Иоганн Гете

Страдания юного Вертера. Фауст (сборник)

© Предисловие Ю. Архипова, 2014

© Перевод Н. Касаткиной. Наследники, 2014

© Перевод Б. Пастернака. Наследники, 2014

© Примечания. Н. Вильмонт. Наследники, 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Предисловие

Великое множество литературоведов и переводчиков посягают на наше внимание и время, определив своей культурной задачей открытие как можно большего числа «упущенных» имен и никому не ведомых произведений. Между тем «культура – это отбор», как гласит емкая формула Гофмансталя. Еще древние приметили, что «искусство длинно, а жизнь коротка». И как же обидно прожить свой недлинный век, не побывав на вершинах человеческого духа. К тому же их, вершин, так немного. У Ахматовой, рассказывают современники, неотлучные книги-шедевры умещались на одной полке. Гомер, Данте, Сервантес, Шекспир, Гёте… Этот обязательный минимум всякого образованного человека сумел удвоить только русский девятнадцатый век, добавив к списку Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова.

Все эти авторы, наши учителя, усладители, а нередко и мучители, сходны в одном: они оставили понятия-образы-типы, которые крепко и навсегда вошли в наше сознание. Стали нарицательными. Такие слова, как «Одиссея», «Беатриче», «Дон Кихот», «леди Макбет», заменяют нам длинные описания. И они повсеместно приняты как доступный всему человечеству код. «Русским Гамлетом» прозвали несчастнейшего из самодержцев российских Павла. А «Русский Фауст» – это, конечно, Иван Карамазов (в свою очередь ставший – возгонка образа-типа! – легко выклиниваемым клише). А недавно появился и «Русский Мефистофель». Так назвал швед Юнггрен свою переведенную у нас книгу об Эмилии Метнере, известном кулыурологе-гётеанце начала XX века.

В этом смысле Гёте, можно сказать, поставил своеобразный рекорд: уже давно и многие – от Шпенглера и Тойнби до Бердяева и Вячеслава Иванова – называют «фаустовской» ни много ни мало всю западноевропейскую цивилизацию в целом. Однако при жизни Гёте был прежде всего прославленным автором «Страданий юного Вертера». Таким образом, под этой обложкой собраны две его самые знаменитые книги. Если добавить к ним его избранную лирику и два романа, то это, в свою очередь, составит тот «минимум из Гёте», без которого никак нельзя обойтись пытливому читателю. Роман Гёте «Избирательное сродство» наш поэт-символист Вячеслав Иванов вообще считал лучшим опытом этого жанра в мировой литературе (мнение спорное, но и весомое), а Томас Манн выделял в качестве «самого смелого и глубокого романа о прелюбодеянии, созданного моральной культурой Запада»[1]). А «Вильгельм Мейстер» Гёте породил целый специфический жанр «воспитательного романа», который слывет с тех пор сугубой немецкой особенностью. В самом деле, традиция немецкоязычного воспитательного романа простирается от «Зеленого Генриха» Келлера и «Бабьего лета» Штифтера через «Волшебную гору» Томаса Манна и «Человека без свойств» Роберта Музиля до современных нам модификаций Гюнтера Грасса и Мартина Вальзера, а это и составляет основной кряж означенной прозы. Гёте вообще много чего породил в немецкой литературе. В ее жилах течет кровь Гёте – если перефразировать сентенцию Набокова о пушкинской крови русской литературы. Роли Гёте и Пушкина в этом смысле схожи. Отцы-прародители мифологического размаха и силы, оставившие после себя могучую плеяду наследников-гениев с их обширным и разветвленным потомством.

Гёте очень рано обнаружил свою феноменальную силу. Он родился 28 августа 1749 года во Франкфурте-на-Майне в зажиточной патрицианской семье. Его родовое гнездо (ныне, конечно, музей) походит на горделивую крепость, разметавшую окрестные домишки в старинной части города. Отец желал для него добротной карьеры на государственной службе и отправил изучать юриспруденцию в солидные университеты – сначала в Лейпциг, потом в Страсбург. В Лейпциге его однокурсником был наш Радищев. В Страсбурге он тесно сошелся с Ленцем и Клингером, литераторами, «бурными гениями», которым судьба уготовила закончить свои дни также в России. Если в Лейпциге Гёте только пописывал стихи, то в Страсбурге он уже не на шутку заразился от своих приятелей литературной лихорадкой. Вместе они составили прямо-таки целое направление, названное по титулу одной из пьес Клингера «Буря и натиск».

Это было время перелома в европейской литературе. Бастионы классицизма, казавшиеся такими незыблемыми на протяжении долгих десятилетий, классицизма с его строгой архитектоникой известных единств (места, времени, действа), с его неукоснительной инвентарной росписью стилей, с его выпяченным морализаторством и навязчивой дидактикой в духе кантовского категорического императива, – все это внезапно рухнуло под натиском новых веяний. Их провозвестником стал Руссо с его кличем «Назад к природе!». Наряду с интеллектом с его долженствованиями в человеке обнаружили сердце с его нерасчисленными порывами. В глубинах литературной кладовой под слоем классицистов молодые писатели, побуждаемые Руссо, открыли гиганта Шекспира. Открыли – и ахнули от его «природной» мощи. «Шекспир! Природа!» – захлебывался от восторга в одной из своих первых журнальных статей юный Гёте. На фоне Шекспира их хваленое Просвещение показалось бурным гениям таким уродливо однобоким.

Хроники Шекспира вдохновили Гёте на поиск сюжета из немецкой истории. Драма из рыцарских времен «Гёц фон Верлихенген» сделало имя юного Гёте необычайно популярным в Германии. Давно уже, вероятно со времен Ганса Сакса и, может быть, Гриммельсхаузена, немецкие пииты не знавали такого широкого признания, такой славы. А тут еще в журналах и альманахах стали появляться стихи Гёте, которые барышни бросились переписывать в свои альбомы.

Так что в Вецлар, куда двадцатитрехлетний Гёте прибыл – по протекции и настоянию отца – служить в имперском суде, он явился подобно нежданной звезде. Это был маленький захолустный, по-бюргерски уютный городок в сотне верст к северу от Франкфурта, поражавший разве что несоразмерно огромным собором. Таким городок остался и до наших времен. Но теперь к собору и бывшему зданию имперского суда в качестве достопримечательности добавлен дом амтмана Буффа. В здание суда, впрочем, Гёте заглянул лишь однажды – свежеиспеченный юрист сразу понял, что в ворохе канцелярских бумаг задохнется от скуки. Пройдет более века, прежде чем другой юный юрист, Кафка, углядит «подстриженными глазами» в подобном бюрократическом монстре притягательный художественный объект и создаст свой «Замок». У пылкого здоровяка Гёте нашелся магнит попритягательнее – юная прелестная дочь амтмана Лотта. Так что, минуя здание суда, незадачливый чиновник, но знаменитый поэт зачастил в дом Буффа. Ныне в бесконечной анфиладе крохотных комнаток на трех этажах этого готического дома тоже, разумеется, музей – «Гёте и его эпоха».

Кровь Гёте легко закипала и в старости, а тут он был молод, полон нерастраченных сил, избалован всеобщим успехом. Казалось, провинциальная Лотта будет легко завоевана, как и ее предшественница Фредерика Брион, только что покинутая Гёте в обоюдных слезах в Страсбурге. Но случилась незадача. Лотта была помолвлена. Ее избранник, некто Кестнер, старательно делавший карьеру в том же судебном ведомстве, был человек положительный, но и вполне заурядный. «Честная посредственность» – как охарактеризовал его Томас Манн. Не чета блистательному бонвивану-сопернику, внезапно свалившемуся на его бедную голову. Поколебавшись, трезвая девушка Лотта предпочла, однако, синицу в руках. Пробыв всего несколько месяцев в Вецларе, Гёте вынужден был ретироваться – в отчаянных чувствах, подумывая о самоубийстве. Несколько раз он даже тыкал себе кинжалом в грудь, но, как видно, не слишком упорно, больше из художественного интереса.

Вместо него покончил с собой – на почве все той же неразделенной любви – его знакомец по Вецлару Иерузалем. А сам Гёте избавился от страданий путем всея писательской сублимации – написав роман «Страдания юного Вертера». Где и «подарил» своему герою Вертеру судьбу Иерузалема.

Роман имел оглушительный успех, небывалый, пожалуй, в мировой литературе. Если «Гёц» сделал Гёте известным всей Германии, то «Вертер» превратил его в главную европейскую знаменитость эпохи.

Вскоре тиражи изданий в Германии побьют все мыслимые рекорды, роман будет переведен на многие европейские языки, всюду – от аристократических салонов до скромных гувернерских каморок – зачитываем до дыр. С ним не расставался в своих военных походах и кумир эпохи Наполеон, прочитавший «Вертера», по его уверениям, семь раз от корки до корки. Мода на «Вертера» станет сродни лихорадке. Все денди европейских столиц обрядятся в цвета героя романа: синий фрак, желтый жилет, кремовые панталоны. Вскоре после появления романа Гёте пригласит к себе герцог Саксен-Веймарский Карл Август, приблизит, осыплет милостями прямо неслыханными – подарит роскошный особняк в городе, дачу поблизости, кучу полусинекурных должностей с немалыми доходами от каждой из них, сделает его, по существу, своей правой рукой в карликовом государстве. В Веймар к Гёте потянется нескончаемый поток паломников со всех концов Европы – чтобы только увидеть автора «Вертера». Среди них будут и наши – Карамзин, Батюшков, Жуковский, Федор Глинка. Иные, особо чувствительные, идеально отформованные «сентиментализмом» эпохи, будут даже падать в обморок, не в силах перенести чуда лицезрения того, кто сотворил им «Вертера», упование их сердца.

Как объяснить такой успех? Многие авторы, не только марксисты, но и такие, как Томас Манн, выводят его из особенностей эпохи, то есть мыслят сугубо исторически. Мол, «пробуждение весны» накануне французской революции, половодье чувств, захлестнувшее «естественного» человека, взбунтовавшегося, благодарение Руссо, против мещанской и формально клерикальной морали – плюс мода на «поэтическую скорбь», наплывавшая вместе с Оссианом на континент из Англии, подобно туману. Плюс проснувшееся достоинство маленького человека, не желавшего более сносить социальные обиды, – и хотя еще не вышедшего на баррикады, но уже в исключительных случаях предпочитавшего смерть унижению. Есть ведь в «Вертере» и такой мотив – когда герой сверх положенного приличия засиживается в патрицианском доме и пришедшие туда на званый ужин аристократы морщат нос, завидев плебея, – а тот бежит потом в поля и леса рыдать от обиды.

Все это из романа выводимо – и из всего этого роман выводим, но лишь в своей художественной, так сказать, периферии. Подобные интерпретаторы явно грешат против логики, не в силах объяснить, почему же с таким интересом читают роман и многие наши современники, совершенно равнодушные к обстоятельствам давно минувшей эпохи. Писательский Талант тому виной? А в чем же он состоит, как не в умении отыскивать непреходящее, вечное, прячущееся за случайными костюмами, всеми этими синими фраками и желтыми жилетами своей эпохи?

Любопытно, что это первым раскусил Наполеон. Вот уж кто знал толк, скажем так, в направлении главного удара. В 1806 году в Эрфурте, куда Гёте прибыл из недальнего Веймара на раут по случаю переговоров французского и российского императоров, Наполеон встретил его с распростертыми объятиями и евангельской цитатой в виде заготовленного бонмо: «Вот человек!» Затем отвел в сторону, долго выражал свое восхищение «Вертером», но не удержался и от замечания: де, все эти побочные социальные детерминанты, приведшие среди прочего героя к самоубийству, выглядят в романе не совсем оправданными привесками. Роман, по мнению великого полководца, только выиграл бы, если бы на поле боя остались только главные противники – любовь и смерть. В их роковой и неизбывной, взаимосвязанной и взаимозависимой близости. Вежливый Гёте невнятно оправдывался своей порочной тягой к универсальности, к тому, что его могучий русский собрат по перу Толстой назовет впоследствии «сцеплением причин».

Как художник, Гёте, конечно, прав. Но прав и Наполеон – как пытливый читатель. Ядро конфликта он нащупал верно. Ведь в самой сердцевине сугубо чувственной любви, ее неутолимой жажды таится не только неразрешимо загадочная печаль, но и самый погибельный соблазн. Ведь это только кажется, что пресловутая «мука любви» бывает от ее неразделенности. Мука в том, что само блаженство чувственной любви уже одной преходящестью своей напоминает о смерти. Блаженство любви словно бы втягивается в блаженство смерти как в омут. Об этом догадывались и создатели великих античных трагедий, и Петрарка, и Шекспир, и Расин с Корнелем. Но там страсти были как-то приподняты на котурны, там все герои действуют или чувствуют как титаны. Гёте первым обнаружил их в жизни каждого человека – вообще в жизни. Асоциальные особенности – прав и Наполеон – здесь не очень при чем. Дочка амтмана, может, действительно на социальной лестнице стоит повыше неустроенного пиита, но дело не в этом. В «Первой любви» Тургенева та же мука любви при равном социальном положении героев. А в «Митиной любви» Бунина социальные роли героев не просто меняются на противоположные, но разводятся по полюсам. Однако итог тот же: смерть собирает свою жатву среди невольников запредельного чувственного накала. Блаженство чувственной страсти таит в себе жало смерти. «Мы смеемся, а смерть смеется внутри нас» (Рильке). Исток запечатленной темы в мировой литературе новейшего времени – «Вертер» Гёте.

В 1788 году, словно повинуясь двенадцатилетнему звездному циклу, Гёте вернулся к роману, что-то подправил, что-то переписал. Он испытывал в это время глубокий духовный и душевный кризис, от которого искал спасения в длительном путешествии по Италии. В исповедальном письме к одному из друзей в это время он признался, что иногда сожалеет о том, что не покончил с собой, как Вертер. Вовсе не из-за того, что не встретил с тех пор более достойную барышню, чем Лотта. А потому что с тех пор больше не повторилось счастье полного слияния поэзии и правды, к которому он стремился всю жизнь. И Гёте начинал уже думать, что история с Лоттой, запечатленная в его романе, была звездным мигом его жизни. И ничего нет лучше, как расстаться с жизнью в ее звездный миг.

Что же касается самой, реальной Лотты, то она здесь как бы и ни при чем. Она – только подобье. Только случайное – весьма вероятно, что иллюзорное – воплощение некоей таинственной жизненной силы, разлитой в природе. Спустя десятилетия реальная Лотта посетила престарелого поэта в Веймаре – и оба испытали, помимо неловкости и смущения, только явное разочарование. Томас Манн, прельщенный завороженной темой преходящести всего в этом мире, написал роман об их встрече. Его «Лотта в Веймаре» словно вырезана ножницами из черной бумаги, там не герои, а тени былого. Эту прелестную, хоть и искусственную конструкцию можно рекомендовать читателям в качестве эпилога к «Вертеру». Не роман, а мечта постмодерниста!

Удивительно, но к тому времени, когда Гёте так горько сетовал на судьбу, уже были написаны многие сцены первой части «Фауста». «Вертера» Гёте писал около шести недель, «Фауста» – в общей сложности около шестидесяти лет. Вряд ли найдется в мировой литературе другое произведение, которое вынашивалось бы так долго. Всего живее работа спорилась на рубеже веков, в последнее десятилетие жизни Шиллера, в пору их дружбы. Живший в Веймаре, что называется, за углом, Шиллер благоговейно относился к грандиозному замыслу друга, в котором видел инкарнацию олимпийца. Шиллер, восхищаясь уже написанным, буквально вымаливал у Гёте новые сцены. После его смерти в 1804 году некому было подбадривать и поощрять Гёте. Но он, словно хороший стайер, чувствовал дистанцию своей жизни и окончательно завершил свой монумент уже на восемьдесят третьем году, за несколько дней до смерти.

Краткий, как выстрел, «Вертер» и монументальный «Фауст» рождены, в сущности, единым импульсом – жаждой беспредельности. И ощущение чуда помещения бесконечного в конечном и преходящем. И загадкой кратковременности этого чуда. И тоской по нему. И надеждой снова к нему вернуться, снова его испытать.

«Фауст» словно вбирает в себя «Вертера», вынося в конец жажду любви, прикосновения к «вечной женственности». А вначале дана картина иной жажды – неутолимой жажды познания. О «Фаусте» – как у нас о Пушкине – писали в Германии самые выдающиеся умы и самые блестящие перья XX столетия. И все они – от Касснера и Зиммеля до Беньямина и Гундольфа – сходились в том, что «Фауст» – это экстракт «немецкой идеологии» познания. Ибо в Германии нет более почетного звания, чем «профессор», и более глубокой веры, чем вера в науку. Вот только одной – рационалистической – науки для Германии мало, как мало для него и слепого чувства. Венцом мировоззрения Гёте – и второй части его «Фауста» – был великий синтез, собирающий как в фокусе все творческие и созидательные потенции человека, направленные и на преобразование природы, и на создание совершенного государства, то есть наиболее благоприятных условий человеческого существования. Недаром на Гёте любили ссылаться и творцы столь сокрушительных утопий XX века, как левые, так и правые социалисты. Иной раз кажется, что они кроили природу по лекалам именно Гёте. Как именно Гёте стал предшественником все более утверждающихся чаяний некоей «новой духовности», некоего синтеза разных конфессий, верований, учений.

В последние годы и месяцы жизни, словно пытаясь обезопасить свою душу, Гёте настойчиво называл себя христианином – и в письмах, и в разговорах со своим секретарем Эккерманом. Но в иные, предшествующие годы он выказывал и глубокие симпатии к исламу (особенно в период работы над «Западно-восточным диваном»), и к масонским концепциям духовного строительства, и к индийским древностям, и к античному культу «естественного» человека. Не случайно Достоевский, чуткий к таким вещам, называл его «древним язычником». Смутное слияние всего и вся, всякой жизнеспособной силы в прафеномене «вечной женственности» сродни софиологии Владимира Соловьева, которого у нас почему-то принято считать строгим философом, хотя он такой же поэт, как Гёте, только имеющий дело с иным, не образным, а «размышлительным» материалом. Вообще всякая протейность – прежде всего поэтическое свойство. Пушкина разбирают на цитаты и христиане, и язычники. И с Гёте не раз бывало, что поэтическая муза переносила его с «изма» на «изм», как бабочку с цветка на цветок. Иной раз – в продолжение одного дня. Утром он помогал Лафатеру, своему знаменитому швейцарскому другу, физиономисту и пастору, писать проповедь – и община плакала от текста Гёте, а вечером он сочинял скабрезные стишки о том, что «без вина и баб жизнь не годится ни к черту».

«Новая духовность» Гёте, растворяющаяся в смутном облике «вечной женственности», может напомнить и «мировую душу» Рериха и Блаватской. А свою теософию Рудольф Штейнер, как известно, и вовсе прямиком вывел из Гёте. Долгие годы живший в Веймаре и занимавшийся там подготовкой к изданию «философских» томов полного собрания сочинений Гёте, Штейнер так и назвал один из своих основополагающих трудов – «Введения к естественно-научным трудам Гёте, и в то же время Основание науки о духе (Антропософия)».

Да и сам Фауст занимается всеми «науками» – в средневековом смысле слова, то есть среди прочего и алхимией, и магией. Напоминающий Парацельса герой с таким именем хоть и стал предметом народных немецких легенд как ученый и чернокнижник, заключивший пакт с нечистой силой, но личность историческая. Он и в самом деле жил в XV веке и прославился даже за пределами Германии – о нем написал драму и англичанин, знаменитый современник Шекспира Марло. В небольшом швабском городке Книтлингене существует его музей, заодно вбирающий в себя и материалы, посвященные гетевскому герою.

Пакт Фауста с Мефистофелем, конечно, символичен. Все, все может темная сила – и чувственную любовь подарить, и тайным знанием наделить, но потребует за это душу. Высвободиться можно лишь непрестанным усилием пробиться, подняться к божественному свету. Тот, кто знает евангельский свет, спасен, даже если не обременен познанием – как соблазненная Фаустом (под руку с Мефистофелем) Гретхен, предстающая ближе к финалу в свите Божией Матери. «Фауст» Гёте космичен, его действие разворачивается на самых разных сценических площадках – от городских площадей до деревенских трактиров, от небесных сфер до преисподней. Свет – вот пронизывающая совершенствующееся бытие стихия («Больше света!» – воскликнул на смертном одре и сам Гёте.) Но для торжества света по-своему необходим, по Гёте, и насылающий испытания Мефистофель. Недаром он настаивает на том, что тоже «творит благо».

«Фауст» Гёте задает загадки, которые разгадывает уже не одно поколение читателей. И к каждому новому поколению он поворачивается какой-то новой своей стороной. В этом, видимо, и есть сущность тех творений, что принято называть вечными спутниками человечества. «Вечные», таким образом, – здесь не метафора.

Биографической загадкой, кстати, остаются и сношения самого Гёте с демоническим миром. Из истории литературы мы знаем, что приближение к этому миру, даже к самой теме, как правило, плохо кончалось для писателей. И Гофман, и Гоголь, и Лермонтов, и Булгаков не вынесли виевых чар и взгляда, сгорели рано, трагично. Гёте прожил долгую, полную и трудов, и утех жизнь, а когда пришли омывать его бренное тело, поразились полным отсутствием каких-либо следов увядания, – по Веймару поползли слухи, что в гробу лежало тело юноши, а не старца.

Впрочем, все так управилось, что оно обрело вечный покой под сенью православной церкви – благодаря великой покровительнице Гёте и его начинаний великой герцогине саксен-веймарской Марии Павловне, построившей православную церковь на кладбищенском холме прямо над склепом Гёте и Шиллера.

Однако мы отвлеклись – к поэтической стихии Гёте все это отношения уже не имеет. А именно стих Гёте, который один его язвительный современник назвал «доступной девицей с философской миной на лице», и есть залог его бессмертия. Упомянутое сравнение, конечно, не без (мефистофелевой) хромоты, но по-своему верно. В лучших вещах Гёте действительно есть это пушкинско-моцартовское соединение легкости и глубины. Его стих неотразимо обаятелен и давно разошелся в Германии на поговорки. В переводе, к сожалению, это ощущение легкости неизбежно пропадает, а с ним загадочным образом во многом пропадает и глубина. Не потому что перевод Пастернака плох, он превосходен, но потому, что такова уж природа поэтического перевода. Она не ведает совершенства, но лишь неустанное (прямо в гетевском смысле) усилие, направленное к нему. Поэтому перевод Пастернака, седьмой по счету, не может и не должен оставаться последней русской версией «Фауста».

В освоении этой вершины мировой литературы нас ждет еще немало открытий.

Юрий Архипов

Страдания юного Вертера

роман

Я бережно собрал все, что удалось мне разузнать об истории бедного Вертера, предлагаю ее вашему вниманию и думаю, что вы будете мне за это признательны. Вы проникнетесь любовью и уважением к его уму и сердцу и прольете слезы над его участью.

А ты, бедняга, подпавший тому же искушению, почерпни силы в его страданиях, и пусть эта книжка будет тебе другом, если по воле судьбы или по собственной вине ты не найдешь себе друга более близкого.

Книга первая

4 мая 1771 г.

Как счастлив я, что уехал! Бесценный друг, что такое сердце человеческое? Я так люблю тебя, мы были неразлучны, а теперь расстались, и я радуюсь! Я знаю, ты простишь мне это. Ведь все прочие мои привязанности словно нарочно были созданы для того, чтобы растревожить мне душу. Бедняжка Леонора! И все-таки я тут ни при чем! Моя ли вина, что страсть росла в сердце бедной девушки, пока меня развлекали своенравные прелести ее сестрицы! И все же – совсем ли я тут неповинен? Разве не давал я пищи ее увлечению? Разве не были мне приятны столь искренние выражения чувств, над которыми мы частенько смеялись, хотя ничего смешного в них не было, разве я… Ах, да смеет ли человек судить себя! Но я постараюсь исправиться, обещаю тебе, милый мой друг, что постараюсь, и не буду, по своему обыкновению, терзать себя из-за всякой мелкой неприятности, какую преподносит нам судьба; я буду наслаждаться настоящим, а прошлое пусть останется прошлым. Конечно же, ты прав, мой милый, люди, – кто их знает, почему они так созданы, – люди страдали бы гораздо меньше, если бы не развивали в себе так усердно силу воображения, не припоминали бы без конца прошедшие неприятности, а жили бы безобидным настоящим.

Не откажи в любезности сообщить моей матери, что я добросовестно исполнил ее поручение и вскоре напишу ей об этом. Я побывал у тетки, и она оказалась вовсе не такой мегерой, какой ее у нас изображают. Это жизнерадостная женщина сангвинического нрава и добрейшей души. Я изложил ей обиды матушки по поводу задержки причитающейся нам доли наследства; тетка привела мне свои основания и доводы и назвала условия, на которых согласна выдать все и даже больше того, на что мы притязаем. Впрочем, я не хочу сейчас распространяться об этом; скажи матушке, что все уладится. Я же, милый мой, лишний раз убедился на этом пустячном деле, что недомолвки и закоренелые предубеждения больше вносят в мир смуты, чем коварство и злоба. Во всяком случае, последние встречаются гораздо реже.

А вообще живется мне здесь отлично. Одиночество – превосходное лекарство для моей души в этом райском краю, и юная пора года щедро согревает мое сердце, которому часто бывает холодно в нашем мире. Каждое дерево, каждый куст распускаются пышным цветом, и хочется быть майским жуком, чтобы плавать в море благоуханий и насыщаться ими.

Город сам по себе мало привлекателен, зато природа повсюду вокруг несказанно прекрасна. Это побудило покойного графа фон М. разбить сад на одном из холмов, расположенных в живописном беспорядке и образующих прелестные долины. Сад совсем простой, и с первых же шагов видно, что планировал его не ученый садовод, а человек чувствительный, искавший для себя радостей уединения. Не раз уже оплакивал я усопшего, сидя в обветшалой беседке – его, а теперь и моем любимом уголке. Скоро я стану полным хозяином этого сада; садовник успел за несколько дней привязаться ко мне, и жалеть ему об этом не придется.

10 мая

Душа моя озарена неземной радостью, как эти чудесные весенние утра, которыми я наслаждаюсь от всего сердца. Я совсем один и блаженствую в здешнем краю, словно созданном для таких, как я. Я так счастлив, мой друг, так упоен ощущением покоя, что искусство мое страдает от этого. Ни одного штриха не мог бы я сделать, а никогда не был таким большим художником, как в эти минуты. Когда от милой моей долины поднимается пар и полдневное солнце стоит над непроницаемой чащей темного леса и лишь редкий луч проскальзывает в его святая святых, а я лежу в высокой траве у быстрого ручья и, прильнув к земле, вижу тысячи всевозможных былинок и чувствую, как близок моему сердцу крошечный мирок, что снует между стебельками, наблюдаю эти неисчислимые, непостижимые разновидности червяков и мошек и чувствую близость всемогущего, создавшего нас по своему подобию, веяние вселюбящего, судившего нам парить в вечном блаженстве, когда взор мой туманится и все вокруг меня и небо надо мной запечатлены в моей душе, точно образ возлюбленной, – тогда, дорогой друг, меня часто томит мысль: «Ах! Как бы выразить, как бы вдохнуть в рисунок то, что так полно, так трепетно живет во мне, запечатлеть отражение моей души, как душа моя – отражение предвечного бога!» Друг мой… Но нет! Мне не под силу это, меня подавляет величие этих явлений.

12 мая

Не знаю, то ли обманчивые духи населяют эти места, то ли мое собственное пылкое воображение все кругом превращает в рай. Сейчас же за городком находится источник, и к этому источнику я прикован волшебными чарами, как Мелузина[2] и ее сестры. Спустившись с пригорка, попадаешь прямо к глубокой пещере, куда ведет двадцать ступенек, и там внизу из мраморной скалы бьет прозрачный ключ. Наверху низенькая ограда, замыкающая водоем, кругом роща высоких деревьев, прохладный, тенистый полумрак – во всем этом есть что-то влекущее и таинственное. Каждый день я просиживаю там не меньше часа. И городские девушки приходят туда за водой – простое и нужное дело, царские дочери не гнушались им в старину.

Сидя там, я живо представляю себе патриархальную жизнь[3]: я словно воочию вижу, как все они, наши праотцы, встречали и сватали себе жен у колодца и как вокруг источников и колодцев витали благодетельные духи. Лишь тот не поймет меня, кому не случалось после утомительной прогулки в жаркий летний день насладиться прохладой источника!

13 мая

Ты спрашиваешь, прислать ли мне мои книги. Милый друг, ради бога, избавь меня от них! Я не хочу больше, чтобы меня направляли, ободряли, воодушевляли, сердце мое достаточно волнуется само по себе: мне нужна колыбельная песня, а такой, как мой Гомер, второй не найти. Часто стараюсь я убаюкать свою мятежную кровь; недаром ты не встречал ничего переменчивей, непостоянней моего сердца! Милый друг, тебя ли мне убеждать в этом, когда тебе столько раз приходилось терпеть переходы моего настроения от уныния к необузданным мечтаниям, от нежной грусти к пагубной пылкости! Потому-то я и лелею свое бедное сердечко, как больное дитя, ему ни в чем нет отказа. Не разглашай этого! Найдутся люди, которые поставят мне это в укор.

15 мая

Простые люди нашего городка уже знают и любят меня, в особенности дети. Я сделал печальное открытие. Вначале, когда я подходил к ним и приветливо расспрашивал о том о сем, многие думали, будто я хочу посмеяться над ними, и довольно грубо отмахивались от меня. Но я не унывал, только еще живее чувствовал, как справедливо одно давнее мое наблюдение: люди с определенным положением в свете всегда будут чуждаться простонародья, словно боясь унизить себя близостью к нему; а еще встречаются такие легкомысленные и злые озорники, которые для вида снисходят до бедного люда, чтобы только сильнее чваниться перед ним.

Я отлично знаю, что мы неравны и не можем быть равными; однако я утверждаю, что тот, кто считает нужным сторониться так называемой черни из страха уронить свое достоинство, заслуживает не меньшей хулы, чем трус, который прячется от врага, боясь потерпеть поражение.

Недавно пришел я к источнику и увидел, как молоденькая служанка поставила полный кувшин на нижнюю ступеньку, а сама оглядывалась, не идет ли какая-нибудь подружка, чтобы помочь ей поднять кувшин на голову. Я спустился вниз и посмотрел на нее.

– Помочь вам, девушка? – спросил я.

Она вся так и зарделась.

– Что вы, сударь! – возразила она.

– Не церемоньтесь!

Она поправила кружок на голове, и я помог ей. Она поблагодарила и пошла вверх по лестнице.

17 мая

Я завел немало знакомств, но общества по себе еще не нашел. Сам не понимаю, что во мне привлекательного для людей: очень многим я нравлюсь, многим становлюсь дорог, и мне бывает жалко, когда наши пути расходятся. Если ты спросишь, каковы здесь люди, мне придется ответить: «Как везде!» Удел рода человеческого повсюду один! В большинстве своем люди трудятся по целым дням, лишь бы прожить, а если остается у них немножко свободы, они до того пугаются ее, что ищут, каким бы способом от нее избавиться. Вот оно – назначение человека!

Однако народ здесь очень славный: мне крайне полезно забыться иногда, вместе с другими насладиться радостями, отпущенными людям, просто и чистосердечно пошутить за обильно уставленным столом, кстати устроить катанье, танцы и тому подобное; только не надо при этом вспоминать, что во мне таятся другие, без пользы отмирающие, силы, которые я принужден тщательно скрывать. Увы, как больно сжимается от этого сердце! Но что поделаешь! Быть непонятым – наша доля.

Ах, почему не стало подруги моей юности! Почему мне было суждено узнать ее! Я мог бы сказать: «Глупец! Ты стремишься к тому, чего не сыщешь на земле!» Но ведь у меня была же она, ведь чувствовал я, какое у нее сердце, какая большая душа; с ней я и сам казался себе больше, чем был, потому что был всем тем, чем мог быть. Боже правый! Все силы моей души были в действии, и перед ней, перед моей подругой, полностью раскрывал я чудесную способность своего сердца приобщаться природе. Наши встречи порождали непрерывный обмен тончайшими ощущениями, острейшими мыслями, да такими, что любые их оттенки, любые шутки носили печать гениальности. А теперь! Увы, она была старше меня годами и раньше сошла в могилу. Никогда мне не забыть ее, не забыть ее светлого ума и ангельского всепрощения!

На днях я встретился с неким Ф., общительным молодым человеком удивительно приятной наружности. Он только что вышел из университета, и хоть не считает себя мудрецом, однако думает, что знает больше других. Правда, по всему видно, что учился он прилежно: так или иначе, образование у него порядочное. Прослышав, что я много рисую и владею греческим языком (два необычных явления в здешних местах), он поспешил мне отрекомендоваться и щегольнул множеством познаний от Батте до Вуда, от Пиля до Винкельмана и уверил меня, что прочел из Зульцеровой[4] «Теории» всю первую часть до конца и что у него есть рукопись Гайне об изучении античности. Я все это принял на веру.

Познакомился я еще с одним превосходным, простым и сердечным человеком, княжеским амтманом. Говорят, душа радуется, когда видишь его вместе с детьми, а у него их девять; особенно превозносят его старшую дочь. Он пригласил меня, и я вскорости побываю у него. Живет он на расстоянии полутора часов отсюда в княжеском охотничьем доме, куда получил разрешение переселиться после смерти жены, потому что ему слишком тяжело было оставаться в городе на казенной квартире.

Кроме того, мне повстречалось несколько оригинальничающих глупцов, в которых все невыносимо, а несносней всего их дружеские излияния.

Прощай! Письмо тебе понравится своим чисто повествовательным характером.

22 мая

Многим уже казалось, что человеческая жизнь – только сон, меня тоже не покидает это чувство. Я теряю дар речи, Вильгельм, когда наблюдаю, какими тесными пределами ограничены творческие и познавательные силы человека[5], когда вижу, что всякая деятельность сводится к удовлетворению потребностей, в свою очередь имеющих только одну цель – продлить наше жалкое существование, а успокоенность в иных научных вопросах – всего лишь бессильное смирение фантазеров, которые расписывают стены своей темницы яркими фигурами и привлекательными видами. Я ухожу в себя и открываю целый мир! Но тоже скорее в предчувствиях и смутных вожделениях, чем в живых, полнокровных образах. И все тогда мутится перед моим взором, и я живу, точно во сне улыбаясь миру.

Все ученейшие школьные и домашние учителя согласны в том, что дети не знают, почему они хотят чего-нибудь; но что взрослые не лучше детей ощупью бродят по земле и тоже не знают, откуда пришли и куда идут, точно так же не видят в своих поступках определенной цели, и что ими так же управляют при помощи печенья, пирожного и розог, – с этим никто не хочет согласиться, а по моему разумению, это вполне очевидно.

Спешу признаться тебе, помня твои взгляды, что почитаю счастливцами тех, кто живет не задумываясь, подобно детям, нянчится со своей куклой, одевает и раздевает ее и умильно ходит вокруг шкафа, куда мама заперла пирожное, а когда доберется до сладенького, то уплетает его за обе щеки и кричит: «Еще!» Счастливые создания! Хорошо живется и тем, кто дает пышные названия своим ничтожным занятиям и даже своим страстишкам и преподносит их роду человеческому как грандиозные подвиги во имя его пользы и процветания.

Благо тому, кто может быть таким! Но если кто в смирении своем понимает, какая всему этому цена, кто видит, как прилежно всякий благополучный мещанин подстригает свой садик под рай и как терпеливо даже несчастливец, сгибаясь под бременем, плетется своим путем и все одинаково жаждут хоть на минуту дольше видеть свет нашего солнца, – кто все это понимает, тот молчит и строит свой мир в самом себе и счастлив уже тем, что он человек. И еще тем, что, при всей своей беспомощности, в душе он хранит сладостное чувство свободы и сознание, что может вырваться из этой темницы, когда пожелает.

26 мая

Ты издавна знаешь мою привычку приживаться где-нибудь, находить себе приют в укромном уголке и располагаться там, довольствуясь малым. Я и здесь облюбовал себе такое местечко.

Приблизительно в часе пути от города находится деревушка, называемая Вальхейм[6]. Она очень живописно раскинулась по склону холма, и когда идешь к деревне поверху, пешеходной тропой, перед глазами открывается вид на всю долину. Старуха, хозяйка харчевни, услужливая и расторопная, несмотря на годы, подает вино, пиво, кофе; а что приятнее всего – две липы своими раскидистыми ветвями целиком укрывают небольшую церковную площадь, окруженную со всех сторон крестьянскими домишками, овинами и дворами. Уютнее, укромнее я редко встречал местечко: мне выносят столик и стул из харчевни, и я посиживаю там, попиваю кофе и читаю Гомера.

Первый раз, когда я в ясный полдень случайно очутился под липами, площадь была совсем пустынна. Все работали в поле, только мальчуган лет четырех сидел на земле и обеими ручонками прижимал к груди другого, полугодовалого ребенка, сидевшего у него на коленях, так что старший как будто служил малышу креслом, и хотя черные глазенки его очень задорно поблескивали по сторонам, сидел он не шевелясь.

Меня позабавило это зрелище: я уселся на плуг, напротив них, и с величайшим удовольствием запечатлел эту трогательную сценку. Пририсовал еще ближний плетень, ворота сарая, несколько сломанных колес, все, как оно было расположено на самом деле, и, проработав час, увидел, что у меня получился стройный и очень интересный рисунок, к которому я не добавил от себя ровно ничего. Это укрепило меня в намерении впредь ни в чем не отступать от природы. Она одна неисчерпаемо богата, она одна совершенствует большого художника. Много можно сказать в пользу установленных правил, примерно то же, что говорят в похвалу общественному порядку. Человек, воспитанный на правилах, никогда не создаст ничего безвкусного и негодного, как человек, следующий законам и порядкам общежития, никогда не будет несносным соседом или отпетым злодеем. Зато, что бы мне ни говорили, всякие правила убивают ощущение природы и способность правдиво изображать ее! Ты скажешь: «Это слишком резко! Строгие правила только обуздывают, подрезают буйные побеги и т. д.»

Привести тебе сравнение, дорогой друг? Тут дело обстоит так же, как с любовью. Представь себе юношу, который всем сердцем привязан к девушке, проводит подле нее целые дни, растрачивает все силы, все состояние, чтобы каждый миг доказывать ей, как он беззаветно ей предан. И вдруг является некий филистер, чиновник, занимающий видную должность, и говорит влюбленному: «Милый юноша! Любить свойственно человеку, но надо любить по-человечески! Умейте распределять свое время: положенные часы посвящайте работе, а часы досуга – любимой девушке. Сосчитайте свое состояние, и на то, что останется от насущных нужд, вам не возбраняется делать ей подарки, только не часто, а так, скажем, ко дню рождения, к именинам и т. д.» Если юноша послушается, из него выйдет дельный молодой человек, и я первый порекомендую всякому государю назначить его в коллегию, но тогда любви его придет конец, а если он художник, то конец и его искусству. Друзья мои! Почему так редко бьет ключ гениальности, так редко разливается полноводным потоком, потрясая ваши смущенные души? Милые мои друзья, да потому, что по обоим берегам проживают рассудительные господа, чьи беседки, огороды и клумбы с тюльпанами смыло бы без следа, а посему они ухитряются заблаговременно предотвращать опасность с помощью отводных каналов и запруд.

27 мая

Я вижу, что увлекся сравнениями, ударился в декламацию и забыл тебе досказать, что сталось дальше с ребятишками. Часа два просидел я на плуге, погрузившись в творческие раздумья, весьма бессвязно изложенные во вчерашнем моем письме. Вдруг в сумерки появляется молодая женщина с корзиной на руке, спешит к детям, которые за все время не шелохнулись, и уже издали кричит: «Молодец, Филипс!» Мне она пожелала доброго вечера, я поблагодарил, поднялся, подошел ближе и спросил, ее ли это дети. Она ответила утвердительно, дала старшему кусок сдобной булки, а малыша взяла на руки и расцеловала с материнской нежностью. «Я велела Филипсу подержать малыша, а сама пошла со старшим в город купить белого хлеба, сахара и глиняную миску для каши. (Все это виднелось в корзинке, с которой упала крышка.) Мне надо сварить Гансу (так звали маленького) супчик наужин; а старший мой, баловник, поспорил вчера с Филипсом из-за поскребышков каши и разбил миску». Я спросил, где же старший, и не успела она ответить, что он гоняет на лугу гусей, как он прибежал вприпрыжку и принес брату ореховый прутик. Я продолжал расспрашивать женщину и узнал, что она дочь учителя и что муж ее отправился в Швейцарию получать наследство после умершего родственника. «Его хотели обойти, – пояснила она, – даже на письма ему не отвечали, так уж он поехал сам. Только бы с ним не приключилось беды! Что-то ничего о нем не слышно». Я едва отделался от нее, дал каждому из мальчуганов по крейцеру, еще один крейцер дал матери, чтобы она из города принесла маленькому булку к супу, и на этом мы расстались.

Верь мне, бесценный друг, когда чувства мои рвутся наружу, лучше всего их волнение смиряет пример такого существа, которое покорно бредет по тесному кругу своего бытия, перебивается со дня на день, смотрит, как падают листья, и видит в этом только одно – что скоро наступит зима.

С того дня я стал часто бывать в деревушке. Дети совсем ко мне привыкли; когда я пью кофе, им достается сахар, за ужином я уделяю им хлеба с маслом и простокваши. В воскресенье они обязательно получают по крейцеру, а если меня нет после обедни, хозяйке харчевни раз навсегда приказано давать им монетки. Дети доверчиво рассказывают мне всякую всячину. Особенно же забавляет меня в них игра страстей, простодушное упорство желаний, когда к ним присоединяются другие деревенские ребятишки. Немало труда стоило мне убедить их мать, что они не беспокоят меня.

30 мая

Все, что я недавно говорил о живописи, можно, без сомнения, отнести и к поэзии; тут важно познать совершенное и найти в себе смелость выразить его словами – этим немногим сказано многое. Сегодня я наблюдал сцену, которую надо просто описать, чтобы получилась чудеснейшая в мире идиллия.

Ах, при чем тут поэзия, сцена, идиллия? Неужели нельзя без ярлыков приобщаться к явлениям природы?

Если ты после такого предисловия ждешь чего-то возвышенного, изысканного, то опять жестоко обманешься; такое сильное впечатление произвел на меня всего лишь крестьянский парень. Я, как всегда, буду плохо рассказывать, а ты, как всегда, найдешь, что я увлекаюсь. Родина этих чудес – снова Вальхейм, все тот же Вальхейм.

Целое общество собралось пить кофе под липами. Мне оно было не по душе, и я, выставив благовидный предлог, устранился от него. Крестьянский парень вышел из ближнего дома и стал починять тот самый плуг, который я срисовал на днях. Юноша понравился мне с виду, и я заговорил с ним, расспросил об его жизни; вскоре мы познакомились и, как всегда выходит у меня с такого рода людьми, даже подружились. Он рассказал мне, что служит в работниках у одной вдовы и она очень хорошо с ним обращается. Он так много говорил о ней и до того ее расхваливал, что я сразу понял – он предан ей телом и душой. По его словам, она женщина уже немолодая, первый муж дурно обращался с ней, и она не хочет больше выходить замуж; из рассказа его совершенно ясно было, что краше ее, милее для него нет никого на свете, что он только и мечтает стать ее избранником и заставить ее позабыть провинности первого мужа, но мне пришлось бы повторить все слово в слово, чтобы дать тебе представление о чистоте чувства, о любви и преданности этого человека. Мало того, мне нужен был бы дар величайшего поэта, чтобы охватить и выразительность его жестов, и звучность голоса, и затаенный огонь во взорах. Нет, никакими словами не описать той нежности, которой дышало все его существо: что бы я ни сказал, все выйдет грубо и нескладно. Особенно умилила меня в нем боязнь, что я неверно истолкую их отношения и усомнюсь в ее благонравии. Только в тайниках своей души могу я вновь прочувствовать, как трогательно он говорил о ее осанке, о ее теле, лишенном юной прелести, но властно влекущем и пленительном для него. В жизни своей не видел я, да и не воображал себе неотступного желания, пламенного страстного влечения в такой нетронутой чистоте.

Не сердись, если я признаюсь тебе, что воспоминание о такой искренности и непосредственности чувств потрясает меня до глубины души и образ этой верной и нежной любви повсюду преследует меня и сам я словно воспламенен ею, томлюсь и горю.

Постараюсь поскорей увидеть эту женщину, впрочем, если подумать, пожалуй, лучше воздержаться от этого. Лучше видеть ее глазами влюбленного; быть может, собственным моим глазам она предстанет совсем иной, чем рисуется мне сейчас, а зачем портить прекрасное видение?

16 июня

Почему я не пишу тебе, спрашиваешь ты, а еще слывешь ученым. Мог бы сам догадаться, что я вполне здоров и даже… словом, я свел знакомство, которое живо затронуло мое сердце… Боюсь сказать, но, кажется, я…

Не знаю, удастся ли мне описать по порядку, каким образом я познакомился с одним из прелестнейших в мире созданий. Я счастлив и доволен, а значит, не гожусь в трезвые повествователи.

Это ангел! Фи, что я! Так каждый говорит про свою милую. И все же я не в состоянии выразить, какое она совершенство и в чем ее совершенство; короче говоря, она полонила мою душу.

Какое сочетание простосердечия и ума, доброты и твердости, душевного спокойствия и живости деятельной натуры! Все эти слова только пошлый вздор, пустая отвлеченная болтовня, не отражающая ни единой черточки ее существа. В другой раз… нет, не в другой, а сейчас, сию минуту расскажу я тебе все! Если не сейчас, я не соберусь никогда. Между нами говоря, у меня уже три раза было поползновение отложить перо, оседлать лошадь и поехать туда. Я с утра дал себе слово остаться дома, а сам каждую минуту подхожу к окну и смотрю, долго ли до вечера…

Я не мог совладать с собой, не удержался и поехал к ней. Теперь я возвратился, буду ужинать хлебом с маслом и писать тебе, Вильгельм. Что за наслаждение для меня видеть ее в кругу восьмерых милых резвых ребятишек, ее братьев и сестер!

Если я буду продолжать в том же роде, ты до конца не поймешь ничего. Слушай же! Сделаю над собой усилие и расскажу все в мельчайших подробностях.

Я писал тебе недавно, что познакомился с амтманом С. и он пригласил меня посетить его уединенную обитель, или, вернее, его маленькое царство. Я пренебрег этим приглашением и, вероятно, так и не побывал бы у него, если бы случайно не обнаружил сокровища, спрятанного в этом укромном уголке.

Наша молодежь затеяла устроить загородный бал, в котором я охотно принял участие. Я предложил себя в кавалеры одной славной, миловидной, но, впрочем, бесцветной девушке, и было решено, что я заеду в карете за моей дамой и ее кузиной, что по дороге мы захватим Шарлотту С. и вместе отправимся на праздник. «Сейчас вы увидите красавицу», – сказала моя спутница, когда мы широкой лесной просекой подъезжали к охотничьему дому. «Только смотрите не влюбитесь!» – подхватила кузина. «А почему?» – спросил я. «Она уже просватана за очень хорошего человека, – отвечала та, – он сейчас в отсутствии, поехал приводить в порядок свои дела после смерти отца и устраиваться на солидную должность». Эти сведения произвели на меня мало впечатления.

Солнце еще не скрылось за горной грядой, когда мы подъехали к воротам. Было очень душно, и дамы беспокоились, не соберется ли гроза, потому что кругом на горизонте стягивались иссера-белые пухлые облака. Я успокоил их страх мнимонаучными доводами, хотя и сам начал побаиваться, что наш праздник не обойдется без помехи.

Я вышел из кареты, и служанка, отворившая ворота, попросила обождать минутку: мамзель Лотхен сейчас будет готова. Я вошел во двор, в глубине которого высилось красивое здание, поднялся на крыльцо, и, когда переступил порог входной двери, передо мной предстало самое прелестное зрелище, какое мне случалось видеть.

В прихожей шестеро детей от одиннадцати до двух лет окружили стройную, среднего роста девушку в простеньком белом платье с розовыми бантами на груди и на рукавах. Она держала в руках каравай черного хлеба, отрезала окружавшим ее малышам по куску, сообразно их годам и аппетиту, и ласково оделяла каждого, и каждый протягивал ручонку и выкрикивал «спасибо» задолго до того, как хлеб был отрезан, а потом одни весело, вприпрыжку убегали со своим ужином, другие же, те, что посмирнее, тихонько шли к воротам посмотреть на чужих людей и на карету, в которой уедет их Лотхен. «Простите, что я затруднила вас и заставила дам дожидаться, – сказала она. – Я занялась одеванием и распоряжениями по дому на время моего отсутствия и забыла накормить детишек, а они желают получить ужин только из моих рук». Я пробормотал какую-то банальную любезность, а сам от всей души восхищался ее обликом, голосом, движениями и едва успел оправиться от неожиданности, как она убежала в соседнюю комнату за перчатками и веером. Дети держались в сторонке, искоса поглядывая на меня, тогда я решительно направился к младшему, прехорошенькому малышу. Он только собрался отстраниться, как вошла Лотта и сказала: «Луи, дай дяде ручку!» Мальчуган сейчас же послушался, а я не мог удержаться и расцеловал его, несмотря на сопливый носик. «Дяде? – спросил я, подавая ей руку. – Вы считаете меня достойным быть вам родней?» – «Ну, у нас родство обширное, – возразила она с игривой улыбкой, – неужели же вы окажетесь хуже других?» На ходу она поручила сестренке Софи, девочке – лет одиннадцати, хорошо надзирать за детьми и поклониться папе, когда он вернется домой с прогулки верхом. Малышам она наказала слушать сестрицу Софи, все равно как ее самое, что почти все они твердо обещали. Только одна белокурая вострушка лет шести возразила: «Нет, это не все равно, Лотхен, тебя мы любим больше!»

Двое старших мальчиков взобрались на козлы, и по моей просьбе она разрешила им прокатиться до леса после того, как они пообещали крепко держаться и не ссориться между собой.

Не успели мы рассесться, не успели дамы поздороваться, оценить новые наряды, а главное, шляпки друг друга и разобрать по косточкам всех приглашенных, как Лотта велела кучеру остановиться и заставила братьев слезть с козел, причем оба они пожелали на прощание поцеловать ей руку, что старший проделал со всей нежностью пятнадцатилетнего юноши, а младший – с большой живостью и горячностью. Она еще раз передала привет малышам, и мы поехали дальше.

Кузина спросила, прочла ли Лотта книгу, которую она на днях послала ей. «Нет! – отвечала Лотта. – Она мне не понравилась, возьмите ее назад. И прежняя была не лучше». Спросив, что это за книги, я поразился ее ответу[7]. Во всех ее суждениях чувствовалась самобытность, и с каждым словом мне открывалось все новое очарование в ее лице, оно становилось все одухотвореннее и все более прояснялось, потому что она видела, как хорошо я понимаю ее.

«Когда я была помоложе, мне больше всего нравились романы, – говорила она. – Одному богу известно, как приятно бывало мне усесться в воскресенье в уголок и всем сердцем переживать радости и невзгоды какой-нибудь мисс Дженни[8]. Не буду отрицать, и сейчас еще такого рода чтение не утратило для меня привлекательности. Я редко могу взяться за книгу, а потому она должна быть мне особенно по вкусу. И мне милее всего тот писатель, у которого я нахожу мой мир, у кого в книге происходит то же, что и вокруг меня, и чей рассказ занимает и трогает меня, как моя собственная домашняя жизнь. Пусть это далеко не райская жизнь, но в ней для меня источник несказанных радостей».

Я постарался скрыть волнение, вызванное этими словами. Правда, надолго моего благоразумия не хватило: когда Лотта мимоходом обронила меткие замечания о «Векфилдском священнике»…о…[9]. Я не выдержал и высказал ей все, что думал, и лишь после того, как Лотта вовлекла в разговор наших спутниц, заметил, что те все время сидели с отсутствующим видом. Кузина не раз посматривала на меня, насмешливо наморщив носик, но мне это было безразлично.

Речь шла о любви к танцам. «Пусть эта страсть порочна, – сказала Лотта, – сознаюсь вам, что ставлю танцы выше всего. Стоит мне, когда я чем-нибудь озабочена, побренчать на моем расстроенном фортепьяно контрданс, и все мигом проходит».

Как любовался я во время разговора ее черными глазами! Как тянулся душой к выразительным губам, к свежим, цветущим щекам, как, проникаясь смыслом ее речей, я порою не слышал самих слов, – все это ты, зная меня, легко себе представишь. Короче говоря, когда мы подъехали к бальному павильону, я вышел из кареты точно во сне и так замечтался, убаюканный вечерним сумраком, что не слышал музыки, гремевшей нам навстречу сверху, из освещенной залы.

Кавалеры кузины и Лотты – Одран и некий N. N., – разве упомнишь все имена, – встретили нас у кареты и подхватили своих дам, я тоже повел свою наверх.

Мы переплетались в менуэтах, я приглашал одну даму за другой, и, как назло, самые несносные все медлили поблагодарить и отпустить меня. Лотта и ее кавалер начали танцевать англез, и ты сам поймешь, как было мне приятно, когда ей пришлось проделывать фигуру с нами! Надо только посмотреть, как она танцует! Видишь ли, она всем сердцем, всей душой отдается танцу, все движения ее так гармоничны, так беспечны, так непринужденны, как будто в этом для нее все, как будто она больше ни о чем не думает, ничего не чувствует, и, конечно же, в те минуты все остальное не существует для нее.

Я попросил у нее второй контрданс; она обещала мне третий и с очаровательной откровенностью призналась, что до страсти любит танцевать немецкий вальс[10]. «Тут у нас принято, – продолжала она, – чтобы дама танцевала вальс со своим постоянным кавалером. Но мой кавалер прескверно вальсирует и будет мне признателен, если я избавлю его от этого труда. Ваша дама тоже не охотница и не мастерица танцевать вальс, а я заметила еще в англезе, что вы вальсируете превосходно. Так вот, если вам хочется танцевать со мной, ступайте попросите разрешения у моего кавалера, а я пойду к вашей даме». Я согласился, и мы решили, что ее танцор будет между тем занимать мою танцорку.

Танец начался, и мы некоторое время с увлечением выделывали разнообразные фигуры. Как изящно, как легко скользила она! Когда же все пары закружились в вальсе, поднялась сутолока, потому что мало кто умеет вальсировать. Мы благоразумно подождали, чтобы наплясались остальные, и когда самые неумелые очистили место, вступили мы еще с одной парой, с Одраном и его дамой, и не посрамили себя. Никогда еще не двигался я так свободно. Я не чувствовал собственного тела. Подумай, Вильгельм, – держать в своих объятиях прелестнейшую девушку, точно вихрь носиться с ней, ничего не видя вокруг и… Однако, сознаюсь тебе, я поклялся мысленно, что никогда, ни за какие блага в мире не позволил бы своей любимой, своей невесте, вальсировать с другим мужчиной. Ты меня, конечно, поймешь!

Мы несколько раз просто прошлись по зале, чтобы отдышаться. Потом Лотта села, и апельсины, с трудом добытые мною, превосходно освежили нас, только каждый ломтик, который она из вежливости уделяла беззастенчивой соседке, был мне словно острый нож в сердце.

Третий англез танцевали мы во второй паре. Когда мы проходили в танце по ряду, я с неизъяснимым упоением держал ее руку, смотрел в ее глаза, откровенно выражавшие искреннейшее, чистейшее удовольствие, мы поравнялись с женщиной, которая раньше еще привлекла мое внимание приятным выражением немолодого лица. Она с улыбкой поглядела на Лотту, погрозила пальцем и дважды многозначительно произнесла вдогонку имя Альберта.

«Разрешите узнать, кто такой Альберт?» – спросил я Лотту. Только она собралась ответить, как нам пришлось разлучиться, чтобы проделать длинную восьмую фигуру, а когда мы снова встретились в танце, мне показалось, что лицо у нее стало задумчивым.

«Зачем таиться перед вами? – сказала она, подавая мне руку для променада. – Альберт – хороший человек, с которым я почти что помолвлена». Это известие не было для меня ново (ведь барышни рассказали мне об этом по дороге), но теперь оно прозвучало для меня совсем по-новому, потому что теперь я связывал его с ней, а она за короткий миг стала мне так дорога. Словом, я смутился, растерялся и перепутал пары, так что все смешалось, только благодаря находчивости Лотты, ее стараниям и усилиям порядок был восстановлен.

Танец еще не кончился, когда молнии, которые давно уже поблескивали на горизонте и которые я упорно называл зарницами, засверкали сильнее, и гром стал заглушать музыку. Три дамы выбежали из цепи танцующих, и кавалеры последовали за ними; все смешалось, музыка смолкла. Когда несчастье или неожиданное потрясение настигают нас посреди удовольствия, вполне естественно, что они действуют сильнее, отчасти уже по контрасту, но главным образом потому, что чувства наши тут особенно обострены и, значит, мы тем легче поддаемся впечатлениям. Только этой причине могу я приписать нелепые выходки многих женщин. Самая благоразумная уселась в угол спиной к окну и заткнула уши; другая стала перед ней на колени и зарылась головой в ее платье, третья втиснулась между ними и, заливаясь слезами, прижимала к себе своих сестриц. Одни рвались домой; другие совсем не помнили себя, у них не хватало самообладания обуздать дерзость наших юных шалунов, усердно старавшихся перехватить с губ прекрасных страдалиц жалобные мольбы, обращенные к небесам.

Некоторые мужчины отправились вниз выкурить без помехи трубочку, прочие же гости воспользовались счастливой мыслью хозяйки перейти в комнату, где имелись ставни и занавеси. Не успели мы собраться там, как Лотта принялась расставлять стулья в круг и, усадив все общество, предложила затеять игру.

Я видел, как многие уже облизывались и потягивались, предвкушая пикантный фант. «Мы будем играть в счет, – объявила Лотта. – Внимание! Я пойду по кругу справа налево, и вы считайте за мной; каждый должен называть то число, которое придется на него, и так до тысячи, только живо, без задержки, а кто запнется или ошибется – получит пощечину». Зрелище было превеселое. Она пошла по кругу с поднятой рукой. Первый сказал «раз», сосед его – «два», следующий – «три» и так далее. Потом она зашагала быстрее, все быстрее; один ошибся, бац! – пощечина, от смеха спутался другой, опять – бац! – а она шла все быстрее. Я сам получил две оплеухи и с тайной радостью отметил, что они были явно увесистее тех, что доставались другим. Игра закончилась всеобщим смехом и гамом, не дойдя до тысячи.

Парочки уединились; гроза прошла, и я последовал за Лоттой в залу. На ходу она заметила: «Пощечины заставили их забыть и погоду, и все на свете!» Я не нашелся, что ответить. «Я первая струсила, – продолжала она, – но старалась бодриться, чтобы придать храбрости другим, и сама расхрабрилась».

Мы подошли к окну. Где-то в стороне еще громыхало, благодатный дождь струился на землю, и теплый воздух, насыщенный живительным ароматом, поднимался к нам. Она стояла, облокотясь на подоконник и вглядываясь в окрестности; потом посмотрела на небо, на меня; я увидел, что глаза ее подернулись слезами; она положила руку на мою и произнесла: «Клопшток!»[11] Я сразу же вспомнил великолепную оду, пришедшую ей на ум, и погрузился в поток ощущений, которые она пробудила своим возгласом. Я не выдержал, я склонился и с блаженными слезами поцеловал ее руку. А потом снова взглянул ей в глаза. Великий! Дай бог тебе увидеть благоговейный восторг в этих глазах, а мне никогда не слышать твоего имени из кощунственных уст!

19 июня

Не помню, на чем я остановился в прошлый раз. Одно помню, что до постели я добрался в два часа ночи и что если бы я мог болтать с тобой, а не писать, то продержал бы тебя, должно быть, до самого утра.

