьми себя в руки, — шепнул он по-бакниански. — Полудикому горцу из почти каменного века не к лицу такая чувствительность.

Дан, стиснув зубы, обтер руки песком… если б Маран знал, что промелькнуло перед его мысленным взором, когда он увидел свои пальцы… Изжелта-белое лицо Ланы, тонкая шея, последние толчки крови, судорожно выдавливавшейся из перебитой артерии… Правда, сам он останавливать кровотечение тогда не пробовал, даже нести Лану не помогал, а стоял, как столб, словно прирос к мостовой… Точно так же, как за минуту перед тем, в тот жуткий миг, когда машина Мстителей на невероятной скорости вылетела из сквера за Малым дворцом, из-за полуоткрытой дверцы вынырнуло темное дуло, и послышался короткий треск автоматной очереди. Пуль было семь, и предназначались они Марану, но досталась ему только одна… ерунда, пустяковая поверхностная рана!.. две прошли мимо, а остальные… И никогда никому уже не приведется узнать, пыталась ли Лана заслонить Марана собой, или это вышло случайно…

Усилием воли он отогнал видение.

— Мы можем идти, кехс? — спросил Маран.

— Погоди. — Лахицин спустился с небольшого бугра, на котором стоял его шатер. — Ты настолько горд, что не хочешь принять заслуженную награду? — Подумав минуту, он стал развязывать узел своего кита — верхняя одежда лахинских воинов, кожаная распашонка с широкими рукавами по локоть и удлиненными кпереди полами завязывалась на животе узлом, пуговицы на Перицене еще не были изобретены. Сняв кит, Лахицин набросил его на плечи Марана.

Несколько воинов, присутствовавших при «награждении», отсалютовали своеобразным рубящим снизу вверх жестом. Притушив насмешливый огонек в глазах, Маран повторил этот салют.

Когда «охотники» отошли от шатра кехса на подобающее расстояние, Поэт хлопнул Марана по плечу.

— Через час о твоем подвиге будет известно всему кехсуну… А в чем, кстати, сей подвиг заключается?

Маран махнул рукой.

— Ради Создателя, Поэт! С этими несчастными дикарями стыдно хитрить. Получилась не разведка, а прогулка.

— Хороша прогулка, с которой возвращаются с такими ранами.

— Этот Рекун действительно храбр, но производит слишком много шума. И потом, он не видит в темноте.

— А ты видишь в темноте? — спросил Дан.

— Естественно, — удивился Маран. — А ты нет?

— Земляне вообще не видят в темноте. А вы, оказываетеся, обладаете ночным зрением? Я и не подозревал об этом. А, ну тогда, конечно…

— Тогда твой подвиг превращается в ничто, — заметил Поэт насмешливо. — К счастью, кехс о твоих врожденных преимуществах перед дикарями тоже ведать не ведает, и ты можешь дурить ему голову дальше, притворяясь героем и получая незаслуженные награды. Видишь, как тепло ты устроился. А еще сомневался, лететь сюда или нет. Что бы ты делал сейчас, останься ты в Дернии?

— Сейчас? Спал бы.

— С рыжей заразой, — вставил Дан язвительно. Рыжей заразой он прозвал рыжеволосую красотку, ту самую, которую застал у Марана в день своего появления в Дернии. Это была нахалка и скандалистка, то исчезавшая, то появлявшаяся, ее выводило из себя полнейшее пренебрежение Марана ее выходками… Дану сдавалось, что тот вообще не замечал ее исчезновений, во всяком случае, совершенно не реагировал на них эмоционально, этого она вынести не могла, устраивала сцены, заявляла, что ноги ее больше не будет на побережье, шумно уходила, вернее, уезжала на роскошном белом автомобиле, который оставляла обычно без всякого присмотра прямо на пляже, потом, через несколько дней, без всякого шума являлась снова — сама, Маран не прикладывал ни малейших усилий, чтобы удержать ее или, наоборот, выдворить навсегда, видимо, его забавлял этот характер… если, конечно, он был в состоянии забавляться чем бы то ни было…

— Не знаю, как насчет рыжей заразы, но в море я окунулся бы с удовольствием, — сказал Маран. — И вообще, даже в Крепости заключенных иногда водили в душевую.

— Ничего, в Лахе отмоешься.

— Кстати, о Лахе. Я надеюсь, Дан, ты не отправишь этого злосчастного Рекуна на тот свет?

— Постараюсь. Но это зависит не только от меня, как ты понимаешь. Между прочим, ты вполне мог бы сделать все сам, не… — он смутился и умолк.

— Не подвергая испытанию на крепость твои нервы? Ладно, не красней… Неужели ты думаешь, что я вознамерился устроить тебе тренировку? Конечно, я мог сделать все сам. Но вряд ли это помогло бы попасть в Лах тебе. Лахины мало сентиментальны, близкое родство наших бабушек еще не гарантия нашего с тобой триумфального въезда в метрополию.

— Так ты думаешь?..

— Во всяком случае, это шанс. Но сначала надо поставить на ноги Рекуна. Даром, что ли, я тащил его на себе добрых пять вент.

— Так ты тащил его, исходя из своих целей? — сказал Поэт иронически. — А я, наивный, полагал, что ты сделал это из человеколюбия.

Маран улыбнулся.

— Когда ты вытащил меня из Крепости…

— Не я. Мы.

— Но начал ты?.. И я, наивный, полагал, что это было сделано, если не из дружбы ко мне, то, по крайней мере, из человеколюбия.

— А из-за чего, по-твоему, он это затеял? — спросил Дан недоуменно.

— Не по-моему, — ответил Маран насмешливо. — Первое, что выкрикнул на радостях этот человеколюбец после того, как я предстал перед ним живой и даже бодрый, хотя и слегка отощавший: «Мы утерли нос этому Лайве! Пусть не думает, что ему все сойдет с рук!»

— Ну и что? — обиделся Поэт. — И то, и другое, все вместе.

— Вот и я говорю. И то, и другое. Все вместе.

— Все равно иногда ты расчетлив сверх меры. Что меня коробило еще в юности, Дан, это его способность просчитывать варианты и вычислять каждый шаг — свой, мой и кого угодно на год вперед… Но знаешь, за что я тебя больше всего люблю, Маран? За то, что высчитав все до последнего шанса, ты можешь наплевать на расчеты и сделать наоборот. Я тогда ругал тебя… ну после Собрания… но это так, сгоряча и, в отличие от многих других, не вполне искренне.

— Я поступил неправильно, — сказал Маран задумчиво.

— Может, и неправильно, но… Ты бросил в почву семя, которое рано или поздно прорастет.

— Неизвестно. Лайва может все вытоптать.

— Нет, не может. Вот он хотел уничтожить тебя физически — не сумел…

— Не сумел или не дали? — заметил Дан.

— Это одно и то же. Потом решил уничтожить духовно, выдворив из Бакнии. Ну и что? Все, что происходит в государстве, люди сравнивают с тем, что было при тебе. Маран такого не допустил бы, Маран повел бы дело иначе — я постоянно это слышу, понимаешь? Вот он объявил, что ты уехал в Дернию добровольно — и кто ему поверил?

— Не передергивай, — сказал Маран глухо. — Наверняка нашлись такие, которые поверили.

— Не они делают погоду.

— О да! Погоду делают не они, а те, кто им внушает сверху. Например: Дерния — извечный враг Бакнии, Маран пытался наладить с Дернией добрые отношения, когда его скинули, махнул в Дернию, дернитское правительство предложило ему субсидию — так кто такой Маран? Чем не погода?

— Но ты не принял субсидию.

— Я-то не принял, но кто в Бакнии знает об этом? Никто.

— Ошибаешься. Дернитские газеты это обнародовали, пресса других стран перепечатала… Или ты думаешь, что в Бакнию не приходят иностранные газеты? Сейчас не времена Изия.

— Но времена Лайвы.

— Это не одно и то же. Возврат к прошлому невозможен.

— Это как сказать. Сразу и полностью — может, и нет…

— И постепенно — нет. И частично — нет. И не каркай, пожалуйста!

— Эх, Поэт, ты же сам только что признал, что я умею просчитывать варианты… В отличие от тебя.

— Ты просто решил, что без тебя Бакния рухнет! Ты слишком самоуверен! — Поэт осекся.

— Бакния не рухнет, — сказал Маран ровным голосом. — Бакния была до меня, будет после меня. Будет и без меня, и, может быть, в тысячу раз более благополучной. Но мы пришли. Извините меня, я пойду посплю немного.

— Прости меня, — сказал Поэт после неловкой паузы. — Я последняя скотина.

— Я просто не спал ночь. Только и всего.

Маран поднял с песка шкуру сахана и пошел в барханы.

— Обиделся, — сказал Поэт смущенно. — Но я скотина, верно?

— Верно, — буркнул Дан сердито.

Дан разогнул спину и прислушался. Барабанный бой заметно отдалился. Лахины успешно наступали. Он снова наклонился над картой региона, ловко вычерченной Мараном прямо на песке. На карте уже появился ряд точек, обозначавших передвижение войска лахинов. На последней дело застопорилось, Маран прикрыл глаза, вспоминая.

— Подсказать? — Дан взялся за висевшую на груди бляху, в которую был вмонтирован микрокомпьютер.

— Нет. — Маран наклонился над картой и поставил очередную точку. — Дурная привычка держать все в голове, — добавил он, словно оправдываясь. — Ну а теперь… — Он подумал и провел стрелку, изогнувшуюся под почти прямым углом. — Видишь?

— Что это?

— Это предположительное направление удара нашего кехсуна. Исходя из поручения, которое мне дал Лахицин, из того, что я вынес из разведки, ну и просто обыкновенной логики. Знание слабых мест противника и прочее. Если распространить эту логику на движение остальных кехсунов, получится, знаешь, что? Смотри. — Маран провел еще ряд изогнутых стрелок разной длины и направления, сходившихся со всех сторон к небольшому участку в центре пустыни.

— Ты полагаешь, что лахины окружают эту зону?

— По всем правилам военного искусства. А что это за зона, знаешь? Тут живет центральное племя.

— То есть это та часть пустыни, под которой находятся развалины?

— Да. Все за то, что лахинам известно о развалинах. Слишком уж целенаправленно они действуют.

— Может, у них иные цели?

— Какие? Взять в плен все людоедское племя? На что им сдались эти дикари?

— А на что им сдались развалины древнего города? Не думаешь же ты, что столь утомительный поход предпринят ради археологических изысканий?

— Жалко людоедов, — вдруг вставил молчавший до того Поэт. — Лахины сотрут их в порошок.

— Вот, кстати, уязвимое место в твоих рассуждениях, Маран, — заметил Дан. — До сих пор лахины не проявляли особой кровожадности, не так ли? Практически они просто вытесняли дикарей оттуда, где проходили. Зачем им планомерно окружать и уничтожать племя? Если им нужен город, они могут выбить дикарей с его территории, только и всего.

— Не знаю, Дан. Наверно, у них свои резоны, нам неизвестные. Но операцию они проводят именно такую, какую я тебе описал.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Вместо того, чтобы сомневаться и спорить, свяжись со станцией, они наверняка закончили анализ.

— И то верно.

Дан нажал на шарик «кома». Ему понадобилось всего две минуты, чтобы узнать результаты анализа последних данных. Атака, отголоски которой они слышали, почти со стопроцентной вероятностью была началом операции на окружение, и зона окружения действительно совпадала с расположением погребенных под песками развалин.

— Ты был прав, — признал он, отключив связь. — Но мотивы? Не понимаю.

— А может, вы правы оба? — предположил Поэт. — Наверно, им нужны и территория города, и племя, которое там живет.

— Думаешь, племя имеет что-то общее с городом? — спросил Маран.

— А почему нет?

— Это невозможно, — вмешался Дан. — Судя по данным каротажа, это был большой город, уровень развития его строителей несовместим с первобытными дикарями… Кстати, Поэт, сверху спрашивали, не хочешь ли ты отбыть?

— На самом интересном месте? — возмутился Поэт. — Вот еще!

— Я думал, ты торопишься в Бакнию.

— Тороплюсь, — согласился Поэт. — Но… Только после похода.

— Разве он может что-нибудь пропустить, — усмехнулся Маран. — Он должен всенепременно принимать участие во всем мало-мальски занимательном, что происходит во Вселенной.

— Да, я любознателен. А что тут плохого?

— Вставай, вставай, любознательный. Пора двигаться. Уже все. Слышишь?

— Ничего не слышу.

— То-то и оно. Барабаны затихли.

Участок, оцепленный лахинами, по виду ничем не отличался от остальной пустыни, разве что разбросанными в беспорядке по барханам убогими шалашами все из тех же «соломинок для коктейля». Большинство шалашей было снесено, разорено, «соломинки» валялись там и сям изломанные, расщепленные, растоптанные. Домашней утвари не было и в помине, только закопченные камни очагов выделялись среди обломков. И трупы, трупы… Дан закрыл глаза, не в силах смотреть на изуродованные тела дикарей, отрубленные руки и головы… В начале сражения Поэт заметил, что биться копьями против луков и стрел все равно, что воевать автоматами против ракет, на что Маран возразил, что из луков надо еще уметь стрелять, возразил резонно, ибо лахинские лучники особой меткостью не блистали, а это поле боя свидетельствовало, что в итоге дело решили мечи. Убитых лахинов почти не было видно, не только потому, что их погибло немного, по традициям Лаха они подлежали немедленному захоронению, и специально выделенные воины, еще не остывшие после кровавого побоища, угрюмо собирали тела павших. Что они собирались делать с трупами дикарей, мимо которых проходили с равнодушным видом? Неужели оставить разлагаться под открытым небом? Дан стоял столбом, и Маран дернул его за рукав.

— Пошли!

Они двинулись в указанном направлении… за оцепление их пропустили беспрепятственно, но начальник одной из девяток кехсуна, расположившегося редкой цепью вдоль гряды барханов, махнул рукой на восток:

— Располагайтесь в той стороне. Далеко не уходите.

Это было ново, до сих пор передвижения охотников никто не контролировал. К слову сказать, это немало удивляло Дана, имевшего совсем иные представления о порядках Лаха… позднее он сообразил, что охотники, хоть и не были лахинами, в поход шли добровольно, к тому же вряд ли кто-либо из них был настолько глуп, чтоб бежать от защиты войска прямо в руки, если не зубы дикарей. И вот, здесь…

Расположиться было делом недолгим, это означало всего лишь скинуть поклажу, а именно, шкуры, кожаные бурдюки с водой и оружие… луки, впрочем, они всегда держали при себе. Избавившись от груза, Маран предложил пройтись, оглядеться. Поэт от прогулки отказался наотрез, в отличие от Дана, который свои чувства старался скрывать, он без малейшего стеснения объявил, что не выносит вида трупов и не двинется с места, пока последний из них не будет убран. Оставив его стеречь лагерь, Дан с Мараном пошли в глубину блокированного участка. Через пару сот метров они наткнулись на первую группу пленных дикарей. Раненые и здоровые вперемешку, они лежали вповалку на песке под охраной десятка вооруженных лахинских воинов. Тут же рядом еще несколько лахинов сооружали из разобранных шалашей подобие загона. Другой, уже достроенный, расположился неподалеку, и в нем в порядочной тесноте толкались дикари. Двое лахинов, отложив оружие, подтащили тело одного из убитых и перекинули его через не очень высокую загородку в загон. Ближайшие из дикарей, отталкивая друг друга, кинулись к трупу, вцепились в него… Дан, не выдержал, отвернулся… впрочем, не он один, многие из воинов, стороживших загон, тоже повернулись спиной, предпочитая не видеть омерзительного зрелища. Маран отворачиваться не стал, но побледнел, и голос его дрогнул, когда он тихо сказал Дану:

— Пойдем отсюда. Дан, неужели наши предки тоже поедали друг друга?

Дан не ответил, ему было не до исторических экскурсов, когда они отдалились от загона настолько, что не стали слышны вопли людоедов, дравшихся из-за ужасной пищи, он сел на песок, а потом и вовсе повалился на бок. Его тошнило…

— По-моему, я больше никогда в жизни не возьму в рот и куска мяса, — прохрипел он.

— Проглоти таблетку адаптина.

Дан последовал совету.

— Какая подлость, — сказал он, придя в себя, уже с оттенком гнева. — Как они могут бросать этим несчастным тела их же товарищей?! Они же цивилизованные люди… по сравнению с людоедами, конечно… то есть, я раньше считал, что они цивилизованные, а теперь…

— Они просто прагматики, — возразил Маран. — Тут всего две возможности: либо позволить дикарям продолжать людоедствовать, либо обречь их на голодную смерть. Третьей просто нет.

— Почему нет? Мы ведь добываем пищу.

— Мы! Ты же знаешь, воины сами живут впроголодь. Если б здесь можно было прокормиться охотой, дикари не пожирали бы друг друга.

— Ты думаешь?

— Конечно! Мне приходилось читать о случаях людоедства… даже не у предков, это я соврал, в наше время, Дан, почти наше время. Люди терпели кораблекрушение, попадали на какую-нибудь голую скалу и там…

Дан задумался, припоминая свои исторические изыскания. Бесчеловечные правления не столь уж далеких времен, голод, мор… ну и людоедство, было, было, каких-нибудь пару сот лет назад, и не на голой скале… Он не стал рассказывать об этом Марану, постыдился…

— Пойдем дальше?

Дальше их ожидало неприятное открытие, километрах в трех они наткнулись на новую цепь воинов, за которую их не пропустили — без всяких объяснений, загородили дорогу, и все. Свернув направо, они некоторое время шли вдоль цепи. Воины стояли близко друг от друга, контролируя все окружающее пространство, проскочить на ту сторону нечего было и думать.

— Может, ночью? — сказал Дан полувопросительно.

Маран не ответил. Проследив за его взглядом, Дан увидел за оцеплением, метрах в тридцати, группу воинов, обступивших высокого и худощавого, как все лахины, загорелого человека с сединой в темно-русых волосах и надменным лицом. Это был сам Деци, полководец лахинов. Среди кехсов, стоявших рядом с ним, Дан узнал Лахицина, тот, в свою очередь, увидел их с Мараном, повернул голову… Тотчас от группы отделился вестник, подбежал к цепи…

— Охотники! Подойдите к кехсам. Вас хочет видеть близ себя доблестный Лахицин.

— Вот это повезло, — шепнул Дан.

— Еще неизвестно, — возразил Маран, но пройдя между расступившимися воинами, зашагал к группе, окружавшей полководца. Дан последовал за ним.

— Победоносный Деци, — заговорил Лахицин, когда они приблизились к кругу кехсов. — Вот человек, которому мои воины и я обязаны удачной атакой. Я поручил ему разведать подступы к сердцу пустыни. О том, как он с этим справился, лучше всего судить по легкости, с какой мой кехсун выполнил свою задачу, понеся втрое меньше потерь, чем остальные. Я уже не говорю о том, что он вынес на себе раненого напарника, Рекуна, одного из лучших моих девятников.

— Этот? — спросил Деци, не поворачивая головы. — Кто такой? Не воин?

— Охотник.

— Горец?

— Из горцев, полководец. Но по рождению лахин. Это сын Чицина.

— Сын Чицина и горянки? Я что-то слышал об этом. — Он повернулся к Марану. — С Чицином мы начинали вместе. Он был славным воином. Не погибни он так рано, сейчас его голову украшал бы обруч полководца, — он коснулся гладкого золотого обруча, охватывавшего его лоб. — Говорили, что где-то в Небесных Ступенях у него остался сын.

Дан поежился. Разрабатывая эту версию… ох недаром Железный Тигран дал согласие с явной неохотой!.. они никак не могли предположить, что на планете, где отсутствовали практически все виды связи, кроме разве что почтовой, да и то в зачаточном виде, письма развозились гонцами, что в подобных условиях маловажный слух о рождении ребенка у какого-то кехса… восемьдесят один кехсун был только в постоянном войске Лаха, во время больших войн это число утраивалось за счет набора обученных начаткам военного дела добровольцев… столь ничтожный слух мог донестись от колонии до метрополии, за сотни километров. А что, если у Деци есть сведения о гибели сына Чицина? Но Деци не стал развивать тему, он испытующе оглядел Марана и спросил:

— Это ты обнаружил проходы на закатной стороне?

Маран утвердительно наклонил голову.

— Я слышал, что у горцев есть особое чутье, благодаря которому они находят всякие лазы, входы в пещеры, горные перевалы. Это так?

— Да, полководец, — смело ответил Маран.

— Как, кровь Чицина не приглушила в тебе это свойство?

— Надеюсь, что нет.

— Оно может нам понадобиться. Будь наготове.

По дороге к месту привала Дан с беспокойством сказал:

— Чего им еще от тебя надо? Неужели они собираются двигаться дальше? Хотят завоевать всю пустыню, что ли?

Маран покачал головой.

— Мне кажется, слова Деци имеют прямое отношение к тайне пустыни и тайне этого похода.

— Почему ты так решил?

— Ты забыл о чутье, — усмехнулся Маран.

— О чутье горца?

— Нет, о чутье начальника спецотдела Охраны.

— Внутренней Охраны Государства Бакния, — пробормотал Дан.

— Именно. С планеты Торена, четвертой Беты… ну и так далее.

— Сумасшедший, — сказал Маран, поднимая голову от сложенных шалашиком обломков «соломинок для коктейля», из которых собирался развести костер, «соломинки» неплохо горели, давая сухой ровный жар. — Псих! Бабник несчастный!

— Нельзя же было допустить, чтобы девчонку съели у нас на глазах, — попробовал вступиться Дан.

— А так ее не съедят? Что он будет с ней делать? Повезет на Торену? Нет? А куда? В Лах? В Небесные Ступени? Он же туда не собирается. Да если б и собирался — так ему и разрешили таскать ее с собой! Вы плохо представляете, где вы находитесь и среди кого. Кто ей позволит объедать воинов?

— Да что она может съесть?!

— Неважно. Как бы мало она не съела, съеденное будет отнято у лахинов. Их позиция такова и в ближайшее время вряд ли изменится.

— Можно отпустить ее.

— Куда? Ее племя наполовину погибло, наполовину в плену. Чужие ее не примут, разве что в качестве свежего блюда. Можно подумать, вам неизвестны их милые нравы. Я посмотрю, как вы оба будете выглядеть, когда вам прикажут вернуть ее в загон.

— Да не мог я, не мог, понимаешь, ты?! — заорал вдруг молчавший до того Поэт. — Не мог позволить расправиться с ней у меня на глазах!

Маран махнул рукой и вернулся к своему прерванному занятию.

Юная дикарка, ставшая невольной причиной распри, сжалась в комочек за полотнищем шатра… при долгих привалах шатры разбивались для всех, охотников в том числе… Она была прелестна. Что и говорить, гуманистический порыв Поэта имел и иные корни. Надо же, стоило им сделать одну вылазку без Марана… Все эти дни Дан уклонялся… ни Лахицин, ни Деци не давали о себе знать, и они были предоставлены самим себе, точнее, своему обычному занятию — охоте, которая с каждым днем становилась все трудней и малопродуктивней, приходилось забираться дальше в пустыню, брать с собой воинов для прикрытия, и все равно дичи попадалось меньше и меньше, участники похода довольствовались, в основном, скромными порциями муки. Вне охотничьих экспедиций они занимались… должны были заниматься!.. своим прямым делом, если говорить правду, Дан не просто уклонялся, а постыдно уклонялся от наблюдений за дикарями, Маран один просиживал у загонов, стоически передавая на станцию все, что в них творилось. Но сегодня Маран «забастовал» — заявил, что ему надо подумать, растянулся во весь рост на песке, заложив руки за голову, и Дан решил отправиться к загонам самому. После некоторого колебания Поэт согласился составить ему компанию. С неизъяснимым облегчением Дан увидел, что от тел остались только кости, обглоданные до такой идеальной чистоты, что больше напоминали учебные пособия в анатомическом театре, нежели человеческие останки. Понаблюдав за дикарями около получаса… наблюдения эти не вызывали подозрений, так как около загона собралось немало воинов, за неимением других занятий и зрелищ глазевших на злополучных пленников… понаблюдав, Дан почувствовал в себе зарождающееся неопределенное ощущение некоей несоразмерности. Он попробовал уточнить это чувство, не смог, потом его осенило: слишком они были разные, эти дикари. Биолог догадался бы с первого взгляда, но и ему понадобилось не так уж много времени, чтобы понять. Слишком они были разные, большей частью кривоногие, с отвислыми треугольными животами, деформированными туловищами, странными чертами лица… нет, то не были черты первобытных людей, Дан хорошо помнил школьные уроки, никаких надглазничных валиков или скошенных подбородков… хотя какие валики?.. это же у неандертальцев, а разве на Земле неандертальцы соседствовали с кроманьонцами?.. забыл, прах их побери!.. К тому же дикари были совершенно безволосы, не только тело и лицо, даже на голове у них росли лишь редкие пучки, брови и ресницы тоже не отличались густотой. Какое-то все кривое, косое — ощущение… чего? Вырождения? Вот-вот, это слово пристало сразу. И рядом с такими выродками прекрасные образцы человеческой породы — вроде лахинов, которые, бесспорно, были красивым народом, или горцев… вообще гуманоиды Перицены были красивы в земном понимании этого слова, и тут, среди настоящих уродцев, ковылявших по загону, попадались высокие стройные мужчины и женщины. Тогда-то Дан и выделил эту молоденькую дикарку лет… Пятнадцати? Шестнадцати? Чуть выше среднего роста, тоненькая, узкобедрая и длинноногая, как подросток, с маленькими твердыми грудями, она особенно привлекала взор длинными пушистыми темно-каштановыми волосами, ниспадавшими до бедер. Поэт, видимо, перехватил его взгляд и подтолкнул в бок локтем.

— Хороша, а, Дан?

Передав энное число кадров… по счастью, горцы традиционно носили довольно массивные браслеты на запястьях и разнообразные амулеты на шее, и эти безделушки были буквально нашпигованы аппаратурой… Дан уже думал, что пора уходить, как вдруг произошла сцена, значения которой он сразу не понял — в отличие от Поэта, сорвавшегося с места прежде, чем Дан успел сориентироваться. По-видимому, Поэта насторожили жесты собравшихся кучкой нескольких наиболее крепких мужчин-дикарей. Неожиданно один из этой компании отделился от прочих и пошел прямо к девушке, которой любовались Дан с Поэтом. Подойдя вплотную, он схватил ее за волосы, грубо намотал себе на руку ее роскошную гриву и поволок к товарищам. Тут-то и добежал до загородки Поэт, сидевший вместе с Даном метрах в десяти от загона, выхватил у ближайшего из стражей длинное копье и с силой кольнул дикаря. Тот взвыл и выпустил свою жертву, с истошным воплем кинувшуюся к ограде, к Поэту, рядом с которым столпились почти все воины девятки, сторожившей загон. Дан подошел к ним вслед за девятником.

— Хотели сожрать? Конечно, сожрут, куда им деваться? Которая — эта? — некоторое время девятник рассматривал девушку, потом, осклабившись, повернулся к Поэту. — Слушай, а она недурна. У тебя есть вкус. Ну раз она тебе так приглянулась, забирай ее. Надоест — приведешь обратно.

Так все и получилось — неожиданно не только для Дана, но и для самого Поэта. Конечно, от беспощадной логики Марана становилось не по себе, но с другой стороны…

— Я давно ее приметил, — сказал вдруг Маран, не поднимая головы от своего медленно разгоравшегося костра. — Она чем-то похожа на Лану.

— На Лану? — удивился Дан.

— Нет?

— Не знаю. Разве что хрупкостью… не знаю, на кого она похожа, но она очаровательна.

— Бесспорно. У этих дикарей совершенно отсутствует эстетическое чувство. Обречь на гибель такое создание, оставив существовать столько уродов…

— Уродов? Маран! Скажи, пожалуйста, тебе не показалось, что степень их уродства выходит за пределы… ну просто уродства? Что это болезнь?

— Показалось.

— И что ты на этот счет думаешь?

— Я? Мне трудно судить об этом, Дан. Не хватает знаний.

Дан вытаращил глаза. Такое от Марана он слышал впервые, больше, впрочем, его потрясли не сами слова, а естественность, с какой они были произнесены… Черт возьми, а ему казалось, что за эти полтора года он изучил характер Марана досконально, во всяком случае, настолько, чтобы не встречаться с неожиданностями, и нате вам! Он поспорил бы на что угодно, что Маран никогда не признается в невежестве или неосведомленности, ну если уж придется, сделает это с большой неохотой и смущением… поспорил бы и проиграл.

— Впрочем, пока вы совершали подвиги во славу красавиц-людоедок, я поднатужился и, представь себе, вспомнил один любопытный эпизод. В бытность мою главой правительства мне как-то докладывали… некий медик, которого при Изии никто не хотел выслушать, добрался-таки на самый верх… Так вот, на одном из рудников было замечено, что рабочие часто заболевают какой-то неизвестной болезнью. Более того, у них рождались дети-уроды. Тот медик доказывал, что причиной было вещество, содержавшееся в руде. Я дал разрешение… Ила Лес попрекнул бы меня любимым местоимением, но ничего не поделаешь, они с умным видом отмахнулись от медика, и действовать пришлось опять-таки мне… Я дал разрешение, рудник временно закрыли и послали несколько человек разобраться с этой рудой. Но это же дело долгое, при мне, во всяком случае, ни до чего не докопались… Я вот думаю, Дан, нет ли здесь чего-либо в этом роде?

— Ну Маран! А говоришь, не хватает знаний. Надо отправить на анализ песок. Погоди-ка! — Дан начал лихорадочно нажимать на выпуклости своего браслета, в спешке не сразу нашел радиометр… нет, ничего такого, обычный фон… Хотя… Нет, повышение слишком незначительно, чтобы привести к подобным последствиям, не выше допустимого… Но откуда оно вообще взялось? Да, песок непременно надо отослать наверх, как только появится возможность…

За Мараном пришли поздно вечером. Вестник неслышно возник рядом с затухавшим костром, у которого сидели Маран с Даном, предоставив Поэту упражняться в шатре со своей Ат, так звали дикарку, в произношении слов языка людоедов, за четыре дня тот уже установил и выучил их сотни две… первое, что стало понятно и ему, и остальным — оба, и Маран, и Дан частенько присутствовали на «уроках», что дикарский язык был далеко не дикарским, в нем обнаружились понятия для обозначения вещей, которых дикари не имели и не могли иметь, например, лестница… Вестник передал Марану приказ немедленно идти к Лахицину и исчез так же неслышно, как появился.

Дан вскочил сразу, а Маран еще пару минут медлил, задумчиво глядя на догорающий огонь, потом поднял глаза на стоявшего в ожидании Дана и сказал:

— Не знаю, Дан, стоит ли тебе идти со мной. Я подозреваю… Нет, скорее, опасаюсь…

— Чего?

— Лахины крайне ревностно оберегают свои тайны и очень не любят посвящать в них чужаков. Так?

— Думаешь, они отведут мою кандидатуру?

— Нет, не думаю. Более вероятно, что они согласятся использовать нас обоих, но потом…

— Уберут лишних свидетелей?

— Да. И касается это, в основном, тебя.

— Почему? — спросил слегка задетый Дан. — Чем это ты лучше меня?

— Происхождением.

— Как?!. Ах да!.. Хм…

— Что скажешь?

Дан пожал плечами.

— Так или иначе… Я летел на Перицену не для того, чтоб ты делал дело, а я отсиживался в шатре.

Маран на это ничего не ответил, и быстро собравшись, они зашагали к недальним барханам, за которыми располагался лагерь Лахицина.

Лахицин неподвижно стоял перед своим шатром, глядя в небо над горизонтом, необычно светлое на севере.

— Близится переход весны в лето, — сказал он негромко. — Время песчаных бурь.

Он круто повернулся, и Дан понял, что кехс разговаривал не сам с собой, он услышал шаги… ну конечно, его шаги, он так и не смог, как ни старался, перенять у Марана его беззвучную походку…

— Ты не один, сын Чицина? — в голосе кехса прозвучала досада с оттенком недоумения.

— Я полагаю, ты вызвал меня в связи со словами полководца Деци, сказанными мне восемь лун назад? — спросил Маран.

— Да.

— Я обдумал эти слова. Половина моей крови — кровь лахина, а мой родич Дан — истый горец, горское чутье у него острей, чем у меня. Он может пригодиться для служения Лаху. Если нет, он уйдет.

Лахицин ответил не сразу. Он внимательно оглядел Дана, спросил:

— Ты знаешь язык лахинов?

— Знаю.

— Для чего ты его учил? — в этом вопросе Дану почудился оттенок подозрительности.

— Я всегда мечтал побывать в великом государстве Лах, — он постарался вложить в свой ответ максимум искренности.

— В Лах нелегко попасть, но уехать из Лаха еще трудней.

— Разве есть люди, желающие покинуть Лах? — спросил Маран удивленно.

— Каждый человек стремится к себе на родину, хороша она или плоха.

Реплика Лахицина была неожиданной, за прошедшие месяцы и Дан, и Маран привыкли к безудержному восхвалению лахинами своего отечества, как-то само собой разумелось, что все люди и народы должны тяготеть к Лаху. Пытался ли Лахицин определить меру их искренности или просто высказал, что думал?

— А что такое родина, кехс? — сказал Маран задумчиво. — Земля? Камни? Родное племя? Отец и мать? Любимая? Или просто незнакомые люди, которые говорят с тобой на одном языке?

— Все это и многое другое. Книги, на этом языке написанные. Храмы, этими людьми построенные. Боги, которым молятся в этих храмах.

— Народ моей матери не пишет книг, кехс. Он не строит храмов. Богов, которым молится, он носит в сердце. Наши отцы и матери умерли. Наши возлюбленные, все наше племя, наши друзья и родные погибли при передвижке скал, мы с Даном уцелели только потому, что охотились в отдаленных лесах. Мы скитались от очага к очагу, нигде не задерживаясь, ведь сыну лахина и внуку вождя трудно быть простым охотником, а иначе невозможно, потому что в каждом племени свои вожди. Нас немногое удерживает на родине. Разве что камни, на которые мы карабкались в детстве.

— Не отзывайся о камнях пренебрежительно, сын Чицина. Камни родины больше, чем просто камни. Ты молод, и тебе еще неведомо, что через двадцать лет все соблазны огромного мира будут значить в твоих глазах меньше самого малого из этих камней.

Маран ответил не сразу, а когда ответил, Дан поразился теплоте его голоса.

— Я знал, что лахины мудры, кехс. Но я не знал, что они еще и добры.

— Не всегда. Деци не сказал бы вам того, что говорю я… Возможно, поэтому и он полководец, а я всего лишь кехс. Но пока еще есть время, подумайте.

— Мы благодарим тебя за предоставленный выбор. И все-таки, кехс, мы молоды, и тоска старости не заслоняет нам молодой жажды неизведанного.

Пауза.

— Ну что ж, — сказал наконец Лахицин. — Мы оба высказались и, будем считать, поняли друг друга. Так, Маран?

— Так, кехс.

— Подождите меня здесь. — Лахицин вошел в шатер, оставив их одних.

Маран улыбнулся.

— Ну как, Дан?

— Неплохо. Убедительно и психологически точно. Отличная работа, как сказал бы Железный Тигран.

Маран досадливо поморщился.

— Я не о том. Как тебе старик?

— Старик?

— Кехс. В нем есть то, что я больше всего люблю в людях. Мудрость, чувство чести и внутренняя сила. Что ты так смотришь? Ты иного мнения?

— Я просто задумался над твоим набором качеств. По-моему, тут чего-то не хватает.

— Чего?

— Возможно, доброты.

— Мудрые и сильные люди обычно добры, Дан. К тем, кто этого заслуживает. Но ты не сказал, что думаешь о Лахицине.

— Ты заметил, что он в первый раз назвал тебя по имени?

— Заметил.

— Как по-твоему, почему?

— Почему? Ну… Либо ему не понравились мои слова, и он счел меня недостойным чести именоваться сыном Чицина, либо, наоборот, понравились, и он увидел во мне самостоятельную личность.

— Скорее второе.

— Увидим. Но я так и не узнал твоего мнения о кехсе. Боюсь, что ты недооценил его, Дан. Он сказал совершенно замечательную фразу — о книгах, храмах и вере.

— Богах.

— Боги это внешнее. Не знаю, как земная история, Дан, но история Торены — это непрерывная смена народов. Не всех. Большинство древних народов исчезло, на смену им пришли более молодые, но есть и такие, которые возникли тысячелетия назад и существуют до сих пор. Я нередко задумывался над этим. Что хранит их в пути?

— Многое.

— Но среди многого таится главное, не так ли? Сохраняет себя тот народ, который сохраняет свою душу. А что есть душа, если не вера… не обязательно в бога… не язык и не книги, в которых хранятся язык и вера. Не так?

Дан пожал плечами. В отличие от Марана он никогда не задумывался над подобными вещами. Конечно, и на Земле есть народы древние и молодые, одни существуют и процветают, другие теряют жизненную силу и сходят с исторической арены, и процесс этот продолжается чуть ли не по сей день, нации, пару веков назад слывшие великими, прозябают на задворках истории, то, что сто лет назад казалось незыблемым, рухнуло, забылись еще недавно владевшие умами религии… Но волнует ли это кого-нибудь? Наверно, волнует, однако сам он…

Из замешательства его вывело появление Лахицина. Кехс вышел из шатра в плаще, с мечом на перевязи и, кликнув свой конвой — одну из девяток кехсуна, сказал:

— Пойдемте. Деци ждет нас.

Большой шатер Деци, окруженный шатрами поменьше, где разместились вестники, советники, воины кехсуна, приданного полководцу в качестве личной охраны и резерва, расположился примерно в километре от стоянки Лахицина.

Кехс вошел в шатер один, предложив своим спутникам подождать в почтительном отдалении. Его не было довольно долго, ночь выдалась холодная, и Дан изрядно продрог.

— Что он делает столько времени? — проворчал он недовольно.

— Утрясает вопрос о твоем участии в экспедиции.

— Думаешь, он взял эту миссию на себя?

— Думаю.

— С какой стати?

— Кехс не из тех, кто перекладывает ответственность на чужие плечи.

— Никто не возлагал на него ответственности.

— Он сам ее на себя возложил, приведя тебя сюда. Он ничего не делает наполовину. Приняв решение, он его отстаивает. Если он взялся оказывать кому-то поддержку, он оказывает ее до конца.

— Это твои домыслы.

Маран улыбнулся.

— Увидим.

— Да, увидим. Зря ты идеализируешь этих лахинов. Они себе на уме. Одно говорят, другое думают, третье делают.

— Я никого не идеализирую. А лахины, кстати, разные. Как и бакны. Да и земляне, наверное. И… Мне непонятно твое раздражение.

Дан смутился. В самом деле, что он взъелся на этого Лахицина? Уж не завидует ли? Он был уверен, что о нем самом Маран никогда не скажет ничего подобного. В его дружеских чувствах он имел возможность убедиться, но дружба как любовь, она независима от личных достоинств почти в той же мере… Он бы много дал, чтобы услышать мнение Марана о себе… странно, ему никогда не приходило в голову просто спросить, меньше всего в Маране было лицемерия… Может, поэтому спрашивать было неловко, зачем ставить его в затруднительное положение, заставляя говорить близкому человеку не слишком приятные вещи… Дан совсем запутался и, когда их наконец позвали, вздохнул с облегчением.

В шатре Деци не было никого, кроме самого полководца и кехса, сидевших на невысоких табуретках и мирно беседовавших. Шатер был почти пуст — несколько табуреток с сидениями из туго натянутых шкур, в глубине узкое ложе, оружие… пожалуй, все. Деци поднял голову, посмотрел испытующе, сесть не предложил, заговорил сразу:

— Вы неплохо послужили четвертому кехсуну. Однако кехс Лахицин считает, что вы способны на большее, чем вам позволило совершить ваше положение. Так ли это?

— Кехс мудр, — дипломатично ответил Маран. — А на что мы способны, покажет испытание наших способностей.

— Что ж, мы испытаем их.

Деци поднялся с места, прошел к ложу, на котором лежал небольшой свиток, взял его, развернул. К немалому своему удивлению Дан увидел отлично выполненную карту южной оконечности большого материка Перицены. С абсолютной точностью были вычерчены контуры пустыни, красным цветом обведена центральная часть, посреди которой виднелись еще какие-то выделенные жирными точками места.

— Это изображение страны людоедов, — сказал Деци, указывая на пустыню. — Здесь находится наше войско. А это, — он ткнул пальцем в один из выделенных участков, — скалы. Страна людоедов, как вам известно, не только равнина, покрытая песком, в ней есть скопления скал. Нескоторые очень круты, самые ловкие из моих воинов не смогли подняться на них… это простительно, ведь они никогда не видели гор, Лах равнинная страна… Сможете ли вы взобраться на эти скалы?

Дан поежился. Карьера скалолаза никогда не была предметом его мечтаний.

— Попробуем, — сказал Маран хладнокровно.

— Попробуем? — Деци казался разочарованным.

— В горах не принято давать пустые обещания, полководец, — столь же хладнокровно продолжил Маран. — В Небесных Ступенях есть вершины, неприступные для любого горца. Мы пойдем к скалам и, если сможем, поднимемся на них. Лучше сделать, чем сказать, не так ли? Но что мы должны искать в скалах?

Деци заколебался.

— Ход, — сказал он наконец. — Ход или лаз.

— Ведущий?

— Это неважно. Вглубь. Это не ваше дело. Вам надо только найти его.

— Его начало или его конец?

— Какая разница?

— Большая. Такие ходы бывают очень запутанными.

— Запутанными, говоришь? А по-моему, ты просто чересчур любопытен, — проговорил полководец с угрозой.

— По скалам и горным проходам невозможно лазить с закрытыми глазами, — заметил Маран спокойно. — А при открытых всякий, любопытен он или нет, увидит то, что предстанет его взору.

— Он прав, — внезапно вмешался Лахицин. — Я считаю, что они должны знать, Деци. В конце концов, если мы хотим, чтоб они стали нашими глазами, наша обязанность позаботиться, чтоб глаза эти смотрели в верном направлении.

Деци еще раз внимательно оглядел «охотников», подумал…

— Хорошо, — проговорил он медленно, с ударением, — будь по-твоему, кехс.

Вот этот о лишней ответственности не мечтает, отметил про себя Дан.

Деци дважды хлопнул в ладоши. В шатер просунулась чья-то голова.

— Нахта ко мне, — приказал Деци.

Нахт оказался невероятно худым стариком с совершенно белой головой… впрочем, присмотревшись, Дан понял, что тот гораздо моложе, чем показался с первого взгляда, моложе Лахицина, которого тоже стариком можно было назвать разве что в шутку, ему было пятьдесят три-пятьдесят пять, не больше…

— Садись, Нахт, — предложил Деци. — Сядьте и вы, разговор не короткий. Нахт, расскажи молодым людям всю историю.

— Сначала, наверно, предысторию? — снова вмешался кехс. — В двух словах: несколько лет назад Нахт на границе песков и земли попал в плен к людоедам, почему-то, это осталось загадкой и для него самого, его не тронули, просто увели вглубь пустыни. А вскоре он сумел стать полезным дикарям.

— Я научил их добывать огонь из камней, — пояснил Нахт. — Они не умели добывать огонь, хранили его в зажженных кострах, их счастье, что ис… эти длинные сухие палки, местное растение… горит очень медленно, тлея часами. Когда огонь гас, его крали у земледельцев, отходя ради этого иной раз на десятки лин от границы пустыни…

— Слух о человеке, который умеет делать огонь из камня, разнесся по стране людоедов, — вернул его к главной теме Лахицин, — и однажды ночью Нахт был похищен у племени, в котором жил.

— Меня доставили сюда, в сердце пустыни, к вождю здешнего племени. Вождь велел мне показать, как я добываю огонь. Я показал. И тогда… — Нахт зажмурился, словно заново переживая давнюю сцену, — тогда вождь дал мне взглянуть… вот, смотрите!

Он открыл глаза и, протянув руку, разжал пальцы. На темной ладони тускло блеснул металл. Дан и Маран одновременно наклонились вперед. Это был кубик с длиной ребра около трех сантиметров, с узкой щелью в верхней грани. Нахт двумя пальцами нажал на ребра кубика, и из щели вдруг вырвался язычок пламени.

— Зажигалка, — потрясенно выдохнул Дан.

Маран бросил на него косой взгляд, а Деци подозрительно спросил:

— Что ты сказал?

Прежде чем Дан нашелся, Маран пояснил:

— Он произнес слово «чудо». На языке горцев.

Нахт снисходительно улыбнулся.

— Нет, это не чудо. Таковым оно кажется неискушенному уму. Однако это механизм, он сделан рукой человека. Я понял это сразу. Но я знал, что лахины такого делать не умеют. Не было подобных вещей и в стране древних мастеров Тацете, которую я посетил во времена своей молодости. И я решил похитить тайну дикарей и подарить ее своему народу. Я стал смотреть и слушать, сопоставлять и запоминать. К сожалению, мне удалось узнать немногое.

— Достаточно, чтобы Совет принял решение послать в пустыню войско Лаха, — заметил Лахицин.

— Да. Слуга вождя проболтался мне, что эта вещица из Нижнего города. Говорить о нем строго запрещалось, я сумел выведать только, что под городом… так дикари называли свои жалкие шалаши, — Нахт высокомерно улыбнулся, — есть еще один, Нижний город, и проникнуть в него можно со скал. Я видел у вождя и другие диковинные предметы, значения которых не мог постигнуть. Сами дикари молились на них, считая атрибутами своего бога. Мне удалось выкрасть механизм, дающий огонь, который вы видите, и еще одну вещь неизвестного назначения, после чего я бежал. Боги оказались добры ко мне, я достиг Лаха целым и невредимым. И немедленно обратился в Совет, который согласился выслушать меня, как всякого совершеннолетнего гражданина Лаха. Совет…

— Достаточно, — оборвал его Деци. — Дела Совета не касаются чужеземцев. То, что им нужно знать, они узнали. Достаточно.

— Позволь мне добавить несколько слов, полководец, — тихо сказал Лахицин.

— Что еще?

— Несколько слов. По делу.

— Говори.

— После рассказа Нахта по поручению Совета были просмотрены древние книги, как написанные лахинами, так и захваченные в завоеванных Лахом странах, наместниками Лаха опрошены сведущие люди на покорных Лаху землях вблизи страны людоедов. Оказалось, что память и книги хранят одно и то же предание. Согласно этому преданию в давние времена, несколько сутов назад, когда государства лахинов еще не существовало, на месте песков были плодородные земли, заселенные землепашцами и охотниками, подданными великого государства, не менее могущественного, чем Лах. Центром государства был огромный и прекрасный город, настоящая столица мудрости и искусств. На протяжении многих сутов государство процветало и росло, и вдруг в одну ночь исчезло с лица земли. Гибель государства предания описывают по-разному. Согласно книгам поднялся неслыханной силы ветер, который принес целое море песка и засыпал города и селения со всеми жителями. По рассказам племен, живущих к закату от страны людоедов, ураганом была поднята в воздух сама земля, обратившаяся в песок и губительным покровом опустившаяся на людей и строения. А к восходу живет народ, который повествует о гневе бога Неца. Разъяренный Нец стер с лица земли людей, которые покорив весь мир, возомнили, что могут не подчиниться и воле всесильного бога. Наконец, говорят, что боги издавна положили всякому людскому творению предел в девять сутов, который не дано переступить никакому городу или государству…

— Они тоже считали сутами? — спросил Дан опять невпопад.

— А чем же? — удивился кехс, а Деци снова настороженно повернул голову в сторону Дана.

— Наши старцы рассказывали, что в дальних странах другой счет, — выкрутился Дан… Черт бы побрал эти суты, кехсуты и все прочее… Однако, девять сутов это немало для античного государства — он машинально умножил девять на восемьдесят один… Хотя и не так уж много, не поэтому ли лахины заволновались? Правда, Лаху всего-то лет триста, но трудно жить под таким дамокловым мечом, лучше разобраться… Разумные ребята, ничего не скажешь…

Кехс, между тем, поднялся.

— Я закончил свой рассказ. Теперь вы знаете все. Утром вас отведут к скалам. Посмотрим, удастся ли вам найти дорогу к древней мудрости.

— По преданиям, — алчно сказал Нахт, — в городе были книгохранилища со многими сутами книг, заключавших в себе все знание мира.

— А в каких скалах начинается дорога в Нижний город, известно? — спросил Маран. — Тут ведь много скал.

Нахт развел руками.

— Мы взяли в плен всех уцелевших дикарей. Но никто из них не слышал о Нижнем городе и дороге к нему. Я расспрашивал всех, обещал жизнь и свободу тому, кто укажет путь. Ничего.

— Ну что ж. — Маран встал. — Нам будет дозволено вернуться к месту привала? — спросил он небрежно.

— Вы проведете ночь здесь.

Маран, видимо, не ждал другого ответа. Он кивнул и сказал:

— Тогда отведите нам место для отдыха. Горные восхождения требуют свежих сил.

Деци снова хлопнул в ладоши.

— Уступи охотникам свой шатер, — приказал он явившемуся прислужнику. — Отнеси им еды и вина.

— Только еды. Вино потом. После.

— Верно. Одобряю. — Отпустив их движением руки, Деци повернулся к Лахицину.

— Отужинай со мной, кехс, — он кивнул прислужнику, и тот неслышно выскользнул из шатра. — И раздели со мной шатер на эту ночь.

— Мне надо идти в свой кехсун.

— Зачем?

— Присмотреть, отдать кое-какие распоряжения.

— Что за срочность? Мы не в походе, а на привале.

— В походе свои заботы, полководец, на привале свои.

— Кого ты оставил за себя?

— Начальника второго сута.

— Чицка? Чицк — человек надежный. Если нужно, пошли к нему вестника…

Остальное Дан с Мараном не услышали, вернувшийся с нетуго набитой сумкой прислужник, почтительно сообщив полководцу, что ужин готов, пригласил их следовать за собой. По дороге Маран шепнул Дану:

— Неужели он оставил кехса у себя в качестве заложника?

— Зачем?

— Может, он подозревает, что кехс сговорился с нами?

— О чем?

— Откуда я знаю? Я не знаток психологии полководцев лахского происхождения. Просто у меня создалось такое впечатление. Этот Деци напомнил мне милые сердцу изиевские времена. Наверно, он из тех, кто в каждом встречном видит заговорщика.

— Против Лаха?

— Против себя самого! Не будь наивным, Дан, таких людей интересуют только они сами, плевали они на Лах, на Бакнию, если их и волнует судьба народа или государства, то только в связи с их собственной судьбой. Если гибель государства означает их гибель, они будут это государство защищать… формально… на деле в лице государства защищая самого себя… — увлекшись, он повысил голос, Дан коснулся его руки и незаметно кивнул на шедшего впереди прислужника.

Маран сразу сменил тон.

— Эта манера произносить речи по поводу и без повода прямо болезнь, — пробурчал он. — Мне, наверно, пора лечиться.

— Ну не так уж часто это с тобой случается, — засмеялся Дан.

— Да? Все равно, уместнее было б заговорить о другом.

— Что ты имеешь в виду?

— Скажи-ка, Дан, эта зажигалка… Как по-твоему, она совместима с уровнем античности?

Дан пожал плечами.

— Трудно судить. Мы же не знаем, как она устроена. Может, в ней два кремешка, и все.

— А горючее?

— Горючее? Ну… Кто может сказать, как выглядела эта страна прежде. Что если там были, например, открытые месторождения нефти, и они узнали о ее свойствах еще…

Маран прервал его.

— И каким образом горючее — чем бы оно там ни было, могло сохраниться лет… я думаю, не меньше двухсот? Оно бы давно высохло.

— Но мы же не знаем его естественных свойств, — возразил Дан. — И вообще, не стоит гадать на пустом месте. Лучше ты объясни мне, каким образом мы заберемся на эти самые скалы.

— Утро покажет.

— Это все, что ты можешь сказать?

— А что еще? Ты когда-нибудь лазил по скалам?

— Нет.

— Ну и я нет.

— Что же делать?

— Сейчас дойдем до нашего приюта… надеюсь, не последнего… свяжемся со станцией, может, они нас проинструктируют? Другого выхода не вижу.

— Это не выход, — проворчал Дан. — Вот если б они прислали какого-нибудь альпиниста, чтоб он влез туда вместо нас…

— Ну да! Он бы влез, а тебе потом еще за это медаль на шею…

Проводник свернул в сторону, и через несколько метров перед ними выросла темная масса.

— Здесь, — сказал он, предупредительно отодвигая полотнище, занавешивавшее вход в шатер.

Появившиеся на горизонте скалы поразили Дана своей явной несообразностью — впрочем, что именно ему представилось несообразным, он определить не смог. Издалека засыпанное песком до половины нагромождение их производило впечатление кучи щебня, но постепенно это ощущение исчезло, а вскоре Дан разглядел выглядывавшие из песка огромные камни, отвесные грани которых не прибавили ему уверенности в себе и ближайшем будущем.

Общая высота скал не превышала десяти-двенадцати метров, но характер поверхности… Они обошли всю махину кругом. Удобный уступ — грань скалы загибается под почти прямым углом… почти или прямым?! Сердце у Дана забилось. Он провел ладонью по неровной поверхности излома — камень как камень. Уступ был на высоте примерно пяти метров. Вот если туда добраться… Но как? Дан стал вглядываться. Трещина, еще… два камня сходятся почти вплотную, но между ними остается щель, вполне достаточная, чтобы вбить этот, как его?.. костыль… Хорошо им оттуда, сверху, давать советы. Хотя и на том спасибо, ведь на станции могло и не оказаться никаких материалов… Нет, не могло, орбитальная станция принадлежала Разведке, а в информатории Разведки должно быть все, мало ли что может понадобиться на чужой планете… Это так, но где взять костыли… не костыли, конечно, а что-то, что хоть частично может их заменить? Где?

— Кинжалы, — сказал вдруг Маран.

— Что кинжалы? Кинжалы?! Думаешь, они годятся?

Вместо ответа Маран обернулся и попросил у одного из воинов, входивших в свиту Деци, кинжал. Тот неохотно, но дал. Трехгранный клинок с заостренным концом переходил в длинную — можно браться двумя руками, круглую рукоятку, завершавшуюся резким расширением в виде полушария, выковано все целиком, грубовато, но без изъянов.

— Веревка не соскользнет?

— Не думаю. Эта штука удержит.

— А не сломается?

— Лахская сталь?

Дан покраснел. Лахская сталь имела прочность невообразимую. Не гнулась, не ломалась, не ржавела. В ней были десятки присадок, и при анализе новых сортов выявлялись новые. За четыре года землянам не удалось воспроизвести этот сплав. Только трясясь от страха за свою жизнь, можно было об этом забыть.

Неужели я такой трус, подумал он зло.

Эта же мысль мелькнула у него через два часа, когда он осознал, что находится на том самом уступе… ни сразу после восхождения, ни позднее он не мог восстановить в памяти детали подъема, в воспоминаниях так и остался провал между минутой, когда он еще твердо стоял обеими ногами на земле, и невероятно долгим мгновением, когда прочно усевшись на камень, он провел ладонью по гладкой поверхности… обтесанной со старанием и любовью неведомым камнотесом? Он еще сомневался, когда его пальцы, продолжая движение, наткнулись на первый желобок вырезанного в камне узора…

Дан попробовал перевернуться на другой бок и охнул — после нового для него вида физических упражнений все болело, мышцы ныли. Он с завистью покосился на Марана, сидевшего у костра в свободной позе. Как ни в чем не бывало! Вот черт — все ему нипочем… Но тут Маран протянул руку за флягой, и по едва уловимому отличию этого несколько принужденного жеста от его обычных уверенных и изящных движений, Дан понял, что ему вовсе не «все нипочем», просто он делает вид… Спрашивается, почему? Почему он, Дан, может позволить себе валяться пластом и охать, а Маран непременно должен «делать вид»? Почему бы не расслабиться, когда тебя не видит никто, кроме друзей? Вот был бы напарник для Железного Тиграна, подумал Дан с легкой иронией, вспомнив, как шеф при первой встрече рассказал ему… дабы потешить его уязвленное собственным бездарным поведением на Торене самолюбие, не иначе!.. рассказал историю своего известного не только всей Разведке, но и любому мало-мальски осведомленному в делах космических землянину прозвища… «Лет тридцать с лишним назад, на Умбриэле, — говорил он, не глядя на Дана, — я глупейшим образом угодил в ловушку… не один, нас было двое… Ловушка — это, конечно, фигурально выражаясь, мы ее сами себе устроили, два идиота…»

Тут долетевший до ушей обрывок заставил Дана прислушаться к разговору.

— По сути дела это трагедия, — говорил Поэт, развалившись на шкуре и потягивая вино — дар Деци. — После того, как Ат сообщила мне, что есть человеческое мясо не только необходимость, но и добродетель, и что она никогда не перестанет это делать, ибо так повелел бог Нец…

— Как?! Повтори-ка!

— Так повелел бог Нец. А что случилось?

— Нет, ничего. Продолжай.

— После этого, как ты понимаешь, я не в состоянии относиться к ней… Ты меня не слушаешь. О чем ты думаешь?

— Что?.. А! О боге Неце.

— Маран!

— Да слушаю я, слушаю!

— Всякий раз, когда я смотрю на ее прелестное личико, я представляю себе, как она точит зубки на мои косточки.

— Это преувеличение, как-никак ты ее спаситель. Впрочем, любовь к людоедке вряд ли именно то чувство, которого я мог бы пожелать своему лучшему другу, так что тем лучше.

— Тем хуже! Ибо я все равно не могу допустить, чтобы юную девушку…

— Женщину.

Поэт посмотрел на Марана с подозрением.

— Откуда ты?..

— Что с тобой, Поэт? Не хочешь же ты сказать, что до сих пор…

Поэт насупился.