Я не рассказал еще, что произошло на обратном пути с бала, а сегодня у меня опять мало времени.

Что это был за великолепный восход солнца! Вокруг окропленный дождем лес и освеженные поля! Наши спутницы задремали. Она спросила, не хочется ли мне последовать их примеру, я могу не стесняться ее присутствием. «Пока передо мной сияют эти глаза, – сказал я, смело глядя на нее, – мне сон не грозит». Оба мы бодрствовали до самых ее ворот, когда служанка потихоньку отворила ей и на ее расспросы ответила, что все благополучно, а отец и малыши еще спят. На этом я расстался с ней, попросив разрешения навестить ее в тот же день. Она разрешила, и я приехал, и с тех пор солнце, месяц и звезды могут преспокойно совершать свой путь, я не знаю, где ночь, где день, я не вижу ничего кругом.

21 июня

Я переживаю такие счастливые дни, какие господь приберегает для своих святых угодников, и что бы со мной ни случилось, я не посмею сказать, что не познал радостей, чистейших радостей жизни.

Ты представляешь себе мой Вальхейм: там я прочно обосновался, оттуда мне полчаса пути до Лотты, а подле нее я становлюсь сам собой и ощущаю все счастье, доступное человеку.

Думал ли я, избирая Вальхейм целью своих прогулок, что он расположен так близко к небесам! Как часто во время дальних странствий видел я охотничий дом, средоточие всех моих желаний, то с холма, то с равнины над рекой!

Милый Вильгельм, я не раз задумывался над тем, как сильна в человеке жажда бродяжничать, делать новые открытия, как его манят просторы; но наряду с этим в нас живет внутренняя тяга к добровольному ограничению, к тому, чтобы катиться по привычной колее, не оглядываясь по сторонам.

Поразительно, право! Когда я приехал сюда и с пригорка оглядывал долину, – до чего же все вокруг притягивало меня. Вон тот лесок: хорошо бы нырнуть в его тень! И вершина вон той горы: хорошо бы оттуда обозреть всю окрестность! И примыкающие друг к другу холмы и укромные долины: хорошо бы углубиться в них! Я бежал туда и возвращался, не найдя того, на что надеялся. Будущее – та же даль! Необъятная туманность простерта перед нашей душой; ощущения наши теряются в ней, как и взгляды, и ах! как же мы жаждем отдать себя целиком, проникнуться блаженством единого, великого, прекрасного чувства. Но, увы, когда мы достигаем цели, когда «там» становится «тут», все оказывается прежним, и мы снова сознаем свое убожество, свою ограниченность, и душа наша томится по ускользнувшей усладе.

Так неугомоннейший бродяга под конец стремится назад, в отчизну, и в своей лачуге, на груди жены, в кругу детей, в заботах об их пропитании находит блаженство, которого тщетно искал по всему свету.

Когда я утром, на заре, отправляюсь в Вальхейм и там, в огороде при харчевне, сам рву для себя сахарный горошек, сажусь, чищу его и попутно читаю Гомера; когда я выбираю на кухоньке горшок, кладу в него масла, накрыв крышкой, ставлю стручки на огонь и подсаживаюсь, чтобы время от времени помешивать их, тогда я очень живо воображаю, как дерзкие женихи Пенелопы[12] убивали, свежевали и жарили быков и свиней. Ничто не вызывает во мне такого тайного и непритворного восхищения, как этот патриархальный быт, и меня радует, когда я могу без натяжки переносить его черты в мое собственное повседневное существование.

Как отрадно мне всем сердцем ощущать бесхитростную, безмятежную радость человека, который кладет себе на стол взращенный своими руками кочан капусты и в одно мгновение переживает вновь все хорошее, что связано с ним, – ясное утро, когда сам сажал его, и теплые вечера, когда его поливал и радовался, глядя, как он растет.

29 июня

Позавчера сюда из города приезжал лекарь и застал меня на полу среди ребятишек Лотты; одни карабкались по мне, другие меня тормошили, а я их щекотал, и мы дружно кричали во весь голос. Доктор, ученый паяц, который во время разговора непрерывно теребит складки своих манжет и без конца поправляет свое жабо, счел такое поведение недостойным рассудительного человека; это было у него на носу написано. Однако я нимало не смутился, слушал его мудрейшие разглагольствования, а сам наново строил детям карточные домики, которые они успели разрушить. После этого он ходил по городу и возмущался: дети амтмана и так, мол, невоспитанны, а Вертер окончательно разбаловал их.

Да, милый Вильгельм, дети ближе всего моей душе. Наблюдая их, находя в малыше зачатки всех добродетелей, всех сил, какие со временем так понадобятся ему; видя в упрямстве будущую стойкость и твердость характера, в шаловливости – веселый нрав и способность легко скользить над житейскими грозами, – и все это в такой целостности и чистоте! – я не устаю повторять золотые слова Учителя: «Если не обратитесь и не будете как дети!»

И вот, друг мой, хотя они равны нам, хотя они должны служить нам примером, мы обращаемся с ними, как с низшими. У них не должно быть своей воли! Но ведь у нас-то есть своя воля! Откуда же такая привилегия? Оттого, что мы старше и разумнее! Боже правый, ты с небес видишь лишь только старых детей да малых детей; а сын твой давно уже возвестил, от которых из них тебе больше радости. Они же веруют в него и не слушают его (это тоже не ново), и детей воспитывают по своему образцу и… прощай, Вильгельм! Довольно пустословить на эту тему.

1 июля

Чем может быть Лотта для больного – это я чувствую на своем собственном злосчастном сердце, а ему хуже приходится, нежели любому страдальцу, изнывающему на одре болезни. Она пробудет несколько дней в городе у одной почтенной женщины, которая, по мнению врачей, безнадежна и в последние минуты хочет видеть подле себя Лотту. На прошлой неделе мы ездили с Лоттой навестить пастора в Ш., местечке, лежащем в стороне, в горах. Туда час пути, и добрались мы около четырех часов. Лотта взяла с собой младшую сестру. Когда мы вошли во двор пастората, осененный двумя высокими ореховыми деревьями, славный старик сидел на скамейке у входа и, едва завидев Лотту, явно оживился, позабыл свою суковатую палку и поднялся навстречу гостье. Она подбежала к нему, усадила его на место, села сама рядом, передала низкий поклон от отца, приласкала противного, чумазого меньшого сынишку пастора, усладу его старости. Посмотрел бы ты, как она занимала старика, как старалась говорить погромче, потому что он туг на ухо, как рассказывала о молодых и крепких людях, умерших невзначай, и о пользе Карлсбада, как одобряла его решение побывать там будущим летом, как уверяла, что он на вид много здоровее, много бодрее, чем в последний раз, когда она видела его. Я тем временем успел отрекомендоваться пасторше. Старик совсем повеселел, и так как я не преминул восхититься красотой ореховых деревьев, дающих такую приятную тень, он, хоть и не без труда, принялся рассказывать их историю. «Кем посажено старое, мы толком не знаем, – сказал он. – Кто говорит – одним, кто – другим священником, а вон тому молодому дереву, что позади, ровно столько лет, сколько моей жене, в октябре стукнет пятьдесят. Отец ее посадил деревцо утром, а в тот же день под вечер она родилась. Он был моим предшественником в должности, и до чего ему было любо дерево, даже не выразишь словами, да и мне, конечно, не меньше. Жена моя сидела под ним на бревне и вязала, когда я двадцать семь лет тому назад бедным студентом впервые вошел сюда во двор». Лотта осведомилась о его дочери: оказалось, она пошла на луг к батракам с господином Шмидтом, старик же продолжал вспоминать, как полюбил его старый священник, а за ним и дочь и как он стал сперва его викарием, а потом преемником.

Рассказ близился к концу когда из сада появилась пасторская дочка вместе с вышеназванным господином Шмидтом. Она с искренним радушием приветствовала Лотту, и, должен признаться, мне она понравилась. С такой живой и статной брюнеткой неплохо скоротать время в деревне. Ее поклонник (ибо роль господина Шмидта сразу же определилась), благовоспитанный, но неразговорчивый человек, все время помалкивал, как Лотта ни пыталась вовлечь его в беседу. Особенно было мне неприятно, что, судя по выражению лица, необщительность его объяснялась скорее упрямством и дурным характером, нежели ограниченностью ума. В дальнейшем это, к сожалению, вполне подтвердилось. Когда Фредерика во время прогулки пошла рядом с Лоттой, а следовательно, и со мной, лицо ее воздыхателя, и без того смуглое, столь явно потемнело, что Лотта как раз вовремя дернула меня за рукав и дала понять, что я чересчур любезен с Фредерикой. А мне всегда до крайности обидно, если люди докучают друг другу, тем более если молодежь во цвете лет вместо того, чтобы быть восприимчивой ко всяческим радостям, из-за пустяков портит друг другу недолгие светлые дни и слишком поздно понимает, что растраченного не возместишь. Это мучило меня, и, когда мы в сумерках вернулись на пасторский двор и, усевшись за стол пить молоко, завели разговор о горестях и радостях жизни, я воспользовался предлогом и произнес горячую речь против дурного расположения духа.

«Люди часто жалуются, что счастливых дней выпадает мало, а тяжелых много, – так начал я, – но, по-моему, это неверно. Если бы мы с открытым сердцем шли навстречу тому хорошему, что уготовано нам богом на каждый день, у нас хватило бы сил снести и беду, когда она приключится».

«Но мы не властны над своими чувствами, – возразила пасторша, – немалую роль играет и тело! Когда человеку неможется, ему всюду не по себе». В этом я согласился с ней. «Значит, надо считать это болезнью, – продолжал я, – и надо искать подходящего лекарства». – «Дельно сказано, – заметила Лотта. – Мне, например, кажется, что многое зависит от нас самих. Я это по себе знаю: когда что-нибудь огорчает меня и вгоняет в тоску, я вскочу, пробегусь раз-другой по саду, напевая контрдансы, и тоски как не бывало». – «Вот это я и хотел сказать, – подхватил я. – Дурное настроение сродни лени, оно, собственно, одна из ее разновидностей. От природы все мы с ленцой, однако же, если у нас хватает силы встряхнуться, работа начинает спориться, и мы находим в ней истинное удовольствие». Фредерика слушала очень внимательно, а молодой человек возразил мне, что не в нашей власти управлять собой, а тем более своими ощущениями. «Здесь речь идет о неприятных ощущениях, – отвечал я, – а от них всякий рад избавиться, и никто не знает предела своих сил, пока не испытает их. Кто болен, тот уже обойдет всех врачей, согласится на любые жертвы, не откажется от самых горьких лекарств, лишь бы вернуть себе желанное здоровье». Я заметил, что старик пастор напрягает слух, желая принять участие в нашем споре; тогда я возвысил голос и обратил свою речь к нему. «Церковные проповеди направлены против всяческих пороков, – говорил я, – но мне еще не доводилось слышать, чтобы с кафедры громили угрюмый нрав»[13]. – «Пусть этим занимаются городские священники, – возразил он, – у крестьян не бывает плохого расположения духа, впрочем, иногда такая проповедь не помешала бы, хотя бы в назидание моей жене и господину амтману». Все общество рассмеялось, и сам он смеялся от души, пока не закашлялся, что на время прервало наш диспут; затем слово опять взял молодой человек. «Вы назвали угрюмый нрав пороком; на мой взгляд, это преувеличено». – «Ничуть, – отвечал я, – разве то, чем портят жизнь себе и своим ближним, не заслуживает такого названия? Мало того что мы не в силах сделать друг друга счастливыми: неужто мы должны еще отнимать друг у друга ту радость, какая изредка выпадает на долю каждого? И назовите мне человека, дурно настроенного, но достаточно мужественного, чтобы скрывать свое настроение, одному страдать от него, не омрачая жизни окружающим. Притом же чаще всего дурное настроение происходит от внутренней досады на собственное несовершенство, от недовольства самим собой, неизбежно связанного с завистью, которую, в свою очередь, разжигает нелепое тщеславие. Видеть счастливых людей, обязанных своим счастьем не нам, – вот что несносно». Лотта улыбнулась мне, видя, с каким волнением я говорю, а слезы, блеснувшие в глазах Фредерики, подстрекнули меня продолжать: «Горе тому, кто, пользуясь своей властью над чужим сердцем, лишает его немудреных радостей, зарождающихся в нем самом. Никакое баловство, никакие дары не заменят минуты внутреннего удовольствия, отравленной завистливой неприязнью нашего мучителя».

Сердце мое переполнилось в этот миг; воспоминания о том, что было выстрадано когда-то, теснились в груди, и на глаза навернулись слезы.

«Вот что надо изо дня в день твердить себе, – заговорил я. – Одно только можешь ты сделать для друзей: не лишать их радости и приумножать их счастье, разделяя его с ними. Когда их терзает мучительная страсть, когда душа у них потрясена скорбью, способен ли ты дать им хоть каплю облегчения?

И что же? Когда девушка, чьи лучшие годы отравлены тобой, лежит в полном изнеможении, сраженная последним, страшным недугом, и невидящий взор ее устремлен ввысь, а на бледном лбу проступает смертный пот, – тебе остается лишь стоять у постели, как преступнику, до глубины души ощущать свое бессилие и с мучительной тоской сознавать, что ты отдал бы все силы, лишь бы вдохнуть крупицу бодрости, искру мужества в холодеющее сердце!»

Воспоминание о подобной сцене, пережитой мною, сломило меня, пока я говорил. Я поднес платок к глазам и поспешил покинуть общество, и только голос Лотты, кричавшей мне: «Пора домой!» – отрезвил меня. И как же она бранила меня дорогой: нельзя все принимать так близко к сердцу! Это просто губительно! Надо беречь себя! Ангел мой! Я должен жить ради тебя!

6 июля

Она все еще ходит за своей умирающей приятельницей и по-прежнему верна себе: то же прелестное, заботливое создание, которое одним взглядом смягчает муки и дарит счастье. Вчера вечером она отправилась погулять с Марианной и крошкой Мальхен; я знал об этом, встретил ее, и мы пошли вместе. Погуляв часа полтора, мы возвратились в город и остановились у источника, который давно уже мил мне, а теперь стал в тысячу раз милее. Лотта села на каменную ограду, а мы стояли рядом. Я огляделся по сторонам, и ах! как живо вспомнилось мне время, когда сердце мое было так одиноко. «Милый источник, – сказал я, – с тех пор я ни разу не наслаждался твоей прохладой и даже мимоходом не бросал на тебя беглого взгляда». Я посмотрел вниз и увидел, что Мальхен бережно несет стакан воды. Я взглянул на Лотту и почувствовал, что она для меня значит. Тем временем подошла Мальхен. Марианна хотела взять у нее стакан. «Нет, нет! – воскликнула крошка и ласково добавила: – Отпей ты первая, Лотхен!» Я был до того умилен искренней нежностью ее слов, что не мог сдержать свои чувства, поднял малютку с земли и крепко поцеловал, а она расплакалась и раскричалась. «Вы нехорошо поступили», – заметила Лотта. Я был посрамлен. «Пойдем, Мальхен, – продолжала Лотта, взяла ребенка за руку и свела вниз по ступенькам. – Скорей, скорей, помойся свежей водицей, ничего и не будет!» А я стоял и смотрел, с каким усердием малютка терла себе щеки мокрыми ручонками, с какой верой в то, что чудотворный источник смоет нечистое прикосновение и спасет ее от угрозы обрасти бородой; Лотта говорила: «Довольно уже!» – а девочка все мылась, верно, считая: чем больше, тем лучше. Уверяю тебя, Вильгельм, зрелище крестин никогда не внушало мне подобного благоговения. Когда же Лотта поднялась наверх, мне хотелось пасть ниц перед ней, как перед пророком, омывшим грехи целого народа.

Вечером я не удержался и от полноты сердца рассказал этот случай одному человеку, которого считал чутким, потому что он неглуп. И попало же мне! Он заявил, что Лотта поступила очень нехорошо, что детей нельзя обманывать; подобные басни дают повод к бесконечным заблуждениям и суевериям, от коих надо заблаговременно оберегать детей. Я вспомнил, что у него в семье неделю назад были крестины, и поэтому промолчал, но в душе остался верен той истине, что мы должны поступать с детьми, как господь поступает с нами, позволяя нам блуждать в блаженных грезах и тем даруя нам наивысшее счастье.

8 июля

Какие мы дети! Как много для нас значит один взгляд! Какие же мы дети!

Мы отправились в Вальхейм. Дамы поехали в экипаже, и во время прогулки мне показалось, что в черных глазах Лотты… Я глупец, не сердись на меня, но если бы ты видел эти глаза! Буду краток, потому что у меня глаза слипаются. Ну, словом, дамыуселись в карету, а мы: молодой В., Зельштадт, Одран и я стояли у подножки экипажа. Беспечная молодежь весело болтала с дамами. Я ловил взгляд Лотты. Увы, он скользил от одного к другому! Но меня, меня, смиренно стоявшего в стороне, он миновал! Сердце мое шептало ей тысячекратное «прости». А она и не взглянула на меня! Карета тронулась, на глаза мне навернулись слезы. Я смотрел ей вслед и видел, как из окошка высунулась знакомая шляпка, Лотта оглянулась. Ах! На меня ли?

Друг мой, в этой неизвестности я пребываю до сих пор. Единственное мое утешение: может быть, она оглянулась на меня? Может быть!

Покойной ночи! Какое же я дитя!

10 июля

Посмотрел бы ты, до чего у меня глупый вид, когда в обществе говорят о ней. А еще когда меня спрашивают, нравится ли мне она! Нравится – терпеть не могу это слово. Кем надо быть, чтобы Лотта нравилась, а не заполняла все чувства, все помыслы! Нравится! Один тут недавно спрашивал меня, нравится ли мне Оссиан!

11 июля

Госпоже М. очень плохо. Я молюсь, чтоб господь сохранил ей жизнь, потому что горюю вместе с Лоттой. Мы изредка видимся у моей приятельницы, и сегодня Лотта рассказала мне удивительную историю. Старик М. – мелочной, придирчивый скряга, он всю жизнь тиранил и урезал в расходах свою жену, но она всегда умела как-то выходить из положения. Несколько дней тому назад, когда врач признал ее состояние безнадежным, она позвала к себе мужа (Лотта была при этом) и сказала ему: «Я должна покаяться перед тобой, потому что иначе у тебя после моей смерти будут неприятности и недоразумения. Я всегда вела хозяйство насколько могла бережливо и осмотрительно; однако ты простишь мне, что я все эти тридцать лет плутовала. В начале нашего супружества ты назначил ничтожную сумму на стол и другие домашние расходы. Когда хозяйство наше расширилось и прибыль от торговли возросла, ты ни за что не желал соответственно увеличить мне недельное содержание: словом, сам знаешь, как ни широко мы жили, ты заставлял меня обходиться семью гульденами в неделю. Я не перечила, а недостаток еженедельно пополняла из выручки, – ведь никто не подумал бы, что хозяйка станет обкрадывать кассу. Я ничего не промотала и могла бы, не признавшись, с чистой совестью отойти в вечность, но ведь та, что после меня возьмет в руки хозяйство, сразу же станет в тупик, а ты будешь твердить ей, что первая твоя жена умела сводить концы с концами».

Мы поговорили с Лоттой о невероятном ослеплении человека, который не подозревает, что дело нечисто, когда семи гульденов хватает там, где явно расходуется вдвое. Однако я сам встречал людей, которые не удивились бы, если бы у них в доме завелся кувшинчик с не иссякающим по милости пророка маслом.

13 июля

Нет, я не обольщаюсь! В ее черных глазах я читаю непритворное участие ко мне и моей судьбе. Да, я чувствую, а в этом я могу поверить моему сердцу… я чувствую, что она, – могу ли, смею ли я выразить райское блаженство этих слов? – что она любит меня… Любит меня! Как это возвышает меня в собственных глазах! Как я… тебе можно в этом признаться, ты поймешь… как я благоговею перед самим собой с тех пор, что она любит меня!

Не знаю, дерзость ли это или верное чутье, только я не вижу себе соперника в сердце Лотты. И все же, когда она говорит о своем женихе, и говорит так тепло, так любовно, я чувствую себя человеком, которого лишили всех почестей и чинов, у которого отобрали шпагу.

16 июля

Ах, какой трепет пробегает у меня по жилам, когда пальцы наши соприкоснутся невзначай или нога моя под столом встретит ее ножку! Я отшатываюсь, как от огня, но тайная сила влечет меня обратно – и голова идет кругом! А она в невинности своей, в простодушии своем не чувствует, как мне мучительны эти мелкие вольности! Когда во время беседы она кладет руку на мою, и, увлекшись спором, придвигается ко мне ближе, и ее божественное дыхание достигает моих губ, – тогда мне кажется, будто я тону, захлестнутый ураганом. Но если когда-нибудь я употреблю во зло эту ангельскую доверчивость и… ты понимаешь меня, Вильгельм! Нет, сердце мое не до такой степени порочно. Конечно, оно слабо, очень слабо. А разве это не пагубный порок?

Она для меня святыня. Всякое вожделение смолкает в ее присутствии. Я сам не свой возле нее, каждая частица души моей потрясена. У нее есть одна излюбленная мелодия, которую она божественно играет на фортепьяно, – так просто, с таким чувством! Первая же нота этой песенки исцеляет меня от грусти, тревоги и хандры.

Я без труда верю всему, что издавна говорилось о волшебной силе музыки. До чего трогает меня безыскусный напев! И до чего кстати умеет она сыграть его, как раз когда мне впору пустить себе пулю в лоб! Смятение и мрак моей души рассеиваются, и я опять дышу вольнее.

18 июля

Вильгельм, что нам мир без любви! То же, что волшебный фонарь без света. Едва ты вставишь в него лампочку, как яркие картины запестреют на белой стене! И пусть это будет только мимолетный мираж, все равно, мы, точно дети, радуемся, глядя на него, и восторгаемся чудесными видениями. Сегодня мне не удалось повидать Лотту: докучные гости задержали меня. Что было делать? Я послал к ней слугу, чтобы иметь возле себя человека, побывавшего близ нее. С каким нетерпением я его ждал, с какой радостью встретил! Если бы мне не было стыдно, я притянул бы к себе его голову и поцеловал.

Говорят, что бононский камень, если положить его на солнце, впитывает в себя солнечные лучи, а потом некоторое время светится в темноте. Чем-то подобным был для меня мой слуга. Оттого, что ее глаза останавливались на его лице, баках, на пуговицах ливреи, на воротнике плаща, – все это стало для меня такой святыней, такой ценностью! В тот миг я не уступил бы его и за тысячу талеров. В его присутствии мне было так отрадно. Упаси тебя бог смеяться над этим! Вильгельм, мираж ли то, что дает нам отраду?

19 июля

«Я увижу ее! – восклицаю я утром, просыпаясь и весело приветствуя яркое солнце. – Я увижу ее!» Других желаний у меня нет на целый день. Все, все поглощается этой надеждой.

20 июля

Я еще отнюдь не решил послушаться вас и поехать с посланником в ***. Мне не очень-то по нутру иметь над собой начальство, а тут еще все мы знаем, что и человек-то он дрянной. Ты пишешь, что матушка хотела бы определить меня к делу. Меня это рассмешило. Разве сейчас я бездельничаю? И не все ли равно в конце концов, что перебирать: горох или чечевицу. Все на свете самообман, и глуп тот, кто в угоду другим, а не по собственному призванию и тяготению трудится ради денег, почестей или чего-нибудь еще.

24 июля

Так как ты очень печешься о том, чтобы я не забросил рисования, я предпочел обойти этот вопрос, чем признаться тебе, сколь мало мною сделано за последнее время.

Никогда не был я так счастлив, никогда моя любовь к природе, к малейшей песчинке или былинке не была такой всеобъемлющей и проникновенной; и тем не менее, – не знаю, как бы это выразить, – мой изобразительный дар так слаб, а все так зыбко и туманно перед моим духовным взором, что я не могу запечатлеть ни одного очертания; мне кажется, будь у меня под рукой глина или воск, я бы сумел что-нибудь создать. Если это не пройдет, я достану глины и буду лепить – пусть выходят хоть пирожки!

Трижды принимался я за портрет Лотты и трижды осрамился; это мне тем досаднее, что прежде я весьма успешно схватывал сходство. Тогда я сделал ее силуэт, и этим мне придется удовлетвориться.

25 июля

Хорошо, милая Лотта, я все добуду и доставлю; давайте мне побольше поручений и как можно чаще! Об одном только прошу вас: не посыпайте песком адресованных мне писем. Сегодня я сразу же поднес записочку к губам, и у меня захрустело на зубах.

26 июля

Я не раз уже давал себе слово пореже видеться с ней. Но попробуй-ка сдержи слово! Каждый день я не могу устоять перед искушением и свято обещаю пропустить завтрашний день.

А когда наступает завтрашний день, я неизменно нахожу веский предлог и не успеваю оглянуться, как я уже там. Либо она скажет с вечера:

«Завтра вы, конечно, придете?» Как же после этого остаться дома? Либо даст мне поручение, и я считаю, что приличней самому принести ответ; а то день выдастся уж очень хороший, и я отправляюсь в Вальхейм, а оттуда до нее всего полчаса ходьбы. На таком близком расстоянии сила притяжения слишком велика, – раз, и я там! Бабушка моя знала сказку про магнитную гору: когда корабли близко подплывали к ней, они теряли все железные части, гвозди перелетали на гору, и несчастные моряки гибли среди рушившихся досок.

30 июля

Приехал Альберт, и мне надо удалиться. Пусть он будет лучшим, благороднейшим из людей и я сочту себя во всех отношениях ниже его, тем не менее нестерпимо видеть его обладателем стольких совершенств. Обладателем! Одним словом, Вильгельм, жених приехал. Он милый, славный, и необходимо с ним ладить. По счастью, я не был при встрече! Это надорвало бы мне душу. Надо сказать, он настолько деликатен, что еще ни разу не поцеловал Лотту в моем присутствии. Воздай ему за это господь! Его стоит полюбить за то, что он умеет уважать такую девушку. Ко мне он доброжелателен, и я подозреваю, что это больше влияние Лотты, чем личная симпатия; на это женщины мастерицы, и они правы: им же выгоднее, чтобы два воздыхателя ладили между собой, только это редко случается.

Однако же Альберт вполне заслуживает уважения. Его сдержанность резко отличается от моего беспокойного нрава, который я не умею скрывать. Он способен чувствовать и понимает, какое сокровище Лотта. По-видимому, он не склонен к мрачным настроениям, а ты знаешь, что этот порок мне всего ненавистнее в людях.

Он считает меня человеком незаурядным, а моя привязанность к Лотте и восхищение каждым ее поступком увеличивают его торжество, и он тем сильнее любит ее. Не могу поручиться, что он не донимает ее порой мелкой ревностью; во всяком случае, на его месте я бы вряд ли уберегся от этого демона.

Как бы там ни было, но радость, которую я находил в обществе Лотты, для меня кончена. Что это – глупость или самообольщение? К чему названия? От этого дело не изменится! Все, что я знаю теперь, я знал еще до приезда Альберта, знал, что не имею права домогаться ее, и не домогался. Конечно, поскольку можно не стремиться к обладанию таким совершенством; а теперь, видите ли, дурачок удивляется, что явился соперник и забрал у него любимую девушку.

Я стискиваю зубы и смеюсь над собственным несчастьем, но вдвойне, втройне смеялся бы над тем, кто сказал бы, что я должен смириться, и раз иначе быть не может… ах, избавьте меня от этих болванов! Я бегаю по лесам, а когда прихожу к Лотте, и с ней в беседке сидит Альберт, и мне там не место, тогда я начинаю шалить и дурачиться, придумывая разные шутки и проказы.

«Ради бога! Умоляю вас, без вчерашних сцен! – сказала мне Лотта. – Ваша веселость страшна». Между нами говоря, я улучаю время, когда он занят, миг – и я там, и невыразимо счастлив, если застаю ее одну.

8 августа

Бог с тобой, милый Вильгельм! Я вовсе не имел в виду тебя, когда называл несносными людей, требующих от нас покорности неизбежной судьбе. Мне и в голову не приходило, что ты можешь разделять их мнение. Но, в сущности, ты прав. Только вот что, друг мой! На свете редко приходится решать, либо – да, либо – нет! Чувства и поступки так же многообразны, как разновидности носов между орлиным и вздернутым. Поэтому не сердись, если я, признав все твои доводы, тем не менее попытаюсь найти лазейку между «да» и «нет».

Ты говоришь: «Либо у тебя есть надежда добиться Лотты, либо нет. Так! В первом случае старайся увенчать свои желания; в противном случае возьми себя в руки, попытайся избавиться от злополучного чувства, которое измучает тебя вконец!» Легко сказать, милый друг, но только лишь сказать…

А если перед тобой несчастный, которого медленно и неотвратимо ведет к смерти изнурительная болезнь, можешь ты потребовать, чтобы он ударом кинжала сразу пресек свои мучения? Ведь недуг, истощая все силы, отнимает и мужество избавиться от него.

Конечно, ты мог бы в ответ привести другое сравнение: всякий предпочтет отдать на отсечение руку, чем слабостью и нерешительностью поставить под угрозу самую свою жизнь. Пожалуй! Но на этом перестанем донимать друг друга сравнениями. Довольно!

Да, Вильгельм, у меня бывают минуты такого мужества, когда я готов вскочить, все стряхнуть с себя и бежать, вот только не знаю – куда.

Вечером

Сегодня мне попался в руки мой дневник, который я забросил с некоторых пор, и меня поразило, как сознательно я, шаг за шагом, шел на это, как ясно видел всегда свое состояние и тем не менее поступал не лучше ребенка, и теперь еще ясно вижу все, но даже не собираюсь образумиться.

10 августа

Я мог бы вести чудесную, радостную жизнь, не будь я глупцом. Обстоятельства складываются на редкость счастливо для меня. Увы! Верно говорят, что счастье наше в нас самих. Я считаюсь своим в прекраснейшей из семей, старик любит меня, как сына, малыши, как отца, а Лотта… И вдобавок добрейший Альберт, который никогда не омрачает моего счастья сварливыми выходками, а, наоборот, окружает меня сердечной дружбой и дорожит мною больше, чем кем-нибудь на свете после Лотты! Любо послушать, Вильгельм, как мы во время прогулки беседуем друг с другом о Лотте. На свете не найдешь ничего смешнее этого положения, только мне от него часто хочется плакать.

Он мне рассказывает о том, как почтенная матушка Лотты на смертном одре завещала ей хозяйство и детей, а ему поручила Лотту; как с той поры Лотта совсем переродилась: в хлопотах по дому и в житейских заботах она стала настоящей матерью: каждый миг ее дня заполнен деятельной любовью и трудом, и тем не менее природная веселость и жизнерадостность никогда ее не покидают! Я иду рядом с ним, рву придорожные цветы, бережно собираю их в букет и… бросаю в протекающий ручеек, а потом слежу, как они медленно плывут по течению. Не помню, писал ли я тебе, что Альберт останется здесь и получит службу с приличным содержанием от двора, где к нему весьма благоволят. Я не встречал людей, равных ему по расторопности и усердию в работе.

12 августа

Бесспорно, лучше Альберта нет никого на свете. Вчера у нас с ним произошла удивительная сцена. Я пришел к нему проститься, потому что мне взбрело на ум отправиться верхом в горы, откуда я и пишу тебе сейчас; и вот, когда я шагал взад и вперед по комнате, мне попались на глаза его пистолеты. «Одолжи мне на дорогу пистолеты», – попросил я. «Сделай милость, – отвечал он. – Но потрудись сам зарядить их; у меня они висят только для украшения». Я снял один из пистолетов, а он продолжал: «С тех пор как предусмотрительность моя сыграла со мной злую шутку, я их и в руки не беру». Я полюбопытствовал узнать, как было дело, и вот что он рассказал: «Около трех месяцев жил я в деревне у приятеля, держал при себе пару незаряженных карманных пистолетов и спал спокойно. Однажды в дождливый день сижу я, скучаю, и бог весть почему мне приходит в голову: а вдруг на нас нападут, вдруг нам понадобятся пистолеты, вдруг… словом, ты знаешь, как это бывает. Я сейчас же велел слуге почистить и зарядить их; а он давай балагурить с девушками, пугать их, а шомпол еще не был вынут, пистолет выстрелил невзначай, шомпол угодил одной девушке в правую руку и раздробил большой палец. Мне пришлось выслушать немало нареканий и вдобавок заплатить за лечение. С тех пор я воздерживаюсь заряжать оружие. Вот она – предусмотрительность! Опасности не предугадаешь, сердечный друг! Впрочем…» Надо тебе сказать, что я очень люблю его, пока он не примется за свои «впрочем». Само собой понятно, что из каждого правила есть исключения. Но он до того добросовестен, что, высказав какое-нибудь, на его взгляд, опрометчивое, непроверенное общее суждение, тут же засыплет тебя оговорками, сомнениями, возражениями, пока от сути дела ничего не останется. На этот раз он тоже залез в какие-то дебри; под конец я совсем перестал слушать и шутки ради внезапным жестом прижал дуло пистолета ко лбу над правым глазом.

«Фу! К чему это?» – сказал Альберт, отнимая у меня пистолет. «Да ведь он не заряжен», – возразил я. «Все равно, это ни к чему, – сердито перебил он. – Даже представить себе не могу, как это человек способен дойти до такого безумия, чтобы застрелиться; самая мысль противна мне». – «Странный вы народ, – вырвалось у меня. – Для всего у вас готовы определения: то безумно, то умно, это хорошо, то плохо! А какой во всем этом смысл? Разве вы вникли во внутренние причины данного поступка? Можете вы с точностью проследить ход событий, которые привели, должны были привести к нему? Если бы вы взяли на себя этот труд, ваши суждения не были бы так опрометчивы».

«Согласись, – заметил Альберт, – что некоторые поступки всегда безнравственны, из каких бы побуждений они ни были совершены».

Пожав плечами, я согласился с ним. «Однако, друг мой, – продолжал я, – здесь тоже возможны исключения. Конечно, воровство всегда безнравственно; однако же человек, идущий на грабеж, чтобы спасти себя и свою семью от неминуемой голодной смерти, пожалуй, заслуживает скорее жалости, нежели кары. А кто бросит камень в супруга, в справедливом гневе казнящего неверную жену и ее недостойного соблазнителя? Или в девушку, которая губит себя, в безудержном порыве предавшись минутному упоению любви. Даже законники наши, хладнокровные педанты, смягчаются при этом и воздерживаются от наказания».

«Это другое дело, – возразил Альберт. – Ибо человек, увлекаемый страстями, теряет способность рассуждать, и на него смотрят как на пьяного или помешанного».

«Ах вы, разумники! – с улыбкой произнес я. – Страсть! Опьянение! Помешательство! А вы, благонравные люди, стоите невозмутимо и безучастно в сторонке и хулите пьяниц, презираете безумцев и проходите мимо, подобно священнику, и, подобно фарисею, благодарите господа, что он не создал вас подобными одному из них. Я не раз бывал пьян, в страстях своих всегда доходил до грани безумия и не раскаиваюсь ни в том, ни в другом, ибо в меру своего разумения я постиг, почему всех выдающихся людей, совершивших нечто великое, нечто с виду недостижимое, издавна объявляют пьяными и помешанными. Но и в обыденной жизни несносно слышать, как вслед всякому, кто отважился на мало-мальски смелый, честный, непредусмотрительный поступок, непременно кричат: «Да он пьян! Да он рехнулся!» Стыдитесь, вы, трезвые люди, стыдитесь, мудрецы!»

«Очередная твоя блажь, – сказал Альберт. – Вечно ты перехватываешь через край, а тут уж ты кругом не прав, – речь ведь идет о самоубийстве, и ты сравниваешь его с великими деяниями, когда на самом деле это несомненная слабость: куда легче умереть, чем стойко сносить мученическую жизнь».

Я готов был оборвать разговор, потому что мне несноснее всего слушать ничтожные прописные истины, когда сам я говорю от полноты сердца. Однако я сдержался, ибо не раз уж слышал их и возмущался ими, и с живостью возразил ему: «Ты это именуешь слабостью? Сделай одолжение, не суди по внешним обстоятельствам. Если народ, стонущий под нестерпимым игом тирана, наконец взбунтуется и разорвет свои цепи – неужто ты назовешь его слабым? А если у человека пожар в доме и он под влиянием испуга напряжет все силы и с легкостью будет таскать тяжести, которые в обычном состоянии и с места бы не сдвинул; и если другой, возмущенный обидой, схватится с шестерыми и одолеет их – что ж, по-твоему, оба они слабые люди? А раз напряжение – сила, почему же, добрейший друг, перенапряжение должно быть ее противоположностью?» Альберт посмотрел на меня и сказал:

«Не сердись, но твои примеры, по-моему, тут ни при чем».

«Допустим, – согласился я. – Мне уж не раз ставили на вид, что мои рассуждения часто граничат с нелепицей. Попробуем как-нибудь иначе представить себе, каково должно быть на душе у человека, который решился сбросить обычно столь приятное бремя жизни; ибо мы имеем право по совести судить лишь о том, что прочувствовали сами. Человеческой природе положен определенный предел, – продолжал я. – Человек может сносить радость, горе, боль лишь до известной степени, а когда эта степень превышена, он гибнет. Значит, вопрос не в том, силен ли он или слаб, а может ли он претерпеть меру своих страданий, все равно душевных или физических, и, по-моему, так же дико говорить: тот трус, кто лишает себя жизни, – как называть трусом человека, умирающего от злокачественной лихорадки».

«Это парадоксально. До крайности парадоксально!» – вскричал Альберт. «Не в такой мере, как тебе кажется, – возразил я. – Ведь ты согласен, что мы считаем смертельной болезнью такое состояние, когда силы человеческой природы отчасти истощены, отчасти настолько подорваны, что поднять их и какой-нибудь благодетельной встряской восстановить нормальное течение жизни нет возможности. А теперь, мой друг, перенесем это в духовную сферу. Посмотри на человека с его замкнутым внутренним миром: как действуют на него впечатления, как навязчивые мысли пускают в нем корни, пока все растущая страсть не лишит его всякого самообладания и не доведет до погибели.

Тщетно будет хладнокровный, разумный приятель анализировать состояние несчастного, тщетно будет увещевать его! Так человек здоровый, стоящий у постели больного, не вольет в него ни капли своих сил».

Для Альберта это были слишком отвлеченные разговоры. Тогда я напомнил ему о девушке, которую недавно вытащили мертвой из воды, и вновь рассказал ее историю:

«Милое юное создание, выросшее в тесном кругу домашних обязанностей, повседневных будничных трудов, не знавшее других развлечений, как только надеть исподволь приобретенный воскресный наряд и пойти погулять по городу с подругами, да еще в большой праздник поплясать немножко, а главное, с живейшим интересом посудачить часок-другой с соседкой о какой-нибудь ссоре или сплетне; но вот в пылкой душе ее пробуждаются иные, затаенные желания, а лесть мужчин только поощряет их, прежние радости становятся для нее пресны, и, наконец, она встречает человека, к которому ее неудержимо влечет неизведанное чувство; все ее надежды устремляются к нему, она забывает окружающий мир, ничего не слышит, не видит, не чувствует, кроме него, и рвется к нему, единственному. Не искушенная пустыми утехами суетного тщеславия, она прямо стремится к цели: принадлежать ему, в нерушимом союзе обрести то счастье, которого ей недостает, вкусить сразу все радости, по которым она томилась. Многократные обещания подкрепляют ее надежды, дерзкие ласки разжигают ее страсть, подчиняют ее душу; она ходит как в чаду, предвкушая все земные радости, она возбуждена до предела, наконец она раскрывает объятия навстречу своим желаниям, и… возлюбленный бросает ее. В оцепенении, в беспамятстве стоит она над пропастью; вокруг сплошной мрак; ни надежды, ни утешения, ни проблеска! Ведь она покинута любимым, а в нем была вся ее жизнь. Она не видит ни божьего мира вокруг, ни тех, кто может заменить ей утрату, она чувствует себя одинокой, покинутой всем миром и, задыхаясь в ужасной сердечной муке, очертя голову бросается вниз, чтобы потопить свои страдания в обступившей ее со всех сторон смерти. Видишь ли, Альберт, это история многих людей. И скажи, разве нет в ней сходства с болезнью? Природа не может найти выход из запутанного лабиринта противоречивых сил, и человек умирает. Горе тому, кто будет смотреть на все это и скажет: «Глупая! Стоило ей выждать, чтобы время оказало свое действие, и отчаяние бы улеглось, нашелся бы другой, который бы ее утешил». Это все равно, что сказать: «Глупец! Умирает от горячки. Стоило ему подождать, чтобы силы его восстановились, соки в организме очистились, волнение в крови улеглось: все бы тогда наладилось, он жил бы и по сей день».

Альберту и это сравнение показалось недостаточно убедительным, он начал что-то возражать, между прочим, что я привел в пример глупую девчонку; а как можно оправдать человека разумного, не столь ограниченного, с широким кругозором, это ему непонятно. «Друг мой! – вскричал я. – Человек всегда останется человеком, и та крупица разума, которой он, быть может, владеет, почти или вовсе не имеет значения, когда свирепствует страсть и ему становится тесно в рамках человеческой природы. Тем более… Ну, об этом в другой раз», – сказал я и схватился за шляпу. Сердце у меня было переполнено! И мы разошлись, так и не поняв друг друга. На этом свете люди редко понимают друг друга.

15 августа

Ясно одно: на свете лишь сила любви делает человека желанным. Я вижу это по Лотте, ей жалко было бы потерять меня, а дети только и ждут, чтобы я приходил всякий день. Сегодня отправился туда настраивать Лотте фортепьяно, но так и не выбрал для этого времени, потому что дети неотступно требовали от меня сказки и Лотта сама пожелала, чтобы я исполнил их просьбу. Я покормил их ужином, от меня они принимают его почти так же охотно, как от Лотты, а потом рассказал любимую их сказочку о принцессе, которой прислуживали руки. Уверяю тебя, я сам при этом многому учусь: их впечатления поражают меня неожиданностью. Зачастую мне приходится выдумывать какую-нибудь подробность, и если в следующий раз я забываю ее, они сейчас же говорят, что в прошлый раз было иначе, и теперь уж я стараюсь без малейшего изменения бубнить все подряд нараспев. Из этого я вынес урок, что вторым, даже улучшенным в художественном смысле, изданием своего произведения писатель неизбежно вредит книге. Мы очень податливы на первое впечатление и готовы поверить всему самому неправдоподобному, оно сразу же прочно внедряется в нас, и горе тому, кто сделает попытку вытравить или искоренить его!

18 августа

Почему то, что составляет счастье человека, должно вместе с тем быть источником его страданий?

Могучая и горячая любовь моя к живой природе, наполнявшая меня таким блаженством, превращая для меня в рай весь окружающий мир, теперь стала моим мучением и, точно жестокий демон, преследует меня на всех путях. Бывало, я со скалы оглядывал всю цветущую долину, от реки до дальних холмов, и видел, как все вокруг растет, как жизнь там бьет ключом; бывало, я смотрел на горы, от подножия до вершины одетые высокими, густыми деревьями, и на многообразные извивы долин под сенью чудесных лесов и видел, как тихая река струится меж шуршащих камышей и отражает легкие облака, гонимые по небу слабым вечерним ветерком; бывало, я слышал птичий гомон, оживлявший лес, и миллионные рои мошек весело плясали в алом луче заходящего солнца, и последний зыбкий блик выманивал из травы гудящего жука; а стрекотание и возня вокруг привлекали мои взоры к земле, и мох, добывающий себе пищу в голой скале подо мной, и кустарник, растущий по сухому, песчаному косогору, открывали мне кипучую, сокровенную священную жизнь природы; все, все заключал я тогда в мое трепетное сердце, чувствовал себя словно божеством посреди этого буйного изобилия, и величественные образы безбрежного мира жили, все одушевляя во мне! Исполинские горы обступали меня, пропасти открывались подо мною, потоки свергались вниз, у ног моих бежали реки, и слышны были голоса лесов и гор! И я видел их, все эти непостижимые силы, взаимодействующие и созидающие в недрах земли, а на земле и в поднебесье копошатся бессчетные племена разнородных созданий, все, все населено многоликими существами, а люди прячутся, сбившись в кучу, по своим домишкам и воображают, будто они царят над всем миром! Жалкий глупец, ты все умаляешь, потому что сам ты так мал! От неприступных вершин, через пустыни, где не ступала ничья нога, до краев неведомого океана веет дух извечного творца и радуется каждой песчинке, которая внемлет ему и живет. Ах, как часто в то время стремился я унестись на крыльях журавля, пролетавшего мимо, к берегам необозримого моря, из пенистой чаши вездесущего испить головокружительное счастье жизни и на миг один приобщиться в меру ограниченных сил моей души к блаженству того, кто все созидает в себе и из себя!

Знаешь, брат, одно воспоминание о таких часах отрадно мне. Даже старание воскресить те невыразимые чувства и высказать их возвышает мою душу, чтобы вслед за тем я вдвойне ощутил весь ужас моего положения.

Передо мной словно поднялась завеса, и зрелище бесконечной жизни превратилось для меня в бездну вечно отверстой могилы. Можешь ли ты сказать: «Это есть», – когда все проходит, когда все проносится с быстротой урагана, почти никогда не исчерпав все силы своего бытия, смывается потоком и гибнет, увы, разбившись о скалы? Нет мгновения, которое не пожирало бы тебя и твоих близких, нет мгновения, когда бы ты не был, пусть против воли, разрушителем! Безобиднейшая прогулка стоит жизни тысячам жалких червячков; один шаг сокрушает постройки, кропотливо возведенные муравьями, и топчет в прах целый мирок. О нет, не великие, исключительные всемирные бедствия трогают меня, не потопы, смывающие ваши деревни, не землетрясения, поглощающие ваши города: я не могу примириться с разрушительной силой, сокрытой во всей природе и ничего не создавшей такого, что не истребляло бы своего соседа или самого себя. И я мечусь в страхе. Вокруг меня животворящие силы неба и земли. А я не вижу ничего, кроме всепожирающего и все перемалывающего чудовища.

21 августа

Напрасно простираю я к ней объятия, очнувшись утром от тяжких снов, напрасно ищу ее ночью в своей постели, когда в счастливом и невинном сновидении мне пригрезится, будто я сижу возле нее на лугу и осыпаю поцелуями ее руку. Когда же я тянусь к ней, еще одурманенный дремотой, и вдруг просыпаюсь, – поток слез исторгается из моего стесненного сердца, и я плачу безутешно, предчувствуя мрачное будущее.

22 августа

Это поистине несчастье, Вильгельм! Мои деятельные силы разладились, и я пребываю в какой-то тревожной апатии, не могу сидеть сложа руки, но и делать ничего не могу. У меня больше нет ни творческого воображения, ни любви к природе, и книги противны мне. Когда мы потеряли себя, все для нас потеряно… Право же, иногда мне хочется быть поденщиком, чтобы, проснувшись утром, иметь на предстоящий день хоть какую-то цель, стремление, надежду. Часто, глядя, как Альберт сидит, зарывшись по уши в деловые бумаги, я завидую ему и, кажется, был бы рад поменяться с ним. Сколько раз уж было у меня поползновение написать тебе и министру и ходатайствовать о месте при посольстве, в чем, по твоим уверениям, мне не было бы отказано. Я и сам в этом уверен: министр с давних пор ко мне расположен и давно уже настаивал, чтобы я занимался каким-нибудь делом! Я ношусь с этой мыслью некоторое время. А потом, как подумаю хорошенько да вспомню басню о коне, который, прискучив свободой, добровольно дал себя оседлать и загнать до полусмерти, – тут уж я совсем не знаю, как быть! Милый друг, что, если только тягостная душевная тревога вынуждает меня жаждать перемен и все равно повсюду будет преследовать меня?

28 августа

Без сомнения, будь моя болезнь исцелима, только эти люди могли бы вылечить ее. Сегодня день моего рождения. Рано утром я получаю сверточек от Альберта. Раскрываю его и прежде всего нахожу один из розовых бантов, которые были на Лотте, когда мы познакомились, и которые я не раз просил у нее. К этому были приложены две книжечки в двенадцатую долю листа – маленький Гомер в ветштейновском издании[14], которое я давно искал, чтобы не таскать с собой на прогулку эрнестовские фолианты. Видишь, как они угадывают мои желания и спешат оказать мелкие дружеские услуги, в тысячу раз более ценные, нежели пышные дары, которые тешат тщеславие даятеля и унижают нас. Я без конца целую этот бант, вдыхая воспоминание о счастье, которым наполнили меня те недолгие, блаженные, невозвратимые дни. Так уж водится, Вильгельм, и я не ропщу; цветы жизни одна лишь видимость. Сколько из них облетает, не оставив следа! Плоды дают лишь немногие, и еще меньше созревает этих плодов! А все-таки их бывает достаточно, и что же… брат мой, неужто мы презрим, оставим без внимания зрелые плоды, дадим им сгнить, не вкусив их!

Прощай! Лето великолепное! Часто я взбираюсь на деревья в плодовом саду у Лотты и длинным шестом снимаю с верхушки спелые груши, а Лотта стоит внизу и принимает их у меня.

30 августа

Несчастный! Ужели я так глуп? Ужели продолжаю обманывать себя? К чему приведет эта буйная, буйная страсть? Я молюсь ей одной, воображение вызывает передо мной лишь ее образ, все на свете существует для меня лишь в соединении с ней. Сколько счастливых минут при этом переживаю я, но в конце концов мне приходится покидать ее! Ах, Вильгельм! Если бы ты знал, куда порой влечет меня сердце!

Когда я посижу у нее часа два-три, наслаждаясь ее красотой, грацией, чудесным смыслом ее слов, чувства мои мало-помалу достигают высшего напряжения, в глазах темнеет, я почти не слышу, что-то сжимает мне горло убийственной хваткой, а сердце болезненными ударами стремится дать выход чувствам и лишь усиливает их смятение, – Вильгельм, в такие минуты я не помню себя. И если порой грусть не берет верх и Лотта не отказывает мне в скудном утешении выплакать мою тоску, склонясь над ее рукой, – тогда я рвусь прочь на простор. Тогда я бегаю по полям, и лучшая моя отрада – одолеть крутой подъем, проложить тропинку в непроходимой чаще, продираясь сквозь терновник, напарываясь на шипы. После этого мне становится легче, чуть-чуть легче. Иногда от усталости и жажды я падаю в пути, иногда глубокой ночью при свете полной луны я сажусь в глухом лесу на согнувшийся сук, чтобы дать немножко отдыха израненным ногам, а потом перед рассветом забываюсь томительным полусном! – Ах, Вильгельм, пойми, что одинокая келья, власяница и вериги были бы теперь блаженством для моей души. Прощай! Я не вижу иного конца этим терзаниям, кроме могилы!

3 сентября

Мне надо уехать! Благодарю тебя, Вильгельм, за то, что ты принял за меня решение и положил конец моим колебаниям. Две недели ношусь я с мыслью, что мне надо ее покинуть. Надо уехать. Она опять гостит в городе у подруги. И Альберт… и… мне надо уехать!

10 сентября

Что это была за ночь! Теперь я все способен снести, Вильгельм. Я никогда больше ее не увижу! Ах, если бы мог я броситься тебе на шею, друг мой, чтобы в слезах умиления излить все чувства, теснящие грудь! А вместо этого я сижу тут, с трудом переводя дух, стараюсь успокоиться и жду утра, – лошадей подадут на рассвете.

Ах, она спит спокойно и не подозревает, что никогда больше не увидится со мной. У меня хватило силы оторваться от нее, не выдав своих намерений в двухчасовой беседе. И какой беседе, боже правый!

Альберт обещал мне сейчас же после ужина сойти в сад вместе с Лоттой. Я стоял на террасе под большими каштанами и провожал взглядом солнце, в последний раз на моих глазах заходившее над милой долиной, над тихой рекой.

Сколько раз стоял я здесь с нею, созерцая то же чудесное зрелище, а теперь… Я шагал взад и вперед по моей любимой аллее. Таинственная симпатическая сила часто привлекала меня сюда еще до встречи с Лоттой, и как же мы обрадовались, когда в начале знакомства обнаружили обоюдное влечение к этому уголку, поистине одному из самых романтических, какие когда-либо были созданы рукой человека.

Вообрази себе: сперва между каштановыми деревьями открывается широкая перспектива. Впрочем, я, кажется, уже не раз описывал тебе, как высокие стены буков мало-помалу сдвигаются и как аллея от примыкающего к ней боскета становится еще темнее и заканчивается замкнутым со всех сторон уголком, в котором всегда веет ужасом одиночества. Помню как сейчас, какой трепет охватил меня, когда я впервые попал сюда в летний полдень: тайное предчувствие подсказывало мне, сколько блаженства и боли будет здесь пережито.

С полчаса предавался я мучительным и сладостным думам о разлуке и грядущей встрече, когда услышал, что они поднимаются на террасу. Я бросился им навстречу, весь дрожа, схватил руку Лотты и прильнул к ней губами. Едва мы очутились наверху, как из-за поросшего кустарником холма взошла луна; болтая о том, о сем, мы незаметно приблизились к сумрачной беседке. Лотта вошла и села на скамью, Альберт сел рядом, я тоже, но от внутренней тревоги не мог усидеть на месте, вскочил, постоял перед ними, прошелся взад и вперед, сел снова; состояние было тягостное. Она обратила наше внимание на залитую лунным светом террасу в конце буковой аллеи – великолепное зрелище, тем более поразительное, что нас обступала полная тьма. Мы помолчали, а немного погодя она заговорила снова:

«Когда я гуляю при лунном свете, передо мной всегда неизменно встает воспоминание о дорогих покойниках, и ощущение смерти и того, что будет за ней, охватывает меня. Мы не исчезнем, – продолжала она проникновенным голосом. – Но свидимся ли мы вновь, Вертер? Узнаем ли друг друга? Что вы предчувствуете, что скажете вы?»

«Лотта, – произнес я, протягивая ей руку, и глаза у меня наполнились слезами. – Мы свидимся! Свидимся и здесь и там!» Я не мог говорить, Вильгельм, и надо же было, чтобы она спросила меня об этом, когда душу мне томила мысль о разлуке!

«Знают ли о нас дорогие усопшие, – вновь заговорила она, – чувствуют ли, с какой любовью вспоминаем мы их, когда нам хорошо? Образ моей матери всегда витает передо мной, когда я тихим вечером сижу среди ее детей, моих детей, и они теснятся вокруг меня, как теснились вокруг нее. И когда я со слезами грусти поднимаю глаза к небу, мечтая, чтобы она на миг заглянула сюда и увидела, как я держу данное в час ее кончины слово быть матерью ее детям, о, с каким волнением восклицаю я тогда: «Прости мне, любимая, если я не могу всецело заменить им тебя! Ведь я все делаю, что в моих силах; кормлю и одеваю и, что важнее всего, люблю и лелею их! Если бы ты видела наше согласие, родимая, святая, ты возблагодарила и восславила бы господа, которого в горьких слезах молила перед кончиной о счастье своих детей!»

Так говорила она, – ах, Вильгельм, кто перескажет то, что она говорила! Как может холодное, мертвое слово передать божественное цветение души! Альберт ласково прервал ее: «Это слишком тревожит вас, милая Лотта! Я знаю, вы склонны предаваться такого рода размышлениям, но, пожалуйста, не надо…» – «Ах, Альберт, – возразила она, – я знаю, ты не забудешь тех вечеров, когда папа бывал в отъезде, а мы отсылали малышей спать и сидели втроем за круглым столиком. Ты часто приносил с собой хорошую книгу, но очень редко заглядывал в нее, потому что ценнее всего на свете было общение с этой светлой душой, с этой прекрасной, нежной, жизнерадостной и неутомимой женщиной! Бог видел мои слезы, когда я ночью падала ниц перед ним с мольбой, чтобы он сделал меня похожей на нее».

«Лотта! – вскричал я, бросаясь перед ней на колени и орошая слезами ее руку – Лотта! Благословение господне и дух матери твоей почиет на тебе!» – «Если бы только вы знали ее! – сказала она, пожимая мне руку – она была достойна знакомства с вами!» У меня захватило дух – никогда еще не удостаивался я такой лестной, такой высокой похвалы. А она продолжала: «И этой женщине суждено было скончаться во цвете лет, когда младшему сыну ее не было и полугода. Болела она недолго и была спокойна и покорна, только скорбела душой за детей, в особенности за маленького. Перед самым концом она сказала мне: «Позови их!» И когда я привела малышей, ничего не понимавших, и тех, что постарше, растерявшихся от горя, они обступили ее кровать, а она воздела руки и помолилась за них и поцеловала каждого, а потом отослала детей и сказала мне: «Будь им матерью!» Я поклялась ей в этом. «Ты обещаешь им материнское сердце и материнское око. Это много, дочь моя. В свое время я не раз видела по твоим благодарным слезам, что ты чувствуешь, как это много. Замени же мать твоим братьям и сестрам, а отцу верностью и преданностью замени жену! Будь ему утешением!» Она спросила о нем. Он вышел из дому, чтобы скрыть от нас свою нестерпимую скорбь; он не мог владеть собой. Ты был тогда в комнате, Альберт. Она спросила, чьи это шаги, и позвала тебя. Потом она посмотрела на тебя и на меня утешенным, успокоенным взглядом, говорившим, что мы будем счастливы, будем счастливы друг с другом». Тут Альберт бросился на шею Лотте и, целуя ее, воскликнул: «Мы счастливы и будем счастливы!» Даже спокойный Альберт потерял самообладание, а я совсем не помнил себя.

«Вертер! – обратилась она ко мне. – И подумать, что такой женщине суждено было умереть! Господи, откуда берутся силы видеть, как от нас уносят самое дорогое, что есть в жизни, и только дети по-настоящему остро ощущают это, недаром они долго еще жаловались, что черные люди унесли их маму!»

Она поднялась, а я, взволнованный и потрясенный, не двигался с места и держал ее руку. «Пойдемте! – сказала она. – Пора!» Она хотела отнять руку, но я крепче сжал ее. «Мы свидимся друг с другом! – воскликнул я. – Мы найдем, мы узнаем друг друга в любом облике! Я ухожу, ухожу добровольно, – продолжал я, – и все же, если бы мне надо было сказать: «навеки», у меня не хватило бы сил. Прощай, Лотта! Прощай, Альберт! Мы еще свидимся!» – «Завтра, надо полагать», – шутя заметила она. Что я почувствовал от этого «завтра»! Увы! Знала бы она, отнимая свою руку… Они пошли по аллее, залитой лунным светом, я стоял и смотрел им вслед, потом бросился на траву, наплакался вволю, вскочил, выбежал на край террасы и увидел еще, как внизу в тени высоких лип мелькнуло у калитки ее белое платье; я протянул руки, и оно исчезло.

Книга вторая

20 октября 1771 г.

Вчера мы прибыли сюда. Посланник нездоров и поэтому несколько дней не выйдет из дому. Все бы ничего, будь он покладистее. Я чувствую, чувствую, что судьба готовит мне суровые испытания. Но не будем унывать! При беспечном нраве все легко! Беспечный нрав? Даже смешно, как из-под моего пера вышли эти слова. Ах, немножко больше беспечности, и я был бы счастливейшим из смертных. Что же это, в самом деле? Другие в невозмутимом самодовольстве кичатся передо мной своими ничтожными силенками и талантами, а я отчаиваюсь в своих силах и дарованиях? Боже всеблагий, оделивший меня так щедро, почему не удержал ты половину и не дал мне взамен самоуверенности и невзыскательности?

Ничего, ничего, все наладится. Ты совершенно прав, мой милый. С тех пор как я целые дни провожу на людях и вижу их делишки и повадки, я стал гораздо снисходительнее к себе. Раз уж мы так созданы, что все примеряем к себе и себя ко всему, – значит, радость и горе зависят от того, что нас окружает, и ничего нет опаснее одиночества. Воображение наше, по природе своей стремящееся подняться над миром, вскормленное фантастическими образами поэзии, рисует себе ряд людей, стоящих неизмеримо выше нас, и все, кроме нас, кажется нам необыкновенным, всякий другой человек представляется нам совершенством. И это вполне естественно. Мы на каждом шагу чувствуем, как много нам недостает, и часто видим у другого человека то, чего лишены сами, приписывая ему свои собственные качества, с несокрушимым душевным спокойствием в придачу. И вот счастливое порождение нашей фантазии готово. Зато когда мы неуверенно и кропотливо, с трудом пробиваемся вперед, то нередко обнаруживаем, что, спотыкаясь и плутая, мы забрались дальше, чем другие, плывя на всех парусах, и тут, поравнявшись с другими или даже опередив их, испытываем чувство подлинного самоутверждения.

26 ноября

Я начинаю кое-как осваиваться здесь. Самое главное, что дела достаточно; а кроме того, меня развлекает пестрое зрелище разнообразных людей, новых, разнородных типов. Я познакомился с графом К. и что ни день, то все сильнее почитаю его: это большой, светлый ум, но отнюдь не засушенный обширными познаниями; в его обхождении чувствуется столько ласкового дружелюбия! У меня было к нему деловое поручение, и он сразу принял во мне участие, с первых же слов увидев, что мы понимаем друг друга и что не с каждым можно так говорить, как со мной. Я, со своей стороны, глубоко тронут его приветливым и простым обращением. Право же, самая лучшая, самая чистая радость на свете – слушать откровенные излияния большой души.

24 декабря

Посланник сильно досаждает мне; я этого ожидал. Такого педантичного дурака еще не видел мир. Все он делает строго по порядку, придирчив, как старая дева, и вечно недоволен собой, а потому и на него ничем не угодишь. У меня работа спорится, и пишу я сразу набело. А он способен возвратить мне бумагу и сказать: «Недурно, но просмотрите-ка еще раз, – всегда можно найти более удачное выражение и более правильный оборот». Тут уж я прихожу в бешенство. Ни одного «и», ни одного союза он тебе не уступит и яро ополчается против инверсий, которые нет-нет да проскользнут у меня. Фразу ему надо строить на строго определенный лад, иначе он ничего не поймет. Горе иметь дело с таким человеком! Единственное мое утешение – дружба графа К. На днях он вполне откровенно высказал мне свое недовольство медлительностью и педантством моего посланника. «Такие люди только осложняют жизнь себе и другим. Но ничего не поделаешь, – добавил он. – Приходится мириться, как путешественнику, которому надо перевалить через гору: не будь горы, дорога была бы много удобнее и короче, но раз она есть, необходимо одолеть ее!»

Старик мой чует, что граф оказывает мне предпочтение перед ним, и это его злит; он пользуется любым случаем дурно отозваться при мне о графе: я, разумеется, не даю ему спуску, отчего положение только осложняется. Вчера я окончательно возмутился, потому что он попутно затронул и меня самого. Для светского обихода граф, мол, вполне на месте: и работает с легкостью, и пером владеет бойко, но глубокой ученостью он не отличается, как и все литераторы. Выражение его лица при этом ясно говорило: «Ловко я тебя поддел?» Но меня это ничуть не тронуло; я презираю людей, которые могут так думать и так себя вести. Я дал ему довольно резкий отпор, сказав, что граф заслуживает всяческого уважения как по своему характеру, так и своим познаниям. «Мне не доводилось видеть человека, – сказал я, – которому посчастливилось бы в такой степени расширить свой кругозор, распространить свою любознательность на разнообразнейшие предметы и остаться столь же деятельным в повседневной жизни». Для мозгов старика это была китайская грамота, и я поспешил откланяться, чтобы окончательно не выйти из себя от какого-нибудь нового абсурда.

И в этом повинны вы все, из-за ваших уговоров и разглагольствований о пользе труда впрягся я в это ярмо! Труд! Да тот, кто сажает картофель и возит в город зерно на продажу, делает куда больше меня; если я не прав, я готов еще десять лет проработать на галере, к которой прикован сейчас.

А это блистательное убожество, а скука в обществе мерзких людишек, кишащих вокруг! Какая борьба мелких честолюбий; все только и смотрят, только и следят, как бы обскакать друг друга хотя бы на полшага; дряннейшие и подлейшие страсти в самом неприкрытом виде. Одна особа, например, похваляется перед первым встречным своей знатностью и своими имениями, так что каждый неизбежно думает: вот дура! Превозносит невесть как свое захудалое дворянство и великолепие своих поместий. А хуже всего вот что: особа эта – дочь местного писаря. Право же, не могу я понять людей, которым не совестно срамиться таким вопиющим образом.

Поистине я с каждым днем убеждаюсь все более, мой друг, что глупо судить о других по себе. У меня столько хлопот с самим собой, и сердце мое так строптиво, что мне мало дела до других, только бы им не было дела до меня.

Больше всего бесят меня пресловутые общественные отношения. Я сам не хуже других знаю, как важно различие сословий, как много выгод приносит оно мне самому; пусть только оно не служит мне препятствием, когда на моем пути встречается хоть немножко радости, хоть искра счастья. Недавно я познакомился на прогулке с некоей девицей фон Б., милым созданием, сохранившим много естественности в этом чопорном кругу. Мы разговорились и понравились друг другу, а на прощание я попросил разрешения посетить ее. Она так чистосердечно дала его, что я едва дождался подходящего случая отправиться к ней. Она не живет здесь постоянно, а только гостит у тетки. Старуха с первого взгляда не понравилась мне. Я оказывал ей всяческое внимание, в разговоре обращался преимущественно к ней, и уже спустя полчаса мне было ясно то, в чем позднее призналась и сама девица, а именно: что милейшая тетушка, не имея в преклонных своих годах ни порядочного состояния, ни ума, не имея никакой опоры, кроме внушительного ряда предков, отгородилась, точно стеной, своим аристократизмом и не знает иной услады, как взирать с высоты своего величия поверх бюргерских голов. В молодости она, говорят, была хороша собой, прожигала жизнь, не одного несчастного юношу довела до отчаяния своим своенравием, а в зрелые годы всецело подчинилась отставному вояке, который на условиях полной покорности и за приличное вознаграждение согласился скоротать с ней ее медный век вплоть до самой своей смерти. Теперь для нее наступил одинокий железный век, и никто бы не нарушал ее одиночества, не будь так мила ее племянница.

8 января 1772 г.

Что это за люди, у которых все в жизни основано на этикете и целыми годами все помыслы и стремления направлены к тому, чтобы подняться на одну ступень выше! Можно подумать, что у них нет других занятий: наоборот, работы накапливается вороха, именно потому, что мелкие дрязги задерживают выполнение крупных дел. На прошлой неделе во время катания на санях вышла ссора, и все удовольствие было испорчено.

Глупцы, как они не видят, что место не имеет значения и тот, кто сидит на первом месте, редко играет первую роль! Разве мало королей, которыми управляет их министр, мало министров, которыми управляет их секретарь? И кого считать первым? Того, по-моему, кто насквозь видит других и обладает достаточной властью или достаточно хитер, чтобы употребить их силы и страсти на осуществление своих замыслов.

20 января

Я принужден писать вам, милая Лотта, из убогой каморки на крестьянском постоялом дворе, где мне пришлось укрыться от непогоды. С тех пор как я маюсь в этом скверном городишке Д., посреди чуждых, глубоко чуждых моему сердцу людей, меня ни разу, ни одного разу не потянуло написать вам; а здесь, в этой лачуге, вдали от всех, в полном уединении, когда снег и град неистово стучат в мое оконце, здесь первая моя мысль была о вас. Едва я вошел, как образ ваш предстал передо мной, воспоминания о вас, о Лотта, так благоговейно, так трепетно возникли во мне. Боже правый, первый счастливый миг за столько времени!

Если бы вы видели меня, дорогая, в этом водовороте развлечений! Как иссушена моя душа! Ни одной минуты полноты чувств, ни одного счастливого часа! Ничего! Ничего! Я словно нахожусь в кукольном театре, смотрю, как движутся передо мной человечки и лошадки, и часто думаю: не оптический ли это обман? Я тоже играю на этом театре, вернее, мною играют как марионеткой, порой хватаю соседа за деревянную руку и отшатываюсь в ужасе. С вечера я предполагаю полюбоваться на восход солнца, но не могу подняться с постели, днем я намереваюсь насладиться лунным светом – и не выхожу из комнаты. Мне и самому непонятно, почему я встаю, почему ложусь спать.

Нет бродила, поднимавшего во мне жизненную энергию, исчезли чары, отгонявшие от меня сон глубокой ночью, пробуждавшие меня ранним утром.

Одно-единственное существо, достойное называться женщиной, остановило здесь мое внимание, некая девица фон Б.; ее можно бы отдаленно сравнить с вами, но кто же равен вам? «Ого, – скажете вы, – он наловчился делать комплименты!» Тут есть доля правды. С некоторых пор я крайне любезен, потому что другим мне быть нельзя, весьма остер и, по мнению дам, лучше всех умею тонко польстить. «И солгать», – добавите вы; без этого не обойдешься, вы понимаете? Однако я говорил о девице Б. Голубые глаза ее отражают чувствительность души. Высокое положение ей только в тягость и не дает ни малейшего удовлетворения. Она рвется прочь от этой суеты, и мы целыми часами мечтаем об идиллической сельской жизни, – ах! и о вас! Как часто вынуждена она превозносить вас! Нет, не вынуждена, она делает это добровольно, с интересом слушает мои рассказы о вас, любит вас.

Ах, как бы мне хотелось сидеть у ваших ног в милой, уютной комнатке, и чтобы наши дорогие малыши возились вокруг меня, и чтобы я привлек и утихомирил их страшной сказкой, если бы они, по-вашему, чересчур расшумелись.

Солнце необычайно красиво заходит над сверкающей снегами долиной, буря промчалась, а я… я должен возвращаться в свою клетку.

Прощайте! Альберт с вами? И что же?.. Господь да простит мне этот вопрос!

8 февраля

Уже неделю у нас стоит отвратительная погода, и меня это только радует; с тех пор как я здесь, не было ни одного погожего дня, которого бы мне кто-нибудь не испортил и не отравил. А теперь, когда льет дождь, когда метет, морозит, тает, я думаю: что ж, дома будет не хуже, чем на улице, и наоборот – и мне становится легче. Когда солнце встает утром и обещает ясный день, я не могу удержаться, чтобы не воскликнуть: вот божий дар, который они постараются отнять друг у друга! Они все отнимают друг у друга! Здоровье, доброе имя, радость, покой! И чаще всего по недомыслию, тупости и ограниченности, а послушать их, – так с наилучшими намерениями. Иногда я готов на коленях молить их не раздирать с такой яростью собственные внутренности.

17 февраля

Боюсь, что мы с моим посланником недолго будем терпеть друг друга. Это положительно несносный старик. Его способы работы и ведения дел настолько смехотворны, что я принужден перечить ему и часто делаю по-своему, на что он, понятно, обижается.

Кончилось тем, что он нажаловался на меня при дворе, и министр выразил мне порицание, очень мягкое, но все же порицание, и я уже собрался подавать в отставку, как вдруг получил от него приватное письмо[15], такое письмо, перед мудрым, возвышенным и благородным содержанием которого я мог только преклониться. Как он выговаривает мне за чрезмерную обидчивость и, отдавая должное юношескому задору, проглядывающему в моих сумасбродных идеях о полезной деятельности, о влиянии на других и вмешательстве в важные дела, пытается не искоренить их, а лишь смягчить и направить по тому пути, где они найдут себе верное применение и окажут плодотворное действие! Понятно, что это на целую неделю ободрило и умиротворило меня.

Великая вещь – душевное спокойствие и довольство собой. Только б не было, милый друг, это сокровище столь же хрупким, сколь оно ценно и прекрасно!

20 февраля

Благослови вас господь, мои дорогие, и даруй вам все те радости, которых он лишает меня.

Спасибо тебе, Альберт, за то, что ты обманул меня! Я ждал известия о дне вашей свадьбы и решил в тот самый день торжественно снять со стены силуэт Лотты и спрятать его среди всяких бумаг. Теперь вы уже супружеская чета, а портрет все еще на стене! Пусть там и остается! А почему бы и нет? Я знаю, я тоже с вами, не в ущерб тебе живу в сердце Лотты, занимаю там второе место, и хочу, и должен сохранить его. О, я с ума бы сошел, если бы она могла забыть… Альберт, эта мысль для меня – ад, Альберт, прощай! Прощай, небесный ангел! Прощай, Лотта!

15 марта

У меня была неприятность, из-за которой мне придется уехать отсюда: от досады я скрежещу зубами! Теперь уж эту дьявольскую историю ничем не исправишь, а виноваты в ней вы одни, вы же меня подстрекали, погоняли и заставляли взять место, которое было не по мне. Вот теперь получили и вы и я! А чтобы ты не говорил как всегда, будто мои сумасбродные фантазии всему виной, изволь, сударь, выслушать подробный рассказ, изложенный с точностью и беспристрастием летописца.

Граф фон К. любит и отличает меня: это дело известное, я тебе об этом говорил уже сотни раз. Так вот вчера был я приглашен к обеду, а как раз в этот день по вечерам у него собираются знатные кавалеры и дамы; я об этом обществе никогда не помышлял, а потому понятия не имел, что нам, подначальным, там не место. Отлично. Я отобедал у графа; встав из-за стола, мы прогуливались взад и вперед по большой зале, я беседовал с ним, потом к нам присоединился полковник Б., и так наступил час съезда гостей. Мне и в голову ничего не приходит, как вдруг появляются высокородная госпожа фон С. с супругом и свежевылупившейся плоскогрудой гусыней-дочкой в аккуратном корсетике и en passant на аристократический манер таращат глаза и раздувают ноздри, а так как эта порода глубоко противна мне, я сразу же собрался откланяться и только ждал, чтобы граф избавился от их несносной болтовни, но тут вошла моя приятельница фрейлейн Б. При виде ее мне, как всегда, сделалось немножко веселее на душе, я не ушел и встал позади ее кресла и только через некоторое время заметил, что она говорит со мной менее непринужденно, чем обычно, и как-то смущена. Это меня поразило. «Неужто и она такая же, как все?» – подумал я в обиде, и решил уйти, и все-таки остался, потому что не хотел этому верить, искал ей оправдания, и ждал от нее приветливого слова, и… кто его знает, почему еще. Тем временем гости съезжались. Барон Ф. во всей амуниции из коронационной поры Франца I[16], гофрат Р., которого здесь титулуют in qualitate господином фон Р., с глухой супругой и другие, не исключая и оборвыша И., подправляющего свой устарелый гардероб новомодными заплатами. Гости валят толпой, я беседую кое с кем из знакомых, все отвечают крайне лаконически. Я ничего не понимал… и занимался исключительно моей приятельницей Б. Я не видел, что женщины шушукались между собой на другом конце залы, что потом стали перешептываться и мужчины, что госпожа фон С. говорила с графом (все это рассказала мне впоследствии фрейлейн Б.), после чего граф направился ко мне и увлек меня в амбразуру окна.

«Ведь вам известны наши дикие нравы, – сказал он. – Я вижу, что общество недовольно вашим присутствием. Я ни в коем случае не хотел бы…»

«Ваше превосходительство, – перебил я, – простите меня, ради бога; мне давно следовало догадаться самому, но, я знаю, вы извините мою оплошность… Я сразу же собрался откланяться, но некий злой гений удержал меня», – добавил я с улыбкой, отвешивая поклон. Граф сжал мне руки с горячностью, которой было сказано все. Я незаметно покинул пышное общество, вышел, сел в кабриолет и поехал в М. посмотреть с холма на закат солнца и почитать из моего любимого Гомера великолепную песнь о том, как Улисс был гостем радушного свинопаса. И все было отлично.

Возвращаюсь я вечером к ужину; в трактире осталось очень мало посетителей; они играли в кости на углу стола, откинув скатерть. Вдруг появляется добрейший Аделин, увидев меня, снимает шляпу, подходит ко мне и спрашивает шепотом: «У тебя была неприятность?» – «У меня?..» – говорю я. «Да как же, граф выставил тебя вон». – «Черт с ним и со всеми, я рад был очутиться на свежем воздухе», – ответил я. «Хорошо, что ты так легко принимаешь это. Одно мне досадно: об этом уже толкуют повсюду». Тут только эта история задела меня за живое. Мне казалось, что всякий, кто приходил к столу и смотрел на меня, только потому на меня и смотрит. И я злился.

А уже сегодня, куда я ни пойду, всюду меня жалеют, завистники же мои, по слухам, торжествуют и говорят: «Вот до чего доводит заносчивость, когда люди кичатся своим ничтожным умишком и считают, что им все дозволено», – и тому подобный подлый вздор. От всего этого впору всадить себе в сердце нож. Что бы ни толковали о независимости, а хотел бы я видеть человека, который спокойно слушал бы, как бездельники, имея против него козырь, судачат о нем; если их болтовня пустая, тогда, конечно, можно пренебречь ею.

16 марта

Все взялись меня бесить. Сегодня я встретил фрейлейн Б. на бульваре и не мог удержаться, чтобы не заговорить с ней, и как только мы немного отдалились от общества, выразил ей мою обиду на тогдашнее ее поведение. «Ах, Вертер, – задушевным тоном сказала она, – можно ли так истолковывать мое замешательство, зная мою душу! Что я выстрадала из-за вас с той минуты, как вошла в залу! Я все предвидела и сотни раз порывалась предупредить вас. Я знала, что эти особы С. и Т. со своими мужьями скорее уедут, чем потерпят ваше общество; я знала, что граф не может ссориться с ними. А теперь сколько шуму!» – «Что вы, фрейлейн?» – спросил я, скрывая испуг, мне вспомнилось все, о чем рассказывал третьего дня Аделин, и меня точно кипятком обдало в этот миг. «Чего мне это стоило!» – сказала добрая девушка, и слезы выступили у нее на глазах. Я не мог больше владеть собой, я готов был броситься к ее ногам. «Объяснитесь же!» – вскричал я. Слезы заструились у нее по щекам; я был вне себя; она отерла слезы, не скрывая их. «Вы ведь знаете мою тетушку, – заговорила она, – тетушка тоже была там, и какими же глазами смотрела она на происходящее! Вертер, вчера вечером и нынче утром мне пришлось вытерпеть целую проповедь из-за моего знакомства с вами, пришлось слушать, как вас порочат, унижают, и нельзя было по-настоящему вступиться за вас».

Каждое слово, точно острый нож, вонзалось мне в сердце. Она не чувствовала, насколько милосерднее было бы скрыть все это от меня, а вдобавок еще присовокупила, что теперь сплетням не будет конца и определенного сорта люди не перестанут торжествовать и злорадствовать, считая, что я по заслугам наказан за свою заносчивость, за презрение к ближним.

Ах, Вильгельм, каково было мне слушать эти слова, сказанные тоном искреннейшего участия! Я был подавлен, и до сих пор во мне кипит ярость. Я хотел, чтобы кто-нибудь осмелился открыто бросить мне упрек, тогда я проткнул бы наглеца своей шпагой; вид крови успокоил бы меня. Ах, я сотни раз хватался за нож, чтобы облегчить душу; рассказывают, что существует такая благородная порода коней, которые по инстинкту прокусывают себе вену, чтобы легче было дышать, когда их чересчур разгорячат и загонят. Мне тоже часто хочется вскрыть себе вену и обрести вечную свободу.

24 марта

Я подал двору прошение об отставке и надеюсь получить ее, а вам придется простить мне, что я не испросил на то вашего дозволения. Я во что бы то ни стало хочу уехать и знаю наизусть все доводы, которые вы будете приводить, чтобы заставить меня остаться, а потому… как-нибудь поделикатнее сообщи это матушке! Я ничем не могу ей помочь, мне самому не сладко! Конечно, ей должно быть обидно, что блистательная карьера сына, метившего со временем в тайные советники и посланники, так резко оборвалась и сверчок вернулся на свой шесток. Делайте что хотите, придумывайте, при каких условиях мне можно и должно было остаться! Все равно я ухожу. А чтобы вы знали, куда я направляюсь, сообщаю вам, что здесь находится князь, который весьма ценит мое общество; услыхав о моем намерении, он пригласил меня провести в его владениях лучшую весеннюю пору. По его словам, я буду там предоставлен самому себе, и так как мы с ним до известной степени сходимся во взглядах, я решил рискнуть и поехать к нему.

Post scriptum 19 апреля

Благодарю тебя за обе весточки. Я не отвечал на них и не отсылал своего письма, пока не пришла моя отставка; я боялся, что матушка обратится к министру и помешает моим планам. Но теперь все кончено, отставка получена. Не стану рассказывать вам, как неохотно мне ее дали и что мне пишет министр, – вы опять ударились бы в ламентации. Наследный принц прислал мне на прощание двадцать пять дукатов с запиской, растрогавшей меня до слез; таким образом, мне не нужно денег, о которых я на днях просил матушку.

5 мая

Завтра я отсюда уезжаю, а так как родина моя находится в шести милях от проезжей дороги, я хочу повидать родные места, вспомнить далекие дни блаженных мечтаний. Я войду в те самые ворота, через которые матушка выехала со мной, когда после смерти отца решила покинуть наш милый уютный уголок и запереться в своем несносном городе. Прощай, Вильгельм! Я буду сообщать тебе о моем путешествии.

9 мая

Я совершил паломничество в родные края с благоговением истого пилигрима и при этом испытал самые неожиданные чувства. Подле большой липы, на расстоянии четверти часа от города по дороге в С, я велел остановиться, вышел и отправил почтовых лошадей, чтобы, идя пешком, вволю насладиться воспоминаниями. И вот я стоял под липой, которая в детстве была целью и пределом моих прогулок. Какая перемена! Тогда, в счастливом неведении, я рвался в незнакомый мне мир, где чаял найти столько пищи для сердца, столько радостей, насытить и умиротворить мою алчущую, мятущуюся душу. Теперь, мой друг, я возвратился из дальнего мира с тяжким бременем несбывшихся надежд и разрушенных намерений! Я видел перед собой горный кряж, столько раз бывший средоточием моих стремлений. Когда-то я часами просиживал под липой и рвался туда и жаждал слиться душой с лесами и долинами, являвшимися моим взорам в такой заманчивой дымке; а когда наступало время возвращаться домой, с какой неохотой покидал я излюбленное место! Я направился к городу, приветствуя старые, издавна знакомые загородные павильоны; новые были мне противны, как и все прочие перемены, происшедшие с тех пор. Я вошел в ворота и сразу почувствовал себя дома. Милый друг, не стану вдаваться в подробности; то, что было для меня так отрадно, в рассказе выйдет скучным. Я решил поселиться на площади, рядом с нашим прежним домом. Мимоходом я заметил, что школа, где муштровала нас славная старуха, превращена в мелочную лавочку. Мне припомнилось, сколько тревог, огорчений, недоумений и страхов пережил я в этой каморке. На каждом шагу попадалось мне что-нибудь примечательное. Ни один паломник ко святым местам не встретит на своем пути столько священных воспоминаний, и душа его вряд ли проникнется таким благоговейным трепетом. Приведу один пример из тысячи: я прошел вниз по течению реки до знакомой усадьбы. Это был когда-то мой обычный путь; отсюда мы, мальчики, учились швырять в воду плоские камни так, чтобы они давали в воде побольше рикошетов. Мне живо припомнилось, как я, бывало, стоял и смотрел на реку, мысленно предвосхищая ее путь, рисуя себе всякие чудеса о тех краях, куда она течет, и хотя воображение мое быстро иссякало, я стремился все дальше, все дальше и, наконец, совсем терялся в созерцании невидимых далей. Вот видишь ли, мой милый, так же ограничены в своем кругозоре и так же счастливы были наши исполины-праотцы! Как простодушны их чувства и творения! Когда Улисс говорит о безбрежном море и беспредельной земле, это звучит так правдиво, человечно, искренне, наивно и таинственно. Что мне в том, если я ныне за любым школьником могу повторить, что земля кругла? Человеку нужно немного земли, чтобы благоденствовать на ней, и еще меньше, чтобы в ней покоиться.

А теперь я водворился здесь, в княжеском охотничьем замке. С хозяином его вполне можно ужиться: он человек простодушный и обходительный. Только его окружают странные люди, я никак не могу понять их. Едва ли они жулики, но и на честных людей не похожи. Иногда они кажутся мне честными, однако верить им я все же не могу. Досадно мне еще, что князь часто говорит о предметах, о которых знает понаслышке или по книгам, и при этом смотрит на них с чужой точки зрения. Он и во мне ценит больше ум и дарования, чем сердце, хотя оно – единственная моя гордость, оно одно источник всего, всей силы, всех радостей и страданий. Ведь то, что я знаю, узнать может всякий, а сердце такое лишь у меня.

25 мая

У меня был один замысел, о котором я решил не писать вам, пока он не осуществится. Теперь уж все равно, раз из него ничего не вышло. Я хотел идти на войну; это была моя давняя мечта. Главным образом из-за этого я и поехал сюда с князем, так как он генерал н-ской службы. Во время одной из прогулок он всячески меня разубеждал, и только в том случае, если бы это было страстное влечение, а не прихоть, мог бы я не внять его доводам.

11 июля

Говори что хочешь, а я не могу оставаться здесь дольше. Что мне делать у князя? Я начинаю скучать. Князь обходится со мной как нельзя лучше, и все же я не на своем месте. В сущности, у нас нет ничего общего. Ему нельзя отказать в уме, но уме весьма заурядном; его общество занимает меня не больше, чем чтение умело написанной книги. Пробуду здесь еще неделю, а затем опять пушусь в странствия. Удачнее всего я занимался здесь рисованием. Князь чувствует искусство и чувствовал бы еще больше, если бы не замкнулся в кругу плоских научных понятий и самой избитой терминологии.

Случается, я скрежещу зубами, когда со всем жаром воображения открываю ему природу и искусство, а он, думая блеснуть, вдруг изрекает какую-нибудь прописную истину!

16 июля

Да, я только странник, только скиталец на земле! А чем вы лучше?

18 июля

Куда я собрался? Откроюсь тебе по секрету. Еще две недели мне придется пробыть здесь, а затем я надумал посетить н-ские рудники, но дело вовсе не в рудниках. Я хочу быть поближе к Лотте – вот и все. Я смеюсь над собственным сердцем… и потворствую ему.

29 июля

Нет, все хорошо! Все отлично! Мне быть ее мужем! О господи боже, меня сотворивший, если бы ты даровал мне это счастье, вся жизнь моя была бы беспрерывной молитвой. Я не ропщу, прости мне эти слезы, прости мне тщетные мечты! Ей быть моей женой! Если бы я заключил в свои объятия прекраснейшее создание на земле…

Я содрогаюсь всем телом, Вильгельм, когда Альберт обнимает ее стройный стан.

Сказать ли правду? А почему бы не сказать, Вильгельм? Со мной она была бы счастливей, чем с ним! Такой человек, как он, не способен удовлетворить все запросы ее сердца. В нем нет чуткости… Как бы это объяснить? Он не способен всем сердцем откликнуться, ну, скажем, на то место любимой книги, где наши с Лоттой сердца бьются согласно; и в сотне других случаев, когда нам приходится выражать свои чувства по поводу поведения третьего лица. Зато, милый Вильгельм, он любит ее всей душой, а такая любовь заслуживает всяческой награды!

Докучный посетитель прервал меня. Слезы мои высохли. Я отвлекся. Прощай, мой милый!

4 августа

Это не только мой удел. Всем людям изменяют надежды, всех обманывают ожидания. Я навестил мою знакомую в домике под липой. Старший мальчуган выбежал мне навстречу; его радостный возглас привлек и мать. Она казалась подавленной, и первые слова ее были: «Вот горе-то, милый барин, мой Ганс помер!» Это был младший из детей. Я онемел. «А муж мой, – продолжала она, – воротился из Швейцарии ни с чем. Добрые люди помогли, а иначе ему пришлось бы побираться дорогой; и вернулся больной, в лихорадке». Я не знал, что сказать ей, и дал мальчику какую-то мелочь; она попросила меня принять в подарок несколько яблок, я взял их и покинул место печальных воспоминаний.

21 августа

Во мне поминутно происходят какие-то перемены. Порой жизнь снова хочет улыбнуться мне, – увы, лишь на миг! Когда я забудусь в мечтах, у меня против воли возникает мысль: что, если бы Альберт умер? Тогда бы я и она… И я гонюсь за этой химерой, пока она не приводит меня к безднам, от которых я отступаю с содроганием.

Я выхожу за город тем самым путем, по которому впервые вез Лотту на танцы, – все тогда было по-иному! И все, все миновало! Ни намека на прежнее, ни тени тех чувств, которыми тогда билось мое сердце. То же должен испытывать дух умершего, возвращаясь на развалины сгоревшего замка, который он, будучи владетельным князем, в расцвете сил воздвиг и украсил всеми дарами роскоши, а умирая, с упованием завещал своему любимому сыну.

3 сентября

Порой мне непонятно, как может и смеет другой любить ее, когда я так безраздельно, так глубоко, так полно ее люблю, ничего не знаю, не ведаю и не имею, кроме нее!

4 сентября

Да, ничего не поделаешь! Как природа клонится к осени, так и во мне и вокруг меня наступает осень. Листья мои блекнут, а с соседних деревьев листья уже облетели. Кажется, я писал тебе вскоре после приезда об одном крестьянском парне? Теперь я снова осведомился о нем в Вальхейме; мне ответили, что его прогнали с места и больше никто ничего не слышал о нем. Вчера я встретил его невзначай по дороге в другое село; я заговорил с ним, и он рассказал мне свою историю, которая особенно тронула меня, как ты без труда поймешь из моего пересказа. Впрочем, к чему, это? Отчего не храню я про себя то, что меня мучит и оскорбляет? Зачем огорчаю тебя? Зачем постоянно даю тебе повод жалеть и бранить меня? Ну, все равно! Быть может, и это мой удел.

С тихой грустью, в которой чувствовалась некоторая робость, парень сперва только отвечал на мои вопросы; но очень скоро, осмелев, как будто опомнившись и освоившись со мной, он покаялся мне в своих проступках и пожаловался на свои беды. Как бы мне хотелось, друг мой, представить на твой суд каждое его слово!

Он признался мне, и даже с увлечением, упиваясь радостью воспоминаний, рассказал, что страсть его к хозяйке росла день ото дня, что под конец он не знал, что делает, что говорит, не знал, куда себя девать. Не мог ни есть, ни пить, ни спать; кусок застревал у него в горле; он делал не то, что надо; а что ему поручали, забывал сделать; как будто бес какой вселился в него; и вот однажды, зная, что она пошла на чердак, он пошел, или, вернее, его потянуло за ней следом. Она не стала слушать его мольбы, тогда он решил овладеть ею силой; он сам не помнит, что с ним сталось, и призывает бога в свидетели, что намерения его всегда были честные и ничего он так не желал, как обвенчаться с ней и прожить вместе весь век. Рассказав это, он вдруг стал запинаться, как будто хотел сказать еще что-то и боялся говорить начистоту; наконец он мне поведал, все еще смущаясь, что она разрешала ему кое-какие вольности и допускала между ними некоторую близость. Он прервал себя два-три раза и снова клялся и божился, что вовсе не хочет, как он выразился, очернить ее, он любит и уважает ее по-прежнему, и такие слова никогда не сошли бы у него с языка, если бы он не хотел мне доказать, что не совсем уж он выродок и сумасшедший. И тут, любезный друг, я опять завожу свою старую песню, которую не устану твердить. Если бы я мог изобразить тебе этого парня таким, как он стоял передо мной, каким стоит до сих пор! Если бы я мог найти настоящие слова, чтобы ты почувствовал, как трогает, как должна трогать меня его участь! Но довольно об этом! Ты знаешь мою собственную участь, знаешь меня самого и потому без труда поймешь, что именно влечет меня ко всем несчастным, а к этому в особенности.

Перечитывая письмо, я заметил, что забыл досказать конец моей истории; впрочем, он и так ясен. Хозяйка стала сопротивляться. На помощь подоспел ее брат, а тот давно уже выживал моего знакомца, боясь, как бы из-за вторичного замужества сестры от его детей не ускользнуло богатое наследство, на которое они рассчитывают, потому что сама она бездетна; братец прямо вытолкал его из дома и так раззвонил об этом повсюду, что хозяйка, если бы и захотела, не могла бы взять его обратно. Теперь она наняла нового работника; из-за него она, говорят, тоже ссорится с братом, и все в один голос твердят, что она решила выйти за него, – этого уж, сказал мой знакомец, он никак не потерпит.

Все, что я тебе рассказываю, ничуть не преувеличено и не смягчено, наоборот, по-моему, я ослабил, очень ослабил и огрубил рассказ, потому что излагал его языком общепринятой морали.

Значит, такая любовь, такая верность, такая страсть вовсе не поэтический вымысел; она живет, она существует в нетронутой чистоте среди того класса людей, которых мы называем необразованными и грубыми. А мы от нашей образованности потеряли образ человеческий! Прошу тебя, читай мой рассказ с благоговением! Я сегодня весь как-то притих, записывая его; ты видишь по письму, что я не черкаю и не мараю, как обычно. Читай, дорогой мой, и думай, что такова же история твоего друга! Да, так было и так будет со мной, а у меня и вполовину нет мужества и решительности того бедного горемыки, с которым я даже не смею себя равнять.

5 сентября

Она написала своему мужу записочку в деревню, где он находится по делам. Записка начиналась: «Дорогой, любимый, возвращайся как можно скорее! Жду тебя с несказанной радостью». Тут как раз явился один приятель и сообщил, что по некоторым причинам мужу придется задержаться. Записка не была отослана, а вечером попала мне в руки. Я прочел ее и улыбнулся; она спросила, чему я улыбаюсь. «Воображение – поистине дар богов! – вскричал я. – Я на миг вообразил, будто это написано мне». Она прервала разговор, он явно был ей неприятен, я замолчал тоже.

6 сентября

Долго я не решался сбросить тот простой синий фрак, в котором танцевал с Лоттой; но под конец он стал совсем неприличным. Тогда я заказал новый, такой же точно, с такими же отворотами и обшлагами, и к нему опять желтые панталоны и жилет.

Все же он не так мне приятен. Не знаю… может быть, со временем я полюблю и его.

12 сентября

Она уезжала на несколько дней за Альбертом. Сегодня я вошел к ней в комнату; она поднялась мне навстречу, и я с невыразимой радостью поцеловал ее руку. С зеркала вспорхнула и села к ней на плечо канарейка. «Новый друг! – сказала она и приманила птичку к себе на руку. – Я купила ее для моих малышей. Посмотрите, какая прелесть! Когда я даю ей хлеба, она машет крылышками и премило клюет. И целует меня, смотрите!» Она подставила птичке губы, и та прильнула так нежно к милым устам, словно ощущала всю полноту счастья, которое было ей дано.

«Пусть поцелует и вас», – сказала она и протянула мне канарейку. Клювик проделал путь от ее губ к моим, и когда он щипнул их, на меня повеяло предчувствием сладостного упоения.

«В ее поцелуе есть доля алчности, – заметил я. – Она ищет пропитания, и пустая ласка не удовлетворяет ее».

«Она ест у меня изо рта», – сказала Лотта и протянула ей несколько крошек, зажав их между губами, на которых сияла улыбка невинно-участливой любви. Я отвернулся. Зачем она это делает? Зачем раздражает мое воображение картинами неземной чистоты и радости, зачем будит мое сердце от сна, в который погружает его порой равнодушие к жизни? Впрочем, что я? Она так мне верит! Она знает, как я люблю ее!

15 сентября

Меня бесит, Вильгельм, когда я вижу людей, не умеющих ценить и беречь то, что еще есть хорошего на земле. Ты, конечно, помнишь ореховые деревья, под которыми мы сидели с Лоттой у славного ш-ского пастора, великолепные ореховые деревья, всегда доставлявшие мне истинное наслаждение. Какой уют, какую прохладу давали они пасторской усадьбе, какие они были ветвистые! И сколько с ними связано воспоминаний о почтенных священнослужителях, посадивших их в давно минувшие годы! Школьный учитель слышал от своего деда имя одного из них и не раз его поминал: прекрасный, говорят, был человек, и я свято чтил его память под сенью этих деревьев. Поверишь ли, учитель со слезами на глазах говорил вчера о том, что их срубили. Срубили! Я вне себя от бешенства! Я способен прикончить того мерзавца, который нанес им первый удар. Если бы у меня во дворе росли такие деревья и одно из них погибло от старости, я бы горевал всей душой, а чему мне теперь приходится быть свидетелем! Одно только отрадно, дорогой друг! Есть еще человеческие чувства! Все село ропщет, и, надо надеяться, пасторша ощутит на масле, яйцах и прочих приношениях, какую рану она нанесла своему приходу. Ибо зачинщица всему она, жена нового пастора (наш старик уже умер). Хилое, хворое создание, имеющее веские причины относиться неприязненно к миру, потому что она-то никому не внушает приязни. Она глупа, а мнит себя ученой, говорит о пересмотре канона, ратует за новомодное морально-критическое преобразование христианства, пожимает плечами по поводу лафатеровских[17] фантазий, а сама так больна, что не в состоянии радоваться божьему миру. Только такая тварь и могла срубить мои ореховые деревья. Подумай, я никак не могу прийти в себя!.. От палых листьев у нее, видишь ли, грязно и сыро во дворе, деревья заслоняют ей свет, а когда поспевают орехи, мальчишки сбивают их камнями, и это действует ей на нервы, это мешает ее глубоким размышлениям, мешает взвешивать сравнительные достоинства Кенникота, Землера и Михаэлиса[18]. Видя недовольство обитателей села и в особенности стариков, я спросил их: «Как же вы это потерпели?» – «У нас, когда староста чего захочет, против его воли не пойдешь». А все-таки есть на свете справедливость! Пастору самому несладко приходится от жениных причуд, так он решил хоть извлечь из них прибыль и поделиться ею со старостой. Об этом проведала палата и заявила: «Руки прочь!» (Она издавна предъявляла права на ту часть пасторской усадьбы, где стояли деревья) – и продала их с торгов. И вот они лежат. Ах, будь я государем, я бы показал всем им – пасторше, старосте и палате… Государем! Да будь я государем, разве трогали б меня деревья в моей стране!

10 октября

Едва я загляну в ее черные глаза, как мне уже хорошо. И понимаешь, что мне досадно, – Альберт, по-видимому, не так счастлив, как он… надеялся, а я… был бы счастлив, если бы… Я не люблю многоточий, но тут иначе выразиться не могу и выражаюсь, по-моему, достаточно понятно.

12 октября

Оссиан[19] вытеснил из моего сердца Гомера. В какой мир вводит меня этот великан! Блуждать по равнине, когда кругом бушует буря и с клубами тумана, при тусклом свете луны, гонит души предков, слушать с гор сквозь рев лесного потока приглушенные стоны духов из темных пещер и горестные сетования девушки над четырьмя замшелыми, поросшими травой камнями, под которыми покоится павший герой, ее возлюбленный! И вот я вижу его, седого странствующего барда, он ищет на обширной равнине следы от шагов своих предков, но, увы, находит лишь их могилы и, стеная, поднимает взор к милой вечерней звезде, что закатывается в бурное море, и в душе героя оживают минувшие времена, когда благосклонный луч светил бесстрашным в опасности и месяц озарял их увитый цветами победоносный корабль; я читаю глубокую скорбь на его челе, я вижу, как, изнывая в одиночестве, бредет к могиле последний из великих, как впивает все новые, мучительно-жгучие радости от бесплотного присутствия родных теней и, глядя на холодную землю, на высокую колышущуюся траву, восклицает: «Придет, придет тот странник, что знал меня в моей красе, и спросит он: где же певец, прекрасный сын Фингала? Стопы его попирают мою могилу, и тщетно меня он ищет на земле». И тут, о друг, мне хочется, подобно благородному оруженосцу, обнажить меч, разом освободить моего господина от мучительных судорог медленного умирания и послать вслед освобожденному полубогу собственную душу.

19 октября

Ах, какая пустота, какая мучительная пустота у меня в груди! Часто мне кажется, если бы я мог хоть раз, один только раз прижать ее к сердцу, вся пустота была бы заполнена.

26 октября

Да, мне ясно, дорогой мой, мне ясно и с каждым днем все яснее, что жизнь одного человека значит мало, почти ничего не значит. К Лотте пришла подруга, а я ушел в соседнюю комнату достать книгу, но читать не мог и взялся за перо. Мне был слышен их тихий разговор; они рассказывали друг другу какие-то незначительные истории, городские новости: эта выходит замуж, та больна, очень больна. У нее сухой кашель, а лицо – кожа да кости, и с ней часто бывают обмороки. «Я за ее жизнь дорого не дам», – говорила гостья. «Н. Н. тоже плох», – заметила Лотта. «Он весь распух», – подхватила та. И мое воображение перенесло меня к постели страдальцев; я видел, с какой неохотой уходят они из жизни, как они… ах, Вильгельм!.. А мои дамочки говорили об этом, как обычно говорят о смерти постороннего. И когда я оглядываюсь и вижу эту комнату и повсюду платья Лотты и бумаги Альберта и вещи, с которыми я так свыкся, даже с этой чернильницей, я говорю себе: «Что ты значишь для этого дома! Рассуди здраво. Друзья чтут тебя! Они видят от тебя столько радостей, и сам ты как будто не мог бы жить без них; и все же – уйди ты, покинь их круг, ощутили бы они, и надолго ли ощутили, пустоту в своей жизни от разлуки с тобой? Надолго ли?» Ах, такова бренность человека, что даже там, где он по-настоящему утверждает свое бытие, где создается единственно верное впечатление от его присутствия, – в памяти и в душе его близких, даже и там суждено ему угаснуть, исчезнуть – и так быстро!

27 октября

Часто мне хочется разодрать себе грудь и размозжить голову оттого, что люди так мало способны дать друг другу. Увы, если во мне самом нет любви, радости, восторга и жара, другой не подарит мне их, и, будь мое сердце полно блаженства, я не сделаю счастливым того, кто стоит передо мной, бесчувственный и бессильный.

Вечером

Мне так много дано, но чувство к ней поглощает все; мне так много дано, но без нее нет для меня ничего на свете.

30 октября

Сотни раз был я готов броситься ей на шею. Один бог ведает, легко ли видеть, как перед глазами мелькает столько прелести, и не иметь права схватить ее. Ведь человек по природе своей захватчик! Хватают же дети все, что им вздумается? А я?

3 ноября

Бог свидетель, как часто ложусь я в постель с желанием, а порой и с надеждой никогда не проснуться; утром я открываю глаза, вижу солнце и впадаю в тоску. Хорошо бы обладать вздорным характером и сваливать вину на погоду, на третье лицо, на неудавшееся предприятие! Тогда несносное бремя досады тяготело бы на мне лишь вполовину. А я, увы, слишком ясно понимаю, что вся вина во мне самом, – впрочем, какая там вина! Все равно, во мне самом источник всяческих мучений, как прежде был источник всяческого блаженства.

Ведь я все тот же, но раньше я упивался всей полнотой ощущений, на каждом шагу открывал рай, и сердце имел достаточно вместительное, чтобы любовно объять целый мир. А теперь мое сердце умерло! Оно больше не источает восторгов, глаза мои сухи, чувства не омыты отрадными слезами, и потому тревожно хмурится чело. Я страдаю жестоко, ибо я утратил то, что было единственным блаженством моей жизни, исчезла священная животворная сила, которая помогала мне созидать вокруг меня миры! Теперь я смотрю в окно и вижу, как солнце разрывает туман над дальними холмами и озаряет тихие долины, а мирная река, извиваясь, бежит ко мне между оголенными ивами, и что же? – Эта дивная природа мертва для меня, точно прилизанная картинка: и вся окружающая красота не в силах перекачать у меня из сердца в мозг хоть каплю воодушевления, и я стою перед лицом божьим, точно иссякший колодец, точно рассохшаяся бадья! Сколько раз падал я ниц и молил господа даровать мне слезы, как землепашец молит даровать дождь, когда небо так беспощадно, а земля истомилась от жажды. Но, увы! Я знаю, бог дает дождь и ведро не по нашим исступленным мольбам, и недаром терзает меня память о тех блаженных временах, когда я терпеливо ждал, чтобы дух его снизошел на меня, и всем признательным сердцем моим принимал благодать, изливаемую им на меня!

8 ноября

Она укоряла меня за невоздержанность, но как же ласково и бережно! А невоздержанность моя в том, что я иногда соблазнюсь стаканом вина и выпью целую бутылку. «Не делайте этого! – сказала она. – Постарайтесь думать о Лотте!» – «Думать! Неужто вам надо приказывать мне это, – возразил я. – Думаю я или не думаю – все равно вы всегда стоите перед моим духовным взором. Сегодня я сидел на том месте, где вы недавно выходили из кареты…»

Она перевела разговор, чтобы прекратить мои излияния. Любезный друг, я погиб! Она вертит мною как хочет!

15 ноября

Благодарю тебя, Вильгельм, за сердечное участие, за доброжелательный совет и прошу лишь об одном – не тревожься. Дай мне перетерпеть! Как я ни измучен, у меня достанет силы выстоять. Я чту религию, ты знаешь это; я понимаю, что многим павшим духом она служит опорой, многим отчаявшимся – утешением. Но может ли, должна ли она быть этим для каждого? Оглянись на мир, и ты увидишь, что тысячам людей религия, будь то католическая или протестантская, помощью не была и не будет, – так почему она должна помочь мне? Ведь говорит же сын божий, что те лишь пребудут с ним, кого дал ему отец! А что, если я не дан ему? Что, если, как подсказывает мне сердце, отец хочет меня оставить себе? Прошу тебя, не истолкуй этого ложно, не усмотри глумления в искренних словах моих! Ведь я раскрываю перед тобой всю душу; а иначе мне лучше было бы молчать, ибо я вообще неохотно говорю о том, что всякий знает не больше моего. Выстрадать всю положенную ему меру, испить всю чашу до дна – таков удел человека. И если господу, сошедшему с небес, горька была чаша на человеческих его устах, зачем же мне проявлять гордыню и притворяться, будто для меня она сладка? И зачем мне стыдиться в тот страшный миг, когда все существо мое содрогается между бытием и небытием, когда прошедшее, точно молнией, озаряет мрачную бездну грядущего, и все вокруг гибнет, и мир рушится вместе со мной? И как же загнанному, обессилевшему, неудержимо скатывающемуся вниз созданию не возопить из самых недр тщетно рвущихся на волю сил: «Боже мой! Боже мой! Для чего ты меня оставил?» И мне ли стыдиться этого возгласа, страшиться этого мгновения, когда его не избег тот, кто свивает небо, как свиток?

21 ноября

Она не видит, не понимает, что сама готовит смертельную отраву для меня и для себя: и я с упоением пью до дна кубок, который она протягивает мне на мою погибель. Отчего она часто… часто ли?.. Пусть не часто, но иногда смотрит на меня приветливым взглядом, отчего так благосклонно принимает невольные проявления моего чувства, отчего на лице ее написано сострадание к моим мукам?

Вчера она, прощаясь, протянула мне руку и сказала: «До свидания, милый Вертер!» Милый Вертер! В первый раз назвала она меня милым, и я затрепетал. Сотни раз повторял я про себя эти слова, а вечером, ложась спать и болтая всякую всячину сам с собой, сказал внезапно: «Покойной ночи, милый Вертер!» – и даже сам потом посмеялся над собой.

22 ноября

Я не могу молиться: «Оставь мне ее!» – хоть мне и кажется часто, что она моя. Я не могу молиться: «Дай мне ее!» – она принадлежит другому. Я мудрствую над своими страданиями; если бы я не обуздывал себя, сравнениям и сопоставлениям не было бы конца.

24 ноября

Она чувствует, как я страдаю. Сегодня взгляд ее проник мне глубоко в сердце. Я застал ее одну; я не говорил ни слова, а она смотрела на меня. И я видел уже не пленительную красоту ее, не сияние светлого ума; все это исчезло для меня. Я был заворожен куда более прекрасным взглядом, исполненным сердечного участия, нежнейшего сострадания. Почему нельзя мне было упасть к ее ногам? Почему нельзя было броситься ей на шею и ответить градом поцелуев? Она нашла себе прибежище у фортепьяно и заиграла, напевая нежным голосом, тихим, как вздох. Никогда еще не были так пленительны ее губы, казалось, они, приоткрываясь, жадно впитывают сладостные звуки инструмента, и лишь нежнейший отголосок слетает с этих чистых уст. Ах, разве можно выразить его! Я не устоял; склонившись, дал я клятву: «Никогда не дерзну я поцеловать вас, уста, осененные небесными духами!» И все же… понимаешь ты, передо мной точно какая-то грань… Мне надо ее перешагнуть… вкусить блаженство… а потом, после падения, искупить грех! Полно, грех ли?

26 ноября

Порой я говорю себе: «Твоя участь беспримерна!» – и называю других счастливцами. Еще никто не терпел таких мучений! Потом начну читать поэта древности[20], и мне чудится, будто я заглядываю в собственное сердце. Как я страдаю! Ах, неужто люди бывали так же несчастливы до меня?

30 ноября

Нет, нет, мне не суждено прийти в себя. На каждом шагу я сталкиваюсь с явлениями, которые выводят меня из равновесия. И сегодня! О, рок! О, люди!

Я шел по берегу; время было обеденное, но есть мне не хотелось. Кругом ни души, сырой вечерний ветер дул с гор, и серые дождевые тучи заволакивали долину. Издалека завидел я человека в поношенном зеленом платье: он карабкался по скалам и, должно быть, искал целебные травы. Когда я подошел ближе и он обернулся на шум моих шагов, я увидел выразительное, открытое и простодушное лицо, главную черту которого составляла покорная печаль; черные волосы его были заколоты в две букли, а сзади заплетены в толстую косицу, свисавшую на спину. Судя по одежде, это был человек низкого звания, и я решил, что он не обидится, если я поинтересуюсь его занятием, а потому спросил его, что он ищет. «Я ищу цветы, – отвечал он с глубоким вздохом. – Только нет их нигде». – «Да, время года неподходящее», – заметил я, улыбнувшись. «Их много, всяких цветов, – сказал он, спускаясь ко мне. – У меня в саду цветут розы и жимолость двух сортов; одну подарил мне отец, она растет, как сорная трава; второй день ищу ее и не могу найти. Тут на воле всегда водятся цветы: желтые, голубые, красные, а у полевой гвоздички такие красивые цветики. Только вот найти ни одного не могу». Я почуял что-то неладное и спросил осторожно: «А на что вам цветы?» Лицо его передернулось странной, судорожной усмешкой. «Смотрите, только не выдайте меня, – сказал он, прикладывая палец к губам. – Я обещал букет моей милой». – «Дело хорошее», – заметил я. «Ну, у нее и без того всего много, она богата», – пояснил он. «И все-таки ей дорог ваш букет!» – подхватил я. «У нее и драгоценные каменья, и корона есть», – продолжал он. «Как же ее зовут?» – «Вот если бы генеральные штаты заплатили мне, – перебил он, – я бы зажил по-другому. Да, были и у меня хорошие времена! А теперь что я? Пропащий человек? Теперь мне…» Поднятый к небесам увлажненный взгляд был достаточно красноречив. «Значит, прежде вы были счастливы?» – спросил я. «Лучшего счастья мне не надо! – ответил он. – Я жил, как рыба в воде, привольно, весело, легко!»

На дороге показалась старуха. «Генрих! – крикнула она. – Генрих, где ты запропастился? Мы тебя ищем, ищем! Иди обедать!» – «Это ваш сын?» – спросил я, подходя к ней. «Да, батюшка, мой горемычный сын! – ответила она. – Тяжкий крест послал мне господь». – «Давно он такой?» – спросил я. «Такой он с полгода. Слава богу, стал тихим, а то год буйным был: его держали связанным в сумасшедшем доме; теперь он никому зла не причиняет – все толкует про королей да государей. А какой был хороший, скромный человек. Он красиво писал, бумаги переписывал и мне помогал кормиться; потом вдруг загрустил, заболел горячкой, впал в буйство, а теперь, видите, какой стал… Знали б вы, батюшка…» Я остановил поток ее красноречия вопросом: «А что это были за времена, когда он, по его словам, жил так счастливо и привольно?» – «Вот глупенький-то! – воскликнула она с жалостливой улыбкой. – Это он хвалит те времена, когда был без памяти, сидел в сумасшедшем доме и себя не помнил». Ее слова меня как громом поразили, я сунул ей монету и поспешил уйти.

«Вот когда ты был счастлив, – воскликнул я, торопливо шагая по направлению к городу, – вот когда жил привольно, как рыба в воде! Боже правый! Неужто ты судил счастье только не вошедшим в разум или вновь утратившим его! Бедняга, а как я-то завидую твоему безумию и гибельному помрачению чувств! Ты бродишь зимой с надеждой нарвать букет твоей королеве! И горюешь, что не нашел цветов, и не понимаешь, почему ты их не нашел. – А я – я брожу без надежды и без цели и ни с чем возвращаюсь домой. Ты мечтаешь, как бы ты зажил, если бы генеральные штаты заплатили тебе. Счастлив ты, что можешь приписать свое злосчастье земным препонам! Ты не чувствуешь, не понимаешь, что в твоем сокрушенном сердце, в твоем смятенном уме – причина всех горестей, и ни один король на свете не поможет тебе.

Будь проклят тот, кто посмеется над страдальцем, устремляющимся к отдаленному источнику, который лишь усугубит его болезнь и сделает мучительнее последние часы; будь проклят тот, кто возгордится перед несчастным, совершающим паломничество ко гробу господню, чтобы спастись от угрызений совести и утишить сердечную скорбь! Каждый шаг, который ранит ноги на непроторенной тропе, способен пролить каплю утешения в измученную душу, и после каждого трудного дня пути куда легче спится ночью. А вы, суесловы, смеете, нежась на перинах, называть это безумием! Безумие! О господи! Ты видишь мои слезы! Зачем же ты, и без того сотворивший человека нищим, дал ему еще братьев, отнимающих у него последние крохи, последнее упование, которое он полагает на тебя, на тебя, вселюбящий. Ибо, уповая на целебный корень, на сок винограда, мы уповаем на тебя, на то, что все нас окружающее ты наделил целебной и благотворной силой, в которой мы нуждаемся ежечасно. Отец мой, неведомый мне! Отец, раньше заполнявший всю мою душу и ныне отвративший от меня свой лик! Призови меня к себе! Нарушь молчание. Молчанием своим ты не остановишь меня. Какой бы человек, какой отец стал гневаться, если бы к нему нежданно воротился сын и бросился ему на грудь, восклицая: «Я вернулся, отец мой! Не гневайся, что я прервал странствие, которое, по воле твоей, мне надлежало претерпеть дольше! Повсюду в мире все едино: страда и труд, награда и радость. Но что мне в них? Мне хорошо лишь там, где ты, и перед лицом твоим хочу я страдать и наслаждаться». Неужели же ты, всеблагий небесный отец наш, отверг бы сына своего?

1 декабря

Вильгельм! Человек, о котором я писал тебе, тот счастливый несчастливец, служил писцом у отца Лотты, и любовь к ней, которую он питал, таил, но не мог скрыть, за что и был уволен, свела его с ума. Почувствуй из этих сухих слов, как меня потрясла его история, когда Альберт рассказал мне ее так же равнодушно, как, возможно, ты будешь читать о ней.

4 декабря

Послушай, пойми меня, я погибший человек, я не в силах более терпеть! Сегодня я сидел у нее… я сидел, а она играла на фортепьяно разные мелодии, и в игре ее была вся глубина чувства. Вся, вся! Как это передать? Сестренка ее наряжала куклу на моем колене. У меня в глазах стояли слезы. Я нагнулся и увидел ее обручальное кольцо. Слезы брызнули из глаз моих. И сразу же она перешла на ту знакомую, старую мелодию, полную неземной нежности, а в душу мне пахнуло покоем, и вспомнилось прошедшее, те дни, когда я впервые слышал эту песню, а дальше началась мрачная полоса тоски, разбитых надежд, и потом… Я вскочил и зашагал по комнате. Я задыхался от нахлынувших чувств. «Ради бога! – вскричал я, в бурном порыве бросаясь к ней. – Ради бога, перестаньте!» Она остановилась и пристально посмотрела на меня. «Вертер! – сказала она с улыбкой, проникшей мне в душу. – Вертер, вы очень больны; даже самые любимые блюда противны вам. Уходите! И, прошу вас, успокойтесь!» Я оторвался от нее и… господи! Ты видишь мою муку, ты положишь ей конец.

6 декабря

Ах, этот образ, он преследует меня! Во сне и наяву теснится он в мою душу! Едва я сомкну веки, как тут, вот тут, под черепом, где сосредоточено внутреннее зрение, встают передо мной ее черные глаза. Как бы это объяснить тебе? Только я закрою глаза – они уже тут! Как море, как бездна, открываются они передо мной, во мне, заполняют все мои чувства, весь мозг.

Чего стоит человек, этот хваленый полубог! Именно там, где силы всего нужнее ему, они ему изменяют. И когда он окрылен восторгом или погружен в скорбь, что-то останавливает его и возвращает к трезвому, холодному сознанию именно в тот миг, когда он мечтал раствориться в бесконечности.

От издателя к читателю

Как искренне желал я, чтобы о последних знаменательных днях жизни нашего друга сохранилось достаточно его собственных свидетельств и мне не потребовалось бы перемежать рассказом оставленные им письма.

Я почел своим долгом подробно расспросить тех, кто мог быть точно осведомлен об его истории; история эта очень проста, и рассказчики согласны между собой во всем, кроме отдельных мелочей; только относительно характеров действующих лиц мнения расходятся и оценки различны.

Нам остается лишь добросовестно пересказать все, что возможно было узнать путем сугубых стараний, присовокупить письма, оставленные усопшим, не пренебрегать ни малейшей из найденных записочек, памятуя о том, как трудно вскрыть истинные причины каждого поступка, когда речь идет о людях незаурядных.

Тоска и досада все глубже укоренялись в душе Вертера и, переплетаясь между собой, мало-помалу завладели всем его существом. Душевное равновесие его было окончательно нарушено. Лихорадочное возбуждение потрясало весь его организм и оказывало на него губительное действие, доводя до полного изнеможения, с которым он боролся еще отчаяннее, чем со всеми прежними напастями. Сердечная тревога подтачивала все прочие духовные силы его: живость, остроту ума; он стал несносен в обществе, несчастье делало его тем несправедливее, чем несчастнее он был. Так, по крайней мере, говорят приятели Альберта: они утверждают, что Вертер неправильно судил поведение этого порядочного и положительного человека, достигшего долгожданного счастья и желавшего сохранить это счастье на будущее, тогда как сам Вертер в один день поглощал все, что ему было дано, и к вечеру оставался ни с чем. Альберт, говорят его приятели, ничуть не переменился за такой короткий срок, он был все тем же, каким с самого начала его знал, ценил и уважал Вертер. Он превыше всего любил Лотту, гордился ею и хотел, чтобы все почитали ее прекраснейшим созданием на земле. Можно ли судить его за то, что ему нестерпима была и тень подозрения, что он не желал ни на миг и ни с кем, даже в самом невинном смысле, делить свое бесценное сокровище? Правда, приятели признают, что он часто покидал комнату жены, когда Вертер сидел у нее, но отнюдь не по злобе и не из ненависти к другу, а потому, что чувствовал, как тягостно тому его присутствие. Отец Лотты захворал и не мог выходить из дому; он послал за Лоттой экипаж, и она поехала к нему. Стоял прекрасный зимний день, первый снег толстым слоем покрывал всю местность.

Вертер на следующее утро отправился туда же, чтобы проводить Лотту домой, если Альберт не приедет за ней.

Ясная погода не могла развеселить его, тяжкий гнет лежал на его душе. Он приучился видеть только мрачные картины, и мысли его были одна беспросветнее другой.