— Она же ребенок. Ей не больше пятнадцати лет…

— Ребенок — ты! Вот что значит пренебрегать низменными материями. Спросил бы у меня, я-то насмотрелся на этих милых детишек. Они полигамны, приобщаются к сексу с двенадцати-тринадцати лет, занимаются им публично и, кстати, с большой охотой.

— Да? В любом случае, я не могу позволить, чтобы молодую и красивую женщину…

— А старую и уродливую?

— Маран! Ты мне надоел!

— Прошу прощения.

— Словом, я не могу позволить, чтобы погибла женщина, которую… которая… В общем, неважно, не могу и все. И боюсь, что мне придется пожертвовать жизнью. Своей. А возможно, и твоей… вашими… если, конечно, ты ничего не придумаешь.

— Что я могу придумать? — сказал Маран рассеянно.

— Что хочешь. Маран! Ты опять меня не слушаешь! Что тебя так занимает? Бог Нец?

— Представь себе.

— Самое время. Что ты прицепился к этому дурацкому Нецу? Объясни, пожалуйста.

— Если я скажу, что благодаря Нецу поверил в твою гениальность, ты перестанешь называть его дурацким?

— В мою гениальность, положим, ты должен был поверить давно, — заметил Поэт. — А о каком из ее проявлений идет речь?

— Помнишь, ты предположил, что между дикарями и развалинами города есть связь?

— Что и подтвердилось. Но при чем здесь бог Нец?

— В чем, по-твоему, заключается эта связь?

— В том, что дикари знают дорогу в развалины и таскают оттуда всякие блестящие предметы.

— Это та связь, которую видят все. Лахины в том числе.

— Есть что-то еще?

Дан слушал все внимательней, при последних словах Марана он обнаружил, что сидит и что сел, даже не почувствовав боли в растянутых мышцах.

— Дан! — обратился к нему Маран. — Помнишь имя бога, которого по преданию, рассказанному кехсом, ослушались жители погибшего города?

— Нец, — прошептал Дан. — Черт возьми, Нец!

— Это может быть совпадением.

— Нет, Поэт, это не совпадение. — Маран огляделся. — Где Ат? — осведомился он. — Ну-ка приведи ее сюда.

— Зачем она тебе? Уверяю тебя, она ничего не знает о Нижнем городе, я спрашивал ее тысячу раз. К тому же девчонка до судорог боится гнева Неца. Оставь ее в покое.

— Ты же сам просил меня что-нибудь придумать.

— И ты придумал? — спросил Поэт недоверчиво. — Что-то слишком быстро.

— Ты позовешь ее или нет?

— Позову. — Поэт встал и пошел в шатер.

— Что ты хочешь узнать? — спросил Дан.

— Что получится.

Маран поднялся с песка и сел на камень, выпрямился, пригладил волосы. У него был вид актера, сосредотачивающегося перед тем, как выйти на сцену. Дан с любопытством наблюдал за ним.

Появился Поэт, ведя за руку испуганную дикарку. Маран повелительно сказал на языке людоедов:

— Подойди сюда, Ат!

Услышав его, Дан остолбенел, ему и в голову не приходило, что Маран успел выучить если не язык дикарей, то какие-то фразы из него, сам он запомнил не больше двадцати слов, хотя исправно… во всяком случае, не меньше Марана… присутствовал на «уроках», которые брал у Ат Поэт. Удивился и Поэт, но не слишком. Поняв, что Маран в переводчике не нуждается, он присел на корточки рядом с Даном, чтобы послужить переводчиком последнему.

Ат робко приблизилась к Марану, остановилась на почтительном расстоянии, потупилась и прикрыла нижнюю часть лица прядью своих пышных волос, что означало крайнее смущение.

— Смотри. — Маран небрежно вытянул из ножен свой нож, перевернул его лезвием вниз и дважды коротко нажал на рукоятку. Из крохотной щели на конце рукоятки вырвался длинный язычок пламени — в нож была вмонтирована электронная зажигалка.

— Тебе понятен этот знак?

К величайшему удивлению Дана Ат мелко и часто закивала головой.

— Грозный бог Нец доволен тобой, — торжественно произнес Маран. — Ты берегла от чужеземцев тайну Нижнего города, как подобает дочери племени, хранимого огнем Неца. Но сегодня он повелел мне передать тебе его волю: отныне тайна должна перестать быть тайной.

Ат неожиданно вцепилась обеими руками себе в волосы, рухнула на песок и, извиваясь, стала беспорядочно что-то выкрикивать. Поэт рванулся было к ней, но Дан удержал его.

— Погоди, — шепнул он лихорадочно. — Переводи, что ты молчишь!

— Она говорит, что тайна города смертоносна, что Нец изгнал его былых жителей за то, что они не умели сохранить эту тайну, что племя должно скрывать ее под угрозой гибели… Ничего она не скажет, зря Маран это затеял, только напугал девчонку… Она так вопит, что он не разберет ни слова, может, подсказать ему?

Разобрал Маран все, что выкрикнула Ат, или нет, осталось неизвестным, наверно, разобрал, потому что заговорил снова.

— Да, — сказал он, сурово сдвинув брови, — тайна города смертоносна, и Нец повелел племени хранить ее. Но племя плохо исполняло волю бога, тайна была выдана и привела в пустыню чужеземцев. И гнев Неца покарал непослушных.

Дикарка снова завизжала и стала рвать на себе волосы.

— Проклинает ослушников, выдавших тайну, — сообщил Поэт Дану на ухо. — Ну, что дальше?

— Замолчи, — величественно произнес Маран, и Ат тотчас смолкла. — Чужеземцы неугодны грозному богу. Они непокорны и дерзки. Нец велит тебе открыть тайну вождям чужеземцев, чтобы смерть, таящаяся в Нижнем городе, поразила их. Ты все поняла?

Ат, затаив дыхание, кивнула.

— Нец послал меня, чтобы направлять и оберегать тебя. Ты откроешь тайну тому, на кого я тебе укажу, и никому другому.

Ат снова кивнула, потом протянула руку к ножу. Маран, подумав, отдал ей нож, и она с радостным криком убежала.

— Ловко, — сказал Поэт. — Снимаю шляпу.

— Ну да, — заворчал Дан. — Вместо того, чтобы выведать у нее то, что она знает, послать ее к лахинам. А если они нас близко не подпустят?

— Подпустят. Ты же слышал. Исключим Нахта из числа тех, кому разрешено поведать тайну, только и всего. У них нет другого переводчика, и мы выведем на сцену Поэта… как раз он соскучился по публике. А тайком от лахинов мы все равно ничего сделать не можем — что проку от сведений, которые нельзя использовать? И потом, как ты себе представляешь посланца всеведущего бога в роли мелочного выведывателя пустяковых тайн?

— Между прочим! Насчет бога… По-моему, это недозволенный прием.

— Ну что ты, Дан, — сказал Поэт весело. — Это всего лишь первобытная дипломатия.

— И эта первобытная дипломатия, Даниель, принесет нам кучу плодов.

— Какую еще кучу?

— Перечислить? Первое: она поможет уберечь прелестницу Ат, по крайней мере, на период поисков, а там посмотрим… Кстати, Поэт, когда все-таки соизволишь приласкать этого невинного ребенка, наверняка изголодавшегося по хорошей порции телесных наслаждений, не забудь забрать нож… Второе: Поэт в качестве переводчика проникнет наконец в заповедную зону… если мы не протащим его туда, Дан, он нас со свету сживет, помяни мое слово… И третье, что тебе, возможно, представляется маловажным: мы избавимся от неизбежного продолжения наших горных подвигов. Наверняка за нами скоро явятся, а при всех разнообразных приятностях ползания по скалам я, признаться, не верю в его благополучный финал. Конечно, это мелочи, но я предпочел бы быть похороненным в Бакнии, мне как-то не улыбается, чтоб меня зарыли в этой пустыне.

— Честолюбец, — сказал Поэт насмешливо.

— Почему честолюбец? — возразил Дан. — Откровенно говоря, мне бы тоже хотелось, чтоб моя могила была на родине, а тебе нет?

— Лично я предпочел бы жить вечно.

— Умереть красиво, но жить вечно? — улыбнулся Дан.

— В крайнем случае, умереть красиво, но могила и прочие пустяки… Какая разница! Что касается Марана, ты просто не догадываешься о его тайных надеждах. Он мечтает, чтоб его похоронили под плитой, на которой будет написано только пять букв.

— А именно?

— Имя. И больше ничего.

— Что из того?

— Ты разве не был на кладбище в Бакне? Не видел надмогильных надписей?

— Был. Но… Мне было как-то не до этого. — Дан покосился в сторону Марана.

Поэт тоже взглянул на того чуть виновато.

— В общем, в Бакнии считается наивысшей честью, когда на плите выбито только имя. Одно. Без второго имени, дат, профессии и прочих пояснений. Это делается в случаях, когда умерший настолько известен, что одного имени достаточно, его ни с кем не спутают. А то наплетут бог весть что: такой-то, родился там-то, жил еще где-то, работал тем-то, или и похлеще — муж такой-то жены… ты только вообрази себе! А вообще-то никто не может знать, каких слов удостоится после смерти… особенно, когда есть выбор, как у нашего честолюбца. Хорошо еще, если напишут: «Маран Рок, ученик Мастера»… ну а вдруг «Маран Рок, начальник спецотдела Охраны времен Изия Гранита». Представляешь?

— Не напишут, — флегматично заметил Маран. — Во всяком случае, в точности. Я отказался от второго имени.

— Это ты неплохо придумал. От второго имени, потом от профессии, потом от всех видов деятельности, потом и от места рождения… В итоге останется какое-нибудь «Маран, возлюбленный сорока восьми женщин разных возрастов и достоинств». Как тебе нравится такой вариант?

— Лучше, чем начальник спецотдела, — насмешливо улыбнулся Маран. — Учти мое мнение в случае, если хоронить меня доведется тебе.

— Будет сделано! Число женщин тебя устраивает или удвоить, утроить, учетверить?

— Припиши нуль.

— А не два? В подобных делах не стоит мелочиться.

— Что-то ты больно развеселился, — сказал Дан. — Смотри, как бы плакать не пришлось.

— Почему? — удивился Поэт.

— У нас говорят: «за смехом следуют слезы», — пояснил Дан.

— Да? Ну слезы полбеды, лишь бы не кровь…

— Это вполне совместимо, — вдруг вставил Маран. — Моя кровь, твои слезы.

— Ты мне осточертел сегодня, — рассердился Поэт. — Что это тебе взбрело в голову?

— Ничего.

— И все-таки?

Маран заколебался.

— Я видел совершенно идиотский сон, — признался он наконец нехотя. — Будто бы правителем этого здешнего города был Лайва.

— И что из того?

Маран посмотрел на Поэта испытующе.

— А ничего, — сказал он с кривой усмешкой.

Дан сидел на обломке камня за шатром Деци, внутрь он не попал, хорошо еще, что Деци позволил присутствовать при «собеседовании» с Ат Марану. Лагерь передислоцировался, теперь шатер полководца находился в виду «скал»… Дан машинально перебирал в памяти знакомые ему постройки времен земной античности. Искал аналогий, но… Разве что Баальбек? Только баальбекские монолиты были соизмеримы с теми, которые высились на горизонте. Дан не помнил размеров в цифрах, но без труда вызвал мысленную «картинку» — слава богу, природа наделила его ярко выраженным эйдетическим мышлением. Картинка изображала человеческие фигурки, стоящие на развалинах храма Юпитера… да, это соизмеримо, но баальбекские монолиты покоились на земле, века не сдвинули их с места, а здесь… Какая чудовищная сила вздыбила гигантские параллелепипеды, взгромоздила их друг на друга, расколола на куски, превратив в целую скальную гряду? Какой катаклизм? Землетрясение? Сколько ж в нем должно было быть баллов? А если взрыв? Но взрыв чего? Какого-то вещества естественного происхождения? Какого? А искусственного… не может же античная цивилизация… впрочем… Дан вспомнил зажигалку, тусклый металл, не заржавевший за… сколько? Они с Мараном прикинули века два-три… И непонятное горючее… Какие же технологии существовали в этом странном городе или государстве? Да, пожалуй, взрывчатка могла быть и искусственного происхождения. Но с другой стороны… Дан представил себе те первые скалы, в которых они не нашли ни одной щели, теперь эти, а ведь есть еще… Выходит, взрывов было несколько, а следовательно, вероятность их случайности отпадает. Но что тогда? Война? Глупости. Кто мог буквально стереть с лица земли целый город в мире, по сей день не знающем огнестрельного оружия? Не космические же пришельцы! Дан с иронией вспомнил фильмы и романы прошлых веков. Нападения злобных и агрессивных инопланетян, космические конфликты, война галактик… надо же додуматься! Воевать в космосе — из-за чего? Из-за колоний? Это даже не смешно. В условиях, когда на каждый обитаемый мир приходится бесконечное число необитаемых, сцепиться из-за планеты или планетной системы, поставив под угрозу собственное существование и существование тех, кто может положить конец горчайшему из одиночеств — одиночеству цивилизации? Агрессивность — спутник неудовлетворенности тем, что имеешь, атрибут тоталитарных режимов, которые, в свою очередь, рождает немощная экономика. Последние тоталитарные режимы Земли смела мощная волна… нет, не восстаний и войн, а научно-технического прогресса, давшего человечеству хлеб, чистый воздух и космос. Эпоха, создающая космические технологии, неизбежно создает и все прочие, оттесняя в прошлое неудовлетворенные потребности, а вместе и стремление удовлетворить их за счет других — людей, государств, целых миров. А сохранить агрессивность просто по злобе, в силу извращенности натуры? Злобными, сиречь патологическими бывают индивидуумы, но природа еще не создала ни одного рода или вида, в котором патологическими были бы все особи. Даже хищники убивают, чтобы есть, а не чтоб убивать, откуда же возьмется род разумных существ, убивающих просто из жажды убийства? Затеявших войну… нет, не войну — убийство и уничтожение на чужой планете? Нонсенс. Но что же тогда? Все-таки землетрясение? Загадка. И это еще только проблема разрушения — а проблема созидания? Какой уровень инженерной мысли необходим, чтобы вырезать неведомо где эти исполинские блоки, доставить, установить?.. впрочем, этому вопросу многие сотни лет, ведь загадка Баальбека до сих пор волнует умы. И пожалуйста, еще одна, аналогичная. А сколько труда, таланта и вдохновения надо, чтобы покрыть замысловатым орнаментом всю боковую поверхность блока в несколько десятков квадратных метров, не просто орнаментом — резьбой, что требует абсолютной точности, ошибся на сантиметр, и пропало все? Кто они были, создатели этого города — рабовладельцы, как прочие обитатели планеты, или они опередили свое время не только технологически, а ушли и от его жестоких нравов? Одни вопросы, ответы покоятся под многометровым слоем песка, и неизвестно, удастся ли до них добраться, действительно ли Ат знает дорогу в Нижний город, да и что это такое? Подвалы, подземелья, пещеры?..

— Приветствую тебя, уроженец Небесных Ступеней.

Дан оглянулся. Лахин, приблизившийся к нему, был Нахт. Постояв немного, он осмотрелся, не нашел ничего иного, и подобрав полы своей хламиды — одет он был не как воин, а как лекарь, уселся рядом с Даном на песок.

— Дочь пустынных варваров сочла, что мои уши недостойны ее откровений, — сказал он с пренебрежительной усмешкой. — Она избрала своими поверенными полководца и кехса. Ну и твоих вездесущих друзей, Марана и того второго, маленького роста… откуда, кстати, ему известен язык дикарей? — В его голосе Дану почудилась нотка подозрительности.

— Он выучил язык здесь, — ответил он как можно безразличнее.

— За треть сута дней? Это невозможно.

— Он очень способен к языкам.

— Все равно. Кто он вообще такой, его не было с нами в первой трети похода или более того. Не так ли? Откуда он взялся?

— Его племя живет на подступах к пустыне с севера.

— В стране, неподвластной Лаху? Как же он попал в войско?

— Он вызвался сам.

— И кто ему разрешил?..

— Кехс, — сказал Дан кратко и мысленно добавил: «Но первым дал разрешение шеф. Что куда более удивительно.» Впрочем, Железный Тигран с самого начала питал некую слабость к Поэту, возможно потому, что тот был первым торенцем, которого шеф увидел, не зря ведь, узнав об одиссее Дана с Никой и спасенном медиками базы бакне, он сразу примчался поглядеть на него. Или ему просто были по душе как сам Поэт, так и его стихи и песни? Хотя разве поэтический дар — подспорье в прозаической работе разведчика? Как бы то ни было…

— Лахицин? — в голосе Нахта отчетливо прозвучало неодобрение. — Кехс добр к чужеземцам. Слишком добр. Нечистая кровь, что ни говори, дает себя знать.

— Нечистая кровь? — удивился Дан.

— Мать кехса не уроженка Лаха. Отец кехса привез ее из дальней северной страны. Лахицин был еще мальчишкой, когда отец его погиб в большом сражении на восточном море, его воспитывала мать, и вот…

— Что вот? — спросил Дан сурово.

— Ничего. — Нахт бросил на него быстрый взгляд, видимо, пожалев, что разоткровенничался с каким-то горцем. — Что-то они долго. Я, пожалуй, пойду к себе в шатер. Устал. — Не добавив больше ни слова, он поднялся с песка и зашагал к видневшимся невдалеке шатрам слуг полководца.

— Здесь, — сказала Ат, протягивая руку.

Дан окинул взглядом высившуюся в десятке метров абсолютно отвесную стену — видимо, два или три монолита, выдернутые из почвы ударом или, скорее, толчком невообразимой силы, встали на задние грани, выставив аккуратно обтесанные поверхности оснований… до чего ровные, ни шероховатостей, ни трещин, разве что тонкая извилистая линия разлома, отделяющая нижний угол одной из глыб, но и та кончается невысоко над землей… Нет, уцепиться не за что, лучшая команда скалолазов Земли не одолела б эту стену без технических приспособлений… Он не сразу сообразил, что стена «не по зубам» и любому дикарю, как бы ловок он не был, а значит? Девчонка дурачила их? Дурачила? Рискуя жизнью?

Маран сориентировался быстрее него.

— Покажи вход, — не глядя на Ат, ледяным голосом сказал он на языке людоедов.

Ат не двинулась.

— Покажи, за каким камнем вход, — повторил он так же холодно и, чуть повернув голову, метнул в дикарку тот самый взгляд, который на памяти Дана не раз заставлял подчиненных срываться с места и со всех ног кидаться исполнять приказание.

Ат не кинулась, а повернулась к Марану с выражением деланного изумления на лице.

— Разве посланец бога не знает?

Проверяет, подумал Дан, с грехом пополам понявший этот диалог. Девчонка не так проста, как кажется. Но тогда… Соврать она, наверно, все же не решилась, недоговорить — возможно… Хитрит с богом, погляди-ка на нее! Но, значит, надо угадать. Угадать. Где? Он подошел поближе, неуверенно вглядываясь в глыбы, загромождавшие подножье.

Маран снова опередил его. Он легко перескочил через каменную осыпь, поднялся к одному из монолитов и, не колеблясь, положил руку на его угловую часть, отделенную трещиной. Дан увидел, как Ат рухнула на колени, припала щекой к песку и нараспев произнесла несколько непонятных слов, потом вскочила, подбежала к Лахицину и стала, размахивая руками, быстро тараторить. Поэт, стоявший рядом с Даном, повернулся к кехсу и громко сказал:

— Чтобы отодвинуть камень, нужно шесть воинов.

Лахицин — Деци на сей раз сопровождать их не пожелал, и отрядом командовал кехс — молча кивнул начальнику своего конвоя.

Прошло всего несколько минут, и огромный кусок базальта был отвален в сторону. Сделать это оказалось гораздо проще, чем представлялось, достаточно было вытащить относительно небольшой валун, подпиравший отломанный угол, и весь отколовшийся некогда от гигантской плиты кусок мягко пополз вниз и лег на руки воинов, которым оставалось только повернуть его вокруг оси и свалить набок. На месте угла зияла довольно просторная черная дыра, вернее, целый проход, конец которого терялся в глубине «скалы», в первый момент это удивило Дана, отвалившаяся часть плиты была шириной в метр-полтора, не больше, но потом он сообразил, что остальная часть отломка развалилась, очевидно, на мелкие куски, и их позднее выгребли дикари или их предшественники. Как бы то ни было, начало пути перед ними. Кто по нему пойдет? Как поступит Лахицин, отстранит их от поисков или?.. Дан повернулся к кехсу. Тот стоял перед воинами, медленно переводя взор с одного на другого, потом отвел глаза. Выбрал? Наверно, потому что отошел и сел на камень.

Объявил о своем решении кехс не сразу. Окинув взглядом безоблачное небо с высоко уже стоявшим солнцем, он негромко сказал, скидывая с плеч свой тяжелый плащ из шкур:

— Раскиньте шатер. Сегодня жарко. — И без перехода. — Не знаю, стоит ли брать с собой девушку, — он задумчиво посмотрел на Ат.

Словно поняв его слова, дикарка пронзительно завизжала.

— Она говорит, что бог Нец запретил женщинам спускаться под землю, — перевел Поэт.

— Но значит, она там не была?

— Нет, — ответил Поэт, переговорив с взволнованной девушкой. — Ей известен только вход.

— В таком случае, нет надобности и в переводчике. Пойдешь ты, Нахт, ты, Чат, — его палец уперся в грудь одного из воинов, — и… — он повернул голову в сторону Марана с Даном, стоявших чуть поотдаль, — вы двое.

— Доблестный Лахицин, — заговорил, выступив вперед, Нахт. — Этот город воины Лаха завоевали своей кровью, и тайна его принадлежит Лаху. А чужеземцы…

Лахицин остановил его нетерпеливым жестом.

— Я мог бы сказать, что мое дело приказывать, а твое — повиноваться. Но я отвечу. Известен ли тебе случай, когда Первый Лахин повелел бы командовать войсками на поле битвы кому-нибудь из членов Малого Совета?

— Нет.

— Нет. А ведь и у него, и у них есть такое право. Но войсками должен командовать полководец, а не советник, пусть он и может притязать на это по праву рождения или положению. Под землей вас ждут неведомые трудности, и пойдет туда тот, кто сумеет эти трудности преодолеть… где бы он не родился и чьим бы сыном не был.

— Но, кехс…

— Довольно. Я все сказал. — Лахицин отвернулся от Нахта и подозвал одного из своих вестников. — Пусть принесут факелы. И дайте им запас воды и лепешек.

— Видал девчонку? — сказал Маран, поднося к пересохшим губам флягу с водой. — Хитрющая… точь-в-точь эти их неуловимые зверьки. Вот тебе и первобытная дипломатия… Надо смотреть в оба, Дан, тут возможны всякие сюрпризы.

— Ловушки? Думаешь, она посмела скрыть?

— Почему бы ей не посметь? Ее игра беспроигрышна, посланцы бога сами должны все знать, а коли не знают, стало быть, они обыкновенные самозванцы, и тем хуже для них. Так что… Вот! Номер первый!

Дан стремительно обернулся, но успел увидеть только финал несостоявшейся трагедии — перекатившегося по полу Чата. Отойдя на несколько шагов в сторону, видимо, к небольшой нише в стене, где что-то блестело, он наступил на одну из каменных плит, выстилавших подземелье, и та внезапно подалась. Воина спасли только быстрота реакции и невероятная ловкость, он буквально выпрыгнул из разверзшегося под ним провала и сейчас, полулежа на полу, мог видеть, как плита плавно повернулась вокруг оси, перевернулась нижней стороной кверху и мягко легла на место.

— Дешево отделался, — констатировал Маран. — Синяки вместо переломов.

— Интересно, что там блестит, — сказал Дан.

— Сейчас посмотрим.

— Не валяй дурака!

— Ты собираешься отсиживаться на этих ступеньках? — Маран, запрокинув голову, всмотрелся в темный колодец. Дан невольно тоже перевел взгляд вверх… Колодец глубиной метров в пять, с остатками винтовой лестницы был запрятан меж сточенных углов четырех сходящихся каменных параллелепипедов, поверхность которых образовывала ровную площадку, заваленную бесчисленными обломками, но проходимую. Наверно, относительной сохранности этого участка способствовали буквально вставшие дыбом соседние плиты, привалившиеся к горе щебня, в которую превратилась верхняя часть неизвестного сооружения, и отгородившие вход в подземелье исполинским забором. Колодец привел их… Дан окинул взглядом уходивший вдаль низкий зал. Кое-где потолок обвалился, часть пузатых, похожих на яйца колонн, поддерживавших свод, дала трещины или вовсе рухнула, но в полумраке можно было различить пространство неопределенной длины и ширины, высотой в два с четвертью или, скорее, два с половиной метра. Пол был вымощен квадратными каменными плитами, довольно крупными, со стороной сантиметров в восемьдесят… Дан представил, сколько здесь таких плит, любая из которых может таить в себе ловушку, и ему стало неуютно.

— Куда я дел свое копье? — Маран решительно поднялся со ступеньки, наверняка самого надежного места в этом подвале, и оглядывался вокруг в поисках копья, которое зачем-то тащил с собой через узкий лаз, потом по наполовину отсутствующей лестнице… зачем-то? Через минуту Дан понял, зачем. Нащупав копье, Маран надавил его тупым концом на ближайшую плиту — в одной точке, другой, третьей, и только убедившись в ее устойчивости, шагнул на нее. Потом таким же образом перебрался на следующую. Воин, все еще сидевший на полу, и замеревший на месте Нахт молча следили за ним. Подобравшись к нише сбоку, Маран сначала прощупал ее копьем, потом протянул руку.

— Ничего интересного, — донесся до Дана его голос. — Всего лишь монеты.

Так же осторожно ступая, Маран вернулся обратно и протянул одну монетку Дану, небрежно ссыпав остальные в подставленную ладонь Нахта.

— Вездесущее золото, — тихо добавил он, перейдя на бакнианский. — А еще там остатки небольшой статуэтки. Святилище, наверно, или что-то подобное.

В монетке не было ничего экстраординарного, за исключением формы: она оказалась четырехугольной. Ромб. В центре выдавлено крошечное изображение, какое, в полумраке не разобрать. Слегка поколебавшись, Дан отдал монетку Нахту, настороженно следившему за каждым его движением.

Понадобилось около часа, чтобы осмотреть все подземелье, проверяя на прочность пол и обходя провалившиеся либо провисшие участки. Ничего, кроме нескольких ниш, где оказалось в совокупности десятка два монет, и пяти или шести плит-ловушек на подступах к этим нишам. Никаких выходов — разве что они находились в полностью заваленном конце зала.

Закончив обход, вся компания расселась на валявшихся недалеко от лестницы обломках колонны.

— Но как же так? — сказал Дан нерешительно. — Ведь дикари…

Нахт взглянул на него с хмурым недоумением.

— Ведь дикари как-то проникали дальше, — повторил Дан на лахинском. — Или нет? Может, все предметы, которые они выносили наружу, были взяты отсюда? А, Маран? Как ты думаешь?

— Может, может… — сказал Маран рассеянно. — А может, и… Где копье, Дан? Давай его сюда, — он встал.

— Зачем? — спросил Дан, вытаскивая копье из-за спины. — Ты думаешь?.. Плиты-ловушки?!

— Узковато. Но где-то тут я видел плиты пошире.

— В центре! — Дан тоже вскочил.

Плит пошире, где-нибудь полтора на полтора, было четыре. Под нажимом подалась первая же, подалась, повернулась, но не захлопнулась, а остановилась стоймя, открыв совсем неплохо сохранившуюся лестницу.

Лестница оказалась довольно длинной — Дан, начавший считать примерно со второго десятка, насчитал шестьдесят две ступеньки, длинной и темной, если в верхнюю часть подземелья проникал свет — видимо, сквозь щели между беспорядочно навалившимися друг на друга глыбами и далее через колодец, то здесь… Зажгли факелы. Дан со вздохом пощупал мощный фонарь в одном из своих браслетов — увы… Маран спускался уверенно… ах да! Дан вспомнил, что тот видит в темноте, и слегка позавидовал.

— Тебе-то, небось, хорошо? — сказал он тихо.

— Хорошо, но не очень. Факелы мешают.

Они с улыбкой переглянулись.

Лестница закончилась на небольшой площадке, от которой начиналось несколько коридоров.

— Пойдем этим? — предложил Маран, кивая в сторону центрального, более широкого. Нахт, подумав, согласился, и «факельное шествие», как про себя окрестил экспедицию Дан, двинулось по коридору, в середине слегка выгнутому книзу. Когда миновали изгиб, впереди неожиданно забрезжил слабый свет. Неужели выход на поверхность? Нет. Еще несколько шагов, и коридор кончился, выведя их в круглое помещение, в котором было… ну, нельзя сказать, чтоб совсем светло, но почти светло. И ничего похожего на светильники. Дан запрокинул голову и понял: люминофор. Но такой стойкий? Чтобы столетиями… или есть постоянный источник излучения? Какого? Светящейся краской был покрыт весь потолок. Оба лахина загляделись на это новое для них зрелище, Маран, бросив на потолок короткий взгляд, прошел дальше, а Дан застрял, припоминая все, что он когда-либо слышал или читал о люминофорах, и прикидывая, стоит ли попытаться взять соскоб краски, много ли из ее исследования можно извлечь… впрочем, как возьмешь соскоб на глазах у лахинов, под злым внимательным взглядом Нахта?.. Ладно, бог с ним, с потолком. Дан сделал несколько шагов в глубину помещения и тут же машинально протянул руку к своей бляхе, проверяя, открыт ли зрачок телекамеры.

Круглая тумба высотой около метра расположилась в центре подземной комнаты, на тумбе несколько статуй, одна из них, белого камня, лицом к коридору… К ней Дан и подошел в первую очередь.

Статуя изображала мужчину средних лет с гордо посаженной головой, одетого в длинную хламиду. В одной руке что-то, очень напоминающее самую обыкновенную книгу… Удивительное дело, уже на третьей планете Дан видел книгу такой, какой она многие века была на Земле… В другой руке на раскрытой ладони покоился большой шар с какими-то рисунками, вглядевшись, Дан с величайшим изумлением узнал контуры того самого материка, на котором находился. Выходит, жителям города была известна форма планеты? Но ведь в Лахе придерживались совсем иных представлений. Значит, здесь знали гораздо больше, и недаром лахины отправились сюда в поход за мудростью. Да и книга в руке у древнего бога… если это бог, конечно… Наверно, эта символика имеет свое толкование…

Маран подошел, стал рядом.

— Интересно, правда? «У кого знание, тому принадлежит мир», — «перевел» он. — А ты заметил, что кто-то пытался опровергнуть эту формулу?

— Как? — не понял Дан.

— Посмотри на голову этого книголюба.

Дан поднял глаза и увидел сбоку на голове статуи, в области виска, глубокую вмятину, от которой звездообразно разбегались трещины.

— Это еще не все. Иди сюда. — Маран направился к противоположной стороне тумбы. Дан пошел за ним.

За спиной бога с книгой… почему обязательно бога, может, это какой-то местный ученый, автор, например, трактата о шарообразности Перицены?.. стояла другая статуя из красноватого камня. Выражение ее лица сразу привлекло внимание Дана. Ничего похожего на величавое спокойствие первой. Злоба? Нет. Ненависть? Нет. Скорее, насмешливое презрение, ироническое высокомерие, что-то в этом роде. Выражение было настолько живым!.. Дан не мог оторвать глаз от этого лица, но Маран тронул его за локоть.

— Очнись. Не туда смотришь. Взгляни на руки.

Дан перевел взгляд на руки и вздрогнул. Не поверил себе, пересчитал… нет, все верно. У статуи, абсолютно человекоподобной в других отношениях, на руках было по три пальца. На ногах?.. нет, ноги закрыты длинной одеждой.

Маран улыбнулся.

— Бьюсь о заклад, это наш приятель, бог Нец.

— Почему ты так решил?

— Не знаю, Дан. Интуиция.

— И что из этого следует?

— Обсудим потом. А пока любуйся.

Дан вперил взор в предполагаемого бога Неца. Одежда — нечто вроде плаща, несколько раз обернутого вокруг тела. В правой руке стрела, а может, молния заостренным концом вниз, левая поднята, сомкнутые пальцы указывают в потолок… стоп, а это что? У ног статуи под слоем пыли прятались какие-то мелкие предметы, целая кучка. Дан попробовал сдуть пыль, потом смахнул ее краем своей блузы. Монеты разного вида, кольца с камнями, браслет, еще какие-то драгоценности, маленькая статуэтка из материала, похожего на обсидиан… Зажигалка! Точно такая, какую им показывал Нахт. А это? Дан осторожно потянул за плотный шнурок. На шнурке висело металлическое полушарие, плоская сторона которого… Дан осторожно обтер ее ладонью. Часы! Циферблат был разграфлен на девять частей, стрелка только одна, но…

— Часы! — повторил Дан вслух. — Механические часы! У нас еще в прошлом веке носили такие.

— Может, они отмеряют вовсе не время, — возразил Маран. — Хотя, скорее всего, это часы, ты прав.

— На станции разберутся.

— Сомневаюсь, — усмехнулся Маран. — К сожалению, разбираться с ними будут не на станции, а в Лахе. Ну-ну, Дан, будь пай-мальчиком, отдай часы дяде.

Дан оглянулся на Нахта, который сумрачно дожидался конца разговора, демонстративно держа руку на рукоятке кинжала, и с трудом поборол искушение отобрать кинжал, а заодно вкатить этому типу пару оплеух…

В стене помещения… видимо, оно все-таки было святилищем, а тумба алтарем, к ногам ученых вряд ли складывали б дары… в стене темнели три проема, как бы вершины вписанного в круг равностороннего треугольника, в один они вошли, остальные?

— Пойдем дальше или сначала проверим другие ходы, идущие от лестницы? — спросил Дан.

Маран промолчал. Нахт подхватил погасший факел, снова запалил его и, не говоря ни слова, пошел по коридору обратно.

Два следующих хода были завалены безнадежно, третий оказался ложным — после ряда поворотов неожиданно вывел их назад к лестнице, четвертый…

Переступив порог, Маран, шедший впереди, остановился так внезапно, что Дан налетел на него.

В большом зале, потолок которого тоже был выкрашен люминесцентной краской, вдоль стен, на потемневших от времени деревянных подставках длинными рядами лежали толстые фолианты. В центре зала стоял большой стол, заваленный раскрытыми книгами и листами из материала, с виду похожего на пергамент. Легенда Нахта оказалась былью.

Глядя на книги, Дан забыл о Нахте, о Лахе, о своей личине охотника-варвара… Нахт напомнил ему об этом.

— Стойте на месте, — завопил он визгливым от волнения голосом. — Ни к чему не притрагивайтесь! Это не вашего ума дело.

Маран круто повернулся к нему, надменно вздернув голову.

— Не много ли ты на себя берешь, Нахт? — отчеканил он. — Я такой же сын лахина, как и ты, и имею все права свободного гражданина Лаха. В походе я подчиняюсь кехсу Лахицину, который не приказывал мне тебе повиноваться. Советую тебе соразмерять свои слова со своим положением.

Нахт оглянулся на воина в надежде встретить поддержку, но обманулся в своих ожиданиях… Нет, конечно, если б речь шла о противостоянии лахинов и чужеземцев… но по непредвиденной случайности воин был среди тех, кто видел, как Лахицин накинул Марану на плечи свой кит, и слышал, что Маран — сын лахина. Он только пожал плечами и вышел из зала, книги его не интересовали, а Маран спокойно открыл один из фолиантов и стал демонстративно медленно переворачивать страницы. Дан заколебался, но когда Нахт, не вымолвив больше ни слова, пошел вдоль рядов книг вглубь зала, осмелел и тоже открыл ближайший том. Ровные ряды непонятных значков, невозможно даже понять, буквы это или иероглифы… хотя вот промежутки между словами, наверно, все-таки буквы… Какая разница, разве их расшифруешь… Интересно знать, каким образом собираются читать эти книги лахины, вот хотя бы Нахт, петушится тут, а понимает ли он, что такое мертвый язык… Несмотря на пессимистические мысли, Дан аккуратно перелистывал страницы — кто знает, удастся ли потом заснять хоть одну…

Он дошел почти до середины книги, когда перед ним вырос Нахт.

— Пошли, — сказал он резко. — Время идет. Надо закончить осмотр.

Предпоследний ход был тупиковым, упирался в стену, а последний вывел их туда же, куда и самый первый, в святилище, только через второй проем.

— Проверим третий? — предложил Маран.

— Наверно, он тоже идет к лестнице, — пробормотал молчавший до сих пор Чат. — Просто завален в середине.

— Проверим, — сказал Нахт и решительно шагнул в проход.

Вначале коридор шел прямо, потом вдруг надломился и резко пошел вниз. Исчез отсвет из святилища, стало совершенно темно. Зажгли факелы. Что-то было не так. Дан прислушался к себе… Непонятно. Какое-то безотчетное беспокойство, неопределенный дискомфорт… Что такое? Не хотелось идти дальше, он буквально заставлял себя передвигать ноги. Неожиданно коридор закончился небольшой площадкой, которую со всех сторон обступали глухие стены. Высоко подняв факелы, они осмотрели стены сверху донизу — нет, никаких щелей. Чат принялся простукивать их кулаком… И тут Маран опустил факел вниз. В середине площадки на каменном полу выделялась большая плита, такая же, как та, в верхнем зале подземелья. Отступив от ее края, Маран нажал на нее концом копья, и плита плавно повернулась… Дан дернулся и невольно схватился за запястье.

— Маран! Назад!

Нахт и воин изумленно обернулись на его крик, Маран… медленно, томительно медленно он отошел от края приоткрывшегося провала… неужели это та минута, о которой говорил Железный Тигран? Отсутствие страшного опыта земной цивилизации… Скорее! Хотелось закричать, но Дан усилием воли подавил ощущение паники и сказал довольно спокойно:

— Закрой. Это смерть.

Но Маран уже нажал на плиту с обратной стороны, и плита, закачавшись, неуверенно легла на место. Дан потер обожженную руку, натолкнулся взглядом на недоумевающее лицо Нахта и только тогда понял, что надо давать объяснения. Он беспомощно посмотрел в сторону Марана. Тот отошел подальше от плиты и сказал, не глядя на Нахта:

— Надо уходить отсюда. Там, внутри, смерть. Да и здесь находиться опасно.

О господи! Только после слов Марана Дан понял, что хотя жжение прошло, нагрев остался… значит, всю дорогу постепенно нарастал… Какой же он болван!

— С чего ты взял? — Нахт смотрел подозрительно. Еще бы!

Дан пытался помочь Марану, но ничего не мог придумать, ничего, сколько-нибудь правдоподобного…

— У нас в горах, в пещерах, встречаются источники паров, вдыхать которые опасно, — на ходу сымпровизировал Маран. — Мы улавливаем их запах, это дело привычки. И чувствуем дурноту, когда их вдыхаем. Оттуда, снизу, идет такой запах. Это страшный яд.

— Я тебе не верю, — сказал Нахт сурово.

— Можешь проверить на себе, — Маран сделал приглашающий жест.

Дан напрягся. А вдруг этот фрукт действительно полезет в дыру? С него станется…

Невыносимо долгая пауза. Наконец, Нахт оторвал испытующий взгляд от лица Марана и молча зашагал по коридору в направлении выхода.

Весь обратный путь прошли молча, погруженные каждый в свои мысли.

Выбравшись наружу, Нахт направился прямо к одинокому шатру в нескольких десятках метров от лаза, Маран пошел с ним, а Дан устало сел на песок и огляделся. Никого. Видимо, сидеть на самом солнцепеке даже в этот не очень жаркий день было не слишком приятно, и сопровождавшие кехса воины расположились с обратной стороны «скал», в тени. Чат, прощально махнув рукой, тоже ушел за «скалу», оставив Дана в одиночестве. Только в этом одиночестве убедившись, Дан пошарил среди камушков своего браслета, откинул один из чеканных щитков, украшавших матовую, покрытую насечками поверхность, и посмотрел на открывшийся экранчик. Его бросило в жар. Он торопливо вынул из кармашка на поясе плоскую костяную коробочку и стал отсчитывать крохотные бурые крупинки: две, пять, двенадцать. Проглотил, запил водой из фляги… Да, определенно, тактильный индикатор спас им жизнь. Дан встречался с ним чуть ли не впервые, на Земле такие практически не применялись — зачем, когда визуальные и акустические куда удобнее. Да и в космосе… Кажется, и в снаряжение разведчиков они вошли совсем недавно. И вот, пожалуйста, только термоиндикатор удержал их на краю пропасти, как можно справедливо назвать эту чертову дыру, ведь световые и звуковые им приходилось держать выключенными… Если б они в эту дыру полезли, им уже не помогли бы никакие протекторы… Им… Дан забеспокоился. Маран стоял над самой дырой, неизвестно, сколько досталось ему… И что они там копаются? Он сердито захлопнул крышку радиометра и, чтоб отвлечься, стал снова перебирать в уме вопросы, над которыми ломал голову всю обратную дорогу. Во-первых, что это было — там, внизу? Естественного оно происхождения или искусственного? Если это месторождение, и строители циклопического сооружения, под которым они бродили больше шести часов, докопались до него случайно, зачем тогда люк, кто им пользовался? А если искусственного?.. Полно, это невозможно, на данной планете, при данном уровне развития… Нонсенс! И все же… Имеет ли эта штука отношение к гибели города?.. А интересно, кстати, как излучение подобной интенсивности на поверхности предстает обыкновенным естественным фоном? Экранируется? Чем? Породами? Песком? Дан набрал горсть песка… тяжеловат, да… Несомненно, он свалял дурака, не послав песок на анализ, правда, никак не подворачивалось случая, но, наверно, если постараться, можно было б как-то организовать… Ладно, сейчас главное не это, важнее — связаны ли с гибелью города показания радиометра… Показания… Но где, наконец, Маран? В данную минуту Дана больше всего интересовали показания радиометра Марана, в особенности, цифра в верхнем правом углу. Доза. Не в силах усидеть на месте, он встал и принялся ходить взад-вперед вдоль «скалы»… А куда, кстати, подевался Поэт? Неужели валяется где-нибудь в тени с воинами Лахицина? Это на него непохоже. Дан хотел было завернуть за «скалу» поискать его, но тут пола шатра откинулась, и из него выбрались Маран с Поэтом.

— Наконец! — Дан быстро пошел навстречу.

— Что случилось? — удивился Поэт, когда, подойдя вплотную, он схватил руку Марана и нащупал его браслет.

— Держи. — Он протянул Марану коробочку, которую продолжал держать в руке.

— Двадцать восемь гранул, — определил Маран, взглянув вслед за ним на свой радиометр. — Немало, а? Сунулись прямо в пасть дракона.

— Кто же мог предвидеть?

— Кто? Помнишь, что я тебе сказал в верхнем подземелье? В самом начале?

— Ну?

— Вообрази себе, после нашего ухода эта негодница Ат рассказала кехсу… чем он ее прельстил, а, Поэт? По их меркам он уже старик, девчонке он годится даже не в отцы, а в деды…

— Он вождь, — заметил Поэт.

— Почему же она не выболтала ему все свои секреты в прошлый раз?

— Из-за Деци. Он напугал ее своей суровостью. А Лахицин говорил с ней ласково, она и раскисла… даже более того…

— Что она ему рассказала? — прервал его Дан. — Нет, сначала препарат.

Маран стал послушно отсчитывать крупинки, а Поэт пояснил:

— Ат рассказала, что часть смельчаков, отправлявшихся в путешествие по Нижнему городу, вскоре после возвращения умирала от страшной болезни. У них выпадали все волосы, они сходили с ума, кричали, бредили, не узнавали окружающих, покрывались язвами. Тебе это знакомо? Если они все же выздоравливали, у их женщин не рождалось детей или рождались уроды. Как?

— Конечно, если б она все это выложила раньше, мы могли бы предвидеть…

— Во всяком случае, ее рассказ поспел как раз вовремя, чтобы подкрепить мою позицию в полемике с Нахтом, — заметил Маран.

— Нажаловался?

— Еще бы! Не успев войти, начал обвинять меня во вранье с целью сокрытия главной тайны Нижнего города.

— И зачем, по его мнению, тебе понадобилось скрывать эту тайну?

— Возможно, там спрятано ужасное оружие. И я хочу завладеть им, дабы покорить Лах.

— А что кехс?

— Кехс? Нам крупно повезло, Дан, что мы имеем дело с кехсом, а не с Деци, но и кехс, признаться, с трудом поверил в басню о невидимых парах с неощутимым запахом… Поверил, но не до конца. Боюсь, что пока кто-нибудь не заболеет… Слушай, Дан, как насчет того, чтобы поделиться с нашими спутниками?

— Чем поделиться? — не понял Дан.

— Вот этим, — Маран покрутил в пальцах коробочку с препаратом.

— Ты с ума сошел! Земными лекарствами?

— Не земными лекарствами, а, скажем, семенами горного растения.

— Это вмешательство.

— Дан! Ведь это я открыл люк.

— Рано или поздно они нашли б его и без нас.

— Без нас они вообще не узнали б, где вход в подземелье.

— Ну знаешь, если так рассуждать…

— Вот и не будем рассуждать. Поделимся, и все.

— Маран! А ты не думаешь, что если они заболеют… легкой формой, им, должно быть, досталось не больше, чем мне, они стояли примерно так же… Если они заболеют, другие уже в дыру не полезут, а если нет…

— В этом рассуждении есть нечто нездоровое, — прервал его Маран.

— И потом, они не собираются спускаться в ваш люк, — поддержал его Поэт. — Во всяком случае, пока.

— Кехс поделился с вами своими планами?

— Не то чтоб поделился, просто говорил с Нахтом при нас, — сказал Маран рассеянно. — А сегодня жарко, не правда ли?

— Жарко? Я бы не сказал… Ну разве что тут, на солнце… И что они собираются делать?

— Забрать книги. И сокровища, сваленные у ног Неца.

— У ног Неца? И верно, они лежали только у ног Неца. Интересно, почему?

— Могу предложить две версии на выбор.

— Какие?

— Сначала такое предположение. Судя по цвету статуй, выражению их лиц, символике… ну книга, молния, так?.. Один это добрый бог, другой — я имею в виду Неца — злой… Хотя это может быть натяжкой, разделение на добрых и злых богов необязательно. Но, в любом случае, они разные, можем назвать их просто первым и вторым… Ладно, условно, пусть будут добрый и злой. Ты согласен?

— Пожалуй, — ответил Дан, подумав.

— Тогда два варианта. Либо они считали, что добрый бог не нуждается в умилостивлении, поэтому носили дары только злому, либо они разочаровались в добром боге после катастрофы, постигшей город. Это объясняет и следы от удара на голове статуи. Хотя, конечно, нельзя исключить случайность… Ну, какой вариант тебе больше по вкусу?

— Скорее второй…

Дан тут же представил себе жуткую сцену гибели города. Содрогающаяся земля, колеблющиеся гигантские камни, раскачивающиеся все сильнее огромные колонны… Почему колонны, откуда он взял колонны?.. Неважно, пусть будут иные конструкции, которые начинают обваливаться со страшным грохотом… Подземелье, стены которого ходят ходуном, толпа обезумевших от ужаса людей в хитонах… опять!.. какие хитоны, что за инерция мысли… Толпа людей в хламидах врывается в святилище, высокий крепкий мужчина, вне себя от горя или гнева, заносит дубину над головой отступившегося от преданного ему народа доброго бога, а другие припадают к стопам доказавшего свое могущество злобного Неца, умоляют о пощаде, женщины срывают с себя драгоценности и складывают их к его ногам, мужчины вынимают из карманов все ценное — деньги, часы, зажигалки… Стоп! Что-то не то. Какие карманы… и вообще — хитоны и часы, хламиды и зажигалки? Мышление, которое возводит зажигалку в ранг предмета, достойного быть принесенным в дар богу? Некая несуразность, но в целом, в целом… Наверно, так оно и было или примерно так… Конечно! Дан уже был готов поклясться в этом.

— Второй, — повторил он. — Ты попал в точку. Второй. Правда, проверить это вряд ли удастся.

— Почему же? — Маран огляделся и неожиданно извлек из-под своей рубахи пачку листов «пергамента». — Возможно, эти записи…

— Что это? Откуда?!

— Из библиотеки. Они валялись на столе. У меня ощущение, что это нечто вроде летописи событий или дневника, который писали до конца. Смотри, последний лист заполнен наполовину. Может, тут найдется ответ на кое-какие вопросы.

— Сначала надо расшифровать язык, — заметил Дан скептически. — Вряд ли это удастся сделать, во всяком случае, скоро. Мертвый язык, и неизвестно остались ли от него какие-нибудь следы в живых языках или переводы в литературе других народов. Нет ключа, понимаешь?

— Не уверен.

— В чем?

— В отсутствии ключа.

— Что ты имеешь в виду?

— Не что, а кого.

— То есть?

— Ат? — спросил Поэт.

— Да. Собственно, на эту мысль меня навел ты. Помнишь, ты говорил, что язык дикарей не соответствует по сложности понятий образу их жизни? И потом, бог Нец…

— Ты считаешь, что дикари — потомки жителей древнего города? — спросил Дан.

— Во всяком случае, я это подозреваю.

— Любопытная идейка. А знаешь, в этом что-то есть… что-то есть… Надо передать на станцию словарь Ат. Вместе с этой штукой, конечно. Поэт, возьмешься? Необходимо точно соблюсти фонетику, чтобы наверху смогли подвязать звуки к знакам.

— Это не слишком долгое дело? — усомнился Поэт. — Может, потом, на станции?

— Когда это еще будет… А так они начнут расшифровку, может, понадобится скорректировать наше задание… Нет, надо сейчас. Хотя бы начать.

— Прямо сейчас?

— А почему нет? Придется только найти какое-нибудь укромное местечко, если кто-либо увидит эти листы, пока мы будем разворачивать их перед объективом, мы потеряем всякое доверие.

— Не говоря уже о самих листах, — добавил Маран. Подумав, он протянул листы Дану. — Давайте, идите вдвоем в барханы и передавайте.

— А ты? — удивился Дан.

— А я пойду немного прилягу в тени. Если ты не возражаешь. Что-то я устал сегодня.

— Устал? Ты? — Поэт подозрительно впился взглядом в лицо Марана. — По-моему, ты слишком бледен. И вообще какой-то не такой. Ты, наверно, болен. Да? Скажи честно.

— Голова кружится, — признался Маран нехотя. — И слегка подташнивает. Наверно от солнца. Жарко. Пойду в тень. Заодно найду Нахта и этого… как его?

— Чат, — сказал Дан. — Ты что, забыл?

— Я что-то плохо соображаю… Так я дам им протектор?

Дан кивнул, ему не хотелось спорить, тем более, что… Когда Маран ушел, они с Поэтом тревожно переглянулись.

— Ты уверен, что это ваше средство пригодно для торенца? — спросил Поэт с какой-то незнакомой ноткой в голосе.

— Конечно, — ответил Дан растерянно. — Мы же обследовали вас. Между нами нет никаких принципиальных различий. И потом, ты ведь сам испробовал на себе наше лечение. И не один препарат, а целую кучу.

— Кучу! Кучу, но не этот же!

— Да, не этот. Но у нас все учтено, ты зря думаешь, что…

— Ничего я не думаю!.. А может, доза слишком велика?

— Велика, но не дотягивает до критической.

— Это еще что такое?

— Критическая доза? После нее профилактика уже не срабатывает, человек заболевает.

— А может, она разная, эта критическая доза? Вы у себя там привыкли развлекаться со всякими излучениями, а мы…

Дана поразило открытое неодобрение в голосе Поэта. Прошлое судит будущее, подумал он, внутренне усмехнувшись, но тут же честно признал — а почему бы и нет? Мы же судим прошлое, почему бы прошлому не судить нас? Возможно даже, они имеют на это прав больше, чем мы, ведь это прошлое создает будущее, а не наоборот… Но что это я? Он нажал на шарик «кома» и, забыв поздороваться, сказал:

— Орбита? Дайте мне на связь врача. Срочно.

Пола шатра откинулась неожиданно. Бесшумно вошел человек. Поэт, сидевший, обхватив колени, на шкуре рядом с Мараном, даже не повернул головы, но Дан узнал кехса и торопливо встал.

Лахицин кивнул ему и подошел поближе. Некоторое время он смотрел на бледное лицо Марана, покрытое капельками пота, потом тихо проговорил:

— Заболел Нахт. Он сказал мне, что Маран предлагал ему какое-то средство, некий корень или семя, но он отказался. Не поверил, что опасность действительно существует. А почему Маран сам не принял этот корень?

— Принял, — сказал Дан сумрачно. — Просто он… Он вдохнул слишком много паров. Он был впереди. Все время.

Кехс удовлетворенно кивнул.

— Я не сомневался в этом. Он выздоровеет?

— Да, — сказал Дан убежденно.

— Хорошо. Я пришлю вам воды и пищи.

Когда кехс вышел и опустил за собой полу, Поэт спросил у Дана, криво усмехнувшись:

— Ты уверен в том, что говоришь?

— Насчет?..

— Насчет того, что Маран выздоровеет.

— Конечно. Скоро ему станет лучше. Подействуют лекарства и…

— А если нет? Что ты на меня так смотришь? Если именно эти лекарства не подействуют? Или если именно эта болезнь у нас протекает не так, как у вас?

— Хватит тебе каркать! — рассердился Дан.

Поэт отвернулся. Дан присел к нему и положил ему руку на плечо.

— Не волнуйся. Если ему не станет лучше, ночью мы вызовем орбитолет и отправим его на станцию.

— Провалив все дело? — спросил Поэт недоверчиво.

— Да, провалив все дело! Если на то пошло. Никакое дело не может быть дороже человеческой жизни. Это закон нашего общества. Человек может жертвовать своей жизнью, но общество жертвовать жизнью своих членов не может. Ты слишком плохо о нас думаешь, Поэт.

— Извини, — сказал Поэт с вымученной улыбкой. — Я просто расстроен. У меня дурное предчувствие. Я все время думаю, а вдруг у нас вообще нет этой… как она называлась?

— Радиорезистентности, — буркнул Дан. — Не может ее не быть вообще. Просто она ниже, чем у нас.

— Надо было проверить заранее.

— Как? Ты же сам слышал, Индира сказала, что у торенских животных она нормальная. А у людей… Ну не могли же мы ставить опыты на людях…

Поэт не ответил. Настроение, в котором он пребывал последние четыре часа, смущало и пугало Дана. После разговора с Индирой, врачом орбитальной станции, он неожиданно от абсолютного доверия к земной медицине перешел к столь же полному неверию в нее. И из-за чего? Из-за того лишь, что Индира с легким беспокойством согласилась с его же предположением о разнице в критических дозах и, следовательно, в радиорезистентности? Информация от биодатчиков Марана тогда еще наверх не поступала, а значит, все было в норме, и Индира только продиктовала схему приема двух-трех препаратов, но Поэт насторожился сразу — почему? Опять сработала эта проклятая торенская интуиция? Скрепя сердце, Дан признал, что интуиция, как всегда, не подвела, пропади она пропадом! Все шло не так, как должно. Не сработала профилактика. Не сработали препараты первой помощи. Не сработала диагностика — компьютер станции на основе показаний биодатчиков диагностировал легкую форму, но черт возьми, куда же деть бессознательное состояние и нарастающую лихорадку?.. Мало всего, теперь не работала основная схема лечения. Поэт, к своему счастью, не знал того, что знал Дан: препараты должны были подействовать еще час тому назад. Час назад Маран должен был очнуться, попросить воды, много воды, дезинтоксикационная терапия уже должна была идти полным ходом. Вместо этого температурная кривая доползла до сорока и продолжала медленно ползти вверх, а глаза Марана были по-прежнему закрыты, запекшиеся губы недвижимы… Дан скрипнул зубами. Он готов был вызвать орбитолет и принять его хоть на глазах всего лахинского войска, но заставлял себя сидеть спокойно, понимая, что все кривые, которые он видит на крохотном экранчике, вмонтированном в браслет Марана, колеблются сейчас на большом экране, перед которым неотлучно находится Индира, и если дойдет до того, она сама примет меры… Ну а если приборы соврут? Он понял, что стал на точку зрения Поэта и смутился. И тут губы Марана дрогнули. Дан и Поэт оба стремительно наклонились к нему, столкнувшись головами, но не разобрали невнятного шепота.

— Маран, — позвал Поэт. — Маран, ты меня слышишь?

— Мастер… — прошептал вдруг Маран. — Мастер… не уходи…

— Он просто бредит, — тихо сказал Дан, облизнув вдруг пересохшие губы.

— Погоди!

Маран заговорил чуть громче.

— Нет, не ты меня плохо учил… это я — скверный ученик… Мастер… объясни, почему… по… понимаю… Я хотел… разбудить людей… но не посмотрел, настало ли уже утро… Какой спящий… скажет спасибо, если его… разбудят среди ночи… — он застонал, Дан притронулся к его лбу и безнадежно покачал головой.

— Это бред.

Поэт вскочил и стал шагать по шатру — три шага в одну сторону, три в другую.

— Дан! — почти выкрикнул он, волнуясь. — Дан, что делать? Может, вызовем орбитолет?

— Они пришлют его сами. Если Марану станет хуже.

— А если они опоздают? Если это произойдет вдруг, и они опоздают?!

Дан промолчал. Он вспомнил невообразимо далекий осенний день в Бакне… Переворот, стрельба на площади, Крепость, комната, в которой лежал тяжело раненый Поэт… Он пытался вспомнить лицо Марана — было ли в его глазах отчаяние, подобное тому, которым сейчас полны глаза Поэта? Вроде нет? Наверно, это просто разница в характерах, Маран ведь куда сдержаннее… Но ведь это Маран тогда бросил все и вся, оборвав на полуслове важный разговор, сел за руль и помчался в горы, стоило Дану заикнуться, что объявились отыскавшие наконец их с Никой люди с научной базы, и что земная медицина могла бы… Дан вспомнил, как они бежали, сломя голову, по двору Крепости, как ехали на бешеной скорости по серпантину, такой, что добрались до назначенного места чуть ли не раньше флайера с астролета…

— Успокойся, — сказал он громко. — И не суетись, ты ему мешаешь. Пылишь тут…

Поэт тотчас остановился и сел.