Сам он был вечно не в ладу с собою и у других видел только беспокойство и разлад, он боялся, что нарушил доброе согласие между Альбертом и его женой, корил за это себя, но втайне возмущался мужем.

Дорогой мысли его вернулись к этому предмету. «Нет, – повторял он про себя с затаенной яростью, – какое там сердечное, ласковое, любовное, участливое отношение, какая там невозмутимая, нерушимая верность! Пресыщение и равнодушие – вот оно что! Всякое ничтожное дело привлекает его больше, чем милая, прелестная жена. Разве он ценит свое счастье? Разве чтит ее, как она того заслуживает? Она принадлежит ему, ну да, принадлежит… я это знаю, как знаю многое другое; хоть я и свыкся как будто с этой мыслью, она еще сведет меня с ума, она доконает меня. А разве дружба ко мне выдержала испытание? Нет, в самой моей привязанности к Лотте он видит посягательство на свои права, в моем внимании к ней усматривает безмолвный укор. Я чувствую, я знаю достоверно, ему неприятно меня видеть, он хочет, чтобы я уехал, мое присутствие тяготит его».

Не раз Вертер замедлял свой стремительный шаг, не раз останавливался и, казалось, думал повернуть назад, но тем не менее продолжал путь и так, размышляя и разговаривая сам с собой, как бы помимо воли добрался до охотничьего дома.

Он вошел, осведомился о старике и Лотте, заметил волнение в доме. Старший мальчик сказал ему, что в селении, в Вальхейме, случилось несчастье: убили одного крестьянина! Это известие не привлекло его внимания. Он вошел в комнату и застал Лотту в разгар спора с отцом: старик желал, невзирая на болезнь, самолично отправиться на место преступления. Преступник еще не был обнаружен, убитого нашли утром на пороге дома, имелись кое-какие подозрения: покойный служил в работниках у одной вдовы, которая держала раньше другого работника и не добром рассталась с ним.

Услышав эти слова, Вертер стремительно вскочил. «Быть не может! – воскликнул он. – Я сейчас же, сию минуту бегу туда». Он поспешил в Вальхейм, воспоминания оживали перед ним, он ни минуты не сомневался, что убийство совершил тот самый парень, который не раз беседовал с ним и так стал ему близок.

Ему пришлось пройти под липами, чтобы добраться до харчевни, куда отнесли тело, и вид любимого уголка на этот раз ужаснул его. Порог, где так часто играли соседские дети, был запачкан кровью. Любовь и верность – лучшие человеческие чувства – привели к насилию и убийству. Могучие деревья стояли оголенные и заиндевелые, с пышной живой изгороди, поднимавшейся над низенькой церковной оградой, облетела листва, и сквозь сучья виднелись покрытые снегом могильные плиты.

Едва он подошел к харчевне, перед которой собралось все село, как поднялся шум. Издалека показалась кучка вооруженных людей, и в толпе закричали, что ведут убийцу. Вертер стал смотреть вместе со всеми и убедился в своей правоте. Убийца был тот самый работник, который так любил свою хозяйку-вдову. Бедный малый бродил по окрестностям, полный затаенной злобы и тихого отчаяния, и еще недавно повстречался ему.

«Что ты сделал, несчастный!» – крикнул Вертер, бросаясь к арестованному. Тот посмотрел на него задумчиво, помолчал и наконец отчеканил невозмутимым тоном:

«Не бывать ей ни с кем и с ней никому не бывать!» Его ввели в харчевню, а Вертер поспешил прочь.

Это страшное, жестокое впечатление произвело в нем полный переворот, на миг стряхнуло с него грусть, уныние, тупую покорность. Жалость властно захватила его, он решил во что бы то ни стало спасти того человека. Он так понимал всю глубину его страдания, так искренне оправдывал его даже в убийстве, так входил в его положение, что твердо рассчитывал внушить свои чувства и другим. Ему не терпелось встать на защиту несчастного, пламенные речи просились с его губ, он спешил в охотничий дом и по дороге уже приводил вполголоса все те доводы, с которыми выступит перед амтманом.

Войдя в комнату, он застал там Альберта и на миг растерялся, но вскоре снова овладел собой и поспешил изложить амтману свое мнение. Хотя Вертер с величайшей искренностью, горячностью и страстностью говорил все то, что может сказать человек в оправдание человека, старик покачивал головой, – как и следовало ожидать, ничуть не тронутый его словами. Наоборот, он прервал нашего приятеля, стал резко возражать ему и порицать за то, что он берет под защиту убийцу. Затем указал, что таким путем недолго упразднить все законы и подорвать устои государства, и в заключение добавил, что не может взять на себя ответственность в подобном деле, а должен дать ему надлежащий законный ход.

Вертер все еще не сдавался, он просил, чтобы амтман хотя бы посмотрел сквозь пальцы, если арестованному помогут бежать. Амтман не согласился и на это. Наконец, в разговор вмешался Альберт и тоже встал на сторону старика. Вертер оказался в меньшинстве и глубоко удрученный отправился домой, после того как амтман несколько раз повторил: «Ему нет спасения!»

Как сильно он был потрясен этими словами, видно из записочки, найденной среди его бумаг и относящейся, очевидно, к тому же дню:

«Тебе нет спасения, несчастный! Я вижу, что нам нет спасения».

Все, что Альберт напоследок в присутствии амтмана говорил о деле арестованного, до крайности возмутило Вертера: ему почудился в этом выпад против него самого, и хотя по зрелом размышлении он разумом понял, что оба его собеседника правы, у него все же было такое чувство, что, допустив и признав их правоту, он отречется от своей внутренней сущности.

Среди бумаг его мы нашли запись, которая касается этого вопроса и, пожалуй, исчерпывающе выражает его отношение к Альберту:

«Сколько бы я ни говорил и ни повторял себе, какой он честный и добрый, – ничего не могу с собой поделать, – меня от него с души воротит; я не в силах быть справедливым».

Вечер был теплый, начало таять, и потому Лотта с Альбертом отправились домой пешком. Дорогой она то и дело оглядывалась, как будто искала Вертера. Альберт заговорил о нем, порицая его и все же отдавая должное его достоинствам. Попутно он коснулся его несчастной страсти и заметил, что хорошо было бы удалить его.

– Я желаю этого также ради нас с тобой, – сказал он, – и прошу тебя, постарайся изменить характер его отношений к тебе, не поощряй его частых визитов. Это всем бросается в глаза. Я знаю, что уже пошли пересуды.

Лотта промолчала; Альберта, по-видимому, задело ее молчание, во всяком случае, он с тех пор не упоминал при ней о Вертере, когда же упоминала она сама, он либо обрывал разговор, либо переводил его на другую тему.

Безуспешная попытка спасти несчастного была последней вспышкой угасающего огня; с тех пор Вертер еще глубже погрузился в тоску и бездействие и чуть не дошел до исступления, когда услыхал, что его думают вызвать свидетелем против обвиняемого, который решил теперь все отрицать.

Он мысленно перебирал свои промахи на служебном поприще, припомнил и неприятность, постигшую его, когда он состоял при посольстве, а заодно и все, в чем он когда-нибудь не успел, чем был обижен. Во всем этом он находил оправдание своей праздности, не видел для себя никакого исхода, считал себя неспособным к повседневным житейским трудам, и так, отдавшись этому своеобразному течению мыслей и своей всепоглощающей страсти, проводя время в однообразном и безрадостном общении с милой и любимой женщиной, тревожа ее покой, расшатывая свои собственные силы, без смысла и надежды растрачивая их, он неудержимо приближался к печальному концу.

О его смятении и муках, о том, как, не зная покоя, метался он из стороны в сторону, как опостылела ему жизнь, красноречиво свидетельствуют несколько оставшихся после него писем, которые мы решили привести здесь.

12 декабря

Дорогой Вильгельм, я сейчас уподобился тем несчастным, о которых говорили, что они одержимы злым духом. Временами что-то находит на меня: не тоска, не страсть, а что-то непонятное бушует внутри, грозит разорвать грудь, перехватывает дыхание! Горе мне, горе! В такие минуты я пускаюсь бродить посреди жуткого, в эту неприветную пору, ночного ландшафта.

Вчера вечером меня потянуло из дому. Внезапно наступила оттепель, мне сказали, что река вышла из берегов, все ручьи вздулись и затопили милую мою долину вплоть до Вальхейма. Ночью, после одиннадцати, побежал я туда. Страшно смотреть сверху с утеса, как бурлят при лунном свете стремительные потоки, заливая все вокруг; рощи, поля и луга, и вся обширная долина – сплошное море, бушующее под рев ветра! А когда луна выплывала из черных туч и передо мной грозно и величаво сверкал и гремел бурный поток, тогда я весь трепетал и рвался куда-то! Стоя над пропастью, я простирал руки, и меня влекло вниз! Вниз! Ах, какое блаженство сбросить туда вниз мои муки, мои страдания! Умчаться вместе с волнами! Увы! Я не мог сдвинуться с места, не мог покончить разом со всеми муками! Я чувствую, срок мой еще не вышел! Ах, Вильгельм! Я без раздумья отдал бы свое бытие за то, чтобы вместе с ветром разгонять тучи, обуздывать водные потоки. О, неужто узнику когда-нибудь выпадет в удел это блаженство?

С какой грустью смотрел я вниз, отыскивая глазами местечко под ивой, где мы с Лоттой после прогулки отдыхали от зноя, я едва узнал иву, все кругом тоже было затоплено, Вильгельм! «А луга и все окрестности охотничьего дома! – думал я. – Как, должно быть, пострадала от этого потопа наша беседка!» И прошлое солнечным лучом согрело мне душу, как пленника – сон о стадах, лугах и почестях! А я стоял! Я не браню себя, у меня достанет мужества умереть. Но лучше бы… И вот я сижу, как старая нищенка, которая собирает щепки под заборами и выпрашивает корки хлеба у дверей, чтобы хоть немного продлить и скрасить свое жалкое, безрадостное существование.

14 декабря

Друг мой, что же это такое? Я боюсь самого себя. Неужто любовь моя к ней не была всегда благоговейнейшей, чистейшей братской любовью? Неужто в душе моей таились преступные желания? Не смею отрицать… К тому же эти сны! О, как правы были люди, когда приписывали внутренние противоречия влиянию враждебных сил! Сегодня ночью – страшно сознаться – я держал ее в объятиях, прижимал к своей груди и осыпал поцелуями ее губы, лепетавшие слова любви, взор мой тонул в ее затуманенном негой взоре! Господи! Неужто я преступен оттого, что для меня блаженство – со всей полнотой вновь переживать те жгучие радости? Лотта! Лотта! Я погибший человек! Ум мой мутится, уже неделю я сам не свой, глаза полны слез. Мне повсюду одинаково плохо и одинаково хорошо. Я ничего не хочу, ничего не прошу. Мне лучше уйти совсем.

Решение покинуть мир все сильнее укреплялось в душе Вертера в ту пору, чему способствовали и разные обстоятельства. С самого возвращения к Лотте это было последним его прибежищем, последней надеждой; однако он дал себе слово, что это не будет шальной и необдуманный шаг, он совершит его с ясным сознанием, с твердой и спокойной решимостью.

Его сомнения, его внутренняя борьба раскрываются в записи без числа, составлявшей, по-видимому, начало письма к Вильгельму и найденное среди его бумаг.

«Ее присутствие, ее участь, ее сострадание к моей участи только и могут еще исторгнуть слезы из моего испепеленного сердца.

Поднять завесу и скрыться за ней! Вот и все! К чему же мешкать и колебаться? Потому что мы не знаем, каково там, за этой завесой? И потому, что возврата оттуда нет? И еще потому, что нам свойственно предполагать хаос и тьму там, где все для нас неизвестность».

Мало-помалу он освоился и сроднился с печальной мыслью, и намерение его утвердилось бесповоротно, о чем свидетельствует нижеследующее двусмысленное письмо его к другу.

20 декабря

Только твое любящее сердце, Вильгельм, могло так откликнуться на мои слова. Да, ты прав: мне лучше уйти. Предложение твое возвратиться к вам не совсем улыбается мне; во всяком случае, я намерен сделать небольшой крюк, тем более что мы ожидаем длительных морозов и хороших дорог. Мне очень приятно, что ты собираешься приехать за мной; повремени только недельки две и дождись письма с дальнейшими моими планами. Нельзя срывать плод, пока он не созрел. А за две недели многое решится. Матушке моей передай, чтобы молилась за своего сына и простила все огорчения, какие я причинил ей. Такова уж моя доля – огорчать тех, кому я обязан дарить радость. Прощай, бесценный друг! Да будет с тобою благословение господне! Прощай!

Что происходило тем временем в душе Лотты, каковы были ее чувства к мужу и к несчастному ее другу этого мы не дерзаем передать словами, но, зная ее натуру, можем понять многое, а чистая женская душа, заглянув в ее душу, пособолезнует ей.

Известно одно – она приняла твердое решение сделать все возможное, чтобы удалить Вертера, и медлила, лишь щадя его из сердечного дружеского участия, ибо знала, какой это будет для него тяжкой, почти что невыполнимой жертвой. Однако обстоятельства все настойчивее требовали от нее решительных действий; правда, муж брал пример с нее и не затрагивал этого вопроса, но тем важнее было ей на деле доказать, что своими помыслами она достойна его.

В тот самый день, когда Вертер написал только что приведенное письмо к другу, в воскресенье перед рождеством, он вечером пошел к Лотте и застал ее одну. Она приводила в порядок игрушки, которые приготовила к празднику своим младшим братьям и сестрам. Он заговорил о том, как обрадуются малыши, и припомнил те времена, когда неожиданно распахнутые двери и зрелище нарядной елки с восковыми свечами, сластями и яблоками приводило его в невыразимый восторг.

– Вы тоже получите подарочек, если будете умницей, – сказала Лотта, скрывая свое замешательство под милой улыбкой. – Вам достанется витая свечка и еще кое-что.

– А что, по-вашему, значит быть умницей? – вскричал он. – Лотта, дорогая! Каким мне быть, как себя вести?

– В четверг вечером – сочельник, придут дети и отец тоже, и каждый получит свое. Приходите и вы тогда, не раньше. – Вертер опешил. – Прошу вас, послушайтесь меня, – продолжала она, – иначе нельзя, пощадите мой покой, так не может, не может продолжаться.

Он отвел от нее взгляд и зашагал по комнате, повторяя сквозь зубы: «Так не может продолжаться!» Лотта почувствовала, в какое ужасное состояние привели его сказанные ею слова, и пыталась отвлечь его посторонними вопросами, но тщетно.

– Нет, Лотта, – вскричал он, – больше я вас не увижу!

– Да почему же? – запротестовала она. – Вы можете и должны видеться с нами, Вертер, только будьте благоразумны. Ах, зачем вы родились таким порывистым, зачем так страстно и упорно увлекаетесь всем, за что бы ни брались? Прошу вас, – повторила она, взяв его за руку, – будьте благоразумны! Сколько разнообразных наслаждений дарят вам ваши знания, ваши способности, ваш ум! Будьте же мужчиной! Отрешитесь от своей несчастной привязанности к той, кто может лишь жалеть вас. – Он заскрежетал зубами и мрачно посмотрел на нее. Она продолжала, не отпуская его руки: – На одно мгновение отрезвитесь, Вертер. Разве вы не чувствуете, что сами себя обманываете и умышленно ведете к гибели? На что вам я, Вертер, именно я, собственность другого? На что вам это? Ох, боюсь я, боюсь, не потому ли так сильно ваше желание, что я для вас недоступна?

Он выдернул свою руку и устремил на нее негодующий взгляд.

– Умно, – произнес он, – очень умно! Это, должно быть, мнение Альберта? Тонко! Очень тонко!

– Так всякий бы рассудил, – ответила она. – Неужто во всем мире не найдется девушки вам по сердцу? Превозмогите себя, поищите, и, клянусь вам, вы ее найдете; меня уже давно пугает то, что вы за последнее время замкнулись в таком тесном кругу, это страшно и для вас и для нас. Превозмогите же себя. Путешествие непременно рассеет вас! Поищите, найдите предмет, достойный вашей любви, а тогда возвращайтесь, и мы будем вместе наслаждаться благами истинной дружбы.

– Это стоило бы напечатать, – заметил он с холодной усмешкой, – и рекомендовать всем гувернерам. Милая Лотта! Потерпите еще немножко, не трогайте меня, и все образуется!

– С одним условием, Вертер, вы придете не раньше сочельника!

Он не успел ответить, как вошел Альберт. Они холодно поздоровались и принялись в смущении шагать взад и вперед по комнате. Вертер попытался завести незначительный разговор, но безуспешно. Альберт сделал ту же попытку, затем спросил жену о каких-то поручениях и, услышав, что они еще не выполнены, ответил ей, как показалось Вертеру, холодно и даже резко. Вертер хотел уйти и не решался, мешкал до восьми часов, меж тем как его досада и злоба все возрастали; наконец, когда был накрыт ужин, он взялся за трость и шляпу. Альберт пригласил его остаться, но он усмотрел в этом пустую любезность, холодно поблагодарил и удалился.

Вернувшись домой, он взял свечу из рук слуги, который хотел посветить ему, один вошел в комнату и громко зарыдал; потом гневно говорил сам с собой, метался из угла в угол и, наконец, бросился одетый на кровать, где и нашел его слуга, когда около одиннадцати отважился войти и спросить, не снять ли с барина сапоги. На это он согласился, но запретил слуге входить завтра в комнату, пока он не позовет.

Утром в понедельник, 21 декабря он написал Лотте нижеследующее письмо, после его смерти найденное запечатанным у него на письменном столе и врученное ей; оно писалось с перерывами, что явствует из самих обстоятельств, и я тоже помещаю его здесь по частям.

«Лотта, все решено, я должен умереть и пишу тебе об этом спокойно, без романтической экзальтации, в утро того дня, когда последний раз увижу тебя. В то время как ты, любимая, будешь читать эти строки, холодная могила уже укроет бренные останки мятущегося мученика, которому в последние мгновения жизни нет большей отрады, как беседовать с тобой. Я провел страшную и, увы, благодетельную ночь. За эту ночь окрепло и определилось мое решение – умереть! Вчера, когда я оторвался от тебя, все чувства мои были возмущены, все разом прихлынуло к сердцу, и от безнадежного, безрадостного моего прозябания подле тебя на меня повеяло смертным холодом! Я едва добрался до своей комнаты, не помня себя бросился на колени, и ты, о боже, даровал мне последнюю усладу горчайших слез! Тысячи намерений, тысячи надежд теснились в душе, но под конец прочно и безраздельно утвердилась последняя, единственная мысль: я должен умереть! Я лег спать, а сегодня утром в ясном спокойствии пробуждения та же мысль твердо и прочно живет в моем сердце: я должен умереть! Это вовсе не отчаяние, это уверенность, что я выстрадал свое и жертвую собой ради тебя. Да, Лотта, к чему скрывать? Один из нас троих должен уйти, и уйду я! О любимая, мое растерзанное сердце не раз язвила жестокая мысль – убить твоего мужа!.. Тебя!.. Себя!.. Да будет так! Когда ясным летним вечером ты взойдешь на гору, вспомни тогда обо мне, о том, как часто поднимался я вверх по долине, а потом взгляни на кладбище, на мою могилку, где ветер в лучах заката колышет высокую траву… Я был спокоен, когда начал писать, а теперь все так живо встает передо мной, и я плачу, точно дитя…»

Часов около десяти Вертер кликнул слугу и, пока одевался, сказал ему, что намерен на днях уехать: а потому надо вычистить платье и приготовить все в дорогу; кроме того, приказал затребовать отовсюду счета, собрать одолженные им книги, а беднякам, которым он оказывал помощь еженедельно, раздать пособие на два месяца вперед.

Он велел принести обед к себе в комнату и прямо из-за стола отправился к амтману, но не застал его дома. Задумчиво бродил он по саду, словно хотел на прощание взвалить на себя весь груз горьких воспоминаний.

Дети вскоре нарушили его одиночество, они бегали за ним, висли на нем, рассказывали наперебой: когда пройдет завтра, и послезавтра, и еще один день, тогда они поедут к Лотте на елку и получат подарки; при этом они расписывали всяческие чудеса, какие им сулило их нехитрое воображение.

– Завтра! И послезавтра, и еще один день! – вскричал он, нежно расцеловал их всех и хотел уйти, но тут самый младший потянулся что-то сказать ему на ушко и выдал ему тайну: старшие братья написали красивые новогодние поздравления – вот такие большущие! Одно для папы, одно для Альберта и Лотты, и для господина Вертера тоже написали; и преподнесут их утром на Новый год. Это было выше его сил, он сунул каждому по монетке, передал поклон отцу вскочил на лошадь и, едва удерживая слезы, уехал.

Около пяти часов он возвратился домой и приказал горничной позаботиться, чтобы камин топился до ночи. Слуге он велел уложить в самый низ сундука книги и белье, а платье зашить. После этого он, должно быть, написал следующие строки своего последнего письма к Лотте.

«Ты не ожидаешь меня! Ты думаешь, я послушаюсь и не увижусь с тобой до сочельника! Нет, Лотта! Сегодня или никогда. В сочельник ты, дрожа, будешь держать в руках это письмо и оросишь его своими бесценными слезами. Так надо, так будет! О, как покойно мне оттого, что я решился!»

С Лоттой между тем происходило что-то странное. После разговора с Вертером она почувствовала, как тяжело будет ей с ним расстаться и как он будет страдать, покидая ее.

При Альберте она вскользь упомянула, что Вертер не придет до сочельника, и Альберт отправился верхом по соседству к одному должностному лицу, с которым у него были дела, и собирался там заночевать.

И вот она сидела одна, никого из братьев и сестер не было с ней, она сидела в тихой задумчивости, размышляя о своем положении. Она навеки связана с человеком, чью любовь и верность она знает, кому сама предана душой, чья положительность и постоянство словно созданы для того, чтобы честная женщина строила на них счастье своей жизни; она понимала, чем он всегда будет для нее и для ее детей. И в то же время Вертер так стал ей дорог, с первой минуты знакомства так ярко сказалось их духовное сродство, а длительное общение с ним и многое из пережитого вместе оставило в ее сердце неизгладимый след. Всем, что волновало ее чувства и мысли, она привыкла делиться с Вертером и после его отъезда неминуемо ощутила бы зияющую пустоту. О, какое счастье было бы превратить его сейчас в брата или женить на одной из своих подруг, какое счастье было бы вновь наладить его отношения с Альбертом!

Она перебрала мысленно всех подруг и в каждой видела какой-нибудь недостаток, ни одной не находила, достойной его.

В итоге этих размышлений она впервые до глубины души почувствовала, если не осознала вполне, что самое ее заветное, затаенное желание – сохранить его для себя. Но наряду с этим понимала, что не может, не смеет сохранить его; невозмутимая ясность ее прекрасной души, которую ничто не могло замутить, теперь омрачилась тоской оттого, что пути к счастью ей закрыты. На сердце навалился гнет, и взор заволокло туманом.

Время подошло к половине седьмого, когда она услышала шаги на лестнице и тотчас узнала походку и голос Вертера, осведомлявшегося о ней; сердце у нее забилось, пожалуй, впервые при его появлении. Она предпочла бы сказать, что ее нет дома, но тут он вошел, и она встретила его растерянным и возмущенным возгласом. «Вы не сдержали слова!» – «Я ничего не обещал», – был его ответ. «Так могли бы хоть внять моей просьбе, – возразила она, – ведь я просила ради нас обоих, ради нашего покоя».

Она плохо понимала, что говорит, и не больше понимала, что делает, когда послала за кем-то из подруг, лишь бы ей не быть наедине с Вертером. Он достал принесенные с собой книги и спросил о каких-то других, а она попеременно желала, чтобы подруги пришли и чтобы не приходили. Горничная вернулась с известием, что обе приглашенные прийти не могут.

Она хотела было распорядиться, чтобы горничная сидела с работой в соседней комнате; потом передумала. Вертер шагал из угла в угол, она подошла к фортепьяно и начала играть менуэт, но поминутно сбивалась. Наконец она овладела собой и с беспечным видом села возле Вертера, когда он занял обычное свое место на диване.

– У вас нечего почитать? – Оказалось, что нет. – В ящике моего стола лежит ваш перевод песен Оссиана, я еще его не читала, все надеялась услышать в вашем чтении, но это до сих пор почему-то не получалось.

Он улыбнулся, пошел за тетрадью, но, когда взял ее в руки, его охватила дрожь и на глаза набежали слезы, когда он заглянул в нее. Он сел и стал читать.

– «Звезда вечерних сумерек, ты давно горишь на закате, твой лучистый лик выходит из-за туч, и гордо плывешь ты к своим холмам. Чего ты ищешь на равнине? Утих буйный ветер, издалека доносится рокот потока, и волны шумят у подножия дальних утесов; рой вечерних мошек, жужжа, кружится над полем. Чего же ты ищешь, прекрасное светило? Но, улыбнувшись, ты уходишь, и радостно играют вокруг тебя волны, лаская золото твоих волос. Прощай, спокойный луч! Явись, прекрасный свет великой души Оссиана!

И вот он является во всей своей мощи. Я вижу ушедших из жизни друзей, они собрались на Лоре, как в дни, давно минувшие. Фингал подобен туманному столбу; и с ним его герои, а там и барды песнопений: седой Уллин! И статный Рино! Альпин, пленительный певец! И ты, скорбящая Минона! Как же изменились вы, друзья, с тех пор что отшумели пиры на Сельме, когда мы состязались в песнях, подражая весенним ветеркам, колеблющим на холме тихонько шелестящую траву.

Тут вышла Минона, сияя красотой; взор ее был потуплен, и слезы стояли на глазах, а косы струились тяжелыми волнами, их развевал ветер, дующий с гор. И омрачились души героев, едва зазвучал ее волшебный голос, ибо не раз видели они могильный склеп Сальгара и мрачное жилище белой Кольмы, сладкоголосой Кольмы, покинутой на холме; Сальгар обещал ей прийти; но тьма сгустилась вокруг. Слушайте голос Кольмы, одиноко сидящей на холме.

Кольма

Ночь! И я одна, забытая в бурю на холме. Ветер свищет в ущельях. Поток стремится вниз с утеса. А я забыта в бурю на холме, и негде мне укрыться от дождя.

Выйди, месяц, из-за туч! Явитесь, звезды ночи! Пусть ваш свет укажет мне дорогу туда, где мой любимый отдыхает от трудов охоты, лежит с ним рядом спущенный лук, и усталые псы окружают его! А я сижу здесь одна на утесе, и под ним бурлит поток. Поток ревет, и буря бушует, и мне не слышен голос любимого.

Зачем же медлит мой Сальгар? Забыл, что дал он мне слово? Вот дерево, и вот утес, а рядом бурлит поток! Ты обещал прийти, когда настанет ночь; неужели заблудился, мой Сальгар? Я хотела бежать с тобой, покинуть гордых отца и брата! Давно роды наши враждуют, но мы не можем быть врагами, о Сальгар!

Замолкни на мгновение, о ветер! Утихни на мгновение, поток! Пусть голос мой звучит в долине, чтобы путник услыхал меня! Сальгар, я тебя зову! Вот утес, вот дерево! Сальгар! Возлюбленный! И я здесь; что же ты медлишь прийти?

Взошла луна, в долине блестит поток, и камни скал сереют по склонам холма; но нет и нет Сальгара, собаки лаем не возвещают о нем. Я сижу здесь одна.

А кто ж те двое, что лежат внизу, в долине? Мой брат? Мой милый? Откликнитесь, друзья! Они не отвечают. Страх стеснил мне сердце! Увы, они убиты! Мечи их окровавлены в бою! О брат мой, брат! Зачем убил ты моего Сальгара? О мой Сальгар! Зачем ты убил моего брата? Я вас обоих так любила! Ты был прекрасен среди тысяч у холма! Он был грозен в сражении. Ответьте мне! Откликнитесь на голос мой, любимые! Увы! Они молчат, молчат навеки! И грудь их холодна, как грудь земли!

С уступов этого холма, с вершины, где воет буря, отвечайте мне, духи мертвых! Говорите, я не испугаюсь! Куда ушли вы на покой? Где вас искать, в каких горных пещерах? Ни отзыва в вое ветра, ни шепота в дыхании бури.

Я сижу в тоске, я жду в слезах, когда настанет утро. Ройте могилу, друзья усопших, но не засыпайте ее, пока я не приду. Жизнь ускользает от меня, как сон, зачем мне оставаться среди живых? Здесь я буду жить с друзьями, у потока, близ гремящих скал. Когда стемнеет, на холме и над равниной засвищет ветер, мой дух восстанет в дыхании ветра и будет оплакивать смерть друзей. Охотник в шалаше услышит меня, и устрашится, и будет пленен моим голосом, так сладко буду я петь о моих друзьях, равно мною любимых!

Так ты пела, Минона, кроткая, стыдливая дочь Тормана. И мы рыдали над Кольмой, и омрачались наши души.

Тут с арфой вышел Уллин и спел нам песнь Альпина. Ласково звучал голос Альпина, а Рино душой подобен был огненной стреле. Но тесный гроб стал им жилищем, и голоса их отзвучали в Сельме.

Однажды Уллин вернулся с охоты, когда герои были еще живы, и услышал, как состязаются они в пенье на холме. Их песни были нежны, но печальны. Они оплакивали смерть Морара, первого в ряду героев. Его душа была, как душа Фингала, а меч – как меч Оскара, но он пал, и отец его сокрушался, и полны слез были глаза его сестры, полны слез глаза Миноны, сестры могучего Морара.

Как только зазвучала песнь Уллина, Минона скрылась, точно месяц на закате, когда, предвидя непогоду, он прячет за тучу свой прекрасный лик. И вместе с Уллином я ударил по струнам арфы, вторя песне скорби.

Рино

Ненастье миновало, сияет яркий полдень, рассеяв сумрак туч. Изменчивое солнце неверными лучами озаряет холм. Весь алый, бежит по долине горный ручей. Ручей, как сладок твой рокот! Но слаще мне слышится голос. То голос Альпина, он скорбит об умершем. Голова его склонилась под бременем лет, глаза покраснели от слез. Альпин! Дивный певец! Зачем ты один на безмолвном холме? Зачем ты стонешь, как ветер в чаще леса, как волна у дальних берегов?

Альпин

Я плачу, Рино, об усопшем, и мой голос взывает к обитателям могил. Как ты величав на холме, как прекрасен среди сынов равнины, но ты падешь подобно Морару и слезы прольются на твоей могиле. Холмы забудут о тебе, и твой спущенный лук будет лежать под сводами пещеры.

Ты был резв, Морар, как олень на холме, и страшен, как зарницы в темном небе. Твой гнев был грозой, твой меч сверкал в бою, подобно молниям над равниной, голос твой гремел, как лесной поток после дождей, как гром за дальними холмами. Многих сразила рука твоя, испепелило пламя твоего гнева. Когда же ты возвращался после битвы, твой голос звучал так мирно! Твой лик был ясен, как солнце после бури, как месяц в безмолвии ночи, а душа спокойна, точно озеро, когда утихли порывы ветра.

Тесно теперь твое жилище! Мрачен тот край, где ты обитаешь! Тремя шагами могу я измерить могилу того, кто был некогда так велик! Четыре камня, увенчанные мхом, – вот единственная о тебе память! Дерево без листьев да шуршащая под ветром высокая трава укажут охотнику могилу героя Морара. Нет у тебя матери, чтобы плакать над тобой, нет девушки, чтобы пролить слезы любви. Умерла родившая тебя, погибла дочь Морглана.

Кто там опирается на посох? Кто это, чьи кудри побелели от старости, а глаза красны от слез? Это твой отец, Морар, отец единственного сына. Он слышал, как ты прославился в битве, как рассеялись перед тобой враги, он слышал, как восхваляли тебя. Увы, о твоих ранах не слышал он. Плачь, плачь, отец Морара, твой сын услышит тебя. Сон мертвецов глубок, изголовьем им служит прах. Твой голос не достигнет его, твой зов его не пробудит. О, когда же настанет утро для обитателей могил и спящий услышит: «Проснись!»

Прости, благороднейший из смертных, воин-победитель. Не быть тебе больше на бранном поле, не озарять дремучего леса сверканьем клинка. Ты не оставил сына, но имя твое сохранится в песне, и грядущие века услышат о тебе, услышат о тебе, услышат о Мораре, павшем в битве.

Громки были рыдания героев, но всего громче надрывный стон Армина. Ему вспомнилась смерть сына, погибшего в расцвете юных лет. Подле героя сидел Кармор, властитель шумного Галмала. Он спросил:

– Зачем так горестны рыданья Армина? О чем тут плакать? На то и песни, чтобы трогать и тешить душу. Они подобны легкому туману, который, поднимаясь с озера в долину, окропляет цветы живительной росой; но стоит подняться солнцу, и туман растает без следа. О чем ты сокрушаешься, Армии, владыка Гормы, омытой волнами?

– Да, я сокрушаюсь! И велика скорбь моя! Кармор, ты не утратил сына, не утратил цветущей дочери; храбрый Кольтар жив, и жива прекрасная Аннира. Ветви твоего дома цветут, о Кармор. А наш род окончится с Армином. Мрачно твое ложе, о Даура! И глубок могильный сон. Когда же ты проснешься и вновь зазвучит твое пение, твой пленительный голос? Дуй, дуй, осенний ветер! Бушуй над мрачной равниной! Реви, лесной поток! Буря, шуми вершинами дубов! Плыви, о месяц, пусть между обрывками туч мелькнет твой бледный лик! Напомни мне о той жестокой ночи, когда погибли мои дети, пал могучий Ариндаль, угасла милая Даура.

Даура, дочь моя, ты была прекрасна! Прекрасна, как месяц над холмами Фуры, бела, как первый снег, нежна, как веяние ветерка. Туго натягивал ты свой лук, Ариндаль, и в битве метко метал копье свое, взор твой был как мгла над морем, а щит сверкал, подобно молниям в грозу!

Армар, прославленный в битвах, явился снискать любовь Дауры. Она противилась недолго, и друзья предрекали им счастье. Эрат, сын Одгала, затаил вражду, ибо рукой Армара был сражен его брат. Он пришел в обличье моряка. На волнах, покачиваясь, красовался его челнок, кудри его серебрились, и суровое чело было спокойно.

– Прекраснейшая дева, – сказал он, – пленительная дочь Армина, у ближних скал, на взморье, где на деревьях рдеют плоды, там Армар ждет Дауру; я прислан перевезти его милую через бушующие волны.

Даура последовала за ним и стала звать Армара; только голос скал был ей ответом.

– Армар, мой милый, мой любимый, зачем ты пугаешь меня? Откликнись, откликнись, сын Арната! Тебя зовет Даура!

Вероломный Эрат, смеясь, скрылся на суше. Девушка, возвысив голос, стала звать отца и брата:

– Ариндаль! Армин! Неужели никто не спасет Дауру!

Зов ее донесся через море. Ариндаль, мой сын, сбежал с холма; он был грозен в охотничьих доспехах, в руках держал лук, в колчане у бедра гремели стрелы, пять иссера-черных догов скакали вокруг него. На берегу он увидел злодея Эрата, схватил его и привязал к дубу, крепко стиснув ему бедра. Стоны связанного огласили воздух.

Ариндаль пустился в море на своем челне, чтобы привезти Дауру. Но тут явился гневный Армар, он спустил стрелу с темно-серым опереньем; звеня, взвилась она и впилась тебе в сердце, о Ариндаль, мой сын! Вместо злодея Эрата погиб ты, твой челн пригнало к скалам. Ты упал на них и умер.

Несчастная Даура, у ног твоих текла кровь брата.

Волны разбили челн. Армар бросился спасти свою Дауру или умереть. Порыв ветра налетел с холма, взмыл волны, и пловец навеки исчез под водой.

А я стоял один на утесе, окруженном морем, и слушал стоны дочери. Громко, неумолчно звала она, но отец не мог ее спасти. Всю ночь я слышал ее вопли, а ветер выл, и о скалы хлестал дождь. Перед рассветом голос Дауры стал слабеть. Она утихла, как вечерний ветерок в траве, растущей по утесу, угасла под бременем скорбей, оставила Армина одного! Погиб мой оплот в битвах, исчезла моя гордость, лучшая среди дев.

Когда бушуют бури с гор и вздымает волны северный ветер, я сижу на гулком берегу, не отводя очей от той страшной скалы. Месяц на закате порой озаряет тени моих детей, смутными призраками бродят они в печальном единении…»

Из глаз Лотты хлынули слезы, давая исход ее тоске, и прервали чтение Вертера. Он отшвырнул тетрадь, схватил ее руку и заплакал горькими слезами. Лотта оперлась на другую руку и закрыла глаза носовым платком. Оба были глубоко потрясены. Страшную участь героев песнопения они ощущали как собственное свое горе, ощущали его вместе, и слезы их лились согласно. Губы и слезы Вертера жгли Лотте руку. Ей стало страшно, она хотела уйти, но скорбь и жалость сковали ее, придавили свинцовой тяжестью. Она перевела дух и сквозь рыдания попросила его, неземным голосом попросила его читать дальше. Вертер весь дрожал, сердце его разрывалось, он поднял листок и, задыхаясь, стал читать:

– «Зачем же ты будишь меня, о веянье весны? Ты ластишься и говоришь: «Я окроплю росой небес!» Но близок для меня час увяданья. Близка та буря, что оборвет мои листья. А завтра он придет, придет тот странник, который знал меня в моей красе. Повсюду будет он искать меня взглядом и не найдет меня…»

Смысл этих слов всей своей силой обрушился на несчастного Вертера. В глубоком отчаянии бросился он к ногам Лотты, схватил ее руки, приложил их к своим глазам, ко лбу, и у нее в душе мелькнуло смутное предчувствие его страшного решения. Сознание ее помутилось, она сжала его руки, прижала к своей груди, в порыве сострадания склонилась над ним, и их пылающие щеки соприкоснулись. Все вокруг перестало существовать. Он стиснул ее в объятиях и покрыл неистовыми поцелуями ее трепетные лепечущие губы.

– Вертер! – крикнула она сдавленным голосом, отворачиваясь от него. – Вертер! – и беспомощным движением попыталась отстранить его. – Вертер! – повторила она тоном благородной решимости.

Он не стал противиться, разжал объятия и, не помня себя, упал к ее ногам. Она выпрямилась и в мучительном смятении, теряясь между любовью и гневом, выговорила:

– Это не повторится, вы больше не увидите меня, Вертер! – И, бросив на страдальца взгляд, исполненный любви, выбежала в соседнюю комнату и заперлась на ключ.

Вертер простирал ей вслед руки, но не посмел удержать ее. С полчаса лежал он на полу, склонясь головой на диван, пока какой-то шорох не привел его в чувство. Это горничная пришла накрывать на стол. Он принялся шагать по комнате, а когда снова остался один, подошел к двери кабинета и тихонько позвал:

– Лотта, Лотта! Одно словечко! На прощание! – Она молчала. Он ждал, и молил, и снова ждал; потом крикнул: – Прощай, Лотта! Прощай навеки! – и бросился прочь.

Он добрел до городских ворот. Сторожа знали его и пропустили без разговоров. Шел мокрый снег, а он лишь около одиннадцати часов снова постучался у ворот. Когда он воротился домой, слуга его заметил, что барин потерял шляпу. Однако не осмелился ничего сказать, раздевая его. Вся одежда промокла насквозь. Впоследствии шляпу нашли на уступе холма, обращенном к долине; непостижимо уму, как ухитрился он в темную, дождливую ночь взобраться туда, не сорвавшись.

Он лег в постель и проспал долго. Слуга застал его за столом, когдаутром, на его зов, принес кофе. Вот что приписал он к письму Лотте:

«Итак, в последний раз, в последний раз раскрываю я глаза. Увы, им более не суждено увидеть солнце, тусклый туманный день застлал его. Печалься же, природа! Твой сын, твой друг, твой возлюбленный кончает свои дни. Лотта, только со смутным сном можно, пожалуй, сравнить то чувство, когда приходится сказать себе: это мое последнее утро. Последнее! Лотта, мне непонятно слово – последнее! Сейчас я полон сил, а завтра буду лежать, простертый и неподвижный, на земле. Умереть! Что это значит? Видишь ли, мы фантазируем, когда говорим о смерти. Я не раз видел, как умирают люди. Но человек так ограничен по своей природе, что ему не дано постигнуть начало и конец своего бытия. Сейчас еще свой, твой! Да, твой, любимая! А через миг… оторван, разлучен… И что, если – навеки! Нет, Лотта, нет… как я могу исчезнуть? Как можешь ты исчезнуть? Ведь мы же существуем! Исчезнуть? Что это значит? Опять только слово, только пустой звук, невнятный моей душе… Умер, Лотта! Зарыт в холодную землю, где так тесно, так темно! У меня была подруга, она была для меня всем в пору моей несмелой юности. Она умерла, я провожал ее прах и стоял у могилы, когда опускали гроб, и веревки, шурша, выскользнули из-под него и поднялись наверх, а потом посыпались комья с первой лопаты и глухо застучали о страшный ящик, все глуше, глуше и совсем засыпали его! Я бросился на землю возле могилы, я был испуган, поражен, подавлен, потрясен до глубины души, и все же я не знал, что это было, что это будет – смерть, могила! Непонятные слова!

Ах, прости, прости меня! Мне надо было умереть вчера, в тот миг! Ангел мой! Впервые, впервые без малейшего сомнения огнем прошло до самых недр моей души блаженное сознание: она любит, любит меня! И сейчас еще на губах моих горит священный пламень, которым пылали твои уста, и согревает мне сердце неведомым блаженством. Прости меня, прости! О, я знал, что ты любишь меня, знал с первого же задушевного взгляда, с первого пожатия руки, и все же, когда я уходил, а Альберт оставался возле тебя, я вновь отчаивался и томился мучительным сомнением.

Помнишь, ты прислала мне цветы, когда в том несносном обществе мы не могли перемолвиться хотя бы словом или пожать друг другу руку? Полночи простоял я перед ними на коленях, – ведь они были для меня залогом твоей любви. Но, увы, эти впечатления изгладились, как в душе верующего мало-помалу угасает сознание милости господней, щедро ниспосланной ему в явных и священных знамениях.

Все проходит, но и вечность не охладит тот живительный пламень, который я выпил вчера с твоих губ и неизменно ощущаю в себе! Она меня любит! Мои руки обнимали ее, мои губы трепетали на ее губах, шепча из уст в уста бессвязные слова. Она моя! Да, Лотта, ты моя навеки.

Пусть Альберт твой муж! Что мне в том? Он муж лишь в здешнем мире, и значит, в здешнем мире грех, что я люблю тебя и жажду вырвать из его объятий и прижать к себе. Грех? Согласен, и я себя караю за него; во всем его неземном блаженстве вкусил я этот грех, впитал с ним жизненную силу и крепость. И с этого мгновения ты моя, моя, о Лотта! Я ухожу первый! Ухожу к отцу моему, к отцу твоему. Ему я поведаю свое горе, и он утешит меня, пока не придешь ты, и тогда я поспешу тебе навстречу и обниму тебя, и так в объятиях друг друга пребудем мы навеки перед лицом предвечного.

Я не грежу, не заблуждаюсь! На пороге смерти мне все становится яснее. Мы не исчезнем! Мы свидимся! Увидим твою мать! Я увижу, узнаю ее и перед ней, перед твоей матерью, твоим двойником, открою свою душу».

Около одиннадцати Вертер спросил своего слугу, вернулся ли Альберт. Слуга ответил, что вернулся, он сам видел, как прохаживали его лошадь. Тогда барин дал ему незапечатанную записочку такого содержания:

«Не одолжите ли вы мне для предстоящего путешествия свои пистолеты? Желаю вам долго здравствовать!»

Милая Лотта плохо спала эту ночь; то, чего она ждала со страхом, разрешилось, и разрешилось так, как она не могла ни предвидеть, ни ожидать. Кровь ее обычно текла ровно и безмятежно, теперь же была в лихорадочном возбуждении, и тысячи противоречивых чувств смущали ее чистую душу. Не огонь ли объятий Вертера горел в ее груди? Или же гнев на его дерзость? А может быть, она негодовала, сравнивая настоящее свое состояние с ушедшими днями невозмутимой и простодушной невинности и беспечной уверенности в себе? Каково будет ей встретиться с мужем? Рассказать ему о происшествии, в котором ей нечего скрывать и все же так трудно признаться? Оба они слишком долго молчали, и теперь ей первой придется нарушить молчание и в самую неподходящую минуту поразить мужа столь неожиданной исповедью. Уже самое известие о приходе Вертера будет ему неприятно, а тут еще это неожиданное потрясение! Смеет ли она надеяться, что муж надлежащим образом, без малейшего предубеждения, примет случившееся? Смеет ли она желать, чтобы он заглянул ей в душу? Но, с другой стороны, как ей хитрить с человеком, перед которым душа ее всегда была открыта и чиста, как хрустальный сосуд, с человеком, от которого она никогда не скрывала и не умела скрывать свои чувства? Эти противоречивые ощущения смущали и тревожили ее, а мысли то и дело возвращались к Вертеру, – он был потерян для нее, она же не могла оставить его, но увы, должна была предоставить самому себе, а он, теряя ее, терял все.

Она сама не сознавала, как тяжко сказывалась на ней теперь преграда, выросшая между нею и мужем! Из-за какой-то скрытой розни у них, разумных, порядочных» людей, начались недомолвки, каждый все больше убеждался в своей правоте и неправоте другого, отношения так обострялись и усложнялись, что под конец, в самую решительную минуту, от которой зависело все, узел уже невозможно было развязать. Если бы в порыве счастливой откровенности согласие их восстановилось, если бы между ними ожила взаимная снисходительная любовь и растопила их сердца, друг наш, пожалуй, был бы спасен…

К этому примешалось еще одно особое обстоятельство. Как мы знаем из писем Вертера, он никогда не скрывал, что стремится уйти из жизни. Альберт постоянно спорил с ним, и между собой супруги тоже иногда толковали об этом. Альберт был ярым противником такого конца и с раздражением, несвойственным его натуре, утверждал не раз, что имеет веские причины сомневаться в серьезности подобного намерения; он даже отпускал по этому поводу шутки и внушил свое неверие Лотте.

Отчасти это успокаивало ее, когда она представляла себе горестную картину, но в то же время мешало ей поделиться с мужем мучившими ее сейчас опасениями.

Когда Альберт возвратился, Лотта в смущении поспешила ему навстречу, он был мрачен, дело его не удалось, потому что сосед оказался несговорчивым и мелочным человеком. Плохая дорога только усугубила его досаду.

Он спросил, все ли благополучно, и она поторопилась сообщить, что вчера вечером приходил Вертер. Он спросил, нет ли писем, и услышал в ответ, что письмо и несколько пакетов лежат у него в комнате. Он пошел туда, и Лотта осталась одна. Встреча с мужем, которого она любила и почитала, внесла перемену в ее чувства. Ей стало спокойнее на душе при мысли о его благородстве, его любви и доброте, ее потянуло к нему, она взяла свою работу и, как бывало, пошла за ним в кабинет. Он был занят делом, распечатывал и просматривал пакеты. Содержание некоторых из них было, видимо, не из приятных. Она о чем-то спросила его, он ответил кратко, подошел к конторке и стал писать.

Так они пробыли друг подле друга около часа, и на душе у Лотты становилось все тяжелее. Она чувствовала, что, будь он даже в наилучшем расположении духа, ей не под силу открыть ему то, что ее угнетает; на нее напала тоска, тем более мучительная, что она пыталась овладеть собой, сдержать слезы.

Появление слуги Вертера до крайности взволновало ее. Он вручил Альберту записку, и тот спокойно повернулся к жене со словами:

– Дай, пожалуйста, пистолеты. Пожелай ему счастливого пути, – добавил он, обращаясь к слуге.

Ее точно громом поразило, она поднялась шатаясь, голова у нее шла кругом, с трудом добрела она до стены, дрожащими руками сняла пистолеты, смахнула с них пыль, но помедлила отдать их и промешкала бы еще долго, если бы вопросительный взгляд Альберта не поторопил ее. Не в силах вымолвить ни слова, она протянула слуге роковое оружие, а когда тот ушел, собрала свою работу и в несказанной тревоге поспешила к себе в спальню. Воображение пророчило ей всякие ужасы. Минутами она готова была броситься к ногам мужа и открыть ему то, что произошло, свою вину, свои страхи. И тут же понимала бесполезность такого шага; меньше всего могла она рассчитывать, что муж послушается ее и пойдет к Вертеру. Перед обедом явилась добрая приятельница с намерением о чем-то спросить и сейчас же уйти, однако осталась и оживила беседу за столом; поневоле надо было сделать над собой усилие, говорить, рассказывать и хоть немного забыться.

Слуга принес Вертеру пистолеты, и тот взял их с восторгом, когда услышал, что их дала сама Лотта. Он велел принести вина и хлеба, отправил слугу обедать и принялся за письмо.

«Они были в твоих руках, ты стирала с них пыль, я осыпаю их поцелуями, – ведь ты прикасалась к ним. И ты, небесный ангел, покровительствуешь моему решению! Ты, Лотта, протягиваешь мне оружие, из твоих рук хотел я принять смерть и вот теперь принимаю ее. Я подробно расспросил слугу. Ты дрожала, отдавая пистолеты, и не сказала мне «прости»! Горе мне, горе, не сказала «прости»! Неужто твое сердце закрылось для меня из-за того мгновения, что навеки связало нас с тобой? Пройдут тысячелетия, Лотта, но не сотрут его следа! Я знаю, чувствую – не можешь ты ненавидеть того, кто так страстно тебя любит».

После обеда он приказал слуге запаковать все окончательно, порвал много бумаг и вышел из дому, чтобы уплатить мелкие долги. Потом вернулся, снова вышел и, невзирая на дождь, отправился за город в графский парк, побродил по окрестностям, вернулся под вечер и сел писать.

«Вильгельм, я в последний раз видел поле, лес и небо. Прощай и ты! Дорогая матушка, простите меня! Будь ей утешением, Вильгельм! Благослови вас господь! Дела мои в порядке. Прощайте! До нового, радостного свидания!»

«Я плохо отблагодарил тебя, Альберт, но ты простишь мне. Я нарушил мир твоей семьи, я посеял недоверие между вами. Теперь я положу этому конец. Прощай! О, пусть смерть моя принесет вам счастье! Альберт, Альберт, дай счастье этому ангелу! И да пребудет благодать господня над тобой».

Весь вечер он разбирал бумаги, многое порвал и бросил в камин, запечатал несколько пакетов и надписал на них адрес Вильгельма. Они содержали небольшие заметки, отрывочные мысли, кое-что из этого я видел; в десять часов он велел подбросить дров в камин и принести бутылку вина, после чего отослал спать своего слугу, каморка которого, как и хозяйские комнаты, выходила на задний двор. Слуга лег, не раздеваясь, чтобы поспеть вовремя: барин сказал ему, что почтовых лошадей подадут к шести часам.

«После одиннадцати.

Все тихо вокруг меня, и душа моя покойна. Благодарю тебя, господи, что ты даровал мне в эти последние мгновения столько тепла и силы.

Я подхожу к окну, дорогая, смотрю и вижу сквозь грозные, стремительно несущиеся облака одиночные светила вечных небес! Вы не упадете! О нет! Предвечный хранит в своем лоне и вас и меня. Я увидел звезды Большой Медведицы, самого милого из всех созвездий. Когда я по вечерам уходил от тебя, оно сияло прямо над твоими воротами. В каком упоении смотрел я, бывало, на него! Часто я простирал к нему руки, видя в нем знамение и священный символ своего блаженства! И еще… Ах, Лотта, все, все напоминает здесь о тебе! Ты повсюду вокруг меня! Я, как ненасытное дитя, собирал все мелочи, которых касалась ты, моя святыня!

Завещаю тебе милый силуэт и прошу бережно хранить его. Тысячи раз я целовал его, тысячи раз кивал ему в знак привета, когда уходил или возвращался домой.

Я написал твоему отцу и просил его позаботиться о моем прахе. На дальнем краю кладбища в сторону поля растут две липы. Под ними хочу я покоиться. Он сделает это по дружбе. Попроси его за меня. Я не собираюсь навязывать благочестивым христианам посмертное соседство злосчастного страдальца. Ах, мне хотелось, чтобы вы похоронили меня у дороги или в уединенной долине, чтобы священник и левит[21], благословясь, прошли мимо могильного камня, а самаритянин пролил над ним слезу.

Пора, Лотта! Без содрогания беру я страшный холодный кубок, чтобы выпить из него смертельный хмель! Ты подала мне его, и я пью без колебаний. Весь, весь до дна! Так вот как исполнились желания и надежды моей жизни! Холодный и бесчувственный, стучусь я в железные врата смерти!

О, если бы мне даровано было счастье умереть за тебя! Пожертвовать собой за тебя, Лотта! Я радостно, я доблестно бы умер, когда бы мог воскресить покой и довольство твоей жизни. Но увы! Лишь немногим славным дано пролить свою кровь за близких и смертью своей вдохнуть в друзей обновленную, стократную жизнь.

Я хочу, чтобы меня похоронили в этой одежде, она освящена твоим прикосновением: я просил о том же твоего отца. Моя душа витает над гробом. Не позволяй осматривать мои карманы. Вот этот розовый бант был на твоей груди, когда я впервые увидел тебя среди твоих детей, расцелуй их за меня и расскажи об участи несчастного их друга. Милые мои! Они и сейчас окружают меня! Ах, как я потянулся к тебе, с первой же минуты не мог я оторваться от тебя! Пусть этот бант положат со мной в могилу. Ты мне́ подарила его в день рождения! Ах, как жадно вкушал я все эти радости! Не думал я, что сюда приведет меня мой путь!..

Будь спокойна, молю тебя, будь спокойна!..

Они заряжены… Бьет полночь! Да будет так! Лотта, прощай! Прощай, Лотта!..»

Один из соседей увидел вспышку пороха и услышал звук выстрела; но все стихло, и он успокоился.

В шесть часов поутру входит слуга со свечой. Он видит своего барина на полу, видит пистолет и кровь. Он зовет, трогает его; ответа нет, раздается только хрипение. Он бежит за лекарем, за Альбертом.

Лотта слышит звонок, ее охватывает дрожь. Она будит мужа, оба встают; захлебываясь от слез, слуга сообщает о происшедшем, Лотта без чувств падает к ногам Альберта.

Когда врач явился к несчастному, он застал его на полу в безнадежном состоянии, пульс еще бился, но все тело было парализовано. Он прострелил себе голову над правым глазом, мозг брызнул наружу. Ему открыли жилу в руке, кровь потекла, он все еще дышал.

Судя по тому, что на спинке кресла была кровь, стрелял он, сидя за столом, а потом соскользнул на пол и бился в судорогах возле кресла. Он лежал, обессилев, на спине, головой к окну, одетый, в сапогах, в синем фраке и желтом жилете. Весь дом, вся улица, весь город были в волнении. Пришел Альберт. Вертера уже положили на кровать и перевязали ему голову. Лицо у него было как у мертвого, он не шевелился. В легких еще раздавался ужасный хрип, то слабея, то усиливаясь; конец был близок.

Бутылка вина была едва почата, на столе лежала раскрытой «Эмилия Галотти»[22].

Не берусь описать потрясение Альберта и горе Лотты.

Старик амтман примчался верхом, едва получив известие, и с горькими слезами целовал умирающего. Вслед за ним пришли старшие его сыновья; в сильнейшей скорби упали они на колени возле постели, а самый старший, любимец Вертера, прильнул к его губам и не отрывался, пока он не испустил дух; тогда мальчика пришлось оттащить силой. Скончался Вертер в двенадцать часов дня. Присутствие амтмана и принятые им меры умиротворили умы. По его распоряжению Вертера похоронили около одиннадцати часов ночи на том месте, которое он сам для себя выбрал. Старик с сыновьями шли за гробом, Альберт идти не мог – жизнь Лотты была в опасности. Гроб несли мастеровые. Никто из духовенства не сопровождал его.

Фауст

Посвящение

[23]

Вы снова здесь, изменчивые тени,

Меня тревожившие с давних пор,

Найдется ль наконец вам воплощенье,

Или остыл мой молодой задор?

Но вы, как дым, надвинулись, виденья,

Туманом мне застлавши кругозор.

Ловлю дыханье ваше грудью всею

И возле вас душою молодею.

Вы воскресили прошлого картины,

Былые дни, былые вечера.

Вдали всплывает сказкою старинной

Любви и дружбы первая пора.

Пронизанный до самой сердцевины

Тоской тех лет и жаждою добра,

Я всех, кто жил в тот полдень лучезарный,

Опять припоминаю благодарно.

Им не услышать следующих песен,

Кому я предыдущие читал.[24]

Распался круг, который был так тесен,

Шум первых одобрений отзвучал.

Непосвященных голос легковесен,

И, признаюсь, мне страшно их похвал,

А прежние ценители и судьи

Рассеялись, кто где, среди безлюдья.

И я прикован силой небывалой

К тем образам, нахлынувшим извне,

Эоловою арфой прорыдало

Начало строф, родившихся вчерне.

Я в трепете, томленье миновало,

Я слезы лью, и тает лед во мне.

Насущное отходит вдаль, а давность,

Приблизившись, приобретает явность.

Театральное вступление

[25]

Директор театра, поэт и комический актер

Директор

Вы оба, средь несчастий всех

Меня дарившие удачей,

Здесь, с труппою моей бродячей,

Какой мне прочите успех?

Мой зритель в большинстве неименитый,

И нам опора в жизни – большинство.

Столбы помоста врыты, доски сбиты,

И каждый ждет от нас невесть чего.

Все подымают брови в ожиданье,

Заранее готовя дань признанья.

Я всех их знаю и зажечь берусь,

Но в первый раз объят такой тревогой.

Хотя у них не избалован вкус,

Они прочли неисчислимо много.

Чтоб сразу показать лицом товар,

Новинку надо ввесть в репертуар.

Что может быть приятней многолюдства,

Когда к театру ломится народ

И, в ревности дойдя до безрассудства,

Как двери райские, штурмует вход?

Нет четырех, а ловкие проныры,

Локтями в давке пробивая путь,

Как к пекарю за хлебом, прут к кассиру

И рады шею за билет свернуть.

Волшебник и виновник их наплыва,

Поэт, сверши сегодня это диво.

Поэт

Не говори мне о толпе, повинной

В том, что пред ней нас оторопь берет.

Она засасывает, как трясина,

Закручивает, как водоворот.

Нет, уведи меня на те вершины,

Куда сосредоточенность зовет,

Туда, где божьей созданы рукою

Обитель грез, святилище покоя.

Что те места твоей душе навеют,

Пускай не рвется сразу на уста.

Мечту тщеславье светское рассеет,

Пятой своей растопчет суета.

Пусть мысль твоя, когда она созреет,

Предстанет нам законченно чиста.

Наружный блеск рассчитан на мгновенье,

А правда переходит в поколенья.

Комический актер

Довольно про потомство мне долбили.

Когда б потомству я дарил усилья,

Кто потешал бы нашу молодежь?

В согласье с веком быть не так уж мелко.

Восторги поколенья – не безделка,

На улице их не найдешь.

Тот, кто к капризам публики не глух,

Относится к ней без предубежденья.

Чем шире наших слушателей круг,

Тем заразительнее впечатленье.

С талантом человеку не пропасть.

Соедините только в каждой роли

Воображенье, чувство, ум и страсть

И юмора достаточную долю.

Директор

А главное, гоните действий ход

Живей, за эпизодом эпизод.

Подробностей побольше в их развитье,

Чтоб завладеть вниманием зевак,

И вы их победили, вы царите,

Вы самый нужный человек, вы маг.

Чтобы хороший сбор доставить пьесе,

Ей требуется сборный и состав.

И всякий, выбрав что-нибудь из смеси,

Уйдет домой, спасибо вам сказав.

Насуйте всякой всячины в кормежку:

Немножко жизни, выдумки немножко,

Вам удается этот вид рагу.

Толпа и так все превратит в окрошку,

Я дать совет вам лучший не могу.

Поэт

Кропанье пошлостей – большое зло.

Вы этого совсем не сознаете.

Бездарных проходимцев ремесло,

Как вижу я, у вас в большом почете.

Директор

Меня упрек ваш, к счастью, миновал.

В расчете на столярный матерьял

Вы подходящий инструмент берете.

Задумались ли вы в своей работе,

Кому предназначается ваш труд?

Одни со скуки на спектакль идут,

Другие – пообедав до отвала,

А третьи – ощущая сильный зуд

Блеснуть сужденьем, взятым из журнала.

Как шляются толпой по маскарадам

Из любопытства, на один момент,

К нам ходят дамы щегольнуть нарядом

Без платы за ангажемент.

Собою упоенный небожитель,

Спуститесь вниз на землю с облаков!

Поближе присмотритесь: кто ваш зритель?

Он равнодушен, груб и бестолков.

Он из театра бросится к рулетке

Или в объятья ветреной кокетки.

А если так, я не шутя дивлюсь:

К чему без пользы мучить бедных муз?

Валите в кучу, поверху скользя,

Что подвернется, для разнообразья.

Избытком мысли поразить нельзя,

Так удивите недостатком связи.

Но что случилось с вами? Вы в экстазе?

Поэт

Ступай, другого поищи раба!

Но над поэтом власть твоя слаба,

Чтоб он свои священные права

Из-за тебя смешал преступно с грязью.

Чем сердце трогают его слова?

Благодаря ли только громкой фразе?

Созвучный миру строй души его —

Вот этой тайной власти существо.

Когда природа крутит жизни пряжу

И вертится времен веретено,

Ей все равно, идет ли нитка глаже

Или с задоринками волокно.

Кто придает, выравнивая прялку,

Тогда разгон и плавность колесу?

Кто вносит в шум разрозненности жалкой

Аккорда благозвучье и красу?

Кто с бурею сближает чувств смятенье?[26]

Кто грусть роднит с закатом у реки?

Чьей волею цветущее растенье

На любящих роняет лепестки?

Кто подвиги венчает? Кто защита

Богам под сенью олимпийских рощ?

Что это? – Человеческая мощь,

В поэте выступившая открыто.

Комический актер

Воспользуйтесь же ей по назначенью.

Займитесь вашим делом вдохновенья

Так, как ведут любовные дела.

Как их ведут? Случайно, спрохвала.

Дружат, вздыхают, дуются, – минута,

Другая, и готовы путы.

Размолвка, объясненье, – повод дан,

Вам отступленья нет, у вас роман.

Представьте нам такую точно драму.

Из гущи жизни загребайте прямо.

Не каждый сознает, чем он живет.

Кто это схватит, тот нас увлечет.

В заквашенную небылицу

Подбросьте истины крупицу,

И будет дешев и сердит

Напиток ваш и всех прельстит.

Тогда-то цвет отборной молодежи

Придет смотреть на ваше откровенье

И будет черпать с благодарной дрожью,

Что подойдет ему под настроенье.

Не сможет глаз ничей остаться сух.

Все будут слушать, затаивши дух.

И плакать и смеяться, не замедлив,

Сумеет тот, кто юн и желторот.

Кто вырос – тот угрюм и привередлив,

Кому еще расти – тот все поймет.

Поэт

Тогда верни мне возраст дивный,

Когда все было впереди

И вереницей беспрерывной

Теснились песни из груди.

В тумане мир лежал впервые,

И, чуду радуясь во всем,

Срывал цветы я полевые,

Повсюду росшие кругом.

Когда я нищ был и богат,

Жив правдой и неправде рад.

Верни мне дух неукрощенный,

Дни муки и блаженства дни,

Жар ненависти, пыл влюбленный,

Дни юности моей верни!

Комический актер

Ах, друг мой, молодость тебе нужна,

Когда ты падаешь в бою, слабея;

Когда спасти не может седина

И вешаются девочки на шею;

Когда на состязанье беговом

Ты должен первым добежать до цели;

Когда на шумном пире молодом

Ты ночь проводишь в танцах и веселье.

Но руку в струны лиры запустить,

С которой неразлучен ты все время,

И не утратить изложенья нить

В тобой самим свободно взятой теме,

Как раз тут в пользу зрелые лета,

А изреченье, будто старец хилый

К концу впадает в детство, – клевета,

Но все мы дети до самой могилы.

Директор

Довольно болтовни салонной.

Не нам любезности плести.

Чем зря отвешивать поклоны,

Могли б мы к путному прийти.

Кто ждет в бездействии наитий,

Прождет их до скончанья дней.

В поэзии греметь хотите?

По-свойски расправляйтесь с ней.

Я вам сказал, что нам во благо.

Вы и варите вашу брагу.

Без разговоров за котел!

День проморгали, день прошел, —

Упущенного не вернете.

Ловите на ходу, в работе

Удобный случай за хохол.

Смотрите, на немецкой сцене

Резвятся кто во что горазд.

Скажите – бутафор вам даст

Все нужные приспособленья.

Потребуется верхний свет, —

Вы жгите, сколько вам угодно.

В стихии огненной, и водной,

И прочих недостатка нет.

В дощатом этом балагане

Вы можете, как в мирозданье,

Пройдя все ярусы подряд,

Сойти с небес сквозь землю в ад.[27]

Пролог на небе

[28]

Господь, небесное воинство, потом Мефистофель. Три архангела.

Рафаил

В пространстве, хором сфер объятом,

Свой голос солнце подает,

Свершая с громовым раскатом

Предписанный круговорот.[29]

Дивятся ангелы господни,

Окинув взором весь предел.

Как в первый день, так и сегодня

Безмерна слава божьих дел.

Гавриил

И с непонятной быстротою

Внизу вращается земля,

На ночь со страшной темнотою

И светлый полдень круг деля.

И море пеной волн одето,

И в камни пеной бьет прибой,

И камни с морем мчит планета

По кругу вечно за собой.

Михаил

И бури, все попутно руша

И все обломками покрыв,

То в вольном море, то на суше

Безумствуют наперерыв.

И молния сбегает змеем,

И дали застилает дым,

Но мы, господь, благоговеем

Пред дивным промыслом твоим.

Все втроем

Мы, ангелы твои господни,

Окинув взором весь предел,

Поем, как в первый день, сегодня

Хвалу величью божьих дел.

Мефистофель

К тебе попал я, боже, на прием,

Чтоб доложить о нашем положенье.

Вот почему я в обществе твоем

И всех, кто состоит тут в услуженье.

Но если б я произносил тирады,

Как ангелов высокопарный лик,

Тебя бы насмешил я до упаду,

Когда бы ты смеяться не отвык.

Я о планетах говорить стесняюсь,

Я расскажу, как люди бьются, маясь.

Божок вселенной, человек таков,

Каким и был он испокон веков.

Он лучше б жил чуть-чуть, не озари

Его ты божьей искрой изнутри.

Он эту искру разумом зовет

И с этой искрой скот скотом живет.

Прошу простить, но по своим приемам

Он кажется каким-то насекомым.

Полулетя, полускача,

Он свиристит, как саранча.

О, если б он сидел в траве покоса

И во все дрязги не совал бы носа!

Господь

И это все? Опять ты за свое?

Лишь жалобы да вечное нытье?

Так на земле все для тебя не так?

Мефистофель

Да, господи, там беспросветный мрак,

И человеку бедному так худо,

Что даже я щажу его покуда.

Господь

Ты знаешь Фауста?

Мефистофель

Он доктор?

Господь

Он мой раб.

Мефистофель

Да, странно этот эскулап

Справляет вам повинность божью,

И чем он сыт, никто не знает тоже.

Он рвется в бой, и любит брать преграды,

И видит цель, манящую вдали,

И требует у неба звезд в награду

И лучших наслаждений у земли,

И век ему с душой не будет сладу,

К чему бы поиски ни привели.

Господь

Он служит мне, и это налицо,

И выбьется из мрака мне в угоду.

Когда садовник садит деревцо,

Плод наперед известен садоводу.

Мефистофель

Поспоримте! Увидите воочью,

У вас я сумасброда отобью,

Немного взявши в выучку свою.

Но дайте мне на это полномочья.

Господь

Они тебе даны. Ты можешь гнать,

Пока он жив, его по всем уступам.

Кто ищет – вынужден блуждать.

Мефистофель

Пристрастья не питая к трупам,

Спасибо должен вам сказать.

Мне ближе жизненные соки,

Румянец, розовые щеки.

Котам нужна живая мышь,

Их мертвою не соблазнишь.

Господь

Он отдан под твою опеку!

И, если можешь, низведи

В такую бездну человека,

Чтоб он тащился позади.

Ты проиграл наверняка.

Чутьем, по собственной охоте

Он вырвется из тупика.

Мефистофель

Поспорим. Вот моя рука,

И скоро будем мы в расчете.

Вы торжество мое поймете,

Когда он, ползая в помете,

Жрать будет прах от башмака,

Как пресмыкается века

Змея, моя родная тетя.[30]

Господь

Тогда ко мне являйся без стесненья.

Таким, как ты, я никогда не враг.

Из духов отрицанья ты всех мене

Бывал мне в тягость, плут и весельчак.

Из лени человек впадает в спячку.

Ступай, расшевели его застой,

Вертись пред ним, томи, и беспокой,

И раздражай его своей горячкой.

(Обращаясь к ангелам.)

Вы ж, дети мудрости и милосердья,

Любуйтесь красотой предвечной тверди.

Что борется, страдает и живет,

Пусть в вас любовь рождает и участье,

Но эти превращенья в свой черед

Немеркнущими мыслями украсьте.

Небо закрывается. Архангелы расступаются.

Мефистофель

(один)

Как речь его спокойна и мягка!

Мы ладим, отношений с ним не портя.

Прекрасная черта у старика

Так человечно думать и о черте.

Часть первая

Ночь[31]

Тесная готическая комната со сводчатым потолком. Фауст без сна сидит в кресле за книгою на откидной подставке.

Фауст

Я богословьем овладел,

Над философией корпел,

Юриспруденцию долбил

И медицину изучил.

Однако я при этом всем

Был и остался дураком.

В магистрах, в докторах хожу

И за нос десять лет вожу

Учеников, как буквоед,

Толкуя так и сяк предмет.

Но знанья это дать не может,

И этот вывод мне сердце гложет,

Хотя я разумнее многих хватов,

Врачей, попов и адвокатов,

Их точно всех попутал леший,

Я ж и пред чертом не опешу, —

Но и себе я знаю цену,

Не тешусь мыслию надменной,

Что светоч я людского рода

И вверен мир моему уходу.

Не нажил чести и добра

И не вкусил, чем жизнь остра.

И пес с такой бы жизни взвыл!

И к магии я обратился,

Чтоб дух по зову мне явился

И тайну бытия открыл.

Чтоб я, невежда, без конца

Не корчил больше мудреца,

А понял бы, уединясь,

Вселенной внутреннюю связь,

Постиг все сущее в основе

И не вдавался в суесловье.

О месяц, ты меня привык

Встречать среди бумаг и книг

В ночных моих трудах, без сна

В углу у этого окна.

О, если б тут твой бледный лик

В последний раз меня застиг!

О, если бы ты с этих пор

Встречал меня на высях гор,

Где феи с эльфами в тумане

Играют в прятки на поляне!

Там, там росой у входа в грот

Я б смыл учености налет!

Но как? Назло своей хандре

Еще я в этой конуре,

Где доступ свету загражден

Цветною росписью окон!

Где запыленные тома

Навалены до потолка;

Где даже утром полутьма

От черной гари ночника;

Где собран в кучу скарб отцов.

Таков твой мир! Твой отчий кров!

И для тебя еще вопрос,

Откуда в сердце этот страх?

Как ты все это перенес

И в заточенье не зачах,

Когда насильственно, взамен

Живых и богом данных сил,

Себя средь этих мертвых стен

Скелетами ты окружил?

Встань и беги, не глядя вспять!

А провожатым в этот путь

Творенье Нострадама взять

Таинственное не забудь.[32]

И ты прочтешь в движенье звезд,

Что может в жизни проистечь.

С твоей души спадет нарост,

И ты услышишь духов речь.

Их знаки, сколько ни грызи,

Не пища для сухих умов.

Но, духи, если вы вблизи,

Ответьте мне на этот зов!

(Открывает книгу и видит знак макрокосма.)

Какой восторг и сил какой напор

Во мне рождает это начертанье!

Я оживаю, глядя на узор,

И вновь бужу уснувшие желанья.

Кто из богов придумал этот знак?

Какое исцеленье от унынья

Дает мне сочетанье этих линий!

Расходится томивший душу мрак.

Все проясняется, как на картине.

И вот мне кажется, что сам я – бог

И вижу, символ мира разбирая,

Вселенную от края и до края.

Теперь понятно, что мудрец изрек:

«Мир духов рядом, дверь не на запоре,

Но сам ты слеп, и все в тебе мертво.

Умойся в утренней заре, как в море,

Очнись, вот этот мир, войди в него».[33]

(Рассматривает внимательно изображение.)

В каком порядке и согласье

Идет в пространствах ход работ!

Все, что находится в запасе

В углах вселенной непочатых,

То тысяча существ крылатых

Поочередно подает

Друг другу в золотых ушатах

И вверх снует и вниз снует.

Вот зрелище! Но горе мне:

Лишь зрелище! С напрасным стоном,

Природа, вновь я в стороне

Перед твоим священным лоном!

О, как мне руки протянуть

К тебе, как пасть к тебе на грудь,

Прильнуть к твоим ключам бездонным!

(С досадою перевертывает страницу и видит знак земного духа.)

Я больше этот знак люблю.

Мне дух земли родней, желанней.

Благодаря его влиянью

Я рвусь вперед, как во хмелю.

Тогда, ручаюсь головой,

Готов за всех отдать я душу

И твердо знаю, что не струшу

В свой час крушенья роковой.

Клубятся облака,

Луна зашла,

Потух огонь светильни.

Дым! Красный луч скользит

Вкруг моего чела.

А с потолка,

Бросая в дрожь,

Пахнуло жутью замогильной!

Желанный дух, ты где-то здесь снуешь.

Явись! Явись!

Как сердце ноет!

С какою силою дыханье захватило!

Все помыслы мои с тобой слились!

Явись! Явись!

Явись! Пусть это жизни стоит!

(Берет книгу и произносит таинственное заклинание. Вспыхивает красноватое пламя, в котором является Дух.)

Дух

Кто звал меня?

Фауст

(отворачиваясь)

Ужасный вид!

Дух

Заклял меня своим призывом

Настойчивым, нетерпеливым,

И вот…

Фауст

Твой лик меня страшит.

Дух

Молил меня к нему явиться,

Услышать жаждал, увидать,

Я сжалился, пришел и, глядь,

В испуге вижу духовидца!

Ну что ж, дерзай, сверхчеловек!

Где чувств твоих и мыслей пламя?

Что ж, возомнив сравняться с нами,

Ты к помощи моей прибег?

И это Фауст, который говорил

Со мной, как равный, с превышеньем сил?

Я здесь, и где твои замашки?

По телу бегают мурашки.

Ты в страхе вьешься, как червяк?

Фауст

Нет, дух, я от тебя лица не прячу.

Кто б ни был ты, я, Фауст, не меньше значу.

Дух

Я в буре деяний, в житейских волнах,

В огне, в воде,

Всегда, везде,

В извечной смене

Смертей и рождений.

Я – океан,

И зыбь развитья,

И ткацкий стан

С волшебной нитью,

Где, времени кинув сквозную канву,

Живую одежду я тку божеству.

Фауст

О деятельный гений бытия,

Прообраз мой!

Дух

О нет, с тобою схож

Лишь дух, который сам ты познаешь,[34] —

Не я!

(Исчезает.)

Фауст

(сокрушенно)

Не ты?

Так кто же?

Я, образ и подобье божье,

Я даже с ним,

С ним, низшим, несравним!

Раздается стук в дверь.

Вот принесла нелегкая. В разгар

Видений этих дивных – мой подручный!

Всю прелесть чар рассеет этот скучный,

Несносный, ограниченный школяр!

Входит Вагнер в спальном колпаке и халате, с лампою в руке. Фауст с неудовольствием поворачивается к нему.

Вагнер

Простите, не из греческих трагедий

Вы только что читали монолог?

Осмелился зайти к вам, чтоб в беседе

У вас взять декламации урок.

Чтоб проповедник шел с успехом в гору,

Пусть учится паренью у актера.

Фауст

Да, если проповедник сам актер,

Как наблюдается с недавних пор.

Вагнер

Мы век проводим за трудами дома

И только в праздник видим мир в очки.

Как управлять нам паствой незнакомой,

Когда мы от нее так далеки?

Фауст

Где нет нутра, там не поможешь пóтом.

Цена таким усильям медный грош.

Лишь проповеди искренним полетом

Наставник в вере может быть хорош.

А тот, кто мыслью беден и усидчив,

Кропает понапрасну пересказ

Заимствованных отовсюду фраз,

Все дело выдержками ограничив.

Он, может быть, создаст авторитет

Среди детей и дурней недалеких,

Но без души и помыслов высоких

Живых путей от сердца к сердцу нет.

Вагнер

Но много значит дикция и слог,

Я чувствую, еще я в этом плох.

Фауст

Учитесь честно достигать успеха

И привлекать благодаря уму.

А побрякушки, гулкие, как эхо,

Подделка и не нужны никому.

Когда всерьез владеет что-то вами,

Не станете вы гнаться за словами,

А рассужденья, полные прикрас,

Чем обороты ярче и цветистей,

Наводят скуку, как в осенний час

Вой ветра, обрывающего листья.

Вагнер

Ах, господи, но жизнь-то недолга,

А путь к познанью дальний. Страшно вчуже:

И так уж ваш покорнейший слуга

Пыхтит от рвенья, а не стало б хуже!

Иной на то полжизни тратит,

Чтоб до источников дойти,

Глядишь – его на полпути

Удар от прилежанья хватит.

Фауст

Пергаменты не утоляют жажды.

Ключ мудрости не на страницах книг.

Кто к тайнам жизни рвется мыслью каждой,

В своей душе находит их родник.

Вагнер

Однако есть ли что милей на свете,

Чем уноситься в дух былых столетий

И умозаключать из их работ,

Как далеко шагнули мы вперед?

Фауст

О да, конечно, до самой луны!

Не трогайте далекой старины.

Нам не сломить ее семи печатей.

А то, что духом времени зовут,

Есть дух профессоров и их понятий,

Который эти господа некстати

За истинную древность выдают.

Как представляем мы порядок древний?

Как рухлядью заваленный чулан,

А некоторые еще плачевней —

Как кукольника старый балаган.

По мненью некоторых, наши предки

Не люди были, а марионетки.

Вагнер

Но мир! Но жизнь! Ведь человек дорос,

Чтоб знать ответ на все свои загадки.

Фауст

Что значит знать? Вот, друг мой, в чем вопрос.

На этот счет у нас не все в порядке.

Немногих, проникавших в суть вещей

И раскрывавших всем души скрижали,

Сжигали на кострах и распинали,[35]

Как вам известно, с самых давних дней.

Но мы заговорились, спать пора.

Оставим спор, уже довольно поздно.

Вагнер

Я, кажется, не спал бы до утра

И все бы с вами толковал серьезно.

Но завтра Пасха, и в свободный час

Расспросами обеспокою вас.

Я знаю много, погружен в занятья,

Но знать я все хотел бы без изъятья.

(Уходит.)

Фауст

(один)

Охота надрываться чудаку!

Он клада ищет жадными руками

И, как находке, рад, копаясь в хламе,

Любому дождевому червяку.

Он смел нарушить тишину угла,

Где замирал я, в лица духов глядя.

На этот раз действительно хвала

Беднейшему из всех земных исчадий.

Я, верно, помешался бы один,

Когда б он в дверь ко мне не постучался.

Тот призрак был велик, как исполин,

А я, как карлик, перед ним терялся.

Я, названный подобьем божества,

Возмнил себя и вправду богоравным.

Настолько в этом ослепленье явном

Я переоценил свои права!

Я счел себя явленьем неземным,

Пронизывающим, как бог, творенье.

Решил, что я светлей, чем серафим,

Сильней и полновластнее, чем гений.

В возмездие за это дерзновенье

Я уничтожен словом громовым.

Ты вправе, дух, меня бесславить.

Я мог тебя прийти заставить,

Но удержать тебя не мог.

Я испытал в тот миг высокий

Такую мощь, такую боль!

Ты сбросил вниз меня жестоко,

В людскую темную юдоль.

Как быть с внушеньями и снами,

С мечтами? Следовать ли им?

Что трудности, когда мы сами

Себе мешаем и вредим!

Мы побороть не в силах скуки серой,

Нам голод сердца большей частью чужд,

И мы считаем праздною химерой

Все, что превыше повседневных нужд.

Живейшие и лучшие мечты

В нас гибнут средь житейской суеты.

В лучах воображаемого блеска

Мы часто мыслью воспаряем вширь

И падаем от тяжести привеска,

От груза наших добровольных гирь.

Мы драпируем способами всеми

Свое безволье, трусость, слабость, лень.

Нам служит ширмой состраданья бремя,

И совесть, и любая дребедень.

Тогда всё отговорки, всё предлог,

Чтоб произвесть в душе переполох.

То это дом, то дети, то жена,

То страх отравы, то боязнь поджога,

Но только вздор, но ложная тревога,

Но выдумка, но мнимая вина.

Какой я бог! Я знаю облик свой.

Я червь слепой, я пасынок природы,

Который пыль глотает пред собой

И гибнет под стопою пешехода.

Не в прахе ли проходит жизнь моя

Средь этих книжных полок, как в неволе?

Не прах ли эти сундуки старья

И эта рвань, изъеденная молью?

Итак, я здесь все нужное найду?

Здесь, в сотне книг, прочту я утвержденье,

Что человек терпел всегда нужду

И счастье составляло исключенье?

Ты, голый череп посреди жилья!

На что ты намекаешь, зубы скаля?

Что твой владелец, некогда, как я,

Искавший радости, блуждал в печали?

Не смейтесь надо мной деленьем шкал,

Естествоиспытателя приборы!

Я, как ключи к замку, вас подбирал,

Но у природы крепкие затворы.

То, что она желает скрыть в тени

Таинственного своего покрова,

Не выманить винтами шестерни,

Ни силами орудья никакого.

Не тронутые мною черепки,

Алхимии отцовой пережитки.

И вы, исписанные от руки

И копотью покрывшиеся свитки!

Я б лучше расточил вас, словно мот,

Чем изнывать от вашего соседства.

Наследовать достоин только тот,

Кто может к жизни приложить наследство.

Но жалок тот, кто копит мертвый хлам.

Что миг рождает, то на пользу нам.

Но отчего мой взор к себе так властно

Та склянка привлекает, как магнит?

В моей душе становится так ясно,

Как будто лунный свет в лесу разлит.

Бутыль с заветной жидкостью густою,

Тянусь с благоговеньем за тобою!

В тебе я чту венец исканий наш.

Из сонных трав настоянная гуща,

Смертельной силою, тебе присущей,

Сегодня своего творца уважь!

Взгляну ли на тебя – и легче муки,

И дух ровней; тебя возьму ли в руки —

Волненье начинает убывать.

Все шире даль, и тянет ветром свежим,

И к новым дням и новым побережьям

Зовет зеркальная морская гладь.

Слетает огненная колесница,

И я готов, расправив шире грудь,

На ней в эфир стрелою устремиться,

К неведомым мирам направить путь.

О, эта высь, о, это просветленье!

Достоин ли ты, червь, так вознестись?

Спиною к солнцу стань без сожаленья,

С земным существованьем распростись.

Набравшись духу, выломай руками

Врата, которых самый вид страшит!

На деле докажи, что пред богами

Решимость человека устоит!

Что он не дрогнет даже у преддверья

Глухой пещеры, у того жерла,

Где мнительная сила суеверья

Костры всей преисподней разожгла.

Распорядись собой, прими решенье,

Хотя бы и ценой уничтоженья.

Пожалуй-ка, наследственная чара,

И ты на свет из старого футляра.

Я много лет тебя не вынимал.

Играя радугой хрустальных граней,

Бывало, радовала ты собранье,

И каждый залпом чару осушал.

На этих торжествах семейных гости

Стихами изъяснялись в каждом тосте.

Ты эти дни напомнил мне, бокал.

Сейчас сказать я речи не успею,

Напиток этот действует скорее,

И медленней струя его течет.

Он дело рук моих, моя затея,

И вот я пью его душою всею

Во славу дня, за солнечный восход.

(Подносит бокал к губам.)

Колокольный звон и хоровое пение.[36]

Хор ангелов

Христос воскрес!

Преодоление

Смерти и тления

Славьте, селение,

Пашня и лес.

Фауст

Река гудящих звуков отвела

От губ моих бокал с отравой этой.

Наверное, уже колокола

Христову Пасху возвестили свету

И в небе ангелы поют хорал,

Который встарь у гроба ночью дал

Начало братству Нового Завета.

Хор мироносиц

От посторонних

Тело укрыли.

Всё в благовоньях,

В гроб положили.

Под пеленами

Камня плита.

Нет в них пред нами

Больше Христа.

Хор ангелов

Христос воскрес!

Грехопадения,

Смерти и тления

След с поколения

Смыт и исчез.

Фауст

Ликующие звуки торжества,

Зачем вы раздаетесь в этом месте?

Гудите там, где набожность жива,

А здесь вы не найдете благочестья.[37]

Ведь чудо – веры лучшее дитя.

Я не сумею унестись в те сферы,

Откуда радостная весть пришла.

Хотя и ныне, много лет спустя,

Вы мне вернули жизнь, колокола,

Как в памятные годы детской веры,

Когда вы оставляли на челе

Свой поцелуй в ночной тиши субботней,

Ваш гул звучал таинственней во мгле,

Молитва с уст срывалась безотчетней.

Я убегал на луговой откос,

Такая грусть меня обуревала!

Я плакал, упиваясь счастьем слез,

И мир во мне рождался небывалый,

С тех пор в душе со Светлым воскресеньем

Связалось все, что чисто и светло.

Оно мне веяньем своим весенним

С собой покончить ныне не дало.

Я возвращен земле. Благодаренье

За это вам, святые песнопенья!

Хор учеников

Смерти раздавлена,

Попрана злоба:

Новопреставленный

Вышел из гроба.

Пусть он в обители

За облаками,

Имя учителя —

С учениками.

Выстоим преданно

Все превращенья.

Нам заповедано

Это ученье.

Хор ангелов

Христос воскрес!

Пасха Христова

С нами, и снова

Жизнь до основы

Вся без завес.

Будьте готовы

Сбросить оковы

Силой святого

Слова его,

Тленья земного,

Сна гробового,

С сердца любого,

С мира всего.

У ворот[38]

Толпы гуляющих направляются за город.

Несколько подмастерьев

Куда такой толпой?

Другие

В стрелковый тир лесной.

Первые

А мы ватагой к мельничной запруде.

Один из подмастерьев

На гать ступайте. Вот где красота.

Второй подмастерье

Далекий путь. Неважные места.

Из второй группы

А ты куда?

Третий подмастерье

Туда, куда и люди.

Четвертый

Таких, как возле замка в слободе,

Ни девушек, ни пива нет нигде.

И первый сорт задиры и скандалы.

Пятый

Так у тебя опять, у хвастуна,

По их побоям чешется спина?

Я этим сыт надолго до отвала.

Служанка

Нет, лучше я пойду домой.

Другая служанка

Наверно, он за тополями теми.

Первая

А мне в нем интерес какой?

Он за тобой таскается все время,

А я, как дура, радуйся на вас,

Когда вдвоем пускаетесь вы в пляс.

Вторая

Сегодня, кажется, он не один.

С ним, помнишь, тот кудрявчик господин.

Студент

Гляди, девчонка под руку с девчонкой!

А ну-ка за обеими вдогонку!

Да, брат, покрепче пиво и табак

Да девочки – на это я мастак.

Девушка-горожанка

Могу сказать, студенты-кавалеры!

Я удивляюсь, как не стыдно им.

У барышень хорошие манеры,

Они же липнут к горничным простым.

Второй студент

(первому)

Да не беги ты! Видишь, сзади две,

И обе из порядочного дома.

Одна из них с соседями в родстве,

И потому мы шапочно знакомы.

Раскланяемся с ними, подойдем

И совершим прогулку вчетвером.

Первый студент

Нет, брат, одно стесненье эта знать.

Я отдаю служанкам предпочтенье.

Та, что в субботу будет подметать,

Всех лучше приголубит в воскресенье.

Горожанин

Беда нам с новым бургомистром.

Он все решает с видом быстрым,

А пользой нашей пренебрег.

Дела все хуже раз от разу,

И настоятельней приказы,

И непосильнее налог.

Нищий

(поет)

Вы, судари мои и дамы,

Пошли господь вам много лет!

Подайте нищему у храма,

Я голоден и не одет!

В день праздничного ликованья

Рука дающего легка.

Не откажите в подаянье

И пожалейте старика!

Второй горожанин

По праздникам нет лучше развлеченья,

Чем толки за стаканчиком вина,

Как в Турции далекой, где война,

Сражаются друг с другом ополченья.

Подходишь у трактирщика к окну

И смотришь – по реке идут баркасы,

И после, дома, отходя ко сну,

Благословляешь миролюбье часа.

Третий горожанин

Я тоже так смотрю, сосед.

Пусть у других неразбериха,

Передерись хотя весь свет,

Да только б дома было тихо.

Старуха

(девушкам-горожанкам)

Ах, ягодки-красавицы мои!

Глаз не отвесть от вашего наряда.

Зачем чураетесь ворожеи?

Я раздобыть сумею, что вам надо.

Первая девушка

Агата, что ты! Постыдись греха!

При встречных заговаривать с колдуньей!

Она мне будущего жениха

Недавно показала в новолунье.

Вторая девушка

И мне, в хрустальном шаре. Он солдат.

Средь удальцов, бросающихся в сечу.

С тех пор по сторонам бросаю взгляд,

Но, сколько ни ищу, нигде не встречу.

Солдаты

Рвы, частоколы,

Стены, ограды,

Женского пола

Гордые взгляды

Перед осадой

Не устоят.

Ради награды

Бьется солдат.

Перед началом

Всякой атаки,

Перед привалом

Трубят вояки.

Штурмы с паденьем

Женщин и стен,

Вот что мы ценим,

Прочее – тлен.

Ради награды

Бьется солдат.

Утром уходит

Дальше отряд.

Фауст и Вагнер.

Фауст

Растаял лед, шумят потоки,

Луга зеленеют под лаской тепла.

Зима, размякнув на припеке,

В суровые горы подальше ушла.

Оттуда она крупою мелкой

Забрасывает зеленя,

Но солнце всю ее побелку

Смывает к середине дня.

Все хочет цвесть, росток и ветка,

Но на цветы весна скупа,

И вместо них своей расцветкой

Пестрит воскресная толпа.

Взгляни отсюда вниз с утеса

На городишко у откоса.

Смотри, как валит вдаль народ

Из старых городских ворот.

Всем хочется вздохнуть свободней,

Все рвутся вон из толкотни.

В день воскресения господня

Воскресли также и они.

Они восстали из-под гнета

Конур, подвалов, верстаков,

Ремесленных оков без счета,

Нависших крыш и чердаков,

И высыпали на прогулку

Из хмурящейся тьмы церквей,

Из узенького закоулка,

И растеклись ручьев живей,

И бросились к речным причалам,

И рыщут лодки по реке,

И тяжело грести усталым

Гребцам в последнем челноке.

По горке ходят горожане,

Они одеты щегольски,

А в отдаленье на поляне

В деревне пляшут мужики.

Как человек, я с ними весь:

Я вправе быть им только здесь.

Вагнер

Прогулка с вами на свободе

Приносит честь и пользу мне.

Но от забав простонародья

Держусь я, доктор, в стороне.[39]

К чему б крестьяне ни прибегли,

И тотчас драка, шум и гам.

Их скрипки, чехарда, и кегли,

И крик невыносимы нам.

Крестьяне

(под липою; пляски и пение)

Плясать отправился пастух,

Оделся, разрядился в пух,

Цветов в камзол натыкал.

Под липой шла уж кутерьма,

Кружились пары без ума,

Скрипач вовсю пиликал.

Протискиваясь в этот круг,

Столкнулся с девушкой пастух

Румяною и свежей,

И та ему, скользя из рук:

«Пожалуйста, без этих штук!

Не надо быть невежей!»

Но, на нее взглянув в упор,

Стал девушку кружить танцор,

И зашумели юбки.

И все нежней за туром тур

Шептался с нею балагур,

Не вымолив уступки.

«Как только врать не надоест!

Довольно из-за вас невест

Пропало по ошибке!»

Но недотрогу в уголок

Он понемногу уволок

От скрипача и скрипки.

Старик

Мне, доктор, поручил народ

Вам благодарность принести.

Вы оказали нам почет,

Не погнушавшись к нам прийти.

Ученость ваша у крестьян

Прославлена и всем видна.

Вот полный доверху стакан,

И сколько капель в нем вина,

Пусть столько же счастливых дней

Вам бог прибавит к жизни всей.

Фауст

Желаю здравья вам в ответ

В теченье столь же многих лет.

Народ обступает их.

Старик

Отрадно вспомнить в светлый день,

Как жертвовали вы собой

Для населенья деревень

В дни черной язвы моровой.

Иного только потому

Ужасный миновал конец,

Что нам тогда избыть чуму

Помог покойный ваш отец.

Вас не пугал ее очаг.

И – юноша еще тогда —

Входили вы к больным в барак

И выходили без вреда.

За близость с братиею низшей

Хранила вас десница свыше.

Все

Храни вас господи и впредь,

Чтоб не давали нам болеть.

Фауст

Вам следует благодарить

Того, кто всех учил любить.

(Проходит с Вагнером дальше.)

Вагнер

Вы можете всем этим быть горды,

Как вы любимы деревенским людом!

Большое счастье – пожинать плоды

Способностей, не сгинувших под спудом.

Вы появились – шапки вверх летят,

Никто не пляшет, пораженный чудом,

Вас пропускают, выстроившись в ряд,

Еще немного, – позовут ребят

И станут перед вами на колени,

Как пред святыней, чтимою в селенье.

Фауст

Давай дойдем до этой крутизны

И там присядем. Часто я, бывало,

На той скале сидел средь тишины,

Весь от поста худой и отощалый.

Ломая руки, я мольбой горел,

Чтоб бог скорей избавил нас от мора

И положил поветрию предел.

Так уповал и верил я в ту пору!

И для меня насмешкою звучит

Тех тружеников искреннее слово.

От их речей охватывает стыд

И за себя, и за дела отцовы.

Отец мой, нелюдим-оригинал,

Всю жизнь провел в раздумьях о природе.

Он честно голову над ней ломал,

Хотя и по своей чудной методе.

Алхимии тех дней забытый столп,

Он запирался с верными в чулане

И с ними там перегонял из колб

Соединенья всевозможной дряни.

Там звали «лилиею» серебро,

«Львом» – золото, а смесь их – связью в браке.

Полученное на огне добро,

«Царицу», мыли в холодильном баке,

В нем осаждался радужный налет.

Людей лечили этой амальгамой,

Не проверяя, вылечился ль тот,

Кто обращался к нашему бальзаму.

Едва ли кто при этом выживал,

Так мой отец своим мудреным зельем

Со мной средь этих гор и по ущельям

Самой чумы похлеще бушевал.

И каково мне слушать их хваленья,

Когда и я виной их умерщвленья,

И сам отраву тысячам давал.

Вагнер

Корить себя решительно вам нечем.

Скорей была заслуга ваша в том,

Что вы воспользовались целиком

Уменьем, к вам от старших перешедшим.

Для сыновей отцовский опыт свят.

Они его всего превыше ставят.

Ваш сын ведь тоже переймет ваш взгляд

И после новое к нему прибавит.

Фауст

Блажен, кто вырваться на свет

Надеется из лжи окружной.

В том, что известно, пользы нет,

Одно неведомое нужно.

Но полно вечер омрачать

Своей тоскою беспричинной.

Смотри: закат свою печать

Накладывает на равнину.

День прожит, солнце с вышины

Уходит прочь в другие страны.

Зачем мне крылья не даны

С ним вровень мчаться неустанно!

На горы в пурпуре лучей

Заглядывался б я в полете

И на серебряный ручей

В вечерней темной позолоте.

Опасный горный перевал

Не останавливал бы крыльев.

Я море бы пересекал,

Движенье этих крыл усилив.

Когда б зари вечерней свет

Грозил погаснуть в океане,

Я б налегал дружнее вслед

И нагонял его сиянье.

В соседстве с небом надо мной,

С днем впереди и ночью сзади,

Я реял бы над водной гладью.

Жаль, нет лишь крыльев за спиной.

Но всем знаком порыв врожденный

Куда-то ввысь, туда, в зенит,

Когда из синевы бездонной

Песнь жаворонка зазвенит,

Или когда вверху над бором

Парит орел, или вдали

Осенним утренним простором

К отлету тянут журавли.

Вагнер

И на меня капризы находили,

Но не припомню я таких причуд.

Меня леса и нивы не влекут,

И зависти не будят птичьи крылья.

Моя отрада – мысленный полет

По книгам, со страницы на страницу.

Зимой за чтеньем быстро ночь пройдет,

Тепло по телу весело струится,

А если попадется редкий том,

От радости я нá небе седьмом.

Фауст

Ты верен весь одной струне

И не задет другим недугом,

Но две души живут во мне,

И обе не в ладах друг с другом.

Одна, как страсть любви, пылка

И жадно льнет к земле всецело,

Другая вся за облака

Так и рванулась бы из тела.

О, если бы не в царстве грез,

А в самом деле вихрь небесный

Меня куда-нибудь унес

В мир новой жизни неизвестной!

О, если б, плащ волшебный взяв,

Я б улетал куда угодно! —

Мне б царских мантий и держав

Милей был этот плащ походный.

Вагнер

Не призывайте лучше никогда

Существ, живущих в воздухе и ветре.

Они распространители вреда,

Смертей повальных, моровых поветрий.

То демон севера заладит дуть

И нас проймет простудою жестокой,

То нам пойдет сушить чахоткой грудь

Томительное веянье востока,

То с юга из пустыни суховей

Нас солнечным ударом стукнет в темя,

То запад целой армией дождей

Повадится нас поливать все время.

Не доверяйте духам темноты,

Роящимся в ненастной серой дымке,

Какими б ангелами доброты

Ни притворялись эти невидимки.

Пойдемте, впрочем. На землю легла

Ночная сырость, нависает мгла,

Хорош по вечерам уют домашний!

На что, однако, вы вперили взор

И смотрите как вкопанный в упор?

Фауст

Заметил, черный пес бежит по пашне?[40]

Вагнер

Давно заметил. Что же из того?

Фауст

Кто он? Ты в нем не видишь ничего?

Вагнер

Обыкновенный пудель, пес лохматый,

Своих хозяев ищет по следам.

Фауст

Кругами, сокращая их охваты,

Все ближе подбирается он к нам.

И, если я не ошибаюсь, пламя

За ним змеится по земле полян.

Вагнер

Не вижу. Просто пудель перед нами,

А этот след – оптический обман.

Фауст

Как он плетет вкруг нас свои извивы!

Магический их смысл не так-то прост.

Вагнер

Не замечаю. Просто пес трусливый,

Чужих завидев, поджимает хвост.

Фауст

Все меньше круг. Он подбегает. Стой!

Вагнер

Вы видите, не призрак – пес простой.

Ворчит, хвостом виляет, лег на брюхо.

Все как у псов, и непохож на духа.

Фауст

Не бойся! Смирно, пес! За мной! Не тронь!

Вагнер

Забавный пудель. И притом – огонь.

Живой такой, понятливый и бойкий,

Поноску знает, может делать стойку.

Оброните вы что-нибудь – найдет.

За брошенною палкой в пруд нырнет.

Фауст

Да, он не оборотень, дело ясно.

К тому же, видно, вышколен прекрасно.

Вагнер

Серьезному ученому забавно

Иметь собаку с выучкой исправной.

Пес этот, судя по его игре,

Наверно, у студентов был в муштре.

Входят в городские ворота.

Рабочая комната Фауста[41]

Входит Фауст с пуделем.

Фауст

Оставил я поля и горы,

Окутанные тьмой ночной.

Открылось внутреннему взору

То лучшее, что движет мной.

В душе, смирившей вожделенья,

Свершается переворот.

Она любовью к провиденью,

Любовью к ближнему живет.

Пудель, уймись и по комнате тесной не бегай!

Полно ворчать и обнюхивать дверь и порог.

Ну-ка – за печку и располагайся к ночлегу.

Право, приятель, на эту подушку бы лег.

Очень любезно нас было прыжками забавить.

В поле, на воле, уместна твоя беготня.

Здесь тебя просят излишнюю резвость оставить.

Угомонись и пойми: ты в гостях у меня.

Когда в глубоком мраке ночи

Каморку лампа озарит,

Не только в комнате рабочей,

И в сердце как бы свет разлит.

Я слышу разума внушенья.

Я возрождаюсь и хочу

Припасть к источникам творенья,

К живительному их ключу.

Пудель, оставь! С вдохновеньем минуты,

Вдруг охватившим меня невзначай,

Несовместимы ворчанье и лай.

Более свойственно спеси надутой

Лаять на то, что превыше ее.

Разве и между собачьих ухваток

Водится этот людской недостаток?

Пудель! Оставь беготню и вытье.

Но вновь безволье, и упадок,

И вялость в мыслях, и разброд.

Как часто этот беспорядок

За просветленьем настает!

Паденья эти и подъемы

Как в совершенстве мне знакомы!

От них есть средство искони:

Лекарство от душевной лени —

Божественное откровенье,

Всесильное и в наши дни.

Всего сильнее им согреты

Страницы Нового Завета.

Вот, кстати, рядом и они.

Я по-немецки все Писанье

Хочу, не пожалев старанья,

Уединившись взаперти,

Как следует перевести.

(Открывает книгу, чтобы приступить к работе.)

«В начале было Слово».[42] С первых строк

Загадка. Так ли понял я намек?

Ведь я так высоко не ставлю слова,

Чтоб думать, что оно всему основа.

«В начале Мысль была». Вот перевод.

Он ближе этот стих передает.

Подумаю, однако, чтобы сразу

Не погубить работы первой фразой.

Могла ли мысль в созданье жизнь вдохнуть?

«Была в начале Сила». Вот в чем суть.

Но после небольшого колебанья

Я отклоняю это толкованье.

Я был опять, как вижу, с толку сбит:

«В начале было Дело», – стих гласит.

Если ты хочешь жить со мною,

То чтоб без воя.

Что за возня?

Понял ты, пудель? Смотри у меня!

Кроме того, не лай, не балуй.

Очень ты, брат, беспокойный малый.

Одному из нас двоих

Придется убраться из стен моих.

Ну, так возьми на себя этот шаг.

Нечего делать. Вот дверь. Всех благ!

Но что я вижу! Вот так гиль!

Что это, сказка или быль?

Мой пудель напыжился, как пузырь,

И все разбухает ввысь и вширь.

Он может до потолка достать.

Нет, это не собачья стать!

Я нечисть ввел себе под свод!

Раскрыла пасть, как бегемот,

Огнем глазища налиты, —

Тварь из бесовской мелкоты.

Совет, как пакость обуздать,

«Ключ Соломона»[43] может дать.

Духи

(в сенях)

Один из нас в ловушке,

Но внутрь за ним нельзя.

Наш долг помочь друг дружке,

За дверью лебезя.

Вертитесь втихомолку,

Чтоб нас пронюхал бес

И к нам в дверную щелку

На радостях пролез.

Узнав, что есть подмога

И он в родном кругу,

Он ринется к порогу,

Мы все пред ним в долгу.

Фауст

Чтоб зачураться от собаки,

Есть заговор четвероякий!

Саламандра, жгись,[44]

Ундина, вейся,

Сильф, рассейся,

Кобольд, трудись!

Кто слышит впервые

Про эти стихии,

Их свойства и строй,

Какой заклинатель?

Кропатель пустой!

Раздуй свое пламя,

Саламандра!

Разлейся ручьями,

Ундина!

Сильф, облаком взмой!

Инкуб, домовой,

В хозяйственном хламе,

Что нужно, отрой!

Из первоматерий

Нет в нем ни одной.

Не стало ни больно, ни боязно зверю.

Разлегся у двери, смеясь надо мной.

Заклятья есть строже,

Поганая рожа, постой!

Ты выходец бездны,

Приятель любезный?

Вот что без утайки открой.

Вот символ святой,

И в дрожь тебя кинет,

Так страшен он вашей всей шайке клятой!

Гляди-ка, от ужаса шерсть он щетинит!

Глазами своими

Бесстыжими, враг,

Прочтешь ли ты имя,

Осилишь ли знак

Несотворенного,

Неизреченного,

С неба сошедшего, в лето Пилатово

Нашего ради спасенья распятого?

За печку оттеснен,

Он вверх растет, как слон,

Готовый, словно дым,

По потолку расплыться.

Ложись к ногам моим

На эту половицу!

Я сделать все могу

Еще с тобой, несчастный!

Я троицей сожгу

Тебя триипостасной!

На это сила есть,

Поверь, у чародея.

Мефистофель

(выходит, когда дым рассеивается, из-за печи в одежде странствующего студента)

Что вам угодно? Честь

Представиться имею.

Фауст

Вот, значит, чем был пудель начинен!

Скрывала школяра в себе собака?

Мефистофель

Отвешу вам почтительный поклон.

Ну, вы меня запарили, однако!

Фауст

Как ты зовешься?

Мефистофель

Мелочный вопрос

В устах того, кто безразличен к слову,

Но к делу лишь относится всерьез

И смотрит в корень, в суть вещей, в основу.

Фауст

Однако специальный атрибут

У вас обычно явствует из кличек:

Мушиный царь, обманщик, враг, обидчик,

Смотря как каждого из вас зовут:

Ты кто?

Мефистофель

Часть силы той, что без числа

Творит добро, всему желая зла.

Фауст

Нельзя ли это проще передать?

Мефистофель

Я дух, всегда привыкший отрицать.

И с основаньем: ничего не надо.

Нет в мире вещи, стоящей пощады,

Творенье не годится никуда.

Итак, я то, что ваша мысль связала

С понятьем разрушенья, зла, вреда.

Вот прирожденное мое начало,

Моя среда.

Фауст

Ты говоришь, ты – часть, а сам ты весь

Стоишь передо мною здесь?

Мефистофель

Я верен скромной правде. Только спесь

Людская ваша с самомненьем смелым

Себя считает вместо части целым.

Я – части часть, которая была

Когда-то всем и свет произвела.

Свет этот – порожденье тьмы ночной

И отнял место у нее самой.

Он с ней не сладит, как бы ни хотел.

Его удел – поверхность твердых тел.

Он к ним прикован, связан с их судьбой,

Лишь с помощью их может быть собой,

И есть надежда, что, когда тела

Разрушатся, сгорит и он дотла.

Фауст

Так вот он в чем, твой труд почтенный!

Не сладив в целом со вселенной,

Ты ей вредишь по мелочам?

Мефистофель

И безуспешно, как я ни упрям.

Мир бытия – досадно малый штрих

Среди небытия пространств пустых.

Однако до сих пор он непреклонно

Мои нападки сносит без урона.

Я донимал его землетрясеньем,

Пожарами лесов и наводненьем, —

И хоть бы что! Я цели не достиг.

И море в целости и материк.

А люди, звери и порода птичья,

Мори их не мори, им трын-трава.

Плодятся вечно эти существа,

И жизнь всегда имеется в наличье.

Иной, ей-ей, рехнулся бы с тоски!

В земле, в воде, на воздухе свободном

Зародыши роятся и ростки

В сухом и влажном, теплом и холодном.

Не завладей я областью огня,

Местечка не нашлось бы для меня.

Фауст

Итак, живительным задаткам,

Производящим все кругом,

Объятый зависти припадком,

Грозишь ты злобно кулаком?

Что ж ты поинтересней дела

Себе, сын ночи, не припас?

Мефистофель

Об этом надо будет зрело

Подумать в следующий раз.

Теперь позвольте удалиться.

Фауст

Прощай, располагай собой.

Знакомый с тем, что ты за птица,

Прошу покорно в час любой.

Ступай. В твоем распоряженье

Окно, и дверь, и дымоход.

Мефистофель

Я в некотором затрудненье.

Мне выйти в сени не дает

Фигура под дверною рамой.

Фауст

Ты испугался пентаграммы?

Каким же образом тогда

Вошел ты чрез порог сюда?

Как оплошал такой пройдоха?

Мефистофель

Всмотритесь. Этот знак начертан плохо.

Наружный угол вытянут в длину

И оставляет ход, загнувшись с края.

Фауст

Скажи-ка ты, нечаянность какая!

Так, стало быть, ты у меня в плену?

Не мог предугадать такой удачи!

Мефистофель

Мог обознаться пудель на бегу,

Но с чертом дело обстоит иначе:

Я вижу знак и выйти не могу.

Фауст

Но почему не лезешь ты в окно?

Мефистофель

Чертям и призракам запрещено

Наружу выходить иной дорогой,

Чем внутрь вошли; закон на это строгий.

Фауст

Ах, так законы есть у вас в аду?

Вот надо будет что иметь в виду

На случай договора с вашей братьей.

Мефистофель

Любого обязательства принятье

Для нас закон со всеми наряду.

Мы не меняем данных обещаний.

Договорим при будущем свиданье,

На этот раз спешу я и уйду.

Фауст

Еще лишь миг, и я потом отстану:

Два слова только о моей судьбе.

Мефистофель

Я как-нибудь опять к тебе нагряну,

Тогда и предадимся ворожбе.

Теперь пусти меня!

Фауст

Но это странно!

Ведь я не расставлял тебе сетей,

Ты сам попался и опять, злодей,

Не дашься мне, ушедши из капкана.

Мефистофель

Согласен. Хорошо. Я остаюсь

И, в подтвержденье дружеского чувства,

Тем временем развлечь тебя берусь

И покажу тебе свое искусство.

Фауст

Показывай, что хочешь, но гляди —

Лишь скуки на меня не наведи.

Мефистофель

Ты больше извлечешь сейчас красот

За час короткий, чем за долгий год.

Незримых духов тонкое уменье

Захватит полностью все ощущенья,

Твой слух и нюх, а также вкус, и зренье,

И осязанье – все наперечет.

Готовиться не надо. Духи тут

И тотчас исполнение начнут.

Духи

Рухните, своды

Каменной кельи!

С полной свободой

Хлынь через щели,

Голубизна!

В тесные кучи

Сбились вы, тучи.

В ваши разрывы

Смотрит тоскливо

Звезд глубина.

Там в притяженье

Вечном друг к другу

Мчатся по кругу

Духи и тени,

Неба сыны.

Эта планета

В зелень одета.

Нивы и горы

Летом в уборы

Облечены.

Всё – в оболочке:

Первые почки,

Редкие ветки,

Гнезда, беседки

И шалаши.

Всюду секреты,

Слезы, обеты,

Взятье, отдача

Жаркой, горячей,

Страстной души.

С тою же силой,

Как из давила

Сок винограда

Пенною бурей

Хлещет в чаны,

Так с верхотурья

Горной стремнины

Мощь водопада

Всею громадой

Валит в лощину

На валуны.

Здесь на озерах

Зарослей шорох,

Лес величавый,

Ропот дубравы,

Рек рукава.

Кто поупрямей —

Вверх по обрыву.

Кто с лебедями —

Вплавь по заливу

На острова.

Раннею ранью

И до захода —

Песни, гулянье

И хороводы,

Небо, трава.

И поцелуи

Напропалую,

И упоенье

Самозабвенья,

И синева.

Мефистофель

Он спит! Благодарю вас несказанно,

Его вы усыпили, мальчуганы,

А ваш концерт – вершина мастерства.

Нет, не тебе ловить чертей в тенета!

Чтоб глубже погрузить его в дремоту,

Дружней водите, дети, хоровод.

А этот знак – для грызуна работа,

Его мне крыса сбоку надгрызет.

Ждать избавительницы не придется:

Уж слышу я, как под полом скребется.

Царь крыс, лягушек и мышей,

Клопов, и мух, и жаб, и вшей

Тебе велит сюда явиться

И выгрызть место в половице,

Куда я сверху масла капну.

Уж крыса тут как тут внезапно!

Ну, живо! Этот вот рубец.

Еще немного, и конец.

Готово! Покидаю кров.

Спи, Фауст, мирно. Будь здоров!

(Уходит.)

Фауст

(просыпаясь)

Не вовремя я сном забылся.

Я в дураках. Пока я спал,

Мне в сновиденье черт явился

И пудель от меня сбежал.

Рабочая комната Фауста[45]

Фауст и Мефистофель.

Фауст

Опять стучится кто-то. Вот досада!

Войдите. Кто там?

Мефистофель

Это я.

Фауст

Войди ж.

Мефистофель

Заклятье повторить три раза надо.

Фауст

Войди.

Мефистофель

Вот ты меня и лицезришь.

Я убежден, поладить мы сумеем

И сообща твою тоску рассеем.

Смотри, как расфрантился я пестро.

Из кармазина с золотою ниткой

Камзол в обтяжку, на плечах накидка,

На шляпе петушиное перо.

А сбоку шпага с выгнутым эфесом.

И – хочешь знать? – вот мнение мое:

Сам облекись в такое же шитье,

Чтобы в одежде, свойственной повесам,

Изведать после долгого поста,

Что означает жизни полнота.

Фауст

В любом наряде буду я по праву

Тоску существованья сознавать.

Я слишком стар, чтоб знать одни забавы,

И слишком юн, чтоб вовсе не желать.

Что даст мне свет, чего я сам не знаю?

«Смиряй себя!» – вот мудрость прописная,

Извечный, нескончаемый припев,

Которым с детства прожужжали уши,

Нравоучительною этой сушью

Нам всем до тошноты осточертев.

Я утром просыпаюсь с содроганьем

И чуть не плачу, зная наперед,

Что день пройдет, глухой к моим желаньям,

И в исполненье их не приведет.

Намек на чувство, если он заметен,

Недопустим и дерзок чересчур:

Злословье все покроет грязью сплетен

И тысячью своих карикатур.

И ночь меня в покое не оставит.

Едва я на постели растянусь,

Меня кошмар ночным удушьем сдавит,

И я в поту от ужаса проснусь.

Бог, обитающий в груди моей,

Влияет только на мое сознанье.

На внешний мир, на общий ход вещей

Не простирается его влиянье.

Мне тяжко от неполноты такой,

Я жизнь отверг и смерти жду с тоской.

Мефистофель

Смерть – посетитель не ахти какой.

Фауст

Блажен, к кому она в пылу сраженья,

Увенчанная лаврами, придет,

Кого сразит средь вихря развлечений

Или в объятьях девушки найдет.

При виде духа кончить с жизнью счеты

Я был вчера на радостях не прочь.

Мефистофель

Но, если я не ошибаюсь, кто-то

Не выпил яда именно в ту ночь?

Фауст

В придачу ко всему ты и шпион?

Мефистофель

Я не всеведущ, я лишь искушен.

Фауст

О, если мне в тот миг разлада

Был дорог благовеста гул

И с детства памятной отрадой

Мою решимость пошатнул,

Я проклинаю ложь без меры

И изворотливость без дна,

С какою в тело, как в пещеру,

У нас душа заключена.

Я проклинаю самомненье,

Которым ум наш обуян,

И проклинаю мир явлений,

Обманчивых, как слой румян.

И обольщенье семьянина,

Детей, хозяйство и жену,

И наши сны, наполовину

Неисполнимые, кляну.

Кляну Маммона, власть наживы,

Растлившей в мире все кругом,

Кляну святой любви порывы

И опьянение вином.

Я шлю проклятие надежде,

Переполняющей сердца,

Но более всего и прежде

Кляну терпение глупца.

Хор духов

(незримо)

О, бездна страданья

И море тоски!

Чудесное зданье

Разбито в куски.

Ты градом проклятий

Его расшатал.

Горюй об утрате

Погибших начал.

Но справься с печалью,

Воспрянь, полубог!

Построй на обвале

Свой новый чертог.

Но не у пролома,

А глубже, в груди,

Свой дом по-другому

Теперь возведи.

Настойчивей к цели

Насущной шагни

И песни веселья

В пути затяни.

Мефистофель

Мои малютки.

Их прибаутки.

Разумное их слово

Не по летам толково.

Они тебя зовут

Рвануться вон из пут

И мрака кабинета

В простор большого света.

Оставь заигрывать с тоской своей,

Точащею тебя, как коршун злобный.

Как ни плоха среда, но все подобны,

И человек немыслим без людей.

Я не зову тебя к простолюдинам,

Мы повидней компанию найдем.

Хоть средь чертей я сам не вышел чином,

Найдешь ты пользу в обществе моем.

Давай столкуемся друг с другом,

Чтоб вместе жизни путь пройти.

Благодаря моим услугам

Не будешь ты скучать в пути.

Фауст

А что ты требуешь в уплату?

Мефистофель

Сочтемся после, время ждет.

Фауст

Черт даром для меньшого брата

И пальцем не пошевельнет.

Договоримся, чтоб потом

Не заносить раздора в дом.

Мефистофель

Тебе со мною будет здесь удобно,

Я буду исполнять любую блажь.

За это в жизни тамошней, загробной

Ты тем же при свиданье мне воздашь.

Фауст

Но я к загробной жизни равнодушен.

В тот час, как будет этот свет разрушен,

С тем светом я не заведу родства.

Я сын земли. Отрады и кручины

Испытываю я на ней единой.

В тот горький час, как я ее покину,

Мне все равно, хоть не расти трава.

И до иного света мне нет дела,

Как тамошние б чувства ни звались,

Не любопытно, где его пределы

И есть ли там, в том царстве, верх и низ.

Мефистофель

Тем легче будет, при таком воззренье,

Тебе войти со мною в соглашенье.

За это, положись на мой обет,

Я дам тебе, чего не видел свет.

Фауст

Что можешь ты пообещать, бедняга?

Вам, близоруким, непонятна суть

Стремлений к ускользающему благу.

Ты пищу дашь, не сытную ничуть.

Дашь золото, которое, как ртуть,

Меж пальцев растекается; зазнобу,

Которая, упав к тебе на грудь,

Уж норовит к другому ушмыгнуть.

Дашь талью карт, с которой, как ни пробуй,

Игра вничью и выигрыш не в счет;

Дашь упоенье славой, дашь почет,

Успех, недолговечней метеора,

И дерево такой породы спорой,

Что круглый год день вянет, день цветет.

Мефистофель

Меня в тупик не ставит порученье.

Все это есть в моем распоряженье.

Но мы добудем, дай мне только срок,

Вернее и полакомей кусок.

Фауст

Пусть мига больше я не протяну,

В тот самый час, когда в успокоенье

Прислушаюсь я к лести восхвалений,

Или предамся лени или сну,

Или себя дурачить страсти дам, —

Пускай тогда в разгаре наслаждений

Мне смерть придет!

Мефистофель

Запомним!

Фауст

По рукам!

Едва я миг отдельный возвеличу,

Вскричав: «Мгновение, повремени!» —

Все кончено, и я твоя добыча,

И мне спасенья нет из западни.

Тогда вступает в силу наша сделка,

Тогда ты волен, – я закабален.

Тогда пусть станет часовая стрелка,

По мне раздастся похоронный звон.

Мефистофель

Имей в виду, я это все запомню.

Фауст

Не бойся, я от слов не отступлюсь.

И отчего бы стал я вероломней?

Ведь если в росте я остановлюсь,

Чьей жертвою я стану, все равно мне.