— Ты не понимаешь, Дан, — хрипло выдавил он.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Маран мне больше, чем друг. Он мой брат. И больше, чем брат. Он мой друг. Маран — это… Маран. Сколько я себя помню, он… Какая бы беда на меня не свалилась — большая, маленькая, не было случая, чтоб он тут же не подставил плечо. Его место в моей жизни никто не может занять. Даже когда мы были в ссоре… целых четыре года!.. даже когда я думал, что он верно служит Изию… каким же я был идиотом!.. хотя, наверно, в глубине души я никогда этому не верил… все равно его место оставалось незанятым, оно ныло, как рана, оно жгло меня огнем, но оно было, оно принадлежало Марану — ты можешь это понять?

— Могу.

— Нет, не можешь. Я сам не могу. Я только знаю, что если вдруг… — его голос сорвался.

— Не бойся, — вдруг внятно произнес Маран. — Я не умру. Здесь — нет. После всего что было — так… Нет. Там — не дождутся.

— Очнулся! — Поэт рванулся к Марану и схватил его за руку. — Очнулся. Подействовало.

Дан кивнул. Да, подействовало, если только это не начало латентной фазы. Он не стал расстраивать Поэта — зачем?

Дан сидел на ступеньке нижней лестницы и смотрел, как воины под руководством Чата зажигают факелы. Много факелов. На душе у него было муторно. В первый раз за время пребывания на Перицене он шел на задание один и не просто один, но еще и с неотступным чувством тревоги за Марана, который остался лежать там, наверху, в шатре. Зная Марана, он хорошо представлял себе, насколько тот должен быть слаб, чтобы не пересилить себя и не подняться… Правда, лихорадка спала… Все равно! Дана не успокаивало ни присутствие Поэта, ни постоянный надзор Индиры, он боялся внезапного ухудшения, какого-нибудь непредсказуемого кризиса — атипичное течение, можно ждать, чего угодно. Он клял себя, что внял вчера уговорам Марана и не переправил его на станцию… А эта Индира тоже хороша! Так непоколебимо уверена в силе своих методов лечения и точности своих знаний… закинуть бы ее разок на незнакомую планету, там она быстренько поймет, как легко отступает земная наука перед чужой природой, а то засела себе в стерильном космосе… Но при чем тут Индира, что он обрушился на Индиру, сам во всем виноват, как он мог не обратить внимания на нарастающий нагрев индикатора… привык полагаться на Марана, а ведь Маран впервые в жизни надел себе на руку эту систему, это он, Дан, вырос среди игрушек со всякими индикаторами и датчиками… отвлекся, задумался, нашелся мечтатель… какой мечтатель?!. Идиот, бездарность! Разве он разведчик, он попросту растяпа и…

От дальнейшего самоуничижения его оторвал голос Чата.

— Пойдем вместе или разойдемся? — спросил тот.

— Разойдемся, — подумав, предложил Дан. — Ты возьми побольше людей и иди за книгами, а я возьму двух человек и осмотрю коридоры.

Чат согласно кивнул.

Поручение кехса было простым и логичным, как все, что от него исходило. Проверить все плиты в верхнем зале подземелья на предмет наличия других спусков. Проверить все ходы на предмет незаметных ответвлений. Забрать книги и прочие ценности.

Зал они уже проверили, других люков не нашли, под плитами-ловушками были только неглубокие ямы, остальные плиты — и поуже, и пошире, прочно лежали на своих местах. Очередь была за коридорами, и Дан, благоразумно выбрав двух воинов помоложе — ему казалось, что молодыми легче командовать, и взяв побольше факелов про запас, вступил в первый коридор.

После полуторачасовых бесплодных поисков они неожиданно наткнулись в одном из боковых проходов не на ответвление, а на самую обычную дверь, правда, железную. Окрашенная в серый, в тон общему колориту подземелья цвет, вделанная заподлицо со стенами, она была совершенно незаметна в темноте. Дан надавил на дверь, та не поддалась. Он уже помрачнел в предвидении трудностей которые придется преодолеть при ее открывании, но тут один из его спутников всем телом налег на неподатливое железо, и дверь с треском лопнула, ржавый металл стал расползаться и кусками отваливаться.

За дверью оказалась маленькая каморка с голыми стенами, на первый взгляд пустая, но когда свет факела упал на пол, Дан увидел в углу, на куче трухи, скорчившийся скелет. Сунувшийся вслед за ним в каморку молодой воин отскочил с возгласом отвращения. Самому Дану тоже было не по себе, но он заставил себя войти и осмотреться. Кроме трухи, некогда бывшей, видимо, постелью, он увидел только небольшой кувшин у стены. Он шагнул к кувшину, наступил на что-то, нога поехала в сторону, и он чуть не упал… Опустив факел к самому полу, он попытался разглядеть предмет, на котором поскользнулся. Это был осколок стекла. Дан присел на корточки, и его взору представилась удивительная картина. Пол был усыпан стеклянным крошевом, непонятными деталями из блестящего металла и пластмассовыми обломками. Ну и ну! Очевидно, здесь разбили… Нет, не просто разбили, кто-то, наверно, намеренно грохнул с размаху о пол предмет неизвестного назначения, скорее всего, какой-то прибор. Дан выпрямился. Позднее, он не раз пытался понять, какой импульс заставил его шагнуть к скелету, перевернуть его и внимательно осмотреть и его, и пол под ним. Пресловутая интуиция? Возможно. Он проделал это почти автоматически, и когда что-то с глухим стуком упало со скелета на пол, он наклонился, поднял этот предмет — плоскую четырехугольную запаянную коробочку, и машинально сунул в кармашек с внутренней стороны пояса.

В тот самый, последний коридор Дан отправился один, оставив обоих юношей у тумбы со статуями и приношениями. Они и не думали препятствовать его рейду, слух о болезни Марана и Нахта уже облетел лагерь, и вряд ли нашелся б безумец, добровольно ступивший на этот опасный путь.

Дан шел медленно, внимательно «вслушиваясь» в индикатор. Фон в подземелье вообще был повышен, он обнаружил это еще в верхнем зале, улучив момент, чтобы взглянуть на радиометр, повышен, но находился в пределах допустимого, и температура индикатора не отличалась от температуры тела. Другое дело — здесь. Уже в первой половине коридора маленький металлический кружок, прижатый к тыльной стороне запястья, заметно потеплел. А когда Дан ступил на отрезок, ведущий вниз, разница температур стала настолько явственной, что… Как он сумел проморгать ее в прошлый раз? О чем он думал? О чем думал Маран, шедший рядом с ним?.. Впрочем, с Мараном все ясно. В последние дни ни он сам, ни Поэт не заговаривали на вечную тему — о бакнианских событиях, и Дан стал уже надеяться, что Маран… ну не то чтоб забыл, но в той или иной степени отвлекся. Только вчера, когда он в бреду звал Мастера, Дан понял, что в уме его продолжалась бесконечная работа по осмыслению совершенных и воображаемых ошибок… Дан остановился и открыл экран радиометра. Да, дальше идти не стоило. В левом верхнем углу уже возникла цифра, медленно поплыла вправо, на ее месте возникла следующая… Дан с трудом подавил в себе чувство иррациональной паники… бежать, спасаться! Он пошел обратно, каждые несколько метров ловя себя на том, что инстинктивно ускоряет шаг. Откуда этот ужас? Ничего на свете он не боялся так, как этой неощутимой смерти — без цвета, без запаха, без вкуса, безжалостной и неотвратимой… да наверно, не он один, всякий землянин… Был ли этот страх порождением военного эпизода чуть ли не двухвековой давности, при всей своей бессмысленной жестокости все же спасшего человечество от развернутой ядерной войны, ибо лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать? Нет, пожалуй, это наследие эпохи более поздней, эпохи атомной первоэнергетики, того ее трагического периода, который в историографии получил название Периода Катастроф, потрясшего конец двадцатого, начало двадцать первого века утечками и выбросами с устаревших и изношенных атомных станций… к тому же порой торопливо и не всегда умело построенных… Да что говорить, по сей день натыкаешься на бездарно разбросанные по планете могильники радиоактивных отходов, по сей день экологическая служба, наблюдающая акваторию Мирового океана, то и дело подает сигналы бедствия — очередной всплеск радиоактивности в каком-нибудь богом забытом, это если повезет, месте, а порой и на перекрестке морских путей, распался еще один контейнер, выпустив в воду остатки долгоживущих изотопов… Ах предки, предки!.. А что, собственно, предки? Да и что такое предки? Так ли отделимы они от потомков? Да, когда между ними лежат века, но ведь века проходят потом, а в тот, главный миг предки и потомки сталкиваются в одном времени. Разве у истоков Экологического Движения, самого массового из общественных движений человечества, не стояли одновременно сыновья и отцы тех, кто бездумно создавал и реализовывал проекты экоопасных сооружений, строил необеспеченные очистными комплексами химзаводы, спускал в моря и реки сточные воды?.. ну и так далее… Только когда начинаешь перечислять, понимаешь, как много ошибок совершило человечество, счастье еще, что хватило времени учиться и научиться на этих ошибках, могло ведь и не хватить… Неизбежно ли повторение этих ошибок другими цивилизациями, как это бывало на Земле, когда один народ повторял заблуждения другого?.. Носило ли это тиражирование случайный характер или учиться можно только на собственных ошибках? В прошлые времена делались и попытки подтягивания отставших народов к опередившим, попытки не слишком успешные. Что получится в космосе? Неужели цивилизация Торены обречена на повторение неверных шагов, тупиковых путей, пройденных земной, неужели ей придется снова наталкиваться на стены, на которые уже натыкались земляне, совершать те же, а может, и худшие ошибки? Неужели нынешнему поколению бакнов придется прожить жизнь при режиме Лайвы? Когда же, наконец, Земля решится на контакт? Мало данных!.. Данных всегда будет недостаточно, а бакны ведь не могут ждать, у них всего одна жизнь, да и то недолгая, не слишком-то сладко живется в этой Бакнии…

Вспомнив Бакнию, Дан спохватился. Вход в святилище уже брезжил светлым пятном на фоне черноты. Пока он один… Он дал вызов по ближней связи, откликнулись оба, и Маран, и Поэт.

— Маран, как ты? — спросил Дан.

— Нормально, — ответил тот, но вмешался Поэт и перебил его. — Неважно, Дан. Вы еще долго?

— Кончаем.

Дан отключился и заторопился к выходу.

Уже протянув руку к полотнищу, занавешивавшему вход в шатер, Дан услышал свое имя и так и застыл на месте с поднятой рукой.

— Ты не веришь Дану? — Голос Поэта.

— Дану? С чего ты взял? Я верю Дану. Ты мог слышать… как я называл его своим другом… а своим друзьям… я верю абсолютно…

— Почему же тогда?.. — начал было Поэт, но остановился на полуслове. — Откровенно говоря, меня подтолкнули твои вчерашние слова.

— Мои слова? — удивился Маран. — Разве я вчера… был в состоянии произносить речи?.. Не помню.

Поэт помолчал.

— Ты бредил, — сказал он наконец неохотно.

— Даже так?

— Ты говорил… В бреду ты разговаривал с Мастером. Ты говорил, что хотел разбудить людей, хотя и не знал, настало ли уже утро.

— Не помню.

— Зато я помню. Какой спящий скажет спасибо, если его разбудят среди ночи, спросил ты. Я отвечу тебе: тот, которому снятся кошмары.

— Может быть.

— Теперь я лучше понимаю, насколько ты был прав тогда, что не хотел уезжать из Бакны. Да, пусть Лайва приказал бы убить тебя, меня — лишь бы привести людей в чувство, разбудить… Ведь так и вышло, когда ты подал пример мужества…

— Да какого… мужества… Поэт?

— Ты ведь мог улететь с Даном.

— Кто же… об этом… знал?

Дан стиснул зубы. Его невыносимо угнетал прерывающийся голос Марана. Неужели Поэт не чувствует, как тяжело Марану даются слова?

— Об этом не знали, пусть так. Но тебе же ничего не стоило спрятаться, исчезнуть… если б ты только захотел, тебя бы век искали, не нашли… Словом, мне не ко времени тут прохлаждаться. Я ведь кое-что могу, Маран. И сейчас, когда все там начинается сначала, я не имею права быть в стороне. Ты меня понимаешь?

— А ты… в этом сомневаешься?

— Почему же ты не хочешь, чтоб я уезжал?

— Разве… я это… говорил?

— Нет, но это видно по твоему лицу.

— Неужели?

— В чем дело, Маран?

Маран не ответил. Дан выждал еще пару минут, но так ничего больше и не услышав, приподнял полотнище и вошел. Он уже догадался. Догадался и Поэт. Услышав шаги Дана, он стремительно обернулся к нему.

— Дан! Надо срочно что-то делать! — Он снова круто повернулся к Марану. — Умирать собрался? Не смей об этом и думать, слышишь?! Я не позволю!

— Не думаю, — отозвался Маран тихо.

— Не морочь голову! Дан, ты только посмотри на него…

Дан подошел поближе. Землистая бледность, синяки под глазами и ввалившиеся щеки Марана напугали его больше, чем он мог себе представить. Невольно вздрогнув, он протянул руку к шарику «кома».

— Не надо, — выдавил из себя Маран. — Подожди. Зачем все портить? В конце концов… я сам во всем виноват… Подождем до ночи… До ночи продержусь… даю слово.

Дан еще смотрел на него в нерешительности, когда в ухе у него прозвенел тоненький сигнал вызова, и взволнованный голос Индиры прокричал:

— Дан, дело плохо. Дай ему срочно две капсулки кардио-форте и подумай, где можешь принять орбитолет. В течении двух часов — стимулятор действует два часа — он должен быть на станции.

— Он говорит, что дотерпит до ночи, — ответил Дан ошеломленно.

— Он много чего говорит. Все! Сердце сдает. Гемоглобин полетел. Решай, где. Жду на связи через двадцать минут.

Индира отключилась.

— Что случилось? — спросил Поэт. Индира говорила с Даном по личной связи, и остальные не могли ее слышать.

Дан копался в своих коробочках. Куда запропастился этот чертов стимулятор?! Наконец нашел, выловил непослушными пальцами две капсулы и наклонился к Марану.

— Глотай… Надо переправить Марана наверх, — запоздало ответил он на вопрос Поэта. — Индира спрашивала, куда послать орбитолет.

Они с Поэтом растерянно смотрели друг на друга, когда Маран, облизав пересохшие губы, снова вмешался:

— Дан, иди к кехсу. Попроси отпустить нас. Скажи, что климат пустыни вреден при этой болезни… Ну наври что-нибудь… Попроси этих… изабров… отъедем на пару вент на север… там пусто…

— Ты не сможешь ехать верхом.

— Смогу. Надо позаботиться об Ат. Скажи кехсу, что она знает язык книг, ее пощадят… даже возьмут в Лах…

— За Ат не беспокойся, — неожиданно сухо сказал Поэт. — Она не пропадет.

Дан изумленно поднял брови. Маран слабо улыбнулся.

— Ревнуешь, что ли? Только к кому?

Поэт, насупившись, промолчал.

— Дитя, — сказал Маран с усмешкой. — Тянется к игрушке только после того, как она приглянулась другому… Или приглядела другого?

— Приглядела. — Поэт, наверно, сам почувствовал, что его ревность смешна, и говорил спокойно. — Я был только мимолетным увлечением. На большее у меня нет шансов. В этой пустыне главный признак красоты — высокий рост. Чем выше, тем лучше.

— Да? Только не говори мне, что наша эстетка влюбилась в Дана.

— Дан не эталон. Как и ты. — Поэт насмешливо улыбнулся. — Конкуренцию с лахинами вам не выдержать.

— Ну и кто же счастливый избранник? — Фразы давались Марану легче, видимо, начал действовать стимулятор.

— Наша сердцеедка провела сегодняшнюю ночь в шатре кехса.

— Кехса? Лахицина?! — воскликнул Дан.

— Да.

— Тем лучше, — сказал Маран. — Одной заботой меньше. Иди, Дан. Пока Индира не устроила тут второе пришествие бога Неца.

— Кого?! — Дан уставился на него, вытаращив глаза. — Почему бога Неца? Почему второе?

— Не знаю. Соскочило с языка. Иди… Как вымыться хочется, великий Создатель. И положить голову на подушку… — Он закрыл глаза, и Дан замер. Только услышав неровное, тяжелое дыхание, он торопливо вышел из шатра.

Дан сидел перед большим экраном, в сотый раз просматривая материалы о Лахе. Первый видоролик был отснят с высоты птичьего полета. Под крылом зонда — крылом, ибо зонд был сделан в форме птицы, медленно поворачивался вокруг оси огромный полуостров, почти остров, связанный с материком узким перешейком шириной всего в несколько десятков километров… Почему несколько? Он отлично знал точную цифру — тридцать два. Леса, озера, равнины, равнины… В Лахе действительно не было гор, высота самых крупных холмов не превышала пятиста метров. Земля тучная, плодородная, не истощенная веками эксплуатации, не отравленная удобрениями, вода в реках прозрачная, не загрязненная никакими стоками. Небольшие деревни, несколько мелких городов и Лах, великий Лах… почти великий Рим, но сходство с вечным городом ограничивалось эпитетом великий и краткостью имени… внешнее сходство, конечно, о внутреннем судить было труднее. Ни колонн, ни арок… Город был непомерно велик, местная архитектура имела не совсем обычную для подобного периода тенденцию строиться вверх, оставляя достаточно пространства для обширных площадей и широченных улиц, какие Дану приходилось видеть разве что в земных городах застройки времен автомобильной эры, в дофлайерную эпоху.

Камера завершила общий обзор и пошла вниз, к центральной площади города. В середине ее высился обелиск основателю Лаха — сильно вытянутый в длину конус, сложенный из идеально обточенного белого камня. Напротив стоял дворец Малого Совета, оригинальное сооружение, своеобразие которому придавал неожиданный конструкторский прием: все лестницы этого шестиэтажного здания были вынесены наружу, начинаясь от расположенных в шахматном порядке высоких параболических дверных проемов, они спускались к земле под довольно острым углом. Вертикальные грани ступенек, сплошь покрытые резьбой, служили главным украшением этого странного фасада. Дан находил в конструкции дворца некоторое сходство с бакнианским Старым залом, но впечатление здесь создавалось совершенно иное. Прямые линии лестниц и строгий облик фасада своей четкостью напоминали о здравомыслии — основе характера его строителей. Как это было далеко от особой утонченности изгибов легких, пронизанных воздухом лестниц Расти и изысканно прихотливой формы Старого зала… Да и внутри наверняка… Дан представил себе Старый зал таким, каким увидел его в первый раз на концерте Поэта, огромную каменную чашу, на внутренних стенках которой, тесно прижавшись друг к другу, сидело в нетерпеливом ожидании несколько тысяч человек… Тут, в Лахе, конечно, не пели, а заседали, лахины — люди, мало склонные к поэзии, вот владение мечом — дело другое… Перед зданием и вообще на площади толпились люди, в основном, воины в кожаных штанах и китах — как большинство государств рабовладельческого периода, Лах постоянно вел завоевательные войны и содержал огромное по тем временам войско, прекрасно обученное и организованное. Профессия воина была не только опасной, но и выгодной и почетной, а наибольшим авторитетом пользовались военачальники, особенно, полководцы — высшее воинское звание в Лахе. Полководцы назначались выборным органом — Малым Советом и при решении вопросов внешней политики… чаще вопроса войны и гораздо реже — мира… принимали полноправное участие в их обсуждении, составляя вместе с членами Малого Совета так называемый Большой Совет…

Мелко зазвенел пульт, лежавший на столе рядом с Даном. В переводе на человеческий язык это означало «свежие новости», и Дан машинально переключил экран. Он увидел извивавшуюся меж барханов вереницу пеших воинов, замыкавших шествие, затем, переместившись влево, зонд поймал в объектив авангард, конницу на изабрах… будь здесь Ника, она сразу же поправила б его — не конницу, а изабрицу… Лахины покидали пустыню. Неужели они оставили развалины полностью? Нет. Поднявшись выше, зонд увеличил обзор, захватив в краешек панорамы остатки циклопических сооружений бывшего города, которые Дан по привычке продолжал называть скалами. Вдоль той памятной «скалы» тянулась цепочка шатров, а чуть южнее в кадр попал частокол из самых настоящих бревен. Однако! Дан присвистнул. Подобной предусмотрительности он не ожидал. Тащить бревна через всю пустыню… Интересно, а почему их не использовали для постройки загонов, где держали пленных людоедов? И где, кстати, уцелевшие дикари, что с ними сделали лахины? Отпустили на волю? Убили? Вряд ли, особой кровожадности за ними не замечалось. Может, угнали в рабство? Ну да, зачем им рабы, ничего не умеющие делать, да еще и пожирающие друг друга? Нет, конечно, не угнали. А Ат? Что сталось с Ат? Забрал ли Лахицин ее с собой? Дан вспомнил немного смешную обиду Поэта. «Вообрази себе, Дан, эта маленькая развратница вдруг подкралась к кехсу и буквально обвилась вокруг него. Честное слово, она чуть не принялась ласкать его у меня на глазах. К счастью, в этот момент вошли Маран и Нахт, и кехс отстранил ее. Отстранил, но не прогнал. Тоже хорош, а?..» Дан снова коснулся сенсора и вернулся в Лах, к зданию Малого Совета… Совет этот только именовался Малым, на деле в нем был восемьдесят один человек, избирался он прямым голосованием всеми полноправными гражданами Лаха… С какой горечью Маран сказал: «Даже лахины, наше далекое прошлое, и то имеют право выбора. А мы»… Разговор этот был незадолго до отлета Поэта, Маран уже выздоравливал… Мудрено не выздороветь, когда… Персонал станции ходил на цыпочках, было обеспечено все — от костного мозга до свежеприготовленных соков, Индира не оставляла Марана без присмотра ни днем, ни ночью, Дан даже заподозрил, что она всерьез увлеклась благородным обликом своего пациента, а может, и его небанальной биографией… Позднее, когда Маран встал и частично вышел из сферы влияния Индиры, влечение это стало еще более заметным. Высокая глазастая индианка с мальчишеской фигурой и коротко стриженными иссиня-черными волосами постоянно попадалась Дану в коридорах, оранжерее, библиотеке… Некоторое время это его удивляло, потом он сообразил, что причиной тому его постоянное пребывание в орбите Марана. В порядке эксперимента он решил почаще оставлять Марана одного и сразу потерял Индиру из виду. Эта история отчасти забавляла его, отчасти беспокоила, все-таки межпланетный роман относился к абсолютно неизведанной области человеческих взаимоотношений, он мог быть чреват непредвиденными осложнениями… Впрочем, существовал ли роман на самом деле, или это резвилось его богатое воображение? Маран был, как всегда, непроницаем, задавать вопросы Дан стеснялся, зная о присущей бакнам сдержанности в разговорах на подобные темы… Но не спрашивать же Индиру? Собственно говоря, он понимал, что сует нос не в свое дело, но… Если честно, его снедало любопытство, ему хотелось увидеть Марана влюбленным. Правда, он совершенно не представлял себе его в таком качестве… Наверно, именно поэтому ему хотелось увидеть это воочью… Но, с другой стороны, как раз потому, что не мог представить себе Марана влюбленным, зато прекрасно представлял влюбленных в того женщин, он боялся повторения истории с Ланой… Нда. Он вспомнил тот вечер в Бакне, когда вернувшись поздно вечером с состоявшейся в горах встречи с курьером Разведки, вошел в квартиру в уверенности, что Марана еще нет, и невольно подслушал не предназначенный для его и вообще чьих бы то ни было ушей разговор… «Я понимаю, ты не любишь меня»… Несчастный женский голос и долгое молчание в ответ… И все остальное, он ведь стоял за неплотно прикрытой дверью минут пятнадцать… Потом ушел и долго бродил по городу, размышляя над услышанным, а на следующее утро завел с Мараном разговор, некоторым образом поставивший его в тупик, но многое и прояснивший, ведь именно тогда он узнал, что система отношений между мужчиной и женщиной в Бакнии как бы обратна той, к которой он привык, что инициативу обычно проявляют женщины… Интересно знать, сама ли Индира сделала первый шаг?.. если сделала, конечно… И если Маран отреагировал, то потому ли, что Индира ему нравилась или просто исходя из бакнианских установок… Если второе, то… Дан вздохнул. Ему очень нравилась веселая и разговорчивая Индира, и увидеть ее несчастной он не хотел бы… Хотя почему несчастной? Лучше безответная любовь, чем никакой, и уж наверняка приятней безответно любить Марана, чем взаимно — такого размазню, как он, Дан… Бедная Ника!.. Дан уныло взглянул на дату в углу монитора. Когда он увидит Нику? Одному господу богу ведомо, сколько продлится экспедиция в Лах. Это смотря, что там придется делать. Пока они этого не знали, из центра пришла только короткая рекомендация изучить все, что есть на станции о Лахе. Дан догадывался, что путешествие в Лах должно быть связано с материалами, отосланными на Землю. Главный компьютер станции не смог расшифровать тексты на листах, столь удачно прихваченных Мараном в подземелье, и их пришлось переправить на центральную базу Разведки, на Землю. То же таинственная коробочка, найденная Даном… Правда, она уже не была таинственной, осторожные, в первом приближении, исследования показали, что это нечто вроде кассеты, заключавшей в себе пленку с записью, изрядно попорченной временем и сыростью… впрочем, Дан это и подозревал с самого начала, несмотря на кажущуюся нелепость подобного подозрения… Словом, все отправилось в земные лаборатории, а сотрудникам станции осталось только гадать на кофейной гуще, как сердито бросил, не получив с очередной почтой никаких новых сведений с Земли, Патрик, начальник работавшей на Перицене и над Периценой группы разведчиков. Дан гадал, как и прочие, просматривая — иногда один, иногда вместе с Мараном, снятые в подземелье кадры. Особенно его занимал «бог Нец», но лицезрение выразительных черт статуи каких-либо гениальных догадок ему не подсказывало. Маран помалкивал, если у него и возникали прозрения, он предпочитал держать их при себе. Больше всего Дан ломал голову над трехпалой рукой бога. Был ли это какой-то малопонятный символ? Или?.. Когда он пристал к Марану, допытываясь, что тот думает по этому поводу, Маран ответил ему вопросом:

— А что ты думаешь по поводу троичной системы счета?

— У лахинов?

— Не только. Она принята у большинства народов, населяющих континент.

— Откуда ты знаешь?

— От компьютера, — усмехнулся Маран.

— А почему ты запрашивал эти данные?

— Как раз потому.

— Что ты вещаешь, как пифия, — рассердился Дан. — Говори по-человечески. Объясни толком, что ты имеешь в виду.

— Не буду. Не хочу внушать тебе свои домыслы. Подумай сам, если ты придешь к тому же, значит, мы оба близки к истине.

И Дан думал. То, что он надумал, показалось ему самому настолько фантастичным, что он предпочел держать свои догадки при себе. Да и зачем гадать до поры, вот когда выяснится, что записи невозможно расшифровать, или когда их расшифруют, и они ничего не дадут… Собственно, и тогда гадать незачем, подытожив все данные, они получат компьютерную оценку на основе наибольшей вероятности… Потому и из него, Дана, не выйдет ничего стоящего, что своей собственной голове он предпочитает компьютер. А вот Маран обходится без компьютеров. Правда, он к ним не привык… счастливый человек… Что же все-таки им придется делать в Лахе? Наверняка шеф решил использовать их знакомство с Лахицином. В этом сверхзасекреченном Лахе кехс явно один из допущенных ко всему, связанному с городом в пустыне, быть может, это выход на книги, вывезенные лахинами из подземелья… Не только, еще и выход на сведения о городе, тщательно собранные лахинами перед походом… Помимо прочего, Лахицин это личность, если бы приняли решение о контакте, кехс мог бы… Чушь, конечно, они даже с Тореной связываться боятся, какая уж тут Перицена! А ведь такие, как Лахицин, в состоянии вполне адекватно отреагировать… Дан вспомнил последний разговор с кехсом — когда пошел просить того разрешить им уехать. Лахицин доверительно сказал ему: «Я рад был узнать об этих болезнетворных парах. Хуже нет, когда не распознаешь естественную игру природы и приходится объяснять ее вмешательством богов». Это «вмешательством богов» прозвучало так, что Дан понял: вольнодумный кехс в богов не верит. И не только в богов. Выслушав просьбу Дана, он в раздумьи наклонил голову, потом сказал: «Хорошо. Только поезжайте через северный проход. Иначе Деци задержит вас. Тайны Лаха ему дороже жизни храбреца. Доброго пути. Если после выздоровления Марана решитесь на путешествие в Лах, назовете мое имя у восточных ворот. Я поручусь за вас перед Советом. И передай Марану — пусть не ищет доказательств своего происхождения. Мне все равно, сын он Чицина или нет. Он воин, это важнее»… Воин. Для лахина — высшая из похвал. Помолчав, кехс добавил: «Я и тобой доволен. Ты человек надежный и верный.» И Дан с ужасом ощутил, как его губы сами собой растягиваются в радостной улыбке. Он попытался — внутри, для себя — придать своей радости иронический оттенок, но не сумел. Смешно это или нет, он был горд похвалой человека из времени, эквивалентного поре младенчества человечества. Правда, чуть позднее, он понял, что комплимент кехса был, если можно так выразиться, с двойным дном, позднее, когда они уже садились на своих изабров… Маран прошел три или четыре метра от шатра до изабров, которых придерживали два молчаливых воина, с трудом, пошатываясь от слабости, но упрямо отверг предложение сесть позади Дана и держаться за него, влез в седло… Уперся, как осел, подумал, но не сказал Дан, ибо не знал аналогичного ослу бакнианского животного… И тут кехс неожиданно вышел из своего шатра, наверно, отказавшись от собственного решения хотя бы формально делать вид, что не знает об этом отъезде, видимо, счел подобные уловки ниже своего достоинства. Он подошел к Марану и сказал: «Удачи в пути и здоровья. Ты сделан из материала, из которого делаются полководцы. Всегда помни об этом.» И тогда Дан понял. Из материала, из которого делаются полководцы. Лидеры. А он, Дан, из чего? Конечно, из того материала, из которого делаются верные и надежные помощники полководцев. Только и всего. Ну и что? Почему его так уязвила эта догадка? Разве он когда-нибудь был о себе мнения более высокого, чем кехс? Да он и сейчас о себе не особо лестного мнения! И все-таки. Странно, пару лет назад ему и в голову бы не пришло… Подумав, Дан вытянул из темного угла памяти эпизод, задвинутый подальше и заваленный другими воспоминаниями. Было это года четыре назад. Как-то ночью Ника сказала ему: «Не обижайся, Дани, но иногда я сама не понимаю, за что я тебя люблю. Неужели только за это? Ведь в тебе, извини, совершенно нет мужского начала, во всяком случае, выше пояса»… Что и говорить, это Ника вытащила его на базу, он так и проторчал бы всю жизнь на Земле и околоземных орбитах… «На Земле слишком спокойно, Дан. Здесь можно проспать целую жизнь»… И однако не база его разбудила, каким аморфным он был в первое свое пребывание на Торене, сущая медуза! Что его встряхнуло? Бакния? Да, конечно. Но что именно? Унизительное ощущение собственной беспомощности? Не слишком лестное для самолюбия постоянное сравнение то с Поэтом, то с Мараном? Он вспомнил разговор с Поэтом — там, на Перицене, в отсутствие Марана, работавшего у загона, пока он, как истеричка, отсиживался у костра, воротя нос от малоприятных сцен. Что-то они с Поэтом обсуждали, зашла речь о Доре, о его «цеплянии» к Марану…

«Видишь ли, Дан, — задумчиво говорил Поэт, — Дор ревнует меня к Марану. Это трудно объяснить. Ты ведь знаешь, мы росли вместе. В какой-то момент или, вернее, с какого-то момента мы с Мараном стали ближе друг другу. Не потому что он жил у нас… после смерти его отца, мать умерла еще раньше — не знаю, говорил ли он тебе об этом? Говорил? Ну вот… Дело не в этом. Просто мы с ним больше похожи. Нет, не то — у нас больше общего. Элементарная вещь: Дор всегда был невероятно силен физически, а мы с Мараном… В детстве он был маленьким, как я, да еще и тощим, его часто задевали соседские мальчишки, дразнили — из-за отца, тот долгие годы был без постоянной работы, пил, сутками валялся на лавке или, еще хуже, бродил пьяный по улицам… И знаешь, он… Маран, конечно… считал делом чести набить морду любому обидчику лично, хоть убей — он не позволял Дору за себя заступаться. Сколько раз его били до крови — мне иногда казалось, что у него напрочь отсутствует чувство страха. У меня — нет, каюсь, бывало, я позволял Дору защищать себя. Потом я понял, что и у Марана есть и чувство страха, и чувство боли, просто он всегда пересиливал себя. И когда я это понял, мне стало стыдно прятаться за спину Дора, я стал вести себя, как Маран. Во всяком случае, старался. И все изменилось. Одно дело — человек, сильный настолько, чтоб никого не бояться, другое — заменяющий физическую силу душевной. Абсолютно разные условия для самовоспитания. Началось с этого. А вообще-то мы стали как-то… ну не знаю — отдаляться от Дора, что ли?.. когда в нашу жизнь вошел Мастер. Это может показаться тебе сказкой, но было именно так: я пел песни мальчишкам на пустыре, а Мастер проходил мимо. Он позвал меня к себе, и с этого все началось. Вся жизнь, я б сказал. Ну и… В Бакнии испокон веку было в особом почете то, что вы называете литературой. Дор, конечно, не подавал виду, но переживал из-за своей полной неспособности к слову, при том, что я и Маран — ну ты знаешь… Естественно, это он сам себе сдуру вдолбил, но он решил, что он нам не чета, что он ниже, проще и еще бог весть что. Он внушил себе, что мы от него отдалились, когда на деле он сам себя отдалил… ну, может, что-то и проскользнуло, если быть абсолютно честным, Маран мне и правда ближе, да и я ему, думаю, тоже… Потом, когда у Марана начались все эти его… зигзаги, мы с ним рассорились. Вплоть до полного разрыва. Не могу сказать, что Дор этого не переживал, переживал, пусть не так тяжело, как я, но с другой стороны… Он словно получил меня в безраздельное владение. Кстати сказать, я ему всегда был понятнее, я человек открытый, не то что Маран. Когда же Маран вернулся — так, наверно, правильнее будет выразиться, Дор, конечно, обрадовался, но в то же время… По-моему, в глубине души он считал, что Маран слишком быстро отвоевал свои позиции. Ему казалось, что наши с Мараном разногласия не могли исчезнуть вдруг, не оставив следа, по его мнению, я и он должны были быть чем-то отделены от Марана… Ну понимаешь, мы ребята правильные, а он неправильный, мы чистые, а он вылез из дерьма, и что из того, что побежал в баню — он все равно там был, и если даже мы его пустим в компанию, то на одном диване с ним сидеть не станем или хотя бы немножко отодвинемся. Но оказалось, что все не так, по крайней мере, что касается меня. Отсюда и его ревность — если этот термин применим в отношении дружбы. Ее питает и подозрение… абсолютно незаслуженное, могу поклясться!.. что я считаю себе ровней скорее Марана, чем его. И наоборот.»

Дан вздохнул. Не мучает ли и его самого подобное чувство — что он неровня Марану или Поэту? Навряд ли. Во всяком случае, не в глазах того или другого. Вот в глазах Ники… Неужели она никогда не станет его уважать? Как обидно, что нет прямой связи, услышать бы ее голос не в записи, а на самом деле, поговорить… обо всем остальном нет и речи… Но об этом лучше пока забыть.

Он коснулся сенсора, экран засветился, запись пошла с того места, на котором он, задумавшись, остановил просмотр. Итак, Лах, великий Лах…

— Дани! — произнес невероятно родной и невозможно близкий голос за спиной. — Дани! — И чьи-то руки — руки Ники, их прикосновение он отличил бы и во сне, и в бреду, легли ему на плечи.

Железный Тигран пододвинул кресло и сел за стол.

Как он догадался привезти Нику, как вспомнил о ней среди тысячи дел… Этого я тебе никогда не забуду, подумал Дан, влюбленно глядя на шефа. Он чуть повернул голову и встретился взглядом с Никой, сидевшей рядом с Индирой на низеньком диванчике у стены. Его снова бросило в жар, он еще ощущал в объятьях беспредельно желанное, горячее тело Ники. От избытка чувств он даже закрыл глаза. Если б кто-нибудь взял на себя труд упорядочить его хаотические мысли, он получил бы примерно следующее: я — счастливчик, избранник судьбы, я родился на лучшей планете во Вселенной, у меня самая прекрасная возлюбленная на свете, я занимаюсь самым интересным делом в истории человечества, у меня самый умный и добрый начальник, самые верные и замечательные друзья, я избранник судьбы…

— Прошу внимания, — сказал Железный Тигран, и «избранник судьбы» очнулся.

— Как у тебя, Лино? — спросил Тигран у сидевшего за соседним столом связиста станции.

— Все на связи, шеф, — бодро отрапортовал тот, снимая пальцы с сенсоров пульта.

Железный Тигран поправил приколотый к лацкану микрофон, почему-то алый, похожий на цветок, какие некогда вставляли в петлицу.

— Перицена, приветствую всех, — заговорил он негромко. — Проверка связи, ребята. Прошу отвечать. Первая группа.

— Слушаем, шеф, — отозвался веселый молодой голос. — Из четырех членов группы на связи трое. Четвертый работает, подключиться не может.

— Хелло, Джерри… Вторая группа… Здравствуй, Костя. Все на связи?

На подобном совещании Дан присутствовал впервые. Идя в зал, он и не подозревал, что участвовать в разговоре будут все разведчики, находящиеся на Перицене и около нее… Хотя, пожалуй, можно бы и сообразить, в зале было всего-то человек двенадцать, включая Нику, Индиру и инженера систем жизнеобеспечения станции…

Закончив перекличку, Железный Тигран перешел к делу.

— Я привез перевод ваших находок, — сказал он. — Сейчас вы с ним ознакомитесь. Потом краткий обмен мнениями, время на обдумывание и завтра окончательное обсуждение. Предварительно скажу, что догадка Марана подтвердилась. Язык записей и язык дикарей несомненно один и тот же, просто за прошедшее время — ориентировочно двести-двести пятьдесят лет, он настолько деформировался, что это затруднило расшифровку. А теперь перевод.

На большом экране, полукругом охватывавшем половину зала, появились хорошо знакомые Дану листы «пергамента». Первый из них придвинулся, давая возможность рассмотреть покрывавшие его загадочные знаки, потом знаки исчезли, их заменил текст на интере. Одновременно зазвучал голос диктора. Слишком крупные буквы раздражали Дана, он закрыл глаза и стал слушать.

— Вчера в полдень… руки со дня основания города и страны Атаната произошло страшное. Перед словом «руки», как видите, находится одно из выражений, не поддающихся переводу, — интонация голоса изменилась, из торжественной стала деловой. Дан открыл глаза… Действительно, в текст на интере были вкраплены отдельные слова на языке оригинала. — Видимо, это порядковое числительное.

— А что значит «руки»? — спросил голос, слегка усиленный динамиками.

Железный Тигран положил палец на сенсор, остановив демонстрацию.

— Ну, Джерри, — сказал он недовольно. — Имеется в виду число пальцев на руке, разве не ясно?

— Это мне ясно, но какое именно? Три или пять?

— Пять, — сказал Маран, сидевший напротив Дана и смотревший вместо экрана в потолок.

— Почему?

Маран задержался с ответом, и Дан подумал, что он сейчас опять произнесет сакраментальное «интуиция», но тот объяснил:

— У жителя Перицены пять пальцев на руке. Если б имелась в виду не его рука, а какая-то другая, было бы дополнительное определение. И потом, в языке дикарей есть число «три».

Железный Тигран кивнул.

— Согласен. Пошли дальше.

— Великий ужас опустился на древнюю землю Атанаты, нежданный и непонятный. Я провел в Верхнем храме все утро, просматривая книги и отбирая те, которые нуждались в новых переплетах. И вдруг почувствовал, как заколебалась земля, мягко подняв и опустив камни основания храма. Когда вместе с прочими служителями и пришедшими в этот ранний час помолиться великому богу Засану верующими я выбежал на площадь перед храмом, взору моему представилось зрелище, величественнее и мучительнее которого я не видел в своей жизни. Возвышавшаяся над городом башня Дома Правителя пошатнулась и на наших глазах рассыпалась в пыль. Вслед за ней стали рушиться другие высокие строения города. Я услышал рядом с собой голос Старшего жреца храма.

— Великий бог Засан покарал неверных, — проговорил он торжественно.

Я не жрец, я всего лишь скромный хранитель книг, не посвященный в тайны богов и веры, но мне показались кощунством эти слова, ведь мы видели гибель великого города и великого народа. Однако я не посмел возразить жрецу. Простая женщина из верующих вскричала, как безумная:

— Какие неверные?! Там мои дети! Там были мои дети! Ваши боги убили их, когда я молилась за них в вашем храме! Мои дети…

Тогда закричали и заплакали остальные, но заглушая их вопли, от гибнущего города до нас докатился повергавший душу и разум в ужас гул, в котором слились грохот рушившихся зданий с подземным рокотом и — то ли я услышал его, то ли он пригрезился мне — многоголосым воем. Над развалинами домов показались языки пламени. Земля продолжала слегка колебаться, но храм за нашими спинами стоял несокрушимо, как и высившийся… к заходу солнца… Непереводимое слово, очевидно мера длины, — эта вставка потрясла Дана своей неуместной рациональностью, он выпрямился в кресле и уставился на экран, на котором, впрочем, ничего не происходило — …величественный храм покровительницы города богини Анант. Река времени, бесконечно долго омывавшая древние храмы, не сдвинула с места ни одного из камней, на которых они покоились. Каково же было наше изумление, сменившееся леденящим ужасом, когда гигантский храм Анант словно оторвался от земли и поднялся в воздух — но не для того, чтобы улететь в небо, а чтобы рассыпаться в прах. Потрясенные гибелью храма верующие попадали ниц, некоторые рвали на себе волосы и голосили, но самое тяжкое испытание еще ждало нас впереди. Небывалый, разрывавший уши грохот донесся до нас от храма Анант, а потом мы увидели невиданное. Равнина между храмом Анант и храмом Засана задвигалась, вспучиваясь и опадая. Словно войско великанов, живущих во чреве земли, шло на нас войной, задевая головами тонкое покрывало цветущих трав. Вот они дошли, отшвыривая толчками обезумевших людей и вступили под основание храма. Первые из великанов толкнули снизу большие камни, на которых он стоял, оторвали их вместе со ступенями от земли и опрокинули. Основание увлекло с собой фасад, смяло крышу и боковые стены. Нам повезло, что стены упали в противоположную от нас сторону, иначе они погребли бы нас под собой… Впрочем, кто знает, повезло ли?.. Хотя на меня не упало ни единого камешка, вздыбившаяся земля частично засыпала меня, и я потерял сознание. Когда я очнулся, была ночь. Темная, беспросветная, беззвездная ночь, и даже горевшие на развалинах гигантские костры, которых не разжигала рука человека, виднелись, как сквозь туман. Прошло много часов… Понятие идентифицировано условно, — вставил диктор, — …прежде чем мы, немногие уцелевшие, поняли, что это была вовсе не ночь. Вначале, найдя друг друга наощупь, мы решили дождаться рассвета, хотя те, которые не потеряли сознания, утверждали, что стемнело вдруг, в середине дня. Но более здравомыслящие не поверили, подумав, что у говоривших так отшибло память. Однако счетчики времени описали уже трижды по три руки, а летняя ночь длится… Дальше идет число, которое по троичной системе мы идентифицировали как восемь…

— Не понимаю, — удивленно вмешался Патрик, до сих пор молча сидевший в своем кресле, — в одной записи использовано две системы счета?

— Как видишь.

— Но как это возможно?

— У нас и у вас тоже разная система счета, — сказал Маран.

Железный Тигран кинул на него быстрый взгляд, в котором, как показалось Дану, мелькнуло одобрение.

— При чем тут это? — пожал плечами Патрик.

— Обсудим потом, — остановил его Тигран. — Слушаем дальше.

— Стало трудно дышать, воздух был полон пыли и грязи, и когда установленное время прошло, мы поняли, что случилось. Сама земля поднялась вверх и закрыла небо и солнце, пропитала воздух. Между тем, наиболее слабые начали задыхаться, и Старший жрец, послав нескольких смельчаков в центр города, принял решение провести всех, кто уцелел, в Нижний храм. Большинство известных только жрецам потайных ходов было завалено, прошло немало времени, прежде чем удалось найти дорогу. Старший жрец приказал накормить людей из запасов продовольствия, находившихся в храме, и выделить им место для отдыха. Уставшие до изнеможения, измученные, убитые горем люди, большинство из которых лишилось дома и близких, падали вповалку на каменный пол и засыпали, не дожидаясь пищи и воды. Я же лег только после того, как убедился, что нижнее хранилище книг уцелело — эта сокровищница мудрости осталась теперь единственной, ведь верхнее хранилище погибло безвозвратно. Лег, но не смог заснуть, тяжелые мысли не давали мне сомкнуть глаза. Так, лежа, я дождался, пока счетчик времени возвестил о приходе утра. Но утро это не принесшее света, принесло новое несчастье, вернее, несчастья, ибо нет им числа. Вернулись двое из тех, кого Старший жрец послал посмотреть, что сталось с городом. Они рассказали, что города нет. Город превратился в кучу щебня, и на развалинах его пылают костры, горит все, что может гореть. Живых нет, одни трупы. Наверно, все, кто остался жив, бежали. И хуже всего, в развалинах свирепствует неведомая болезнь, от которой на обратном пути в жестоких муках умерли другие двое, которые были с ними. Вернувшиеся поникли головами в предчувствии скорой своей гибели, и тогда Старший жрец, пытаясь ободрить их или сам веря в слова, которые произносил, обещал им, что бог Засан, в чьем доме они находятся, этого не допустит. И слова эти погубили все. Обезумевшие от боли и страха, от понесенных утрат спасшиеся в храме люди стали богохульствовать и проклинать Засана, а когда жрецы попытались вразумить их, неистовая толпа накинулась на жрецов с камнями. Был убит Старший жрец, погибли многие служители. Но этим не кончилось кощунственное буйство. Толпа сумасшедших ворвалась в Святилище Нижнего храма и обступила алтарь, выкрикивая оскорбления и поношения, а потом один из них — о горе нам! — обрушил удар подобранного где-то молотка на голову Засана. Отшатнулся я и закрыл глаза, думая, что молния поразит святотатца. Но молнии не было, и когда я открыл глаза снова, то, содрогаясь, увидел, как люди бросились к статуе бога Неца, стали срывать с себя все ценности, какие у них были, и повергать к его стопам с бессвязными мольбами о помощи и прощении. Подобного душа моя вынести не могла, и, спрятав лицо в ладонях, я бросился прочь из оскверненного Святилища. Я ждал новых несчастий, которых уже не отвратит от нас Засан, ведь мы отреклись от него. И несчастья не замедлили последовать. Через несколько часов умер один из тех, что посетили город, умер от неизвестной болезни, молниеносно поразившей его и его спутника. Он очень страдал, а перед смертью совсем обезумел — кричал и метался, бился об стены и пол, а из носа и рта его беспрерывно текла кровь. Когда наступил вечер, о чем мы могли судить только по счетчикам времени, умер второй, а час назад, в довершение всего, обвалился свод в одном из залов Нижнего храма, задавив всех, кто в нем расположился, и закрыв один из двух еще целых потайных входов. И тогда было принято единственно верное решение: оставить храм и уйти с окраин города. Идти в села и малые города страны, идти, пока не выйдем из погубленной местности. Как ни горько мне будет покинуть мои книги, я тоже пойду, ибо другого выхода нет. Пойду, надеясь когда-нибудь вернуться за мудростью, скрытой в этих стенах. Идти решено утром. А пока у меня есть немного времени… нет, у меня уже нет времени, уже почти утро, ночь пролетела, как один миг, пока, закрывшись от шума и суеты в хранилище книг, я поспешно записывал то, что увидел и услышал. Я оставлю эти записи здесь, чтобы, если мне не суждено вернуться, те, кто будет жить после нас, узнали о конце великого города Атаната. Перед тем, как завершить свой торопливый труд, я должен добавить еще несколько слов, самых трудных и горьких. Что это было? Явление природы? Ни в одном из множества книг, собранных в наших хранилищах, не говорится о подобных явлениях природы. Возможно ли, чтоб такая катастрофа была делом рук человеческих? Я не знаю о подобных силах, подвластных человеку, но если и есть нечто за пределами моего знания, это может быть лишь частью божьей кары. Слова произнесены. Но если нас настигла кара богов, значит, мы заслужили эту кару? Чем? В чем наша вина? Я задаю себе этот вопрос и стыжусь сам себя. Ведь эту кару предсказывали жрецы и служители храмов еще до моего рождения, со времени первого пришествия бога Неца. Когда Нец потребовал, чтобы народ Атанаты отказался от своих древних богов и молился ему одному, Великий жрец объявил Неца лжебогом, ибо истинный бог не может заставлять целый народ отрекаться от веры своих отцов. К несчастью, молодые жрецы ослушались его и признали Неца истинным богом. Тогда Великий жрец сложил с себя свой сан и ушел в добровольное изгнание. Уходя, он пересек весь город, пророча его жителям и самому городу гибель и забвение. И вот его пророчество исполнилось. И этот конец закономерен. Насаждение чужих нравов, презрение к древним богам, отречение от собственного прошлого, измена заветам предков, недоверие к мудрости старинных книг и слепая вера в чужие знания, и в итоге вражда между отцом и сыном, непонимание между матерью и дочерью, отдаление правителей от жрецов и тех и других от народа, отчуждение, нелюбовь, наконец, ненависть — вот плоды, поизросшие из семян, посеянных… Но за мной пришли, пора уходить. Прощай, Атаната, да смилуется над тобой великий Засан.

Экран погас, но никто не нарушил сосредоточенной тишины, все молча обдумывали услышанное. Думал и Дан… вернее, даже не думал, услышанное мгновенно сложилось с увиденным, дополнилось намеками Марана и образовало четкую мысленную картину.

— Что скажете? — подождав, осведомился Железный Тигран, оглядев присутствующих.

— Что тут говорить, шеф, — отозвался Патрик. — Эх, на самом интересном месте! Жаль. Отложи они выход еще на час или воздержись наш хранитель от излишнего красноречия, заменив все эти эффектные описания голыми фактами, мы б узнали массу любопытных вещей.

— Ну да, — согласился Тигран. — Голыми фактами вроде твоих донесений. — Послышались смешки, Дан улыбнулся тоже, даже он уже знал, что отчеты Патрика по стилистике больше напоминают романы. — Но ближе к делу, Патрик.

— Ближе к делу? Я хотел бы выделить два узловых момента: по-первых, неведомую болезнь…

— Для кого неведомую, а для кого исхоженную вдоль и поперек, — прогудел Стенсон, огромный, как гризли, разведчик, в свое время помогавший вытаскивать Марана из орбитолета и нести в медицинский отсек. — Вплоть до реанимации.

— С реанимацией я еще разберусь, — угрюмо пообещал Железный Тигран. — А вернее, с некоторыми тут, которые позволяют людям довести себя до реанимации.

Дан поглядел на перепуганную Индиру и поспешил вмешаться:

— Это моя вина и…

Маран перебил его.

— Я взрослый человек и вполне способен отвечать за себя сам, — сказал он довольно резко.

— А ты помолчи. И если хочешь работать со мной дальше, запомни: мне не нужны мертвые герои, мне нужны живые и здоровые сотрудники. И жизнь любого из вас мне дороже всех этих Лахов и Атанат. — Увидев, что Маран нахмурился, он добавил более мягко: — Не понимаю, почему ты отказываешь мне в праве на качества, которыми обладаешь сам. Но извини, Патрик, мы тебя перебили. Ты сказал, два. Неведомая болезнь…

— И пришествие Неца.

— Первое пришествие.

— Да, верно. Но, значит, были и другие?

— Знаете, что? Давайте сразу прослушаем и вторую запись, она поможет распутать твои узелки, Патрик. Скажу сразу, это именно то, что вы думаете.

— Откуда ты знаешь, что мы думаем, шеф?

Железный Тигран усмехнулся.

— Это написано на ваших лицах. Всех без исключения. Но давайте слушать. Предупреждаю, запись изрядно попорчена, там, в сущности, остались одни обрывки. К твоему горю, Патрик, ее автор предпочитал голые факты, так что выпали факты, а не красоты. Но кое-что понять можно.

— А что за принцип? На чем она сделана, эта запись?

— Запись магнитная. Сделана, по-видимому, на аппарате типа примитивного диктофона. — Тигран снова придвинул к себе пульт. — Вначале идет кусочек записи, так сказать, в натуральном виде. У вас есть возможность познакомиться с голосом жителя Атанаты.

Комната наполнилась хрипами, свистом, пощелкиванием — то ли помехами некачественной записи, то ли следами более поздних воздействий. Потом из этого шума выбился человеческий голос. Голос как голос, ничего особенного, разве что немного визгливый. Обладатель его говорил торопливо, проглатывая окончания слов. Досталось дешифровальщикам, подумал Дан сочувственно. Тут помехи кончились, и зазвучал текст на интере. Запись начиналась с полуслова.

— … попал по собственной глупости. Наивно было думать… Дефект записи, — вставил диктор. — Эти жрецы при всей их косности, упрямстве и невежестве отнюдь не дураки, и перехитрить их непросто. Не знаю, выберусь ли я из подземной тюрьмы, в которую, впрочем, меня водворили довольно вежливо, даже не обыскали — к счастью, в противном случае, у меня не было бы и этой эфемерной надежды, что мой голос услышат. Итак, факт первый. На весеннем празднике дня основания Атанаты в храме Анант младший жрец храма во всеуслышанье заявил верующим, собравшимся вокруг его жертвенника, что скоро наступит конец надругательствам над верой и древними законами, установленными богом Засаном. Наверно, он напился вина или надышался мосса и выдал важную тайну, ибо вечером того же дня он бесследно исчез, и когда за ним пришли из Тайной стражи… Дефект записи. Только скрытые симпатии начальника стражи к жречеству… Дефект записи. Середина выпала почти целиком, — отметил диктор. — Если быть откровенным, иногда и меня самого гложут сомнения, хотя я обязан… Дефект записи. Тогда я не учился бы в закрытой школе и был бы слеп, как те несчастные, которые носят цветы и плоды из своих садов на жертвенник богини Анант и мясо своих животных на жертвенник великого Засана. И все же я порой думаю: а во имя чего? Во имя чего людей заставляют отрекаться от веры, в которой жили их предки, а ведь их заставляют, правда, не казнят, не изгоняют, как поступали с неверующими в старину, но лишают права участвовать в выборе правителя, занимать городские должности. Ремесленникам старой веры дают меньше материала: сапожнику — меньше кожи, портному — меньше ткани, всем — меньше заказов от городских властей. Разве это не наказание? Заставляют отрекаться от вековых традиций. Наши отцы и деды имели жен, которые слушались их беспрекословно и были счастливы этим. Они жили с женами одним домом, воспитывали своих детей сами и сами решали их судьбу, почему же разрушили эти установления, освященные временем и верой? Говорят, что мужчина должен иметь много женщин, а женщина — много мужчин, чтобы быть угодными богу, но ведь большинству это не по нраву. Отбирают у ремесленников излишек заработка и отдают бездельникам, говорят, что люди должны делиться друг с другом. Не знаю. Я привык верить, что это правильно, но становясь старше, я вижу, что многие жители Атанаты не приемлют новых обычаев. Так во имя чего? Неужели ради чудесных игрушек, которыми владеют немногие? Ведь все эти говорящие и работающие вещи принадлежат избранным, даже сверкающий свет, идущий из глубоких, крытых тяжелым камнем подземелий, заливает только дома Правителя и Соправителей да несколько общественных зданий города. Еще я часто думаю, что не будь я сыном доверенного слуги Младшего Соправителя, я никогда не попал бы в закрытую школу, даже не знал бы, что такие школы существуют. Но я отвлекся. Факт четвертый. Одаренный молодой ученый Артар, один из немногих посвященных в тайну вещей и тайну пришествий, вдруг вступил в течение Возвращения и выдал жрецам самую охраняемую из тайн города и страны — тайну сверкающего света. Мне трудно понять, в чем тяжесть этого преступления, за которое Артара объявили вне жизни. Говорят, что сверкающий свет порождается силой, которая может убивать и разрушать, и Артар открыл жрецам все, что об этой силе знал, хотя допущенные, к которым он относился, приносят торжественную клятву под страхом смерти не разглашать доверенных им тайн. Говорят, что его спрятали жрецы и хотят с его помощью получить то, что Правитель и Соправители сохраняют лишь для самих себя. Но факт пятый. Когда меня втащили в это подземелье, несмотря на отчаянье и страх, я все-таки заметил, что здесь сверкающего света нет. Свет здесь идет от потолка, выкрашенного светящейся краской, которую я никогда не видел, но о которой слышал от стариков. Означает ли это, что Артар не передавал жрецам тайну света и стал жертвой наветов? Или им не из чего делать свет? Говорят, что для этого нужен особый редкий камень, который добывают в Северных горах, но отец случайно услышал в доме Младшего Соправителя — почему я и пробрался в Нижний храм — что большой караван из Северных гор вошел в пределы страны Атаната и был разгружен у ворот одного из храмов на ее северных пределах. Прибывшие стражники… Дефект записи… скрыл поступок Артара, опасаясь, что узнав о разглашении тайны света, они лишат власти… Конец записи.