Мефистофель

Я нынче ж на ученом кутеже

Твое доверье службой завоюю,

Ты ж мне черкни расписку долговую,

Чтоб мне не сомневаться в платеже.

Фауст

Тебе, педанту, значит, нужен чек

И веры не внушает человек?

Но если клятвы для тебя неважны,

Как можешь думать ты, что клок бумажный,

Пустого обязательства клочок,

Удержит жизни бешеный поток?

Наоборот, средь этой быстрины

Еще лишь чувство долга только свято.

Сознание того, что мы должны,

Толкает нас на жертвы и затраты.

Что значит перед этим власть чернил?

Меня смешит, что слову нет кредита,

А письменности призрак неприкрытый

Всех тиранией буквы подчинил.

Что ж ты в итоге хочешь? Рассуди,

Пером, резцом иль грифелем, какими

Чертами, где мне нацарапать имя?

На камне? На бумаге? На меди?

Мефистофель

Зачем ты горячишься? Не дури.

Листка довольно. Вот он наготове.

Изволь тут расписаться каплей крови.

Фауст

Вот вздор! Но будь по-твоему: бери.

Какие-то ходульные условья!

Мефистофель

Кровь, надо знать, совсем особый сок.[46]

Фауст

Увы, тебя я не надую.

Я – твой, тебе принадлежу,

Раз обещаю к платежу

Себя и жизнь свою пустую,

Которой я не дорожу.

Чем только я кичиться мог?

Великий дух миропорядка

Пришел и мною пренебрег.

Природа для меня загадка.

Я на познанье ставлю крест.

Чуть вспомню книги – злоба ест.

Отныне с головой нырну

В страстей клокочущих горнило,

Со всей безудержностью пыла

В пучину их, на глубину!

В горячку времени стремглав!

В разгар случайностей с разбегу!

В живую боль, в живую негу,

В вихрь огорчений и забав!

Пусть чередуются весь век

Счастливый рок и рок несчастный.

В неутомимости всечасной

Себя находит человек.

Мефистофель

Со всех приманок снят запрет.

Но, жаждой радостей терзаем,

Срывая удовольствий цвет,

Не будь застенчивым кисляем,

Рви их смелее, – мой совет.

Фауст

Нет, право, ты неподражаем:

О радостях и речи нет.

Скорей о буре, урагане,

Угаре страсти разговор.

С тех пор как я остыл к познанью,

Я людям руки распростер.

Я грудь печалям их открою

И радостям – всему, всему,

И все их бремя роковое,

Все беды на себя возьму.

Мефистофель

В теченье многих тысяч лет

Жую я бытия галет,

Но без изжоги и отрыжки

Нельзя переварить коврижки.

Вселенная во весь объем

Доступна только провиденью.

У бога светозарный дом,

Мы в беспросветной тьме живем,

Вам, людям, дал он во владенье

Чередованье ночи с днем.

Фауст

А я осилю все.

Мефистофель

Похвально.

Но жизнь, к несчастью, коротка,

А путь до совершенства дальний,

Нужна помощника рука.

Возьми поэта на подмогу.

Пусть щедро он тебе привьет

Все доблести по каталогу:

Бесстрашье льва, оленя ход,

Страсть итальянца, твердость шведа.

Его рецепту ты последуй,

Как претворить в одну черту

Двуличие и прямоту.

Затем со страстью первозданной

Пусть влюбит он тебя по плану.

Все мыслимое охвати,

Стань микрокосмом во плоти.

Фауст

Что я такое, если я венца

Усилий человеческих не стою,

К которому стремятся все сердца?

Мефистофель

Ты – то, что представляешь ты собою.

Надень парик с мильоном завитков,

Повысь каблук на несколько вершков,

Ты – это только ты, не что иное.

Фауст

Итак, напрасно я копил дары

Людской премудрости с таким упорством?

Я ничего своим усердьем черствым

Добиться не сумел до сей поры.

Ни нá волос не стал я боле крупен,

Мир бесконечности мне недоступен.

Мефистофель

Ты в близорукости не одинок,

Так смотрите вы все на это дело.

А нужен взгляд решительный и смелый,

Пока в вас тлеет жизни огонек.

Большой ли пользы истиной достигнешь,

Что, скажем, выше лба не перепрыгнешь?

Да, каждый получил свою башку,

Свой зад, и руки, и бока, и ноги.

Но разве не мое, скажи, в итоге

Все, из чего я пользу извлеку?

Купил я, скажем, резвых шестерню.

Не я ли мчу ногами всей шестерки,

Когда я их в карете разгоню?

Поэтому довольно гнить в каморке!

Объедем мир! Я вдаль тебя маню!

Брось умствовать! Схоластика повадки

Напоминают ошалевший скот,

Который мечется кругом в припадке,

А под ногами сочный луг цветет.

Фауст

Куда ж махнем?

Мефистофель

Куда глаза глядят.

Скорей оставим этот каземат.

Дался тебе твой каменный застенок,

Где отдаешь ты силы за бесценок

И моришь скукой взрослых и ребят!

Довольно! Лучше предоставь собрату

Водотолченье в ступе. Решено.

Того, что лучше всякого трактата,

Ребятам ты не скажешь все равно.

Студента, кстати, вижу я в окно.

Фауст

Сейчас я занят. Он пришел не в пору.

Мефистофель

Я заменю тебя. Он ждет давно.

Я в дом пущу его из коридора.

Дай шапку мне свою и балахон.

(Переодевается.)

Я, кажется, хорош в твоем костюме?

Теперь все предоставим остроумью.

Ты на минут пятнадцать выйди вон

И позаботься о дорожных сборах.

Фауст уходит.

Мефистофель

(Один, в длинной одежде Фауста.)

Мощь человека, разум презирай,[47]

Который более тебе не дорог!

Дай ослепленью лжи зайти за край,

И ты в моих руках без отговорок!

Нрав дан ему отчаянный и страстный.

Во всем он любит бешенство, размах.

От радостей земли он ежечасно

Срывается куда-то впопыхах.

Я жизнь изведать дам ему в избытке,

И в грязь втопчу, и тиной оплету.

Он у меня пройдет всю жуть, все пытки,

Всю грязь ничтожества, всю пустоту!

Он будет пить – и вдоволь не напьется,

Он будет есть – и он не станет сыт,

И если бы он не был черту сбыт,

Он все равно пропал и не спасется.

Входит студент.[48]

Студент

Я здесь с недавних пор и рад

На человека бросить взгляд,

Снискавшего у всех признанье

И кем гордятся горожане.

Мефистофель

Душевно тронут и польщен.

Таких, как я, здесь легион.

Вы осмотрелись тут отчасти?

Студент

Прошу принять во мне участье.

Для знанья не щадя души,

Я к вам приехал из глуши.

Меня упрашивала мать

Так далеко не уезжать,

Но я мечтал о вашей школе.

Мефистофель

Да, здесь вы разовьетесь вволю.

Студент

Скажу со всею прямотой:

Мне хочется уже домой.

От здешних тесных помещений

На мысль находит помраченье.

Кругом ни травки, ни куста,

Лишь сумрак, шум и духота.

От грохота аудиторий

Я глохну и с собой в раздоре.

Мефистофель

Тут только в непривычке суть.

У матери не сразу грудь

Берет глупыш новорожденный,

А после не отнять от лона.

Так все сильней когда-нибудь

Вы будете к наукам льнуть.

Студент

Но если с первого же шага

Во мне отбили эту тягу?

Мефистофель

Наметили вы или нет

Призвание и факультет?

Студент

Я б стать хотел большим ученым

И овладеть всем потаенным,

Что есть на небе и земле.

Естествознаньем в том числе.

Мефистофель

Что ж, правильное направленье.

Все дело будет в вашем рвенье.

Студент

Я рад и телом и душой

Весь год работать напряженно.

Но разве будет грех большой

Гулять порой вакационной?

Мефистофель

Употребляйте с пользой время.

Учиться надо по системе.

Сперва хочу вам в долг вменить

На курсы логики ходить.

Ваш ум, нетронутый доныне,

На них приучат к дисциплине,

Чтоб взял он направленья ось,

Не разбредаясь вкривь и вкось.

Что вы привыкли делать дома

Единым махом, наугад,

Как люди пьют или едят,

Вам расчленят на три приема

И на субъект и предикат.

В мозгах, как на мануфактуре,

Есть ниточки и узелки.

Посылка не по той фигуре

Грозит запутать челноки.

За тьму оставшихся вопросов

Возьмется вслед за тем философ

И объяснит, непогрешим,

Как подобает докам тертым,

Что было первым и вторым

И стало третьим и четвертым.

Но, даже генезис узнав

Таинственного мирозданья

И вещества живой состав,

Живой не создадите ткани.

Во всем подслушать жизнь стремясь,

Спешат явленья обездушить,

Забыв, что если в них нарушить

Одушевляющую связь,

То больше нечего и слушать.

Encheiresin naturae[49] – вот

Как это химия зовет.

Студент

Не понял вас ни в малой доле.

Мефистофель

Поймете волею-неволей.

Для этого придется впредь

В редукции понатореть,

Классифицируя поболе.[50]

Студент

Час от часу не легче мне,

И словно голова в огне.

Мефистофель

Еще всем этим не пресытясь,

За метафизику возьмитесь.

Придайте глубины печать

Тому, чего нельзя понять.

Красивые обозначенья

Вас выведут из затрудненья.

Но более всего режим

Налаженный необходим.

Отсидкою часов учебных

Добьетесь отзывов хвалебных.

Хорошему ученику

Нельзя опаздывать к звонку.

Заучивайте на дому

Текст лекции по руководству.

Учитель, сохраняя сходство,

Весь курс читает по нему.

И все же с жадной быстротой

Записывайте мыслей звенья.

Как будто эти откровенья

Продиктовал вам дух святой.

Студент

Я это знаю и весьма

Ценю значение письма.

Изображенное в тетради

У вас, как в каменной ограде.

Мефистофель

Какой же факультет избрать?

Студент

Законоведом мне не стать.

Мефистофель

Вот поприще всех бесполезней.

Тут крючкотворам лишь лафа.

Седого кодекса графа,

Как груз наследственной болезни.

Иной закон из рода в род

От деда переходит к внуку.

Он благом был, но в свой черед

Стал из благодеянья мукой.

Вся суть в естественных правах.

А их и втаптывают в прах.

Студент

Да, мне юристом не бывать.

Я отношусь к ним с нелюбовью.

Отдамся лучше богословью.

Мефистофель

О нет, собьетесь со стези!

Наука эта – лес дремучий.

Не видно ничего вблизи.

Исход единственный и лучший:

Профессору смотрите в рот

И повторяйте, что он врет.

Спасительная голословность

Избавит вас от всех невзгод,

Поможет обойти неровность

И в храм бесспорности введет.

Держитесь слов.

Студент

Да, но словам

Ведь соответствуют понятья.

Мефистофель

Зачем в них углубляться вам?

Совсем ненужное занятье.

Бессодержательную речь

Всегда легко в слова облечь.

Из голых слов, ярясь и споря,

Возводят здания теорий.

Словами вера лишь жива.

Как можно отрицать слова?

Студент

Простите, я вас отвлеку,

Но я расспросы дальше двину:

Не скажете ли новичку,

Как мне смотреть на медицину?

Три года обученья – срок,

По совести, конечно, плевый.

Я б многого достигнуть мог,

Имей я твердую основу.

Мефистофель

(про себя)

Я выдохся как педагог

И превращаюсь в черта снова.

(Вслух.)

Смысл медицины очень прост.

Вот общая ее идея:

Все в мире изучив до звезд,

Все за борт выбросьте позднее.

Зачем трудить мозги напрасно?

Валяйте лучше напрямик.

Кто улучит удобный миг,

Тот и устроится прекрасно.

Вы стройны и во всей красе,

Ваш вид надменен, взгляд рассеян.

В того невольно верят все,

Кто больше всех самонадеян.

Ступайте к дамам в будуар.

Они – податливый товар.

Их обмороки, ахи, охи,

Одышки и переполохи

Лечить возьмитесь не за страх —

И все они у вас в руках.

Вы так почтенны в их оценке.

Хозяйничайте ж без стыда,

Так наклоняясь к пациентке,

Как жаждет кто-нибудь года.

Исследуя очаг недуга,

Рукой проверьте, сердцеед,

Не слишком ли затянут туго

На страждущей ее корсет.

Студент

Вот эта область неплоха.

Теперь гораздо ближе мне вы.

Мефистофель

Теория, мой друг, суха,

Но зеленеет жизни древо.

Студент

От вас я просто как в чаду.

Я вновь когда-нибудь приду

Послушать ваши рассужденья.

Мефистофель

Вы сделали б мне одолженье.

Студент

Ужель ни с чем идти домой?

В воспоминанье о приеме

Оставьте росчерк ваш в альбоме.

Мефистофель

Не откажусь. Вот вам автограф мой.

(Делает надпись в альбоме и возвращает его студенту.)

Студент

(читает)

Eritis sicut Deus scientes bonum et malum.[51]

(Почтительно закрывает альбом и откланивается.)

Мефистофель

Змеи, моей прабабки, следуй изреченью,

Подобье божие утратив в заключенье!

Входит Фауст.

Фауст

Куда же мы теперь?

Мефистофель

В любой поход.

В большой и малый свет. И ты не хмурься!

С каким восторгом после всех экскурсий

Ты сдашь по этим странствиям зачет!

Фауст

Однако, видишь, я длиннобород.

Едва ли пользу принесет поездка.

Мне стыдно малости своей средь блеска

И легкомыслия недостает.

Я в жизни не умел усвоить лоска

И в обществе застенчивей подростка.

Мефистофель

Потрешься меж людьми и, убежден,

Усвоишь независимость и тон.

Фауст

Но как мы пустимся в поездку эту?

Где лошади, где кучер, где карета?

Мефистофель

Я расстелю пошире пелерину

И предоставлю моему плащу

По воздуху унесть нас на чужбину.

С большим узлом тебя я не пущу.

Я вещество такое берегу,

Чтоб к небу подняло нас, как пушинку.

Поздравить с жизнию тебя могу,

Которая тебе еще в новинку.

Погреб Ауэрбаха в Лейпциге[52]

Компания веселящихся гуляк.

Фрош

Никто не пьет? Притихло пенье?

Не слышно смеха? Чур вас, чур!

Ребята просто загляденье,

А скисли хуже мокрых кур.

Брандер

Твоя вина. Над чем смеяться?

Ты здесь за главного паяца.

Фрош

(выливая стакан вина ему на голову)

Так вот тебе!

Брандер

У, лоботряс!

Фрош

Ведь сам ты требуешь проказ.

Зибель

Без ссор! Зачинщиков – долой!

Пошире грудь! Шуми и пой!

Альтмайер

Заткнуть бы паклей уши. Оглушил!

Орет, горластый, не жалея сил!

Зибель

На то и баса интервал,

Чтоб содрогался весь подвал.

Фрош

Кому не нравится – тех вон!

Та-ри-ра-ра!

Альтмайер

Та-ри-ра-ра!

Фрош

Рев глоток и стаканов звон.

(Поет.)

Всей Римскою империей Священной

Мы долго устоим ли во вселенной?

Брандер

Дрянь песня, политический куплет!

Благодарите бога, обормоты,

Что до империи вам дела нет

И что другие есть у вас заботы.

Я рад, что я не государь

И не имперский секретарь,

А просто выпивший растяпа.

Но так как нужен нам главарь,

Я предлагаю выбрать папу

Порядком, утвержденным встарь.[53]

Фрош

(поет)

Соловей ты мой, звеня,

Взвейся к небосклону,[54]

Моей милке от меня

Отнеси поклоны.

Зибель

Никаких вам милок!

С милками шабаш!

Фрош

Очень ты уж пылок,

Воевода наш!

(Поет.)

Крюк с дверей! Кругом ни зги.

Крюк с дверей! Его шаги.

Дверь на крюк! Скорей! Беги!

Зибель

За что такая девушкам хвала?

Что в них нашли вы, бабьи подголоски?

Достаточно я знаю их дела:

Обманщицы они и вертихвостки.

Пусть попадется в образе козла

Моей подружке черт на перекрестке!

Пусть тихим вечерком, когда она

В окошко глазки делает мужчинам,

Ей с Блоксберга проблеет сатана

«Спокойной ночи» голосом козлиным!

С хорошим парнем девка холодна.

Он больно прост для этой крови рыбьей.

Я не поклоны, я ей окна выбью!

Брандер

(ударяя кулаком по столу)

Вниманье! Тише, господа!

Я знаю жизнь, и я замечу:

Влюбленные пришли сюда.

Ознаменуем нашу встречу.

Вот песня на новейший лад,

Подтягивайте все подряд.

(Поет.)

Водилась крыса в погребке,

Питалась ветчиною,

Как Лютер, с салом на брюшке

В два пальца толщиною.

Подсыпали ей мышьяку,

И впала тут она в тоску,

Как от любви несчастной.

Хор

(с присвистом)

Как от любви несчастной.

Брандер

Она обшмыгала углы,

Обегала канавы,

Изгрызла стены и полы,

Лишь пуще жгла отрава.

Не помогали ей прыжки,

Пришлось ей присмиреть с тоски,

Как от любви несчастной.

Хор

Как от любви несчастной.

Брандер

Тогда, вбежав средь бела дня

На кухню из подвала,

Без жизни крыса у огня,

Барахтаясь, упала.

Давай кухарка хохотать:

«Пришел тебе капут, видать,

Как от любви несчастной!»

Хор

Как от любви несчастной.

Зибель

Вот дурни! Рады горло драть!

Нашли хорошую кантату

О том, как крыс уничтожать.

Брандер

С каких ты пор за них ходатай?

Альтмайер

Он с горя тоже хвост поджал,

Плешивец этот толстобрюхий!

Свой случай сразу он узнал

В словах о крысе и стряпухе.

Входят Фауст и Мефистофель.

Мефистофель

Мы входим, видишь, первым делом

В кабак к гулякам очумелым.

Не унывать – важней всего,

А тут что день, то торжество.

Здесь с неба не хватают звезд,

Но веселятся до упаду.

Так малые котята рады,

Вертясь весь день, ловить свой хвост.

Немного надо для веселья:

Давали б в долг из кабака

Да оставалась бы легка

Наутро голова с похмелья.

Брандер

Новоприезжие, – смотрите,

И – час, не больше, по прибытье.

Их удивленье выдает.

Фрош

Да, из какой-нибудь трущобы.

А Лейпциг – маленький Париж.

На здешних всех налет особый,

Из тысячи нас отличишь.

Зибель

А эти из каких же мест?

Фрош

Я поднесу им по стакану

И, только угощать их стану,

Узнаю все про их приезд.

Мне думается, из господ.

Вид несговорчивый и чванный.

Брандер

Заведомые шарлатаны.

Альтмайер

Ну да!

Фрош

Вниманье! Видит бог,

Я подниму их на зубок.

Мефистофель

(Фаусту)

Черт рядом, а на то нет смётки,

Хоть прямо их хватай за глотки.

Фауст

Здорово, господа.

Зибель

С хорошим днем!

(Про себя, взглянув искоса на Мефистофеля.)

Он на ногу одну как будто хром.[55]

Мефистофель

Нельзя ли к вам подсесть? Хоть заведенье

Не может, кажется, хвастнуть вином,

Нам ваше общество вознагражденье.

Альтмайер

Вы слишком прихотливый человек.

Фрош

Не вы ли, в Риппах въехав на ночлег,

С Иванушкою-дурачком видались?

Мефистофель

Мы с ним сегодня утром повстречались.

И чуть я не забыл его приказ:

Отвезть поклон родне просил он нас.

(Кланяется Фрошу.)

Альтмайер

(тихо)

Что, съел?

Зибель

В рот пальца не клади, откусит.

Фрош

Ну, погоди! Так напущусь, что струсит.

Мефистофель

Мы слышали, спускаясь в погребок,

Как пели вы до нашего прихода.

Для пенья здесь прекрасный потолок.

Разносят звуки гулко эти своды.

Фрош

Скажите, часом, вы не виртуоз?

Мефистофель

Любитель, но почти что безголос.

Альтмайер

Так спойте что-нибудь!

Мефистофель

Я не в ударе,

Но я готов.

Зибель

Из песен поновей!

Мефистофель

Мы прямо из Испанских Пиреней,

Страны хороших вин и нежных арий.

(Поет.)

Жил-был король державный

С любимицей блохой.

Фрош

С блохой? Вот это так! Хвалю, хвалю.

Блоха – прямая пара королю.

Мефистофель

(поет)

Жил-был король державный

С любимицей блохой.

Он был ей друг исправный,

Защитник неплохой.

И объявил он знати:

«Портному прикажу

Ей сшить мужское платье,

Как первому пажу».

Брандер

Портному не забудьте приказать

Под страхом смерти соблюдать порядок,

Кроить по мерке и не припускать,

Чтоб на блохе сидело все без складок.

Мефистофель

(поет)

И вот блоха в одежде,

Вся в бархате, в шелку,

Звезда, как у вельможи,

И шпага на боку.

Сенаторского чина

Отличья у блохи.

С блохой весь род блошиный

Проходит на верхи.

У всех следы на коже,

Но жаловаться страх,

Хоть королева тоже

В укусах и прыщах.

Блохи не смеют трогать,

Ее боится двор,

А мы блоху под ноготь,

И кончен разговор!

Хор

(с ликованием)

А мы блоху под ноготь,

И кончен разговор.

Фрош

Вот это песня! Браво!

Зибель

Горе блохам!

У нас им верховодить не дано.

Брандер

Нацелился, поймал, и – смерть пройдохам!

Альтмайер

Да здравствует свобода и вино!

Мефистофель

Я за свободу выпил бы, не споря,

Да ваши вина смех один и горе.

Зибель

Не сметь так выражаться! Клевета!

Мефистофель

Боюсь обидеть этим принципала,

А то б я дал отведать вам сорта

Из собственного нашего подвала.

Зибель

Не бойтесь. Я заглажу ваш конфуз.

Фрош

Чтобы вино определить на вкус,

Я должен им наполнить рот до нёба.

Поэтому полней давайте пробы,

Иначе ошибиться я боюсь.

Альтмайер

(тихо)

Сомненья нет, что эти люди с Рейна.

Мефистофель

Бурава нет ли?

Брандер

А на что он вам?

Уж разве бочки у дверей питейной?

Альтмайер

Вот сверла в ящике и всякий хлам.

Мефистофель

(взявши бурав, Фрошу)

Какого же вина вам выпить любо?

Фрош

Как вас понять? Ваш выбор так велик?

Мефистофель

Кто что захочет – и получит вмиг.

Альтмайер

(Фрошу)

А ты уже облизываешь губы?

Фрош

Тогда мне рейнского. Я патриот.

Хлебну, что нам отечество дает.

Мефистофель

(высверливая дыру в столе перед Фрошем)

Немного воску для заделки дыр!

Альтмайер

Вы видите, он фокусник, факир.

Мефистофель

(Брандеру)

А вам чего?

Брандер

Шампанского, пожалуй.

Чтоб пена через край бежала.

Мефистофель буравит. Один из гостей, сделав восковые пробки, затыкает отверстия.

Зачем во всем чуждаться иноземцев?

Есть и у них здоровое зерно.

Французы не компания для немцев,

Но можно пить французское вино.

Зибель

(видя, что Мефистофель приближается к его месту)

Я кислых вин не пью. Моя лоза

Должна всех слаще быть в саду хозяйском.

Мефистофель

(буравит)

Тогда что скажете вы о токайском?

Альтмайер

Нет, честно посмотрите нам в глаза.

Вы нас хотите просто околпачить?

Мефистофель

Да как бы я осмелился дурачить

Таких больших, значительных людей?

Итак, извольте сами мне назначить,

Что вам угодно из моих питей.

Альтмайер

Что знаете, но только поскорей.

Мефистофель

(со странными телодвижениями)

Виноград тяжел,

И рогат козел.

Куст, листок, лоза и ствол

Только разветвленья смол,

Как и деревянный стол.

Захотеть, и из досок

Хлынет виноградный сок.

Это чудо, ткань жива,

Все кругом полно родства.

Ну, пробки вон, и пейте на здоровье!

Все

(вытаскивают пробки; требуемое каждым вино льется в стаканы)

О, чудный ключ-ручей,

Текущий из щелей!

Мефистофель

Ни капли не пролейте, вот условье!

Они пьют еще по стакану.

Все

(поют)

Раздолье и блаженство нам,

Как в луже свиньям пятистам!

Мефистофель

(Фаусту)

Смотри, как разошелся этот сброд!

Фауст

Уйдем, мне надоело в этом месте.

Мефистофель

Нет, нет, понаблюдаем этих бестий,

Покамест распояшется народ.

По нечаянности Зибель плещет вино наземь. Оно загорается.[56]

Зибель

Огонь! Из ада пламя! Караул!

Мефистофель

(заклиная пламя)

Стихия милая, смири разгул!

(Обращаясь к обществу.)

Нет, это лишь чистилищное пламя.

Зибель

Оставьте ваши фигли-мигли,

Мы ваш обман насквозь постигли!

Фрош

Пожалуйста, нас не морочь!

Альтмайер

Шел подобру бы лучше прочь!

Зибель

Мы вам фиглярских выкрутас

Не спустим в следующий раз!

Мефистофель

Молчать, пивная кадь!

Зибель

Ах, помело,

Еще грубьянит, подлое мурло!

Брандер

У нас с ним будет коротка расправа!

Альтмайер вынимает пробку из стола, оттуда вырывается огонь.

Альтмайер

Ай-ай, горю! Горю!

Зибель

Постой, лукавый!

Ах, вот ты, значит, кто! Бей колдуна!

Бей! Голова его оценена.

Вынимают ножи и бросаются на Мефистофеля.

Мефистофель

(предостерегающе)

От дурмана с беленой

Под туманной пеленой

Здесь вы и в стране иной.

Все останавливаются, глядя в удивлении друг на друга.

Альтмайер

Все как во сне! Где я? Чудесный край!

Фрош

Душистый виноград! Лицо приблизьте.

Зибель

И хоть охапками его хватай!

Брандер

Как гроздья отягчают листья!

(Хватает Зибеля за нос. Другие делают то же самое и подымают ножи.)

Мефистофель

(по-прежнему)

Рассейтесь, чары столбняка!

Я в памяти у вас останусь.

(Исчезает вместе с Фаустом. Оставшиеся отскакивают в разные стороны.)

Зибель

Что это?

Альтмайер

А?

Фрош

Твоя щека?

Брандер

(Зибелю)

А мы друг друга держим за нос?

Альтмайер

Подай мне стул. Мне тяжело.

Я падаю. Всего свело.

Фрош

Я все-таки бы знать хотел:

Что тут все это означало?

Зибель

Где негодяй? Найду нахала,

Уж больше не уйдет он цел!

Альтмайер

Я видел, как он в дверь подвала

Верхом на бочке улетел.

Я как без ног, и сердце бьется.

(Оборачивается к столу.)

А что, вино из дырок льется?

Зибель

Нет, надувательство одно.

Фрош

А кажется, что пил вино.

Брандер

Ну вот. А виноград откуда?

Альтмайер

Да, как теперь не верить в чудо?

Кухня ведьмы[57]

На огне низкого очага стоит большой котел. В подымающихся над ним парах мелькают меняющиеся призраки. У котла мартышка-самка снимает пену и смотрит, чтобы котел не перекипел. Мартышка-самец с детенышами сидят рядом и греются. Стены и потолок кухни увешаны странными принадлежностями ведьминого обихода.

Фауст

Меня тошнит, и вянут уши.

Не этой тарабарской чушью

От грустных дум меня отвлечь.

Не старой бабе и кликуше

Мне три десятка сбросить с плеч.

И если у самой природы

Нет средства мне вернуть покой,

То нет моей хандре исхода

И нет надежды никакой.

Мефистофель

Ты снова рассуждаешь здраво.

Есть средство посильней питья,

Но то – особая статья.

Едва ль оно тебе по нраву.

Фауст

Что это?

Мефистофель

Способ без затрат,

Без ведьм и бабок долго выжить.

Возделай поле или сад,

Возьмись копать или мотыжить.

Замкни работы в тесный круг,

Найди в них удовлетворенье.

Всю жизнь кормись плодами рук,

Скотине следуя в смиренье.

Вставай с коровами чуть свет,

Потей и не стыдись навоза —

Тебя на восемьдесят лет

Омолодит метаморфоза.

Фауст

Жить без размаху? Никогда!

Не пристрастился б я к лопате,

К покою, к узости понятий.

Мефистофель

Вот, значит, в ведьме и нужда.

Фауст

Зачем нам обращаться к бабе?

Питья б ты сам сварить не мог?

Мефистофель

Кухарничать не мой конек.

Я навожу мосты над хлябью.[58]

Готовить вытяжку из трав —

Труд непомерного терпенья.

Необходим спокойный нрав,

Чтоб выждать много лет броженья.

Тут к месту кропотливый дар,

Предмет по-женски щепетилен.

Хоть черт учил варить отвар,

Но сам сварить его бессилен.

(Заметив зверей.)

Взгляни на миленьких зверей.

Вот горничная. Вот лакей.

(Зверям.)

Хозяйки, видно, нет в квартире?

Звери

Она на пире.

Хвать вьюшку за скобу —

И фюить в трубу.

Мефистофель

Все шляется по ассамблеям?

Звери

Пока мы лапы греем.

Мефистофель

Как ты зверенышей нашел?

Фауст

Сама нелепость и безвкусье.

Мефистофель

Напрасно! С ними я провел

Часы приятнейших дискуссий.

(Зверям.)

Что, малыши, у вас кипит?

Какой попахивает пищей?

Звери

Похлебкою для братьи нищей.

Мефистофель

О, так у вас широкий сбыт!

Самец

(приблизившись к Мефистофелю и подлизываясь к нему)

Сыграем в очко,

А то нелегко

На тощий желудок.

А выставишь грош,

Деньгу зашибешь,

Окрепнет рассудок.

Мефистофель

Еще бы! Выиграв в лото,

Ты будешь счастлив, как никто!

Детеныши, играя, выкатывают на середину комнаты большой шар.

Самец

Вот шар земной,

Как заводной

Кубарь негромкий.

Внутри дупло.

Он, как стекло,

Пустой и ломкий.

Вот здесь пятно

Освещено,

А здесь потемки.

Мой сын, постой,

Своей судьбой

И жизнью шутишь!

Раскатишь зря,

Нет кубаря,

И не закрутишь.

Мефистофель

Зачем тут несколько решет?[59]

Самец

(снимая решето)

Сквозь лубяной их переплет

Себя преступник выдает.

(Подбегает к самке и заставляет ее посмотреть сквозь решето.)

Жена уж вора уличила,

Да страшно вслух назвать громилу.

Мефистофель

(приближаясь к огню)

А для чего горшок?

Самец и самка

Какой дурачок!

Ему невдомек

Котла примененье,

Горшка назначенье!

Мефистофель

Дурной ответ,

И вы – нахалы.

Самец

Вот веник вместо опахала,

Садитесь, вот вам табурет.

(Предлагает Мефистофелю сесть.)

Фауст

(глядевший тем временем в зеркало, то приближаясь к нему, то удаляясь)

Кто этот облик неземной

Волшебным зеркалом наводит?[60]

Любовь, слетай туда со мной,

Откуда этот блеск исходит.

Кто эта женщина вдали?

Уменьшится ли расстоянье,

Иль образ на краю земли

Всегда останется в тумане?

И неужели не обман

И что-то вправду есть на свете,

Как бесподобный этот стан,

И голова, и руки эти?

Мефистофель

Еще бы! Бог, трудясь шесть дней

И на седьмой воскликнув «браво»,

Мог что-нибудь создать на славу.[61]

Покамест полюбуйся ей,

А я почище грез твоих

Тебе сокровище добуду,

И счастлив будет тот жених,

Кто раздобудет это чудо.

Фауст по-прежнему смотрит в зеркало. Мефистофель, потягиваясь и обмахиваясь веником, продолжает:

Я, как король, на вас взираю с трона.

Вот скипетр мой, и только нет короны.

Звери

(проделывавшие между тем странные телодвижения, с криком несут Мефистофелю расщепившуюся надвое корону)

Корону сдави,

В поту, на крови

Скрепи, словно клеем.[62]

(Неловкими движениями разваливают корону и прыгают с ее обломками.)

И вот мы скорбим,

И прозой вопим,

И в рифму умеем.

Фауст

(перед зеркалом)

Пропал! Я как в бреду.

Мефистофель

(указывая на зверей)

Я тоже, кажется, с ума сойду.

Звери

А если меж строк

Есть смысла намек,

Тогда нам удача.

Фауст

(как выше)

Я страстию объят горячей!

Уйдем отсюда поскорей!

Мефистофель

(в прежнем положении)

Зверюги эти, истины не пряча,

Хоть откровенней многих рифмачей!

По недосмотру самки котел перекипает. В пламени, которое выкидывает наружу, в кухню с диким воем спускается ведьма.

Ведьма

Ай-ай-ай-ай!

Зеваешь, негодяйка?

Получишь нагоняй!

Ошпарила хозяйку!

Вода из шайки

Уходит через край!

(Заметив Фауста и Мефистофеля.)

А это кто,

Копыл вам в бок?

Кто вас позвал

К нам на порог?

Я вам скандал

Чинить не дам!

За шум и гам

Огнем обдам!

(Сунув шумовку в котел, обрызгивает всех воспламеняющейся жидкостью. Звери визжат.)

Мефистофель

(ручкой веника бьет посуду)

И мы содом

Произведем —

И поделом!

Имей в виду!

Все в прах, все вдрызг!

У, василиск!

Подымешь визг!

Я не твою

Посуду бью, —

Я под твою

Пляшу дуду!

Ведьма отступает в ярости и ужасе.

Не узнаешь? А я могу

Стереть, как твой прямой владыка,

С лица земли тебя, каргу,

С твоею обезьяньей кликой!

Забыла красный мой камзол?

Стоишь с небрежным равнодушьем

Перед моим пером петушьим?

Не видишь, кто к тебе пришел?

Ведьма

Слепа, простите за прием!

Но что ж не вижу я копыта?

Где вороны из вашей свиты?

Мефистофель

Прощаю. В промахе твоем

Виновна долгая разлука.

О том не пророню ни звука.

Все в мире изменил прогресс.

Как быть? Меняется и бес.

Арктический фантом не в моде,

Когтей ты не найдешь в заводе,

Рога исчезли, хвост исчез.

С копытом вышел бы скандал,

Когда б по форме современной

Я от подъема до колена

Себе гамаш не заказал.

Ведьма

(приплясывая)

Я просто обворожена,

Вас видя, душка-сатана!

Мефистофель

Найди другие имена,

А это мне вредит во мненье.

Ведьма

Что вредного в его значенье?

Мефистофель

Хоть в мифологию оно

Давным-давно занесено,

Но стало выражать презренье.

Злодеи – разговор иной,

Тех чтут, но плохо с сатаной.

Ты можешь звать меня бароном,

И я, как всякий князь и граф,

На то имея больше прав,

Горжусь своим гербом исконным.

(Делает неприличный жест.)

Ведьма

(смеясь во все горло)

Ха-ха-ха-ха! Года идут,

А вы все тот же шалопут!

Мефистофель

(Фаусту)

Все эти ведьмы льнут ко мне.

Учись, как с ними обходиться.

Ведьма

Чем я могу вам пригодиться?

Мефистофель

Нужда у нас в твоем вине,

Но не в таком, что в обращенье,

А старого изготовленья.

Такое действует вдвойне.

Ведьма

Вот есть немножко во флаконе,

Понюхайте, какой букет.

Теперь оно совсем без вони.

Я пью. Налить и вам, сосед?

(Тихо, Мефистофелю.)

Чужому вредно, если не пивал:

Уложит с непривычки наповал.

Мефистофель

Ему не повредит и штоф,

Не только то, что тут в стакане.

Черти свой круг, тверди чуранье

И чашу полни до краев.

Ведьма со странными движениями проводит круг и ставит в него разные предметы. Горшки и миски начинают звенеть в музыкальном согласии. Ведьма достает большую книгу, ставит мартышек в середину круга, кладет книгу одной из них на спину, а другим дает в руки горящие факелы. Кивает Фаусту, чтобы он подошел.

Фауст

(Мефистофелю)

Что за раденье обезьянье?

Жестикуляция, кривлянье.

Я знаю цену этой лжи.

К чему мне это все, скажи?

Мефистофель

Профессиональная забава

Врачующей. Не будь к ней строг.

Пусть думает, что без приправы

Действителен не будет сок.

(Убеждает Фауста вступить в круг.)

Ведьма

(напыщенно декламируя по книге)

Ты из одной

Десятку строй,

А двойку скрой,

О ней не вой.

Дай тройке ход,

Чтоб стало чёт,

И ты богач.

Четверку спрячь.

О ней не плачь,

А пять и шесть

С семеркой свесть,

И до восьми

Их подыми.

Девятка – кон,

Десятку – вон.

Вот ведьмина таблица умноженья.

Фауст

Старуха бредит в исступленье.

Мефистофель

О дорогой мой, погоди,

Все это лишь еще цветочки!

Еще что будет впереди!

Я книгу изучил до точки,

И все ж, представь, ни в зуб толкнуть.

Согласие противоречий

Для головы моей овечьей

Непроницаемая муть.

Веками ведь, за годом год,

Из тройственности и единства

Творили глупые бесчинства

И городили огород.

А мало ль вычурных систем

Возникло на такой основе?

Глупцы довольствуются тем,

Что видят смысл во всяком слове.

Ведьма

(продолжая)

Наук зерно

Погребено

Под слоем пыли.

Кто не мудрит,

Тем путь открыт

Без их усилий.

Фауст

Я, кажется, с ума сойду

От этих диких оборотов!

Как будто сотня идиотов

Горланит хором ерунду.

Мефистофель

Довольно, мудрая сивилла!

Налей-ка другу пополней.

Гляди, он не младенец хилый,

Он и по этой части сила,

Магистр всех пьяных степеней.

Ведьма с видом священнодействия наливает питье в чашку. Когда Фауст подносит его к губам, оно загорается.

(Фаусту)

Пей, пей от сердца полноты,

Покуда чувства оживятся!

Ты с дьяволом самим на «ты».

Тебе ли пламени бояться?

Ведьма размыкает круг. Фауст выходит из него.

В дорогу! Двигайся, не стой.

Ведьма

Помочь душою рада всею.

Мефистофель

(ведьме)

В Вальпургиеву ночь с тобой

Добром сквитаться я сумею.

Ведьма

Вот песенка, мурлычьте в нос,

Чтоб пользу эликсир принес.

Мефистофель

Пойдем, нельзя без моциона.

Ты должен весь пропреть насквозь.

Вся суть наливки потогонной,

Чтоб тело жару набралось.

Прогулка действие ускорит,

Ты будешь словно возрожден,

Когда тебя всего разморит

Приятной ленью Купидон.

Фауст

Не торопи меня, указчик!

От зеркала мне не уйти.

Мефистофель

Оставь! Ты женщин всех образчик

Увидишь скоро во плоти.

(В сторону.)

Глотнув настойки, он Елену

Во всех усмотрит непременно.

Улица[63]

Фауст. Маргарита проходит мимо.

Фауст

Рад милой барышне служить.

Нельзя ли мне вас проводить?

Маргарита

Я и не барышня и не мила,

Дойду без спутников домой, как шла.

(Увернувшись, уходит.)

Фауст

О небо, вот так красота!

Я в жизни не видал подобной.

Как неиспорченно-чиста

И как насмешливо-беззлобна!

Багрянец губ, румянец щек, —

Я их вовеки не забуду!

Несмело покосилась вбок,

Потупив взор, – какое чудо!

А как ответила впопад!

Нет, это прелесть, это клад!

Входит Мефистофель.

Сведи меня с той девушкой.

Мефистофель

С которой?

Фауст

Которую я на углу настиг.

Мефистофель

Она сейчас лишь вышла из собора,

Где отпустил грехи ей духовник.

Я исповедь подслушал, в ту же пору

За нею тайно прошмыгнувши вслед.

Ей исповедоваться нет причины,

Она, как дети малые, невинна.

И у меня над нею власти нет.[64]

Фауст

Ей более четырнадцати лет.

Мефистофель

Ты судишь, как какой-то селадон.

Увидят эти люди цвет, бутон,

И тотчас же сорвать его готовы.

Все в мире создано для их персон.

Для них нет в жизни ничего святого.

Нельзя так, милый. Больно ты востер.

Фауст

Напрасный труд, мой милый гувернер.

Я обойдусь без этих наставлений.

Но вот что заруби-ка на носу:

Я эту ненаглядную красу

В своих объятьях нынче унесу

Или расторгну наше соглашенье.

Мефистофель

Что можно сделать в однодневный срок?

Чтобы для встреч изобрести предлог,

И то я попросил бы две недели.

Фауст

Будь семь часов покоя мне даны,

Я б не нуждался в кознях сатаны,

Чтоб совратить столь молодое зелье.

Мефистофель

Ты говоришь, как сластолюб-француз,

Прошу меня не торопить, однако.

Не понимаю, право, что за вкус

В глотанье наспех лакомства, без смаку?

Приятно то, что отдаляет цель:

Улыбки, вздохи, встречи у фонтана,

Печаль томленья, – словом, канитель,

Которою всегда полны романы.

Фауст

Мой аппетит и без того хорош.

Мефистофель

Нет, не шутя, горячку надо сбавить.

Дитя ты это силой не возьмешь.

Тут надо изловчаться и лукавить.

Фауст

Дай что-нибудь мне от нее. Хоть брошь

С ее груди, подвязку с ног, наколку.

Сведи меня тайком в ее светелку.

Скорее! Не вводи меня в беду!

Мефистофель

Ну, если это правда страсть такая,

Что умолять приходится в бреду,

Сегодня же, мгновенья не теряя,

Я в комнату ее тебя сведу.

Фауст

С ней свидеться? Обнять ее?

Мефистофель

О нет!

Она пойдет наведаться к соседке.

А ты упиться сможешь на разведке

Мечтой о месте будущих побед.

Фауст

Сейчас же и пойдем?

Мефистофель

Нет, слишком рано.

Фауст

Подарок для нее достать успей.

(Уходит.)

Мефистофель

Подарок? Обязательно достану.

Он понимает, как подъехать к ней.

Здесь много старых кладов близ церквей.[65]

Взгляну я, все ль они еще сохранны.

Вечер[66]

Маленькая опрятная комната. Маргарита заплетает косу.

Маргарита

Я б дорого дала, открой

Мне кто-нибудь, кто тот чужой.

У незнакомца важный вид.

Он, надо думать, родовит,

А то б так смело и беспечно

Не говорил он с первой встречной.

(Уходит.)

Мефистофель и Фауст.

Мефистофель

Войди, не бойся ничего!

Фауст

(после некоторого молчания)

Оставь меня здесь одного.

Мефистофель

(оглядывая комнату)

Порядок у нее какой!

(Уходит.)

Фауст

(осматриваясь кругом)

Любимой девушки покой,

Святилище души моей,

На мирный лад меня настрой,

Своею тишиной обвей!

Невозмутимость, тишь да гладь,

Довольство жизнью трудовой

Кладут на все свою печать,

Налет неизгладимый свой.

(Бросается в кожаное кресло у постели.)

Ты, кресло дедов, патриарший трон!

Как гомозились, верно, ребятишки

Вокруг тебя, когда семьи патрон

Здесь опускался в старческой одышке!

А внучка отделялась от кружка

Толпившихся пред елкою товарок

И целовала руку старика

В признательность за святочный подарок.

О девушка, как близок мне твой склад!

Ни пятнышка кругом! Как аккуратно

Разложен по столу узорный плат

И как песком посыпан пол опрятно!

Ты превратила скромный уголок

Рукою чудотворною в чертог.

А здесь!

(Открывает полог кровати.)

Я весь охвачен чудной дрожью.

Часами бы стоял я здесь один,

На ложе глядя и на балдахин,

Где созданный природой ангел божий

Сначала развивался, как дитя,

И подрастал, играя и шутя,

И вдруг, созрев душевно и телесно,

Стал воплощеньем красоты небесной.

А ты зачем пришел сюда?

Таким ты не был никогда.

Чем ты взволнован? Чем терзаем?

Нет, Фауст, ты неузнаваем.

Дыханье мира и добра

Умерило твои влеченья.

Неужто наши настроенья

Воздушных веяний игра?

Когда б она, не чая зла,

Сейчас бы в комнату вошла,

В каком бы страхе и смущенье

Ты бросился бы на колени!

Мефистофель

(входя)

Живее вон! Она войдет сейчас.

Фауст

Бежим! Дай кину взгляд в последний раз!

Мефистофель

Смотри, как тяжела шкатулка эта.

Мы девушке ее поставим в шкаф.

В ней драгоценности и самоцветы.

Она с ума сойдет, их увидав.

Тут безделушки для твоей вострушки,

А дети ой как падки на игрушки!

Фауст

А честно ль это?

Мефистофель

Вот так оборот!

Ты, может быть, присвоить хочешь ящик?

Сказал бы это наперед,

Чтобы меня избавить от хлопот,

Когда ты добродетели образчик.

(Ставит шкатулку в шкаф и запирает дверцу.)

Башку ломаешь для его персоны,

Из кожи лезешь вон,

А он,

К возлюбленной стремящийся влюбленный,

Стоит как пень,

Как будто в свой учебный день

Метафизическую дребедень

Жует в лекцьонном зале полусонно!

Скорее прочь!

Уходят.

Входит Маргарита с лампой.

Маргарита

Как в спальне тяжело дышать!

(Отворяет окно.)

А на дворе не жарко, тихо.

Скорей бы воротилась мать!

Мне кажется, что неспроста

Такая в доме духота.

Какая я еще трусиха!

(Начинает раздеваться и напевает.)

Король жил в Фуле[67] дальней,[68]

И кубок золотой

Хранил он, дар прощальный

Возлюбленной одной.

Когда он пил из кубка,

Оглядывая зал,

Он вспоминал голубку

И слезы проливал.

И в смертный час тяжелый

Земель он отдал тьму

Наследнику престола,

А кубок – никому.

Со свитой в полном сборе

Он у прибрежных скал

В своем дворце у моря

Прощальный пир давал.

И кубок свой червонный,

Осушенный до дна,

Он бросил вниз с балкона,

Где выла глубина.

В тот миг, когда пучиной

Был кубок поглощен,

Пришла ему кончина,

И больше не пил он.

(Отпирает шкаф, чтобы повесить платье, и замечает шкатулку.)

Откуда этот милый сундучок?

Как он здесь очутился? Просто чудо!

Я шкаф замкнула, помню, на замок.

Наверно, мать взяла его в залог,

Кому-нибудь давая денег в ссуду.

А вот и ключ. Что может быть внутри?

Открою-ка. В том нет греха большого.

О господи! Смотри-ка ты, смотри,

Я отроду не видела такого!

Убор знатнейшей барыне под стать!

Из золота и серебра изделья!

Кому б они могли принадлежать?

О, только бы примерить ожерелье!

(Надевает драгоценности и становится перед зеркалом.)

Ах, мне б такую парочку серег!

В них сразу кажешься гораздо краше.

Что толку в красоте природной нашей,

Когда наряд наш беден и убог.

Из жалости нас хвалят в нашем званье.

Вся суть в кармане,

Все – кошелек,

А нам, простым, богатства не дал бог!

На прогулке[69]

Фауст прохаживается, погруженный в раздумье. К нему подходит Мефистофель.

Мефистофель

Постылые! Исчадья преисподней!

Мне жаль, что нет ругательств попригодней.

Фауст

Да что с тобой? Что у тебя за вид?

Тебя какая муха укусила?

Мефистофель

Я б чертыхался на чем свет стоит,

Когда бы не был сам нечистой силой.

Фауст

Вот сумасшедший! Что за кипяток!

Не горячись! Здоровье б поберег!

Мефистофель

Подумай, у попа шкатулка наша!

Все это Маргаритина мамаша.

Лишь глянула – и на пол чуть не бах,

Такой напал на богомолку страх.

Она благочестивая матрона.

По праздникам поет святым каноны.

Без промаха ее наводит нюх,

Где чистый скрыт и где нечистый дух.

Смекнула, поглядев на изобилье,

Что невидали этой не святили,

И говорит: «Дитя, не тронь серег,

Неправое имущество не впрок.

Пожертвуем-ка эти украшенья

Заступнице небесной в приношенье».

Дочь смотрит на каменьев перелив

И думает: «Ужель так нечестив

Даритель и его проступок грубый?

Дареному коню не смотрят в зубы».

Был совещаться вызван капеллан,

И он одобрил материнский план.

«Вы приняли разумное решенье,

Мир вашей добродетельной душе:

Кто жадность победил, тот в барыше,

А церковь при своем пищеваренье

Глотает государства, города[70]

И области без всякого вреда.

Нечисто или чисто то, что дарят,

Она ваш дар прекрасно переварит».

Фауст

Как и всеядец ростовщик-еврей

И главный королевский казначей.

Мефистофель

Затем, минуты не промешкав,

Премного умиленный поп

Браслеты, цепь и кольца сгреб,

Как горсть каких-нибудь орешков,

На женщин милости небес

Призвал и был таков, исчез.

Фауст

А Гретхен?

Мефистофель

С места не встает.

Покоя ларчик не дает,

И неизвестность беспокоит,

Кто тот даритель-доброхот?

Весь день сидит, догадки строит.

Фауст

Меня томит ее печаль.

Достань ей что-нибудь другое,

Пропажи первого не жаль.

Мефистофель

Для вас, конечно, все пустое.

Фауст

И вот мой план: веди подкоп

Обходный под ее соседку,

А Гретхен снова в гардероб

Цепочку сунь или браслетку!

Мефистофель

Да, милостивый государь.

Фауст уходит.

Влюбленных мания – подарки.

Хоть небо все ему обшарь

На звезды для его сударки.

Дом соседки[71]

Марта

(одна)

Прости господь, мой муженек

Женою бедной пренебрег!

Соломенной вдовою вяну,

А сам уплыл за океаны.

А видит бог, я ль не жена?

Любила и была верна.

(Плачет.)

Небось уж помер на чужбине!

Иметь бы справку о кончине.

Входит Маргарита.

Маргарита

Ах, Марта!

Марта

Гретхен, что с тобой?

Маргарита

От ужаса дрожат поджилки.

На полке ящик костяной,

И в нем сокровищ, как в копилке!

Вещей в шкатулке без числа,

Полней, чем первая была!

Марта

Ты матери не говори,

А то раздаст в монастыри.

Маргарита

Вот ларчик, полюбуйтесь им!

Марта

(принаряжая Маргариту)

Ах, куколка! Ах, херувим!

Маргарита

Ни в сад, ни в церковь, вот в чем горе,

Нельзя пойти в таком уборе.

Марта

Почаще забегай тайком.

Уже и то тебе забава

Пред зеркалом в добре таком

Чуть-чуть покрасоваться павой.

Там, смотришь – праздник. День за днем

Мы осмелеем понемножку,

Наденем брошку, цепь, сережку

И с гору матери наврем.

Маргарита

Кто мог бы ларчики принесть?

Неладное тут что-то есть.

Слышен стук в дверь.

Не матушка ль моя за мной?

Марта

(посмотревши в дверной глазок)

Какой-то господин чужой!

Пожалуйте.

Входит Мефистофель.

Мефистофель

Простите, дамы,

Что к вам я вваливаюсь прямо.

(Почтительно отступает перед Маргаритой.)

Я к Марте Швердтлейн.

Марта

С кем имею честь?

Я – Марта Швердтлейн.

Мефистофель

(тихо, Марте)

Рад знакомство свесть.

Но я не вовремя, понятно,

Застал вас с барышнею знатной.

Беседе не хочу мешать

И к вам зайду потом опять.

Марта

Дитя, убором и осанкой

Ты гостю кажешься дворянкой.

Маргарита

О нет, я из простой семьи.

Вы снисходительны сверх меры,

А украшенья не мои.

Мефистофель

Что украшенья? Тон, манеры —

Вот дело в чем! А что наряд?

Так мне остаться? Как я рад!

Марта

С чем вы пришли?

Мефистофель

Простите за суровость,

Мне горько выступать посланцем бед:

От мужа вам нерадостная новость,

Он, умирая, вам послал привет.

Марта

Он умер? Жизнь моя, мое спасенье!

Я упаду! Какое потрясенье!

Маргарита

Не надо, дорогая, унывать.

Мефистофель

Позвольте вам о муже рассказать.

Маргарита

Не дай мне бог любви изведать силу.

Утрата милого меня б убила.

Мефистофель

Бояться горя – счастия не знать.

Марта

Что можете о муже вы сказать?

Мефистофель

Его хранит Антоний Падуанский

В своей часовне тихой и святой.

В земле церковной он по-христиански

Похоронен под каменной плитой.

Марта

Вещей он не давал для передачи?

Мефистофель

Лишь просьбу долго жить, а наипаче

По муже справить триста панихид.

Вот все, что передать вам надлежит.

Марта

Как, ни колечка мне, ни медальона,

Которые любой мастеровой

В котомке бережет для нареченной

И недоест, а принесет домой?

Мефистофель

Сударыня, я вижу, как вам трудно,

Мне жалко вас, но муж ваш не был мот.

Он денег не транжирил безрассудно,

Но на него свалился град невзгод.

Маргарита

Какой бедняк! И как любил жену!

Его не раз я в церкви помяну.

Мефистофель

При склонностях таких благоговейных

Вы созданы для радостей семейных.

Маргарита

Ах, я вступлю еще не скоро в брак,

Столь ранним свадьбам нет у нас примера.

Мефистофель

Ну что ж, так заведите кавалера.

На зависть будет счастлив тот смельчак,

Который сделает к вам первый шаг.

Маргарита

У нас по этой части строг обычай.

Мефистофель

Ах, в мире нет на этот счет различий.

Марта

Как муж скончался?

Мефистофель

Посередь двора.

В навозе лежа, на гнилой соломе.

Я находился у его одра.

Он каялся, и вспоминал о доме,

И отошел, желая всем добра.

Он плакался: «Сознаться тяжело,

Себе я мерзок на краю могилы,

Что бросил так жену и ремесло!

О, если бы она меня простила!»

Марта

(плача)

Я лишь добром бедняжку помяну.

Мефистофель

Зато все зло он ставил вам в вину.

Марта

Какие выдумки! Какие басни!

Так врать пред смертью! Есть ли что ужасней?

Мефистофель

Наверно, бредя от упадка сил,

Напраслину на вас он возводил:

«Да, не был я бездельником, зевакой.

Минуты с ней покоя я не знал,

Плодил детей и хлеб ей добывал,

Да все не мог ей угодить, однако,

И корку черствую свою жевал,

Оглядываясь на нее с опаской».

Марта

А про мою любовь к нему и ласку,

Про все мои тревоги он забыл?

Мефистофель

Нет, он их помнил и благодарил.

«Я о семье молился, – он сказал, —

В тот день, как наш корабль из Мальты вышел.

Наверно, бог мою мольбу услышал

И судно нам турецкое послал.

На нем везли султану часть казны.

Я храбро вел себя при абордаже;

Когда делить мы стали деньги вражьи,

Хороший куш урвал я для жены».

Марта

Куш?.. Почему ж?.. А что с ним сделал муж?

Мефистофель

Ну, денежки те – поминай как звали.

В Неаполе одна из добрых душ

Так нежно занялась им на привале,

Что, испуская свой последний дух,

Не позабыл и он ее услуг.

Марта

Вот так всегда он! Все для потаскух!

Хватило, значит, денег для подачек?

А мной, детьми пожертвовал, растратчик!

Так шашням не мешал его недуг?

Мефистофель

Зато вот и пришел ему каюк.

На вашем месте траурное платье

Я с год бы проносил и с этих пор

Подумал бы о новом кандидате.

Марта

Не подвернется вновь такой бобер.

Он был добряк и дурачок влюбленный,

Сама сердечность, искренность сама.

Когда бы не шатанье, не притоны,

Не девки, не игорные дома!

Мефистофель

Ну, это недостаток мелкий.

Наверное, и он спускал

Вам ваши женские проделки?

На равенстве таких начал

И я б руки у вас искал.

Марта

Как вам не стыдно, шутнику!

Мефистофель

(про себя)

Хоть я и черт, а утеку,

Пока на слове не поймали,

Так надо быть с ней начеку!

(Маргарите.)

Так в сердце нет еще печали?

Маргарита

Как вас понять?

Мефистофель

(про себя)

Дитя, дитя!

(Вслух.)

Прощайте!

Маргарита

С богом!

Марта

Не шутя,

О муже бы достать бумагу,

Где погребен,[72] когда, бедняга,

И эти сведенья в печать

Для верности потом отдать.

Мефистофель

Признанья очевидцев двух

Достаточно для справки устной.

Хотите, явится мой друг

И подтвердит рассказ мой грустный?

Марта

Прошу!

Мефистофель

А барышня придет?

Приятель мой отличный малый,

Объездил свет, весьма бывалый,

Для дома честь его приход.

Маргарита

При нем я постыжусь являться.

Мефистофель

Будь он и принц, не вам стесняться.

Марта

Итак, сегодня вечерком

Мы вас в саду обоих ждем.

Улица[73]

Фауст и Мефистофель.

Фауст

Ну, как дела? Идут на лад?

Мефистофель

Ты пламенем объят и в горе?

Она твоею будет вскоре.

Пойдем к соседке Марте в сад.

Кума заведомая сводня,

И Гретхен будет там сегодня.

Фауст

Ну что ж, прекрасно. Очень рад.

Мефистофель

Но и от нас услуг хотят.

Фауст

Так что ж, услуга за услугу.

Мефистофель

Заверим ей своей рукой,

Что в Падуе в земле святой

Почиет прах ее супруга.

Фауст

Хорош! И нам в такую даль!

Мефистофель

Sancta simplicitas![74] Да что ты?

Какая в том тебе забота?

Дашь подпись, вот и вся печаль.

Фауст

Нет, неприемлем этот шаг.

Мефистофель

Подумайте, какой святоша!

Доныне, господин хороший,

Ты ложных не давал присяг?

А доказательства твои

О боге, мире, бытии?

Из этого инвентаря

Преподносил ты небылицы

С уверенностью очевидца,

А между нами говоря,

О Марты Швердтлейн мертвом муже

Ты знаешь, кажется, не хуже.

Фауст

Ты, как всегда, софист и лжец.

Мефистофель

Зато ты – чести образец

И завтра это обнаружишь,

Когда головку Гретхен вскружишь

И дашь ей верности обет.

Фауст

Всем сердцем дам ей.

Мефистофель

Спору нет!

И примешься чистосердечно

Твердить, что чувство будет вечно.

Фауст

Примусь, конечно, – вот ответ,

И с чистой совестью, конечно!

О, как ты глуп! Когда, чуть жив,

Себя не помня, все забыв,

Назвать хочу я наудачу

Стихию чувств, слепой порыв,

И слов ищу, и чуть не плачу,

И вечным сгоряча зову

Мой сон небесный наяву,

Неужто я других дурачу?

Мефистофель

И все ж я прав.

Фауст

О, целиком!

Сдаюсь. Тебя не переспоришь.

Вертя так ловко языком,

Ты доводами всех уморишь.

Я согласиться принужден:

Ты нужен мне, вот твой резон.

Сад[75]

Маргарита под руку с Фаустом и Марта с Мефистофелем прогуливаются по саду.

Маргарита

Ах, это только ваша доброта,

Что вы так снисходительно нестроги.

Меняя в путешествии места,

Любезны вы со встречными в дороге.

Моя незанимательная речь

Не может вас ни капельки увлечь.

Фауст

Один лишь взгляд, один лишь голос твой

Дороже мне всей мудрости земной.

(Целует ей руку.)

Маргарита

Да что вы, право, руки целовать!

Ведь кожа у меня так огрубела.

Тружусь, минуты не сижу без дела.

И требует порядка в доме мать.

Проходят дальше.

Марта

Так вы в разъездах, стало быть, всегда?

Мефистофель

Проклятое занятие такое.

Стрелою мчишься через города

И ни в одном нельзя пожить в покое.

Марта

По молодости все нам нипочем,

Свищи в кулак да по дорогам рыскай,

Когда ж к концу подступит дело близко,

Не сладко доживать холостяком.

Мефистофель

Представишь это, сердце жить не радо.

Марта

Об этом вовремя подумать надо.

Проходят дальше.

Маргарита

Да, с глаз долой, из сердца вон небось?

Вы вежливы, вот все и объясненье.

У вас друзей ученых тьма, хоть брось.

Я с ними не могу идти в сравненье.

Фауст

Поверь, мой ангел, то, что мы зовем

Ученостью, подчас одно тщеславье.

Маргарита

Ужель?

Фауст

О, как в неведенье своем

Невинность блещет, как алмаз в оправе.

Не помышляя о своей цене,

Своих достоинств ни во что не ставя!

Маргарита

Хоть миг вниманья подарите мне,

И я всегда вас помнить буду вправе.

Фауст

И ты все дома?

Маргарита

Больше все одна.

Хотя у нас хозяйство небольшое,

Сноровка в доме все равно нужна:

Мы без служанки, я стираю, мою,

Готовлю, подметаю, шью, все – я.

Возни и спешки, только б с ног не сбиться.

И матушка строга: насчет шитья

Она сама большая мастерица!

Не то чтоб находились мы в нужде,

Скорее мы с достатком горожане.

Отец семье оставил состоянье,

И сад, и домик малый в слободе.

Теперь я не тружусь чуть свет спросонку,

Как год назад:

В солдатах брат

И умерла сестренка,

А то я отдавала все ребенку,

Но рада б муки все вернуть назад

За милый детский взгляд.

Фауст

Взгляд, вероятно, херувима,

Единственно с твоим сравнимый.

Маргарита

Сестра на свет явилась в страшный год

Отцовой смерти. Я была ей няней.

Мать поручила мне за ней уход,

Сама ж тогда лежала без сознанья,

Мы думали, что и она умрет.

Кормить дитя в теченье этих дней

Тогда нельзя и думать было ей.

Я молоком с водой сестру вскормила.

И на моих руках, всегда со мной

Она росла, смеялась и шалила.

Фауст

И это было радостью живой?

Маргарита

Но временами я теряла силы.

Стояла ночью рядом колыбель.

Проснусь, чуть двинется она, бывало,

Сестре дам молока, возьму в постель,

А если этого крикунье мало,

Пойду качать, закутав в одеяло,

И ноги оттопчу до хромоты,

А поутру на рынке, у плиты

Или за постирушкой у корыта

Почувствуешь себя такой разбитой!

Зато как сладок съеденный кусок,

Как дорог отдых и как сон глубок!

Проходят дальше.

Марта

Неисправимые холостяки!

Как обратить вас в истинную веру?

Мефистофель

К такой учительнице, для примера,

Охотно б я пошел в ученики.

Марта

Тогда нельзя ль вам в душу заглянуть?

У вас есть на примете кто-нибудь?

Мефистофель

Своя жена да угол, говорят,

Дороже царств и каменных палат.

Марта

Я говорю о склонности взаимной.

Мефистофель

Все встречные в пути гостеприимны.

Марта

Нет, вы не поняли. Я знать хочу,

Серьезных чувств вы в прошлом не таите?

Мефистофель

Я в жизни с женщинами не шучу.

Марта

Ах нет, меня понять вы не хотите!

Мефистофель

Я, каюсь, глуп. Однако в меру сил

Любвеобильность вашу оценил.

Проходят дальше.

Фауст

О радость ты моя! Так ты сейчас

Меня узнала с первого же взгляда?

Маргарита

Конечно. И потупилась, смутясь.

Фауст

Прости же, что тебя я подстерег

В то утро за церковною оградой.

Не ставь мне этой вольности в упрек.

Маргарита

Мне это непривычно, и сперва

Я было растерялась от смущенья.

Ведь на меня до этого молва

Еще ни разу не бросала тени.

Мое ли, думала я, поведенье

Внушило вам столь вольные слова?

Наверно, я нарушила приличье,

Что представляюсь легкою добычей!

Признаться, я предвидеть не могла,

Что я сама возьму вас под защиту,

И на себя была за то сердита,

Что строже вас в душе не распекла.

Фауст

О милая!

Маргарита

А ну…

(Срывает ромашку и обрывает один за другим лепестки.)

Фауст

Ты что, букет

Или венок плетешь?

Маргарита

Нет, так, пустое.

Фауст

Нет, что же ты?

Маргарита

Не смейтесь надо мною!

(Шепчет.)

Фауст

Что шепчешь ты?

Маргарита

(вполголоса)

Не любит. Любит. Нет.

Фауст

О прелесть ты моя!

Маргарита

(продолжает)

Не любит. Любит!

Не любит.

(Обрывая последний лепесток, громко и радостно.)

Любит!

Фауст

Любит! Да, мой свет!

Гаданье этот узел пусть разрубит!

Он любит, любит, вот цветка ответ.

Вмести, постигни это торжество!

Маргарита

Я вся дрожу.

Фауст

Не бойся ничего!

Пусть этот взгляд

И рук пожатье скажут

О необъятном том,

Пред чем слова – ничто,

О радости, которая нам свяжет

Сердца.

Да, да, навеки без конца!

Конец – необъяснимое понятье.

Печать отчаянья, проклятья

И гнев творца.

Маргарита сжимает ему руки, вырывается и убегает. Фауст не сразу приходит в себя и, овладев собою, идет за нею.

Марта

(приближаясь из глубины)

Смеркается.

Мефистофель

И нам домой пора.

Марта

Я вас не отпустила бы так скоро

Со своего двора,

Но городок наш – страшная дыра,

Начнутся разговоры.

Здесь у людей другого дела нет,

Как наблюдать через заборы,

Куда и с кем пошел сосед.

А наша пара?

Мефистофель

Он юркнул в тьму

За нею вслед.

Марта

Он благосклонен к ней.

Мефистофель

Она – к нему.

Так создан свет.

Беседка в саду[76]

Маргарита вбегает, прячется за дверь и, прижавши палец к губам, смотрит через щель.

Маргарита

Идет!

Фауст

(входя)

Ты прячешься, лиса! Постой!

(Целует ее.)

Маргарита

(обнимая его и возвращая ему поцелуй)

Душою вся твоя, любимый мой!

Мефистофель стучится.

Фауст

(топая ногами)

Кто там?

Мефистофель

Свои!

Фауст

Свинья!

Мефистофель

Пора расстаться.

Марта

(входя)

Да, правда, сударь, поздно, час ночной.

Фауст

Нельзя ли проводить мне вас домой?

Маргарита

О нет! Что скажет мать?

Фауст

Так мне убраться?

Счастливо оставаться!

Марта

В добрый час!

Маргарита

До скорого свиданья.

Фауст и Мефистофель уходят.

Просто диво,

Куда он устремляет мысль свою!

А я пред ним в смущении стою,

Всему поддакивая торопливо.

И все же в толк никак я не возьму,

Чем я могла понравиться ему?

(Уходит.)

Лесная пещера[77]

Фауст

(один)

Пресветлый дух, ты дал мне, дал мне все,

О чем просил я. Ты не понапрасну

Лицом к лицу явился мне в огне.

Ты отдал в пользованье мне природу,

Дал силу восхищаться ей. Мой глаз

Не гостя дружелюбный взгляд без страсти, —

Но я могу до самого нутра

Заглядывать в нее, как в сердце друга.

Ты предо мной проводишь череду

Живых существ и учишь видеть братьев

Во всем: в зверях, в кустарнике, в траве.[78]

Когда ж бушует буря в темной чаще

И, рушась наземь, вековая ель

Ломает по пути стволы и сучья

И грохоту паденья вторит даль,

Подводишь ты меня к лесной пещере

И там, в уединенной тишине,

Даешь мне внутрь себя взглянуть, как в книгу,

И тайны увидать и тьмы чудес.

Я вижу месяц, листья в каплях, сырость

На камне скал и на коре дерев,

И тени движущихся туч похожи

На чудищ первобытной старины.

Как ясно мне тогда, что совершенства

Мне не дано. В придачу к тяге ввысь,

Которая роднит меня с богами,

Дан низкий спутник мне. Я без него

Не обойдусь, наперекор бесстыдству,

С которым обращает он в ничто

Мой жребий и твое благословенье.

Он показал мне чудо красоты,[79]

Зажег во мне и раздувает пламя,

И я то жажду встречи, то томлюсь

Тоскою по пропавшему желанью.

Входит Мефистофель.

Мефистофель

Скажи, какой анахорет!

Спасается в лесу под елью!

Или спасенья от безделья

Повеселее, что ли, нет?

Фауст

А у тебя других нет дел,

Как докучать мне неотлучно?

Мефистофель

Шучу. Я спорить не хотел.

Все время препираться скучно.

Ты, брат, ворчун и нелюдим.

Хоть разорвись ему в угоду,

Одно лишь наказанье с ним.

Нет от него житья-проходу.

Фауст

Еще «спасибо» говорить,

Что ты пристал ко мне, как муха?

Мефистофель

О сын земли! Хочу спросить,

Что б делал ты без злого духа?

Не спас ли я тебя вполне

От философского угара?

И не благодаря ли мне

Ты не сошел с земного шара?

Так что ж ты разгонять тоску

Засел совой под тенью граба

И варишься в своем соку,

Питаясь воздухом, как жаба?

О, как в тебе еще, заметно,

Сидит ученый кабинетный!

Фауст

Когда б ты ведал, сколько сил

Я черпаю в глуши лесистой,

Из зависти одной, нечистый,

Ты б эту радость отравил.

Мефистофель

Вот неземное наслажденье!

Ночь промечтать средь гор, в траве,

Как божество, шесть дней творенья

Обняв в конечном торжестве!

Постигнуть все под небосводом,

Со всем сродниться и потом

С высот свалиться кувырком —

Куда, сказал бы мимоходом,

(с презрительным жестом)

Но этого простейший стыд

Мне выговорить не велит.

Фауст

Какая грязь!

Мефистофель

Какая грязь!

Вся кровь от ярости зажглась.

Как твой стыдливый слух тревожит,

Едва я прямо назову

То, без чего по существу

Твоя стыдливость жить не может!

Ну что же, лги и лицемерь,

Насколько совести хватает,

Однако вот о чем теперь:

В своей конурке Гретхен тает,

Она в тоске, она одна,

Она в тебе души не чает,

Тобой жива, тобой полна.

Ее любовь, как ширь разлива,

Без удержу, без берегов,

А сам ты присмирел трусливо

И руки умывать готов!

Чем созерцать, как за опушкой

Мерцает хор ночных светил,

Ты б приунывшую подружку

За жар любви вознаградил!

Она в окошко наблюдает,

Как тянут тучи без числа,

И дни и ночи распевает:

«Когда б я ласточкой была!»

Она то шутит, то ненастье

Туманит детские черты,

Ее глаза по большей части

Заплаканы до красноты.

Фауст

Змея! Змея!

Мефистофель

(про себя)

Да, вижу я,

Что клюнуло, душа моя!

Фауст

Сгинь, искуситель окаянный,

О ней ни слова, негодяй,

И чувственного урагана,

Уснувшего, не пробуждай!

Мефистофель

А девочку терзает страх,

Что ты остыл к ней и в бегах.

Фауст

Где б ни был я, в какие бы пределы

Ни скрылся я, она со мной слита,

И я завидую Христову телу:

Его касаются ее уста.

Мефистофель

Я вспомнил пастбище средь роз

И ланей, символы желанья.

Фауст

Прочь, сводник!

Мефистофель

Ты меня до слез

Смешишь потоком этой брани.

Создав мальчишек и девчонок,

Сам бог раскрыл глаза с пеленок

На этот роковой вопрос.

Что ж растерялся ты? Вперед!

Тебя свиданье с милой ждет,

А не палач, не эшафот!

Фауст

Ах, даже к ней упав на грудь

И в неге заключив в объятье,

Как мне забыть, как зачеркнуть

Ее беду, мое проклятье?

Скиталец, выродок унылый,

Я сею горе и разлад,

Как с разрушительною силой

Летящий в пропасть водопад.

А рядом девочка в лачуге

На горном девственном лугу,

И словно тишина округи

Вся собрана в её кругу.

И, видишь, мне, злодею, мало,

Что скалы с места я сдвигал

И камни тяжестью обвала

В песок и щебень превращал!

Еще мне надобно, подонку,

Тебе в угоду, палачу,

Расстроить светлый мир ребенка!

Скорей же к ней, в ее уют!

Пусть незаметнее пройдут

Мгновенья жалости пугливой,

И в пропасть вместе с ней с обрыва

Я, оступившись, полечу.

Мефистофель

Опять кипит, опять в обиде!

Ступай утешь ее, глупец!

В смятенье выхода не видя,

Ты думаешь: всему конец?

Ты был всегда храбрец мужчина,

Так что ж ты пятишься назад?

Что оробел ты, дурачина,

Когда тебе сам черт не брат?

Комната Гретхен[80]

Гретхен

(одна за прялкой)

Что сталось со мною?

Я словно в чаду.

Минуты покоя

Себе не найду.

Чуть он отлучится,

Забьюсь, как в петле,

И я не жилица

На этой земле.

В догадках угрюмых

Брожу, чуть жива,

Сумятица в думах,

В огне голова.

Что сталось со мною?

Я словно в чаду.

Минуты покоя

Себе не найду.

Гляжу, цепенея,

Часами в окно.

Заботой моею

Все заслонено.

И вижу я живо

Походку его,

И стан горделивый,

И глаз колдовство.

И, слух мой чаруя,

Течет его речь,

И жар поцелуя

Грозит меня сжечь.

Что сталось со мною?

Я словно в чаду.

Минуты покоя

Себе не найду.

Где духу набраться,

Чтоб страх победить,

Рвануться, прижаться,

Руками обвить?

Я б все позабыла

С ним наедине,

Хотя б это было

Погибелью мне.

Сад Марты[81]

Маргарита и Фауст.

Маргарита

Пообещай мне, Генрих!

Фауст

Ах,

Все, что в моих руках!

Маргарита

Как обстоит с твоею верой в бога?

Ты добрый человек, каких немного,

Но в деле веры просто вертопрах.

Фауст

Оставь, дитя! У всякого свой толк.

Ты дорога мне, а за тех, кто дорог,

Я жизнь отдам, не изощряясь в спорах.

Маргарита

Нет, верить по Писанию твой долг.

Фауст

Мой долг?

Маргарита

Ах, уступи хоть на крупицу!

Святых даров ты, стало быть, не чтишь?

Фауст

Я чту их.

Маргарита

Но одним рассудком лишь,

И тайн святых не жаждешь приобщиться.

Ты в церковь не ходил который год?

Ты в бога веришь ли?

Фауст

О милая, не трогай

Таких вопросов. Кто из нас дерзнет

Ответить, не смутясь: «Я верю в бога»?

А отповедь схоласта и попа

На этот счет так искренне глупа,

Что кажется насмешкою убогой.

Маргарита

Так ты не веришь, значит?

Фауст

Не коверкай

Речей моих, о свет моих очей!

Кто, на поверку,

Разум чей

Сказать осмелится: «Я верю»?

Чье существо

Высокомерно скажет: «Я не верю»?

В него,

Создателя всего,

Опоры

Всего: меня, тебя, простора

И самого себя?

Или над нами неба нет,

Или земли нет под ногами

И звезд мерцающее пламя

На нас не льет свой кроткий свет?

Глаза в глаза тебе сейчас

Не я ль гляжу проникновенно,

И не присутствие ль вселенной

Незримо явно возле нас?

Так вот, воспрянь в ее соседстве,

Почувствуй на ее свету

Существованья полноту

И это назови потом

Любовью, счастьем, божеством.

Нет подходящих соответствий,

И нет достаточных имен,

Все дело в чувстве,[82] а названье

Лишь дым, которым блеск сиянья

Без надобности затемнен.

Маргарита

Почти что в этих выраженьях

Так и священник говорит,

Все это так. Но я в сомненьях.

Фауст

Об этом целый свет твердит,

Любое сердце, кто как может,

Как на душу господь положит,

Так что же мне бояться слов?

Маргарита

Ты прав как будто поначалу,

А присмотреться – свет Христов

Тебя затронул очень мало.

Фауст

Дитя мое!

Маргарита

Не разберу,

Чем друг твой мне не по нутру.

Фауст

Как так?

Маргарита

В чем ваше кумовство?

Как можешь ты терпеть его?

Никто еще во мне так живо

Не возбуждал вражды брезгливой,

Как твой противный компаньон.

Фауст

О милочка, не страшен он!

Маргарита

При нем я разом холодею,[83]

Я с прочими людьми в ладу,

Но так же, как душою всею

Я твоего прихода жду,

Так я чураюсь лиходея.

Прости господь мои слова,

Когда пред ним я не права.

Фауст

Что ж делать, уж такой чудила.

Маргарита

Я с ним бы дружбы не водила!

Едва он в дверь, как всех буравит

Его коварный, острый взор.

Он так насмешлив и хитер

И ни во что людей не ставит!

Что он любви вовек не ведал,

Как бы написано на нем.

Мне радость в обществе твоем,

Когда ж ты с ним и мы втроем,

Боюсь, как он бы нас не предал.

Фауст

О, чуткость ангельских догадок!

Маргарита

Он мне непобедимо гадок.

В соседстве этого шута

Нейдет молитва на уста,

И даже кажется, мой милый,

Что и тебя я разлюбила,

Такая в сердце пустота!

Фауст

Тут верх врожденной неприязни.

Маргарита

Но мне пора домой.

Фауст

Постой.

Хоть раз нельзя ли без боязни

Побыть часочек мне с тобой

Грудь с грудью и душа с душой?

Маргарита

Ах, если б я спала одна,

Сегодня ночью, веришь слову,

Я б не задвинула засова.

Но рядом дремлет мать вполсна.

Когда бы нас она застала,

Я б тут же замертво упала!

Фауст

О, вздор! Вот с каплями флакон.

Немного их накапай в воду,

Дай выпить ей, и до восхода

Ее охватит крепкий сон.

Маргарита

Ты у меня не знал отказа.

А эти капли без вреда?

Фауст

Я б не дал их тебе тогда.

Маргарита

Чуть я тебя увижу, сразу

Все рада сделать для тебя.

Тебе я, кажется, любя,

Так много отдала в прошедшем,

Что жертвовать уж больше нечем.

(Уходит.)

Мефистофель

(входя)

Ну что, ушла твоя овца?

Фауст

Подслушивал?

Мефистофель

Узнал немало.

Тебя, как старого глупца,

Девица вере обучала?

О, вера – важная статья

Для девушек властолюбивых:

Из женихов благочестивых

Выходят смирные мужья.

Фауст

Проклятый изверг, не греши!

Тебе ль понять, как в детской вере

Ей страшно будущей потери

Моей загубленной души!

Мефистофель

Все это, братец, только так,

А ты поверил и размяк?

Фауст

О, помесь грязи и огня!

Мефистофель

Она, заметь, физьономистка

И раскумекала меня,

По-видимому, очень близко.

Ум плутовской давно смекнул,

Что хват я или Вельзевул.

Так ночью?..

Фауст

Что тебе за дело?

Мефистофель

Одна отзывчивость всецело.

У колодца[84]

Гретхен и Лизхен с кувшинами.

Лизхен

Ты новости слыхала о Варваре?

Гретхен

Нет. Редко вижу я кого в глаза.

Лизхен

Сивилла рассказала на базаре.

Ну, доигралась эта егоза!

А гонор был какой у этой твари!

Гретхен

Да что с ней?

Лизхен

Нос заткни, тяжелый дух!

Две жизни в ней, и ест и пьет за двух.

Гретхен

Ах!

Лизхен

Поделом! Открылось в эти числа.

А как она на парне висла!

Припомни танцы, и гульбу,

И громкую их похвальбу.

Вертелась с ним неосторожно

В саду, в распивочной, в пирожной,

Себя считала краше всех,

Воображала, что не грех

Подарки брать от бедокура,

С ним разводила шуры-муры.

Избаловался молодец.

Вот и девичеству конец.

Гретхен

Жаль бедную!

Лизхен

Жалеешь ты?

А безотлучно день за прялкой

Просиживать до темноты

Нам не было с тобою жалко?

Тем временем она тайком

Ходила к своему миленку,

Тоски не ведала с дружком.

Теперь за это ветрогонка

Отведает епитимьи:

Наденет девка власяницу

За эти подвиги свои.[85]

Гретхен

Он должен был на ней жениться.

Лизхен

Найди такого дурака!

Напутал, да и дал стречка.

И то: не клином свет сошелся!

Гретхен

Он плохо с нею обошелся.

Лизхен

Брак не спасет от срамоты:

На свадьбе парни ей цветы

Сорвут со свадебной фаты,

А девки перед дверью дома

Насыплют отрубей с соломой.[86]

(Уходит.)

Гретхен

(возвращаясь домой)

Как смело хмурила я брови,

Как предавалась я злословью,

Как я строга была, когда

Случалась с девушкой беда!

Как из избы тогда надменно

Чужой я выносила сор!

Как не жалела слов, позор

Изобличая откровенно!

И вдруг какая перемена!

Сама не лучше я сестер.

Куда я скроюсь с этих пор?

Куда я сделанное дену?

Но то, что сердце завлекло,

Так сильно было и светло!

На городском валу[87]

В углублении крепостной стены изваяние скорбящей Божией Матери, перед нею цветы в кувшинах. Гретхен ставит свои цветы к прочим.

Гретхен

К молящей

Свой лик скорбящий

Склони в неизреченной доброте,

С кручиной

Смотря на сына,

Простертого в мученьях на кресте,

И очи

Возведши

За помощью отчей в вышине!

Кто знает,

Как тают

По капле силы у меня внутри?

Лишь пред тобой я вся как на ладони.

О, пожалей меня и благосклонней

На муку и беду мою воззри!

Где шумно, людно,

Дышать мне трудно,

Поднять глаза на посторонних срам,

А дома волю

Слезам от боли

Даю, и сердце рвется пополам.

Я эти цветики в букете

Слезами облила,

Когда сегодня на рассвете

Их для тебя рвала.

Меня застало солнце в спальной

Давным-давно без сна.

Я думою своей печальной

Была пробуждена.

Спаси меня от мук позора.

Лицо ко мне склоня!

Единая моя опора,

Услышь, услышь меня!

Ночь. Улица перед домом Гретхен[88]

Валентин, солдат, брат Гретхен.

Валентин

Зайду, бывало, пить в подвал

И слышу, как иной бахвал

Расписывает наобум

Свою властительницу дум.

И девушки на свете нет

Красивей, чем его предмет.

Я тихо сяду, как вошел,

И локти положу на стол,

И бороды курчавлю край,

Пока болтает краснобай.

Потом стакан свой подыму

И говорю в ответ ему:

«Кому какая по нутру, —

Я выпью за свою сестру.

Какую девушку в стране

Поставишь с Гретхен наравне?»

И прекращается вранье,

Все чокаются за нее,

Смолкают разом хвастуны

И видят, что посрамлены.

Теперь все по-другому здесь,

Хоть на стену от злобы лезь!

Терпеть, чтоб каждое дрянцо.

Могло бросать тебе в лицо

Намеки, колкости, кивки,

Двусмысленности и смешки!

А чем мерзавцев этих мне

На месте припереть к стене,

Когда их сплетни не навет

И в их словах обмана нет?

Что за канальи там вдвоем

Подкрадываются тайком?

Поди, любезник сестрин тут?

Они живыми не уйдут.

Входят Фауст и Мефистофель.

Фауст

Дрожа от веянья прохлады

И озаряя сумрак плит,

Неугасимая лампада

В соборной ризнице горит.

Такой же мрак во мне точь-в-точь,

Как эта полутьма и ночь.

Мефистофель

А у меня позыв другой,

Какой-то зуд страстей угарных,

Как по ночам весенним вой

Котов на лестницах пожарных.

Ведь я бродяга и шатун

И славу о себе упрочу

Опять Вальпургиевой ночью,

А завтра ведь ее канун.

Тогда по праву кутерьма

И сходит целый свет с ума.

Фауст

А выйдет ли из-под земли

Тот клад, светящийся вдали?

Мефистофель

Уж у поверхности покрышка,

Нам не придется долго рыть.

Набита золотом кубышка.

Фауст

Мозги б ты лучше понатужил

И раздобыл жемчужин нить,

Чтоб милой Гретхен подарить.

Мефистофель

Я там и жемчуг обнаружил.

Фауст

Прекрасно. К девушке под кров

Ходить мне больно без даров.

Мефистофель

Напрасно! Выгоду свою

Преследуй в жизни безвозмездно.

Сейчас я Гретхен песнь спою

Под кровом этой ночи звездной.

Чтоб девушка попалась в сеть,

О нравственности буду петь.

(Поет под гитару.)

Смиряя дрожь,

Зачем под нож,

Катринхен, к милому идешь[89]

И гибели не видишь?

Пусть он хорош,

Пусть он пригож, —

Ты девушкой к нему войдешь,

Но девушкой не выйдешь.

Он для проказ,

Не обручась,

Возьмет что надобно от вас,

И – с богом, до свиданья!

А нужен глаз,

На все отказ,

Чтоб честь осталась про запас

До самого венчанья.

Валентин

(выступая вперед)

Кого ты пеньем манишь, крысолов?[90]

Сейчас расправлюсь я с тобой, нечистый!

Сперва гитару на двадцать кусков,

А после сокрушу и гитариста!

Мефистофель

Сломал гитару вдребезги мою.

Валентин

Я вам обоим череп раскрою.

Мефистофель

(Фаусту)

Смелее, доктор! Шпагу вон! Вперед!

Тесни его. Прижмись ко мне вплотную.

Коли смелей, он целым не уйдет!

Не отступай! Я хорошо фехтую.

Валентин

Так отражай!

Мефистофель

Ну что ж, и отразим.

Валентин

А если так ударю?

Мефистофель

Эка штука!

Валентин

Я бьюсь как будто с дьяволом самим,

И вот уже он перешиб мне руку!

Мефистофель

(Фаусту)

Коли!

Валентин

(падая)

Пропал!

Мефистофель

Несчастному капут.

Теперь, пока не поздно, надо скрыться.

Сейчас людей на помощь позовут.

С полицией нетрудно сговориться,

Другое дело уголовный суд.

Уходят.

Марта

(у окна)

Наружу все!

Гретхен

(у окна)

Огня! Огня!

Марта

Эй, караул! Разбой, резня!

Народ

Вон труп, взгляни сюда!

Марта

(выходя)

Лови убийц! Держи и бей!

Гретхен

(выходя)

Кто здесь?

Народ

Сын матери твоей.

Гретхен

О боже, вот беда!

Валентин

Я умираю, – сказ простой, —

И не увижу дня.

Не войте, бабы, надо мной,

Послушайте меня.

Все обступают его.

Еще ты, Гретхен, молода,

И где тебе понять, куда

Ведет твой глупый нрав.

Но, шлюхой ставши невзначай,

По правилам теперь гуляй,

На все есть свой устав.

Гретхен

Брат! Господи! Не убивай!

Валентин

Ты к богу всуе не взывай,

Что свершено, то свершено.

Что будет, будет все равно.

Теперь ты начала с одним,

А после перейдешь к другим,

Когда ж до дюжины дойдет,

Столпится город у ворот.

Когда на свет родится стыд,

Еще он от народа скрыт,

Его таят во тьме ночей,

Надвинув шапку до ушей.

Его не видно, и тогда

Его прикончить не беда.

Но не по дням, а по часам

Растет и выпирает срам,

И чем чудовищнее грех,

Тем больше на виду у всех.

Я твердо знаю: дни придут,

Когда тебя весь честный люд,

И стар и мал, исчадье тьмы,

Чураться будут, как чумы.

Ты будешь направлять стопы

В обход, подальше от толпы.

Тебе не даст проступок твой

Блистать в цепочке золотой[91]

И в кружевном воротнике

Отплясывать на пикнике.

Ты будешь находить ночлег

Средь оборванцев и калек.

И если милостивый бог

Простит по смерти твой порок,

Ты смыть не сможешь на земле

Клейма проклятья на челе.

Марта

Вам каяться теперь под стать,

А не проклятья изрыгать.

Валентин

Ах, сводня, жалко, мочи нет,

Сломал бы я тебе хребет

Да все грехи бы искупил.

Гретхен

О брат мой, вынести нет сил!

Валентин

Не плачь, сказал я, брось тужить.

Минувшего не воротить.

Ты мне сама из-за угла

Удар бесчестьем нанесла.

Я честь солдатскую свою

И душу богу отдаю.

(Умирает.)

Собор[92]

Церковная служба с органом и пением. Гретхен в толпе народа. Позади нее злой дух.

Злой дух

Иначе, Гретхен, бывало,

Невинно

Ты к алтарю подходила,

Читая молитвы

По растрепанной книжке,

С головкою, полной

Наполовину богом,

Наполовину

Забавами детства!

Гретхен!

Где ты витаешь?

Что тебя мучит?

Молишь у бога

Упокоения матери,

По твоей вине уснувшей

Навеки без покаянья?

Чья кровь

У тебя на пороге?

Что бьется под сердцем,

Наполняя тебя

Содроганьем?

Гретхен

Опять они,

Все те же, те же думы!

Никак от них,

Никак не отвяжусь.

Хор

Dies irae, dies illa,

Solvet saeclum in favilla.[93]

Звуки органа.

Злой дух

Настиг тебя гнев господень!

Трубный глас раздается!

Разверзаются гробы!

И из пепла

Душа твоя

Подымается

На вечные муки.

Гретхен

Уйти, уйти!

Орган и пенье

Теснят дыханье,

Едва стою.

Хор

Judex ergo cum sedebit

Quidquid latet, adparebit,

Nil inultum remanebit.[94]

Гретхен

Я задохнусь!

Как давят своды!

К дверям! К проходу!

Я чувств лишусь!

Злой дух

Прячься – не скроешь

Греха и позора.

Воздуха? Света?

Их больше не будет.

Горе!

Хор

Quid sum miser tunc dicturus?

Quem patronum rogaturus,

Cum vix justus sit securus?[95]

Злой дух

Праведные отвращают

Лицо от тебя.

Протянуть тебе руку, погибшей,

Боятся.

Хор

Quid sum miser tunc dicturus?

Гретхен

Я падаю!

Соседка! Вашу склянку!

(Падает в обморок.)

Вальпургиева ночь[96]

Горы Гарца близ деревень Ширке и Эленд.[97]

Фауст и Мефистофель.

Мефистофель

Ты б не прельстился добрым метловищем?

А я бы прокатился на козле.

Нам далеко, и мы еще порыщем.

Фауст

Покамест ноги носят по земле,

Еще я пешеход неутомимый.

Уменьшив путь, пропустим много мимо,

В самой прогулке радость ходоку.

Я для того пошел пешком по скалам

И в руки взял дорожную клюку,

Чтобы внимать лавинам и обвалам.

Уж дышит по-весеннему береза,

И даже веселее ель глядит.

Ужель весна тебя не молодит?

Мефистофель

Нет, у меня в душе стоят морозы,

Но я люблю и стужу и буран.

К тому ж ущербный месяц сквозь туман

Льет тусклый свет с угрюмым видом скряги.

Ни зги не видно, и при каждом шаге —

Перед тобой, негадан и неждан,

Ствол дерева, и камни, и коряги.

Я у блуждающего огонька

Спрошу, как лучше нам пройти к вершине.

В горах нет лучшего проводника.

Вот сам он, кстати, легок на помине.

Не откажи, чем даром тратить пламя,

Нам посветить и вверх взобраться с нами.

Блуждающий огонек[98]

Не прекословлю никогда природе:

Я двигаться зигзагами привык,

Всегда с оглядкой, а не напрямик.

Мефистофель

Не подражай двуногому отродью,

Валяй во имя черта по прямой,

Иначе я задую пламень твой.

Блуждающий огонек

Вы кто-то здесь из признанных владык.

Я подчиняюсь вам беспрекословно,

Но ведь сегодня тут ночной содом.

Неровный свет мой неповинен в том,

Что нам тут выпадает путь неровный.

Фауст, Мефистофель и Блуждающий огонек

(поочередно)

Путь лежит по плоскогорью,

Нас встречает неизвестность.

Это край фантасмагорий,

Очарованная местность.

Глубже в горы, глубже в горы!

Чудеса! Деревья бора

Скачут в чехарде средь луга

Через головы друг друга.

Горы нагибают спины,

Чтоб перемахнуть вершины.

Мелких волн курчавя гребни,

Ручеек бежит по щебню.

Что мурлычет он ворчливо

День и ночь без перерыва?

Обвиненье ли в измене

Пенят бешено каменья?

Отзвук ли времен счастливых

Слышен в этих переливах?

И о том, что память прячет,

Эхо, вспоминая, плачет?

Переклички стай совиных

Отзываются в долинах.

Слышен, далью повторенный,

Хохот филина бессонный.

Месяц осветил тропинку,

Блещет ящерицы спинка.

По-гадючьи, змей проворней,

Расползлись под нами корни,

А над нами, пальцы скрючив,

Виснет путаница сучьев.

Темный лес оплел дорогу

Щупальцами осьминога

И кишмя кишит под мхами

Разномастными мышами.

А светящиеся мушки

Вьются на его опушке

Кучами, несметным скопом,

Огненным калейдоскопом.

Но скажите мне по чести,

Не стоим ли мы на месте?

Может, все, что есть в природе,

Закружившись в хороводе,

Мчится, пролетая мимо,

Мы же сами недвижимы?

Мефистофель

Ухватись за мой камзол.

Видишь, в недрах гор взошел

Царь Маммон на свой престол.[99]

Световой эффект усилен

Заревом его плавилен.

Фауст

Как облик этих гор громаден!

Как он окутан до вершин

Ненастной тьмой глубоких впадин

И мглой лесистых котловин!

Как угольщики, черномазы

Скопившиеся в них пары,

Как будто это клубы газа

Из огнедышащей горы.

И правда, языком багряным

Бросаясь к облакам седым,

Здесь пламя борется с туманом

И пробивается сквозь дым.

Вон искры отлетают блесткой,

Вон в виде крупного зерна.

Но вот скала у перекрестка

Вся доверху озарена!

Мефистофель

Маммон залить не поскупился

Иллюминацией чертог.

Я рад, что ты сюда явился.

Уж начался гостей приток.

Фауст

Скопленья шумного кортежа

Столкнут меня с тропы проезжей!

Мефистофель

Скорей за что-нибудь схватись,

А то сорвешься с кручи вниз.

На курганы лег туман,

Завывает ураган.

Гул и гомон карнавала

Распугал сычей и сов.

Ветер, главный запевала,

Не щадит красы лесов.

И расселины полны

Ворохами бурелома

И обломками сосны,

Как развалинами дома,

Сброшенного с крутизны.

И все ближе, ближе вой,

Улюлюканье и пенье

Страшного столпотворенья,

Мчащегося в отдаленье,

На свой шабаш годовой.

Ведьмы

(хором)

На Брокен ведьмы тянут в ряд.

Овес взошел, ячмень не сжат.

Там Уриан, князь мракобесья,

Красуется у поднебесья.[100]

По воздуху летит отряд,

Козлы и всадницы смердят.

Голос

Старуха Баубо мчит к верхушке[101]

Верхом на супоросой хрюшке.

Хор

Колдунье и свинье почет.

Вперед за бабкою, вперед!

Всей кавалькадой верховых,

Чертовок, ведьм и лешачих!

Голос

Откуда ты?

Второй голос

От Ильзенштейна,[102]

Лесной тропою чародейной.

К сове наведалась в дупло,

Та как надулась, и пошло!

Третий голос

Освободи проезд, не мешкай!

Второй голос

Подумаешь, какая спешка!

Да не пыхти ты, не потей,

Я вся в следах твоих когтей.

Ведьмы

(хором)

Нельзя ли чуть порасторопней?

Так в давке сжали, что хоть лопни!

Не тыкай вилами в живот!

Задушите в утробе плод!

Колдуны

Половина хора

Ползут мужчины, как улитки,

А видите, как бабы прытки.

Где пахнет злом, там бабий род

Уходит на версту вперед.

Другая половина

Еще довольно это спорно.

Как ваша баба ни проворна,

Ее мужчина, хоть и хром,

Опередит одним прыжком.

Голос

(сверху)

Пожалуйте к нам наверх с плеса!

Голос

(снизу)

Сейчас взберемся на утесы.

Мы вымылись водой холодной,

Зато и дочиста бесплодны.

Оба хора

Стих ветер. Месяц со звездой

Пропал за облачной грядой.

Мы ж вихрем огненным летим,

И веселимся, и галдим.

Голос

(снизу)

Стой! Стой!

Голос

(сверху)

Что там за образина

Зовет меня со дна теснины?

Голос

(снизу)

Мне хочется со всей гурьбой!

Прошу вас взять меня с собой.

За триста лет я еле-еле

Наружу выполз из ущелья.

Оба хора

Сядь на козла, садись на шест,

На вилах соверши свой въезд.

Но знай: ты попадешь туда

Сегодня или никогда.

Полуведьма

(внизу)

С начала дня я семеню,

А их никак не догоню.

И дома маета внизу,

И до хребта не доползу.

Ведьмы

(хором)

Втиранье ускоряет прыть,[103]

Рвань может парусом служить,

Садись в корыто, и айда!

Сегодня или никогда.

Оба хора

Когда ж у ног увидим кряж,

Опустится весь поезд наш,

Рассядемся всем нашим роем,

Толпой своей хребет покроем.

(Садятся на землю.)

Мефистофель

Срамниц, страшилищ всяких, рож!

А крик какой, какой галдеж!

Поистине живой пример

Мегер и фурий без манер.

Мне руку в свалке протяни, —

Нас разлучат средь толкотни.

Где ты?

Фауст

(издали)

Я здесь!

Мефистофель

Нашел едва.

Вступлю в хозяйские права.

Эй, рвань, с дороги свороти

И дайте дьяволу пройти!

Давай-ка, доктор, вон из давки

И этой дикой тесноты

Переберемся под кусты

И мирно посидим на травке.

Фауст

Нет, у тебя все парадоксы!

На Брокен совершить подъем,

Куда весь ад на шабаш стекся,

Чтоб тут сидеть особняком!

Мефистофель

Я враг таких больших компаний,

И мне милее у костра

Ночные толки на поляне.

Фауст

А я б взошел на верх бугра.

Там весь ваш цвет в разгаре пьянства,

Все дьявольское атаманство.

И сатана у самых круч

Ко многим тайнам держит ключ.

Мефистофель

Там и загадок новый узел.

Нет, царедворцы не по мне,

Меня б их вид переконфузил.

Давай побудем в тишине.

Лишь в маленьком кружке интимном

Есть место тонкостям взаимным.

Здесь, видишь ли, полутемно,

И это лучше полусвета.

На старых ведьмах домино,

Молоденькие же раздеты.

Будь с ними ради этикета

Любезен, так заведено.

Но, слышишь, – музыка давно.

Как им играть не опротивит,

Когда так зверски все фальшивят?

Но пусть в разброде струнный хор,

Составим пары для кадрили.

Что скажешь ты? Какой простор!

Кругом до самых дальних гор

Пылает за костром костер.

Ты видишь зрелище обилья,

Танцоров, пьяниц и обжор.

Найди, где лучше бы кутили.

Фауст

Ты выступишь как сатана

Или в обличье колдуна?

Мефистофель

Я б предпочел инкогнито огласке,

Но принято встречаться на пиру

При орденах, в открытую, без маски.

У нас не носят ордена Подвязки,[104]

Мое копыто больше ко двору.

Мой знак отличья оползла улитка,

Ей и тебя пронюхать удалось.

Таиться здесь – бесплодная попытка,

Здесь сразу видят каждого насквозь.

Пройдемся вдоль костров по этим скатам.

Ты будешь женихом, я буду сватом.

(К группе старичков вокруг полупотухшего костра.)

Что вы засели здесь, в тени ракит?

Поближе к поколенью молодому!

Там в середине спор вовсю кипит,

Отмалчиваться можно ведь и дома.

Генерал

Стоишь за честь и гордость наций,

Как вдруг на них находит стих:

Народы вероломней граций

И любят только молодых.

Министр

Все изолгались, вот в чем горе.

Былой уклад невозвратим.

Покамест были мы в фаворе,

Век был взаправду золотым.

Разбогатевший делец

И мы ловить умели случай,

И мы хватали через край,

Вдруг все закрылось черной тучей,

И славные деньки прощай.

Писатель

К чему писать большие книги,

Когда их некому читать?

Теперешние прощелыги

Умеют только отрицать.

Мефистофель

(вдруг на вид страшно состарившись)

Не день ли скоро Страшного суда?

Как погляжу на этих я каналий,

Вся бочка вытекла, на дне бурда,

Невольно мысль приходит о финале.

Ведьма-старьевщица

Эй, судари, а ну-ка к нам![105]

Сговорчивее нет торговки.

Таким приличным господам

Свой хлам продам я по дешевке.

Ни на каких торгах земли

Добра такого не найдете.

Все то, что тут лежит в пыли,

Обломки эти и лохмотья

Несчастье людям принесли.

Здесь все клинки от крови ржавы,

На рюмках – отпечатки губ

С остатками былой отравы,

Колечком каждым душегуб

Надругивался над невинной,

Здесь нет ни одного ножа,

Который не вонзили в спину

Из мести или грабежа.

Мефистофель

Ну что ты вынесла на рынок?

Ведь это заваль, старина!

Нет у тебя, кума, новинок?

Теперь иные времена.

Фауст

И публика, и самый торг,

И ярмарка – один восторг!

Мефистофель

К вершине двинулся поток.

Пихаешь в бок, сбивают с ног.

Фауст

Кто там?

Мефистофель

Лилит.

Фауст

На мой вопрос,

Пожалуйста, ответь мне прямо.

Кто?

Мефистофель

Первая жена Адама.[106]

Весь туалет ее из кос.

Остерегись ее волос:

Она не одного подростка

Сгубила этою прической.

Фауст

Вон две сидят. Я – к молодой,

А ты ступай к другой, седой.

Мефистофель

Представимся сейчас же им

И танцевать их пригласим.

Фауст

(танцуя с молодою)

Я видел яблоню во сне.

На ветке полюбились мне

Два спелых яблока в соку.

Я влез за ними по суку.

Красавица

Вам Ева-мать внушила страсть

Рвать яблоки в садах и красть.

По эту сторону плетня

Есть яблоки и у меня.

Мефистофель

(танцуя со старухою)

Я видел любопытный сон.

Ствол дерева был расщеплен.

Такою складкой шла кора,

Что мне понравилась дыра.

Старуха

Любезник с конскою ногой,

Вы – волокита продувной.

Готовьте подходящий кол,

Чтоб залечить дуплистый ствол.

Проктофантасмист[107]

(Задопровидец)

Проклятая, безмозглая орда!

Доказано как будто всесторонне:

У духов нет конечностей. Тогда

Как можете ходить вы в котильоне?

Красавица

(танцуя)

Что взъелся он на наш невинный бал?

Фауст

(танцуя)

Завистник и дурак, вот и пристал.

Он просто глуп, как дважды два четыре,

И все не по нутру ему, придире.

Лишь в пересудах он находит вкус,

И сам как бы ходячий комментарий

К делам, к словам, к вещам, ко всякой твари,

К тому, что с вами в паре я кружусь.

Проктофантасмист

Вы тут еще? Ведь я сказал вам: сгиньте!

В наш просвещенный век я слишком тих.

В природе нет кикимор и шишиг!

Что ж вы толчетесь в этом лабиринте

И в Тегеле на чердаках моих[108]

Обосновались в виде домовых?

Красавица

Как терпят скучных приставал таких!

Проктофантасмист

Я, духи, это вам в лицо скажу:

Сегодня я не одержал победы,

Но я еще раз как-нибудь приеду

И уж тогда конец вам положу!

Танцы продолжаются.

Не пощажу ни сил своих, ни дней,

Чтоб извести поэтов и чертей.

Мефистофель

Сейчас он в лужу сядет для поправки.

Он гнев смиряет, охлаждая зад.

Поставленные к копчику пиявки

От вида духов дух его целят.

(Фаусту, переставшему танцевать.)

Что ж даму упустил ты в заключенье

И почему упорно так молчишь?

Фауст

Ах, изо рта у ней во время пенья

Вдруг выпрыгнула розовая мышь.[109]

Мефистофель

Ну что ж, не каждое ведь лыко в строку.

Благодари, что мышка не сера,

И не горюй об этом так глубоко!

Фауст

Затем…

Мефистофель

Ну, что ж?

Фауст

Взгляни на край бугра

Мефисто, видишь, там у края

Тень одинокая такая?

Она по воздуху скользит,

Земли ногой не задевая.

У девушки несчастный вид

И, как у Гретхен, облик кроткий,

А на ногах ее – колодки.

Мефистофель

Зачем смотреть на тот курган?

Ведь это призрак, истукан

Из тех видений и иллюзий,

Вблизи которых стынет кровь.

Пожалуйста, не прекословь.

Небось ты слышал о Медузе?[110]

Фауст

Покойница, которой глаз

Рука родная не закрыла!

Да, это тело Гретхен милой,

Которая мне отдалась!

Мефистофель

Тут колдовской обычный трюк:

Все видят в ней своих подруг.

Фауст

Как ты бела, как ты бледна,

Моя краса, моя вина!

И красная черта на шейке,

Как будто бы по полотну

Отбили ниткой по линейке

Кайму, в секиры ширину.

Мефистофель

Ей голову срубил Персей.

Она снимается, как крышка.

Для обезглавленной ловчей

Брать иногда ее под мышку.

Зачем ты растравляешь боль?

Смотри, как шумно на поляне,

Как в Пратере во дни гулянья.[111]

Театр приехал на гастроль.

Повеселить тебя позволь.

Что тут дают?

Servibilis

(Подлиза)

Сейчас начнут премьеру

Седьмую, между прочим, за сезон.

Театр привержен к новостям без меры.

Однако перейдемте в павильон.

Идет любительское обозренье

В любительском к тому же исполненье.

Я тоже труд любителей делю:

Я поднимать им занавес люблю.

Поэтому я должен удалиться.

Мефистофель

На Брокене и место этой птице.

Сон в Вальпургиеву ночь, или Золотая свадьба Оберона и Титании[112]

Интермедия

Директор театра

Мы сегодня отдохнем,

Мидинга потомки![113]

Сценой будет все кругом —

Горы, скал обломки.

Герольд

Золотая свадьба – плод

Полстолетья в браке,

Но и так за годом год

Надо жить без драки.

Оберон

Духи, духи, вот пароль

Нашего союза:

«Королева и король

Обновляют узы».

Пук

С Пуком – кобольдов толпа,

Маленькие дети,

Но выделывают па

Лучше, чем в балете.

Ариэль

Я поднес свирель ко рту.

Звуков благородство

Покоряет красоту

И смирит уродство.

Оберон

Расторгайте, Гименей,

Временами семьи,

Чтобы жить еще тесней

Остальное время.

Титания

Если в браке двое злюк,

Надо в час досужий

Отослать жену на юг

И на север мужа.

Оркестр тутти

(fortissimo)

Комары, и мошкара,

И сверчки-горланы,

Баритоны, тенора —

Наши меломаны.

Соло

За горой, надув пузырь,

Заиграл волынщик,[114]

Здешних сборищ богатырь,

Глупостей зачинщик.

Несложившийся дух[115]

Я из гадов двух гибрид

В синтезе каком-то

На живую нитку сшит,

Как строфа экспромта.

Парочка

Радостно вдвоем плестись

По лугам вприпрыжку,

Но ведь ты без крыльев ввысь

Не взлетишь, трусишка.

Любопытный путешественник[116]

Это правда или сон?

Я глазам не верю,

Знаменитый Оберон

Предо мной у двери.

Ортодокс[117]

Оберон хоть без рогов,

Все же черт в итоге,

Как и все в конце концов

Греческие боги.

Северный художник[118]

Я набрасываю суть

Красками скупыми,

Но и я когда-нибудь

Побываю в Риме.

Пурист[119]

Ведьм хотя и весел круг,

Но нецеломудрен,

Только, например, у двух

Нос едва припудрен.

Молодая ведьма

Пудру на лицо и лиф

Надо престарелым,

Я ж красуюсь, все раскрыв,

Обнаженным телом.

Матрона

Мы б вели напрасно спор

О вопросах плоти.

Вы ж, голубка, до тех пор

Заживо сгниете.

Капельмейстер

Мушки к голенькой летят

И не смотрят в ноты.

Только все пошло на лад,

Сбились все со счета.

Флюгер[120]

(поворачиваясь в одну сторону)

Сливки общества, верхи,

Только званым место.

Избранные женихи,

Лучшие невесты!

(Поворачиваясь в другую сторону.)

Провались в тартарары

Проходимцы-гости.

А не то я сам с горы

Провалюсь со злости!

Ксении

Лязгом ножниц на ремне

Дайте насекомым

Туш исполнить сатане

И его знакомым.

Геннингс[121]

Надрываются сверчки

Так, что вянут уши,

И считают, чудаки,

Что у них есть души.

Музагет

Я пришел на юбилей

И застрял до часу.

Ведьмы севера милей

Девственниц Парнаса.

Бывший гений своего времени

И у немцев есть ступень

Высшего паренья.

Это брокенская сень

На заре весенней.

Любопытный путешественник

Что так злится, не пойму,

Господин сердитый?

Видно, чудятся ему[122]

Здесь иезуиты.

Журавль[123]

Кто так чист душою всей,

Тот не загрязнится,

Ловлей рыбы у чертей

Замутив водицу.

Светский человек[124]

Чем фальшивей пустосвят,

Тем с ним спор бесцельней:

Даже брокенский разврат

Для него молельня.

Танцор

Не литавры ль вдалеке,

Словно гром, грохочут?

Это цапли в тростнике

В унисон гогочут.

Танцмейстер

Гляньте на коротыша

И кувалду эту!

А туда же антраша,

Па и пируэты!

Скрипач

Если бы волынщик смолк,

Каждый этой ночью

Здесь друг друга бы, как волк,

Разорвал на клочья.

Догматик[125]

Нет, критикой меня не сбить.

Раз черт есть вид объекта,

То, значит, надо допустить,

Что он и сам есть некто.

Идеалист[126]

Я – содержанье бытия

И всех вещей начало.

Но если этот шабаш – я,

То лестного тут мало.

Реалист[127]

Реальность жизни – мой кумир.

Что может быть бесспорней?

Сегодня, впрочем, внешний мир

Мне неприемлем в корне.

Супернатуралист[128]

Я здесь не просто ротозей:

О выводах заботясь,

До ангелов я от чертей

Дойду путем гипотез.

Скептик[129]

Забыли, так попутал черт,

Где зад у них, где перед.

Нет, только тот во взглядах тверд,

Кто ничему не верит.

Капельмейстер

Комары и мошкара,

Захотели взбучки?

Вправду ли вы мастера

Или недоучки?

Ловкачи

Услужаем второпях

Нашим мы и вашим.

Можно – пляшем на ногах,

Вверх ногами пляшем.

Недалекие

Наши лучшие деньки

Закатились к черту.

Износились башмаки,

И штаны протерты.

Блуждающие огоньки

На болотах дух несвеж.

Вас поздравить не с чем.

Даже мы средь вас, невеж,

Воспитаньем блещем.

Падающая звезда[130]

Я лежу от вас на пядь

На навозной куче.

Не поможете ли встать

Вы звезде падучей?

Толстяки

Эй, посторонись, плотва,

Мелюзга, младенцы!

Выступают существа

Плотных корпуленций.

Пук

Толстокожие, как слон,

Лежебоки, сидни!

Пук, причудливый, как сон,

Нынче всех солидней.

Ариэль

Все, кто с крыльями, за мной!

Воздух тих и влажен.

Холм за просекой лесной

Розами усажен.

Оркестр

(pianissimo)

Прояснился небосклон,

Тени отступили,

Мгла рассеялась, как сон,

Разлетелась пылью.

Пасмурный день. Поле[131]

Фауст и Мефистофель.

Фауст

Одна, в несчастье, в отчаянье! Долго нищенствовала – и теперь в тюрьме. Под замком, как преступница, осужденная на муки, – она, несравненная, непорочная! Вот до чего дошло! И ты допустил, ты скрыл это от меня, ничтожество, предатель! Можешь торжествовать теперь, бесстыжий, и в дикой злобе вращать своими дьявольскими бельмами! Стой и мозоль мне глаза своим постылым присутствием! Под стражей! В непоправимом горе! Отдана на расправу духам зла и бездушию человеческого правосудия! А ты тем временем увеселял меня своими сальностями и скрывал ужас ее положения, чтобы она погибла без помощи.

Мефистофель

Она не первая.

Фауст

Стыдись, чудовище! Вездесущий дух, услышь меня! Верни это страшилище в его прежнюю собачью оболочку, в которой он бегал, бывало, передо мною ночами, сбивая с ног встречных и кладя им лапы на плечи. Возврати ему его излюбленный вид, чтобы он ползал передо мною на брюхе и я топтал его, презренного, ногами! Не первая! Слышишь ли ты, что говоришь? Человек не мог бы произнести ничего подобного! Точно мне легче от того, что она не первая, что смертных мук прежних страдалиц было недостаточно, чтобы искупить грехи всех будущих! Меня убивают страдания этой единственной, а его успокаивает, что это участь тысяч.

Мефистофель

Ну вот опять мы полезли на стену, ну вот мы снова у точки, где кончается человеческое разумение! Зачем водиться с нами, если мы так плохи? Хочет носиться по воздуху – и боится головокружения! Кто к кому привязался – мы к тебе или ты к нам?

Фауст

Не скалься так плотоядно! Мне тошно! Неизъяснимо великий дух, однажды явившийся мне, ты знаешь сердце мое и душу, зачем приковал ты меня к этому бесстыднику, который радуется злу и любуется чужой гибелью?

Мефистофель

Ты кончил?

Фауст

Спаси ее или берегись! Страшнейшее проклятье на голову твою на тысячи лет!

Мефистофель

Я не могу разбить ее оков, не могу взломать двери ее темницы! «Спаси ее!» Кто погубил ее, я или ты?

Фауст дико смотрит по сторонам.

Ты тянешься за молниями, громовержец? Счастье, что они не даны тебе, смертному! Уничтожить несогласного – какой простой выход из затруднения!

Фауст

Доставь меня к ней! Она должна выйти на волю!

Мефистофель

А опасность, которой ты себя подвергаешь? Отчего мы бежали? В городе свежа еще память о пролитой тобою крови. Над местом убийства реют духи мщенья, подстерегающие возврат убийцы.

Фауст

Что еще ты мне скажешь? Пусть обрушится на тебя вселенная, чудовище! Перенеси меня к ней, сказано тебе, и освободи ее!

Мефистофель

Ну вот что. Я доставлю тебя туда. Но ведь не все на земле и небе в моих силах! Вот что я смогу сделать. Я усыплю смотрителя. Завладей ключами и выведи ее из темницы своими силами. Я буду стеречь снаружи, волшебные кони будут со мною, я умчу вас подальше. Это в моей власти.

Фауст

В путь немедля!

Ночь в поле[132]

Фауст и Мефистофель проносятся на вороных конях.

Фауст

Зачем они к лобному месту летят?

Мефистофель

Не знаю, что с ними со всеми.

Фауст

И мечутся стаей вперед и назад.

Мефистофель

Такое уж ведьмино племя.

Фауст

Кадят перед плахой, кропят эшафот.

Мефистофель

Вперед без оглядки! Вперед!

Тюрьма[133]

Фауст со связкой ключей перед железной дверцей.

Фауст

Сжимается от боли сердце,

Грудь скорбью мира стеснена.

За этою железной дверцей,

Ни в чем не винная, она.

Ты медлишь, ты войти не смеешь,

С ней встретиться лицом к лицу?

Живей! Пока ты цепенеешь,

Ты близишь жизнь ее к концу!

(Берется за замок.)

Голос внутри

Чтоб вольнее гулять,

Извела меня мать,

И отец-людоед

Обглодал мой скелет,

И меня у бугра

Закопала сестра

Головою к ключу.

Я вспорхнула весной

Серой птичкой лесной.

И лечу.

Фауст

(отворяя дверь)

Ей невдомек, что я сломал засов

И слышу песнь ее и шум шагов.

(Входит в камеру.)

Маргарита

(прячась на подстилке)

Идут за мною! Скоро под топор!

Фауст

(вполголоса)

Молчи, мы увезем тебя и спрячем.

Маргарита

(у него в ногах)

Будь милостив! Смягчи свой приговор!

Фауст

Ты спящих сторожей разбудишь плачем.

(Старается разбить ее цепи.)

Маргарита

(на коленях)

Кто дал тебе, мучитель мой,

Власть надо мною, бесталанной?

Дай до утра дожить! Постой!

Казнь завтра ведь! Что ж ты так рано

За мной врываешься сюда?

(Встает.)

Я молода, я молода

И умираю так нежданно!

То был моей красы расцвет,

Она меня и погубила.

Со мной был милый, ныне нет.

Опал венок, увял букет.

Не жми меня с такою силой,

А лучше б от могилы спас!

Я зла тебе не причинила,

Тебя я вижу в первый раз.

Фауст

Как эту боль мне превозмочь?

Маргарита

Сейчас пойду, лишь миг отсрочь!

Я б грудью покормила дочь.

Мне дали ночь проплакать с нею,

А утром отняли, злодеи,

И говорят – мои дела,

Сама-де в лес ее снесла,

Как в сказке есть про двух малюток.[134]

Я вся дрожу от этих шуток

И оттого невесела.

Фауст

(на коленях перед нею)

Твой милый рядом и мгновенно

Освободит тебя из плена.

Маргарита

(падая рядом с ним на колени)

Скорей вдвоем

На колени станем

И к небу взовем

Пред святым изваяньем!

Смотри, под стенами

Этой темницы

Всеми огнями

Ад дымится,

И смеха раскаты

Его, супостата!

Фауст

(громко)

Гретхен! Гретхен!

Маргарита

(прислушиваясь)

То голос друга, как когда-то!

Спасенье! Наше место свято!

(Вскакивает. Цепи падают.)

Не страшно ничего ничуть!

Ушам поверить я не смею,

Где он? Скорей к нему на шею!

Скорей, скорей к нему на грудь!

Сквозь мрак темницы неутешный,

Сквозь пламя адской тьмы кромешной,

И улюлюканье, и вой

Он крикнул «Гретхен!», милый мой!

Фауст

Я тут!

Маргарита

Ты тут? О, повтори!

(Обнимая его.)

Он тут! Он тут! Он все исправит!

Где ужас завтрашней зари?

Где смерть? Меня не обезглавят!

Я спасена!

Я в мыслях у того угла,

Где встретила тебя впервые.

Вот сад и деревца кривые,

Где с Мартой я тебя ждала.

Фауст

(с поспешностью)

Идем! Идем!

Маргарита

Давай в покое

Побуду миг один с тобою!

(Прижимается к нему.)

Фауст

Спеши!

Кругом ни души.

Мы дорого заплатим

За то, что время тратим.

Маргарита

Разлуки срок был невелик,

А ты от ласк совсем отвык

И холоден к моим объятьям!

Что мне с тобой такая жуть?

Ты разучился целоваться!

Бывало, станем обниматься,

И страшно, – разорвется грудь,

И вдруг – какой-то холод, муть!

Целуй меня! Ах, ты так вял,

Тебя сама я поцелую!

(Обнимает его.)

Какой ты равнодушный стал!

Где растерял ты страсть былую?

Ты мой был. Кто тебя украл?

(Отворачивается от него.)

Фауст

Мой друг, теперь одно: в дорогу!

Во имя наших жарких нег

Решись скорее на побег!

Скорей со мною из острога!

Маргарита

(поворачивается к нему)

Но это правда ты? Ей-богу?