— Все, что ли? — послышался чей-то разочарованный голос.

— Все, — подтвердил Железный Тигран.

— Я бы не сказал, что тут голые факты, — проворчал Патрик.

— Это для кого как. Для меня тут целая куча фактов. Не знаю, чего ты еще хочешь? Если ты и таким документом недоволен, тебе, милый мой, надо не в Разведке работать, а романы читать в библиотеке. Ладно, давайте выделять узловые моменты.

— Сверкающий свет.

— Пришествия… Там были пришествия во множественном числе, правильно?

— Тяжелый камень.

— Конечно, тяжелый камень, — выпалил Дан возбужденно. — Помните песок, который мы привезли снизу? Какой в нем был процент свинца!

— Верно, верно, — подхватил Патрик. — Это же…

— Бетон со свинцовым наполнителем!

— Ну я не знаю, бетон или естественная порода… — остановил их Тигран.

— А может существовать такая естественная порода?

— Эксперты говорят, что может.

— Какие эксперты?

— Обыкновенные. Вы забываете, что я уже слышал эту запись.

— В любом случае, принципиального значения это не имеет. Тяжелый камень плюс неведомая болезнь плюс… В общем, все ясно.

— Что вам ясно? — прокричал в динамиках взволнованный Джерри. — По-вашему, во Вселенной водятся кретины, способные подбросить первобытным дикарям ядерный реактор?

— Ну, во-первых, не первобытным дикарям, — невозмутимо возразил Железный Тигран. — От первобытных дикарей до античности гораздо дальше, чем от античности до нас с тобой.

— И, к сожалению, гораздо дальше, чем от античности до первобытных дикарей, — негромко заметил Маран. — А может, и не только от античности.

Тигран пристально взглянул на него.

— Это другая сторона вопроса.

— А что во-вторых? — подал голос Джерри.

— Во-вторых? Хотя я позволю себе не согласиться с твоими энергичными формулировками, ибо ценю и уважаю своих сотрудников, в каковые до сих пор кретинов не зачислял, тем не менее замечу, что сходные тенденции существуют и у нас. И даже имеют немало приверженцев.

— Не знаю, о чем идет речь, — запротестовал Джерри под общий смех. — Я никогда не отстаивал подобных предложений.

— Неужели? А как понимать тезис о стопроцентном контакте?

— Ну… Ладно, сдаюсь. Сдаюсь, шеф, и поднимаю руки вверх.

— Не забудь попросить кого-нибудь из своих ребят, чтоб они поймали в объектив это поучительное зрелище.

— Чего-то я не понимаю, — сказал вдруг до сих пор молча сидевший в углу инженер систем жизнеобеспечения. На станции его звали Витом, и Дан довольно долго полагал, что это его доподлинное имя, пока совершенно случайно не выяснил, что это сокращение от прозвища Vita nostra. — Получается, у них была дотермоядерная энергетика? Как же на таком уровне развития они вышли в дальний космос?

— Может, они и не выходили в дальний космос, — заметил Патрик. — Может, их надо искать где-то поблизости, в этой же системе. То есть, не их, конечно, а их следы, их самих понятно, что нет. Кроме того, мы обязаны учитывать и маловероятную, но возможность образования опережающей цивилизации на самой Перицене.

— Шутишь? Цивилизация, достигшая уровня ядерной энергетики в античном мире?

— Я и говорю, что это маловероятно. Но отметать совсем?

— А как же статуя бога Неца? Можно ли представить себе возникновение на одной планете двух разумных гуманоидов с разным числом пальцев на руках?

— Не можно! — провозгласил Джерри. — Патрик, ты разбит наголову!

— А что если этот Нец просто урод, — сказал Патрик флегматично. — Может, три пальца это дефект?

— А троичная система счета?

— Шеф, а что если проконсультироваться с антропологами?

— Уже сделано. Антропологи не говорят ничего определенного. Мало материала. Только по статуе, даже не по статуе, а ее изображению сориентироваться сложно. Есть крохотная зацепка — отличие в форме черепа, но с учетом возможности расовых и индивидуальных особенностей вероятность слишком низка. Да и поручиться за точность скульптора… Если б еще у нас в руках был сам череп… Или скелет…

— Давайте поищем, — предложил кто-то из находившихся на внешней связи. — В развалинах наверняка полно человеческих останков. Может, катастрофа захватила и кого-то из пришельцев?

— Катастрофа? Или преднамеренные действия?

— Взрывов, несомненно, было несколько. Это говорит за преднамеренность.

— Чью преднамеренность? Жрецов? А зачем тогда взорвали храмы?

— Насколько я понял по первой записи, храм Засана обрушился от ударной волны отдаленного взрыва.

— А храм Анант? По описанию взрыв должен был быть непосредственно под ним.

— Грег прав, это, наверно, случайность.

— А почему вы не думаете, что возможно сочетание? Жрецы могли сознательно взорвать башню Дома Правителя и какие-то еще здания города, а взрыв под храмом Анант произошел случайно.

— Детонация?

— Или просто небрежность. Неумение, незнание — мало ли?

— Все-таки, как насчет того, чтобы покопаться в развалинах, а, шеф?

— Как вы себе это представляете? Дело даже не в том, что там стоят лагерем лахины, предположим, они уйдут. Но какие надо развернуть работы, можете себе вообразить? Придется снять слой песка в несколько метров толщиной на огромной площади — мы же не знаем, где именно искать. Да и что мы будем искать? Скелет пришельца? Среди десятков, а может, сотен тысяч скелетов коренных жителей Атанаты? И в чем смысл этого титанического труда?

— Как в чем? Надо же разобраться, с Перицены родственники бога Неца или нет.

— Неизвестно, какой материал нам даст этот гипотетический скелет, даже если мы найдем его. Может, он отличается от скелета атанатца не больше, чем, допустим, скелет Дана от скелета Марана. В подобном случае мы его вообще не опознаем. Ради столь сомнительного результата устраивать раскопки целой пустыни? И потом, нам нужен не скелет, нам нужны сами… как ты сказал Роберт?… родственники бога Неца. Вы вообще поняли, с кем имеете дело? Двести-двести пятьдесят лет назад эти родственники располагали ядерной энергетикой. Как минимум. Вполне вероятно, что они имели больше, просто здесь использовали то, что попроще. Это означает, что сейчас они должны быть самое меньшее на нашем уровне. А может, и далеко нас опередили.

— Если не погибли.

— Это, конечно, не исключается. Во всяком случае, на этой планете и в этой системе их сейчас нет. Если допустить, что они здешние жители, они погибли.

— Здешние — в смысле, с планеты? Шеф, а ты лично допускаешь такую возможность?

— Нет. Но исключить ее априори мы не имеем права. Мы обязаны ее проверить.

— Как?

— Я думаю, начать надо с литературного поиска. Планетология нам ничего не дала — ни обычная, ни историческая. Территорий, на которых могла бы возникнуть опережающая цивилизация, нет.

— А может она затонула? Как Атлантида.

— Вот потому и нужен литературный поиск. Откуда ты вообще знаешь об Атлантиде? Покопайтесь в письменных источниках, авось найдете местного Платона. Займитесь фольклором. Надо процедить все. Особое внимание на Лах, ведь нам уже известно, что лахины произвели такой поиск по собственной инициативе. Разумеется, нужные данные могут найтись вне зависимости от того, с Перицены родственники или нет. Патрик, придется отдельно послать в Лах людей со специальной задачей переснять все книги, вывезенные лахинами из Атанаты.

— А в саму Атанату? Что если там сохранились другие подземелья с книгохранилищами?

— Это уже после ухода лахинов. Пока прозондируем участки, где находятся развалины, нащупаем пустоты. Ладно. Кому-нибудь осталось что-либо неясным? В первом приближении? Нет? Тогда расходимся и думаем до завтра. Утром в десять окончательное обсуждение. Патрик, подготовь предложения по поиску в системе. Маран, останься, пожалуйста, я хочу с тобой поговорить.

— А я? — спросил Дан, не двигаясь с места.

— А ты иди к своей Нике. Тоже мне Кастор и Поллукс.

— Я думала, — сказала Ника, — он собирается послать в Лах тебя и Марана.

— Так и есть.

— А теперь у меня сложилось впечатление, что он поручил решить это Патрику.

— Патрик его заместитель по Перицене, — рассеянно ответил Дан, пытаясь привлечь ее к себе.

— Погоди, Дани! — Ника отстранила его и забралась с ногами в кресло. — Объясни мне кое-что.

— Может, после?

— Дан!

— Любопытство — самое сильное чувство женщины, — пробормотал Дан со вздохом и прилег на диван, — пока оно не удовлетворено, о других чувствах нечего и говорить. Ну, что ты хочешь знать?

— Во-первых, это странное совещание. У вас так принято — объясняться намеками и отрывочными возгласами?

Дан пожал плечами.

— Почему намеками?

— Потому что намеками. Без конца и без начала.

— Не повторять же каждый раз всю подноготную. Все, кто работает на Перицене, знакомы и постоянно знакомятся со всеми материалами, старыми и новыми. Все в курсе всего, такой принцип. И потом они сработались, потому и понимают друг друга с полуслова.

— Но ты тоже понимаешь?

— Да, как это ни странно.

— И когда ты успел с ними сработаться?

Дан задумался.

— Сам не знаю, — сказал он наконец. — А почему это тебя так смущает?

— Я боюсь, не слишком ли одинаково вы все мыслите.

— Одинаково? Ну! Ты бы слышала, какие здесь бывают споры. Нет, Ники. Просто вопрос настолько ясен, что…

— Но осталась масса непонятных вещей. Что там было, например, в вашем подземелье, от чего вы облучились?

— Наверно, запасы радиоактивной руды. Судя по характеристикам излучения.

— А если там невзорвавшееся устройство?

— Может, и так. Но вряд ли.

— А почему об этом не было речи?

— Ты же слышала, окончательное обсуждение будет завтра. Сегодняшний разговор преследовал цель просто дать направление… Хватит болтать! Иди лучше сюда.

— Все-таки ты страшно легкомысленный! Как ты можешь? После того, как мы только что узнали… Ведь эти «родственники» погубили целый город! Какой город — страну! Это же страшное преступление.

— Скорее, трагическая ошибка.

— Никто не имеет права на такие ошибки.

— Не имеет. Но совершает их. И хорошо, если потом хоть судит себя за содеянное. В свое время мы и не таких дров наломали. Даже в этом самом вопросе. Полистай историю. Передовые или мнящие себя передовыми народы тащили за уши отстающих, вернее, воображали, что тащат, на деле часто просто разрушая старое у тех, кто не был готов к новому. Действие рождало противодействие, вплоть до резких откатов назад, плодило всяких экстремистов и террористов… В общем, все мы хороши.

— Были. Были хороши.

— Ну сейчас, конечно, Земля населена ангелами, — засмеялся Дан. — Вроде меня. Или тебя. Не успела толком посмотреть на мужа, которого сто лет не видела, и уже мучаешься проклятыми вопросами.

— Тебя, естественно, больше устраивают женщины Атанаты, покорные рабыни, которые… как он выразился?.. были счастливы этим, так, кажется? Трудно себе представить.

— Мне не трудно. Помнишь, когда я увлекся историей, я просмотрел массу матералов? Там был один эпизод конца двадцатого или начала двадцать первого века. Толпа женщин в этих штуках… ну такие накидки, закрывающие лицо. Они требовали разрешить многоженство, отмененное задолго до того. И вообще восстановить дикие порядки в отношении женщин — то ли национальные, то ли религиозные… Забыл.

— Дани! А как с этим обстоит в Лахе? Как ты думаешь, Лахицин женится на вашей Ат?

— Он не может жениться на ней. В Лахе просто нет такого понятия. Они все живут врозь, встречаются, расходятся.

— А дети?

— Дети живут либо у отца, либо у матери, чаще у матери, но отец постоянно навещает их, содержит, воспитывает.

— Если захочет их признать.

— Такого вопроса нет. Дети — честь воина.

— А если это плод случайной встречи?

— Не знаю, отличают ли они вообще случайные встречи от неслучайных.

— Странные обычаи. Уж не пошли ли они от «родственников бога Неца»?

— А что, возможно, — оживился Дан. — Неплохая идея. До Лаха могли добраться беженцы из Атанаты и принести туда обычаи, привитые им пришельцами. Это еще раз наводит нас на Лах, там определенно должно что-то найтись, что-то, кто-то, потомки этих беженцев, например… Они могли принести туда свою культуру, оказать серьезное влияние, Лах ведь тогда только начинался… Черт возьми, это же целое новое направление в исследованиях!

— Но в Лахе ведь работает группа, почему она ничего такого не нашла?

— Никто же не знал про Атанату. Пойду-ка я к шефу.

— Не будь мальчишкой. Завтра обсуждение, там и выскажешься.

— До завтра еще далеко.

— Дани! Не суетись!

Словно с целью положить конец этому спору, щелкнул сигнал внутренней связи, и раздался нетерпеливый голос:

— Даниель! Зайди ко мне. Сейчас. В каюту.

— Глас начальства — глас божий, — усмехнулся, вскакивая, Дан.

Стремительно пробегая коридоры и лестницы, Дан пытался угадать, зачем его вызвал шеф. По той же причине, по которой задержал Марана, или другой? А почему он задержал Марана? Вести с Торены? Наверно… не наверно — наверняка Железный Тигран привез последние новости с Торены. Но почему он решил сообщить их Марану наедине? Что-то очень личное? Но что личное может быть у Марана, у которого нет ни отца, ни матери, ни жены, ни даже возлюбленной? Друзья? Дан не без основания считал их и своими друзьями, во всяком случае, их дела вряд ли подлежали сокрытию от него…

Когда он вошел в каюту, Железный Тигран и Маран сидели в креслах у крохотного низенького столика, на котором стояли кружки с кофе. Разговор, стало быть, неофициальный?

— Садись, — кивнул Тигран на соседнее кресло.

Дан молча сел. Нет, наверно, он ошибся, их лица слишком строги для неофициального разговора…

— Помнишь, Даниель, — сказал, задумчиво глядя на него, Железный Тигран, — когда я хотел тебя отозвать — прошлой осенью, на пике событий в Бакнии, ты обезоружил меня вопросом, принято ли в Разведке бросать друзей в беде?

— Помню, — коротко ответил Дан. — А что такое? Случилось что-нибудь?

— Кое-что.

— На Торене?

— Да.

— Что именно?

— Ты наверняка не забыл, что около четырех лет назад в Латании некие физики открыли реакцию деления ядра при нейтронных бомбардировках?

— На Земле от открытия реакции деления до Хиросимы прошло по-моему лет десять, — осторожно сказал Дан. — Если вы имеете в виде именно это.

— Да, я имею в виду именно это. Кстати, не десять, а шесть. Эти самые физики из Латании — кажется, их было трое, довольно молодые и чересчур энергичные ребята, не преминули также обрисовать концепцию создания ядерного оружия.

— Но никаких признаков, что кто-либо подобрался к этому достаточно близко…

— Месяц назад, — остановил его шеф, — Лайва объявил на закрытом собрании высших аппаратчиков о серьезных успехах в работе над новым оружием, которое, как он выразился… дословно!.. наконец-то позволит пронести знамя Бакнии по всей Торене.

— Им понадобится еще немало лет.

— Может, понадобится, а может, нет. Тут есть отягощающее обстоятельство. Слышал про такое Мертвое озеро? Нет, конечно, вот Маран знает. Вообрази себе, в нем около шести процентов тяжелой воды. Да и на каком этапе эти их работы, мы не знаем.

— Но ведь они начались уже после Марана!

— Кое-что делалось еще при Изии, но в какой-то момент исследования прекратили за их кажущейся бесперспективностью. Но, видимо, некий задел там был, и Лайва о нем вспомнил.

— Понятно. И что мы будем делать? — спросил Дан.

— Мы? Мы не имеем права что-либо делать. Даже если разрешим все наши споры по поводу контакта. А ты ведь понимаешь, то, что мы, а вернее, вы, обнаружили здесь, внесет коррективы не только в контактологию, но и в умонастроения… Повторяю, даже если мы разрешим все наши споры по поводу контакта как такового, для подобного воздействия придется проводить референдум.

— И что же, мы будем сидеть и смотреть, как Лайва получит бомбу и разнесет вдребезги всю Торену?

Железный Тигран не ответил. Он поднялся с места, прошелся по каюте и остановился перед экраном пролонгатора, картина на котором изображала двуглавую гору с заснеженными вершинами… или две горы — одна побольше, другая поменьше. Шеф молча смотрел на картину, и Дан молча ждал.

Неожиданно Маран, не проронивший до того ни слова, тихо сказал:

— Я лечу домой, Дан.

— Домой? А как же Лах? — растерялся Дан. — То есть… Тебя не пустят… я хочу сказать, не впустят…

— В Бакнию? Это мы еще посмотрим.

— Маран, Лайва никогда не даст тебе разрешения вернуться.

— Я не собираюсь спрашивать у него разрешения.

— Хочешь пробраться тайком? Тебя поймают и вышлют обратно. Или не вышлют, а…

— Шлепнут на месте? Сначала пусть поймают.

— И что ты там будешь делать?

— Еще не знаю. Что смогу. Если смогу. Если найдутся люди — один я, конечно, ничего не сделаю.

Дан безнадежно покачал головой.

— Это плохо кончится. Даже если тебе удастся перейти границу…

Железный Тигран резко повернулся к ним.

— Мы высадим его в Бакнии. На орбитолете.

— Мы?!

— Да, мы. Что тебя смущает?

— Но ведь… Как же так? Разве это не вмешательство? — спросил Дан неуверенно.

— А что же, мы должны сидеть и смотреть, как Лайва получит бомбу и разнесет вдребезги всю Торену? — ответил Тигран его собственными словами.

— А ведь нам придется отвечать за это, — неожиданно радостно выпалил Дан.

— Нам?

— Конечно. Ведь я лечу с Мараном. Ведь вы потому меня позвали?

— Все не так просто. Нет, если хочешь — можешь лететь.

— Если? Что это значит?

— Подумай, Дан, — после небольшого колебания сказал Маран. — Я опасный спутник.

— Ты не хочешь, чтоб я с тобой летел?

— Я-то хочу. Хотел бы.

— Тогда что же — ты подозреваешь меня в трусости?!

— После всего? Нет. Просто… Честно говоря, я не уверен, что имею право втягивать тебя в эту историю.

— Какую историю? Почему втягивать? Разве это не моя работа? Ничего не понимаю, — растерялся Дан.

Железный Тигран задумчиво оглядел его.

— Ты, наверно, забыл, Даниель, что вступая в Корпус, дал присягу соблюдать Космический Кодекс?

— Ну и что?

— Я не имею права дать тебе задание, противоречащее каким-либо положениям Кодекса. Это означает, по сути дела, заставлять тебя нарушить Кодекс. В подобном случае ты обязан отказаться выполнять мои приказы и поставить в известность Всемирную Организацию Космических Исследований. Задание тебе я, конечно, дам и, тем самым, главное возьму на себя, но без твоей доброй воли не обойтись. Если что, тебе достанется, так сказать, по минимуму, но все-таки достанется. Теперь понимаешь?

Дан растерялся вконец. Он перевел взгляд со спокойных глаз шефа на каменное лицо Марана, словно ждал от того помощи, но Маран не шевельнулся, видимо, не хотел неосторожным словом подтолкнуть… Или столкнуть в пропасть?

Железный Тигран ободряюще улыбнулся.

— Скажу тебе откровенно, Даниель, мне не впервой нарушать Космический Кодекс. Это третий случай. После первого меня на полгода вывели из Разведки, пока ВОКИ расследовал дело. После второго ВОКИ назначил меня Командиром Корпуса Разведчиков. Видишь ли, в Космическом Кодексе много лишних запретов. Сказывается недостаток опыта, Земной Кодекс тоже не сразу принял свой теперешний вид, посмотрел бы ты на земные законы сотню, другую лет назад… Но я не к тому, что надо попирать Кодекс, напротив… А эту статью мне особенно не хотелось бы нарушать — сейчас, после ваших находок на Перицене, когда мы все воочью увидели, как дорого обходится неумелое вмешательство. Но я не вижу другого выхода. И… Я верю Марану. Не знаю, удастся ли ему чему-нибудь помочь, но хуже он не сделает. Это все, что я могу тебе сказать. Теперь дело за тобой. Решай.

Дан ошеломленно молчал. Космический… О Космическом ему до сих пор думать не приходилось, но Земной… за почти тридцать четыре года жизни у него ни разу не возникало мысли, что можно нарушить Кодекс! Кодекс, эта вершина достижений человечества в области права, Кодекс, рамки которого достаточно просторны, чтоб не стеснить ни одного человека без патологических наклонностей, Кодекс, столь же надежно ограждающий личность от произвола общества, как и общество от произвола личности… А ведь Космический Кодекс, в основном, повторяет Земной, правда, он шире, в нем больше запретов, тут шеф прав… Больше, но разве он, Дан, вправе судить о том? Кодекс есть Кодекс, ему подчиняется каждый землянин… Кроме Железного Тиграна? Нет, невозможно. Но оставить Марана одного? Почему одного, там, в Бакнии, есть люди, которые никогда его не предадут, это точно… Выходит, предателем окажется только он, Дан? Даже Железный Тигран, который видел Марана всего несколько раз… Но поведение шефа определяет не Маран, его беспокоит неизмеримо большее — судьба гуманоидов Торены… каких гуманоидов, они самые настоящие люди, речь идет о целом человечестве… Но не земном. А если Земля не простит? Сознательно идти на нарушение Кодекса — смелость ли это, основанная на широте мысли? Или суть в оторванности от Земли, неизбежном следствии чрезмерной независимости действий и отдаленности маршрутов? Большую часть своего времени Тигран проводит вне Земли, в мирах или около миров, где его слово закон… что ему Земля? А я? Я так давно не был на Земле, что забыл, как она выглядит — но стал ли я независим от нее, от ее забот, от ее законов? Нет. Пока нет. Но неужели и я когда-нибудь оторвусь от Земли? Потеряю ее? Что за глупости мне приходят в голову!..

— Шеф, — спросил он вдруг, — что это за гора? Она на Земле? Или?..

Железный Тигран улыбнулся.

— Каждое утро по дороге в школу я останавливался на минутку в начале улицы, с которой открывался вид на эту гору. Неужели, Даниель, нет кусочка Земли, который тебе хотелось бы всюду возить с собой?

И Дан вдруг понял, чего ему не хватает. Давно не хватает. Собора, мимо которого он в детстве проходил дважды в день. Собора, мимо которого он проходил много лет. Собора…

— Спасибо, шеф, — сказал он тихо. — Когда вылетать?

Часть вторая

ТОРЕНА

Номер на двери каюты Марана светился изумрудным светом, и Дан толкнул дверь без стука, но, переступив порог, остановился. Маран лежал на койке, заложив руки за голову, глаза его были закрыты. Спит?

— Что ты стал там, Дан? — сказал Маран негромко. — Проходи.

Дан опешил. Мягко пружинивший под ногами темно-синий пластик, которым были выстланы помещения «Фудзиямы», поглощал звуки лучше любого ковра.

— А может, это не я?

Маран открыл глаза.

— Ко мне больше никто не заходит без стука, — пояснил он с чуть печальной улыбкой. Дан подумал, что он на месте Марана не удержался бы и добавил что-нибудь вроде «неудивительно, вы все свои, а я чужак», но Маран ничего добавлять не стал, просто поднялся и выключил плейер — в каюте чуть слышно, на нижнем пределе громкости, звучало «Адажио» Альбинони. Еще по Бакнии Дан знал, что Маран любит думать под музыку, будь дело на Земле, он уточнил бы — под классическую музыку, но на Торене альтернативы классической музыке не существовало, альтернативные музыкальные течения Земли, возникавшие и исчезавшие бесследно каждые несколько десятилетий, на Торене аналогий не имели. Не приходилось Дану слышать и того, что на Земле именовалось народным творчеством, видимо, торенский музыкальный фольклор давно переплавился в профессиональную музыку, очень давно, развитие культуры на Торене имело иную историю, если о земной культуре говорят «вначале было слово», то о торенской следовало б сказать: «вначале была мелодия»… Дан вспомнил Поэта с его ситой — на Земле человека с подобным типом дарования зачислили б, наверно, в композиторы, конечно, и на Торене мелодичность его песен играла не последнюю роль, но важнее все-таки было слово… Кстати, вот, пожалуй, единственная альтернатива классической музыке — песни поэтов… Что удивительно, торенская музыка была близка земной. Дан вспомнил, как они с Никой были потрясены, впервые услышав торенский оркестр. Хотя, возможно, это и не столь удивительно, сколь кажется, в конце концов, восприятие звуков торенцем и землянином одинаково, да и эстетические критерии сходны, и при разных музыкальных инструментах сама музыка… Во всяком случае, Марану земная музыка вполне заменяла торенскую, а за бесконечное время болезни со всеми ее перипетиями у него появились не только соответствующие познания, но и пристрастия, и Дану случалось слышать у него земную музыку не реже, а может, и чаще торенской. Подбор музыкальных произведений, звучавших в каюте Марана на периценской станции, чрезвычайно удивил радиолога, вызванного с Земли в начале третьего и последнего рецидива, репертуар этот никак не соотносился с традиционными рецептами музыкотерапии и ее физиологическим обоснованием… Вмешиваться в «самолечение» Марана радиолог не стал, напротив, составил программу, даже две из того, что слушал Маран — «инстинкт хорошо отлаженного организма — великая вещь, друзья мои» — и увез с собой. Дан еще ехидно подумал, что только необыкновенной наивности человек способен использовать Марана в качестве модели для изнеженных землян. Хотя радиолог вроде должен был понять… Увидев записи — вся информация с биодатчиков Марана, начиная с первого часа болезни, была им просмотрена кропотливо и с увлечением — увидев записи последнего дня в лагере лахинов, радиолог категорически отказался верить, что человек в подобном состоянии способен сесть в седло и проехать больше двух километров. «Это невозможно, — восклицал он, вперяя негодующий взор то в Дана, приглашенного в качестве дополнительного источника информации, то в экран монитора и потрясая кулаками. — Это невозможно. Так не бывает. С подобным уровнем сердечной деятельности и наполнением сосудов не скачут верхом, а лежат в реанимации»… Дан и сам знал, что так не бывает, но…

Он перевел взгляд на Марана, с отсутствующим видом стоявшего посреди каюты. Маран был одет как землянин — в джинсы и свободный свитер. Джинсы, рабочая одежда десятка поколений землян, сидели на нем так, словно и его предки поколение за поколением врастали в них… Разве только джинсы? Бакнианские, узкие в бедрах и расширяющиеся книзу брюки, облегающие кожаные штаны лахинского охотника, романтические рубашки бакнов, подчеркнуто спортивные сорочки землян, кит, даже бесформенную, сшитую из шкур мехом наружу одежду горца из Небесных Ступеней он носил так ловко, словно в ней родился. Ох уж этот Маран! Но одежда — пустяки, а как он перенимает манеры, стиль речи… Еще в Бакнии Дан не раз удивленно замечал, как непринужденно Маран переходит от приподнятой, слегка взволнованной манеры бакнов к деловому стилю землян, усвоенному, несомненно, от него, Дана. А на Перицене? Как он тут же овладел своеобразным красноречием лахинов. Ох уж этот Маран!

Занятый своими мыслями, он не заметил, что Маран повернулся к нему и изучающе смотрит на его лицо.

— О чем ты думаешь, Дан?

— О тебе, — ответил Дан чистосердечно.

— Обо мне?! По поводу?

— Думаю, что из тебя мог бы выйти превосходный актер.

— На роли героев, как говорит Поэт? Ну раз натурального героя из меня не получилось… — Маран невесело улыбнулся. — Хорошо еще, что ты меня не подозреваешь… Хм…

— В чем?

— В том, что я… Что я играю роль честного человека. Как считает Ника.

Дан отчаянно покраснел. Он надеялся, что Маран не догадывается. Хотя разве от Марана что-нибудь скроешь?

— Боюсь, что исправить неблагоприятное первое впечатление, произведенное на женщину, труд почти непосильный.

И это он угадал, подумал Дан пристыженно.

— Не знаю, помнишь ли ты обстоятельства нашего знакомства? Если это можно так назвать. Лично я вряд ли когда-нибудь забуду выражение лица Ники — с такой гадливостью она на меня смотрела. Я еще тогда понял, что она никогда не простит мне эту злосчастную вазу.

— Вазу?

— Ты что, забыл?

Дан смутился. Нет, конечно, просто он думал о другом, разве можно забыть тот эпизод… тогда, в первое утро в Бакне, когда их с Никой хотели арестовать в заброшенной, но все еще хранившей следы роскоши опочивальне кого-то, как ему сказали позже, из членов императорской семьи… в Малый дворец они забрели ночью, сами того не подозревая, просто увидели незапертую дверь и по запаху поняли, что помещение нежилое… Эпизод для Ники, выросшей в семье какого-никакого, а художника, совершенно невероятный: один из обнаруживших их охранников схватил стоявшую на столике у кровати изумительной работы цветочную вазу из тончайшего фарфора и с брезгливым выражением лица разбил ее о чугунную каминную решетку…

— Но не мог же я кинуться объяснять ей, что это не мои люди, а обыкновенный офицерский патруль, совершенно случайно встреченный мной у двери черного хода…

— На наше счастье, — пробормотал Дан.

— …которую вы с присущей вам беззаботностью оставили открытой настежь. Конечно, я мог бы спасти вазу, но… Я ведь тебе говорил, что по уставу Охраны всем чинам вменялось в обязанность неукоснительно наблюдать не только за низшими, но и высшими по званию и докладывать по инстанции о малейших отклонениях в их поведении? Так что…

— Ваза это не столь существенно, — прервал его Дан.

— Да, но это было отличной увертюрой к расправе с дворцом… Уверяю тебя, Дан, если б я мог спасти дворец ценой собственной жизни, я бы спас его, не задумываясь.

— Не сомневаюсь, — пробормотал Дан, мгновенно вновь ощутив ужас, охвативший его в тот момент. Нет, ужас потом, а вначале, когда их вывели на площадь, другое чувство… Задыхающийся голос Ники: «Дан, ты только посмотри!» И он взглянул. И увидел чудо: дворец Расти, устремленный ввысь, летящий, казалось, его удерживают на земле только тонкие витые канаты, заменявшие колонны… А полупрозрачный переливчатый купол неправильной формы!.. Господи, какая неописуемая красота!.. И сразу накатило следующее видение: рассыпающиеся в прах тонкие стены, обламывающиеся, как сухие веточки, длинные хрупкие башенки, распадающийся на словно хрустальные осколки купол дворца…

От одного воспоминания у Дана перехватило дыхание, и он не сразу смог заставить себя вернуться в настоящее. Маран, задумчиво глядевший на него, продолжил:

— Но спасти дворец я не мог. Я не мог даже признаться в том, что хотел бы его спасти. В сущности, у меня не было выбора. Я не мог сойти с пути, который когда-то избрал сознательно, хотя в то время я уже буквально заставлял себя идти по нему. Конечно, если б я был в состоянии все предвидеть, я предпочел бы дорогу Поэта… Или Мастера — по крайней мере, все чисто и ясно, пуля в висок и кончено. Но вначале я не понимал, я самонадеянно думал, что удача все смоет, а когда стал понимать, деваться было уже некуда, оставалось либо идти до конца в ожидании… вернее, в поисках… своего шанса, либо совершить какой-нибудь отчаянный поступок и умереть… Собственно, я и умереть спокойно не мог, ведь я уже был не один, один я был вначале, когда только стал смутно ощущать, что у нас неладно, потом я стал искать людей, собирать их вокруг себя, уйти было б предательством по отношению к ним… Да и какой поступок я мог совершить? Выйти на площадь и кричать, что Изий — убийца и преступник? Меня приняли бы за сумасшедшего. Пристрелить его, как мерзкую гадину? К Изию невозможно было проникнуть с оружием. Даже если б я был способен убить голыми руками, мне не дали б этого сделать, ведь при самых секретных его переговорах присутствовало несколько человек из его личной охраны, стоявших у дальней стены, этот жалкий трус предпочитал говорить шепотом в собственном кабинете, лишь бы не подвергаться реальной или воображаемой опасности. Когда он появлялся на трибуне, вооружали не всех охранников, которые его сопровождали, а только особо доверенных. Мои люди в их число не входили, а что до меня самого, с оружием к Изию меня не подпустили бы даже на километр, как и любого другого члена Правления, с теми, кто хотя бы теоретически мог претендовать на власть, он был особо осторожен… Да если б я и убил его — что бы это дало? Ровным счетом ничего. Его место занял бы тот же Лайва или кто-то другой из его приближенных и верных последователей, и ничего бы не изменилось. Надо было сделать то, что мы сделали, я и сейчас не вижу этому альтернативы, Дан. И вообще всему, что я натворил. Это, наверно, хуже всего. Я ничего не добился, ничего не сумел, все погубил…

— Маран!

— И хуже всего, что я до сих пор не могу понять, как же надо было действовать. Тебе, наверно, это покажется смешным? Полтора года прошло, а я по сей день не сплю ночами, все думаю, думаю… Что надо было делать? То ли выхода не существовало, и я был обречен на поражение, то ли выход есть, но я глуп и неспособен и не видел его… да и до сих пор не вижу…

— Надо было сохранить власть. Наверно.

— Как? Объясни мне, пожалуйста, как?

— Может, не стоило дразнить гусей?

— Если б на Большом собрании я не внес ни одного предложения, кроме того, чтобы отдать под суд Лайву и и прочих ближайших приспешников Изия, все кончилось бы точно так же. Не я, так кто-то другой поставил бы вопрос ребром: или — или. Они понимали, что вслед за Лайвой придется отвечать и им — всем по очереди. А не трогать Лайву? Извини, но по-моему избирательная справедливость хуже несправедливости, а правда, заплаткой пришитая на ложь, становится частью этой лжи и не вызывает доверия.

— Разве я сказал, что не надо было трогать Лайву? Собрание не надо было созывать, вот что.

— То есть законсервировать ситуацию? Терпеть эту шайку рядом с собой, во власти? До каких пор? Или ты забыл о Мстителях? Они ведь могли убить меня в любую минуту. Сам понимаешь, что это значило. Дело ведь не во мне. Совсем в другом. Нет меня, нет и большинства в Правлении, а значит, Главой Лиги становится их человек, и… И, как вы говорите, все возвращается на круги своя… Такая вот цепочка. А теперь скажи мне, где я ошибся.

— Не знаю. Честное слово, не знаю.

— И я не знаю. Дан! Положа руку на сердце… Как ты думаешь?.. Черт возьми! Помнишь — после Собрания? У тебя было лицо человека, способного на убийство.

— Помню, — ответил Дан не без смущения. — Ей-богу, будь у меня бластер, я прикончил бы Лайву, не задумываясь. Какое счастье, что бластера мне не дали!

— Да, естественно. Но если б он у тебя оказался, Лайва сейчас не делал бы того, что он делает. Я не к тому, что ты должен был его убить. Но может, мне следовало б наплевать на законы и законность, арестовать эту компанию, судить и поставить к стенке или хотя бы посадить? А? Возможно, я и сделал бы это, если б один раз уже не принес нравственность в жертву целесообразности.

— Ты об Изии?

— Да.

— По-моему, Изий получил то, что заслужил, — проворчал Дан. — И даже гораздо меньше. И вообще ты сделал то, что должен был сделать. И хватит об этом!

— Ты полагаешь?

— Маран, что с тобой? В последнее время ты стал… Ты слишком активно исповедуешь Евангелие от Мастера… не удивляйся, это не мое выражение — Поэта.

— Евангелие от Мастера? — задумчиво проговорил Маран. — Интересно. Может, и так. Наверно, с возрастом я стал лучше понимать Мастера. Хотя не знаю, отрекался ли я от него. Когда-либо.

Он прикрыл глаза, словно пытаясь припомнить. Дан не выдержал.

— Маран, — сказал он с опаской, — ты не обидишься, если я задам тебе один вопрос? Впрочем, можешь не отвечать, если не захочешь.

Маран посмотрел на него с удивлением.

— Что за странное предисловие? О чем речь?

— Помнишь разговор в баре? До того, как вы с Поэтом помирились? После концерта.

— Ну?

— Поэт упрекнул тебя. Он сказал, что ты не пришел на похороны Мастера. Это правда?

— Правда.

Маран сунул руки в карманы и, чуть ссутулившись, прошелся по каюте в одну сторону, в другую — мимо напряженно молчавшего Дана. Потом вернулся и сел напротив.

— Что ты так на меня смотришь? Меня не было в Бакне, я узнал о случившемся наутро в день похорон и успеть на них никак не мог. Даже на усиленном мобиле Охраны.

— Почему же ты не сказал об этом там?

— Потому что я виноват, Дан. Потому что я непростительно виноват. Потому что в последние полгода жизни Мастера я почти не приходил к нему. Может, раз или два. Я тогда был полным идиотом. Спаситель отечества! Кретин! А Мастер… Мастер уже все понял. Хотя Изий только-только пришел к власти.

— Но ведь Изий не сразу превратился в того тирана, каким стал под конец?

— Дело не только в Изии. Еще при Роне Льве было пролито немало крови, Дан. Немало, и к тому же зачастую бессмысленно. И жестоко. Аристократов расстреливали только за то, что они аристократы. Ты ведь знаешь, установка была такая, аристократия — вот причина всех бед Бакнии. Истребить ее без пощады и без колебаний. И истребляли. Нередко вместе с малолетними детьми, полумертвыми стариками… я уже не говорю о женщинах, различия между мужчинами и женщинами не делалось. И не только аристократов. Военных — за то что они в свое время присягали императору. Дипломатов — за то, что они были кавалерами императорских орденов. Просто людей — за то, что они не доносили на аристократов, военных, дипломатов и друг на друга. И самое потрясающее — что все это сходило Рону и его приверженцам с рук. То ли за счет всеобщего ослепления, то ли страха. Но кто-кто, а Мастер слеп не был. И через страх он умел переступать. Он еще при Роне стал говорить… Он говорил, что кровь, начав проливаться, уже не останавливается. Он говорил, что спасение нации и государства превращается в пожирание друг друга в борьбе за полноту власти. Он говорил, что в подобной борьбе неизбежно победит не лучший, а худший. Он говорил… Он много чего еще говорил. А я, идиот, думал, что он сошел с ума. Стал впадать в детство.

— Он был так стар?

— Нет, Дан. Это я был молод. Впрочем, это не оправдание.

— Почему же? В какой-то мере…

— Ни в какой! Ведь это Мастер сделал из меня человека. И из меня, и из Поэта. Он не только учил нас писать. Он учил нас видеть и слышать. Думать. Не по его подобию, а самостоятельно. Хотя в то же время он учил нас отличать добро от зла и правду от лжи. Но я оказался скверным учеником. У меня все перепуталось в голове. Я возомнил, нахальный мальчишка, что есть вещи, в которых я разбираюсь лучше Мастера. Мастеру пришлось умереть, чтоб с меня слетела эта шелуха, чтоб проклюнулось зернышко, которое он в меня заложил. А тогда я снисходительно думал: пусть Мастер пишет книги. Рон Лев провозгласил, что в борьбе неизбежно насилие. И все развесили уши. Я в том числе…

— Время было такое.

— Да, время. Прекрасное оправдание для людей без ума и без совести. Вроде меня тогдашнего. Вообрази себе, я видел собственными глазами, как расстреливали парня с соседней улицы только потому, что он происходил из семьи барона… разорившейся семьи, иначе он не попал бы на улицу, где жили нищие и полунищие… И мне казалось, что в этом нет ничего преступного, ведь Рон Лев утверждал, что все аристократы — враги, они спят и видят, как вернуться к старому… То, что началось естественно и разумно, почти сразу пошло вкривь и вкось и чем кончилось?.. Да, страна разваливалась, сплошное разорение, нищета, война начисто проиграна, дерниты взяли Вагру, то есть были в трех часах езды на мобиле от столицы, императорские военачальники не имели никакого понятия о том, как следует воевать, а командовать армией мог только человек соответствующего происхождения, как и управлять государством, чего у них тоже не получалось, надо было положить этому конец, так, во всяком случае, нам, юнцам, тогда казалось… Ладно! Это начало пути. А вспомни последнее достижение Изия! Надо уничтожить саму память об императорах, для чего стереть с лица земли их дворцы. Дворцы, построенные великим Расти! Но не будем об этом, Дан. Извини, слишком тяжело вспоминать… И я, глупец, мог ставить Мастеру в вину то, что он не понимает и не принимает эти бесчисленные преступления, как должное! Я смог отдалиться от него и в день его гибели быть на другом конце Бакнии! Это гораздо хуже, чем не прийти на похороны, вот почему я не стал вступать в объяснения с Поэтом и Дором… да еще и оправдываться…

— То, что Поэт был рядом с Мастером, ничего не изменило. Так что и ты вряд ли мог…

— Мог или не мог… Разве дело в этом?

Дан посмотрел на расстроенное лицо Марана и пожалел, что затеял этот разговор.

— Извини за дурацкий вопрос, — сказал он смущенно. — Наверно, не стоило все это ворошить.

— Ворошить? Неужели ты думаешь, что я способен забыть об этом? С чувством вины умирают… Если эту вину невозможно загладить.

— Невозможно?

— Поздно. Когда человека уже нет. Как Мастера. Как Ланы.

Ланы? Дан вспомнил, как Маран, посмотрев долгим взглядом на безжизненное тело, которое через минуту накрыли простыней, пошел к себе, лег на диван и отвернулся к стене…

Все-таки зря он затеял этот разговор. Впрочем, разве это он его затеял?

— Маран, — сказал он, пытаясь переменить тему, — что ты собираешься делать? Ты решил?

Маран покачал головой.

— Я должен пощупать ситуацию.

— Но ты же знаешь.

— Только факты. А настроения? Не стоит заранее строить планы, Дан. Потерпим.

— Приехали, — сказал пилот, отворачиваясь от пульта. Лицо у него было молодое, веселое, улыбка ослепительная. — Гляди-ка, — он озабоченно уставился на иллюминатор, — светает. Что-то мы припозднились, как бы меня на взлете не засекли. Давайте, собирайтесь.

Собирать было нечего, разве что застегнуть куртки и прихватить небольшую спортивную сумку — весь багаж.

Пилот потянулся к пульту, часть переборки дрогнула и поползла влево.

— Ну ребята, — пилот шагнул к ним и по очереди пожал руки, одинаково крепко и просто, — ни пуха, ни пера.

— К черту, — ответил Дан, невольно проследив взглядом за Мараном, спустившимся по лесенке, сам он легко спрыгнул, тут был всего метр с небольшим. Неужели Маран все еще не вполне здоров? Что за проклятье! Конечно, дали маху, но кто мог подумать? Да и не было возможности провести тончайшие исследования каждой клетки торенцев, это заняло б массу времени, а тождественность оказалась неполной — как назло, именно там, где… хотя кто знает, не могло ли быть хуже. Крохотное биохимическое отличие в системе крови… Даже не системе крови, а в ее форменных элементах, даже не форменных элементах, а только красном ростке и… И протектор не сработал, точнее, сработал частично, прикрыл нервную и эндокринную системы, кожу, волосы… что там еще, особо радиочувствительное?.. Не прикрыл кровь, эритроциты. Из-за этого и вся история. Организм торенца был настолько близок организму землянина, что перелитая кровь и костный мозг земного производства в нем работали, пока не разрушались. Поддерживали жизнь. Но добиться восстановления своего оказалось задачкой головоломной. Правда, улетая, радиолог объявил, что на этот раз все в порядке. Да, в порядке, не считая потери драгоценного времени… Дан взглянул на Марана, молча пробиравшегося между тесно сдвинутыми скалами, ровный пятачок, на котором их высадили, был почти неразличим среди хаоса больших и малых камней, сорвавшихся при давнем землетрясении с ближней вершины. Волнуется, наверно… Хотел заговорить, но Маран опередил его.

— А странно, верно, что в нашей религии нет черта?

— Какого черта? — не понял Дан… Вечно этот Маран… Поди попади в такт его мыслям!

— Обыкновенного. В смысле злой силы. Что смотришь? Ты же сам только что послал этого парня к черту.

— А!

— Наверно, потому что у нас и доброе, и злое начало объединены в образе Создателя. Это, между прочим, свидетельствует о том, что мы менее способны к абстрактному мышлению. Хотя и у вас вычленение доброго и злого начал в чистом виде присуще не всем религиям и не всегда. В античных пантеонах, например…

— Ты и до наших античных богов добрался? — прервал его Дан.

— Проваляешься столько месяцев — и не до того доберешься, — Маран помрачнел.

— Ничего, — отвечая на невысказанную мысль, сказал Дан бодро. — Лучше поздно, чем никогда.

— Лучше вовремя. — Маран резко ускорил шаги, словно пытаясь наверстать потерянные полгода.

— Маран… Уже светло. Опасно.

— Ты предлагаешь отсиживаться в горах до вечера?

— А ты собираешься рисковать жизнью с первой минуты?

Маран, не отвечая, углубился в длинную узкую расщелину, кончавшуюся тупиком, дойдя до конца, ухватился за гребень скалы, запиравшей ход, подтянулся на руках… нет, пожалуй, все в порядке — Дан облегченно вздохнул… выбрался наверх и помог вылезти Дану. Оказавшись на крошечном плато, затерянном среди крупных глыб, Дан огляделся и инстинктивно пригнулся. Они стояли в десяти метрах от узкого полотна горной дороги, и прямо к ним неслась старая, давно не мытая машина. Будь Дан один, он тут же нырнул бы обратно в расщелину, но Маран спокойно шагнул к дороге и поднял руку. Мобиль, провизжав тормозами, остановился. Маран направился к нему. Сумасшедший! Дан нервно нащупал в кармане станнер.

Маран свернул в смутно знакомый Дану переулок… Кажется, это… Ну конечно, вот и овражек, в который резко проваливается тропинка, крутой подъем, полуразвалившиеся убогие домишки, непросыхающая грязь на обочинах… Как и тогда, в давний их поход к Дору, когда Маран по дороге показал ему дом Поэта и жалкую хибарку, в которой провел детство сам, ни одной живой души. И слава богу! Хотя первый опыт оказался удачным, Дан отнюдь не горел желанием повторить его немедленно… Знакомый домик за покосившимся забором. Маран решительно открыл калитку.

— А вдруг сейчас там живет кто-нибудь другой, — вполголоса предостерег его Дан.

— Даже если так, вряд ли здешние удобства соблазнили кого-либо из функционеров Лиги или Охраны, — усмехнулся Маран, входя во двор.

Дан невольно улыбнулся.

Окно было наглухо занавешено плотной темной тканью, единственная квадратная створка чуть приотворена и прихвачена защелкой.

Маран осторожно постучал в стекло. Потом погромче.

— Кто там? — недовольный полусонный женский голос.

Вместо ответа Маран отбил по стеклу длинную замысловатую дробь. Ни звука. Маран подождал и стал отстукивать снова. За дверью раздались торопливые шаги, пауза, и дверь распахнулась.

— Ты?!

Застывший на пороге полуголый — в одних трусах и рубашке без рукавов, Дор являл собой зрелище комичное и внушительное одновременно. Опомнившись, он кинулся обнимать Марана, потом, замешкавшись всего лишь на секунду, обнял и Дана.

— Входите, что мы тут стали! Вы очень удачно явились — и Поэт сегодня у меня ночует, — сообразив, он заорал: — Лесса! Лесса! Постучи этому соне в стенку!

Через силу глотая сомнительную на вид, неопределенного вкуса кашу — за прошедшие полтора года он успел отвыкнуть от малопривлекательной бакнианской пищи, Дан с любопытством рассматривал комнату, в которой очутился. В таком доме он никогда не был и сейчас безуспешно пытался оформить свои ощущения в определение краткое и меткое. И как всегда, на память приходили всякие клише из старинных книг. Всплыла фраза «сочетание бедности и опрятности», но подумав, он понял, что она не совсем к месту, в этом доме вряд ли стоило говорить о бедности как таковой, например, шкаф из полированного дерева или добротная широкая кровать наверняка продавались не в лавках дешевых вещей… По идее, Дор при его специальности и квалификации теперь, когда строительство сдвинулось с мертвой точки, и, хоть и весьма вяло, но все же воздвигались отдельные общественные здания вроде, например, вокзала или телеграфа, должен был не так уж плохо зарабатывать, нет, дело не в отсутствии средств, просто люди, живущие в этом доме даже приблизительно не представляли себе, что такое комфорт. Они явно не гонялись за вещами, покупали, что подворачивалось, шкаф, к примеру, был совершенно нов, а стол — большой, квадратный, занимавший почти треть комнаты, совсем рассохся, стулья скрипели и шатались, они, видимо, достались хозяевам от дедов, если не прадедов. Налицо были не очень удачные попытки создать уют, везде висели занавесочки, коврики, сплетенные из цветных бечевок, стояли искусственные ветки каоры из бело-коричневой пластмассы… И все-таки тут не знали понятий «красиво» и «удобно», особенно «удобно»… Дан вспомнил крохотный коридорчик, весь заставленный какими-то непонятными вещами, накрытыми дерюгой, среди множества ненужных предметов совершенно терялся умывальник — большой перевернутый бидон с краником, подвешенный над продолговатым тазом… Водопровода, как и канализации, в доме не было…

Доев кашу — в Бакнии не принято было отказываться от предложенной еды, равно как и оставлять на тарелке хоть ложку, обычай, несомненно порожденный постоянной нехваткой продуктов — доев кашу, Дан запил ее карной. Не таной, что его удивило, еду полагалось запивать таной, карна с кашей все равно что кофе с тарелкой супа. Маран тоже взглянул на чашку с легким недоумением, хотя карна была его излюбленным напитком.

— Таны теперь не достанешь, — смущенно сказала Лесса, перехватившая его взгляд, — ее вырубили чуть ли не наполовину. Не хватает.

— Но посадки восстанавливали, — вспомнил Дан. — Этим, по-моему, Ила занимался, не так ли, Маран? Или сельское хозяйство опять доверили Ласоту, и он снова взялся за свое?

Дор покачал головой.

— Нет, посадки они не трогают. Но деревья еще молоды. Слишком молоды, сок они начнут давать через два-три года. А посадки не трогают. И Ласот вроде не у дел.

Дан заглянул в пустую чашку, но попросить добавки постеснялся, хотя тоже пил карну с удовольствием, ему нравились как ее вкус, так и бодрящее действие. Обе, и густая, неестественно-розовая карна, и мутная солоноватая тана, были соками деревьев, разных, конечно, и являли собой неотъемлемую часть бакнианского рациона. Дан вспомнил, как шеф при первой встрече… тогда еще не шеф, разумеется, или, по крайней мере, не его шеф, тогда он был еще только астрофизиком, скромным сотрудником научной базы, пусть и в дальнем космосе… шеф спросил у него, что едят бакны, и он долго тужился, пытаясь составить какой-то перечень, ибо ели в Бакнии очень мало чего, зерно, из которого делали и хлеб, и кашу, несколько видов плодов, те самые карну с таной и… И что? Иногда рыбу и очень редко мясо. Вообще на Торене список съестного был странно короток, правда, в Дернии он встречался с несколько большим выбором блюд, но в бедной, полуголодной Бакнии… Все-таки он никогда не видел подобной нищеты. И почему, спрашивается? Страна древней и богатой культуры, стоило только поглядеть на изредка попадавшиеся среди множества унылых серо-черных построек неописуемо прекрасные дворцы и скульптуры… А музыка!.. И отнюдь не все было создано когда-то давно, еще теперь… Он подумал о Вене Лесе, которого Маран и Поэт нежно называли Мастером, о его книгах, о великом романе, который потряс его, книгочея, знавшего, кажется, все крупные произведения земной литературы, об удивительной картине Вениты, висевшей у Марана в кабинете… И как же они дошли до жизни такой? За один лишь век… Неужели так много зависит от правителей? Выродившаяся династия, три малоуспешные войны и… Да, и Лига! Лига Спасителей Отечества, которая довела это самое отечество до ручки… И продолжает доводить… Рон Лев, Изий, теперь Лайва… Что Лайва? Он прислушался.

— Лайва хитер, — задумчиво говорил Поэт. — Он хитрее Изия. Да, Маран, представь себе. Я не устаю в этом убеждаться. Никаких взрывов. Никаких громких убийств. Все делается тихо, благопристойно… Да и в прочем… О том, что он поддержал в свое время указание насчет вырубки рощ таны, он благоразумно умалчивает, а когда через пару лет деревья созреют, он тут же припишет это себе. Вот увидишь.

— А я и не сомневаюсь.

— Между прочим, недавно он вылез по поводу кевзэ. Это, мол, наше, древнее, исконное, бакнианское. Правильно мы поступили, что отменили решение о его запрете.

— Мы? — Маран нахмурился.

— Не хочешь отдавать, а? — Поэт невесело засмеялся. — Ладно, все знают, что это сделал ты. Да если и нет, главное ведь, что школы открыты, не так ли?

— Так, — не очень радостно согласился Маран.

— А самое пикантное, что он стал ратовать за кодекс. Система упражнений это, говорит, хорошо, мышцы и прочее, но не надо забывать и про кодекс кевзэ.

— Вот как?

— Да. Замечательная штука. Смелость, верность, чувство долга — это ж, ребята, про нас.

— Еще бы! — Маран поставил пустую чашку на стол и встал. — Ничего, если мы сегодня у тебя переночуем, Дор?

— Конечно…

Дан вздрогнул. Показалось, или Дор действительно ответил не сразу, а после крошечной, в секунду, паузы? Наверно, не показалось, вот и Маран бросил на Дора быстрый внимательный взгляд… правда, промолчал, отвел глаза и отошел к окну.

Лесса, не вымолвив ни слова, стала собирать тарелки, Поэт принялся ей помогать. Дан молча рассматривал жену Дора. Худая, невысокая женщина с довольно миловидным лицом, с большими неухоженными руками, на пятом или шестом месяце беременности… Ничего особенного, на улице на такую не оглянешься, обыкновенная бакнианка лет двадцати восьми-тридцати… Все-таки бакны внешне маловыразительны, в большинстве своем просто невзрачны… правда, мужчины нередко хорошо сложены, но роста небольшого, да и лица у них неприметны… Дан невольно вспомнил высоких красивых лахинов… Не только бакны, торенцы в целом не блещут красотой, хотя в Дернии и попадались женщины достаточно броские, правда, больше благодаря косметике и одежде, нежели природе. Если взять внешнее совершенство, земляне занимают промежуточную позицию между жителями Торены с одной стороны и Перицены с другой. Интересно, от чего это зависит? От генетических особенностей или природных условий? От продуктов питания или склонности к физическим упражнениям? Наверняка антропологи и ксенобиологи давным-давно все проанализировали и сделали выводы, просто он, Дан, с этими делами незнаком. Даже обидно, сколько интересных вещей на свете, а жизнь всего одна, успеваешь узнать лишь малую толику того, что известно человечеству в целом. И это при гигантских возможностях гипнопедии, которой всего-то сто лет или даже меньше. Как это люди обходились до ее изобретения?..

— Пойду за водой, — сказал Дор, выбираясь из-за стола.

— Далеко? — спросил Дан.

— Нет. С полвенты. — Дор накинул старую куртку, наброшенную на спинку стула, и вышел.

Вернулся Поэт.

— А где Лесса? — поинтересовался Дан. Обычная при встречах после долгой разлуки натянутость тяготила его.

— На кухне. Моет посуду. — Поэт плюхнулся на стул и испытующе уставился на молча стоявшего у окна Марана. — Ну? Что скажешь?

Тот пожал плечами.

— Никогда не женюсь, — заявил Поэт убежденно. — Даже под страхом смерти. Даже если помешаюсь от любви. Никогда.

— Это не просто брак, — сказал Маран хмуро. — Гармония.

— С ней?!

— Каждому свое.

— Дор не каждый. Ты уверен?

— Да!

— Я подозревал. Но сомневался. Вернее, надеялся, что…

Маран покачал головой.

— Кончено, ставь крест.

Дан слушал эти отрывочные реплики чуть обалдело. Вроде все понятно, и все непонятно. У него возникло ощущение, что тут кроется нечто ему неизвестное, но интуитивное чувство деликатности помешало задать вопрос.

— Но выбор…

— Не его.

— Думаешь?

— Поэт, ты что, ослеп?

— Потому-то его и перекосило.

— Перекосило это слишком сильно сказано. Неизвестно, как вел бы себя на его месте ты. Или я. Нам трудно себе представить чувства человека, заложниками лояльности которого являются жена и будущий ребенок. При любом раскладе — даже самом обычном браке. Так что если он захочет быть в стороне — это его дело. Я ему не судья.

— Что ты говоришь, Маран? Что значит — захочет быть в стороне?

— Именно это и значит.

— В стороне от чего?

— В первую очередь, от меня. Я уже говорил Дану, что я опасный спутник. Скажу и Дору. Тебе вот не говорю.

— Не хватало еще, чтоб ты сомневался во мне.

— В тебе — нет. Собственно, и в них нет. Просто не хочу подводить. Зря мы вообще сюда явились.

— Вас кто-нибудь видел? Как вы шли? Через центр?

— Мы не шли, мы ехали. Нас подвезли. Правда, мы слезли достаточно далеко…

— Кто вас подвез?

— Люди.

— Ты остановил незнакомый мобиль?

— Первый попавшийся, — сообщил Дан злорадно.

Маран холодно взглянул на него.

— Никак ты трусишь, Даниель? Не думаешь же ты, что двое немолодых мужчин могли одолеть нас двоих — тебя и меня?

— Нет, не думаю. Но они могли узнать и донести. И, кстати, один из них тебя узнал.

— Да. Но он не донесет.

— Надеюсь…

Дан вспомнил лицо сидевшего за рулем полноватого, чуть седого мужчины. Взяв неожиданных пассажиров, он только спросил, куда они едут, кивнул и плавно тронулся с места. В районе Крепости он сделал солидный крюк, объехав ее на почтительном расстоянии, на недоуменное замечание своего спутника ответил репликой «короткий путь не всегда ближе», за всю дорогу ни разу не заговорил с подобранными в столь пустынном месте попутчиками, не поинтересовался, что они делали в горах спозаранку. Дан с Мараном тоже помалкивали, только спутник водителя долго и нудно повествовал о чем-то сугубо семейном — дрязги с женой, ссоры с детьми, вроде того. И только высадив этого брюзгу на одной из окраинных улиц Бакны, водитель обернулся к Марану и спросил с неожиданной теплотой в голосе:

— Куда вас везти?

— Честно говоря, нам надо на другой конец Бакны, — откликнулся Маран. — В район Въезда. Высади нас поближе к нему, где тебе удобнее.

— Ну что ты, — сказал водитель, внимательно глядя на него. — Я тебя довезу не то что на другой конец города — на другой конец страны, если тебе это понадобится. Я не знал, что ты в Бакнии, Маран.

Маран улыбнулся.

— А я не в Бакнии, — сказал он спокойно. — Во всяком случае, пока.

— Нет так нет, — улыбнулся и его собеседник. И повез их через весь город, на Въезд. Молча. И только затормозив там, где ему указал Маран, он вынул из нагрудного кармана рубашки блокнот и ручку, вырвал листочек, нацарапал на нем что-то и протянул Марану. — Мой адрес. Я инженер с завода «Мобиль». Если пригожусь, буду рад. — Он крепко пожал Марану руку и сразу отъехал, словно желая продемонстрировать, что его не интересует направление, в котором его пассажиры двинутся дальше.

— Возможно, он и не донесет, — упрямо сказал Дан, — но ты не мог знать это заранее.

— Невозможно все знать заранее. Будет так, а не иначе. Ты уж примирись с этим, Дан.

— Но зачем бессмысленно рисковать?!

— Пойми, Дан, я хочу видеть, как люди ко мне относятся. Я не могу играть вслепую. Слишком высока ставка… Поэт, у тебя случайно нет вестей от Мита?

— Почему случайно? Конечно, есть.

— Ну тогда начнем с Мита.

— В сущности, — бросил Маран небрежно, — вся эта ерунда не стоит того, чтобы о ней спорить.

Ила Лес сдвинул брови.

— Ерунда?

— Разумеется. Какая разница, Правление выбирает Главу или Собрание. Да пусть хоть вся Лига! Чушь. На деле главу государства должен выбирать народ. Граждане страны, а не члены Лиги.

Ила Лес уставился на Марана.

— Странные у тебя идеи. Первобытные какие-то…

— Почему первобытные? — спросил Маран.

— Ну как же! Если я правильно помню, очень давно, в те времена, когда люди жили, в основном, охотой, племена себе вождей выбирали. В особых случаях, конечно, например, когда прежний вождь умирал, не оставив достойных потомков. Тогда да, все мужчины племени собирались у костра и орали до тех пор, пока кому-то не удавалось перекричать других… Ты предлагаешь что-то в этом роде?

— А почему нет?

— Не смеши меня! Этот обычай отброшен тысячи лет назад.

— Разве это доказывает, что он плох? Разумеется, речь не о том, чтобы всей Бакнии собраться… у дворца Расти. И орать. Или тянуть вверх руки.

— Это я понимаю, — уронил Ила Лес. — Можно придумать более цивилизованную процедуру. И однако…

— Однако?

Ила Лес помолчал, потом вздохнул.

— Знаешь, что? Давай поговорим откровенно. Сделай мне одолжение, скажи прямо: ты действительно не понимаешь или притворяешься?

— Чего я не понимаю? — Маран притянул к себе цветущую первым цветом благоухающую ветку каоры и с наслаждением, истинным или притворным, вдохнул ее аромат.

— Того, что устроить такого рода выборы для Лиги означает потерять власть.

— Почему же? — лениво поинтересовался Маран.

Ила Лес не ответил.

Маран резко выпустил ветку… та, изогнувшись, хлестнула огромный куст, частью которого была, засыпав мелкими белыми цветами садовый стол и грубую керамическую посудину с остатками таны, на деревенский манер смешанной с вываренным в растительном масле зерном… отодвинул тревожно скрипнувший табурет и встал.

— Не хочешь говорить? Тогда скажу я. — Он знакомым Дану решительным жестом засунул руки в карманы, и вся его высокая фигура выгнулась, как давешняя ветка, казалось, сейчас он распрямится и хлестнет. — Потому что Лига потеряла доверие народа. Потому что результатом ее правления явились всеобщее разорение, окончательное обнищание и голод, сотни снесенных айтов и взорванных дворцов, тысячи сожженных книг и картин, писатели и ученые, художники и музыканты, лишенные не только возможности творить, но и права дышать. Потому что Лига разрушила в стране все, что поддается разрушению. Потому что на совести Лиги жизни двух с половиной миллионов бакнов.

— Не на совести Лиги, а на совести Изия. Изия, Лайвы, какой-то части функционеров, но не на совести Лиги.

— Ошибаешься, Ила. Именно на совести Лиги. Разве не Лига отдала власть в руки Изия и его функционеров?

— Он захватил власть обманом и интригами. При чем тут рядовые члены Лиги? Они виноваты не больше, чем ты или я.

— А ты считаешь, что я или ты не виноваты? Счастливый ты человек! — Маран горько усмехнулся. — Лично я не могу о себе этого сказать. Правда, я тогда мало что значил, но в меру своих слабых сил я тоже помог Изию… хотя бы тем, что не помешал ему утвердиться во власти… Как, впрочем, и ты.

— А что я мог сделать? — проворчал Ила Лес. — И вообще, что сейчас об этом говорить. Есть вещи более насущные.

— Да?

— Да! Тогда, после смерти Рона все смешалось, ни я, ни тем более ты ничего не могли, но что касается Лайвы… У тебя в руках была судьба страны, будущее народа — а ты? Чистоплюй! Против совести, видишь ли, не пошел…

— Не против совести, а против закона, — зло прервал его Маран.

— Чепуха! Совесть спас, а дело погубил! А все было так просто. Арестовать Лайву и его приспешников, обнародовать их преступления и тут же казнить виновных. Убрать! Как они других убирали. И все.

— И все, — повторил Маран с иронией. — Так просто!

Ила Лес промолчал.

— Ну что ж, — сказал Маран сухо. — Мы поехали. Вставай, Дан.

— Погоди! Объясни мне еще одно: зачем тебе эти выборы? Лично тебе. Чтобы вернуть власть? Но она у тебя была. Ты сам ее отдал.

— Это совсем не та власть. Да и не во мне дело. Я сыт этой властью по горло, если хочешь знать. Мне она не нужна. Я не о себе забочусь… Нам пора ехать.

— Не морочь мне голову. Хочешь сказать, что ты проехал две сотни вент лишь затем, чтобы приятно поболтать со мной на теоретические темы?

Маран только улыбнулся.

— Маран! Ты же меня знаешь. Я многое могу вложить в дело, в которое верю. Чего ты добиваешься? Ладно, выскажусь до конца. Против Лиги и против идей, которые олицетворяет Лига, не пойду. В остальном — можешь на меня рассчитывать.

— Против идей, которые олицетворяет Лига, — задумчиво проговорил Маран. — Всех идей, Ила?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду тезис о Великом освободительном походе.

Ила Лес взглянул недоуменно.

— По-моему, эта тема неактуальна. Правда, Лайва много болтает по этому поводу, но пока в его руках нет реальной силы, которая позволит одолеть стольких противников.

— А если она появится, эта сила?

— Откуда? Ты о сверхоружии, о котором он недавно докладывал на правлении? Великий Создатель! И ты в это веришь?

— Так ты думаешь, это пустая болтовня? — спросил Маран.

— Конечно! Просто Лайве надо дурить народу голову.

— Народу, — заметил Маран, — он пока ничего не говорил. Только на закрытом заседании Правления… Хотя если ты о нем знаешь, могут знать и другие…

— У меня сохранились кое-какие связи… Словом, это ерунда. Выкинь ее из головы. Неужели у тебя нет забот поважнее?

— Есть, — согласился Маран и поднялся. — Мы поехали. Будь здоров!

— Погоди! Мы ведь не договорили.

— Договорим в следующий раз. Извини, нас ждут.

— Я поведу, — предложил Дан, когда от уютно расположенного на южном склоне холма домика Илы Леса, некогда министра или правителя, как их в Бакнии называли, а ныне отставника, удалившегося от суеты в деревню, они спустились к оставленному на обочине дороги мобилю.

— Нет, Дан. Мне надо подумать.

Это Дану было хорошо знакомо, он и сам любил думать за рулем, вернее, за пультом флайера — там, дома, на Земле. Правда, Маран имел скверную привычку, задумавшись, машинально выжимать акселератор до тех пор, пока машина могла на это реагировать, но опасность столкновения тут, на девственно пустых бакнианских дорогах, была минимальной.

Проехав развилку, Маран вдруг сбросил скорость, развернулся и покатил обратно. Потом, оглядевшись, с некоторыми колебаниями свернул влево, в направлении самого длинного отрога закрывавших весь горизонт не очень высоких гор.

— Куда мы едем? — удивился Дан. — Не в Бакну?

— Я же сказал, что нас ждут в другом месте.

— Я думал, ты просто слегка приврал. Чтобы прекратить разговор.

— Это тоже. Но нас действительно ждут.

— Где?

— Увидишь.

Дан только усмехнулся, к несколько театрализованной таинственности Марана он давно привык, привык и к его манере принимать рассеянный вид, чтобы отвязаться от расспросов.

— А почему ты прервал разговор с Илой? Надо было высказаться более определенно.

— Для Илы я сказал вполне достаточно. И потом, Дан, мне самому надо крепко подумать.

— Над чем?

— А над тем, что вся ваша атомная история была на Земле. А я облучился и валялся полумертвым на Перицене и в ее окрестностях.

— Ну и что?

— Откуда же на Торене узнают о гибельности ядерной войны? Особенно, в Бакнии. Ну узнать еще ладно — но прочувствовать, осознать… А?

Дан не ответил. Ему самому надо было подумать.

— Что касается Илы… — Маран покачал головой, — теперь я понимаю, почему Лайва и прочие предпочитали нам стариков.

Дан ожидал продолжения, но он больше ничего не добавил.

Около получаса ехали в полном молчании. Против обыкновения Маран вел машину спокойно, и позади осталось, наверно, не больше сорока километров, когда вдали показалось распластанное на вершине пологого холма черное зубчатое тело с задранной вверх маленькой круглой головкой на длинной тонкой шее. Крепость. Дан вопросительно взглянул на Марана.

— Крепость Тессила, — ответил тот на его безмолвный вопрос.

— Крепость Тессила и город Тессила, — пробормотал Дан, рассеянно глядя на обступившие подножье холма строения.

— Посмотри внимательней. — Маран сбросил скорость и въехав на возвышенность, по гребню которой была проложена дорога, затормозил.

На первый взгляд городок, прилепившийся к подножию холма, ничем особым не выделялся. Правда, на улицах не было ни одной живой души, но этим в Бакнии никого не удивишь. Ни одной живой души, ни одного дымка, ни одной… тут Дан понял. Городок был необитаем, более того, заброшен давным-давно. Провалившиеся крыши, покосившиеся стены, лишенные рам оконные проемы, похожие на беззубые разинутые рты, буйно разросшийся плющ, затянувший не только окна, но и двери…

Поглядев на Дана, Маран поехал дальше. Плавно скатившись с пологого склона, мобиль оказался прямо на улочке, вымощенной булыжником. В щели между камнями пробилась трава, иные побеги до метра высотой торчали темно-зелеными стрелками, нетронутые, как и домишки с обеих сторон улицы — все разной степени сохранности, от совершенно целых строений разве что с рассохшимися дверьми и треснувшими стеклами в окнах… стекло, наверно, еще обыкновенное?.. до практически полностью развалившихся построек, от которых остались лишь наполовину осыпавшиеся стены. В мертвой, поистине мертвой тишине они проехали улочку из конца в конец.

— Что тут случилось? — спросил Дан, озираясь. — Почему отсюда ушли жители?

— Они не уходили, — голос Марана прозвучал приглушенно, как на кладбище.

— Куда ж они делись?

— Два века назад на обоих материках Торены свирепствовала страшная болезнь, наверно, что-то похожее на вашу чуму. Прошла она и по Бакнии. Но в отличие от других городов… а для того времени это был приличный город… здесь не осталось живых. Ни в самом городе, ни в окрестных деревнях. Когда, уже после эпидемии, сюда добрались уцелевшие из относительно дальних мест, они увидели только тысячи полуразложившихся трупов. Хоронить их не было ни сил, ни времени, и город так и оставили. Потом, через много лет, останки, конечно, убрали, но и тогда, и позднее, никто не захотел здесь поселиться.

— Я их понимаю, — заметил Дан вполголоса.

— Я тоже. В Крепости произошла та же трагедия, там погибли от эпидемии сотни воинов. Они закрылись изнутри — наверно, чтоб не впустить заразу, в городе болезнь, видимо, появилась раньше. Ворота Крепости вскрыли лет чуть ли не через сто, кое-что вывезли, главным образом, золото и прочие подобные ценности, но меблировку, например, не тронули. А главное, Крепость так и осталась необитаемой, никто ею не занимался — к счастью, ибо все старинные здания в Крепостях перестроили именно в последние два века, уничтожив при этом бесценные свидетельства прошлого. Лет тридцать назад интерес к старине возрос, и Крепость Тессилы решили превратить в музей, послали сюда хранителей, стали приводить в порядок постройки, но… Перелом, потом Изий… меньше всего Изия интересовала старина, дай ему волю, он уничтожил бы все книги по истории и начал летоисчисление заново, с себя… Однако последний хранитель так и застрял здесь. Не представляю, Дан, на что он жил и как. Пару лет назад, в бытность мою главой правительства, я узнал о его существовании, велел выплатить ему хотя бы часть жалования, которое он не получал десять лет, и оплачивать его работу в дальнейшем, а Лайва, естественно, не вникает в такие пустяки и… Словом, этот странный старик благодарен мне за что-то, уж не знаю, за что, и он ждет нас у ворот Крепости. Теперь тебе все ясно?

— Не совсем. Что тебе здесь понадобилось?

— А тебе не хочется взглянуть на подлинную старину? Вот интересно, Дан, ты ведь знаешь, Расти для меня… Без Расти нет Бакнии, но смотри, какая штука — когда появились работы Расти, все, очертя голову, кинулись перестраивать здания и переделывать интерьеры в духе нового стиля, и сколько при этом пропало творений других архитекторов и художников…

Дан недоверчиво выслушал эту тираду.

— Хочешь сказать, ты привез меня в такую даль только ради того, чтобы полюбоваться на древнюю архитектуру?

— Ей-богу! Только больше не на архитектуру, а на живопись.

— Маран, по-моему, ты сумасшедший.

— Возможно. Но мы у цели.

Ворота Крепости Тессила были открыты, у левой створки стоял прямой, как сухой стебелек, худой старик, заросший серебряной бородой до самых глаз — удивительно ярких, густо-синих. Он приветственно взмахнул рукой и крикнул:

— Заезжайте во двор.

Стены Крепости Тессила ничем не отличались от стен Крепости Бакна или Вагра — тот же темный, почти черный камень, те же толщина и несокрушимой прочности кладка, тот же характерный надлом внутренней поверхности стены, сначала более, потом менее крутым откосом стремящейся к широкому основанию, те же равномерно распределенные по всей длине железные дверки — входы в подвалы.

Внутри построек было немного, надо понимать, из-за недостатка места, эта крепость в размерах значительно уступала бакнийской. Кажется, примерно такая же, как в Вагре? Значит, город этот, выживи он во время эпидемии, мог бы сейчас быть величиной с Вагру, центр одной из провинций Бакнии… Взор Дана немедленно привлекло Центральное здание — находясь на том же месте, где его аналоги в других крепостях, оно резко отличалось от прочих. В Бакне Центральное здание было, в сущности, дворцом со всеми атрибутами изысканной роскоши, присущей подобным сооружениям. Здешнее представало органичной частью некого целого, являвшегося крепостью не по названию, а по сути. Толстенные, немногим, наверно, уступавшие наружным, стены из того же черного камня… Да, конечно, ощущение массивности не обманчиво, оконные проемы обнажают ее… Внутреннее зеркало окон в форме резко удлиненного прямоугольника, завершавшегося вверху полукругом, было вдвое меньше наружного, и скошенность проемов позволяла видеть толщу, в которой их пробили. Углы квадратного в основании здания плавно переходили в округлые, похожие на толстые столбы башни высотой чуть больше самого строения, увенчанные слегка приплюснутыми куполками, такой же куполообразной была и крыша.

— Эти окна назывались лучниковыми, — сказал Маран, с любопытством глядя в узкую прорезь окна. — Их высота рассчитана так, чтобы из них было удобно стрелять из лука, уперев его нижний конец в край проема.

— Откуда тебе это известно? — с удивлением спросил старик-хранитель. — Ты бывал здесь? Но когда?

— Нет, отец, мне не случалось бывать здесь. Наверно, я где-то читал.

— Ты не мог прочесть. О Тессиле не издано ни строчки. В свое время я описал все, что скопилось в крепости за сотни лет, но никто не пожелал выпустить мою книгу.

— Надо было обратиться ко мне. Тогда.

— Тогда ты был занят вещами во сто крат важнее, чем рукопись одинокого старика. Я не мог отвлекать тебя по пустякам.

— Не такие уж это пустяки, — возразил Маран. — Но, значит, я не читал? Странно. Может, мне рассказала Дина? Дина Расти. Она приезжала сюда несколько лет назад.

— Дина Расти? Праправнучка великого Расти? Да, я помню. С мужем, художником. Его, кажется, казнили при Изии?

Маран промолчал, и старик продолжил:

— Он работал здесь, писал крепость. Но больше город. Одну картину он оставил у меня, в дар музею. Я покажу ее вам.

— Покажи, — согласно кивнул Маран. — Дан, что ты там увидел?

Дан, задрав голову, вглядывался в верхнюю часть здания. Интересно, в верхнем этаже окон было втрое больше, чем в нижних, перемежаясь с узкими, не шире метра, простенками, они образовывали почти сплошную цепь.

— Зачем это? — спросил он, поворачивая голову к старику.

— Точно не скажу, могу лишь предположить, — начал было тот, но Маран прервал его:

— Там, за окнами, галерея?

— Тоже Дина Расти рассказала?

— Нет. Это подсказывает логика.

— Логика чего?

— Войны.

— То есть? — спросил Дан.

— Посмотри туда… А теперь опять на здание… Верхний этаж его расположен так, что окна чуть выше уровня крепостной стены, заметил?

— Ну?

— Если б во время атаки на крепость противнику удалось забраться на стены, атакующие попали б под прямой обстрел защитников здания. А чтобы быть в состоянии отбивать атаки при минимуме людей, необходимо соединить все помещения на этом уровне в одну галерею, тогда стрелки смогут свободно перемещаться от окна к окну, держа под прицелом все участки стены.

— Верно, — сказал хранитель с уважением.

— Это элементарно, — отмахнулся Маран. — Но вообще-то здесь все продумано. Гляди, Дан, даже зубцы стены сохранились в первозданном виде. В Бакне какой-то умник достроил их, наверно, для красоты. А тут, видишь?

— Ну вижу, — проворчал Дан.

— Что видишь?

— Зубцы тонкие, в четверть стены. А в чем смысл? Их же можно пробить хорошим снарядом.

— Тогда не было хороших снарядов. Но главное не то, что они в четверть стены, главное — что они продолжают ее наружную поверхность.

— И что это дает?

— Не понимаешь? Во время сражения защитники крепости могут стоять на стенах с внутренней стороны зубцов, как за щитом. А с той стороны стоять негде. И если нападающие захватят стены, им придется перейти на эту сторону, под стрелы тех, кто засядет в здании. Теперь понял?

— Понял, — буркнул Дан. Ему было неловко. — Боюсь, что средневековая стратегия — не мое призвание. К счастью, это мало актуально.

— Тактика. Но ты прав, это действительно мало актуально. Не будем терять время. Мы можем войти внутрь, отец?

— Да, конечно. Пойдемте.

Хранитель отпер большим ключом тяжелую дверь из покрытого замысловатой резьбой, почти не пострадавшего от времени дерева и пропустил их вперед.

На Дана пахнуло чем-то неуловимо знакомым — низкие своды, холодный камень, узкие коридоры, винтовые лестницы, мрачные залы, шаги в которых отдавались гулко и громко. Видел? Читал? На стенах ржавое оружие — мечи, щиты, части доспехов. Мебели практически нет. Низко висящие грубые люстры на цепях. Что в них горело? Свечи, факелы? Несмотря на солнечную погоду, темновато и сыро… Конечно, он видел нечто подобное на Земле, в школьные годы или чуть позже…

Дан не успевал толком рассмотреть помещения, Маран, внезапно утративший всякую разговорчивость, стремительно переходил из зала в зал, явно что-то искал — но что? Остановился он только однажды — когда вошли в относительно светлую комнату на одном из верхних этажей. Стены комнаты были увешаны картинами.

— Вот работа Лея, мужа Дины, — сказал хранитель, подводя их к средних размеров полотну, и Маран застыл на месте. Он заметно помрачнел, и Дан сразу понял, о чем он думает. Конечно, снова перебирает в памяти все обстоятельства, в сотый раз пытаясь ответить на вопрос, на который не существовало ответа: смог ли бы он спасти Лея, если бы попытался сделать это любой ценой?

Картина изображала пейзаж, который они совсем недавно видели в натуре, правда, в другом ракурсе. Мертвый город Тессила. Тессила ли? Вроде бы тот же город, и однако… И странно, такой ясный солнечный день, столь яркая зелень на развалинах… наверно, в этом и дело, в контрасте? Либо просто в таланте художника? От картины веяло леденящим ужасом, абсолютной безысходностью, безграничным отчаянием, это был не мертвый город, это был мертвый мир, мертвый давно и навсегда. И называлась картина… Дан перевел взгляд на подпись… «Град Изия». Вот оно что. Он вспомнил молчаливого, невысокого человека, которого видел раз в жизни. Удивительно, сколько людей боролось в этой стране. Одиноко, безнадежно, но боролось. Каждый по-своему.

— Ты это искал? — спросил он Марана.

Маран покачал головой.

— Я и не подозревал о существовании этой картины, — он словно с сожалением оторвался от полотна, пробежался взглядом по остальным и повернулся к хранителю. — Все?

— Осталась галерея.

— Пойдем.

Едва они вышли на галерею, как у Марана вырвался возглас торжества. Дан посмотрел вокруг — ничего особенного, наружная стена вся в окнах, простенки гладкие, внутренняя покрыта довольно хорошо сохранившимися фресками, потолок выкрашен сероватой краской, ровный пол из тщательно обтесанных и пригнанных каменных плит… Непонятно. Фрески? Дан вгляделся в стену. Сплошь ратные сцены — пешие воины, всадники, схватки. Неужели это? Он повернулся к Марану и по его лицу понял — это. Но что именно?

— Посмотри внимательно на копьеносца. Постарайся все запомнить.

Копьеносец. Могучая фигура с маленькой головой. На голове круглый шлем, похожий на шлем хоккеиста. Тело облачено в латы от шеи до кончиков пальцев… пальцев рук, на ногах ниже лодыжек грубые башмаки, прикрытые накладками из блестящего металла. На руках нечто вроде металлических варежек. Латы сделаны так искусно, что совершенно не чувствуется переходов… Огромное копье с фигурным наконечником…

— Запомнил?

— Запомнил.

— Тогда все. Поехали. Спасибо, отец.

— Не стоит. Вы очень спешите?

— Вообще-то да. А что?

— Может, пообедаете со мной? Правда, ничем особенным не угощу. Плоды, каша, тана.

— Останемся, Дан? — предложил Маран. По каким-то неуловимым интонациям в его голосе Дан понял, что хранитель ему понравился. Чем? Симпатии Марана обычно возникали непонятно для Дана, но всегда оправдывались.

— Как хочешь…

— Не обижайся, пожалуйста, — сказал Маран, когда проехав городок, мобиль выбрался на дорогу.

— Я не обижаюсь, — пробормотал Дан.

— Я же вижу.

— Видишь, так не темни.

— Я и не думал темнить. Просто не хотелось выскакивать раньше времени. Мало ли какие предположения… Возникают, не подтверждаются, зачем зря болтать? В общем, так. Видишь ли, Дан, боюсь, что я вас дезориентировал — невольно, конечно.

— Кого — нас?

— Землю. Речь о предании — ну ты помнишь.

— Люди с зелеными глазами?

— Да.

Еще бы не помнить! Это предание даже снилось Дану по ночам. Сколько библиотек он перерыл, не сейчас, конечно, полтора года назад, сколько книг перелистал, надеясь наткнуться где-нибудь на запись того, что ему рассказал, вернее пересказал, Маран. Тщетно. Никаких следов. Откуда попала эта запись к Мастеру и куда делась после его смерти? Часть архивов Мастера сохранилась, и Дан перебрал ее буквально по листочку, но не нашел ничего… Рассказ Марана он ввел в свой компьютер и перечитывал столько раз, что выучил наизусть. Слово в слово. «Где-то на исходе Темных веков, в окрестностях города Синука опустился Небесный корабль, из которого вышли Люди с зелеными глазами…»

— Позавчера я виделся с Дором и, уж не знаю, почему, завел разговор на эту тему… Все из-за этой дурацкой конспирации! До осенних событий я не заговаривал с Дором ни о чем таком, чтобы не навести его на мысль о вашем внеторенском присхождении, собственно, я и видел-то его с момента примирения дважды или трижды, да и не до болтовни тогда было, но я все же намекнул пару раз, он моих намеков не понял, и я на том успокоился. И зря.

— Так Дор видел эту запись?

— В том-то и дело. Записи он не видел, но незадолго до гибели Мастера он встретил его ночью, у Мастера была привычка гулять по ночам, он работал, как правило, ночью, и писал — в смысле, сочинял — больше на ходу, чем за столом. Так вот, Мастер был очень подавлен и крайне резок, он сказал, что потерял всякую надежду, и утешает его только одно: знание того, что среди звезд живут разумнее и добрее, чем мы. Слово за слово, и он рассказал Дору о предании… надо заметить, что Дор не поверил… не то чтоб не поверил, но не принял всерьез, подумал еще, что старик совсем сдал, увлекается всякими сказками… Но тем не менее он накрепко запомнил те несколько фраз, которые ему процитировал Мастер. В том числе описание наряда этих Людей с зелеными глазами. Когда Дор произнес эту фразу, я ее вспомнил. «Одеты они были, как копьеносцы, только металл их одеяний казался много тоньше и гибче».

— Скафандры.

— Наверно. Или просто комбинезоны, как у земных пилотов. Но дело не в скафандрах.

— А в чем?

— Видишь ли, Дан, я знал, что копьеносцы носили доспехи, но никогда не видел их изображений. Подлинных, конечно. Старых. Мне хотелось посмотреть на них, и я вспомнил Тессилу. В былые времена увлекались батальными сценами, расписывали ими стены, потолки, позднее фрески вышли из моды. Меня интересовали детали одеяния копьеносца, особенно…

— Варежки! — воскликнул Дан.

— Ну вот ты и понял.

— Варежки, — повторил Дан более спокойно. — Конечно, мы не можем утверждать, что у этих ребят с зелеными глазами было под варежками по три пальца…

— Но не можем утверждать и обратного. Как я мог забыть! Наверно, просто не придал значения, у меня зафиксировались отличия, и я не подумал, что какие-то могла скрыть одежда. Да и давно это было… Неужели это все-таки они, Дан?

— Черт их знает! Очень уж заманчиво совпадение во времени, ведь сто-сто пятьдесят лет в масштабах Вселенной это совпадение… Правда, есть разница в тактике, тут открытый контакт, а там…

— Это если брать контакты, отдаленные во времени. А если взять более ранний — первое пришествие бога Неца? Ранний на Перицене, и он же ближе к визиту в Синуку… Держись, Дан!

Прежде чем Дан успел повернуть голову… увлекшись разговором, он незаметно для себя переменил позу и сидел теперь вполоборота к Марану… прежде чем он успел повернуть голову, все уже кончилось. Резкий рывок влево… Потеряв равновесие, Дан свалился на Марана, тот подставил плечо, отклонился в сторону, но руля не выпустил, заложил фантастический вираж — с дороги на обочину и обратно на дорогу, и дал газ. Только обернувшись, Дан увидел причину этого трюка — стоявший поперек дороги, перекрыв все ее достаточно узкое полотно, ярко-зеленый мобиль Охраны.

— Скоты! — выругался Маран, резко прибавляя скорость. — Ничего себе номерочки! Неопытному водителю при таких шуточках крышка…

— Они что, стояли посреди дороги?

— Какое стояли! Спокойно себе ехали и вдруг развернулись поперек и подали сигнал «стоп». Если б мы делали больше двух вент в минуту, мы бы вмазались им в борт… им-то на это плевать, у них тяжелая машина с броней и небьющимися стеклами… Посмотри, Дан, едут?

Дан снова обернулся.

Оправившись, видимо, от изумления, охранники развернули машину и ехали за ними, заметно нагоняя.

— Догоняют.

— Еще бы. — Маран надавил на акселератор, выжимая из мотора максимум возможного.

— Думаешь, они нас выследили?

— Черта с два! Обычная проверка документов.

— Ну документы у нас в порядке, — уверенно сказал Дан.

— Документы в порядке. Лицо подкачало. Мое. Там четверо, как-нибудь найдется хоть один не новичок… А сейчас как?

— На том же расстоянии.

— Странно. Ты ведь знаешь, какой у них мотор. Правда, и у нас не наихудший из возможных, но оторваться от служебного мобиля Охраны?.. — Он окинул быстрым взглядом местность и вдруг свернул на ответвление дороги, больше похожее на плохо протоптанную тропинку.

— Держись крепче!

Предупреждение было своевременным, Дана так подбросило, что он больно стукнулся макушкой о верх кузова. Не проколоть бы шины, вот что… Почти целиком погрузившись в облако пыли, то и дело грохоча днищем по камням, мобиль проскочил меж каких-то бугров и вылетел на трассу, ведущую прямо в горы.

В первый поворот Маран вписался на такой скорости, что Дан невольно пригнулся. Маран, несмотря на то, что не отрывал взгляда от дороги, заметил его движение и улыбнулся.

— Благодари бога, Дан, что когда-то я возил руду с горных карьеров.

— На такой скорости?

— Нет. Но на большом грузовом мобиле.

— На грузовом мобиле — по подобным дорогам?

— В Бакнии нет других дорог. — Маран прошел очередной поворот, и Дан счел за лучшее зажмуриться. — Открой глаза и глянь назад.

Дан осмотрел оставшуюся внизу часть склона.

— Отстали.

— Вот видишь.

— Может, еще нагонят? Может, у них водитель не хуже тебя? — съехидничал Дан.

— Водитель у них наверняка хороший… и уж конечно, не хуже меня, — неожиданно самокритично пробормотал Маран, переводя рукоятки управления. Стрелка спидометра чуть сползла влево, и Дан перевел дух. — Я же два года за руль не садился. Зато у них машина тяжелая, им придется и еще сбавить скорость. Нет, Дан, перевал — наша единственная надежда.

— Мы можем бросить мобиль и спрятаться в горах.

— Мы не можем бросить мобиль, — возразил Маран. — Мы подведем Веста.

— Даже если мы оторвемся, сверху они увидят, куда мы едем.

— Не увидят. Там дорога другая. Но они могут предупредить посты… вернее, пост, внизу вход в туннель, и там есть пост. Все, вершина. Любуйся видом.

Видом действительно стоило полюбоваться. В отличие от той стороны, каменистой и пустынной, с этой до самого горизонта простирался лес, настолько густой, что сквозь него не проглядывало ни домов, ни дорог, лишь одно небольшое скопление остроконечных крыш вдали нарушало целостность словно наброшенного на местность пестрого покрова, похожего на яркую многоцветную ткань. Пока Дан обозревал панораму, пытаясь понять, откуда это разнообразие красок, мобиль стремительно несся вниз. Они почти достигли подножья, когда на вершине наконец показалась машина Охраны.

— Не догонят, — уверенно сказал Дан, прикидывая расстояние, отделяющее их от преследователей, но Маран прервал его:

— Вот они, голубчики! Готовы.

Дан повернул голову. В паре сот метров впереди, там, где серпантин переходил в прямую ленту шоссе, посреди дороги стояли два охранника, один скрестил руки над головой — требование остановиться. В правой руке… и у второго тоже… небольшие, но мощные пистолеты, офицерское оружие.

Дан извлек из кармана станнер.

Маран резко сбросил скорость.

— Не стреляй, — торопливо сказал он. — Нашивки видишь? Сколько там?

— По две.

Маран внезапно затормозил. Не успел Дан поднять руку со станнером, как он распахнул дверцу и вылез.

— Не стреляй, — еще раз повторил он вполголоса. — Разве что меня убьют на месте. — И размеренным шагом пошел к офицерам.

— Первый поворот направо, — сказал Маран, не шевелясь.

Он сидел, чуть развалившись, откинув голову на подголовник и закрыв глаза. Дан бросил на него злой взгляд.

— Как хочешь, но это была непростительная авантюра.

— Великий Создатель! Мы целы, невредимы, спокойно катим по дороге. Чего тебе еще? — осведомился Маран, не открывая глаз.

— Целы и невредимы! Они могли открыть стрельбу без предупреждения!

— Но не открыли.

— Никто не мог этого знать.

— Ошибаешься!.. Хорошо, я объясню. Офицеры в немалых чинах, со смутно знакомыми лицами. Скорее всего служили в Бакне. Не новички. Я уже знаю, что Лайва провел в столице чистку офицерского состава Охраны, всех с неподходящими настроениями отправил в провинцию, как раз на такие псевдодолжности. Тебе понятно?

— Это только шанс. Шанс, не более того!

— Разве этого мало?

— Конечно, мало!

— Другого выхода не было.

— Почему? Можно было уложить обоих из станнера, через полчаса они пришли бы в себя.

— Если б мы их уложили, за нами гнались бы до сих пор. И потом, пальба на каждом шагу — не метод. Стрельба в визоре хороша, а в жизни…

— Это же неопасно.

— Так нельзя с людьми!

— Не с людьми, а с охранниками.

— Я сам в прошлом охранник и не могу валить всех в одну кучу, — голос Марана звучал сухо.

— Но… — Тут Дан почувствовал, что спорить ему расхотелось. — Вообще-то ты прав, — признал он неохотно. — Но я… Да пойми ты! Я не могу! Если ты собираешься прогуливаться под дулами пистолетов или автоматов, делай это хотя бы не у меня на глазах. Или бери и меня с собой. Ясно?

— Ну это как получится. Ладно, постараюсь. Давай еще раз направо.

— Куда мы едем? — спросил Дан, довольный, что странный спор прекратился. Хотя он сам и начал…

— Раз уж нас сюда занесло, заедем в Тигану, это рядом.

— У тебя там есть знакомые?

— Да, и более того.

Первое, что бросилось Дану в глаза на въезде в Тигану — отсутствие Крепости. Черная махина, грозно нависающая над городом… Удивительно, ведь он знал об истинном назначении крепостей, последнем прибежище горожан при нашествии врага, оплоте защитников города, и все-таки… Наверно, впечатления изиевских времен оказались сильнее познаний в истории, оттого и крепость представлялась ему чем-то вроде хищного зверя, вцепившегося острыми зубами в горло безобидного и беззащитного травоядного. И вот он озирал крыши города и не видел возвышающейся над ними мрачной громады.

— А где Крепость? — спросил он Марана.

— Здесь нет Крепости, — лаконично ответил тот. Расслабленность его исчезла, он весь подобрался и разглядывал город цепким взором.

— Давай поменяемся местами, Дан. Надо не напороться на посты, тут их много.

Снова перебравшись за руль, Маран проехал легкий мост через небольшую речушку и свернул в узкую улочку, вдоль которой, как и вдоль шоссе, стеной стояли деревья. Деревья необыкновенные, их пушистые кроны были чуть ли не всех цветов радуги, зеленые — всех мыслимых и немыслимых оттенков, составляли меньшинство, преобладали желтые, оранжевые, красные, бордовые, шоколадно-коричневые. Зрелище поразительное.

— В Тигане нет Крепости, — заговорил снова Маран, — потому что она очень молода. Ей всего лишь двести лет. Этот город — единственный в своем роде.

— Вижу. Какие деревья! С ума сойти!

Маран вздохнул.

— Такие парки были в Бакне. До того, как Изий пустил их под топор…

— Почему только Изий? — спросил Дан. — Почему вообще все связывается только с Изием? Ведь решения принимались голосованием, не так ли?

Маран посмотрел на него и снова перевел взгляд на дорогу.

— Если ты имеешь в виду меня… Меня никто не спрашивал. Ты же знаешь, что я не занимал такой должности, которая давала право голоса. Но и те, кто якобы его имел… Изий изрекал истину, а остальные тянули руку, торопясь выразить свое согласие, потому что оказаться несогласным было опасно. Впрочем, это не освобождает их от ответственности. Как и меня. Но моя позиция по данному вопросу тебе тоже известна, почему ты к этому возвращаешься?

Дан смутился. В самом деле, почему? С того момента, как Маран бестрепетно подошел к охранникам, и те на глазах Дана сначала опустили пистолеты, потом спрятали их, потом — после минутного разговора, простились с Мараном крепкими рукопожатиями да еще и, без всякого сомнения, направили преследователей по ложному следу, его не покидало странное чувство. В памяти всплыла фраза Ники, из-за которой они крепко поругались при последней встрече: «Этот Маран тебя загипнотизировал, ты на все смотришь его глазами»… Гипноз не гипноз, может, просто влияние сильной личности, но иногда ему хотелось освободиться от этого влияния, он начинал бунтовать и становился не совсем справедлив…

— И почему же она единственная в своем роде? — спросил он примирительно. — Только из-за парков?

— Тигана? Нет, не только. Это связано с обстоятельствами ее появления на свет. Лет двести назад старший сын императора Анита Тринадцатого отказался от права наследования, испросив взамен озеро Тигана с прилегающими к нему лесами и энную сумму денег. Принц был поэтом и философом, знатоком искусств и царствованию предпочел коллекционирование. Не только, конечно. Получив желаемое, он перебрался на берег озера, где не было даже поселка, и попросил Расти — дело происходило во времена Расти — построить ему дворец. Вслед за принцем здесь поселились другие сановники, и в итоге образовался своеобразный городок — полукурорт, полумузей, полуприют для светских развлечений.

— И этот полу-полу не пострадал от руки Изия?

— Наш «аскет» тоже был не прочь приятно провести денек-другой и превратил дворец принца в свою личную резиденцию, где отдыхал от трудов праведных пару раз в месяц. Видел бы ты, какие пьянки здесь происходили…

— Воображаю. Пьянство, разврат…

— Вот тут ты ошибаешься. Все-таки близость с женщиной любому мужчине сообщает нечто человеческое. Изий даже от этого отрекся. И его приятели предпочитали выносить свои развлечения подобного рода за пределы изиевских владений. Впрочем, он и напивался не до бесчувствия. Других — заставлял. Чтоб послушать откровения потерявших над собой контроль собутыльников. А сам обычно останавливался где-то на полдороге, боялся, что кто-либо лишь притворяется пьяным, дабы улучить удобный момент и расправиться с любимым вождем. — Маран свернул в короткий переулок, потом в другой и затормозил. — Приехали. Ты посиди, я ознакомлюсь с обстановкой.

Прежде чем Дан успел возразить, он исчез за калиткой.

Подумав, Дан вышел на связь с орбитальной станцией и сообщил про копьеносца, вызвав бурное оживление на том конце. Потом выбрался из машины, заглянул за невысокую ажурную решетку, отгораживавшую сад, не то лес, в который вошел Маран, и не увидел ничего, кроме аккуратно посыпанной песком дорожки, исчезавшей в настоящих зарослях. Пока он любовался сочными красками сада, Маран вернулся. Он был не один, с ним шел высокий, худой, чуть сутулый мужчина лет примерно тридцати шести-семи. Лицо то ли смуглое, то ли загорелое, глаза умные и горячие. И ярко-рыжие волосы.

— Знакомься, Дан, — сказал Маран весело.

Рыжий незнакомец приложил ладонь к груди.

— Венита.

В первую секунду это имя не связалось у Дана с уже сложившимся мысленным образом седого человека немалых лет, слегка утомленного славой, в меру напуганного перенесенными невзгодами, эдакого мэтра… Ничего похожего!

— Я думал, ты бакниец.

— Я действительно бакниец, но после того, как я нашел в Тигане не только убежище…

— Знаешь, куда я его пристроил, Дан? — усмехнулся Маран. — В резиденцию Изия, во флигель Начальника Охраны, в качестве племянника этого последнего.

— Ну да! А если б он узнал?

— Кто, Песта? За кого ты меня принимаешь? Разве я мог не поставить в известность свое непосредственное руководство? Ну что ты! Я сказал ему, что мне надо на время избавиться от мужа своей любовницы… на время — посему более радикальные меры не подходят. Единственный вопрос, который он мне задал — достаточно ли хороша дама, чтобы с ней возиться. Деликатничать, так сказать.

— Прекрасные нравы!

— Это еще что! — Венита зло усмехнулся. — Жаль все же, что суд над Изием не состоялся. Я тоже мог бы кое-что рассказать.

— Ты? — Маран улыбнулся. — Твой суд над Изием — твоя картина. Говори ты год, большего не сказал бы… Все-таки я свалял дурака. Мне надо было отослать ее в Зал Искусств. За те полгода, что Зал существовал, ее увидело бы множество народу. Множество… — Его вид вдруг стал отсутствующим… — А знаешь, Венита, я ехал к тебе не случайно. Но это потом. Куда можно завести мобиль?

— Надо заехать с той стороны. Я покажу.

— И все же… Почему ты не надоумил меня выставить картину? А, Венита?

Тот дружески обнял Марана за плечи.

— Странный ты, право! Я подарил картину тебе. Она твоя. Хотя сейчас она здесь, она все равно твоя. И потом, выставки для меня не главное. Главным для меня было другое. Извини за прямоту, но даже лучшие из людей не выдерживают испытания властью. Я слишком многим тебе обязан и не хотел бы… То, что я вижу тебя таким же, каким ты был, для меня важнее восторгов тысячи человек. Возможно, я излишне самоуверен? Но если моя картина сыграла в этом хоть крохотную роль, я… Я тебя не обидел?

Маран коротко усмехнулся.

— Чего ж тут обидного? Все верно.

А Дан с легкой иронией подумал, что художник слишком много на себя берет. Впрочем, картина, единственное полотно Вениты, которое ему довелось увидеть, была подлинным шедевром. И автор этого шедевра едва не разделил участь двух с половиной миллионов своих соотечественников, погибших в годы правления Лиги, разделил бы, если бы не Маран, устроивший ему побег и спрятавший в провинции, как он рассеянно бросил в ответ на расспросы Поэта.

Так, значит, провинция эта — Тигана. Резиденция Изия. Ну и ну!

После того, как машина была заведена в маленький дворик, Венита провел гостей по наружной лестнице на второй этаж.

Комната, в которую они попали, оказалась не только необычно просторной для Бакнии, но и хорошо обставленной. Дан впервые увидел здесь то, что можно было б назвать мебельным гарнитуром. Никакого скопления разномастных и разрозненных, мало подходящих друг к другу предметов, не было и примелькавшегося смешения назначений, кровать не соседствовала с обеденным столом. Шкафы светлого дерева вдоль стен, два длинных дивана, кресла, несколько стульев вокруг небольшого продолговатого стола, над диванами картины, на полу — о диво! — ковер… ковров Дан не видел даже во дворцах Бакны… темный, однотонный, гармонировавший с портьерами. Вазы с цветами… никаких искусственных поделок, только живые цветы, каора белая и шоколадная, какую до сих пор он видел только в Дернии. В одной из ваз букет из разноцветных, со вкусом подобранных листьев… со вкусом!.. вот что было необычным, в этой стране интерьеры, оформленные со вкусом, встречались лишь во дворцах, и то там, где они, благодаря счастливой случайности, сохранились в неприкосновенности.

Увлекшись осмотром, Дан не сразу заметил хозяйку комнаты — сидевшую в углу дивана худенькую старушку с желтоватым лицом и совершенно белыми волосами, аккуратно подстриженными и уложенными. Заметил он ее только тогда, когда Маран шагнул к ней и с почтительным видом отвесил замысловатый поклон.

— Неужели в Бакнии еще помнят, что такое учтивость, — сказала старушка неожиданно звучным молодым голосом.

— Вряд ли, — полунасмешливо, полууважительно отозвался из-за спины Дана Венита. — Во всяком случае, с тех пор, как Марана насильно выдворили из ее пределов.

— Кого?

— Это Маран, бабушка.

— Тот самый? — она протянула руку к стоявшему подле нее миниатюрному, не более тридцати сантиметров в поперечнике, круглому столику, на котором рядом с раскрытой книгой лежали очки, надела их и вгляделась в Марана долгим взглядом. Это могло б показаться бестактным, но она проделала все с удивительной непринужденностью. — Да, теперь вижу. Извините, молодой человек, сразу не узнала.

— Мы не встречались, — возразил Маран, улыбаясь.

— Верно, но у Иночки в комнате висит ваш портрет.

— Мой портрет?! — удивился Маран.

— Наверно, я неправильно выразилась. Вырезка из газеты.

Маран нахмурился. В период своего короткого правления он с присущим ему упорством отказывался появляться на экране визора и фотографироваться для газет. Дан отлично помнил, как издатель «Утра Бакнии» уламывал его… «Мы получаем сотни писем, люди хотят знать, как ты выглядишь»… Маран, скрепя сердце, согласился, после ухода издателя Дан не преминул заметить, что в самых что ни на есть передовых странах в газетах появляются портреты государственных деятелей, нужно только знать меру, на что Маран с горечью ответил: «Чувство меры, Дан, в Бакнии корчевали, как сорную траву, рубили и жгли и, в отличие от сорной травы, искоренили подчистую»…

Отворилась дверь, и в комнату впорхнула совершенно очаровательная девушка или женщина.

— Не может быть! Не может быть! — она всплеснула руками, наморщила подвижный лоб, никто не успел вставить слова, а она уже висела у Марана на шее и целовала его. — Какое счастье! Ты жив и здоров, а мы так боялись за тебя, эти бесконечные слухи, что Лайва подсылает к тебе убийц, а ты и не думаешь остерегаться… Я даже спрятала старую дернитскую газету, там снят домик, где ты жил — с распахнутыми окнами, репортер писал… почти наизусть помню, столько раз перечитывала… «У него всегда открыты настежь окна, и никогда не запирается калитка, он словно провоцирует тех, кто дорого дал бы за то, чтоб он исчез с лица Торены»… Я безумно волновалась… Там еще есть замечательная фраза, мне очень нравится… «Он мелькнул на небе бакнианской политики стремительно и кратко, как падучая звезда, но для миллионов бакнов эта звезда была ярче Литы, они не скоро забудут год, который в Бакнии тайком называют годом Марана»… Ты и сам, наверно, читал?.. Нет? У меня есть, я потом найду… — щебеча, она оставила Марана, пронеслась по комнате, что-то поправила, переставила вазу, чмокнула в щечку старушку — «Бабушка, это Маран, ты поняла?..» — пролетая мимо Вениты, провела ладонью по его затылку — «Ты не ревнуешь, милый?..» — вернулась к Марану, стала перед ним, рассматривая его лицо… — «Ты совсем не изменился, хотя нет, ты стал еще интереснее, чем раньше»… Она на секунду замолкла, и Маран, улыбаясь, вставил:

— А ты очень изменилась.

— Да? В чем это выражается?

— Во всем. Тогда ты была нервная, издерганная, вздрагивала от малейшего шороха, каждое слово из тебя приходилось вытягивать. Если эта перемена — заслуга Вениты…

— Нет, — она вдруг посерьезнела, — нет, Маран, это не заслуга Вениты. Это ваша заслуга — Поэта и твоя. Я ведь тогда просто боялась… что боялась — отчаянно трусила. Сначала Поэт убедил меня, что бояться не надо — даже, когда есть чего бояться. Потом ты сделал так, что мне стало нечего бояться. А Венита? Наоборот, когда появился Венита, я стала бояться еще больше, не только за себя, но и за него, ведь это было до… До того, как кончился страх.

— Но сейчас он появился снова.

— Да. Не такой, как раньше, конечно. Поменьше. Но я все равно больше не боюсь. — Она тряхнула головой так, что ее пышные пепельные волосы, небрежно прихваченные на затылке заколкой, разлетелись в разные стороны. — Знаешь, Поэт говорил со мной о маме, вернее, сначала я ему сказала, я сказала, что мама велела мне всегда бояться Изия и его слуг, и тогда он мне сказал, что сама мама не боялась. Ее потому и убили, что она не боялась. И я… Знаешь, я взяла себе вторым именем мамино.

— У нее было красивое имя, — кивнул Маран.

— Да, красивое, но я не поэтому. А чтобы быть, как она. И я буду, как она. Правда, Венита?

— Посмотрим, — улыбнулся Венита, откровенно любуясь ее раскрасневшимся лицом и блестящими глазами. — Это моя жена, Дан, — добавил он, заметив, видимо, недоумение Дана. — Кстати, жена, нам дадут чего-нибудь поесть?

— Дадут, — пропела она, — дадут, если вы на минутку пройдете к нам, пока мы с бабушкой накроем на стол.

— Сюда, — сказал Венита, открывая дверь в глубине комнаты.

Первое, что увидел Дан, это большой портрет Поэта, висевший на стене напротив входа. Тут, у него наконец что-то словно прояснилось в голове, он вспомнил:

— Девочка, влюбленная в поэта!

— Тише! — смеясь, предостерег его Маран. — Это было давно. Если было. Теперь это девочка, влюбленная в художника.

Дан наслаждался полузабытым чувством покоя. После небогатого, но неожиданно вкусного ужина бабушка Ины отправилась спать… бабушка Ины, мать Леты Лилия, жены Рона Льва, обломок древнего рода, не слишком именитого, давно обедневшего, но аристократического, уцелевшая лишь благодаря родству, не слишком, как понял Дан из застольной беседы, желанному, предмета особой гордости не составлявшему, принятому, как неизбежность, с тихим недовольством и затаенным духом фронды. Во всяком случае, воспитание внучки бабушка взяла на себя, и Ина выросла в этом доме, сохраненном семьей тоже благодаря высокому родству, научившись вещам, давно в Бакнии забытым, чтение, например, дернитских газет отнюдь не было занятием обыденным… В гостиной имелся камин — редкость невиданная! — его затопили, так как дом стоял у самого озера, и вечерами здесь бывало сыровато, Дан с Мараном удобно устроились в глубоких креслах, Венита на диване, а Ина не преминула залезть на диван с ногами и прильнуть к мужу, и эта ее поза странным образом навевала Дану ощущение уюта. Отпивая по глоточку тийну — после ужина разлили по чашкам содержимое маленькой бутылочки, первой и единственной, Маран и Венита тихо разговаривали о живописи, вернее, говорил по преимуществу Венита, Маран, в основном, задавал вопросы и изредка вставлял короткие реплики — изредка, но, как всегда, точно по адресу. Ина, пристроив голову на плече мужа, слушала его, широко раскрыв глаза, а Дан скоро потерял нить беседы. Опустив веки, он представлял себе гладь озера Тигана, на которое успел-таки полюбоваться до ужина, Венита провел их с Мараном наверх, в расположенную на крыше своеобразную веранду из одних окон, приспособленную под мастерскую. Как ни странно, здесь, как, впрочем, и в других помещениях, за исключением гостиной, где висело несколько полотен явно не кисти Вениты, не было ни одной законченной картины, только два-три отвернутых к стене холста на мольбертах. Озеро лежало в низине, в каких-нибудь тридцати метрах от дома. Разноцветные деревья подступали к зеркально гладкой поверхности вплотную, они были на редкость высоки, и их отражения ложились на воду, раскрашивая яркими красками всю прибрежную полосу. Дальше цветная гладь переходила в серо-зеленую, оттенок ее постепенно светлел к середине с тем, чтобы вдруг снова прерваться буйством красок — в центре озера был небольшой, густо поросший лесом островок. Маран, облокотившись на высокий подоконник, смотрел на озеро. После долгого молчания он вполголоса заметил:

— А принц был не дурак, верно, Венита?

— Не только. У него еще была совесть.

— Ага… Этим лесам несколько сот лет, Дан, — пояснил Маран, не оборачиваясь. — Принц издал указ, которым запретил рубить деревья… разве что больные. И не просто запретил, но на вечные времена. Вечные не вечные, но пока правила династия… А ты перебрался сюда совсем, Венита? Вообще-то я тебя понимаю.

— Перебрался, но не совсем. Квартира в Бакне за мной. Кстати… — Он порылся в карманах и извлек плоский маленький ключ. — Возьми. Может, пригодится.

Маран, усмехнувшись, вынул из кармана связку в пять-шесть ключей.

— Видишь, набрал. Хотя, если у тебя есть запасной, давай. Мало ли…

— Есть. — Венита передал ключ Марану. — Хорошо иметь много друзей?

— Думаешь, у меня их много?

— Намного больше, чем тебе представляется. Но и врагов… — Венита покачал головой. — Будь осторожен, Маран. Мне очень не хотелось бы писать твой портрет посмертно…

Дан открыл глаза и взглянул на Марана. В отсветах от камина его лицо казалось более суровым, чем обычно, но и более выразительным. На месте Вениты я бы не дожидался, пока его убьют, подумал он, и почти тут же Венита, словно услышав его невысказанную мысль, сказал без перехода:

— Маран, попозируй мне немного, а? Час-полтора, не больше. Остальное я сделаю по памяти. Не пожалеешь. Я уже вижу этот портрет.

— Я предпочел бы, чтобы ты написал другую картину, — отозвался Маран.

— Какую?

— Это нелегко объяснить.

Маран встал, прошелся по комнате, остановился у камина, постоял, задумчиво глядя на огонь. Венита молча следил за ним. Наконец Маран повернулся к камину спиной и стал смотреть в темноту. Он стоял, привычно заложив наполовину руки в карманы, на фоне огня вырисовывался его натянутый, как струна, силуэт.

— Вообрази себе, что ты читаешь книжку. Лет эдак через сто, а может, и больше. Вот примерно так… «Отгорел закат, угасли сумерки, и на усталую землю сошла ласковая летняя ночь. Коснувшись теплой рукой каждого из деревьев вечного леса — всех, пресытившихся жизнью и только ступивших в нее, алчущих отдохновения смерти и трепещущих от нетерпения жить и страдать, она мягко ступила на островок и прилегла на поляне, устремив открытые глаза к небу, прародине и прибежищу. Город спал, уравняв в этом сне добро и зло, юность и старость, истину и ложь. Только двое, юноша и девушка, стояли, обнявшись, у перил скрипучего деревянного балкона и смотрели в небо, отыскивая голубую звезду, восходившую в полночь над городом строителей машин. Но сегодня звезда запаздывала, и юноша, разочарованно отвернувшись, спросил:

— Который час?

— Какая проза, милый! — засмеялась девушка. — Час голубой звезды.

Ее глаза сияли, и он наклонился к ней, готовясь произнести старую, как мир, банальность о глазах любимой, которые ярче звезд… И в этот миг над городом строителей взошло солнце. Протяжно застонала девушка, ее лицо исказилось, и юноша гневно обернулся туда, откуда к его возлюбленной пришла боль. Лучше б он этого не делал! Ослепительное солнце восходило над городом строителей, и это было последнее, что он увидел в своей недолгой жизни.

Прошла минута, не более, и во всех окнах разом задребезжали стекла. Задребезжали, стали лопаться, звон осыпавшихся осколков разбудил людей, мирно спавших в своих удобных и неудобных постелях, и вдруг пропал в гуле и грохоте. Мягко качнувшись, приподнялась и вернулась на место земля. Между тем, небо на востоке стало светлеть. Многим это принесло облегчение, ведь человеку при всех его заблуждениях свойственна непреходящая наивность, когда несчастье вершится во тьме ночи, он полагает, что дневной свет несет избавление. Но напрасно горожане обращали взоры на восток, не солнце, но зарево взошло над бывшим городом строителей машин, и под облизывавшими его языками пламени корчилось небо. Становилось все светлее, горел лес, вечный лес, иссушенные временем старые деревья в траурно коричневой или багровой листве вспыхивали, как порох, увлекая за собой в упоение гибели цветущую первой зеленью юность. Лишь несколько горожан сразу решились покинуть свои дома и город своих предков, свое скромное имущество и свое прошлое. Наспех одевшись, они вышли на дорогу, ведущую в горы. Остальные надеялись на реку, потом на озеро. Но через реку огонь перескочил легко и весело, как мальчишки, играя, прыгают через ручьи. Когда задул ветер, и черный дым, уже накинувший свое полупрозрачное покрывало на полнеба, надвинулся на город, когда одна за другой стали задыхаться и умирать звезды, горожане решились.

Исход из города был страшен своей жестокостью и невозвратностью. Город не имел транспорта — только десятка два личных и служебных мобилей да два или три общественных, возле которых человек, их создавший, превратился в зверя. Молодые отпихивали старых, здоровые больных, сильные слабых, несколько человек, не утративших совести, предлагавших спасти детей, хотя бы детей, были оттеснены и растоптаны разъяренной толпой. Уехали не все хозяева личных мобилей, их выбрасывали и отталкивали те, кто помоложе и покрепче. Когда из города уходили последние из тех, кто покидал его пешком, огонь уже обежал вокруг озера, заключив его в золотую оправу, в которой, как драгоценный камень, отсвечивал своими стеклянными куполами и скульптурами центр города.

Из ушедших пешком не ушел никто, даже вышедшие первыми. Спаслись лишь те, кто сумел доехать до перевала. Спаслись затем лишь, чтобы, достигнув вершины, увидеть выжженную землю и закопченное небо на той стороне, пепел, дым и пар над закипающей водой озера на этой. Так погиб город Тигана, один из красивейших городов государства Бакния.»

Маран замолчал. В тяжелой тишине послышался дрожащий голос Ины.

— Какая страшная сказка…

Маран повернулся к ней и удрученно покачал головой.

— Это не сказка.

— А что?

— Возможность.

— Какая возможность?.. Не понимаю!.. Венита, почему ты молчишь, скажи что-нибудь!

Венита, мягко отстранив ее, поднялся с дивана и подошел к Марану.

— Я, кажется, догадываюсь, — сказал он, пытливо заглядывая Марану в глаза. — Я читал «Слово Пага». Ты об этом?

— Да. Кстати, я не знал, что «Слово» попало в Бакнию.

— Не ко всем. В основном, к антигосударственным элементам вроде меня. Боюсь, впрочем, что и на тех, до кого «Слово» дошло, оно не произвело надлежащего действия… Даже на меня, хотя я художник и обязан был домыслить, перевести в картины, которые сейчас набросал ты, сухие мысли Пага… — Он задумался.

— Это оттого, что «Слово» не задело твои чувства. Оно скользнуло по поверхности твоего сознания, не потревожив глубин.

— Да, но почему не задело?.. Впрочем, я, кажется, догадываюсь. Причина в нашей оторванности от мира. Для всей Торены, не только для Латании, Паг — великий мыслитель, его имя известно и детям, и старикам, и ученым, и художникам, для них всех «Слово Пага» — голос истины, к которому нельзя не прислушаться. А для нас? Мы не читали его трудов, до переворота не успели, после нам не позволили, мы самодовольные невежды и в мировом масштабе ограниченные провинциалы. И пусть какой-то Паг утверждает, будто оружие, принцип которого предложила группа молодых безумцев из Латании, может погубить человечество, что из того? Ты понимаешь меня?

— А ты меня?

— Да… Да, я тебя понимаю! Но это будет очень нелегко. Предположим, я написал картину. Не только я, кто-то еще. Кто-то напишет картину, кто-то книгу… лучше всего, конечно, снять визор. Но ты забываешь, в каком государстве мы живем. Кто позволит такую картину выставить? Издать книгу? Я уже не говорю о визоре.

— Это еще не самая большая из трудностей, — невесело усмехнулся Маран. — Ты не знаешь главного. А именно, того, что на шаг от создания нового оружия находимся мы. Бакния. Не сегодня завтра у Лайвы будет средство диктовать свою волю другим народам. Если не уничтожать их без предупреждения.

— Но это значит?..

— Это значит, что будить надо, в первую очередь, не страх, а совесть, что гораздо труднее.

— Угу.

Венита присел на корточки перед камином, взял кочергу и стал рассеянно ворочать горящие дрова. Потом вдруг сказал:

— Ина, ты устрой ребят на ночь.

— А ты?

— Я поработаю немного. Спокойного сна.

Он выпрямился и, больше не взглянув на окружающих, торопливо вышел из комнаты, как-то особенно выставив перед собой полусогнутые в локтях руки.

— Ну вот, — полушутливо, полужалобно сказала Ина, — видишь, что ты наделал? Ты оставил меня на целую ночь без мужа. Раз он так руки выставил — пиши пропало. Значит, чешутся. Ну Маран!

Дан неожиданно обнаружил, что сидит, и невольно усмехнулся. В момент вызова он лежал на диване, водрузив ноги на подлокотник — диван был ему короток, и листал толстенный том недавно переизданного руководства по теории науки о движениях, так именовалась на Торене дисциплина, аналогичная земной физике. Дежурный станции прервал его на самом интересном месте.

— Дан, шеф на станции. Какая у тебя обстановка, когда сможешь говорить? Прямо сейчас? Тогда я передаю тебя шефу.

Но Железный Тигран сказал только:

— Здравствуй, Дан. — И сразу же, — погоди минуту…

И эфир стих.

И Дан обнаружил, что сидит. Ну ты даешь, Даниель, еще бы стойку «смирно» принял, сказал он себе, и хотел было снова лечь, как раздался стук в дверь. Стук был условный… Нет, не Маран, у Марана свой ключ, кто же? Он встал, и тут снова послышался голос Тиграна.

— Извини, Даниель, срочное дело. Я тебя вызову минут через двадцать, — торопливо проговорил шеф и отключился.

Интересно, что стряслось, беспокойно подумал Дан, направляясь к двери. Почему прилетел шеф? Раньше, чем собирался? Неужели назревает какая-то критическая ситуация, которую Железный Тигран опять угадал, учуял за десятки световых лет? Это кажется смешным, но… Но так и бывает. Как правило…

Он выглянул в глазок. За дверью стоял Поэт… Ну и видик! Дан присвистнул, отжимая задвижку. Под глазом у Поэта красовался огромный синяк, щека распухла, на подбородке темнел кровоподтек.

— Ты что, подрался? — спросил Дан, запирая дверь.

— Да пришлось набить морду одному идиоту.

Дан фыркнул.

— По твоему виду этого не скажешь. Больше похоже на то, что морду набили тебе.

Поэт улыбнулся, но снова помрачнел.

— Не могу привыкнуть. Этот подонок в моем присутствии позволил себе произносить речи во славу Изия. Представляешь?

— Представляю.

— Нет, не представляешь. Чтоб человек с пеной у рта утверждал, что на повороте истории не место сентиментальным раздумьям и колебаниям, что необходимо уничтожать врагов недрогнувшей рукой… А когда его спросили, кого он подразумевает под врагами, он ответил небрежно, одним словом: всех несогласных. Понимаешь? Всех несогласных! Ну а если случайно расправятся с согласными? Пустяки. В большом деле без ошибок не обойдешься…

— И ты полез бить ему морду?

— А что мне оставалось делать?

— Это не метод.

— Нет, Дан. Это метод. Это тот метод, который им близок и понятен. По-людски можно говорить с людьми, а убеждать такого подонка… Да что там, если два с половиной миллиона погибших для него не аргумент, какой логикой его можно припереть к стенке? Нет, единственный аргумент для него это тот, который проделает дыру в его собственной шкуре! Я размахнулся и дал ему в морду изо всех сил, а потом сказал, что по сравнению с тем, что выделывали с людьми палачи Изия, это поцелуй любовницы, пусть знает…

— И чем это кончилось?

— Чем? Он дал мне сдачи. А потом началась общая драка. Страшнее всего, что там были люди, которые дрались на его стороне. На е-го сто-ро-не! Великий Создатель! Жить не хочется!

Он махнул рукой и пошел в комнату. Дан последовал за ним и, поколебавшись, все-таки осторожно спросил:

— А на чьей стороне было большинство?

Но Поэт ответил уверенно:

— На моей.

— Вот видишь…

— Ничего я не вижу! — Поэт расстроенно повалился на диван и замолчал.

— Дай я тебе смажу его мазью.

— Кого?

— Не кого, а что. Синяк. Через час пройдет.

— Ах, какая разница! Разве в синяке дело? Что ж это такое, а, Дан? Честное слово, я когда-нибудь сойду с ума! Я уже схожу. Я ненавижу их, Великий Создатель, как я их ненавижу!

— Кого?

— Рабов! — выкрикнул Поэт. — Рабов! Особенно вот таких идейных рабов, которые под свое рабство подводят целую платформу да еще и других убеждают. Убеждают и развращают! Потому что рабство это разврат ума и души. Я их так ненавижу, что иногда мне хочется их убивать. Я начинаю уговаривать себя, объяснять себе, что они не виноваты, что всему виной эпоха, что это система растлила их… а потом думаю — а разве я жил в другое время? Почему же я не такой? А Маран? А Дина? А Лей? И снова начинаю ненавидеть. Нет, во всем виновата натура, низкая, подлая, рабская натура! Они хуже Изия, хуже Лайвы, любой тиран ничто без толпы рабов, готовых лизать его ботинки, это рабы погубили страну и народ…

— Ну, вину рабов все-таки нельзя сравнить с виной тирана, — возразил Дан.

— Нельзя? А по-моему, это одно и то же. Да-да, раб и тиран — это одно и то же.

— Что-то ты заговорился.

— Нет. Погоди-ка… — Поэт вдруг сел и стал выстукивать на подлокотнике дивана какой-то ритм, а потом с сожалением сказал: — Жаль, ситы нет… Ладно, ничего. У тебя бумага есть? И ручка… Ручка у меня самого есть, дай бумагу.

Дан молча подал ему блокнот, который использовал вместо закладки. Поэт выхватил его и ушел на кухню.

Дан вернулся на свой диван, попытался было снова взяться за «Науку о движениях», но перевернув пару страниц, отложил ее и задумался. Поди угадай, какие вопросы собирается задать шеф. То есть его, конечно, интересует обстановка в Бакнии, но что именно? Последние материалы он наверняка уже просмотрел — чего же там нет? Обстановка в Бакнии. Как ее можно охарактеризовать кратко, но точно? Вот беда… Дан с детства увлекался афористикой, любил четкие формулировки древних латинян, в неприкосновенности вошедшие в интер, но придумать что-то краткое и емкое сам не умел. Да и как охарактеризуешь ситуацию в целом государстве одной фразой или хотя бы… Ага! Кажется, нашел. Ну конечно! Моральный террор. Физический террор Изия Лайва заменил моральным… хотя это не совсем верно, при Изии было сочетание того и другого, а Лайва… осенние события то ли напугали его, то ли научили… или дело в том, что Маран обнародовал факты физического террора?.. Обнародовал, выпустил всех политзаключенных, снял все судимости, приказал уничтожить все заведенные досье… Как бы то ни было, отмененный Мараном закон о государственных преступлениях остался в прошлом. Убивать перестали. Но намного ли моральный террор легче? Он растлевает души ничуть не меньше… тем более, что неподъемной тяжестью он обрушивается прежде всего на людей творческих, ведь для подлинного художника молчать или лгать все равно, что умереть…

Послышалось щелкание замка… или нет? Дан встал и выглянул в коридор. Это были Маран с Митом, усталые и раздосадованные.

— Что случилось?

— Ничего, в том-то и дело, — откликнулся Маран, проходя в комнату. Он взял со стола бутылку карны, сорвал колпачок и стал пить прямо из горлышка. Потом присел на край стола. — Стена. Удвоенная секретность. Утроенная. Стократная. Единственное, что понятно — этим занимается не Наружная Охрана.

— Внутренняя?

— Скорее всего, лично Песта. Которого я выпер, а Лайва, естественно, взял обратно… Хочешь? — он протянул бутылку Миту, в этот момент раздался вызов, Дан предостерегающе поднял палец, и Маран так и застыл с бутылкой в протянутой руке.

— Могу поклясться, дурная весть, — пробормотал он.

— Даниель, — сказал каким-то чужим голосом Железный Тигран, — где Маран, далеко?

— Сидит напротив меня.

— Передавай и ему. Сразу, чтоб не терять времени. Три часа назад, на полигоне в юго-западном районе Бакнии, близ границы, координаты… — он назвал ряд цифр, которые Дан, произнеся, тут же забыл, — взорвано ядерное устройство. Типа простейшей атомной бомбы. Взрыв был наземный, образовавшееся радиоактивное облако движется на северо-восток. Не знаю, случайность это или преднамеренность, но в момент взрыва дул северо-западный ветер, который должен был отнести все это в Дернию. Однако ветер переменился. А там облачность. Метереологи тут посчитали… Словом, радиоактивные осадки с вероятностью 98–99 процентов выпадут в провинции Вагра, на протяжении более чем двухсот километров. Практически захватят весь юг провинции — от города Вагра до границы. Начнется это примерно через полтора часа. Ясно?

— Ясно, — машинально ответил Дан. Он на секунду обалдел от монотонного повторения вслух слов шефа и в первый миг как-то не воспринял их смысл. Но увидев лицо Марана, лицо Поэта, стоящего в дверях, он сразу пришел в себя и заорал: — Ничего не ясно! А облако? А жители Вагры? Что делать?

— Не знаю, — ответил Железный Тигран устало. — Мы перебрали все возможности — адсорбция облака, отгон в необитаемую местность, механическая защита и так далее. Ничего не получается, климатического вооружения на станции нет, заменить его нечем. Мы бессильны. — Он был явно угнетен. Не привык быть бессильным? Дан судорожно зажмурился. — Ну мы тут еще думаем, если что-то надумаем, вызовем.

— Что? — спросил Маран.

Дан удивился, потом сообразил, что последние фразы вслух не проговаривал.

— Ничего. У них нет никаких средств, остановить облако невозможно.

— Ну что ж! — Маран сорвался с места.

— Куда ты?

— Я поеду в Вагру. Надо предупредить.

— Никуда ты не поедешь! — Дан кинулся за ним, оттолкнул его и изо всех сил уперся руками в дверной проем, загородив выход. — Не пущу! Ни за что не пущу! Знаешь, какой у тебя радиационный счет? На Торене нет человека, которому опаснее попасть в зону осадков…

— Пусти! — Маран остановился перед ним, закусив губу.

— Не пущу! Куда ты поедешь? Кого ты предупредишь?

— Там сотни тысяч человек!

— Вот именно. Кого ты собираешься ловить и убеждать? Которого из этих сотен тысяч? — Дан говорил уже спокойнее, он видел, что Маран призадумался.

— Мы не успеем, Маран, — поддержал Дана Мит, а Поэт добавил… весьма рассудительно, что делало ему честь:

— Он ведь сказал полтора часа, а до Вагры не меньше двух, как не гони.

— Значит, по-вашему, мы должны сидеть и ждать… — зло начал Маран, вдруг осекся, помолчал минуту, затем проговорил скороговоркой, обращаясь скорее к себе, нежели к другим, — надо думать, потом делать, — и неожиданно спокойно объявил: — Пять минут на размышление.

И сам же подал пример, вернувшись в комнату и сев.

Дан лихорадочно пытался что-нибудь придумать, но голова была совершенно пуста, такое ощущение, что мысли перекатывались в ней круглые и гладкие, как шарики — ни за одну не зацепишься, он только бездумно следил за стрелкой настенных часов, стремительно, как ему казалось, обегавшей круг за кругом. Маран на часы не смотрел, но когда стрелка добежала до конца пятого круга, он поднял голову и осведомился:

— Ну?

Дан только покачал головой.

Мит промолчал.

Поэт спросил:

— Как ты думаешь, они знают про облако? Ну эти, руководящие подонки.

— А что?

— Может, не знают? Тогда имеет смысл вступить с ними в переговоры. Они могут испугаться скандала и что-нибудь предпринять.

Маран на минуту задумался.

— Нет, Поэт. Они знают про облако. Очень уж красноречиво, что взрыв произвели при ветре, дующем в направлении Дернии.

— А если это случайность?

— Не думаю. Да это и не суть важно. Во-первых, такие вопросы решаются как минимум на уровне Правления, а скорее, самим Лайвой. Во-вторых, Лайва в любом случае предпочтет не поднимать шума.

— А как он объяснит то, что произойдет?

— Мало ли. Эпидемией. Стихийным бедствием. Да как угодно. Наконец, в третьих. Даже если мне или кому-либо другому удастся пробиться к Лайве, и он — возьмем такой гипотетический вариант — захочет вмешаться, пока он раскачается, время будет безвозвратно упущено. Нет, я думаю, существует единственная возможность воздействовать на ход событий. — Он встал. — Мит, я просил тебя собрать информацию о визор-центре. Ты что-нибудь выяснил?

— Не все. Я не успел. Мы ведь не рассчитывали…

— И все-таки?

— Четыре охранника в холле, один из них дежурит у кнопки тревоги. Два на главном пульте, два в студии центрального вещания. Это те, кто вооружен. Ну и масса народу, которая постоянно толчется в центре.

— Эти временно не в счет. Четыре, два, два. Пустяки.

— Что значит «временно»? — не понял Поэт.

— На входе.

— То есть?

— О Создатель! Некогда. Мит, давай, звони.

— Кому?

— Кого найдешь. Кто пойдет.

Пока Мит торопливо нажимал на клавиши, Маран отпер ящик стола и достал из него два пистолета, один бросил Миту, другой подержал, потом положил перед собой на стол и устало потер виски. Дан удивился его колебаниям. На Перицене-то он носил оружие… правда, охотничье…

— А мне? — спросил Поэт.

— Ты идешь?

— А что, я неполноценный?

— Наоборот. Именно поэтому я не хотел бы… Ну да ты все равно пойдешь. Держи. — Он с явным облегчением протянул пистолет Поэту. — Дан, а ты?

— Что я?

— Ты все понял? Войти нам поможет внезапность, добраться до вещания, я думаю, мы сумеем. Надеюсь, успеем и выйти в эфир. Но вот выбраться… Не обещаю. Идешь?

— Маран! В конце концов, я могу оскорбиться!

— Извини. Что там, Мит?

— Навер и Науро. Попытаюсь еще поймать Венту.

— Не надо. Хватит. Пошли.

На лестнице Поэт вдруг сказал:

— Погодите. А почему визор? До фонора наверняка легче добраться.

— Но фонор это голос, а визор — лицо и глаза, — возразил Маран. — Голосу можно не поверить, но лицо…

— Чье лицо?

— Твое.

Поэт с сомнением притронулся к своей распухшей щеке.

— В подобном виде?

— Тогда мое.

— Хочешь раскрыться? А риск?

— В такой ситуации ты говоришь о риске? — Маран коротко рассмеялся, и смех этот странным образом успокоил Дана.

Все получится, произнес он мысленно, все получится.

Громадный куб визор-центра торчал в середине обширного пустыря на южной окраине Бакны, словно игрушечный кубик, потерянный ребенком великана. Тонкая, похожая на прутик башня еле просматривалась в уже сгустившейся темноте. Десятки окон на плоскостях куба были ярко освещены. Мобиль, провизжав тормозами, резко остановился у погруженного во тьму заброшенного домика на краю пустыря. От стены домика отделились две темные фигуры.

— Заведи мобиль во двор, — бросил Маран Миту, сидевшему за рулем, и открыл дверцу.

Когда Дан выбирался из машины, в ухе у него тоненько пропел сигнал вызова. Железный Тигран… собственной персоной!.. торопливо сказал:

— Даниель, есть тут одна мысль, правда, очень авантюрная… Где вы находитесь?

— У визор-центра, — ответил Дан.

— О! Ну правильно. Не буду отвлекать. Действуйте. Удачи! Связь не отключай.

— Есть, — машинально пробормотал Дан.

Когда он подошел к остальным, Маран, успевший уже, видимо, посвятить Науро и Навера в суть дела, нетерпеливо обернулся.

— Мит… Куда он делся? А, вот и он. Мит, как там с дополнительными входами-выходами?

— Один запасной выход на той стороне. Справа. Не охраняется, просто заперт изнутри.

— Так. Науро, ты идешь к запасному выходу. Никого не выпускай. Оружия, правда, нет, но тебе оно и не понадобится, хватит с тебя приемов Дана, оглушишь на полчаса, больше не требуется.

— А если они пустят в ход свои автоматы?

— Вооруженных мы берем на себя. Там могут появиться только работники визор-центра, пытающиеся связаться с Охраной. Если, конечно, мы не завалим все внутри. А увидишь, что тревогу все же подняли, и приехали охранники, тихо испаряешься. Понял? И не лезть в петлю за компанию — понял или нет?

— Понял, — буркнул Науро. — Не дело это.

— Ладно, иди, — он проследил взглядом за Науро, почти сразу растворившимся в темноте, и обернулся к Поэту. — А ты все понял?

— Понял, но могу сказать, как Науро: не дело это.

— Полагаешь? От тебя будут зависеть жизни остальных, этого тебе мало? Демонстрируй свой дар убеждения на всю катушку, только не уходи в политику, напирай на гуманность…

— Обойдусь без твоих советов.

— Вот и хорошо. Еще раз — вы только пугаете, стреляет — в случае крайней необходимости — Дан. Как вошли, берем под контроль: я правую сторону, Мит — левую, Поэт — лестницу напротив. Дан, ты следишь за развитием событий, если кто-то из охранников успеет схватиться за оружие, пускаешь в ход свою игрушку. Мит, не забудь, сигнал тревоги за тобой. Пошли. По очереди. Мит…

Стоя рядом с Мараном, Дан наблюдал, как осторожно, избегая пятен света на земле, перебежали ко входу Мит, потом Поэт, потом Навер… вот и они с Мараном у дверей. Большая наружная дверь не заперта, за ней узкий тамбур, еще одна дверь со стеклянным окошечком, как в Домах… Маран чуть тронул ее, дверь подалась, тоже не заперта, но он не спешил входить, а стоял, глядя в окошечко сбоку…

— Чего ждем? — спросил Дан шепотом.

Маран скользнул по нему отсутствующим взглядом, промолчал. Навер, стоявший рядом, терпеливо пояснил:

— Ждем, чтобы дежурный отвернулся от пульта.

Минута, вторая, третья… Вдруг Маран поднял руку, все напряглись, толчок, дверь распахнута и — молниеносная череда событий.

Один из охранников стоял у двери, Маран резко рванул его на себя, кто-то — Дан не успел увидеть, кто — ребром ладони несильно, но точно ударил по шее, охранник упал, а его автомат оказался у Навера. Одновременно — не после, а одновременно, властный окрик Марана:

— Не двигаться! — три охранника, два напротив двери, третий на стуле спиной к пульту, еще несколько человек в обычной одежде, видимо, работники визор-центра… все застывают, завороженно глядя в дула наставленных на них пистолетов.

Навер подходит к охранникам, снимает с плеча одного из них автомат, второй… третий… Мит вынимает нож и перерезает кабель, идущий от пульта… Дан облегченно вздохнул, больше всего он боялся, что кто-либо, и не обязательно охранник, героически кинется и включит сигнал тревоги. Он позволил себе оглядеться. Справа и слева широкие коридоры, в их начале люди — несколько человек, стоят, боятся шевельнуться, напротив пологая лестница.

— Дан, иди с Митом! Мит, быстрей!

Но Мит в понуканиях не нуждается, он помчался вверх по лестнице, прыгая через три ступеньки, и Дан кинулся догонять. Боковым зрением он успел заметить, как Навер протянул Поэту автомат, а тот отмахнулся…

— Мы же не бандиты, — его звучный голос гулко отозвался в сводах холла, — вы все меня знаете. Выслушайте меня. В Бакнии случилось страшное несчастье, опасность угрожает жизни сотен тысяч наших соотечественников…

Остальное Дан не услышал, Мит свернул в узкий коридор, оканчивавшийся стальной дверью, толкнул дверь…

— Заперто? — спросил Дан. — Будем ломать?

— Как ты ее выломаешь? — Мит на секунду призадумался. — Отойди вон туда. — Он подождал, пока Дан станет сбоку, забарабанил в дверь кулаками и заорал:

— Эй, парни! Вы что, оглохли? Общая тревога, все к выходу! С оружием!

Дверь распахнулась, выбежали два охранника, отскочивший в сторону Мит сбил с ног одного, Дан обезоружил и уложил другого. Они влетели в пустую комнату, и Мит с наслаждением вбил кулаком в блестящую поверхность пульта большую красную кнопку.

— Все!

— Что это?

— Блокада связи. Теперь из здания подать сигнал тревоги невозможно. — Он облегченно вздохнул, потом посмотрел на часы и снова нахмурился. — Три минуты. Много.

— Быстрее невозможно, — возразил Дан.

— Возможно. Если не импровизировать, а все продумать и подготовить. Достать пропуска, начинать, стоя рядом с пультом… А так… За три минуты можно тридцать раз поднять тревогу.

— Кто же знал…

— Угу. Поищи ключи у этих вояк.

Пока Дан шарил в карманах распластавшихся на полу неподвижных охранников, Мит надвинул на пульт крышку, дважды повернул запиравший ее рычажок, затем выдернул его и выбросил в окно. Потом они втащили охранников внутрь и заперли дверь.

— Надо было и тех, внизу, под замок, — сказал Дан.

— А то они не догадаются, — насмешливо прищурился Мит. — Ладно, тут все. Пошли в студию.

Студия центрального вещания находилась на верхнем этаже.

Мит уверенно толкнул дверь. Дан с любопытством огляделся. Ничего интересного, большая, почти пустая комната, в центре овальный стол, на полированной поверхности три примитивных микрофона, вокруг телекамеры… надо полагать, Дан таких никогда не видел, но ничем иным это быть не могло… в смежном помещении большой пульт… Интереснее было то, что за пультом сидел человек, другой возился возле камеры, один из охранников в добром здравии восседал на стуле у стены. Второго Дан не обнаружил и предположил, что его где-то заперли. Навер стоял у дальней стены, держа в поле зрения всю комнату, но автомат он закинул за спину, правда, держал руки в карманах… впрочем, Дан знал, что пистолета у него нет. Не было оружия и у Марана, нетерпеливо вышагивавшего по студии взад-вперед.

— Ну, скоро вы?

— Уже все. Давай. — Человек за пультом повернул тумблер, и экраны над пультом засветились. Один, два, три… девять. Они были пусты. Потом на них появилось лицо Марана.

— Сограждане, я — Маран, — сказал он просто. — Часть из вас знает меня в лицо, остальные, надеюсь, поверят на слово. Прорваться на ваши экраны меня заставило чрезвычайное событие. Несколько часов назад в Бакнии, в пустынных областях юга провинции Вагра провели испытание нового оружия. Был взрыв, во время которого образовалось облако, содержащее вещества, смертоносные для живых существ. Те, кто знаком с наукой о движениях, поймут суть дела, если я скажу, что речь идет о феномене А. О феномене А, — повторил он раздельно. — Это облако движется над южной частью провинции Вагра, в ближайшее время оно неминуемо сольется с дождевыми тучами и вместе с дождем донесет свой яд до земли. Жители провинции Вагра — от города Вагра и южнее — я обращаюсь к вам. Где есть мобили любого типа, немедленно садитесь и уезжайте. Кто может уйти пешком, уходите севернее Вагры. Где еще нет дождя, уходите сейчас, но только не попадите под дождь, это смертельно опасно. Кто не успеет, уходите после дождя, когда земля высохнет. Не идите босиком, не садитесь на землю, не пейте воды из открытых колодцев, не трогайте плоды деревьев, попавших под дождь. Уходите, не жалейте о доме или имуществе, жизнь дороже! Кто слишком далеко и уйти не в состоянии, срочно прикройте колодцы, запасы плодов, все, что идет в пищу, заприте домашних животных, укройтесь в домах, окна и двери…

Свет погас. В студии наступила тишина, и воцарился полный мрак.

— Все, — сказал Маран. — Лимит исчерпан. Навер, рядом с тобой дверь в смежную комнату. Там есть окно. Выгляни. Видишь где-нибудь свет?

— Ни одного проблеска, — почти сразу отозвался тот. — Обесточили весь город. Надо уносить ноги, пока… — пронзительный вой сирен оборвал его на полуслове.

Все бросились к окну. Дан в два прыжка оказался рядом с Навером и, перегнувшись через подоконник, посмотрел вниз. Зрелище не доставило ему особого удовольствия. Все пространство вокруг визор-центра было пронизано лучами света от фар. Из первой машины уже выскакивали охранники, человек тридцать. Рядом затормозила вторая, чуть дальше третья…

— Жаль, — тоном философа сказал Мит. — Жаль, что не успел договорить. Теперь уже вряд ли придется.

Маран не ответил, а повернулся к двери в студию, у которой без движения стоял охранник, Дан узнал его по каске, отсвечивавшей в лунном свете.

— Слушай, друг! Беги вниз, спрячь, выведи, делай, что хочешь, но спаси Поэта. Прошу тебя!

Охранник, помедлив секунду, сорвался с места и гулко затопал по студии. Маран повернулся к тем, кто вел трансляцию.

— Бегите и вы, ребята!

— Я с вами, — торопливо сказал тот, который сидел за пультом. — У меня сестра в Вагре! Я с вами, и пропади все пропадом!

— Иди, иди, — Маран положил ему руку на плечо. — Не надо лишних жертв. Какой в этом смысл?

— Может, и мы спрячемся? — предложил Мит.

— Где? Найдут. Их не меньше сотни, обыщут все дырки.

— В темноте?

— Сейчас дадут свет. Они сообщат, что здание оцеплено, выходы блокированы, и свет тут же врубят. Считаю до десяти. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Прошу вас!

Лампы замигали и вспыхнули в полную силу. Дан огляделся.

Маран успел устроиться на подоконнике и, сдвинув брови, сосредоточенно думал о чем-то. Перебирал в памяти слова, сказанные в микрофон, ища, не пропустил ли чего-либо жизненно важного? Прикидывал, сумеет ли выбраться из здания Поэт? А может, вспоминал что-то далекое, о чем Дан не знал?.. Навер сел на пол, прислонился к стене и стал разворачивать длинный толстый шарф, обернутый вокруг шеи, время от времени он хрипло покашливал, лицо красное, нездоров, наверно, здесь ведь нет быстродействующих средств от простуды, как на Земле… Мит выпустил сотрудников центра, запер дверь студии изнутри и вернулся к остальным.

— Что будем делать? — спросил он. — Отстреливаться? Или сразу сдадимся?

— А зачем отстреливаться? — пожал плечами Маран.

— Ну все-таки…

— Тысячу раз я вам говорил — не надо бессмысленной пальбы.

— Можно дорого продать свои жизни, — вспомнил Дан эффектную книжную фразу.

— Лайве мы и так влетим в копеечку, — усмехнулся Маран. — Придется ему чистить всю Вагру, теперь он вряд ли отвертится. А охранники… А что охранники? Пусть живут. Эх, не так я хотел бы уйти…

— А как? — поинтересовался Навер. Дан с удивлением увидел на его лице подлинное любопытство.

Но Маран ответить не успел. Послышался топот многих ног, и дверь студии заходила ходуном. Били руками, ногами, прикладами автоматов…

— Может, открыть? — сказал Мит, насмешливо кривя губы. — Разнесут ведь все вдребезги, а имущество как-никак государственное…

— Маран, — вдруг вспомнил Дан, — а станнер?

Маран хмыкнул.

— Какой у тебя там заряд?

— Восьмикратный. И две обоймы в кармане.

— Ну! Остается всего ничего — сто пятьдесят шесть охранников.

— Почему сто пятьдесят шесть?

— Шесть мобилей по тридцать человек. Можешь пересчитать. А как ты собираешься стрелять? Через дверь? Разве луч пройдет?.. Однако! Двери у них прямо как в Крепости. На месте этих олухов я перевернул бы автомат и…

Дробный сухой звук автоматной очереди прервал его.

— В замок надо, в замок, — укоризненно покачал головой Маран. — Чему их только учат… В замок.

— А ты посоветуй, — усмехнулся Мит.

— Дело… — Маран вдруг встал с подоконника и пошел к двери…

Дан открыл глаза и при виде нежно-голубого потолка испытал секундное неизъяснимое блаженство. Он дома. Дома? Смешно… Он вспомнил, как на периценской орбитальной станции столкнулся у люка с только что поднявшимся с планеты разведчиком из Лаха, тот оглядел пустой коридор, пробормотал: «Наконец-то дома, вот счастье-то», и, перехватив веселый взгляд Дана, смущенно засмеялся: «Анекдот и только, в каком бы дворце внизу я не жил, по каким бы райским садам не гулял, ощущение дома у меня возникает в этой металло-пластиковой клетке»…

Дан с удовольствием обвел взглядом помещение. Обыкновенная каюта, обтянутая обычным на внеземных станциях голубым пластиком — любимый цвет профилактической космомедицины, удобнейшая койка, которая переворачивается и превращается в диван, три кресла, низенький столик, утопленные в переборки шкафы, дисплей, пульт, пролонгатор… Все совершенно ординарное, но такое родное… Дан дотянулся до пульта, потыкал в сенсоры… На пролонгаторе замелькали изображения, подумав, он задержал обычный пейзаж — неизвестный ему водопад среди снежных склонов… можно было, конечно, выяснить, где он находится, но зачем, достаточно знать, что это на Земле… потом включил музыку, отыскал любимую «Неоконченную симфонию» и решил было чуточку понежиться в постели, но закрыв глаза, сразу вернулся во вчерашнюю ночь…

Итак, Маран подошел к двери, вернее, не к самой двери, а к стене рядом с дверью, лезть под пули он все же не собирался, и крикнул:

— Эй, ребята! Остановитесь. Давайте поговорим. Неужели никто из вас меня не знает? Даже если при мне вы не служили в Охране — не вчера же вы на свет родились?

Стук на минуту стих, и насмешливый голос из-за двери предложил:

— А ты открой, тогда поговорим… — и его тут же перебил другой:

— Не открывай, Маран, есть приказ стрелять в любом случае, сдадитесь, нет ли…

Навер присвистнул. Мит меланхолически заметил, что этого следовало ожидать, Маран продолжать стоять у двери, слушая вспыхнувшую в коридоре перебранку… И тут в ухе Дана раздался голос… он и забыл, что связь работает… голос Железного Тиграна.

— Даниель, на каком вы этаже? До крыши добраться можете?

— До крыши? — Дан высунулся в окно. До крыши было не меньше двух метров абсолютно гладкой стены. — Нет, не можем.

— Ну окно хоть там есть?

— Есть.

— Над вашим визор-центром висит орбитолет. Он подойдет вплотную к окну, перелезете. Корректируй по месту, пилот на связи.

Дан услышал хриплый от волнения голос пилота.

— Дан, я прямо над вами.

— Сторона фасада, верхний этаж… — Дан запнулся, подошедший Маран сразу сообразил, что к чему, и добавил: — Из окна будем махать… — его взгляд упал на Навера, — длинным светлым шарфом… Снимай шарф, больной, придется тебе еще покашлять…

— Согласен и на лихорадку, — сказал Навер, сдирая с горла шарф.

Борт орбитолета стал не совсем вровень с подоконником, на метр выше, но корректировать не было времени, охранники наконец сообразили, что надо стрелять в замок, и палили вовсю. Перевалившись животом через край люка, Дан услышал переключенный на интерком громкий голос шефа:

— Через две минуты включишь внешние усилители.

— Зачем? — не понял пилот.

— Мы протранслируем тебе звук их вертолета, замаскируешься.

Когда орбитолет утонул в густом мраке, Мит задумчиво протянул:

— Слишком уж быстро они явились. Где-то мы ошиблись, но где?

Ему никто не ответил. Маран, отвернувшись к иллюминатору, прижался к стеклу лбом и закрыл глаза. Навер с напряженным любопытством озирался вокруг… еще один посвященный — который по счету? Контакт ширился — наверно, это было неизбежно? Пилот молчал. Дан откинулся на спинку кресла и спросил:

— А разве в здании нет телефонов? Пульты-то мы заблокировали, но обычные телефоны…

— Независимых телефонов нет. Вся связь идет через главный пульт, — пояснил Мит.

— Идиотская система, — пробормотал Дан.

— Просто система. Тотальный контроль.

— Но если все под контролем, зачем тогда блокада? Может, никакой блокады и нет, а эта красная кнопка для чего-то другого?

Мит только фыркнул.

— Нет, правда?

— Блокада, — сказал Мит наставительно. — на случай нежелательной информации. Допустим, где-то бунт. Помнишь Вагру? Кто-то оттуда звонит сюда, а кто-то тут берет и пускает его болтовню в эфир. И вся Бакния в курсе. Понял?

— Понял, — вздохнул Дан. — Значит, кто-то успел воспользоваться телефоном прежде, чем мы добрались до пульта.

— А почему свет не выключили сразу?

— По-моему, никто никуда не звонил, — сказал Навер. — Просто, когда мы с Мараном вошли в студию, идиот-диктор завизжал с перепугу, а техник у пульта выключил вещание. Тогда, видимо, и выехали охранники — казармы-то рядом, вот они и явились так быстро. А свет не трогали, поскольку никому не пришло в голову, что мы собираемся выйти в эфир — они ж не знали, что именно произошло. А когда Маран начал говорить… Естественно, им понадобилось несколько минут, чтоб среагировать. В общем, неважно, просто чудо, что при такой спешке все обошлось…

— Не все, — сказал Маран тихо. — Не все. Если б я знал! Я взял бы Поэта с собой. Я хотел, чтоб он был подальше от… От поля боя. И ошибся.

Вспомнив про Поэта, Дан сел. Валяться в постели, когда неизвестно, что происходит внизу… Лодырь! И однако, несмотря на всю свою озабоченность, открывая дверь в ванную, он радостно улыбнулся.

Когда довольный Дан, которому три асаны и форсированный душ-массаж вернули бодрость не только физическую, но и душевную, вступил в апартаменты шефа, уже перевалило за девять — по земному счету, конечно. Начальственная каюта была типа А, попросту говоря, состояла из трех комнат, первая из которых отличалась от каюты Дана, кроме несколько больших размеров, только наличием длинных диванов вдоль стен. Тот же столик, кресла… в одном из них Дан с некоторым удивлением обнаружил Марана. Но еще более его озадачило присутствие в комнате незнакомой молоденькой девушки. Девушка стояла спиной к выходу, на шелест открывшейся двери обернулась, и Дан понял, что она старше, чем казалась со спины. Не двадцать, а двадцать пять, даже двадцать шесть. Изящная маленькая фигурка, правильный овал лица, тонкий нос, большие лучистые зеленовато-карие глаза, черные волосы, собранные в тяжелый узел на затылке… точь-в-точь, как у Ники, когда ей вздумается внести разнообразие в свой облик и убрать свою пышную копну… Одета девушка была необычно — в космосе женщины, как правило, носили брюки, если уж юбки, то одежду спортивного стиля, а эта нарядилась в отделанную кружевом белоснежную блузку с широкими рукавами, в узкую, удлиненную темно-серую юбку и такого же цвета классические туфельки-лодочки на высоких каблуках. Странно… А, собственно, почему? На внеземных станциях и базах практически нет и намека на физический труд, разве что невероятное событие — с какой-нибудь неполадкой не справятся роботы-ремонтники, и придется вмешаться людям, но делать это никак не женщинам, а сидение за пультами и дисплеями вряд ли требует ношения именно рабочей одежды…

Железный Тигран, очевидно, заметил недоуменный интерес Дана к неизвестной особе.

— Знакомься, Даниель. Это моя дочь. Моя Наирочка.

— Наири, — сурово поправила его девушка, но тут же улыбнулась, поставила на стол объемистую, сродни отцовской, кружку с кофе, которую держала в руке, и протянула Дану узкую кисть с длинными тонкими пальцами.

— Для друзей просто Наи.

Дан смотрел на нее, вытаращив глаза. Ему почему-то не приходило в голову, что у Тиграна могут быть дети. Наверно, он все-таки воспринимал шефа больше, как некий символ, чем просто человека…

— Проходи, садись. — Железный Тигран засмеялся. — Что тебя так удивляет? Почему это у меня не может быть дочери? По возрасту я вполне мог бы иметь и внуков, только вот Наи не торопится одарить меня ими.

— Папа!

— Что — папа? Земляне помешались, — сказал Тигран, обращаясь почему-то к Марану. — Никто не желает утруждать себя, рожая детей. Это, наверно, самая трудноразрешимая проблема современной земной цивилизации. Каждый этап развития создает свои трудности, Маран.

— В этой проблеме есть некая надуманность, — недовольно вставил Дан. — Земля и так перенаселена, и небольшое снижение прироста…

— Небольшое? Прирост упал практически до нуля.

— Ну и что? Нас достаточно много.

— Пока да. Но через век, другой мы станем перед угрозой вымирания.

— Ты преувеличиваешь, папа, — сказала Наи, садясь на диван рядом с Даном и придвигая к себе термос.

— Преувеличиваю? Я рад, что молодежь единодушна, но… Сколько сейчас всего землян, молодежь?

— Пять с половиной миллиардов, — мгновенно ответил Дан.

— Верно. А помните ли вы, что эта цифра была достигнута полтора века назад? И что случилось потом?

— Для «потом» имелись объективные причины, — возразил Дан. — СПИД и прочие вирусные пандемии, исламские войны…

— Правильно, пандемии, исламские войны. Однако дело не в статистических потерях. Вспомните, сколько жизней унесли трагедии первой половины двадцатого века, и какова была численность человечества в его конце. Суть в том, что СПИД в наибольшей степени поразил Африку, а исламские войны задели по преимуществу мусульманские страны, то есть удар пришелся на те регионы, где был традиционно высокий прирост населения. К тому же физический конец фундаменталистов, которые, собственно, и воевали, привел к слому религиозных догматов, поддерживавших этот прирост. Прибавьте сюда успехи медицины, которая уже к началу двадцать первого века позволила практически упразднить такое понятие, как случайная беременность… что само по себе, конечно, хорошо, но, как известно, у всякой медали есть обратная сторона, это правило без исключений… Кстати, та же медицина преподнесла человечеству еще одну подобную медаль. Благодаря скачку, который она совершила за последнее столетие, удалось нивелировать падение рождаемости за счет резкого снижения смертности от болезней…

— А где здесь обратная сторона? — спросил Дан.

— А там, что все это расслабляет. Убаюкивает. Максимум через век медицина полностью исключит смертность от болезней и доведет продолжительность жизни до генетического предела. А дальше? Либо грубое вмешательство в генетический аппарат с неясным исходом, либо неуклонное сокращение численности человечества — и это сейчас, когда оно приступает к колонизации беспредельного космоса.

— А почему это происходит? — спросил внимательно — как ни странно! — слушавший Маран. — Почему падает рождаемость?

— А ты спроси у Наи.

— Папа! Прекрати! Или тебе хочется, чтоб отцом твоего внука было какое-то беспозвоночное?

— Почему обязательно беспозвоночное?

— Да потому что они все беспозвоночные!

— Ладно-ладно. Оставим Наи дожидаться прекрасного принца на белом флайере и обратимся к Дану. Он свою принцессу нашел. В не самом обычном для принцесс месте, на соревнованиях по кун-фу, но нашел. Так я понимаю. И однако увеличивать народонаселение он не торопится. Спроси его, почему?

— И правда, почему? — поинтересовался Маран.

Дан поперхнулся кофе, который, как назло, минуту назад подала ему Наи, и закашлялся.

— Я… М-м… Ну… — Он замялся. — Видишь ли… Хм… Собственно говоря, это Ника, — сказал он наконец. — Ведь рожать, извините, ей, а не мне. Я что? Когда она надумает…

— Если надумает, — заметил Тигран. — Понимаешь? — спросил он Марана. — Семья расшатана, ее по сути дела уже нет — в традиционном смысле слова. Вопрос обзаведения детьми решают женщины. А у женщин теперь столько возможностей! Жалко отрывать от жизни годы, необходимые на воспитание детей. Какое-то время решением проблемы представлялась интернатская система. Но…

Он покачал головой.

— Судя по тому, что мне на этот счет попадалось, специально я ничего не искал, — заметил Маран, — интернаты возникли как-то вдруг. Сразу. По логике вещей они должны были распространиться постепенно, но как будто нет. Похоже на волевое решение.

Тигран усмехнулся.

— Ты уловил суть дела. Это и было волевое решение. Писать о подобных вещах у нас, к сожалению, не очень любят. Конечно, если б ты занялся выяснением подноготной, то докопался бы, секрета тут нет. И тем не менее… Развивать в темпе интернатскую систему стали вовсе не ради повышения рождаемости, хотя и это было, так сказать, ожидаемым результатом. Дело в другом. В первой половине прошлого века подростки стали совершенно неуправляемы. Огромными толпами они бродили по улицам и по малейшему поводу или без оного устраивали… не знаю даже, как это назвать. Беспорядки, погромы? Жгли машины, били витрины, уничтожали товары, грабили магазины. Это еще так-сяк, потом пошли драки, нападения на прохожих, в какой-то момент вошли в моду ножи и кастеты. Когда начали ловить ребят с огнестрельным оружием, стало ясно, что проблему надо решать глобально. Истоки ее были, в общем, понятны. Большие города, чрезмерная свобода и, главное, недостаток воспитания. Следствие занятости родителей. Когда дети предоставлены самим себе, нечего ожидать от них готовности к самоконтролю, а ведь способность к самоконтролю и отличает цивилизованного человека от дикаря, контроль общества и государства не может заменить самоконтроль. Словом, появились интернаты. Впрочем, появились не то слово, они существовали давно, в одних странах больше, в других меньше. Но обычную школу не подменяли. Ну и…

— Ну и? — спросил Маран.

Тигран хмыкнул.

— Ну и проблему воспитания решить более-менее удалось.

— А рождаемость повысилась?

— На какое-то время. Потом опять упала.

— Почему?

— На этот раз, наверно, из-за ослабления связей между родителями, особенно, матерями, и детьми. Это сложная проблема, и если в том, что касается традиционной семьи, человек имеет опыт тысяч поколений, в современном состоянии общество пребывает недавно и опыта, по сути дела, накопить не успело. Понадобится немало лет, если не веков, чтобы во всем разобраться.

— А у вас есть еще дети, кроме Наи? — полюбопытствовал Дан.

Шеф намек понял.

— Нет. Но они были бы, если бы мать Наи, моя жена, не умерла, когда Наирочке было семь лет.

— Извините, — смутился Дан.

— И умерла она от болезни, от которой даже тогда почти никто не умирал. Я был на Япете, пока добрался до Земли, ее уже похоронили. И больше я не женился. Может быть, потому что я человек старомодный и не понимаю современных союзов, когда он летит в систему Веги, ей предлагают на Венере или Меркурии работу, о которой она, видите ли, мечтала всю жизнь, никто поступаться своими интересами не желает, и так и живут… Конечно, и естество берет свое, будь то на Веге или на Венере… Так, извините, какого черта? Преходящее и постоянное это разные категории, выбирайте одну и не пытайтесь совмещать.

— Вместе работать все-таки возможно, — возразил Дан. — Если очень захотеть.

— Ну да, если она полетит за ним, куда угодно, как твоя Ника… или, наоборот, он за ней, как ты? — Он лукаво улыбнулся. — Но и это имеет пределы, по себе знаешь. А я к тому же всегда работал в таких местах, куда очухавшееся от похмелья эмансипации человечество женщин не допускает.

— Человечество? Это мужчины решили и запретили женщинам рисковать, — сверкнула глазами Наи. — Демократия по-мужски.

Железный Тигран рассмеялся.

— Почему же? Голосовали все, и мужчины, и женщины. Я сам тогда был мальчишкой, но цифры помню. Проект поддержали девяносто шесть процентов мужчин и почти семьдесят — женщин.

— Все равно, — упрямо сказала Наи. — Нечестно лишать человека права испытать себя там, где он хочет.

— А кто вас лишает? Есть исключение — на личное усмотрение командира экспедиции, миссии и тому подобное.

— Конечно! И ты пустишь женщину, например, в подземелья Япета?

— Я не пущу. Можешь считать меня ретроградом, если хочешь. Не пущу, и все.

— Правильно, — вдруг вмешался Маран. — Нельзя позволять женщинам рисковать собой. Риск — дело не женское.

Дан сразу догадался, о чем он подумал, но промолчал. Как ни странно, промолчала и Наи, не стала спорить, только внимательно, отцовским взглядом, оглядела Марана и встала.

— Пойду посмотрю станцию, папа. Как я понимаю, они еще провозятся.

Она пошла к двери. Дан невольно проводил ее взглядом, поймав себя на этом, смутился, но тут перехватил взгляд Марана. Маран тоже смотрел ей вслед. Значит, не показалось, в этой девушке было нечто особенное. Сочетание редкой женственности с несомненной душевной силой?

— Она будет работать на станции? — спросил Дан, обернувшись к шефу.

— Наи? У нее просто свободный период. Вообще-то у Наи абсолютно земная специальность, она арт-историк. Хотя теперь трудно отделить земное от неземного… — Он ткнул в сенсор и сердито осведомился: — Ну что, готово наконец?

— Еще полчаса… Нет, сорок минут… Сорок пять! — ответил умоляющий голос, и шеф зловеще объявил:

— Час! Но передай Петерсу, если через час я услышу еще одну просьбу об отсрочке, он отправится за своим предшественником. Что вы там, плясали на компьютере? — Он стукнул кулаком по столу и буркнул: — Нашли время для неполадок!

— Компьютеры отказывают редко, но всегда не вовремя, — сказал Дан. — Закон Мэрфи. Не помню, какой.

Шеф посмотрел на него неприветливо, и Дан слегка струхнул, но, к счастью, дверь открылась, и в каюту заглянула Наи.

— Папа, там закончили перевод радиоматериалов с Торены. Можно, я послушаю с вами? Не помешаю?

Она только успела переступить порог, как раздался мелодичный сигнал вызова.

— Шеф, радиоматериалы с Торены, — сообщил незнакомый Дану голос… новичок?.. — Включать?

— Включай.

В комнату ворвался шелест, шорохи, треск… Эфир Торены. Потом выделился низкий, поставленный голос, произнес несколько слов, и почти сразу на шум эфира наложился перевод.

«Говорит „Латания-фонор“! Говорит „Латания-фонор“! Вчера вечером и сегодня утром к нам обратилось множество слушателей с просьбой прокомментировать вчерашнее краткое сообщение. Наш сотрудник встретился с Пагом и попросил лидера мировой науки о движениях высказать свое мнение по поводу известных вам событий. Итак, говорит Паг. — Перевод на минуту прервался, и послышался густой размеренный бас. „Голос молодой“, — шепнул Марану Дан, на что Маран шепотом же ответил: „Ему не меньше семидесяти“… — День добрый. Вы задали мне нелегкую задачу. Прокомментировать факты — но где они, эти факты? Мне известны всего два. Первый — вчерашний взрыв на полигоне в Бакнии. Взрыв исключительной мощности, но это единственное, что о нем пока можно сказать. Второй факт. В разгаре вечерней программы визора Бакнии центральное вещание вдруг прерывается, через несколько минут включается снова, и на экранах визор-приемников появляется Маран. Это само по себе необыкновенное событие, ведь мы помним, что после безнадежной попытки демонтировать бакнианскую диктатуру, избежав мести последователей Изия только благодаря взрыву негодования снизу, Маран был выслан правительством Лайвы в Дернию, откуда и исчез. Высказывались предположения, что его убили или схватили наемники Лайвы. Так что его появление тоже нуждается в комментариях, но это уже не моя компетенция. Теперь о его сообщении. Он не назвал оружие, о котором шла речь, но было ясно, что он имеет в виду то, о чем я писал в своем обращении к народам, то есть оружие, основанное на использовании глубинных движений веществ, назовем его для краткости „глубинным“. При взрыве устройства, основанного на подобном принципе, действительно должны образоваться субстраты, продуцирующие феномен А. Вполне логично и то, что возникнет облако, содержащее такие субстраты, которое будет переноситься ветром, а его составляющие могут выпасть на землю с осадками. Конечно, логичность какого-либо утверждения еще не доказательство его достоверности. Но судить о природе взрыва сейчас мы можем только по его последствиям. Ближайшие два-три дня покажут, была ли это какая-то мистификация или героическая попытка облегчить участь населения районов, попавших в зону действия глубинного оружия в силу небрежности или неумения организаторов взрыва. Что касается меня, я склоняюсь ко второму, исходя из того, что мне известно о Маране, как о личности. Я не верю, что он способен на мистификации дурного толка. Увидим. Но боюсь, что в ближайшие дни мы станем перед фактом, значение которого трудно переоценить. А именно: смертоносное оружие в арсенале государства, ведущего оголтело-агрессивную внешнюю политику.

— И как мы должны поступить в подобных условиях? „Вопрос корреспондента“, — пояснил переводчик.

— Трудно сказать. Новое оружие — хорошее подкрепление завоевательных амбиций бакнианской Лиги. Вряд ли, уговаривая или взывая к человеколюбию, можно добиться от правительства Лайвы сохранения мира.

— Означает ли это, что нам надо создавать свое глубинное оружие, чтобы уравновесить наступательный потенциал Бакнии?

— Во всяком случае, над этим стоит подумать. Но если даже решиться, на разработки нужно время. Мы знаем принцип, но конкретизировать его не так просто, как может показаться. Прежде, чем идти на это, надо испробовать другие пути — переговоры, экономические санкции. Но это дело политиков»… С этим все, шеф. Есть ли необходимость в повторении каких-либо фрагментов?

— Дан, Маран? Нужно что-нибудь повторить? Нет?

— Этот тот самый Паг? — спросила вдруг Наи. — Автор «Слова»?

— Он самый. Что тебя смущает?

— Как легко он развернулся и поехал в обратную сторону!

— Молода ты Пага осуждать… Ну что у вас там еще?

— Радио Дернии. Фрагмент. Половина, как всегда, застряла в ионосфере.

— Давай.

«…добрых времен Изия традиция издевательского отношения к собственному народу. Ни вещание, ни утренние газеты не соизволили прокомментировать вчерашнее сообщение Марана, подтвердить его или опровергнуть. Впрочем, зная хозяев Крепости Бакна, мы не сомневаемся, что если б сообщение не соответствовало действительности, об этом немедленно раззвонили бы на весь мир. Молчание наших соседей доказывает, что им попросту нечего сказать, а очередные жертвы режима они, видимо, собираются списать на какие-нибудь факторы природы. Но взаимоотношения многострадального бакнианского народа и Лайвы с его подручными — внутреннее дело Бакнии. Общественность Дернии озабочена и возмущена другим. Анализ погодных условий вчерашнего дня показал, что в момент взрыва дул устойчивый северо-западный ветер, который должен был вынести смертоносное облако на территорию Дернии. „Злоумышляющий против соседа должен помнить, что око Создателя не дремлет“. Эту древнюю истину, по-видимому, забыли в Бакнии, и только внезапно переменившийся ветер напомнил о ней. Но дерниты не собираются полагаться на Создателя или судьбу. Мы должны позаботиться о себе сами. Правительство обязано…» Все, обрыв. Есть еще несколько материалов из других стран в том же духе. Включать?

— Не надо. — Железный Тигран оглядел присутствующих. — Этого следовало ожидать, не так ли?

Маран молча кивнул.

— Ну ладно. — Тигран взглянул на часы. — У нас есть еще полчаса.

— Если они уложатся, — заметил Дан.

— Уложатся. Через полчаса встречаемся в смотровой. Зонды уже готовы. А пока рекомендую позавтракать.

— От Поэта ничего нет? — спросил Дан, когда они с Мараном вышли в коридор.

Маран покачал головой.

— Беспокоишься?

— Теперь, когда с ним Мит, нет.

— А почему, собственно, надо беспокоиться? Что он такого сделал? Ну вошел в визор-центр. Не стрелял, не угрожал, он, по-моему, даже не вынул пистолет. Наверх не поднимался, в студию не врывался, стоял себе и разговаривал. Что ему могут инкриминировать? Ничего.

— Ты рассуждаешь так, Дан, словно в нашей стране есть законность и право.

— Ты мне говорил, по другому, правда, поводу, что Лайва побоится тронуть Поэта.

— Может, и побоится. Теперь. Опасно было попадаться под горячую руку, ты же слышал, какой им дали приказ. Но, в любом случае, ничто не обеспечивает безопасность лучше осторожности.

Дан фыркнул.

— Это ты, конечно, испытал на себе.

— Разумеется. Если хочешь знать, я самый осторожный человек в Бакнии.

— Да? А по-моему, ты самая рисковая личность не только в Бакнии, но и… ну уж среди всех известных мне людей точно.

— Одно не исключает другого. Знаешь мой девиз времен Изия? «Рискуй осторожно». Я сам его придерживался и от других того же требовал. И представь себе, за шесть лет, с того дня, когда я встретил в баре вдребезги пьяного и толкавшего весьма сомнительные речи Навера и увел его с собой, и до конца нашей подпольной деятельности я не потерял ни одного человека.

— Так ты нашел Навера в баре? — усмехнулся Дан.

— Да, но он отнюдь не алкоголик. Если хочешь знать, он математик. Он работал вычислителем в одной организации, занимавшейся распределением не помню, чего, и ему случайно попались секретные статистические данные. Такие, после знакомства с которыми остается только пойти и напиться.

— А остальные? — спросил Дан с любопытством.

— Остальные? Кто как. Мит работал в Охране, он повторил мой путь, в этом мы схожи, только он моложе на четыре года и на войну не попал. Лета я знаю давно, с войны, правда, после нее мы долго не виделись. Он остался в армии, служил года три, надоело, уволился и пошел учиться, на историка, тоже выдумал, какая тогда могла быть история. Ну и… Стал задавать вопросы, выгнали, он не знал, куда податься, и тут мы с ним случайно столкнулись в одном баре. Санту я выловил во время облавы. Ему было чуть меньше четырнадцати, и он почти год — после того, как вернувшись в один прекрасный день из школы, обнаружил, что его родителей забрали, а квартиру опечатали, о его существовании просто-напросто забыв, болтался по подвалам со всякими бродягами и воришками. Это был испуганный ребенок, тощий, грязный, с огромными, тоскливыми глазами. В принципе, я должен был сдать его в приют, но, как тебе известно, когда-то я сам был в приюте и… Словом, я оставил его у себя. Впихнул в свой личный штат, тогда у меня уже была возможность держать несколько человек без определенных должностей, это называлось личным штатом, да ты знаешь, ты ведь и сам там числился. Оформил и потихоньку отправил обратно в школу. Ну и так далее. У каждого своя история. Будет свободное время, расскажу и о других, а сейчас…

— Пойдем позавтракаем?

— Иди, если хочешь.

— А ты?

— Я не голоден.

— Ты же со вчерашнего дня не ел. Ну хоть кофе выпей за компанию.

Маран покачал головой.

— Иди. Увидимся в смотровой.

Зонд пробил облака точно в зоне полигона. Дан на секунду перевел взгляд с центрального на соседний экоэкран. На большой карте юга Бакнии засветилась красная точка. Точка находилась в середине длинного, тонкого, загибавшегося к востоку язычка, которым оканчивалась южная часть провинции Вагра. Язычок заползал под тучное тело пограничной с восточным соседом Бакнии Латанией провинции Солана, продвигаясь на северо-восток, облако должно было захватить и краешек Соланы. Или пронесло?.. Пустыни, так таковой, не существовало, до горизонта, заполнив весь центральный экран, простерлась степь со скудной растительностью, большей частью кустарником. Повинуясь команде оператора, зонд увеличил скорость и пошел к северу. Мелькнула вставшая дыбом оплавленная земля, дальше бесконечное выжженное пространство, видимо, зона взрыва, вне зоны, но в опасной близости к ней низкие, на три четверти вогнанные в грунт постройки. Дан снова перевел взгляд на экоэкран. Тот же район, только представленный в другом масштабе, не столь укрупненно. По экрану медленно расползалось ярко-красное пятно. Дан посмотрел на цветную диаграмму в верхнем правом углу, где были даны уровни радиации в оттенках, и присвистнул… Зонд пошел еще быстрее, выжженная зона кончилась, навстречу понеслась степь, потом замелькали кусты, деревья… Ярко-красное пятно на экоэкране превратилось в полосу по направлению полета зонда, полоса стала бледнеть, розоветь, потом пожелтела… На желтом то и дело снова возникали красно-розовые кляксы — места выпадения радиоактивных осадков, возникали, пропадали, но нигде желтый так и не перешел в изумрудно-зеленый цвет — естественный фон. Полоса пересекла границу Вагры… да, мазнуло и по краешку Соланы, но всего лишь мазнуло, розового видно не было, только бледно-желтый… Дан не стал сверяться с диаграммой, и без цифр цвета эти он знал с детства со всеми их оттенками, то была биологическая шкала, одинаковая для любого токсического экофактора, и он привычно переводил оттенки в соответствующие понятия. Бледно-бледно-желтый. Чтобы заболеть, надо находиться в этой зоне не менее пятисот часов, заболевают, конечно, не все, в медицине стопроцентная вероятность — абстракция, девяносто шесть, вполне достаточно для достоверности. Потемнее — сто часов, совсем темно-желтый — десять, и далее… Зонд летел уже вновь над территорией провинции Вагра, мелькнуло бледно-розовое пятно, еще…

— Удобная система, — заметил Маран вполголоса.

Дан согласно кивнул — да, удобная, отличная штука, ее предложили лет сто назад, идея предельно проста, система для быстрого реагирования, цифры воспринимаются не сразу и не каждым, тогда как цвета… особенно, красный, желтый, зеленый, на которые у большинства людей давно выработался условный рефлекс, надо только оценить интенсивность цвета, от красного отскочить, на зеленый идти смело, перед желтым приостановиться и подумать…

— Стоп! — сказал в пространство Железный Тигран. — Ник, поворачивай свою птичку обратно. К солдатам.

Дан понял, что увлекшись экоэкраном, прозевал что-то на главном. Какие еще солдаты? Он уставился на центральный экран, чтобы не пропустить их снова. Вот они! Форма Наружной Охраны, два тяжелых темно-зеленых мобиля стоят поперек дороги, ведущей на запад, возле них собрались в кучку несколько армейцев, остальные цепью рассыпались по степи.

— Так и есть! — сухо сказал Железный Тигран.

— Примитивная радиометрия, — прогудел за спиной Дана густой голос Петерса, нового начальника станции, с которым Дан еще не успел толком познакомиться, тот прилетел вчера с шефом… Господи, неужели это было вчера?!.

— Примитивная радиометрия, радиология, радиобиология, — согласился Тигран, — хорошего, впрочем, в этом мало.

Дан посмотрел на экоэкран, многие из армейцев стояли на границе желтого и розового цветов, некоторые и вовсе в розовой зоне… Черт возьми!

— Ладно, Ник, давай дальше, — негромко сказал Тигран, и зонд сразу рванулся вперед, внизу замелькали деревья, поля, появились наконец первые дома… Дан бросил взгляд на экоэкран… темно-желтая зона. Полоса наблюдения зонда имела в ширину двадцать километров, и на экоэкране выглядела как пестрая лента, основным тоном которой был желтый. На желтый накладывались частые розовые пятна разной интенсивности, изредка проскакивали светло-зеленые крапинки. Вот рядом с первой полосой начала расти вторая, потом третья — пошли другие зонды. Но на центральный экран был по-прежнему выведен первый. Что там? В полях никого, улицы деревень пусты. Район оставлял впечатление покинутого — неужели все успели уйти? Или их вывезли? Такая оперативность? Невероятно.

— Не может этого быть, — сказал он вслух.

Железный Тигран, видимо, подумал о том же.

— Ник, спустись пониже, — скомандовал он. — Иди по улице.

Зонд круто нырнул вниз, навстречу стремительно понеслись крыши небольшого городка, мощеная булыжником узкая улочка, полет зонда замедлился, стал горизонтальным, поплыли окна… Окна были в большинстве своем закрыты, но за многими не полумрак и пустота — люди.

Тигран посмотрел на Марана с уважением.

— Не думал я, что твое слово столь весомо.

— Наши бакны и без того не больно гуляют, — сумрачно отозвался Маран.

— Но на полях они работают?

— На полях работают.

— Вот видишь…

Зонд пролетел над еще одним маленьким городком, потом над крохотной деревенькой, над другой… Оператор резко сбросил скорость без команды. На небольшом поле за последней деревней копошились люди, копали, пололи. Не добровольно, на обочине дороги, перерезавшей поле, стояло несколько вооруженных людей, все в штатском, один вопил что-то, размахивая пистолетом.

— Вот сволочи! — не выдержал Дан.

— Выслуживаются, — сказала Наи севшим голосом, — и не подозревают, что не жалея других, губят и себя. В розовой-то зоне!

— А я уже думал, Лайва и иже с ним провели ночью частичную эвакуацию, — заметил Железный Тигран. — Дальше, Ник. Сколько еще до Вагры?

— Сорок километров.

— Прибавь скорость.

Зонд понесся над шоссе со скоростью орбитолета, уже не замедляя хода над деревнями и полями. Поля пустовали, людей вообще не было видно, изредка лишь попадались одинокие фигуры в дворах. На левом экране розовых пятен стало меньше, преобладал желтый цвет. Наконец вдали показалось скопление крыш, облепивших крупное тело крепости, сверху похожее на ракушку с черно-серыми разводами. Вагра. Но еще за несколько километров до города в степи происходило нечто. Что именно, на расстоянии не разберешь, но происходило. Какое-то движение, шевеление, копошение. Зонд приблизился… Скопление людей. Многотысячная толпа, люди всех возрастов с узлами, мешками, с тележками и корзинами, с маленькими и большими детьми, усталые, издерганные, отчаявшиеся. И вся эта толпа, как море о скалистый берег, бьется в перегородившую степь двойную преграду из бронемобилей Наружной Охраны, проходы между которыми надежно перекрыты постами. Армейцы большей частью стоят, прислонившись к машинам, и лениво отмахиваются от наседающих крестьян, но вот телеглаз выхватил случайную… или неслучайную?.. сцену: напор толпы усилился, и какой-то охранник пустил в ход кулаки, другой замахнулся прикладом, ударил, начинание подхватили, приклады замелькали в воздухе… Звука не было, но от этого становилось еще страшнее — разрывавшиеся в немом крике рты, безумные глаза, инстинктивно прикрывавшие голову руки. И разыгрывалась вся сцена в темно-желтой зоне… Не дожидаясь распоряжений, оператор поднял зонд и бросил его к Вагре. Оставшиеся четыре-пять километров зонд пожрал за две минуты и оказался над городом, южной его оконечностью…

— Ах! — выдохнул женский голос.

Дан повернул голову… На южную часть города наложилась розовая ядовитая клякса.

Маран резко встал и пошел к двери. Он не сказал Дану ни слова, но поскольку сидел дальше от выхода, был вынужден обогнуть кресло, в котором тот устроился, и Дан имел возможность рассмотреть его лицо. Маран сохранил обычное бесстрастие, но его выдавала бледность… Дан приподнялся было, но снова сел, самолюбивую гордость Марана он знал даже слишком хорошо. Он еще сомневался, когда вдруг, несказанно удивив его, Наи поднялась и выскользнула из зала. Неужели пошла за Мараном? Он хмыкнул и снова уставился на экран.

Дальше к северу — и в самом городе, и за его пределами, было чисто.

— Как на параллельных направлениях, долго еще? — осведомился Железный Тигран.

— Сбор информации завершается, — отозвался через интерком оператор. — Сейчас будет общая карта.

Через несколько минут последний зонд прошел Вагру, дочертив свою полосу, на левом экране вспыхнула полная карта региона с распределением пораженных участков, и по экрану поползли цифры.

— Где Маран? — нетерпеливо сказал Железный Тигран. — Даниель!

— Сейчас не время для неврастенических реакций, — прогудел Петерс.

— Маран и неврастения несовместимы, — возразил Дан, но под тяжелым взглядом шефа замолк и встал. — Пойду поищу.

Марана и Наи Дан нашел в «Синем баре», небольшом круглом помещении, декорированном в соответствующих тонах, с веселенькими ярко-голубыми в белый горошек занавесками на несуществующих окнах. В баре не было никого, кроме них двоих, они сидели за пустым столиком, на темно-синем покрытии которого одиноко серебрилась радиогорошина, и тихо разговаривали. Увидев Дана, Наи, сидевшая лицом к двери, вопросительно взглянула на него, обернулся и Маран.

— Общая карта готова, — сказал Дан только. — Не хотите взглянуть?

— Хотим, — ответила Наи, не двигаясь с места. — Через… Через пять минут, да?

Маран кивнул.

— Присядь, Дан.

Дан, не понимая, сел.

Разговор прекратился. Выждав пару минут, Дан нарушил затянувшееся молчание.

— Я помешал?

— Нет, нет… — Маран помотал головой, словно стряхивая оцепенение, порылся в карманах куртки и извлек маленькую, толстенькую книжку. Дан с первого взгляда узнал последнее — при Маране, издание знаменитого романа Мастера. Маран протянул книгу Наи.

— На память, — сказал он. — Хотя вряд ли она тебе пригодится, насколько я понял, уже есть перевод на интер.

— Я прочту ее на бакнианском.

— Ты знаешь бакнианский? — удивился Дан.

— Пока нет.

— Пока?

— Я начала его учить. При следующей встрече будем говорить по-бакниански. Не знаю, правда, успею ли я прочесть книгу…

— Это смотря, когда состоится следующая встреча, — пробормотал Дан. — Лучше б ты свою книгу подарил, — не без лукавства добавил он, косясь на Марана.

Тот отмахнулся.

— Ты тоже пишешь? — спросила Наи.

— Пытался. Когда-то. Но изданных книг у меня нет, это Дан шутит. Так, рукописи…

— Какая разница! Законченные вещи, во всяком случае, повесть о Ринате… У него есть замечательный роман, Наи. «Ищи горы»… Кстати, я все хочу у тебя спросить насчет названия, откуда оно? Из какого-то стихотворения или чего-то подобного?

— Это из высказывания Абаты, философа ренийской школы, — рассеянно пояснил Маран.

— Ренийской? Что-то новое.

— Наоборот, старое. От древнебакнианского «рен» — совершенство. Полностью изречение Абаты звучит примерно так… — Маран на минуту задумался, потом произнес недлинную фразу на полузнакомом языке и тут же перевел ее на интер: — «Человек рождается для восхождений. Если ты живешь на равнине, ищи горы в самом себе».

— Интересно…

— Дашь прочесть? — спросила Наи.

Маран развел руками.

— Каким образом? Рукопись там, внизу. Если Дан возьмется…

Дан внутренне возликовал… не только, еще и крепко удивился. Он уже не раз пытался вытянуть у Марана его повесть — роман, если быть точным — и переснять, но Маран уперся и не давал…

— Конечно, возьмусь, — заверил он поспешно. — Сразу же, как только…

Мелодичный звон заставил его замолчать. Маран сдавил горошину двумя пальцами и нетерпеливо спросил:

— Ну как?

Ему ответил приглушенный голос Мита.

— Я в штабе. Нашел знакомого, послал к Тонаке. Жду.

— Как выйдешь от Тонаки, сразу со мной свяжешься.

— Если он меня примет.

— Примет. — Маран опустил передатчик в карман и встал. — Пошли.

В смотровом зале не было никого, кроме Железного Тиграна и Петерса. Центральный экран не светился, только на экоэкране переливалась желто-розово-зеленая карта провинций Вагра и Солана. Оба начальника сосредоточенно рассматривали карту и замершие в правом верхнем углу экрана столбцы цифр, перебрасываясь отрывочными репликами. На появление новых лиц они не отреагировали.

Помолчав минуту, Маран осторожно спросил:

— А почему выключен большой экран? Где зонд?

— Возвращается.

— Нельзя ли отослать его обратно? Туда, к Вагре.

— Зачем тебе?

— Нужно.

Тигран посмотрел удивленно, потом ткнул пальцем в клавишу интеркома.

— Ник! Верни один из зондов в район Вагры. Туда, где стоят бронемашины и посты… — он взглянул на Марана — туда ли, Маран молча кивнул.

Засветился большой экран, замелькали облака. Маран нетерпеливо кусал губы. Наконец зонд вынырнул из облаков прямо над скоплением людей и машин. Все то же самое. Толпа продолжала напирать на кордон, а армейцы отталкивали наиболее ретивых, не стесняясь ни в жестах, ни, видимо, в выражениях, все чаще отвешивая пинки и все охотнее пуская в ход приклады.

— И главное, сами же стоят в опасной зоне, — флегматично заметил Петерс.

— Ну и черт с ними, пусть стоят! — выпалил в сердцах Дан. — Пропади они все пропадом!

Маран искоса взглянул на него.

— Кто — они?

— Армия.

— Армия — понятие растяжимое, — сказал Маран сухо. — Армия это и изиевские каратели, и такие, как Санта.

— Санта — особый случай.

— Ошибаешься. Ты забыл о всеобщей воинской повинности.

— А что это такое? — вмешался любопытный голос оператора.

— Закон, по которому все мужское население обязано служить в армии, — машинально ответил Дан.

— Как все? Совсем все? — переспросил оператор. — Кто хочет и кто не хочет? Какой от этого прок? Разве можно хорошо делать дело, которое… которым занимаешься против собственного желания?

— Можно плохо, зато бесплатно.

— Бессмыслица какая! А у нас, на Земле, такое было?

— Кажется, в двадцатом веке, в тоталитарных государствах, у всяких там фашистов и коммунистов… Маран, а может, это спецвойска? Помнишь, ты мне говорил, что для подобных дел существуют специальные карательные отряды?

— Нет, по-моему, это обычные войска, — ответил Маран, напряженно всматриваясь в экран. — Но даже если б это были они… Армия всего лишь орудие.

— Ну и что?

— Есть такая поговорка: только дурак воюет с топором, умный ищет руку, которая топор держит… Наконец!

Начало происходящего на большом экране уловил только сам Маран — потому что ждал его. Дан увидел уже, как армейцы отходят в сторону, освобождая проходы между бронемашинами, как в эти проходы устремляется людской поток, и почти сразу же — как одна за другой разворачиваются сами бронемашины и уходят в направлении Вагры.

— Что это на них нашло? — изумленно спросил Петерс.

Вопрос повис в воздухе. Дан открыл было рот, но передумал, Наи тоже молчала, а Маран продолжал стоять перед экраном, внимательно вглядываясь в него.

— Нет, кто-нибудь может мне объяснить, почему они вдруг сорвались с места?

Маран повернулся к сидящим, но сказать ничего не успел, Тигран опередил его.

— Твоих рук дело? Конечно, через Тонаку. Все правильно. Между прочим, я еще вчера вечером о нем подумал.

— Я тоже подумал, — откликнулся Маран. — Но у Тонаки нет выхода на средства информации, поэтому…

— Можешь не объяснять.

— И потом, Тонака для меня все-таки не Мит или Навер, стопроцентной уверенности у меня не было — ни вчера, ни сейчас, да и в будущем…

И не зря, подумал Дан. Правда, Тонака в определенной степени выручил Марана из подвалов Крепости… в определенной, поскольку… Он вспомнил толпы людей на улицах Бакны, на площади Расти, у Крепости, сидевших, стоявших, лежавших на мостовой и готовых оставаться там хоть до скончания века… а точнее, пока Марана не выпустят… Так что Тонака Тонакой, но если б не жители города Бакна, если б не Поэт, который был зачинщиком всей этой кутерьмы… А Тонака был обязан Марану не меньшим, собственной жизнью, ведь это Маран вытащил его из тюрьмы… Более того, поддержи он Марана в тот критический момент, на Собрании, возможно, не пришлось бы потом вызволять его из Крепости, ни Тонаке и никому другому…

Прозвенел сигнал вызова. Маран поднял руку, призывая к тишине.

— Маран, — торопливо проговорил Мит. — Тонака согласен с тобой встретиться.

— Сейчас?

— Сейчас он поехал на совещание правительства. Через два часа он будет на своей квартире. Если я тебе нужен, я подъеду туда.

— Не надо. Жди дома.

Дверь в каюту шефа была закрыта неплотно. Горел зеленый огонек, и Дан вошел без стука. К своему удивлению он увидел только Наи и Марана. Наи кивнула ему, он пробрался в глубину комнаты, сел на диван и стал слушать.

— И все эти бесчисленные войны, — говорила Наи, не глядя на Марана, она сидела в глубоком кресле, обхватив руками колени, и смотрела на прозрачную каплевидную вазу на столике, в которой красовались то ли настоящие, то ли бутафорские сухие ветки с кирпично-оранжевыми листьями, — в двадцатом веке увенчались двумя мировыми войнами, погубившими десятки миллионов человек… Ты, наверно, уже и сам читал об этом?.. После них кривая войн пошла на убыль, но практически только во второй половине прошлого века, а точнее, шестьдесят четыре года назад, когда завершилась последняя локальная война, на Земле воцарился подлинный мир. А ведь войны отнюдь не исчерпывают перечень испытаний, доставшихся на долю человечества. Были еще и рабство, и инквизиция… Тяжелее всего человечеству пришлось в двадцатом веке, это критический период земной истории, в чем есть и некий парадокс, ведь двадцатый век — это и научно-промышленная революция, и информационная революция, и начало биомедицинской революции, и одновременно двадцатый век — это наиболее кровопролитные войны в истории Земли, это геноцид ее древнейших народов, это кошмар фашизма и беспрецедентный по своей масштабности и жестокости террор казарменного социализма, это беспримерное по опасности военное противостояние, более того, это начало перехлестнувших через край двадцатого и потрясших двадцать первый век вирусных пандемий, экологического кризиса, эпохи катастроф, исламских войн… Удивительно, правда? И все же, самое страшное позади. Хотя, конечно, трудно утверждать это со всей определенностью, гуманисты Возрождения тоже, наверно, думали, что худшее миновало. Но человек по сей день остается самой непознанной сущностью в мире. Однако мы все-таки надеемся, что черные дни человечества прошли и не вернутся. Во всяком случае, история показывает, что любому злу рано или поздно наступает конец. Любому. Это правило без исключений.

— Рано или поздно? — сказал Маран задумчиво. — Печальное правило. Приятно, конечно, сознавать, что когда-нибудь… Вообще, в целом, приятно, но каждому отдельному человеку от этого не легче, ему-то дана одна жизнь, и второй не будет никогда, не при каких условиях, ведь там, в облаках, нет никого, кто бы взвесил и решил, что этот или тот по независящим от него обстоятельствам жил не так, как желал и даже заслуживал бы, и надо предоставить ему еще одну попытку. Тот, кто прожил жизнь при Изии и Лайве, умирая, вряд ли утешится тем, что в будущем веке или веках не будет ни Изия, ни Лайвы. И хуже всего то… Во имя чего? Понимаете? От этого вопроса невозможно уйти. Во имя чего? Чему принесена в жертву жизнь целого поколения? И хорошо, если одного, никому ведь не ведомо, когда кончится царствие Лиги…

— Возможно, если б не Изий… — начал было Дан, но Маран перебил его.

— Ради Создателя, Дан! А что Изий? А если б он не совершал убийств? Мы бы все равно подыхали с голоду, не так ли?

— Подыхали бы, — согласился Дан. — Но если б Изия вообще не было…

— Ну да. Многие… зачем далеко идти, Ила Лес или Ган, которых я уважал, да и теперь уважаю, тоже думают, что всему виной люди — Изий, Лайва… Но ведь не в Изии дело.

— А в чем же?

— В чем? Может, я и ошибаюсь, но… Я стал догадываться уже тогда, когда взялся что-то исправлять. Наивный дурак! Латать дыры в том, в чем с самого начала не было ни одного целого фрагмента. Все равно, что пытаться превратить в ковер рыболовную сеть… А после Перицены я понял. Мы шли не той дорогой. Да, в прошлом было много такого, что мешало жить, как отдельным людям, так и Бакнии в целом, от этого следовало избавиться, но не подобным образом, нагромоздив горы трупов. К тому же у нас не было никакой позитивной программы, не было у Лиги, да и у меня тоже. Что я, в сущности, делал? Старался искоренить насилие, наказать виновных… Но не сойти с пути! Если я и понимал уже, что он неверен, не ветка, как говорил Дае… если ты помнишь, Дан… не ветка, а весь, магистраль, так сказать, то решительной попытки сойти с него я так и не предпринял. Что там говорить о выборе пути правильного!.. Если его вообще можно выбирать по собственной воле. Иными словами, вмешиваться в естественный ход истории, подгонять ее или приостанавливать… Осуществимо ли это? Похоже на попытку сделать ребенка взрослым сейчас, сию минуту, или, напротив, не давать вырасти… Не знаю. Знаю только, что все делал не так.

— Не все, — возразил Дан.

— Пусть не все. Но главное.

— Чтоб это понять, надо было пройти через то, через что ты прошел, — тихо сказала Наи.

— Возможно. Но как теперь быть с чувством вины?

— Если следовать твоим же рассуждениям и считать все происшедшее трагической ошибкой, — возразил Дан снова, — то… Ты же во время переворота был мальчишкой! Значит, ты скорее среди жертв, нежели среди виновных. Среди обманутых.

— По-твоему, быть обманутым — большая заслуга? — иронически осведомился Маран. — И потом, если на то пошло, я отвечаю за все вдвойне. Во-первых, как человек, в той или иной степени причастный к власти, во-вторых… просто как человек. У каждого своя вина, большая или меньшая, но у каждого.

— Нет невинных, виновны все? — процитировал Дан.

— А что ты думаешь? Поэт написал это о Большой войне, но это и о нашем времени… да, наверно, и любом другом. Не так?

— Может, и так. Но жить с подобным мироощущением, по-моему, не очень уютно.

— А с чего ты взял, что жить вообще должно быть уютно?

Дан подумал.

— Я просто привык, — сказал он честно. — На Земле ведь уютно жить. И я привык. Хотя… Это меня мучило. Потому что слишком уютно. И я… Когда я увидел…

— Когда ты увидел другой мир, непохожий на твой, неуютный и колючий, ты выполз из горы подушек и ковриков и отправился испытывать себя там, где жестко спать, где убивают не только в визоре, где, попадая во всякие переделки, ты сам иногда удивляешься, какого черта тебя туда понесло…

— Маран! — сказал ошеломленный Дан. — Черт тебя побери в самом деле! Откуда ты?…

— Я могу даже сказать, что именно тебя туда, в смысле сюда, понесло. В тебе проснулось задавленное, долго сдерживаемое вашей цивилизацией мужское начало. Я не прав?

Дан только развел руками.

— Странный вы, земляне, народ. Вроде все у вас есть. Уютно, как ты говоришь. Не мучит совесть, не томит память, душевный покой для вас не абстракция, а явь. И все-таки что-то вас гонит от планеты к планете… А кого-то заставляет рисковать не только удобствами — положением, репутацией, может, и чем-то более серьезным… Вот как сейчас. А почему? Какого, как ты любишь говорить, черта?

— Ну… Мы же с вами братья по разуму, — сказал Дан, ничего менее банального не придумав.

Наи улыбнулась.

— Может быть, на самом деле вы нам даже нужнее, чем мы вам. У меня есть младшая сестра, не родная, дочь папиной сестры… Когда мама умерла, я сначала жила у тети, потом она же забирала меня на выходные из интерната — папы же никогда не было на Земле. А через несколько лет тетя и ее муж погибли на Венере, и я — так получилось — стала опекать сестричку. Конечно, судить по себе… папа насмехается надо мной и говорит, что это женский подход, но тем не менее… Когда есть младший, у старшего появляется чувство ответственности, которое в итоге ему же идет на пользу. Больше, чем младшему, потому что младший привыкает к опеке, к несамостоятельности. Ты не согласен, Дан?

— В этом что-то есть, — подумав, признал Дан. — Между прочим, это неплохой аргумент в пользу контакта.

— О контакте поговорите потом, — сказал с порога Тигран. — Маран, я хотел бы иметь с тобой личную связь, через Дана не всегда удобно. Не возражаешь?

Маран молча покачал головой. Он как-то помрачнел. Или показалось? Дан посмотрел на него внимательнее. Конечно, помрачнел. Почему?

— Тогда иди в узел связи, пусть тебе поставят микроком.

Когда Маран вышел, Дан спросил:

— Легализуем контакт?

Вопрос был не праздный, отсутствие личной связи с Мараном как бы символизировало отсутствие официального сотрудничества, а ее наличие, напротив, должно было означать… Что же оно должно было означать?

— Сейчас не до условностей, — нетерпеливо ответил шеф.

— Но…

— Ты же не ребенок, Дан. Бросить сейчас Марана на произвол судьбы означает оставить на гибель тысячи человек. Не знаю, сможем ли мы им хоть чем-то помочь, но даже не пытаться этого сделать — безнравственно. Ты согласен?

— Бесспорно.

— Тогда спокойно работай. Юридические тонкости — не твоя забота.

Дан бродил из комнаты в комнату, как зачарованный, из двух часов, проведенных в этой квартире, он занимался безостановочным хождением не менее полутора, можно было б подумать, что он прогуливается по длинной анфиладе, но нет, квартира Вениты состояла всего из двух комнат, однако стены в них были увешаны картинами, и Дан снова и снова переходил от одной к другой.

— Венита — гений, — сказал Поэт, наблюдавший за его эволюциями из удобного кресла, в котором устроился в обнимку со своей ситой и рассеянно перебирал струны. — Может, через пару веков наше время будут называть эпохой Вениты. Мы же говорим: во времена Расти… Даже если б Маран больше ничего в жизни не совершил, он вошел бы в историю в качестве спасителя Вениты. Но удели немного внимания и моему скромному таланту. Я дописал ту песню — насчет раба и тирана, правда, пока вчерне, но… Хочешь послушать?

Дан кивнул.

— Не вижу особого энтузиазма, — притворно вздохнул Поэт. — До чего я докатился, предлагаю петь, а меня и слушать не хотят.

— Поэт, перестань плакаться.

— Видишь, как Лайва меня доконал? Он сумел сделать то, что никак не удавалось Изию.

— То есть?

— Лишить меня аудитории. И как просто! Проявил заботу о культуре. Передал Старый зал моим злейшим врагам — придворным поэтам.

— Это еще что такое? — удивился Дан.

— Компания бездарностей и невежд, воспевающих государство, Лигу и прочая, прочая… Не таращись, они себя придворными не называют, они высокопарно именуют себя прогрессивными. Хладные трупы! Я имею в виду духовную смерть. Они разлагаются, отвратительно воняют, более того, они страшны, потому что человек, умертвивший или позволивший умертвить себя, не только не усомнится и не усовестится умертвить другую живую душу, но и будет делать это с жестокой радостью. Точно так же, как художники, которые малюют портреты Лайвы и его соправителей, сами кинутся сжигать полотна Вениты, им не понадобится помощь охранников…

— А зачем им Старый зал?

— Как зачем? Чтобы взывать к народу. Чтобы просвещать его, воспитывать вкус. А заодно не подпускать к Залу таких, как я. Чтоб мне оставалось только петь по кабакам… Ну, будешь слушать? — не дожидаясь ответа, он пробежался по струнам и запел:

В не слишком далекой стране,

стране, где законов и правил

в избытке, лишь права нет,

владыка всесильный правил…

Внезапно он оборвал пение, вскочил и в два прыжка оказался у визора — хотя звук был благоразумно выключен, экран того светился. Удивленный Дан обернулся и увидел подрагивающую надпись «Правительственное сообщение». Поэт включил звук и вернулся в свое кресло.

Прошло несколько минут. Надпись продолжала гореть. Ничего не происходило.

— Интересно, что там? — сказал Дан озабоченно. — Надеюсь, они не поймали Марана?

— Марана они могут поймать только в том случае, если его выдаст Тонака. Но Тонака не выдаст, так что… Вот грязью его сейчас обольют, это как пить дать…

— А может, наоборот? — прищурился Дан. — Скажут спасибо за предупреждение?

— Держи карман шире!

Наконец экран ожил, появилось лицо диктора.

— Смотри, какие у него честные глаза, — подмигнул Поэт. — Это чтоб всем казалось, будто он верит каждому слову, которое произносит. Прием простой, но действенный. Раз верит он, почему бы не поверить мне…

Заглянув в невидимую бумажку, диктор заговорил:

— Граждане Бакнии! Вчера в стране произошло прискорбное событие… — Неужели, подумал Дан, но Поэт, перехватив его взгляд, уверенно покачал головой, — …повлекшее за собой последствия, вынуждающие руководителей Лиги и страны дать надлежащую оценку случившемуся. Бывший Глава Лиги Маран при попустительстве стражи и прямом пособничестве части работников визор-центра прорвался в студию центрального вещания и с тысяч экранов дезинформировал множество своих бывших сограждан. Легковерные люди, поддавшись уговорам, кинулись на север. Больше половины населения юга Вагры покинуло свои дома и рабочие места и ушло из зоны, объявленной Мараном зоной заражения.

— Слава Создателю, — прошептал Поэт, — не зря старались.

— Паника охватила и остальную часть жителей, и правительству с величайшим трудом удается удерживать их от безумного бегства. В этих условиях все больше честных бакнов задает вопрос: кому это нужно? Сегодня мы можем дать на него ответ. Два часа назад правительство Дернии прислало в Бакну совершенно возмутительное обращение, где обвиняет руководство нашей страны в том, будто бы на территории Бакнии произвели на свет некое облако, несущее феномен А, с целью направить его в пограничные районы Дернии. До сих пор мы не слышали о методах, которыми можно оседлать ветер и послать его в желаемом направлении, очевидно, дернитам об этом известно больше. А пока нам ясно, что эти инсинуации имеют целью дискредитировать Бакнию в международном мнении, и вся акция задумана и проведена именно дернитами, невольным орудием, а может, и активным поборником которых, это еще предстоит выяснить, оказался бывший глава бакнианского правительства. Напомним, кстати, что последние два года он провел именно в Дернии. Печально, что завистливое ослепление и желание вернуть утраченную власть могут довести такого человека, как Маран, долгие годы шедший с нами рука об руку, до безответственной игры судьбами своих соотечественнников, если не до прямого предательства.

Теперь о поведении так называемых «свободных». Пользуясь возникшей паникой, эти люди шатаются по улицам, сеют сомнения, возбуждают нездоровые настроения и чуть ли не подстрекают добропорядочных граждан к бунту. Против кого? Против государства? Государство это народ, как справедливо сказал великий Рон Лев, и бороться против государства все равно, что бороться против себя. Граждане Бакнии! Правительство надеется, что вы опомнитесь и вернетесь в свои дома…

— Тьфу! — плюнул Поэт. Он встал и зло выключил визор. — Ты когда-нибудь у себя на Земле слышал что-либо подобное? — осведомился он. — Технично, правда? Нагромоздить кучу лжи, наподдать Дернии, постараться дискредитировать Марана если не так, то эдак… Рука об руку, видите ли! Бывшие сограждане! Но все это пустяки. Главное, они готовы угробить десятки тысяч людей, лишь бы не признавать ни одной из своих ошибок. Подонки!

— А чего ты ждал? — поинтересовался Дан. — Раскаяния, что ли? С биением в грудь и рыданием? Это тоже, знаешь… Красиво, но бесплодно.

— Плевал я на их раскаяние! Люди же гибнут! А они их еще обратно посылают, сволочи! Хоть бы заткнулись!

— А что это за «свободные»? — спросил Дан.

— «Свободные»? — Поэт задумался. — Право, мне трудно объяснить, Дан. Это очень странная штука. Совершенно стихийное движение. Суть в том, чтобы говорить то, что думаешь. Неважно, где, неважно, кому. Дома в семье, сотрудникам на работе, собутыльникам в баре, просто прохожим на улице…

— По всем признакам ты должен быть вождем этого движения, — улыбнулся Дан.

Поэт серьезно покачал головой.

— У «свободных» нет вождя, Дан. У них не было основателя, Учредительного собрания, у них нет Правления, нет каких-либо планов или программ… если не считать программой стремление приучить людей иметь свое мнение и высказывать его. Они не добиваются постов или влияния, их награда в том, что они делают. Ведь говорить правду сладостно, не так ли? В этом можно почерпнуть наслаждение, которое ничем не заменишь… К сожалению, их немного, не больше, чем Мстителей.

— А разве Мстители все еще существуют? — удивился Дан.

— Еще как. Собираются, орут, маршируют, затевают потасовки со «свободными». Правда, не убивают. Но, как я понимаю, у них есть боевики, обученные, вооруженные и готовые в случае чего свое оружие применить.

— И их не трогают?

— Ну коли уж Маран их не тронул…

— Маран не успел.

— Уж не хочешь ли ты, чтоб Лайва завершал дела, которые Маран не успел доделать?

— Нет, не хочу, — проворчал Дан. — Но то, что эти убийцы гуляют себе… Обидно, что именно до них руки не дошли.

— Да, Мстителям Маран проиграл.

— Ну уж и проиграл. Не так это однозначно. Он все-таки вытащил от них Санту.

— Вытащить-то вытащил, но доказать ведь ничего не смог. А следующую схватку проиграл уже вчистую. Даже если б он выловил всю шайку, ему еще не скоро удалось бы эту историю забыть. То есть не забыть — забыть это невозможно. Но хоть простить… Не знаю, простит ли он себе когда-нибудь…

— Да чем же он виноват?! Можно подумать, он нарочно спрятался за ее спину!

— Неважно. Она погибла от пуль, предназначенных ему, остальное не имеет значения.

— Ты так считаешь?

— Это он так считает! Ты не представляешь себе, Дан, какая у него в душе незаживающая рана.

— Почему это не представляю? — обиделся Дан.

— Потому что не знаешь его так хорошо, как я. Во всяком случае, в этой части. Когда еще он позволит себе полноценные отношения с женщиной…

— Да ладно, не выдумывай! Такой проблемы не существует. Я ведь его видел в Дернии… Собственно, он и тут, по-моему, не теряется…

— Я говорю не об инстинктах, — возразил Поэт. — А о более серьезных вещах.

Дан навострил уши.

— А ты видел Марана… во власти более серьезных вещей?

Поэт задумался.

— Вообще-то я имел в виду будущее. А в прошлом… Редко и не в полной мере. Голова у него вечно была занята чем-то другим. Не то что у меня. Я-то их всех любил.

— Всех?

— По крайней мере, тех, кого выбирал сам. По очереди, конечно. И не очень долго. Но всех. Он — нет. Конечно, его испортили женщины. Избаловали. Когда ему было лет пятнадцать-шестнадцать, они просто не давали ему прохода. «Иди ко мне, красавчик», — передразнил он жеманным голосом. — «Ах какой хорошенький! Ну иди же»…

Дан засмеялся. Поэт засмеялся тоже и сказал:

— Да, забавное было время. Он вечно болтался где-то по ночам, мама — моя, он ведь тогда жил у нас — иногда обнаруживала это и начинала причитать: «Ночь на дворе, а мальчика до сих пор нет, не случилось ли чего»… Я ее успокаивал, а сам еле удерживался, чтоб не покатиться со смеху, когда она называла его мальчиком, я-то отлично представлял себе, где он и чем занимается, он мне, естественно, объяснил, как это делается, и я, с одной стороны, страшно завидовал, что он меня обогнал, а с другой, гордился, что тоже все знаю и могу принимать во время всяких мальчишеских разговоров вид посвященного… — Поэт вдруг погрустнел и перебрал струны. — Ладно, Дан, хватит сплетничать, дай я лучше песню допою.

— Начни сначала, — сказал Дан.

— Пожалуй.

Маран не вернулся вечером. Не вернулся ночью. Не вернулся утром. Правда, каждые пять часов раздавался троекратно повторенный сигнал вызова, что означало, как они условились, расставаясь: «Все в порядке, говорить не могу». И тем не менее…

Поэт, как всегда, нервничал, его непоседливый характер давал себя знать, он то и дело принимался бесцельно кружить по комнатам, поминутно выглядывал в окна — если учесть, что квартира должна была считаться необитаемой, его поведение не подбавляло Дану спокойствия.

Перевалило далеко за полдень, когда послышался условленный стук в дверь. Однако это был не Маран. Пришел Мит. Вид у него был точь-в-точь, как в добрые старые времена, когда утром он появлялся в буфете Малого дворца свежий, отлично выспавшийся — так он выглядел независимо от того, сколько часов ему удавалось провести в постели, выутюженный, не без щегольства одетый, в данном случае в отлично сидевшие на нем бежевые брюки и кофейного цвета рубашку в тон карим глазам. Волосы тоже были причесаны волосок к волоску.

— Так и ходишь франтом? — спросил Дан, пропуская его в комнату.

— А как мне ходить? По-твоему, если я переоденусь бродягой, мои передвижения вмиг станут безопасными? Меня узнали. Ищут Мита. Лицо, а не одежду. — Он положил на стол тощий пакет. — Тут еда. Вы еще не умираете с голоду?

— Почти умерли. Но если тебя ищут, что ты гуляешь по городу? Не боишься?

Мит безразлично пожал плечами.

Дан вдруг понял, что он подражает Марану… не только он, это у них у всех — у Санты, Навера, всех остальных, все они в той или иной степени переняли у Марана его внешнее спокойствие, безразличие к опасности — у Марана настоящее, у кого-то, может, наигранное, определить это не представлялось возможным, нелюбовь к пустой болтовне… Марана трудно было разговорить, в длинные беседы он вступал с очень немногими людьми (Дан втихомолку гордился тем, что был среди этих немногих), а вообще был скуп на слова и сдержан сверх всякой меры. И Мит, несомненно, подражал ему в этом, не только Мит…

— Кстати, — сказал Мит, глядя на Поэта, жадно жующего невкусные бутерброды из толстого куска хлеба и тонкого слоя какой-то овощной смеси, — ты свободен, любимец публики. Тебя там не было.

— В смысле?

— Тебя никто не назвал. Ни один человек.

— Это точно? — спросил Дан.

— Абсолютно.

— Жаль, — Поэт вздохнул.

— Почему жаль? Гуляй. Пой.

— Мои поступки не оставляют следа. Я строю на песке.

— Не на песке, а на бумаге. А бумага прочнее камня. Маран не подавал голоса?

— Нет. Может, ты знаешь, где он?

— Может.

Дан ожидал продолжения, но Мит молчал, и ему пришлось спросить:

— Где же?

Мит ответил не сразу, после долгой паузы.

— Он поехал туда. В Вагру.

— Зачем?!

— Надо было.

— Надо! Знаю, что надо. Но именно ему?

— Ну может, не именно ему, но…

— Именно ему как раз нельзя было туда ехать! Мы же с ним договорились. Почему ты не удержал его?

— Интересно, как я мог его удержать?

— Очень просто! Не пустил бы, и все.

— О Создатель! Не пустить Марана! Ты же не вчера с ним познакомился! Неужели ты до сих пор не понял, что когда он принял решение, он его выполняет?

— Надо было убедить, отговорить… ну я не знаю…

— То-то, что не знаешь.

— А почему ты с ним не поехал?

— Потому что он поручил мне другое дело. Надо было раздать ваше предохранительное средство тем, кто уже выбрался из опасной зоны. Кого вывезли. Это ведь тоже люди. Несколько тысяч человек.

— А как ты их нашел?

Мит поднял на Дана удивленные глаза.

— Значит, Марану удалось убедить Тонаку?

Вопрос был чисто риторическим, во всяком случае, Мит, по всей видимости, оценил его именно так, почему и промолчал. Дан открыл рот, чтобы задать следующий, но Поэт опередил его.

— Я что-то не понял, — сказал он, настороженно глядя на Дана. — Это тот самый препарат, который не подействовал? Там, на Перицене.

— Тот, но не совсем.

— В смысле?

— Он переделан в соответствии с особенностями ваших организмов.

— Специально для Марана? — спросил Поэт с недоверием.

— Почему только Марана? — удивился Дан. — Для всех.

— Ты хочешь сказать, что вы создали новый препарат для нас, жителей Торены?

— Конечно. Мы же знали о работах над глубинным оружием и, на всякий случай, подготовились. Что тебя, собственно, смущает?

Поэт густо покраснел.

— По правде говоря, себя смущаю я сам, — пробормотал он. — Боюсь, что я какой-то выродок, Дан. Я, наверно, прогнил насквозь. Ну неужели в мою тупую башку так трудно втемяшить, что люди могут делать добро другим людям, народы другим народам просто так, не ища никакой выгоды?

— Интересно, за какой выгодой ты помчался в визор-центр? И не ты один.

— Ну… В способность отдельных людей к подобным вещам я еще могу поверить. Но в целом, в массе… Нет, не верю. То есть не верил. Почему?

— Время такое, — сказал Мит тихо.

— Время?.. Возможно. Конечно, когда всю жизнь трясешься от страха за себя и своих близких… не какого-нибудь, а совершенно животного страха потерять жизнь, свободу, кусок хлеба… тут уже не до абстрактных чувств…

— Что ты называешь абстрактными чувствами? — спросил Дан. — Доброту? Милосердие? Гуманность?

— Да, Дан. Представь себе. Доброта в Бакнии стала абстракцией. Фантазией. Сказкой. Милосердие… В стране, полной убийц и доносчиков?

— Ты преувеличиваешь!

Поэт с сомнением покачал головой.

— Кстати, насчет визор-центра. Мы отнюдь не были столь бескорыстны, как могло показаться. Ведь речь шла о наших соотечественниках. Национальное чувство у бакнов не абстракция, в отличие от доброты. Учти это на будущее.

— Учту, — хотел сказать Дан, но услышал сигнал, а потом приглушенный голос Марана и приложил палец к губам.

Бронированный мобиль Наружной Охраны несся с бешеной скоростью. Ничто не мешало этому движению, дороги одной из самых густонаселенных провинций Бакнии были пусты… Собственно, ничего экстраординарного в этом не было, обычное состояние, но пустовали поля и сады — сейчас, в разгар весеннего сбора плодов и первого сева, в середине дня… Правда, небо затянули фиолетово-синие тучи, назревал дождь, но в Бакнии с подобными мелочами не считались, работали в любую погоду. Однако же… За полчаса езды тишина была нарушена лишь однажды, высоко над дорогой пронесся летательный аппарат — примитивная, безбожно тарахтящая машина Наружной Охраны, гражданской авиации в Бакнии не существовало, вообще на Торене самолетостроение развивалось как-то странно, создав скверную модель геликоптера, оно сделало как бы паузу и теперь непонятным образом подбиралось сразу к реактивному движению… Аппарат летел медленно, дергаясь и сотрясаясь, и ни одна голова не высунулась из окна, никто не помахал рукой диковине. Ни дымка над крышами, ни света, ни шевеления, во дворах никого, в дома они уже не заходили, знали, что если зайдут, увидят одно: трупы. В гематомах, с кожей в сплошных изъязвлениях, с выпавшими волосами, с засохшей у носа, у рта черной кровью. На карте, лежавшей на коленях Дана, эта зона была темно-розовой, практически красной, для тех, кто в ней оказался, спасения не было и быть не могло. Единственные уцелевшие… пока уцелевшие — то ли их временно, до тех пор, пока они не стали щипать траву, защитил густой мех, то ли они были менее восприимчивы к радиации… попадавшиеся повсеместно ручные зверьки ползали, обессилевшие, полуживые, у тел мертвых хозяев. Дану эти забавные зверюшки с ярко-рыжим мехом и ласковым именем «нанок» напоминали земные игрушки. Но и они были обречены, все они были обречены…

И все-таки, как ни мучительно было это зрелище, полчаса назад они прошли через испытание более страшное. Дан бросил сочувственный взгляд на врача станции, сгорбившегося на заднем сидении — глаза Педро за прозрачным забралом защитного костюма напоминали глаза загнанной лани, а смуглое лицо казалось зеленовато-бледным… На периферии пятна они нашли живых людей, живых, но… Как страшный сон — карандашик диагностического дозиметра касается ничем не выделяющейся точки кожи, и на боковой грани карандашика вспыхивает цифра — приговор… Дан отлично представлял себе, каково Педро. На Земле безнадежных больных откачивали до упора, до последнего вздоха — тут их приходилось бросать на произвол судьбы, если быть точным, оставлять умирать. Сознавать свое бессилие невыносимо, а врачу, наверно, особенно. За последний век земляне отвыкли от бессилия, и это их деморализует гораздо больше допустимого… хотя земное могущество порой иллюзорно — в той же, например, медицине. Будь то на Земле, всех этих полуживых людей стали бы яростно откачивать в Радиационном центре — и что? Продлили б агонию, и только. А есть ли в этом смысл? Есть ли смысл? Дан знал, что вопрос этот существует давно, возможно, столь же давно, сколь сама медицина. По этому поводу не раз вспыхивали и затухали споры, но самая ожесточенная дискуссия развернулась в первой трети прошлого века, в разгаре пандемии СПИДа… вернее, не в разгаре, а когда пандемия пошла на спад, в разгаре было просто не до споров, в какой-то степени она застала мир врасплох, произошел качественный скачок, десятки, а может, сотни миллионов носителей вируса вдруг превратились в больных… Толчком к началу дискуссии послужила вынужденно сложившаяся практика — на пике пандемии, исчерпавшей все медицинские ресурсы и резервы, поневоле пришлось прибегнуть к элементам военно-медицинской доктрины, не отличавшимся гуманностью, но целесообразным, а именно, помощь оказывалась, в первую очередь, тем, кого еще можно было спасти, вывести в ремиссию, кому можно было растянуть болезнь, продлить жизнь, безнадежные и умирающие оставлялись «на потом», и для большинства это «потом» так и не наступало… Прагматизм. Позднее этот прагматизм стали называть дегуманизацией и яростно осуждать, но существовала и иная точка зрения, сводившаяся к тому же — есть ли смысл? Смысл не для врача, а для больного? Дан смотрел на дорогу и думал, что будь он на месте тех, получивших смертельную дозу людей, он предпочел бы, чтоб ему дали умереть… Да, но раз и навсегда решив это для себя, он никак не мог примириться с тем, что вынужден позволить умирать другим. Парадокс?..

Мобиль неожиданно резко затормозил, и Дан чуть не стукнулся лбом о ветровое стекло.

— С ума сошел? — возмутился было он, но Мит кивнул на радиометр, подрагивавший на тонкой длинной присоске за боковым стеклом.

Дан развернул карту.

— Возьми левее.

Вообще-то им нечего было делать здесь, в самом пекле. Их задача искать живых, а не колесить по району, где могли быть только мертвые. Просто Дан, пользуясь тем, что на них были защитные костюмы, решил срезать угол, но тут было небезопасно даже в костюмах… К слову, весь этот рейд оказался бесполезным, спасать было некого, вернее, всех, кого можно было спасти, уже вывезли армейцы, только в самые зараженные зоны они не заезжали… Вывезти-то вывезли, а дальше что?

О том же, видимо, думал и Педро. Когда Дан обернулся к нему, чтобы посоветоваться, тот, не дожидаясь вопросов, торопливо сказал:

— Мы зря теряем время, Дан. Здесь мне нечего делать. А там наверняка умирают люди.

Дан кивнул. Насупившийся Мит бросил на него вопросительный взгляд, без слов круто развернулся и поехал обратно. Обратно, на север от Вагры, где дислоцировались госпитали Наружной Охраны.

Дан буквально сбился с ног. Никогда в жизни он не попадал в подобный переплет. Две тысячи пациентов!.. Не считая тех, кто получил дозу ниже критической и не заболел, но всех их пришлось снабдить протектором, к счастью, эту нелегкую работу целиком взяли на себя Мит и Науро, наспех снабженные инструкциями и помощниками из числа врачей Наружной Охраны. А они с Мараном… Маран, не спавший двое суток уже до приезда Дана с Педро, держался на ногах только благодаря стимуляторам да еще, наверно, тому, что Поэт называл упрямством, но что было, скорее, силой воли. Пока хватало земных препаратов, обходились компьютерными лечебно-диагностическими системами — прикосновение щупа, полученная доза, схема лечения, необходимые инъекции… Две-три минуты на пациента, но… три умножить на сто, потом на двести, потом… Как ни проста была эта работа, доверить ее, вернее, не ее, а выполнявшую ее аппаратуру было некому в силу… Ну понятно. Поэт, пройдя через первую деревню и увидев, что сталось с ее обитателями, свалился с жесточайшим приступом стенокардии и был «изгнан», а точнее, отвезен Навером в Бакну и уложен в квартире Вениты. Сообщив об этом Дану на ходу, Маран добавил прерывавшимся от усталости голосом:

— Этого следовало ожидать. Он ведь обладает уникальной способностью — воспринимает чужие эмоции, если они большой силы. У вас есть какое-то название, по-моему…

— Эмпатия? — спросил Дан.

— Может быть. Представляю, в какие эмоциональные бури он угодил…

— Да уж, — буркнул Дан, не найдя в себе даже сил удивиться…

Вернувшись, Навер присоединился к ним, но это была капля в море. Показался еще, правда, Лет, сняв с поста, который он занимал при Маране, его отослали обратно в Вагру (подобная снисходительность поразила Дана, однако позднее он узнал, что за Лета заступился Тонака), но на того свалилось обеспечение порядка в городе, превратившемся в лагерь беженцев. Так что двести минут перетекли в триста, в пятьсот, естественно, без перерыва, без отдыха, а потом еще иссякло все, что удалось взять со станции, и начался самый ад. Поспешно разобравшийся в скудных запасах Наружной Охраны Педро на ходу заменял препараты, если, конечно, находились хоть какие-то заменители… Заменял, да, но для этого ему пришлось прекратить обход и засесть в отдельной палатке у экрана, корректируя то, что ему передавали Дан и Маран, а позднее и Навер. Взяли в помощь армейских медиков, при этом надо было еще и заботиться о том, как бы не «рассекретиться», но и не предстать перед подозрительными армейцами какими-нибудь дернитскими агентами, во что здравомыслящие сотрудники Наружной Охраны поверили б значительно легче, нежели в сказки про инопланетян. Счастье еще, что Наружная Охрана, единственная в стране не обделенная ассигнованиями, имела немало приборов, которые гражданское население никогда в глаза не видело, но о которых было наслышано, посему у самих пациентов аппаратура землян подозрений не вызывала.

Кончались вторые сутки, когда Дан, полумертвый от усталости, несмотря на лошадиные дозы стимуляторов, выбрался из последней палатки — вывезенные из очагов поражения люди вповалку лежали, если не сказать, валялись, в легких летних палатках — и приплелся к Педро, воспаленными глазами смотревшему на потухший экран. Не в состоянии даже умыться, он лег на жесткую кушетку за спиной Педро и провалился в сон, больше похожий на небытие…

— Ну что скажешь?

Дана поразило выражение лица Вениты, не только лица, он весь подобрался, полусогнутые в локтях руки знакомо выставлены перед грудью, словно собирается обороняться… скрытое напряжение, настороженная замкнутость, готовность немедленно отмежеваться, отстраниться от каждого, кто отнесется к его работе недостаточно почтительно… Каждого? Его вопрос был адресован Марану, к Марану он повернул свою картину, прежде чем снять с нее покрывало, на него смотрел, ожидая ответа.

— Что скажешь? — в его голосе звучала даже глухая враждебность.

Что такое? Самовлюбленность, заранее отрицающая всякую критику, любую недооценку?

Маран долго смотрел на картину, потом молча подошел к Вените, поднял руку — пальцы сжаты в кулак, будто сейчас провозгласит некий лозунг, но он не сказал ни слова, разжал пальцы и положил руку Вените на плечо.

— Нравится?

По тому, как осветилось лицо Вениты, Дан понял, насколько ошибался в своих предположениях. Не самовлюбленность, нет, напротив, мучительная неуверенность в себе, сомнения, застенчивость… Даже поняв, Дан сам себе не поверил — как? Художник, гениальными картинами которого увешаны стены… да, гениальными — подыскивать другой эпитет казалось кощунством…

Дан подошел к картине, стал перед ней. Он давным-давно знал, что главное в живописи — чувства, которые она пробуждает, и все равно его в очередной раз ошеломила техника письма, невозможное мастерство Вениты. Это можно было сравнивать только с тем, что делали художники Ренессанса. А сюжет? Сюжет — земля. Серая, иссушенная, растрескавшаяся… удивительно, это была давным-давно не поенная, покрытая сетью трещинок почва и одновременно земля — материк, планета, вся в глубоких трещинах, расколовших ее на километры вглубь. Внизу в туманной дымке закруглялась земная твердь, в мутной океанской воде, притягивая взор знакомыми очертаниями береговых линий, покачивались отломанные куски континента. Планета была пуста. Даже развалин и тех… хотя нет, развалины были, но такие давние, что напоминали, скорее, мусорные свалки, в пестром хламе еле проступало крошево стен. В центре непропорционально большое нагромождение, из которого выглядывал переливающийся осколок стеклянной чашки. Дан узнал характерные изгибы — это был кусок купола Большого дворца Расти. И над останками бывшего города Бакна нависала, нет, парила в воздухе Крепость, она обрела неожиданную стройность, но в самой этой стройности была слепая безжалостность. И последний штрих — зеленое знамя, конец которого трепало на ветру, а длинное тело обвилось вокруг сторожевой башни, удушающей петлей перетянув ей горло прямо под головкой…

— Пуп земли, — нарушил молчание Поэт. — Заветная мечта наших деятелей — превратить свою Крепость в пуп земли, неважно, какой ценой.

— Пуп земли, говоришь? — встрепенулся Венита. — А знаешь, в этом что-то есть. Но не совсем…

— О чем ты? — не понял Поэт.

— Не могу придумать название. Вернее, я придумал их сотню, но… Они недостаточно точны.

Перед мысленным взором Дана возникло полотно Лея.

— Маран, — проговорил он, волнуясь. — Помнишь картину Лея в Тессиле? По-моему, она в чем-то перекликается с этой. Там град Изия, а тут… Я назвал бы это «Град Лайвы», а вернее «Мир Лайвы».

— Неплохо, — согласился Маран, — но я назвал бы ее немного иначе. «Земля обетованная».

— Как? — вскочил Венита. — «Земля обетованная»? Именно так. Это я и искал. — Он торопливо вынул из футляра тонкую длинную кисточку, вскрыл флакон с тушью, окунул в нее кисть и стал выводить на предназначенной для надписей полосе первые буквы.

— Что ты так сразу? — попробовал урезонить его Маран. — Может, еще передумаешь.

Но Венита упрямо помотал головой, и Маран, оставив его, отошел в сторону, к Поэту, который склонившись над большим столом, перебирал рисунки, привезенные Венитой из Тиганы. Немного погодя оттуда раздался его удивленный голос.

— Что за странная фантазия, Венита? — Маран разогнулся и обернулся к Вените, держа в каждой руке по рисунку. Городские пейзажи, вот только… Нет, нигде в Бакнии, вообще на Торене, Дан не видел подобных зданий — ни одной прямой линии, сплошные изгибы, невероятное разнообразие форм… Впервые в жизни Дан задумался над тем, что прямая линия только одна, а кривых множество.

Венита повернул голову.

— А, это? Это не моя фантазия.

— А чья?

— Расти. По правде говоря, у меня возникла мысль, что на старости лет он слегка тронулся. Хотя я и сделал эти рисунки, чтоб представить себе… — Венита замолчал.

— Почему тронулся? — продолжал допытываться Маран.

— Это длинная история.

— Ничего, мы выдержим.

Венита, вздохнув, отложил кисть.

— Когда ты отправил меня в Тигану, первое время я изнывал от скуки, вернее, не первое, а второе, если можно так выразиться, вначале-то я писал. Потом подустал, захотелось отключиться… не с кем было даже поговорить — тогда я еще не познакомился с Иной… и я стал читать книги из дворцовой библиотеки, даже не книги, поскольку таковых осталось мало, а все подряд. И наткнулся на записи, сделанные, как я понял, под диктовку Расти его помощником. Там было одно в высшей степени любопытное… или странное?.. в общем, такое место… прочитав, я усомнился в нормальном состоянии духа старика. Ты же знаешь, Тигана была его лебединой песней, жить ему оставалось всего пару лет… И вот он попытался воплотить в Тигане давно мучившую его идею: построить дом, как в иных мирах.

— Как-как?

— Построить дом, как в иных мирах. Там так и было написано. — Венита задумался, припоминая, затем неуверенно процитировал: — «Говорят, что в мирах за небесной твердью дома не имеют углов, все их очертания округлы. Неужели же я, Расти, не могу построить такой дом, тем более, что города иных миров, как утверждают, построены не богом, а людьми»… Вроде бы так.

Дан с Мараном переглянулись.

— И что дальше? — спросил Маран настойчиво.

— Дальше? Он построил какое-то непонятное сооружение, не то дом, не то павильон, не то беседку, остался крайне недоволен собой и велел постройку снести. И больше таких попыток не предпринимал. Это уже пишет помощник.

— А об иных мирах? Больше ничего?

— Больше ничего. А почему вас заинтересовала эта история? Вы полагаете, его слова можно принимать всерьез?

— А ты не веришь в существование иных миров? — спросил Поэт, продолжая перекладывать рисунки.

— Я? Одно из обвинений, которые мне предъявили в подвалах Крепости… Я, видите ли, проповедовал реакционные взгляды Пага. Речь об одной его популярной работе, там он, помимо прочего, убедительно доказывал, что Торена не единственный населенный мир во Вселенной. Я это прочел и пересказал… в довольно тесной компании, кстати… Так что я верю в существование иных миров. Речь о другом. Эти «говорят», «утверждают» смахивают, извините, на бред. Кто мог ему говорить об архитектуре в иных мирах?

Вот именно — кто? Дан поежился. Ну и работенка наклевывается. Пройти по следам Расти. Расти, который строил чуть ли не во всех городах Бакнии, жил чуть ли не во всех домах городов, где строил… Тысяча чертей и один маленький дьяволенок, как говаривал отец!

— Смотри-ка! Еще один. А какое качество! Бумага глянцевая, фото — высший класс. Где они его только взяли? Не помню такого…

Дан охотно прошел бы мимо, не замедляя шага, но Маран остановился, и ему пришлось задержаться тоже. Впрочем, перед тем, как повернуться к плакату на стене, он огляделся — тревога его была напрасной, улица пустовала на всем протяжении.

С плаката на них смотрело лицо Марана. Отличная фотография в анфас, заключенная в жирную зеленую рамку в форме ромба. Рамка означала, что человек разыскивается по обвинению в государственном преступлении.

Маран, сощурившись, изучал себя.

— Благодаря Лайве, за последние три-четыре дня я приобрел популярность большую, чем за год правления Бакнией, — заметил он философически.

— Будем надеяться, что плоды этой популярности окажутся не слишком горькими, — вставил Дан.

Маран только улыбнулся.

— Все-таки мы кое-что сделали, Дан, — сказал он, помолчав. — Надеюсь, мне это зачтется.

— Кем? Уж не уверовал ли ты в Создателя? — спросил Дан насмешливо.

— В Создателя? Что мне Создатель? Есть другое лицо, в этом плане для меня гораздо более авторитетное.

— И кто же это?

— Я сам.

— Да? Ну и как авторитетное лицо настроено? Казнить или помиловать?

— Не могу разобраться. Слишком сложно все. Посуди сам. Предположим, я… ну помог уцелеть нескольким тысячам человек…

— Десяткам тысяч!

— Пусть десяткам. Но говорить об искуплении… Те жизни, которые оборвались по моей вине, не склеишь ведь этими, сохраненными, не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

— Дан, меня ведь сделали Начальником спецотдела не за мой правильный профиль. В начале своей деятельности в Охране я раскрыл не один заговор. Тогда, в первые годы после переворота, все еще шаталось, казалось, только толкни — и обвалится. И толкали. Еще как.

— Кто?

— Многие. Аристократы. Военные.

— Роялисты, что ли?

— В вашей терминологии — да. Иногда крестьяне… ну крестьянские восстания, положим, вещь явная, спецотделу тут делать нечего, но заговоры… Они действительно были. И я… Я работал, как проклятый! Теперь я думаю, что упорство, с которым я расточал свои силы и способности на это грязное дело, обуславливалось не только и не столько тупой верой в собственную правоту… Наверно, я подсознательно мстил за свое не слишком уютное детство, за пьянство отца, за то, что мать похоронили без гроба — не было денег… Мстил — и не я один. Самые разные люди.

— Это объяснимо.

— Объяснимо не означает оправдано. Месть постыдна. Она не знает чувства меры и попирает справедливость. Да, отец спился. Человек не мог совладать с собственным сердцем — кто за это в ответе? Врачи, которые оставили мою мать умирать? Мне тогда только-только стукнуло шесть, не знаю, может, ее болезнь была неизлечима, и дело вовсе не в том, в состоянии мы были заплатить за лечение или нет. Но тогда мне удобнее было считать, что дело именно в этом. Месть ужасна всегда, но хуже всего месть нищих богатым. Она предполагает, что высшая ценность — деньги. Хотя лицемерно отрицает это.

— Ты уже возводишь на себя напраслину. Какие деньги? Ты хоть знаешь, сколько их у тебя?

— У меня?

— У тебя. На Земле, на твоем счету в банке. За Перицену.

— Понятия не имею. Признаться, это меня мало интересует.

— Это я и имел в виду. Не интересует и не интересовало никогда. Не так ли?

— Как бы то ни было, я делал то, что делал. Мы изобличали и передавали не самому праведному из судов людей, которые… Они были просто дальновиднее, чем мы. Они хотели уничтожить змееныша в яйце, а мы помогали ему вылупиться.

— Да, но они ведь хотели вернуться назад, к монархии. А вы все-таки пытались идти вперед.

— И куда пришли?

— Вы же не знали, что будет.

— Дан, существует объективное зло. Каковы бы ни были побудительные причины его появления, оно существует потом вне зависимости от этих причин, само по себе. Боюсь, что я не смогу умереть с чистой совестью, как Тонака.

Как Тонака… Дан хмыкнул. В последней поездке в Вагру они встретились с Тонакой. Командующий был в грубом свинцово-резиновом защитном костюме, он только что вернулся из покинутой жителями области… доброй половины провинции Вагра! То, что он там увидел, привело его в… то ли отчаянье, то ли возмущение, то ли отупение… или все вместе, если подобные вещи совместимы. Атомный проект вопреки всякой логике находился в ведении Внутренней Охраны, если угодно, лично ее Начальника Песты, и Тонака до самого последнего времени пребывал в счастливом неведении относительно свойств нового оружия. И вдруг на него обрушилось все сразу. Брошенная земля, покинутые деревни, торопливо зарываемые в опасной близости от города трупы, умирающие в госпиталях люди — лежащие вперемешку, братски разделившие неуютные палатки и малоэффективные лекарства крестьяне и охранники, с трудом передвигающиеся от палатки к палатке больные с лучевыми поражениями разной степени, забегавшиеся, издерганные врачи Наружной Охраны, не очень охотно подчиняющиеся сбившемуся с ног Педро, представленному персоналу в качестве личного врача Тонаки…

Нет, кое-что, конечно, удалось сделать, это не бросилось в глаза ошеломленному Тонаке, это вообще не бросалось в глаза, но цифры… Подсчеты показали, что умерших и безнадежных в госпиталях было около двух тысяч, а могло быть больше восьми! Не считая тех, кто получил протектор. Не говоря о тех, кто ушел благодаря предупреждению…

Тонака привез Марана с Даном в Бакну на своем служебном мобиле и, прощаясь, сказал дрогнувшим голосом:

— Спасибо, Маран. Благодаря тебе, я смогу умереть с чистой совестью.

С чистой совестью. Вот уж поистине растяжимое понятие! Разве Тонака в свое время не был среди тех, кто способствовал упрочению власти Изия? И пусть впоследствии сам он стал жертвой этой власти! Перманентная расправа со своими — характерный признак любой тирании. Означает ли это, что виновники, став жертвами, автоматически обеляются?

— Маран, — спросил Дан задумчиво, — ты действительно считаешь, что совесть Тонаки чиста?

Маран не успел ответить. Подошел незнакомый человек и предостерегающе прошептал:

— Маран, берегись. В квартале охранники. А улицу, куда вы направляетесь, патрулируют. Я могу вывести вас отсюда дворами. Если доверитесь.

Маран внимательно посмотрел на него и сказал:

— Доверимся. Веди.

Дан свернул в переулок, пересек захламленный двор, пешеходную дорожку, затоптанный газон и оказался у боковой стены дома, где жила Дина Расти. Стена удивила его своей обшарпанностью. Краска во многих местах слезла, кое-где красовались надписи мелом не самого пристойного содержания, кафельные плитки, которыми была облицована нижняя часть здания, потрескались, часть вовсе отвалилась, обнажив грязные пятна от клеящего состава. Под помятыми водосточными трубами красовались обширные ржавые потеки.

Дан обогнул угол и вышел к фасаду. Тут картина была немного лучше, окраску, видимо, недавно подновляли. Дан усмехнулся. Точь-в-точь империя Изия, фасад которой кое-как подправлен Лайвой…

Он предъявил охраннику на входе безукоризненное удостоверение инженера ремонтной конторы и поднялся наверх.

В квартире Дины ничего не изменилось. Изменилась сама Дина — похудевшая, осунувшаяся, с застарелой усталостью в глазах. Она провела Дана в хорошо знакомую ему скудно обставленную комнату, на стене которой по-прежнему висели рисунки, изображавшие дворцы, площади, парки, павильоны, фонтаны, айты — высокие узкие сооружения, увешанные гроздьями прозрачных колоколов, культовые сооружения, как значилось в словаре бакнианского языка, а в середине стояло подобие кульмана, проходя, Дан взглянул на чертеж — это был фасад здания, в чертежах он разбирался слабо, но что-то в едва намеченных очертаниях притягивало взор, особое изящество, присущее стилю Расти и, однако, неуловимо отличное от него.

— В Латании объявили большой конкурс на проект Дворца Правительства, — сказала Дина, перехватив его взгляд, — и я решила попробовать.

— Ты имеешь право участвовать в латанийском конкурсе? — поразился Дан.

— Ну что ты… — она слабо улыбнулась. — Это для себя. Для души.

Дану вдруг стало зябко. Господи, ну и жизнь!.. Вроде бы и Ника живет, и Дина, а если подумать… После смерти Лея… точнее, гибели, такая смерть сродни гибели в бою… она так и осталась одна, наверно, человек моногамный, вроде него самого. Дело, которое она любит и знает… не просто знает, у нее есть талант, Дан это понял с абсолютной ясностью, увидев линии, проведенные ее маленькой рукой с тонкими ломкими пальчиками… дело это выхолощено и упрощено, вместо творчества она вынуждена заниматься рутинным вычерчиванием убогих проектов стандартных Домов, и только приходя после работы в пустую, неуютную квартиру, может помечтать на куске ватмана. Поддавшись неодолимому чувству жалости, он предложил — неожиданно для себя самого:

— Дина, а что если ты слетаешь к нам, на Землю? Встретишься с Никой, посмотришь, как мы живем… — предложил и испугался — какое он имеет право?.. А, впрочем, почему нет? Где же хваленый земной гуманизм?

Но Дина печально покачала головой.

— Я бы с радостью, Дан, но кто меня отпустит? Я же работаю.

— А в отпуск?

Дина смотрела непонимающе.

— Что это? Разрешение отсутствовать на работе? У нас такого нет, ты разве не знаешь?

— Я забыл. Что же, никак нельзя?

— Разве что уехать насовсем.

— А почему бы и нет?

— Ну что ты, Дан! Я не могу. Здесь картины Лея…

— Картины можно взять с собой.

— Можно, но я не имею на это права. Лей… Он бы разгневался. Они принадлежат Бакнии. Лига когда-нибудь уйдет, а Бакния останется. Да и если б я увезла их… Не могу же я увезти дворцы Расти. Не могу увезти и оставить их тоже не могу… — Имя Расти, видимо, напомнило ей о цели встречи. — Да, Дан, я, кажется, нашла то, что тебе нужно. Собственно, поэтому я тебя и позвала.

Она встала, вышла в соседнюю комнату и вернулась с большой толстой тетрадью.

— В свое время я собирала все, что известно о Расти. Упоминания в книгах, устные легенды, о нем до сих пор рассказывают легенды… Все — вот в эту тетрадь.

Дан кивнул.

— Да, я знаю. Поэт говорил мне.

— Я внимательно просмотрела ее и… — она открыла тетрадь на странице, аккуратно заложенной самодельной закладкой. — Видишь ли, во времена Расти богатые аристократы часто собирали вокруг себя известных поэтов, музыкантов, художников, в Бакнии искусство всегда ценилось высоко, а тот период в этом отношении был золотым веком, аристократы наперебой зазывали к себе людей творческих, а дружбой с великим Расти гордился даже император. Если б Расти захотел, он мог бы всю жизнь есть и спать в богатейших домах Бакны, но он этого не делал почти никогда, наверно, дорожил своей независимостью… Вообще тогда к подобным вещам относились иначе, Поэт, как ты знаешь, обзывает литературных наемников Лиги придворными поэтами, а ведь придворных поэтов как таковых было очень мало, и их дружно презирали собратья… Так вот, мне попались записи хозяйки одного из таких домов. Послушай, что она пишет. — Дина, близоруко сощурившись, прочла вслух: — «В ту весну у нас в доме часто бывал прославленный Расти»… Она описывает разные его привычки, манеры, всякие связанные с ним эпизоды… — Дина перевернула несколько страниц, — а вот то, что представляет интерес для тебя. «Особенно Расти любил, уединившись в зимнем саду, подолгу разговаривать с потомком одного из древнейших родов Синуки Сатом Виянт, столь же просвещенным и остроумным, сколь элегантным и обаятельным. Это меня не удивляло, ибо Сат Виянт был интереснейшим собеседником. К несчастью, его жена»… дальше неважно, светские сплетни.

— Ты думаешь, Сат Виянт знал что-то о Людях с зелеными глазами и рассказал Расти? Но из чего ты это вывела? Только из того, что он был уроженцем Синуки? Но…

— Погоди. Виянт, родовое имя Сата, в переводе с древнего языка означает «мудрый». Потомки Мудрецов в городах… Ты ведь знаешь, какую роль в средние века играли Мудрецы?

Дан кивнул, и она продолжила:

— Потомки Мудрецов и сами Мудрецы часто награждались баронским титулом, к ним восходит не один род, возникший в Темные века. Я тебя убедила?

— Убедила.

— Если архивы рода Виянт уцелели, их надо искать либо в Синуке, либо здесь, в Бакне.

— Спасибо, Дина, — Дан поймал руку Дины и поцеловал, несмотря на ее смущенное сопротивление.

Дан и Маран стояли в арке Малого дворца Расти и наблюдали за происходящим на площади. Затея Марана была настолько нахальна, что имела шансы на успех. Он решил просто-напросто использовать то обстоятельство, что площадь Расти обделена высоким вниманием, в отличие от Главной, которую с раннего утра до глубокой ночи патрулировали охранники. По выходным там даже стояли бронемобили, топталось оцепление, и злополучная площадь производила впечатление оккупированной территории. Был в этом и некий элемент абсурда — как, впрочем, во многом, что делалось в государстве. В стремлении искоренить некогда узаконенные Мараном «злопыхательские» сборища, на деле своеобразный Гайд-парк, где каждый мог испробовать себя в качестве оратора, напуганные правители, видимо, забыли, что бунт рождает все-таки не земля, а те, кто по ней ходит… наоборот, именно благодаря целеустремленной сосредоточенности Охраны на этих нескольких сотнях квадратных метров, движение «свободных» продолжало существовать, люди собирались то на одной, то на другой улице Бакны, собирались, расходились, прежде чем их успевали разогнать… На улицах, в скверах, парках — правда, не на площади Расти.

Площадь выглядела так же, как два года назад. На восстановленный при Маране Большой дворец руководство Лиги больше не посягало, разрушительных амбиций вообще поубавилось, не трогали и айты, один, правда, остался недостроенным, но второй успели закончить, только вместо множества колоколов, увивавших его прежде, висело лишь три или четыре, сколько именно, Дану отсюда видно не было. Не осмеливаясь останавливаться у подножья айта, чтобы вознести молитву, как того требовали религиозные догматы, верующие тем не менее часто проходили мимо, молясь на ходу в виду святыни. Благодаря этому на площади обычно было многолюдно. Единственное нововведение: Большой дворец был объявлен собственностью государства, о чем возвещали два зеленых флажка, развевавшихся у входа, именно эти флажки отпугивали от площади добровольных ораторов и их слушателей, видевших в них не только знамя, но и знамение. Почти никто не знал, что дворец пустует, как и все прочие здания на площади. Никто, кроме Марана…

С того места, где Дан с Мараном устроились, толпа, собравшаяся у фонтана, была видна, как на ладони… точнее, не у фонтана, фонтана еще не существовало, в центре площади возвышался лишь парапет, очерчивавший его будущий бассейн… будущий ли? Строительство ни на йоту не продвинулось с последнего дня правления Марана. На парапете, небрежно прислоненная к воткнутому в земляное дно «бассейна» стальному пруту, стояла бесценная картина Вениты. Дана бросало в дрожь при мысли, что любой, кому по какой-либо причине она не угодит — маньяк, выродок или просто фанатик, может изуродовать полотно, раздавить, изодрать, полоснуть ножом. Но Венита, сидевший на парапете рядом со своим творением, не обнаруживал никаких признаков тревоги.

Число зрителей все увеличивалось, не только зрителей — слушателей. Дан знал о чем идет речь — о катастрофе в Вагре и том, что с ней связано, но кто конкретно говорит и что именно, было неясно, до арки, где они с Мараном стояли, доносились только отголоски, иногда, когда гул толпы стихал, долетали отдельные слова. В какой-то момент над головами появился Поэт, очевидно, взобравшийся на парапет, и сразу со всех сторон к бассейну побежали люди, толпа в мгновение ока удвоилась, утроилась…

Маран присел на выступ и прислонился к стене, видимо, многодневная усталость давала себя знать. А может, не только усталость.

— Когда ты наконец отправишься на станцию? — сказал Дан, не отводя взгляда от скопления людей на площади. — Нельзя бесконечно это откладывать. Надеюсь, ты не хочешь опять свалиться?

Маран виновато пожал плечами.

— Не хочу. Валяться мне, как ты понимаешь, некогда. Но и собой заниматься времени нет. Сам видишь… Собственно, я ничего такого не чувствую, в конце концов, я наглотался этого протектора выше головы… Конечно, провериться можно… — Поколебавшись, он вдруг спросил: — А Наи улетела или еще на станции?

— Понятия не имею. — Дан оглянулся на него и лукаво добавил: — Я вижу, тебе нравятся земные женщины.

— Нравятся, — согласился Маран. — К сожалению, это не взаимно.

Дан воззрился на него с недоумением.

— У тебя совесть есть? А Индира?

— А что Индира?

— Маран! Надеюсь, ты не собираешься убеждать меня, что Индира никогда тобой не интересовалась?

Маран принужденно улыбнулся.

— Может, и интересовалась. До поры, до времени. Собственно говоря, дело не в Индире. Главное то, что я не нравлюсь Нике. Хотя и Ника… что Ника? Боюсь, что земные женщины за последние сто лет привыкли к сугубо положительным персонажам. И вообще… Есть такая поговорка: «Когда смертный слишком часто заглядывается на облака, он теряет земное, не обретя небесного»…

— Ничего не понимаю! Объясни толком.

— Да ладно, Дан! Все это не столь существенно. В конце концов, с Индирой это было не более, чем… — он смутился и умолк.

— Догадываюсь. Элементарное мужское любопытство.

Маран промолчал.

— Ну и как? — спросил Дан.

— Это любопытство, Дан, уже не мужское.

— Ладно, черт с тобой, скажи хоть, при чем тут Ника.

Маран вздохнул.

— Я и так сказал слишком много. Что меня не украшает.

— Но…

— Как ты выражаешься, в данную минуту это не актуально.

— Еще бы, — буркнул Дан, возвращая свое внимание происходящему на площади.

Маран проницательно взглянул на него.

— Догадываюсь, что тебя волнует. Не бойся, картине Вениты ничего не грозит. Ни один бакн не поднимет на нее руку.

— Очень интересно. А те, кто собирался сжечь другую его картину — не бакны? — спросил Дан с иронией.

— Они просто не люди.

— А если эти нелюди явятся сюда в виде вооруженных охранников и схватят картину, самого Вениту, Поэта — тогда как?

— Тогда? Согласись, что больше, чем все это, их в данный момент интересую я.

— Согласен. И что?

— Если дело дойдет до того, я выйду и сдамся им. Отвлеку внимание.

Дан уставился на него с неподдельным изумлением.

— Маран, ты в самом деле сошел с ума! Если тебе хочется покончить с собой, ты можешь выбрать более комфортный способ самоубийства.

— Дело не в этом.

— В чем же?

— В цене! Поэт или Венита — слишком высокая плата за несколько слов правды.

— А ты — нет? Ты ценишь себя ниже, чем Поэта или Вениту? Хотелось бы знать, почему?

— Потому что художник, Дан, это величайшая из ценностей. Правители, политики, государственные деятели — это все преходяще. В позапрошлом веке блистало, боролось, решало судьбы Бакнии множество людей, а чье имя осталось каждому бакну? Расти. Да вспомни свою историю!

Дан задумался. Перебрал первые пришедшие на ум имена из прошлого. Вот взять хотя бы два тысячелетия новой эры… отбросим последние полтора-два века, это еще слишком свежо… И?.. Данте, Петрарка, Леонардо, Микеланджело, Бах, Шекспир, Бетховен, Моцарт, Рафаэль, Верди, Бальзак… Стоп, стоп! Государственных деятелей. Цезарь, Наполеон… Ну, еще? Долго думать нельзя, надо то, что на слуху, на памяти у всех, у каждого… Цезарь, Наполеон и… Александр Великий? Это было раньше. Как, впрочем, и Цезарь. Вот черт!.. Он сдался.

— Положим, ты прав. Почему же тогда ты сам не бросаешь всю эту суету и не садишься писать?

— Поздно, Дан. Нельзя безнаказанно ломать свою личность. Мастер говорил… — Он вдруг умолк и на миг задумался.

— А почему бы и мне не сказать пару слов? — спросил он словно сам себя, потом повернулся к Дану. — А, Дан? Почему бы мне не сказать пару слов? Может, другого случая и не будет?

Не дожидаясь ответа, он вскочил и быстрым уверенным шагом пошел на площадь. Обступившая фонтан густая толпа, которая насчитывала никак не меньше пяти-шести тысяч человек, растеклась уже до Большого дворца Расти. Пройдя через толпу без малейшей задержки, Маран через минуту оказался у дворца и взбежал по ступеням к решетке входа. Дан дернулся было вслед, но… Как ему не хотелось послушать, он остановился, связался со станцией — прошлые уроки не прошли даром, обрисовал ситуацию и только после этого поспешил ко дворцу.

Оказавшись в задних рядах, он уже мог разобрать каждое слово, хотя никакой усилительной аппаратуры не было и быть не могло. Странно, неужели архитектура площади обладала особыми свойствами? Эффект римского амфитеатра?

К сожалению, Маран уже завершал свою речь. Он сделал долгую паузу, словно приглашая высказываться, но ни один звук не нарушил чуткую тишину, и он бросил в нее:

— Мы не первый и не последний народ, которому любители власти и насилия вбивали в голову, что он владеет некой истиной, непонятой и неоцененной другими, и обязан приобщить к ней непосвященных. Но можно ли признать своей истину, навязанную грубой силой? Представьте себя на месте этих других, вообразите, что латанийцы или дерниты превращают в пустыню землю Бакнии под предлогом, что несут бакнам истину? Да и что такое истина? Владеем ли мы ею? Нет! Что обещала Лига? Свободу! Личное процветание каждому и величие Бакнии всем. А что дала? Рабство, худшее, чем во времена империи. Полуголодное существование и полный упадок страны. — Маран сделал еще одну длинную паузу, и опять никто не попытался его прервать. — Вы спросите, что же я думал два года назад? Неужели не мог отличить рабства от свободы? Мог. Отличал. Но тогда я еще не понимал главного. Мне казалось, что все можно исправить в рамках сложившейся системы. Я честно пытался это сделать и слишком поздно осознал тщетность своих усилий. И теперь в мир явилось глубинное оружие. Его создание — очередное преступление Лиги. И как бы это преступление не оказалось последним в истории нашей страны и нашей планеты. Вас толкают в бездну. Сопротивляйтесь же, вы ведь не камень на краю обрыва, вы люди!.. Я все сказал.

Маран стал неторопливо спускаться по ступеням и вдруг остановился.

Мертвую тишину прорезал пронзительный свист. Толпа заволновалась, люди стали оборачиваться. Со стороны дальнего айта на толпу надвигалась густая цепь охранников. Маран стоял неподвижно, Дан чуть было не кинулся стаскивать его со ступеней, но вспомнил недавний разговор и стал торопливо протискиваться к фонтану, убежденный, что Маран уйдет только после Вениты и Поэта.

Протолкнувшись, он облегченно вздохнул — картины и самого Вениты у фонтана уже не было, а сопротивлявшегося Поэта увлекал в гущу людей Дор… увидев его, Дан сначала не поверил своим глазам, Дора он не встречал со дня прилета, только узнавал о нем новости стороной… собственно, какие новости? Лесса родила сына, вот и все…

Дан обернулся. Маран стоял там же, на ступенях, а охранники… странно, охранники все еще топтались на месте, в дальнем конце площади. Только приподнявшись на цыпочки и приглядевшись, Дан понял. Люди тесно сдвинулись, сцепили локти и стояли. Словно приросли к земле. Охранники тщетно пытались раздвинуть их, пробить брешь в этой неожиданно возникшей преграде.

— Маран, уходи! — возглас повис над толпой, казалось, отразился от нее, многократно повторившись.

Маран на секунду заколебался, потом сбежал по ступеням и исчез в толпе. Словно испарился. Дан, как ни пытался, не смог проследить его путь в этой будто ставшей единым целым массе людей.

Время от времени Дан поворачивал голову, чтобы убедиться — это не галлюцинация, рядом с ним на потертом сидении мобиля действительно сидит Наи.

Вообще это был день потрясений. Сначала сообщение о прилете Наи… Почему Наи? Что общего с их делами имеет Наи? Как получилось, что она не отправилась с отцом на Землю, а задержалась на станции? Да еще уговорила Петерса пустить ее вниз… Итак, задание: встретить Наи, отвезти ее в Синуку, найти людей, которые могли б помочь ей пройти в библиотеку завода «Мобиль малый два» и просмотреть архивы… Почему завод «Мобиль», что там может найтись? Ну понятно, Синука, но именно завод? Непонятная история…

Но второе потрясение оказалось более сильным. Маран наотрез отказался ехать в Синуку! Маран отказался встретить Наи и сопровождать ее! Маран не пожелал увидеться с ней по ее возвращении из Синуки, просто не захотел ее видеть! Дан настолько растерялся, что позволил себе колкость насчет любования облаками, но Маран пропустил его реплику мимо ушей, поведение свое объяснять не стал, правда, развил лихорадочную деятельность — через два часа в распоряжении Дана была машина вместе с водителем, коим, к крайнему удивлению Дана, оказался главный инженер завода «Мобиль главный» Вест собственной персоной. Идея, впрочем, плодотворная, синукский завод был филиалом бакнийского, и никто не мог лучше, чем главный инженер… хотя и главный инженер не смог бы ничего, если бы благоразумно не запасся доподлинными документами, дающими ему и «сопровождающим его лицам» право на посещение библиотеки завода. Никаких военных тайн за заводом не значилось, но мания всеобщего и поголовного засекречивания не миновала и его… Наконец, их компания пополнилась Науро… Почему Науро, а не Мит, который был обычным товарищем всех Марановых эскапад?

Одна из загадок разрешилась… разрешилась ли?.. вскоре после того, как Наи вместе с Даном спустилась с горной площадки, где по традиции сел орбитолет, к ожидавшему на дороге мобилю. Она непринужденно поздоровалась с Вестом и Науро, села на заднее сидение, после краткой церемонии знакомства машина рванула с места, и только минут через пятнадцать, когда мобиль катил уже по равнине, Наи спросила, как дела у Марана. Была ли она разочарована? Кто знает? Эта девушка умела владеть собой. Могла же она поинтересоваться, где Маран, почему не приехал сам, но задала самый банальный из вопросов — как дела? И Дан ответил столь же банально:

— Идут потихоньку, — напряженно думая, стоит ли объяснять отсутствие Марана, да и как объяснишь? А может, она считает его в порядке вещей, подумаешь, проговорили пару часов, это еще не повод для… Для чего? Для дружеской помощи? Дан совсем запутался и был рад, когда вмешался Науро.

— Маран не приехал, чтобы не подвергать тебя риску. Его везде ищут.

А Мит? — подумал Дан. Впрочем, Мита тоже ищут. А Науро? Науро тогда был на улице, его опознать не могли, соответственно… Да, все верно. И все же что-то не так.

Наи приняла объяснение молча, больше на эту тему не заговаривала, только значительно позже, уже в Синуке, когда они с Даном на короткое время остались вдвоем, вдруг, без какой-либо связи с предыдущим разговором, спросила:

— Помнишь, Дан, спор на станции, когда Маран поддержал папу? По поводу риска — позволять женщинам или не позволять… Там было что-то личное?

Немного поколебавшись, Дан скупо, в нескольких словах, рассказал ей про Лану. Она выслушала и не задала ни одного вопроса.

А до того, в дороге, в машине велся нескончаемый неторопливый разговор, в котором Дан практически не принимал участия, только слушал и — как ни странно, узнал массу нового о Весте, о заводе «Мобиль», даже о Науро!.. Удивительно. У этой задумчивой девушки был настоящий дар собеседника… да что там, ведь она сумела вызвать на откровенность Марана, что само по себе было своеобразным подвигом. И вот теперь Дан узнал, что Науро, исполнительный и аккуратный Науро, был некогда изгнан с работы за расхлябанность и безответственность, что в свое время он закончил высшую многопрофильную школу, где успешно прошел сразу два курса — биологии и географии, что несколько лет назад Науро был женат на женщине, в которую влюбился без памяти, услышав ее игру… она играла на эоне, профессия редкостная и доживавшая последние дни, дело было незадолго до того, как в айтах стали беспощадно ломать драгоценные старинные инструменты, а вскоре и сами айты… что беременную жену Науро охранники забрали прямо из лавки, и след ее так и не отыскался ни в тот момент, ни потом… Лишь тогда, когда, увольняя, Науро обвинили в том, что он не сумел, как старший по возрасту — жена была моложе его на пять лет, оказать на нее необходимое воспитательное влияние, он понял, что несчастная женщина, измученная многочасовым стоянием у дверей лавки в ожидании, пока подвезут хоть что-нибудь съестное, позволила себе, очевидно, какое-то крамольное высказывание… Наконец, Дан узнал, что Маран, можно сказать, подобрал Науро прямо на улице, в районе Главной площади, где, разъяренный, он изучал проходы и проезды, намереваясь — святая простота! — убить Изия. Выяснилось, что бдительные жители окрестных домов не преминули написать на него донос, вернее, доносы, целых четыре. Маран подарил ему эти доносы — «на память о подлом охраннике и благородных жителях Бакны», как он выразился — после долгого разговора, в конце которого Науро наотрез отказался иметь что-либо общее с такой подлой организацией, как Охрана. Следующие два дня Науро провалялся взаперти на тахте, читая и перечитывая эти произведения воспаленного ума достойных верноподданных изиевской империи, на третий день он сжег доносы и отправился к Марану. Выслушав эту повесть, Дан вдруг со стыдом понял, что после трех или четырех лет знакомства Науро только сейчас стал для него живым человеком, а до сих пор… ну что он знал о Науро? Что тот — надежный товарищ? А ведь как просто оказалось вызвать его на разговор, молчаливого Науро, выходит, надо было только спросить?

Но нельзя все время спрашивать, чтобы сохранить доверительную атмосферу в разговоре, надо иногда и рассказывать, а что расскажешь? Однако Наи вышла из положения просто. О себе она сказала только, что по специальности историк, и непринужденно перешла на… древнюю историю Бакнии. К вящему изумлению Дана эпизод, которого она коснулась, не был известен ни Науро, ни Весту. Впрочем, скоро он понял, почему. Не в их невежестве было дело, а в самом эпизоде. Ничего удивительного, еще до последнего века и история Земли состояла из сведений о завоевательных походах, империях, полководцах, деятелях, размахивавших и перекраивавших… В истории Торены пока не наступил период, когда в вершину угла ставятся гуманистические ценности, она еще не вышла из эпохи примата национального перед общечеловеческим, здесь только-только начинали осознавать противоречия между тем и другим, а до гармонии их было неизмеримо далеко… Поразил Дана и безукоризненный бакнианский язык Наи, без малейшего акцента, в способностях было дело или в упорстве, но она сдержала обещание говорить при следующей встрече по-бакниански, вот только этой ли встречи она ожидала?..

Синука оказалась промышленным городом, ее древняя сердцевина, включавшая Крепость и старинные постройки, за последний век обросла толстой корой из возведенных вперемешку заводов и жилых домов, не слишком разнившихся по внешнему виду — сплошь закопченные серые коробки. И трубы, трубы, как на окраинах Бакны, едкий дым, загаживавший воздух не только в самом городе, но и близлежащих деревнях. Когда, проехав по окраинным улицам, машина остановилась у въезда на территорию завода «Мобиль малый два», Вест неожиданно повернулся вполоборота к сидевшим сзади Дану и Наи и еще более неожиданно сказал:

— Я хотел бы знать, что мы будем искать в библиотеке завода. Мне никогда не нравилось быть слепым орудием. Если не ошибаюсь, все мы — принципиальные противники Лиги, а недоверие друг к другу — неотъемлемая часть ее политики.

Дан растерялся. Солгать? Ему претила ложь, и потом ему понравился этот человек, в такой постановке вопроса было гораздо больше самоуважения, чем любопыства.

— А что тебе сказал Маран? — спросил он.

— Что поездка связана с поисками какого-то важного документа в архивах рода Виянт. Но о подробностях умолчал, объяснил, что это не его тайна. Насколько я понимаю, ваша?

После секундного колебания Дан кивнул.

— Видите ли, — словно потеряв к нему всякий интерес, Вест отвернулся и выключил мотор, — Маран попросил меня совершить эту поездку из дружбы к нему. Я поехал, потому что уважаю его. Я могу и не задавать вопросов. Но мне хотелось бы уважать и вас.

Дана ошеломил этот поворот. Пока он подыскивал подходящую отговорку, Наи мягко коснулась плеча Веста.

— Если документ, который нас интересует, найдется, мы покажем его тебе и объясним. Если нет — тоже объясним, просто с документом это проще. Но в любом случае, мы… — Она запнулась. — Нет, я. Я все расскажу. Даю слово.

Вест открыл дверцу и выбрался из машины.

— Пойду проштампую наши бумаги.

— А можно мне выйти и осмотреться? — спросила Наи вдогонку.

— Думаю, что да.

Смотреть здесь было не на что, но Дан побоялся отпустить Наи одну. Он вылез из мобиля и нагнал ее, оставив Науро караулить машину.

Наи недоуменно разглядывала угнетающе мрачный заводской пейзаж. Не повезло ей, начать знакомство с Бакнией с такого местечка… Дан вспомнил дворцы Расти, первое впечатление, и даже зажмурился… хотя на площадь Расти он попал только через несколько недель после прилета, точнее, падения, в Бакнию и не видел, в отличие от Наи, стереолент, запечатлевших ее красоты…

— Не нравится? — спросил он, усмехнувшись.

— Пустяки. Зато мне нравятся они оба, и Науро, и Вест. Это ведь важнее.

— Важнее, — согласился Дан и, помявшись, все-таки добавил. — Право, Наи, не знаю, стоило ли обещать Весту в нарушение всех правил…

— Неужели бумажные запреты стоят больше, чем отношение к нам таких людей, как Вест? — гневно прервала его Наи. Ее глаза сверкнули, и Дан невольно улыбнулся. Он вспомнил шефа — можно представить, за что его в свое время отстранили от работы в Разведке…

Вест вернулся довольно скоро. Отогнав мобиль в глубину отгороженной высоким, когда-то выбеленным забором территории и поставив его в дальний угол, он повел своих спутников к крайнему из заводских корпусов. Корпус, впрочем, он обошел с его дальней стороны, выведя всю компанию на задний двор, где перед ней вдруг предстало совершенно неуместное в подобном окружении прелестное трехэтажное зданьице с башенками и балкончиками, с фигурными окнами, не утратившее своего обаяния, несмотря на густо покрывавшую его копоть.

— Что это? — удивился Дан.

— Это бывший особняк Лаяны Сикт, единственной дочери последнего владельца завода Уко Сикта, — без промедления ответила Наи.

— А какое отношение?.. — начал было Дан.

— Лаяна была замужем за последним потомком рода Виянт. Род Виянтов к тому времени совершенно разорился, последний из них продал фамильный дом со всей обстановкой, чтобы оплатить долги трех поколений, и перебрался к молодой жене, захватив с собой лишь личные вещи и семейный архив.

— Так, так, — оживился Дан. — А почему ты думаешь, что архив остался здесь?

— Я не уверена, но… Газеты тех лет сообщали, что особняк был конфискован и передан новым владельцам завода со всем содержимым. Теперь здесь библиотека. Лаяна Сикт… сам Виянт к этому времени успел умереть… Лаяна ушла из дому с пустыми руками, через день была арестована и вскоре умерла в тюрьме. Возможно, конечно, что все лишнее из особняка вытащили и уничтожили… Но посмотрим.

Через пару часов в запасниках библиотеки обнаружились два старых шкафа, набитых необычного вида бумагами. В пять минут нашлись записи, указывавшие на принадлежность бумаг роду Виянт.

Еще через час, переворачивая под бдительным телеоком очередную страницу, Наи громко вскрикнула и обронила линейку, которой прижимала тугие, все время загибавшиеся страницы — материал этих «бумаг» был на редкость прочен и упруг…

Обратно ехали глубокой ночью, в полном молчании. Вест, явно взволнованный услышанным, то принимался гнать, как сумасшедший, то сбрасывал скорость буквально до черепашьей.

Наи держала в руках заветный, взятый из библиотеки под расписку на три дня упругий лист — возраст записи можно было определить только на станции. Больше ничего, имеющего отношение к теме Людей с зелеными глазами, в архивах не нашлось, хотя точно не скажешь, вот когда там, наверху, на станции будут прочитаны — прочитаны, а не пролистаны, все тщательно заснятые документы, тогда можно будет утверждать наверняка. А пока…

Дан осторожно вынул из пальцев Наи покрытый неровными строчками лист, небрежно вырванный из тетради или журнала. Видимо, эта страница была частью других записей и оказалась там, где ее нашла Наи, случайно. А жаль. Наверно, пропавшие записи были сделаны либо под диктовку, либо собственноручно Мудрецом Синуки — не тем, другим… Дина оказалась права, род Виянт действительно происходил от Мудреца Синуки, но возник он почти на полвека позже… Это уже раскопала Наи, она же выяснила и кое-что другое, не менее любопытное. Один из предшественников родоначальника Виянтов отказался от пожалованного ему городом титула, не пожелал быть… Дан хотел уже мысленно произнести «графом или бароном», но вспомнил, что, как ни странно, аристократия Бакнии не имела сословной иерархии — ни в какие времена, просто позже появился император, и на этом «расслоение» кончилось. Любопытно, такая монолитность аристократии должна была придать своеобразную окраску многим историческим процессам, надо потом поговорить об этом с Наи… А тот удивительный Мудрец стал проповедовать равенство и мир и… плохо кончил. Город выбрал себе другого Мудреца — в условиях постоянной войны городов за прилегающие территории и бесконечных нашествий варваров проповедовать мир было, по крайней мере, неосторожно. Хорошо хоть существовала традиция передавать любые накопленные знания от Мудреца к Мудрецу…

Дан поднес листок ближе к небольшой тускло светившейся лампочке и прочел вслух:

— «Когда с поля боя собрали разноцветные стрелы варваров»… А почему разноцветные?

— Это были северные варвары, — сказала Наи. — Из пустынь. Разноцветными пользовались они. Ярко окрашенные стрелы были хорошо видны на песке.

Дан посмотрел на нее с удивлением. Он и не предполагал, что в информатории станции набралось столько сведений о Торене…

— «Когда с поля боя собрали разноцветные стрелы варваров и торжественно понесли их на холм Памяти, чтобы воткнуть в земляное тело Зверя рядом с другими трофеями»… Ничего не понимаю, что за Зверь такой?

— Символический враг, — туманно пояснила Наи.

— Вроде идола, что ли?

— Примерно.

— В Солане сохранился холм Памяти и такой Зверь, — сказал Науро. — Только он окаменел. В него втыкали стрелы, копья, мечи. Трофейное оружие.

— Интересно взглянуть.

— А ты съезди.

— Съезжу. — Дан стал читать дальше. — «…Мудрец вернулся в свой дом, где его поджидал один из Людей с зелеными глазами. Пришелец был зол, и глаза его горели, как кристаллы горного стекла.

— Вы живете неправедно, — сказал он гневно. — Вы хитры, лживы, вероломны. Вам чужды заботы других, вы думаете только о своих нуждах. Вы убиваете себе подобных просто так, лишь бы убить. Вы живете неправедно.

— Зачем же гневаться, — ответил Мудрец смиренно. — Научите нас.

— Вас нельзя научить. Вы слишком далеко ушли по неверному пути. Мы покидаем вас. Я пришел сказать тебе об этом и предупредить на будущее. Прощай.

Мудрец знал, что просить о снисхождении бесполезно. Он только прошептал:

— Разреши мне проводить вас.

Сердце пришельца смягчилось, и он позволил проводить себя до тенистой рощи за городскими стенами, где таился опустившийся с неба чудесный корабль. Когда за ними закрылись южные ворота города, было темно. Рэта уже коснулась земли, а прямо напротив сияла, как всегда в это время, Большая Белая Звезда. Человек с зелеными глазами протянул к ней руку и промолвил с нежностью в голосе:

— Там мой дом. Мой мир. Самый прекрасный из всех миров Вселенной.

— Ты прилетел с Большой Белой Звезды? — поразился Мудрец.

Но пришелец нетерпеливо прервал его.

— Я же объяснял тебе, что на звездах нельзя жить. Жить можно только в мирах, летящих вокруг звезд. Их больше, чем звезд, они малы и уютны. Мой мир вместе с четырьмя другими кружится вокруг маленькой звездочки. Ты мог бы ее увидеть, если б ее слабый свет не тонул в сиянии соседней Большой Белой Звезды»…

Последний абзац Дан перечитал еще раз, его голос даже дрогнул от удовольствия.

— Теперь мы их найдем. А, Наи?

Никто в машине не разделил его радость. Наи сдержанно улыбнулась, Науро промолчал, а Вест неопределенно хмыкнул.

— Интересно, это та же запись, которую видел Маран? Вряд ли их несколько… Хотя если б в той были ориентиры по месту, Маран бы запомнил… А может, это разные фрагменты…

Никто ему не ответил. Наи незаметно коснулась его руки, и когда он вопросительно повернул к ней голову, приложила палец к губам, призывая замолчать. Дан недоуменно заморгал, но замолк. Однако было уже поздно.

— Вы так рады тому, что обнаружили эту запись? — недобрым голосом осведомился Вест.

— Естественно, — промямлил Дан, уловив в его вопросе оттенок обиды. — Это же собратья по разуму…

— А зачем они вам? Чтоб изучать их, как вы изучаете нас? Как мы изучаем животных в лесах и морях? Или их вы считаете равными себе — в отличие от нас?

— Мы и вас считаем равными себе, — потерянно возразил Дан.

— Да? Отчего же вы таитесь? Маскируетесь под торенцев, тщательно скрываете, откуда вы и что собой представляете? Почему хотите знать о нас все, ничего не сообщая о себе? Разве это отношение одних разумных к другим? Или это больше смахивает на снисхождение разумных к неразумным?

Дану казалось, что этими вопросами его хлещут по щекам. Задыхаясь от обиды и смятения, он только ловил ртом воздух. А Наи? Побледневшее лицо Наи несло на себе печать не обиды, но жгучего стыда.

— Замолчи! — вдруг резко оборвал Веста Науро. — Постыдно быть неблагодарным! Это самый отвратительный из человеческих пороков!

— А?..

— После того, что произошло в Вагре… Да если б не их помощь, половина жителей Вагры была бы мертва! Я уже не говорю о том, что они спасли жизнь Марану, которого ты, по твоим словам, так уважаешь… и не только ему…

— Мы тоже лечим животных, когда среди них начинаются эпидемии, — пробормотал Вест, но без прежнего запала. — Ладно, прошу прощения.

«Прошу простить меня за правоту», вдруг вспомнил Дан. «Как часто просит добродетель прощенья у порока за добро, которое она ему приносит»… Что это такое? Он зажмурился, и перед глазами возникла сцена театра, и на ней человек в черном… вот уже больше пяти веков актеры, играя эту роль, одеваются в черное, и так будет, наверно, еще через пять веков… «Прошу простить меня за правоту»…

Дан взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки — бессонную ночь он нейтрализовал тремя капсулами витина. Перед его глазами стояло заплаканное лицо Наи, как только они остались вдвоем — шли по горному склону к ожидавшему высоко над дорогой орбитолету, Наи неожиданно уткнулась ему в грудь и разрыдалась.

— Мне стыдно, Дан! Стыдно и больно… Еще ни разу в жизни мне не приходилось стыдиться за Землю и землян, а сегодня… Какой позор! И за себя стыдно — как я могла! Ляпнула о младших братьях… Как это, наверно, унизительно, какие мы бесчувственные, самодовольные чурбаны… особенно, я! Бессердечная дура! Он меня никогда не простит, никогда… Так мне и надо! Дура, дура! Что я наделала…

Чурбаны… Да уж! Всю дорогу до города Дан молчал. Собственно, не он один, молчали и Вест, и Науро, в машине висела гнетущая тишина, не мешавшая, впрочем, Дану думать.

Что такое, это у Веста столь неординарная реакция или?.. Ему мучительно хотелось проникнуть в мысли Науро — что там, за внешним бесстрастием? А Маран, что думает Маран? Маран сам, легко и с интересом, дал себя вовлечь в поиски Людей с зелеными глазами, значит… Ничего это не значит! Может, и он считает себя обязанным землянам и делает вид, что ему интересно, тогда как на самом деле… Нет, лучше начать с другого конца. Маран был на Перицене, на станциях, он знает, что земляне видят в нем равного себе, ни о каком чувстве ущербности не может быть и речи… Ну а если это его непомерная гордость не позволяла ему выдавать свои чувства, какими бы они не были? Дан снова вспомнил проклятую поговорку. «Когда смертный слишком часто заглядывается на облака, он теряет земное, не обретя небесного»… Черт возьми! Идиот, как он мог пошутить на такую тему?! Чурбан и есть, Наи права… Наи… Почему Маран не пожелал с ней встречаться? Почему? Дан был уверен… Да он дал бы голову на отсечение! Она задела чувства Марана, точно. Хоть он и все чаще отсутствовал по ночам, и пару раз подзывал пялившихся на него в баре женщин у Дана на глазах, Дан все равно не сомневался, он улавливал в этом поведении какое-то ожесточение, если не отчаяние. Почему же тогда?.. Неужели это из-за фразы о старших и младших? Наверно, Наи угадала, женское чутье быстрее всякой логики. Или дело в истории с Индирой? Какая история, что там произошло, что могла наговорить Индире Ника, обычно деликатная и отзывчивая Ника? Впрочем, тут гадать нечего, своего дурного мнения о Маране она ни от кого не скрывала… своего дурацкого, нелепого, бредового мнения! Хотя это из другой оперы, именно отсутствие снисхождения подразумевает отношение, как к равному… Нет, во всем виноваты затяжки с контактом… Впервые Дан взглянул на происходящее с другой стороны — да, конечно, хотим, как лучше, заботимся о них же… Разве обязательно забота должна ущемлять самолюбие? Но ущемляет же… Господи, как все трудно и сложно!..

Дан помотал головой, словно пытаясь перетряхнуть мысли, будто от этого путаница в них могла уменьшиться, и вставил ключ в замочную скважину.

Дверь из коридора в комнату была плотно прикрыта, но лишь наполовину приглушала возбужденные голоса. Вернее, один возбужденный голос — Поэта. Маран отвечал ему сумрачно, но спокойно.

— Маран! В конце концов, ты — бакн! Или нет?

— Да. Но я еще и торенец. Во-первых, торенец. Бакн — во-вторых.

— Ты плохо представляешь себе, на что идешь. Тебя не поймут, не заблуждайся на этот счет… Даже если и поймут, то не раньше, чем через полвека.

— Возможно.

— Не возможно, а точно! От тебя отвернутся все — не только противники, не только равнодушные, но и твои друзья. Все! Ты останешься один. Ты хоть приблизительно представляешь себе, что это значит — остаться одному?

— Другого выхода нет.

— Откуда ты знаешь? Ну откуда ты знаешь?! Может, мы его не видим. Спроси у землян, они через все это прошли давным-давно.

В голосе Марана прозвучало скрытое раздражение:

— При чем тут земляне, Поэт? Мы на Торене.

— Но ведь они…

— Умнее? Предположим. Но нельзя же жить чужим умом.

— А ты считаешь, что сейчас живешь своим умом? — Поэт иронически хмыкнул. — Эх, Маран… Ты мог это утверждать до Перицены, а теперь… Хотя ты и не был на Земле, ты слишком много о ней знаешь, чтобы — хочешь ты того или нет — не учитывать… пусть бессознательно!.. земной опыт.

Маран ответил не сразу, а после долгого молчания.

— Ну хорошо, — сказал он утомленно. — То, что остальные не поймут, ладно, пусть так. Ну а ты? — Дан с удивлением услышал в его голосе просительные нотки.

— Не знаю, — ответил Поэт с сомнением. — Ты слишком быстро уходишь вперед, Маран. Я не успеваю за тобой.

Дан перестал слушать. Его поразила неожиданная мысль — а хотят ли сами торенцы вступать в контакт? Мы же их не спрашивали! Решаем, гадаем, спорим, а их спросить забыли… И речь даже не о правительствах, Лиге и Лайве, например, наверняка не нужны никакие контакты, но тот же Маран, или Поэт, или Вест — очень ли они рады тому, что на их голову свалились земляне со своими земными понятиями?..

Дверь распахнулась, и Дан столкнулся с Поэтом нос к носу. Насколько тот был растерян и расстроен, стало ясно из того, что он даже не поинтересовался результатами поездки, только кивнул на ходу. Через секунду хлопнула входная дверь.

— Что случилось? — спросил Дан, проходя в комнату.

Маран, он сидел в кресле, неподвижно уставившись в пол, поднял голову.

— А, это ты? Как съездили?

— Все в порядке. А что у вас стряслось?

Маран пододвинул к нему лежавший на столе газетный лист, по верхнему краю которого шла надпись крупными буквами: «Письмо Главы Лиги Лайвы». Убористый текст занимал всю страницу.

— Все читать? — ужаснулся Дан.

— Можешь только отчеркнутые места.

Дан отыскал в тексте обведенный карандашом абзац.

— «Ответственность за происшедшее несет Внутренняя Охрана», — прочел он вслух. — Вот как?

— Песта загремит как пить дать, — заметил Маран. — Не могу сказать, что это меня очень уж огорчит. Я боялся, что козлом отпущения сделают Тонаку, но, видно, не посмели.

— «Ее руководство не только допустило грубейшие ошибки при испытании нового оружия»… Ого! Признали?

— А что им оставалось делать? После такого шума…

— «…не только допустило… гм… но и ввело в заблуждение Правление, из-за чего мы не сумели своевременно вывезти всех оказавшихся в зоне бедствия. Однако буквально на следующий день с помощью Наружной Охраны были спасены и взяты на лечение десятки тысяч людей»… Ловко! С помощью… Получается, ты, я, Педро и… в общем, все мы работали на Лигу. Ловко! Ничего не скажешь…

— Так и должно было получиться. Вы недооценили отработанный механизм самосохранения Лиги. Она умеет не только открещиваться от содеянного зла, но и успешно примазываться ко всему доброму или дельному, что без ее участия или вопреки ему происходит в стране. Это как на вокзале — оставил вещи без присмотра, и тут же воришки обчистили… Ладно, это все мелочи, читай дальше.

— Ничего себе мелочи, — проворчал Дан, но продолжил чтение. — «Трагедия эта потрясла нас всех. Уверяю каждого бакна в отдельности и весь наш монолитный бакнианский народ в том, что виновные понесут строжайшее наказание. Однако в случившемся есть знаменательная двойственность. Не только Бакния, правительства всех стран содрогнулись, увидев силу нового оружия. Нашего оружия! Пусть же люди, отказывающиеся продать нам хлеб и металл и беззастенчиво ожидающие, когда истощенная Бакния смиренно откажется от избранного ею великого будущего, трепещут. Недалек тот день, когда воинство бакнов, вооруженное Большим Мечом»… это еще что такое?

— Так они окрестили глубинное оружие.

— Мило. Просто и изящно! «…вооруженное… и в силу этого непобедимое, двинется в завещанный нам великим Роном Львом освободительный поход — из страны в страну, с материка на материк. Над миром взовьется зеленое знамя, и никто больше не осмелится посягать на нашу землю и наши надежды»… Ничего себе! Впрочем, еще неизвестно, как на это отреагирует народ…

— Народ? — Маран печально покачал головой. — Ты вспомнил тот день на площади? Увы! Видел бы ты, что творилось в городе вчера вечером, когда по визору зачитали этот… позорный документ! Боюсь, что национальные чувства бакнов гораздо легче пробудить, чем гуманистические… Не только бакнов, конечно, но и бакнов в том числе.

— При чем здесь национальные чувства?

— А ты поверил в защиту от неких посягательств? В освободительный поход? Это только вывеска, за которой скрывается напыщенная гордость воинственного народа, неоднократно пытавшегося сколотить себе хотя бы маленькую империю. Бакны, Дан, всегда были воинственным народом, и сила бакнианского оружия веками воспевалась поэтами, превозносилась правителями и являла собой предмет неумеренных восторгов историков.

— Но Мастер…

— А ты помнишь, чем кончается книга Мастера?

Дан кивнул. Да, он помнил. Герой книги после долгих мучительных метаний между долгом офицера и пониманием античеловеческой сущности избранной некогда в силу сословной принадлежности профессии в конце концов сходил с ума…

— Да что говорить, Дан! Я сам… Со вчерашнего дня я… Я принял решение, которое принял, но это умом, а сердцем… Представь себе — я сам себя не могу убедить!

— А что ты решил? — спросил Дан осторожно.

— Я написал это письмо. — Маран кивнул на лежавший в центре стола небольшой запечатанный конверт. — И собираюсь отослать его в Центр Прессы в Латании. Уже договорился. Оно появится одновременно в газетах тридцати стран.

— А что внутри? Ну в письме?

— В письме? — Маран мельком взглянул на Дана, потом, что было необычно для него, отвел глаза и снова уставился в пол. И тихо сказал: — Там конец тайны. Принцип глубинного оружия… нет, не принцип. Краткая, но полная инструкция по его производству.

Дан уронил газету.

— Я неправ?

— Н-не… Не знаю. Распространить глубинное оружие по всей Торене?! Не знаю, Маран. Я бы… Нет! Я бы никогда не взял на себя такого… такой…

— Ответственности.

— Да, наверно, так. Нет, не взял бы. Это слишком много для одного человека.

— Что же делать? Иного способа остановить Лайву я не вижу. Да и не в Лайве дело. Это догма Лиги, а Лига у власти, и отнять у нее власть… Ну как ты себе это представляешь?

— Переворот?

— Какими силами?

— То, что удалось один раз, может удасться и во второй.

— Тогда нам удалось совсем другое. Переворот внутри Лиги, то, что по вашей терминологии можно назвать дворцовым переворотом. А теперь? Тогда мы опирались на Наружную Охрану, на Тонаку. Но против Лиги Тонака не пойдет, а против Наружной Охраны идти не с чем. Чтобы толкать безоружных людей на выступление против регулярной армии, надо быть либо полным идиотом, либо элементарным подонком.

— А может, еще подумать? Выждать?

— Чего же ждать? Пока накопится оружие, и никто уже не сумеет восстановить равновесие?

Дан промолчал.

— У тебя есть еще возражения? — спросил Маран, поднимаясь с места. Он подошел к древнему буфету, занимавшему полкомнаты, открыл дверцу, вынул длинный узкий графинчик с тийну, налил себе в большую чашку и поставил графинчик на место, даже не предложив Дану, который наблюдал за ним, как завороженный.

— Что же ты молчишь?

— Маран! Я боюсь за тебя. Ты подумай — даже Поэт ушел. Не понял.

— Поэт — это не страшно. Он поймет.

— А остальные? Он прав — от тебя могут отвернуться все. Все бакны. Весь твой народ.

Маран поднес было чашку к губам и вдруг резко выплеснул напиток на пол.

— Это моя судьба, Дан. Как бы я не старался уйти от бесчестия, оно следует за мной по пятам. Пусть будет так!

Он со стуком поставил чашку, взял со стола конверт и вышел.

* * *

Гоар Маркосян-Каспер родилась и выросла в Ереване, закончила медицинский институт, защитила кандидатскую диссертацию, немало лет работала врачом, потом переключилась на литературу, пишет по-русски.

Научной фантастикой увлеклась еще в школьные годы, потом стала писать и сама, публиковалась в армянской и, после того, как переехала в Таллин, в эстонской периодике. Автор семи книг в жанре фантастики, романа «Евангелие от Марка. Версия вторая» (Таллин, 2007) и эпопеи, состоящей из шести романов, «Четвертая Беты» (Таллин, 2008), «Ищи горы» (2009), «Забудь о прошлом» (2010), «Земное счастье» (2011), «Все зависит от тебя» (2012) и «Вторая Гаммы» (2013).

Кроме того, соавтор переводов на эстонский язык романов братьев Стругацких «Гадкие лебеди» (Таллин, 1997) и «Обитаемый остров» (1999). К «Гадким лебедям» написала послесловие.

Пользуется фантастическим элементом также и в своей «обычной» прозе, автор ряда повестей и рассказов, написанных в жанре «магического реализма».

Content

Гоар Маркосян-Каспер
ИЩИ ГОРЫ

Часть первая ПЕРИЦЕНА

Часть вторая ТОРЕНА