Фауст

Да, да!

Маргарита

И ты взломал засов

И подошел к моей постели?

Тебе не страшно в подземелье

С такой, как я? И неужели

Ты выпустить меня готов?

Фауст

Спеши! Уж начало светать.

Маргарита

Усыпила я до смерти мать,

Дочь свою утопила в пруду.

Бог думал ее нам на счастье дать,

А дал нам на беду.

Ты здесь? И это не во сне?

Все время я в бреду.

Ты не ушел? Дай руку мне.

О милая рука!

Но в чем она? Ах, узнаю.

Она в крови слегка.

Вину твою мы скрыть должны,

Ах, шпагу убери свою,

Вложи ее в ножны.

Фауст

Что было – поросло быльем.

Спеши! Мы пропадем.

Маргарита

Останься в живых, желанный,

Из всех нас только ты

И соблюдай сохранно

Могильные цветы.

Ты выкопай лопатой

Три ямы на склоне дня:

Для матери, для брата

И третью для меня.

Мою копай сторонкой,

Невдалеке клади

И приложи ребенка

Тесней к моей груди.

Я с дочкою глубоко

Засну, прижавшись к ней,

Жаль, не с тобою сбоку,

С отрадою моей!

Но все теперь иначе.

Хоть то же все на вид,

Мне нет с тобой удачи,

И холод твой страшит.

Фауст

Идем! Доверься, не тяни!

Маргарита

На волю?

Фауст

Вон из западни!

Маргарита

Там смерть моя настороже

Стоит средь поля на меже.

Там спать без просыпу я лягу

И больше не ступлю ни шагу.

Но как же, Генрих? Ты – домой,

Мой свет?

О, если бы мне за тобой

Вослед!

Фауст

Дверь настежь! Только захоти!

Маргарита

Нельзя и некуда идти,

Да если даже уйти от стражи,

Что хуже участи бродяжьей?

С сумою по чужим одной

Шататься с совестью больной,

Всегда с оглядкой, нет ли сзади

Врагов и сыщиков в засаде!

Фауст

Тогда я остаюсь с тобой.

Маргарита

Скорей! Скорей!

Спаси свою бедную дочь!

Прочь,

Вдоль по обочине рощ,

Через ручей, и оттуда

Влево с гнилого мостка,

К месту, где из пруда

Высунулась доска.

Дрожащего ребенка

Когда всплывет голова,

Хватай скорей за ручонку.

Она жива, жива!

Фауст

Опомнись! Только лишь шаг,

И прочь неволя и страх!

Но каждый миг нам дорог.

Маргарита

О, только б пройти пригорок!

На камушке том моя мать

(Мороз подирает по коже!),

На камушке том моя мать

Сидит у придорожья.

Она кивает головой,

Болтающейся, неживой,

Тяжелою от сна.

Ей никогда не встать. Она

Старательно усыплена

Для нашего веселья.

Тогда у нас была весна.

Где вы теперь, те времена?

Куда вы улетели?

Фауст

Раз не добром, – тебя, мой ангел милый,

Придется унести отсюда силой.

Маргарита

Нет, принужденья я не потерплю.

Не стискивай меня ты так ужасно!

Я чересчур была всегда безгласна.

Фауст

Уж брезжит день. Любимая, молю!

Маргарита

Да, это день. День смерти наступил.

Я думала, что будет он днем свадьбы.

О, если бы все это раньше знать бы!

Не говори, что ты у Гретхен был.

Цветы с моей косынки

Сорвут, и, хоть плясать

Нельзя на вечеринке,

Мы свидимся опять.

На улице толпа и гомон,

И площади их не вместить.

Вот стали в колокол звонить,

И вот уж жезл судейский сломан.[135]

Мне крутят руки на спине

И тащат силою на плаху.

Все содрогаются от страха

И ждут, со мною наравне,

Мне предназначенного взмаха

В последней, смертной тишине!

Фауст

Зачем я дожил до такой печали!

Мефистофель

(в дверях)

Бегите, или вы пропали.

Все эти пререканья невпопад!

Уж светится полоска небосклона,

И кони вороные под попоной

Озябли, застоялись и дрожат.

Маргарита

Кто это вырос там из-под земли?

Он за моей душой пришел, презренный!

Но стены божьего суда священны!

Скорее прочь уйти ему вели!

Фауст

Ты будешь жить! Живи! Ты жить должна!

Маргарита

Я покоряюсь божьему суду.

Мефистофель

Иди за мною, или я уйду.

Мое ведь дело, знаешь, сторона.

Маргарита

Спаси меня, отец мой в вышине!

Вы, ангелы, вокруг меня, забытой,

Святой стеной мне станьте на защиту!

Ты, Генрих, страх внушаешь мне.

Мефистофель

Она

Осуждена на муки!

Голос свыше

Спасена!

Мефистофель

(Фаусту)

Скорей за мною!

(Исчезает с Фаустом.)

Голос Маргариты

(из тюрьмы, замирая)

Генрих! Генрих!

Часть вторая[136]

Акт первый

Красивая местность

[137]

Фауст лежит на цветущем лугу. Он утомлен, неспокоен и старается уснуть. Сумерки. В воздухе порхает хоровод маленьких прелестных духов.

Ариэль

(пение под аккомпанемент эоловых арф)

Только первый дождь цветочный

Отягчит весенний сад

И луга травою сочной,

Зеленея, заблестят,

Эльфов маленьких участье

Всем в беде уделено,

По заслугам ли несчастье,

Или без вины оно.

Паря над спящим чередой воздушной,

Уймите, как всегда великодушно,

Его души страдающей разлад.

Рассейте ужас, сердцем не изжитый,

Смягчите угрызений жгучий яд.

Ночь на четыре четверти разбита,[138]

Употребите с пользой все подряд.

Расположив его на мягком дерне,

Росой забвенья сбрызните чело.

Пускай разляжется он попросторней

И отдохнет, пока не рассвело.

Не пожалейте сил, чтоб душу эту

Вернуть окрепшею святому свету.

Хор

(пение поодиночке, попарно и в других сочетаниях)

Тишина благоуханна,

Убывает духота.

Затуманились поляны,

Наступает темнота.

Спойте песенку, как детям,

Треволненья прочь гоня,

И глазам усталым этим

Затворите двери дня.

Ночь пришла и разместила

Бережно звезду к звезде,

Ярко искрятся светила

В темном небе и воде,

На поверхности озерной,

В черной горной вышине,

И печатью миротворной

Блещет месяц на волне.

Отошли часы мытарства,

И веселья час забыт.

Время – лучшее лекарство,

Верь тому, что предстоит.

Пред тобою край лесистый,

Горный благодатный край.

Волны нивы серебристой

Обещают урожай.

Наберись желаний новых,

Встретив солнечный восход.

Сон держал тебя в оковах,

Сбрось с себя его налет.

Подражать другим не надо

И бояться неудач:

Побеждает все преграды,

Кто понятлив и горяч.

Страшный шум свидетельствует о приближении солнца.

Ариэль

Слышите, грохочут Оры![139]

Только духам слышать впору,

Как гремят ворот затворы

Пред новорожденным днем.

Феба четверня рванула,

Свет приносит столько гула!

Уши оглушает гром,

Слепнет глаз, дрожат ресницы.

Шумно катит колесница,

Смертным шум тот незнаком.

Бойтесь этих звуков. Бойтесь,

Не застали б вас врасплох.

Чтобы не оглохнуть, скройтесь

Внутрь цветов, под камни, в мох.

Фауст

Опять встречаю свежих сил приливом[140]

Наставший день, плывущий из тумана.

И в эту ночь, земля, ты вечным дивом

У ног моих дышала первозданно.

Ты пробудила вновь во мне желанье

Тянуться вдаль мечтою неустанной

В стремленье к высшему существованью.

Объятый мглою мир готов раскрыться,

Чуть обозначившись зарею ранней.

В лесу на все лады щебечут птицы,

Синеют прояснившиеся дали,

Овраг блестящей влагою дымится,

И сонная листва на перевале

Горит, росинками переливая,

Покамест капли наземь не упали.

Все превращается в сиянье рая.

А там, в горах, седые великаны

Уже румянцем вспыхнули по краю.

Они встречают день завидно рано,

А к нам он приближается позднее.

Вот луч сбежал на горные поляны,

Вот он спустился ниже, пламенея,

Вот снизился еще одной ступенью,

Вот солнце показалось! Я не смею

Поднять глаза из страха ослепленья.

Так обстоит с желаньями. Недели

Мы день за днем горим от нетерпенья

И вдруг стоим, опешивши, у цели,

Несоразмерной с нашими мечтами.

Мы светоч жизни засветить хотели,

Внезапно море пламени пред нами!

Что это? Жар любви? Жар неприязни?

Нас может уничтожить это пламя.

И вот мы опускаем взор с боязнью

К земле, туманной в девственном наряде,

Где краски смягчены разнообразней.

Нет, солнце, ты милей, когда ты – сзади.

Передо мной сверканье водопада.

Я восхищен, на это чудо глядя.

Вода шумит, скача через преграды,

Рождая гул и брызгов дождь ответный,

И яркой радуге окрестность рада,

Которая игрою семицветной

Изменчивость возводит в постоянство,

То выступая слабо, то заметно,

И обдает прохладою пространство.

В ней – наше зеркало. Смотри, как схожи

Душевный мир и радуги убранство!

Та радуга и жизнь – одно и то же.

Императорский дворец

Тронная зала. Государственный совет в ожидании императора. Трубы. Входят придворные всякого рода, великолепно одетые. Император восходит на трон, справа от него становится астролог.

Император

Привет вам всем. Вы в полном сборе

Из дальних мест сошлись у трона.

Мудрец уж занял пост исконный,

Но нет шута, на наше горе.

Дворянский сын

Он нес ваш шлейф и вдруг, бедняжка,

На лестнице упал врастяжку.

Гуляку вынесли. Пузан

Кондрашкой хвачен или пьян.

Другой дворянский сын

Но старому шуту мгновенно

Преемник вызвался на смену.

Нарядом – щеголь, но урод

Такой, что оторопь берет.

Пред ним у цели вожделенной

Скрестил секиры караул,

Да вот он: мимо прошмыгнул.

Мефистофель

(на коленях перед троном)

Что ненавистно и желанно?

Что нужно и не нужно нам?

Что изгнано и под охраной?

Что и сокровище и хлам?

Пред кем в душе дрожат вельможи

И кем пренебрегают вслух?

Кто жмется к твоему подножью

Верней и ниже всяких слуг?

Император

Здесь в ребусах нет недостатка.

Ты лучше дай нам их разгадку.

Ко мне стеклась вся эта знать

Одни загадки задавать.

Скончался шут мой приближенный.

Смени покойного у трона.

Мефистофель всходит по ступеням трона и становится слева.

Ропот толпы

Вот новый шут – нам всем капут —

Болтлив и смел – на шею сел.

Тот был как чан – пропал пузан, —

А этот – жердь и тощ, как смерть.

Император

Вы в добрый час сошлись у трона,

Могу порадовать собранье:

К нам звезды неба благосклонны

И нам сулят преуспеянье.

Но точно ль совещаться надо

И портить скукой и досадой

Приготовленья к маскараду?

Вот этого я не пойму.

Но раз вы заседать решили,

Я неохоту пересилю

И слушаюсь. Быть по сему.

Канцлер

Наисияннейшая добродетель

Венчает императора. Лишь он,

Верховной справедливости владетель,

Осуществляет право и закон.

Лишь он творит на свете правосудье,

Которого так ждут и молят люди.

Увы, все это попусту! К чему

Душе беззлобье, широта уму,

Руке готовность действовать и воля,

Когда в горячке зла и своеволья

Больное царство мечется в бреду

И порождает за бедой беду?

Лишь выглянь из дворцового окна,

Тяжелым сном представится страна.

Все, что ты сможешь в ней окинуть оком,

Находится в падении глубоком,

Предавшись беззаконьям и порокам.

Тот скот угнал, тот спит с чужой женой,

Из церкви утварь тащат святотатцы,

Преступники возмездья не боятся

И даже хвастают своей виной.

В суде стоят истцы, дрожа.

Судья сидит на возвышенье,

А рядом волны мятежа

Растут и сеют разрушенье.

Но там, где все горды развратом,

Понятия перемешав,

Там правый будет виноватым,

А виноватый будет прав.

Не стало ничего святого.

Все разбрелись и тянут врозь.

Расшатываются основы,

Которыми все создалось.

И честный человек слабеет,

Так все кругом развращено.

Когда судья карать не смеет,

С преступником он заодно.

(После некоторого молчания.)

Я дело мрачно описал,

Но ведь еще мрачней развал.

Когда, враждуя меж собою,

Все ищут, на кого б напасть,

Должна добычею разбоя

Стать императорская власть.

Начальник военных сил

Не стало мирного приюта,

Везде усобицы и смуты,

Нужна жестокая борьба,

А власть верховная слаба.

Мещане в городской ограде

И рыцарь в крепости средь гор

Отсиживаются в засаде,

Оказывая нам отпор.

Нетерпелив солдат наемный

И требует уплаты в срок.

Не будь за нами долг огромный,

Все б разбежались наутек.

Но берегись дразнить наймита.

Не тронь осиного гнезда!

Они разграбят города,

Им отданные под защиту.

Во многих землях бунт в разгаре,

А где не буйствуют низы,

Не замечают государи

Над ними виснущей грозы.

Казначей

Пришел конец союзным взносам.

И денег никаким насосом

Теперь в казну не накачать.

Иссяк приток подушных сборов,

У нас что город, то и норов,

И своевольничает знать.

Теперь в любом владенье княжьем

Хозяйничает новый род.

Властителям мы рук не свяжем,

Другим раздавши столько льгот.

Из партий, как бы их ни звали,

Опоры мы не создадим.

Нам так же чужды их печали,

Как мы и наши нужды им.

Кому теперь какое дело,

Ты гвельф или ты гибеллин?

Своя рубашка ближе к телу,

Все за себя, всяк господин.

У всех желанье стать богаче,

На всех дверях замок висячий,

Но пусто в нашем сундуке.

Смотритель дворца

И я в таком же тупике.

Пусть экономией мы бредим,

Мы прямо к разоренью едем.

Не знают меры повара.

Олени, зайцы, гуси, куры,

Поставки свежею натурой

Не убывают для двора.

Зато вина, к несчастью, мало.

Где в прежние года, бывало,

Переполняли нам подвалы

Его отборные сорта,

Теперь не то что мелководье,

А нет вина совсем в заводе,

Все выпили их благородья,

И вот – ни капли, пустота.

Пускай откроет магистрат

Свой погреб нашей пьющей знати.

Пусть напиваются и, кстати,

В управе под столами спят.

Пред всеми я один в ответе.

А я ростовщику-жиду

Так много задолжал в году,

Что по своей бюджетной смете

Концов с концами не сведу.

От недокорму чахнут свиньи.

Хозяйство все по швам трещит.

Спим на заложенной перине

И даже хлеб едим в кредит.

Император

(после некоторого раздумья)

А у тебя нет жалоб, шут?

Мефистофель

А место ли сомненьям тут?

Какие жалобы возможны

Средь этой пышности надежной,

Когда держава так прочна,

Когда твои войска готовы

Разбить любые вражьи ковы,

Когда усердия полна

Трудолюбивая страна?

Средь неба ясного такого

Какая буря нам страшна?

Ропот толпы

Без мыла лезет, егоза.

Умеет пыль пускать в глаза.

А врать-то, врать-то как горазд!

Я знаю, он проект подаст.

Мефистофель

У каждого – своя беда.

Здесь денег нет, и в них нужда.

Их с полу не поднять, мы знаем,

Из-под земли их откопаем.

В горах есть золото в избытке,

Под зданьями зарыты слитки.

Ты спросишь, кто откроет клад?

Пытливый дух с природой в лад.

Канцлер

Дух и природа – не для христиан.

Вот где ты уязвим и досягаем.

Мы нечестивцев на кострах сжигаем

За эти лжеученья и обман.

Природа – грех. Дух – сатана. И оба

Родят сомненья, недоверье, злобу.

У нас все по-другому. Основанье

Империи, ее святой оплот —

Духовное и рыцарское званье.

Им власть в стране, им земли и почет,

Зато крестьянин бестолков

И горожане без рассудка

И пляшут под чужую дудку

Безумцев и еретиков.

Ты в заговоре с ними всеми,

И ты проник под этот свод,

Прикрывшись дерзостью острот,

Чтоб заронить неверья семя

Средь этих избранных господ.

Мефистофель

Узнал ученого ответ.

Что не по вас – того и нет.

Что не попало в ваши руки —

Противно истинам науки.

Чего ученый счесть не мог —

То заблужденье и подлог.

Император

Не помогают нам беседы.

Ты действуй, а не проповедуй.

Что пользы от вниканья в суть?

Нет денег, ты их и добудь.

Мефистофель

Добуду больше, чем нужда,

Руками голыми добуду,

Легко, без всякого труда,

Вся трудность только в том, откуда?

В века нашествий и невзгод,

Когда огни пожаров тлели,

Спасаясь бегством, в подземелья

Сносил сокровища народ.

Так будет век, так было в Риме.

Все, что зарыто в землю встарь,

То, вместе с землями твоими,

Твое по праву, государь.

Казначей

Шут разбирается в законе,

Земля принадлежит короне.

Канцлер

В мечтах о золотой казне

Не попадитесь к сатане.

Смотритель дворца

Хотя б я и в грехах увяз,

Пополню кладовых запас.

Начальник военных сил

Дурак неглуп. Откуда клад,

Не станет спрашивать солдат.

Мефистофель

А если вам сомнительно немного,

Вот человек: спросите астролога.

Он изучил небесные тела.

Пусть скажет вам, как на небе дела.

Ропот толпы

Сошлись у трона руки греть

И людям расставляют сеть.

Что шут нашепчет на ушко,

Мудрец объявит широко.

Астролог

(говорит по подсказке Мефистофеля)

Нам солнце блещет золотом в лазури,

За деньги служит вестником Меркурий.

Все возрасты Венера привлекла,

И утром нам и вечером мила.

Луна чем недоступней, тем капризней.

Кровавый Марс угроза нашей жизни.

Юпитер краше всех. Сатурн не мал,

Но малым кажется. Его металл

Все остальные весом превзошел

И дешев, потому что так тяжел.

Сойдется солнце с месяцем вдвоем,

И золото сольется с серебром, —

На свете ничему препятствий нет,

Все рады, достижим любой предмет:

Роскошный сад, отделанный чертог,

Приязнь красавицы, румянец щек.

Как их достать? Ученый человек

Даст средства к достиженью этих нег.

Император

Хоть он и на два голоса вещал,

Но ими ничего не доказал.

Ропот толпы

И слушать лень их дребедень.

Врать мастера, и песнь стара.

Слыхал сто раз. Вот и весь сказ.

Он шарлатан, и все – обман.

Мефистофель

Не веря дивному открытью,

Вы рады отшутиться все,

О мандрагорах вздор твердите

И глупости о черном псе.

Но надо ль поминать о бесе

И кто за пятку ловит вас,

Когда, теряя равновесье,

Вы падаете, оступясь?

Земля – источник сил глубокий

И свойств таинственных запас.

Из почвы нас пронзают токи,

Неотличимые на глаз.

Когда на месте не сидится

И кости ноют и мозжат

Или сведет вам поясницу,

Ломайте пол, под вами клад.

Ропот толпы

Чего-то заломило бок

И палец на ноге затек.

Корежит, локоть онемел,

И кажется, в спине прострел.

Так, значит, если он не врет,

Тут золота – невпроворот.

Император

Так к делу, к делу, пустомеля!

Не увернешься все равно.

Где своды этих подземелий

И это золотое дно?

На время я сложу державу

И сам займусь копаньем ям,

Но если ты надул, лукавый,

Проваливай ко всем чертям!

Мефистофель

Туда я сам найду дорогу.

Но если б знали вы, как много

Богатств, забытых по углам,

Валяется и ждет владельца!

Вдруг вывернет у земледельца

Кубышку золотую плуг;

Со всей бесхитростностью, вдруг,

Селитру роя на задворках,

Найдет бедняк червонцы в свертках

И в страхе выронит из рук.

Что ж нам сказать про знатока?

Тот, кто охотится за кладом,

Взломает своды тайника

И спустится в соседство с адом

Через проломы потолка.

Бокалы, рюмки из рубина,

Ряды как жар горящих блюд!

И тут же редкостные вина

Его отведыванья ждут.

Вино б могло за долгий срок

По капле вытечь из бочонка,

Но винный камень твердой пленкой

Гнилые бочки обволок.

Все эти перлы виноделья

И эти перстни, ожерелья

Недаром покрывает тьма.

Ценить их в блеске дня – не диво,

Найти их – требует ума.

Император

Так напряги свой ум пытливый

И плугом вытащи на свет

Кубышку, полную монет.

Впотьмах, когда все кошки серы,

Не верю я в твои аферы,

Потемки – истине во вред.

Мефистофель

Возьми лопату сам, владыка,

Тебя возвысит сельский труд.

Копай, и под твоей мотыгой

Стада златых тельцов сверкнут.

Тогда в лице твоей любезной,

Разряженной во все цвета,

Сойдутся в блеске ночи звездной

Могущество и красота.

Император

Скорей! Довольно рассуждений!

Астролог

(по-прежнему)

Умерь, властитель, нетерпенье.

Пусть празднество пройдет сперва.

Не тем забита голова.

Рассеянным житьем досужим

Даров небес мы не заслужим.

Кто блага ждет – пусть будет благ

В своих желаньях и делах.

Кто хочет пить – пусть гроздья давит.

Кто ждет чудес – пусть чудо славит.

Император

В забавах время проведем

Пред наступающим постом

И кутерьмою беспечальной

Наполним праздник карнавальный.

Трубы. Все расходятся.

Мефистофель

Им не понять, как детям малым,

Что счастье не влетает в рот.

Я б философский камень дал им, —

Философа недостает.

Маскарад

Обширный зал с примыкающими комнатами, украшенный для маскарада.

Герольд

Здесь не тевтонской пляской смерти

Вас встретят ряженые черти,

Здесь жизнерадостнее тон.

В дни римского коронованья

За Альпами край ликованья

Монархом нашим в виде дани

К державе присоединен.

У папы туфлю лобызая,

Он с императорским венцом

Привез другой подарок края —

Колпак дурацкий с бубенцом.

С тех пор, благодаря фиглярству

Переродившись целиком,

Мы прячем светское коварство

Под скоморошьим колпаком.

Но вот и гости вереницей

Проходят в дом из цветника.

Еще дурачествам пока

Нам не приходится учиться:

Мы от рожденья, где случится,

Разыгрываем дурака.

Садовницы

(пение под мандолину)

Чтоб блеснуть на вечеринке

Щегольством своих обнов,

Молодые флорентинки,

Появились мы на зов.

Мы набросили на челки

Тонкий шелковый покров,

В локонах у нас наколки

Из искусственных цветов.

Долговечен цвет поддельный,

Время не берет его,

Не завянет в срок недельный

Рук усердных мастерство.

На цветы пошли обрезки,

Вместе сшитые тесьмой,

И теперь явились в блеске

Симметричности самой.

Мы привлечь умеем чувство

И не пропадем в тени,

Потому что суть искусства

Женской сущности сродни.

Герольд

Ну-ка, что у вас, затейниц?

Дайте бросить взгляд один

На самих вас, коробейниц,

И на внутренность корзин.

Неспроста в аллеях рощиц

Столько шумной тесноты:

С миловидностью разносчиц

Могут спорить их цветы.

Садовницы

Только не торгуйтесь с нами,

Мы сговорчивы с любым

И крылатыми словами

Каждый дар сопроводим.

Оливковая ветвь

Ветвь с плодами, я при этом

Не завидую букетам.

Ненавистна мне вражда.

Я по всей своей природе

Воплощенье плодородья,

Миролюбья и труда.

Я могу наверняка

Пригодиться для венка.

Венок из золотых колосьев

Дар Цереры дамам статным

Предлагаю в волоса.

Смесь полезного с приятным —

Наилучшая краса.

Странный венок

С мальвою бумажной сходство,

Из сухого мха листва,

Мода терпит сумасбродства

И не любит естества.

Странный букет

Имени мне Теофраст

Дать не мог бы и не даст.

Редкостные единицы

Только могут мной плениться,

Но в прическу и на грудь

К моднице какой-нибудь,

Может быть, попасть случится.

Почки роз

(вызывающе)

Пусть искусственность пародий

Скромности наперекор

Следует крикливой моде

И причудой тешит взор,

Заплетая в кудерьки

Золотые лепестки.

Мы же скрылись, притаясь.

Счастлив, кто отыщет нас.

Розы ждут начала лета,

Это время их расцвета.

В это время с ними в лад

Дышат клятвы и обеты,

И огнем любви согреты

Сердце, чувство, ум и взгляд.

В крытых зеленых аллеях садовницы со вкусом раскладывают свой товар.

Садовники

(пение под аккомпанемент теорб)

Блеск цветов доступен глазу,

И о них шумит молва.

А плодов не хвалят сразу,

Не отведавши сперва.

Взявши что-нибудь на пробу

И на выбор надкусив,

Оцените вкус особый

Вишен, персиков и слив.

Розы могут быть воспеты,

Чуть распустится их кисть,

Яблоко же и поэту

Надо перед тем разгрызть.

Продавщицы, станьте с нами,

Поместив под общий кров

Рядом с нашими плодами

Вашу выставку цветов.

В свежей зелени беседок

Средь расставленных красот

Каждый сыщет напоследок

Почку, лист, цветок и плод.

Под звуки гитар и теорб обе группы продолжают раскладывать свой товар на продажу гуляющим.

Мать и дочь.

Мать

Дочка, чуть ты родилась,

Чепчик обновила.

И лицом ты удалась,

И фигуркой милой.

И тебе я, дочь моя,

Богатейшего в мужья

В мыслях находила.

Годы шли, за годом год,

Полные заботы.

Разлетелся хоровод

Женихов без счета.

Мы плели им сеть интриг,

Звали их на бал, пикник,

Ставили тенета.

Были фанты и лото

Лишнею затеей.

Не повис из них никто

У тебя на шее.

Хоть сегодня не глупи

И на танцах подцепи

Мужа-ротозея.

К матери и дочери подходят подруги. Завязывается громкий задушевный разговор. Являются рыбаки и птицеловы с сетями, удочками и ветками, намазанными клеем для ловли птиц. Они и девушки гоняются друг за другом, перебрасываясь веселыми шутками.

Дровосеки

(входят грубо и развязно)

Все прочь сойдите

С дороги ровной!

Мы валим бревна,

Таскаем доски.

При переноске

Сшибем, смотрите!

Зато бесспорно:

Без нас и дюжей

Работы черной

Замерзли б в стужу,

А то и хуже,

И вы позорно.

Но мы вас греем

Теплее шубы,

Когда потеем

Мы, дроворубы.

Полишинели

(нескладно-придурковато)

Вы дурачины,

Что гнете спину,

А мы умнее,

Не трудим шеи.

И наши тряпки,

Нашивки, шапки

С гербами всеми

Ничуть не бремя.

Встаем с постели,

Живем в безделье.

С простонародьем

По рынкам бродим,

Предлога ищем

И вдруг засвищем.

Столпотворенье!

Содом! Смятенье!

А мы в тревоге

Давай бог ноги!

И, как с пожара,

Айда с базара!

Быть может, плохо,

Что мы – причина

Переполоха?

Нам все едино!

Паразиты

(льстиво и корыстно)

Вы, дровоколы

С рукой тяжелой!

Вы, углевозы,

Без вас нам – слезы.

Что б приживалу

Перепадало

От принципала

И доброхота

За смех, остроты,

Позор, бесчестье

И горы лести,

За исполненье

Его желаний

Без дров в чулане?

Но жгут поленья,

Трещат камины,

Не жизнь – малина!

На кухне варят,

Пекут и жарят,

И под котлами

Бушует пламя.

И рад сластена,

Когда дворовый

Из кухни вносит

Гостям здоровый

Кусок жаркого

И произносит

Свой увлеченный

Тост за патрона.

Пьяный

(в приподнятых чувствах)

Воле нашей не препятствуй,

Все мне братья, все друзья.

Песнь моя – мое богатство,

Вольный воздух – жизнь моя.

Выпьем! Что вы присмирели?

За раздолье, за веселье

Двинь стаканом о стакан,

Непонятливый чурбан!

От дражайшей половины

Вылетел я кувырком.

Назвала меня скотиной

И гороховым шутом.

Эй, шуты и пустомели,

Выпьем! Что вы присмирели?

Двинь стаканом о стакан!

Ты-то пьян, а я не пьян.

Я скажу вам без утайки:

Мне в трактире счет открыт.

У хозяина, хозяйки

И служанки пью в кредит.

Ну так двинем всей артелью

За раздолье, за веселье,

Так, чтоб зазвенел стакан!

Наклоняй пониже жбан.

Всякому своя дорога,

И у всякого свой вкус,

А лежачего не трогай,

Если я под стол свалюсь.

Хор

Выпьем, братцы, друг за друга

И еще полней нальем!

Но уже храпит пьянчуга,

Растянувшись под столом.

Герольд объявляет о приходе поэтов разных направлений, певцов природы, придворных стихослагателей и прославителей рыцарства. В давке соискателей никто не дает друг другу говорить. Только один протискивается вперед с немногими словами.

Сатирик

Я был бы счастья полон,

Когда б по прямодушью

Я всем пришелся солон

И правдой резал уши.

Певцы кладбищ и полуночи просят извинения. В данный момент они отвлечены интереснейшей беседой с одним новопоявившимся вампиром, из чего в будущем может развиться новый род поэзии. Герольд принимает это к сведению. Он вызывает к ряженым представительниц греческой мифологии. Они костюмированы по-современному, не теряя своих особенностей.

Грации

Аглая

Жизнь даря, в ее даянье

Вкладывайте обаянье.

Гегемона

Обаяния печатью

Наделяйте восприятье.

Ефросина

Обаятельней всего

Благодарных существо.

Парки

Атропос

Я пришла к вам прясть, старуха,

Жизни нить, мое изделье.

Много требуется духу

За кручением кудели.

Нить кручу я мягче воска,

Не щадя своих усилий,

Чтобы лен, смягченный ческой,

Не рвался на мотовиле.

Здесь, в пиру, не выходите

Из границ, жалеть придется!

Помните про тонкость нити,

Перетянете – порвется.

Клото

Ножницы в распоряженье

Мне даны – такой позор

Принесло нам поведенье

Старшей из моих сестер.

Удлиняла без скончанья

Прозябание калек,

Жизни, полной обещаний,

Укорачивала век.

Но и я ведь с молодежью

Допускала произвол.

Чтоб держать себя построже,

Спрячу ножницы в чехол.

Всем даю сегодня волю.

Трезвым или во хмелю,

Всем прощаю, всем мирволю

И ко всем благоволю.

Лахезис

Мне, как более смышленой,

Меру соблюдать дано.

Постоянно, неуклонно

Вертится веретено.

Набегая на катушку,

Нить должна за ниткой течь.

Я им не даю друг дружку

Обогнать и пересечь.

Дай себе я миг свободы,

Гибелью я заплачу.

Намотавши дни на годы,

Я мотки сдаю ткачу.

Герольд

Вошедших женщин вид неузнаваем,

Хотя бы изучили вы античность.

Под ласковостью внешней скрыта личность,

Которой с вами мы не разгадаем.

Они красивы, молоды и чинны,

Что это – фурии, никто не скажет.

Приблизьтесь к ним, и вам они покажут

Змеиный нрав под маской голубиной.

К их чести, впрочем, здесь они сегодня,

Где каждый недостатком щеголяет,

Овечками себя не выставляют,

А вслух зовутся карою господней.

Фурии

Алекто

Мы – фурии и не хотим таиться.

Но мы вас усыпим. Наш голос вкрадчив,

И мы, по-женски с вами посудачив,

Взведем на ваших милых небылицы.

Мы скажем, что они – кокетки, лживы,

Нехороши ни кожею, ни рожей,

Что если вы жених, избави боже, —

Помолвку надо привести к разрыву.

Мы пред невестами вас оклевещем.

Мы скажем: «Перед вашим обрученьем

Он говорил другим о вас с презреньем», —

И вас поссорим карканьем зловещим.

Мегера

Игрушки это! Дай им пожениться,

И я несоответствием пустячным

Испорчу жизнь счастливым новобрачным,

Различны времена, несхожи лица.

Всегда желанья с разумом боролись,

Довольство не спасает от фантазий,

В привычном счастье есть однообразье,

Дай людям солнце – захотят на полюс.

Я парами людей губить умею,

Ни разу пальцем жертв своих не тронув.

Я подсылаю в дом молодоженов

Ночами злого духа Асмодея.

Тизифона

Меч и яд, а не злословье

Подобают каре грозной.

Каждый, рано или поздно,

За измену платит кровью.

Где ты был в тот миг, в ту пору,

Как предательство лелеял?

Ты пожнешь, что ты посеял,

Не помогут уговоры.

Если даже за бесчестье

Мир простит и не осудит,

«Кто неверен, жить не будет!» —

Камни вопиют о мести.

Герольд

Эй, расступись! Не вашего разряда

Явилась в маске новая шарада.

Увешанная тканями гора

К нам движется, ввалившись со двора,

С клыками, с хоботом под балдахином,

Загадка, но с ключом к живым картинам.

На шее сидя у слона верхом,

Им правит сверху женщина жезлом.

Другая, стоя на его хребте,

Спокойно, властно блещет в высоте.

Две пленницы шагают по бокам,

Цепями скованные по рукам.

Одна, томясь, на волю рвется вон,

Другая ничего не замечает

И вольною в душе себя считает.

Пусть не таят от нас своих имен

И скажут, что они изображают.

Боязнь

Свечи, факелы, лампады

Точно снятся наяву.

Я бежать отсюда б рада,

Только цепи не порву.

Пусть смеются зубоскалы,

Мне насмешка не страшна.

Всем, что в жизни угрожало,

Я сейчас окружена.

Милый друг мне вырыл яму,

Рядом тоже западня,

Сзади прячется тот самый,

Что хотел убить меня.

Прочь от них куда угодно!

Но повсюду смерть грозит.

Если б я была свободна,

Все равно мне путь закрыт.

Надежда

Здравствуйте, мои сестрицы!

Прячете под маской лица?

Завтра, сняв наряды эти,

Вы покажетесь пред всеми

В вашем настоящем свете.

Верьте, сестры, будет время,

Без цветных огней, не в маске,

Станет жизнь сама как в сказке.

Радостная задушевность

Уподобит труд гулянью,

Превратив существованье

В праздничную повседневность.

То трудясь, то отдыхая,

То все вместе, то отдельно,

Разойдемся мы по краю

Добровольно и бесцельно.

Все откроют нам объятья,

Кто бы ни был, все равно.

Лучшее из вероятий

Сбыться где-нибудь должно.

Разумность

От Надежды и Боязни

Отступите в глубь прохода.

Худших нет бичей и казней

Человеческого рода.

Я слона-гиганта с башней

Палочкой вожу по залу,

Но от пагубы всегдашней

Этих в цепи заковала.

Женщина же на вершине,

Простирающая крылья,

Представляет ту богиню,

Власть которой всюду в силе.

Светлая богиня дела,

Преодолевая беды,

Блещет славой без предела,

И зовут ее Победой.

Зоило-Терсит

Постойте, я сейчас вас всех

Разделаю тут под орех.

И первой из почтенных дам —

Победе этой я задам.

Размер ее орлиных крыл

Бедняжке голову вскружил.

Ей кажется, что ей всегда

Должны сдаваться города.

Меня до исступленья злит

Бесстыдство тех, кто знаменит.

Увижу славу, злость берет,

Заслуги, подвиги, почет,

Все, все б перевернул вверх дном,

Смешав, как в зеркале кривом.

Герольд

Ах, вот ты как, паршивый пес?

Вот я тебя, горбун, жезлом!

Свернулся, негодяй, клубком.

Но где ж он? Вместо горбуна

Лишь куча мокрая одна.

Она свивается в кольцо

И превращается в яйцо.

Но лопается пополам

Яйцо – и открывает нам

Внутри пустого пузыря

Гадюку и нетопыря.

Ползком гадюка на пустырь,

За ней на крыльях нетопырь,

Чтоб узы вновь восстановить.

Я б не хотел там третьим быть.

Ропот толпы

Часть уже пустилась в пляс.

Я хочу уйти сейчас.

Духи носятся кругом.

Нечисть залетает в дом.

Не задев едва волос,

Что-то мимо пронеслось.

Что-то бросилось меж ног.

Поднялся переполох.

Сгублен бал. Испорчен пир.

Это дело тех проныр.

Герольд

Я пред каждым маскарадом

Опытным герольдским взглядом

Проверяю у портала

Приглашенных к карнавалу,

Чтоб негаданно-нежданно

Не прокрался гость незваный.

Но в раскрытые окошки

Залетают эльфы-крошки,

И рассеять наважденье

Я бессилен, к сожаленью.

Если невозможно было

В горбуне узнать Зоила,

Что тогда сказать про группу

У колонного уступа?

Я бы должен был по чину

Объяснить вам смысл картины,

Но, обняв изображенье,

Сам нуждаюсь в объясненье.

Что взаправду там такое?

Никого не беспокоя,

Из передней в залу мчится

Четвернею колесница.

Юноша, не глядя, правит,

Кони никого не давят.

И туманною картиной,

Как в волшебном фонаре,

Звезды движутся в гостиной,

Утонувшей в серебре.

Колесница предо мной!

Расступитесь! Страшно!

Мальчик-возница

Стой!

Скакуны, убавьте прыти!

Свой полет остановите.

Верные своей породе,

Чувствуйте мои поводья!

Это место всех священней:

Чтите это помещенье!

Круг поклонников теснится,

Обступивши колесницу,

Веря, что герольд опишет

То, что видит он и слышит.

Дай, герольд, в своем разборе

Объясненье аллегорий.

Герольд

Это выше разуменья.

Опишу лишь впечатленье.

Мальчик-возница

Так начни.

Герольд

Без дальних слов:

Молод ты, красив, здоров.

Зелен ты, пострел, лукавец,

Но созрел, на взгляд красавиц,

А как вырастешь, вконец

Будешь горем их сердец.

Мальчик-возница

Дальше облик мой черти,

Ты на правильном пути.

Герольд

По молниям в глазах и по сверканью

Камней в кудрях, сравнимых с тьмой ночной,

По ниспадающей небрежно ткани,

Внизу обшитой красною каймой,

Ты сам еще ужимкою веселой

На девушку невинную похож,

Но скоро к девушкам поступишь в школу

И жизни азбуку у них пройдешь.

Мальчик-возница

Какой, по-твоему, седок

Так важно смотрит с этих дрог?

Герольд

Он кажется царем щедрот,

И потому восторг законен

Всех тех, к кому он благосклонен:

Он им, что может, раздает,

А сам становится богаче,

Чем больше жертвует в раздаче.

Мальчик-возница

Такого описанья мало.

Подробней! Это лишь начало.

Герольд

Достойного не описать.

Но круглоликость, полнокровье,

Но губы, полные здоровья,

Но показавшаяся прядь

Из-под роскошного тюрбана,

Но одеянье, стройность стана!

А о величье что сказать?

Я узнаю в нем властелина.

Мальчик-возница

Он – Плутус, он – богатства бог

И прибыл к вам не без причины

В ваш императорский чертог.

Герольд

Скажи, ты сам тут для чего?

Мальчик-возница

Я – творчество, я – мотовство,

Поэт, который достигает

Высот, когда он расточает

Все собственное существо.

Я тоже сказочно богат.

Чем был бы Плутус без поэтов?

Я для его балов, банкетов

Незаменимый, редкий клад.

Герольд

Тебе пристало хвастовство,

Но покажи и мастерство.

Мальчик-возница

Где щелкать пальцами я буду,

Появятся сокровищ груды.

(Пощелкивая пальцами.)

Вот жемчуг, шею им украсьте,

Вот гребешки, а вот запястья.

Вот женский золотой венец,

А вот вам несколько колец.

И огоньки куда попало

Разбрасываю я по залу.

Герольд

Толпою кинулись к добыче.

Посередине, в толкотне,

Бросает в сотню рук возничий

Свои подарки, как во сне.

Но это – плутовские штуки:

Чуть схватят драгоценность в руки,

Ее внезапно нет как нет.

Была браслетка, где браслет?

Кто думал, что на самом деле

Владеет ниткой жемчугов,

Сжимает вместо ожерелья

Горсть копошащихся жуков:

Одни с жужжаньем вверх взлетают,

Другие бабочек хватают.

Кто ждал несметного добра,

Трезвеет от мечтаний сразу:

Все речи мальчика – проказы

И золото все – мишура.

Мальчик-возница

Герольд, ты мастер объявлять,

Какие темы и предметы

Изобразил переодетый,

Но слаб в их сущность проникать.

Что спорить нам? Без ссор и крика

Я обращусь к тебе, владыка.

(Повернувшись к Плутусу.)

Скажи, не мне ль ты поручил

Четверки этой резвый пыл?

Бывало, только скажешь: «Двигай!»

Уже летит моя квадрига.

И пальму первенства в езде

Не я ли добывал везде?

Не я ль бросался в сотни стычек?

Не за тебя ль я войны вел

И, счастья твоего добытчик,

Тебе венок лавровый сплел?

Плутус

Все это ясно без того.

Какие могут быть сомненья?

Ты – дух от духа моего,

Моих желаний исполненье.

И, знаешь, как я ни богат,

А ты богаче во сто крат,

И мне венок, тобой сплетенный,

Дороже золотой короны.

Что спрашивать? Ответ один:

Горжусь тобой, любимый сын.

Мальчик-возница

(к толпе)

Над вами я своей рукой

Разлил огонь священный мой.

Он в виде легких диадем

Над этим вьется и над тем

И голову за головой

Венчает вспышкой огневой.

Но редко-редко где на миг

Взовьется ярко вверх язык,

А то, еще не разгорясь,

Мигнет и гаснет в тот же час.

Бабья болтовня

Все – ложь – четверка и рыдван,

Возница – главный шарлатан.

А позади него другой,

Петрушка с высохшей ногой.

Моща! Щипи его иль нет,

И не почувствует, скелет.

Тощий

Подальше, подлое бабье!

Вы – наказание мое.

Я звался Скупостью, пока

Жена стояла у горшка.

Хозяйство множилось в те дни:

Все в дом, а из дому – ни-ни!

Ужель не доблесть, а порок,

Что я копил, что я берег?

Но с женщинами перемена:

Копить теперь несовременно.

Теперь у баб, как у банкротов,

Желаний больше, чем расчетов,

И муж, влезающий в долги,

На положении слуги.

Что сбережет жена, припрятав, —

Все для любовников и сватов.

Забыта честь, потерян стыд,

С утра до ночи дом открыт.

Я скряга сам, и я за скряг,

Я за мужчин, я бабам враг.

Атаманша

Все враки, враки, что ни скажет.

С драконами водись, дракон!

Мужей нам только взбудоражит,

Чтоб в гроб вогнали бедных жен.

Женщины в толпе

Воронье пугало! Клюка!

Паяц! Калека изможденный!

Не бойтесь ничего. Драконы

Из деревяшки и картона.

Лупи их! Дай им тумака!

Герольд

Молчать! К порядку! Я сумею

Жезлом… но уж не нужен он:

Ворочая драконьей шеей,

Ползут чудовищные змеи,

Взяв крыльями большой разгон.

Огнем из пасти пышут звери,

Все кинулись в смятенье к двери,

Зал пуст, порядок водворен.

Плутус сходит с колесницы.

Бог Плутус мановеньем рук

Велит драконам снять сундук

И Тощего зовет спуститься

Движеньем царственной десницы.

Все сделано. Нельзя понять,

Как быстро сняли эту кладь.

Плутус

(вознице)

Теперь избавлен ты от груза.

Лети на волю, без обузы.

Круг помыслов твоих не тут,

Средь давки масок и причуд,

Но там, где, в ясности, один

Ты друг себе и господин.

Там, в одиночестве, свой край

Добра и красоты создай.

Мальчик-возница

В том царстве, как посол твой полномочный,

Я буду выражать твой мир заочно.

Ведь мы сродни. Где ты – там полнота,

Где я – там счастья высшая черта.

Что людям предпочесть? Тебя, обилье,

Или меня, воображенья крылья?

Те, что с тобой, не ведают труда,

Те, что со мною, заняты всегда.

Мне скрытничество ни к чему не служит:

Дохну – меня дыханье обнаружит.

Прощай! Ты волю мне даешь. Я рад.

Но лишь шепни, и я примчусь назад.

(Удаляется так же, как появился.)

Плутус

Теперь пора с сокровищ снять запоры.

Взмахнем жезлом и в руки их получим.

Сундук открылся. Медные амфоры

Полны до края золотом текучим.

Короны, цепи, кольца и булавки

Текут и тают, раскалясь от плавки.

Беспорядочные крики толпы

Смотрите, золота струя

Перетечет через края!

Сосуды плавятся, и вслед

Рулоны золотых монет.

Дукатов новеньких игра,

Как из монетного двора.

Пустите! Денег сколько! Страсть!

Неужто дать им так пропасть?

Вот деньги, на полу лежат,

Возьми, и будешь ты богат,

А лучше сзади подойдем

И завладеем сундуком.

Герольд

Вот дурачье! Какой сундук?

Ведь это – маскарадный трюк.

Тут в шутку все, а вы всерьез.

Так вам и дали денег воз!

Для вас не то что медный грош,

Вид фишки чересчур хорош!

Вам разве видимость понять?

Вам все бы пальцами хватать.

Среди примет, поверий, грез

Давно ль у вас на правду спрос?

Одетый Плутусом, скорей

Брюзгливых скопище рассей.

Плутус

Опять твой жезл мне будет впрок,

Дай мне его на малый срок.

Я кончик в пламя окунул.

Кричите, маски, караул!

Вот наконечника металл

Уже накаливаться стал.

Я здесь стою средь вас в кругу,

Не подходите, обожгу!

Крики и давка

Живьем сгорим и пропадем!

Спасайся все! Бегом, бегом!

Куда, куда! Назад, назад!

Уж искры мне в лицо летят.

Рубашку посох мне прожег.

Назад! Отхлынь, людской поток!

О, если б крылья я имел,

Скорей подальше б улетел!

Плутус

Все в сторону оттеснены

И, вижу, не обожжены.

Толпы наплыв

Остановив,

Я место, чтоб сдержать орду,

Незримым кругом обведу.

Герольд

Спасибо. Мы б могли пропасть.

Ты разум выказал и власть.

Плутус

Хвалиться рано. Погоди.

Волнений много впереди.

Скряга

На всех отсюда брошу взгляд.

Живой стеною стали лица,

Где что урвать, чем поживиться —

Суются дамы в первый ряд.

Ведь я еще не сдан в архив,

И в женщинах еще разборчив,

И, рожу надлежаще скорчив,

Бываю весел и игрив.

Однако как шумит народ!

Среди такого многолюдства

Болтать друг с другом – безрассудство.

Пущу телодвиженья в ход.

И если не помогут жесты.

Я слиткам золота, как тесту,

Любую видимость придам,

Всегда понятную глазам.

Герольд

Так этот испитой костяк

Еще к тому же и остряк?

Он, как для лепки матерьял,

Меж пальцев золото размял,

Катает, комкает, крошит,

Придал комкам бесстыдный вид

И тычет всем наперебой.

Крик, суматоха, женский вой!

Пред женщинами, не стыдясь,

Он всячески разводит грязь.

Нам надо выгнать из дворца

Безнравственного наглеца.

И я не помирюсь со злом,

Пока не пну его жезлом.

Плутус

Опасности не видит он.

Когда безвыходность заставит,

Он глупости свои оставит.

Нужда сильнее, чем закон.

Сумятица и пенье

В долине с гор бежит рекой

Без удержу поток людской.

Великий Пан их божество.

Ватага чествует его.

Кто Паном на балу одет,

Известен только им секрет.

Плутус

Мне ведомо, кто вы и он.

Я в эту тайну посвящен.

Я все узнал из первых рук

И вас пущу охотно в круг.

Удачи смелому почину!

Кто чуду вверился – тот прав,

Хоть кинулся бы, как в пучину,

Возможностей не рассчитав.

Дикое пенье

Обманчив неженок убор,

А мы толпой скатились с гор,

Закалены и горячи,

Выносливые силачи.

Фавны

Эй, фавны, в пляс,

Весельчаки!

В кудрях у вас

Листва, венки.

И, прячась в них, торчит легко

Чуть заостренное ушко.

Скуластый и курносый вид

Успехам фавна не вредит.

Протянет лапу он и, глядь,

Идет с красивейшей плясать.

Сатир

А сзади делает прыжок

Сатир со всех козлиных ног.

Он, словно серна, сухопар,

Проворен, жилист и поджар.

Он дышит воздухом высот,

Глядит, как человек живет,

И презирает быт долин,

Детей, и женщин, и мужчин.

Они во тьму погружены,

А он посмотрит с крутизны

И видит – мир пред ним открыт

И весь ему принадлежит.

Гномы

Мы, карлики, бежим, толпясь,

Не парами, а все зараз.

Забот у гномов – вороха.

На нас кафтанчики из мха,

При каждом – лампа горняка

Величиной со светляка.

Средь кутерьмы и толчеи

Хлопочем мы, как муравьи.

Кто к домовым нас причислял,

А кто зовет «хирурги скал».

Затем, что мы в любви к труду

Горам пускаем кровь – руду.

И, правда, сколько горных жил

За век свой каждый отворил!

Приветом добрым: «В добрый час!» —

Под землю провожают нас,

И в этом правда есть своя:

Хорошим людям мы – друзья.

Но нашим золотом из гор

Воспользуется сводник, вор,

Железо наше попадет

В распоряженье воевод,

Не мы виной, само собой,

Что гонят войско на убой.

Нечуткий к заповедям трем

Уже бессовестен во всем.

Тут наша общая беда,

И вы терпите, господа.

Великаны

В долинах Гарца поделом

Мы дикими людьми слывем

За силу, наготу и рост,

За то, что каждый, нравом прост,

В ручищу взял сосновый ствол

И бедра листьями оплел.

Телохранители, каких

Нет и у римских пап самих.

Нимфы

(хором, окружив великого Пана)

Вот бог полян,

Лесных берлог,

Вселенной бог,

Великий Пан.

Мы окружим его кольцом,

Развеселим и развлечем.

Он – добрый бог, хотя и строг,

И любит смех и топот ног.

Он смотрит ночи напролет

На голубой небесный свод,

А днем, когда наперерыв

Журчат ручьи и он сонлив,

Все в робости замрет кругом,

Едва забудется он сном.

Боится дунуть ветерок,

И не шелóхнется листок.

В лесной тиши – полдневный зной,

Травою пахнет и сосной.

Ступают нимфы, как в чаду,

И засыпают на ходу.

Но каждый ужасом объят,

Чуть голоса его раскат

В лесу прокатится, как гром.

Все – наутек, и всё вверх дном!

Панический безумный страх

Находит на людей в боях,

Храбрейших повергая в прах.

Почет тому, кто наш оплот

И столько страху задает.

Депутация гномов

(великому Пану)

К жилкам золота в граните,

К залежам железных руд

Вместо путеводной нити

Гному дан волшебный прут.

Гном ушел под землю, в гроты,

В вечный мрак, под корни пня,

Чтобы ты свои щедроты

Раздавал при блеске дня.

Мы поблизости открыли

Новый чудный ключ средь скал,

Изливающий в обилье

То, о чем ты не мечтал.

Прояви о нем заботу,

Овладей им и присвой.

К пользе мира все, чего ты

Ни коснулся бы рукой.

Плутус

(к герольду)

Давай-ка запасемся хладнокровьем.

Событий мы с тобой не остановим,

Такой неотвратимый час пришел.

Произойдет ужаснейшая драма.

Все будут отрицать ее упрямо,

А ты ее запишешь в протокол.

Герольд

(дотронувшись до жезла, который Плутус не выпускает из рук)

Вот с гномами подходит Пан

Взглянуть на огненный фонтан.

Через расселины края

Взлетает пламени струя

И, спрятавшись назад в подкоп,

Выбрасывает новый сноп.

А Пан, нагнувшись над огнем,

Беспечно смотрит в водоем.

Жемчужно пенится каскад,

И брызги в сторону летят.

Прижав к краям колодца грудь,

Пан хочет глубже заглянуть,

Вдруг, отвязавшись, борода

У Пана падает туда.

«Кто Пан?» – является вопрос,

Раз подбородок без волос.

Но, поднеся ко рту ладонь,

Укрывшись, смотрит Пан в огонь.

Нежданно новая беда:

Обугленная борода,

Еще не догорев дотла,

Летит обратно из жерла

И рассыпается, упав

На плечи Пана и рукав.

Горит венок, горит костюм,

Ожоги, стоны, крики, шум!

Сбегаются, чтоб затоптать

Воспламененной пакли прядь,

Но все сильней и все дружней

Змеятся языки огней.

И маски слепо, наугад

Рвут платье, мечутся, горят.

Ужель не ложь, не клевета

То, что течет из уст в уста?

Ужели и такую весть

Нам ночь должна была принесть?

Да, это правда. Страшный слух

Всех завтра облетит вокруг.

Кто думать и поверить мог?

У императора ожог!

Он сильно мучится от ран.

Так, значит, вот кто этот Пан!

Проклятье тем, кто кучей всей

В одеждах из сухих ветвей

Произвели здесь толкотню

И подвели его к огню.

О, резвой юности года,

Где мера шуткам и проказам?

Могущество, когда, когда

Соединишь ты с властью разум?

Все в пламени, цветник и сад,

И лес вдали огнем объят,

И дом, от лестничных перил

До стен и кровельных стропил.

Конец, отрезаны пути,

И никому нас не спасти.

Образчик роскоши былой

К заре рассыплется золой.

Плутус

Вас достаточно пугали.

Пусть покой наступит в зале.

Посохом ударю в пол,

Чтобы гул кругом пошел.

Воздух, принеси нам в дар

Вольных нив холодный пар.

Слушайтесь меня, туманы,

Отзовитесь с океана

На моей тревоги зов!

На столбы и перекрытья

Пеленою расстелите

Остужающий покров.

Тучи от речного яра,

Ливнями излейтесь ниц.

Это зарево пожара

Превратите в блеск зарниц.

Поджигателям бесстыжим

Мы ответим чернокнижьем.

Сад для гулянья

Восход солнца. Император, окруженный двором. Перед ним на коленях Фауст и Мефистофель, одетые прилично, без крикливости.

Фауст

Прости пожар наш мнимый, государь.

Император

(знаком приказывая им встать)

Проказничай почаще так, штукарь.

Я очутился в круге подожженном

И вдруг почувствовал себя Плутоном.

Ночь, скалы, по зубцам известняков

Перебегали змейки огоньков,

И языками вверх со дна провала

С чередованьем пламя вылетало,

Соединяясь у своих высот

В подобный куполу горящий свод.

Я видел толпы подданных, рядами

Протискивавшихся ко мне сквозь пламя.

В проходах меж горящих колоннад

Был так неузнаваем маскарад,

Что царством саламандр мне двор казался,

А я себе царем их представлялся.

Мефистофель

Да, ты их царь. Ты правильно сказал.

Ты – царь всех элементов и начал.

Ты испытал огня повиновенье.

Где на море всего сильней волненье,

Нырни на дно, – стеной отвесных вод

Сойдется вкруг тебя водоворот.

Сквозь столб воды кайма волны лазурной

Со дна тебе покажется пурпурной.

Где ты ни стой, куда ни отходи,

Все будешь в центре, все посереди.

Везде дворцы. Где ни поставишь ноги,

Вслед за тобой потянутся чертоги.

Пройдешь сквозь стен живую череду —

И все найдешь в движенье, все в ходу.

Морские дива, словно за стеклом,

Обступят круг, очерченный жезлом.

Переползет дракон, хребет сутуля;

Со смехом ты посмотришь в пасть акуле.

Там будет, как на танцах, толчея,

Но сдержит всех заветная струя,

За исключеньем самых милых с виду.

В твой тайный круг заглянут нереиды,

Взметет Фетида раковинок пласт

И новому Пелею руку даст,

И на Олимпа высь за облаками…

Император

Стихией воздуха владейте сами,

Детей влекут воздушные края.

Мефистофель

Но, государь, земля – давно твоя.

Император

Своею тысяча одною ночью,

Пожалуйста, всегда нас так же потчуй.

Будь, как Шехеразада, плодовит —

И никогда не будешь мной забыт.

Случайся под рукою постоянно,

Когда я к вечеру от дел устану.

Смотритель дворца

(торопливо войдя)

Не чаял я дожить до этой чести:

Тебя порадовать такою вестью.

Мой повелитель, это сон, мечта:

Оплачены, подумай, все счета!

И я освобожден от верховодства

Ростовщиков и не боюсь банкротства!

Я на верху блаженства! Кончен ад,

Я словно на седьмое небо взят!

Начальник военных сил

(так же поспешно)

Ландскнехтам дан задаток в счет

Походов будущих вперед.

Безмерен радости масштаб

Солдат, трактирщиков и баб.

Император

Как дышат все легко! Какие лица!

Исчезли складки. Каждый суетится,

Спеша вбежать другим наперерез.

Казначей

(неожиданно появившись)

Спроси вот их, вершителей чудес.

Фауст

Долг канцлера отчет о том представить.

Канцлер

(медленно приближаясь)

Я рад. Ты можешь старика поздравить.

Вот лист, где бедствий тяжкая пора

Навек избыта росчерком пера.

(Читает.)

Объявлено: означенный купон —

Ценою в тысячу имперских крон.

Бумаге служат в качестве заклада

У нас в земле таящиеся клады.

Едва их только извлекут на свет,

Оплачен будет золотом билет.

Император

Тут жульничество кроется, подлог.

Кто нашу подпись здесь подделать мог?

Наказан ли мошенник злополучный?

Казначей

Ты подписал билет собственноручно,

Когда, одетый Паном на балу,

Остановился с канцлером в углу.

Мы с ним для нужд общественного блага

Тебя просили подписать бумагу,

И эту подпись короля вчера

Размножили несчетно мастера.

Чтоб сделать дело доброе мгновенным,

Мы отпечатали по разным ценам

Билеты казначейские в дукат,

А также в десять, тридцать, пятьдесят.

Восторг на улицах неописуем,

И вместе с населеньем мы ликуем.

При имени твоем уже и так

Одушевлялся радостью бедняк,

Теперь, под казначейскою печатью,

То имя стало знаком благодати.

Император

И вместо золота подобный сор

В уплату примут армия и двор?

Я поражаюсь, но не протестую.

Смотритель дворца

Беглянки разлетелись врассыпную.

Бумажек не вернуть уж. Первый вал

Вкатился с улиц в лавочки менял.

Там разменяли каждую кредитку

На золото с положенною скидкой.

И деньги потекли из кошелька

К виноторговцу, в лавку мясника.

Полмира запило, и у портного

Другая половина шьет обновы.

В трактирах – людно, стук тарелок, чад,

Все: «Пьем за императора!» – кричат.

Мефистофель

Кто выйдет на прогулку в парк из вас,

Красавицу заметит у террас.

Павлиньим веером прикрывши щеку,

Она на вас вполглаза взглянет сбоку

И ждет от вас не блесток, не острот,

Не красных слов, а несколько банкнот.

Вы носите их в боковом кармане,

У сердца, как любовное посланье.

Всегда солдату отягчал кушак

Запас в него зашитых звонких денег.

Насколько легче вес таких бумаг!

В молитвенник засунет их священник.

Прости, что я в картину широты

Вношу такие мелкие черты.

Фауст

Твоя земля таит без пользы тьму

Сокровищ, не известных никому.

Мысль самого высокого полета

Не может охватить богатств без счета.

Восторженный мечтатель и фантаст

Понятья никогда о них не даст,

Но дальновидный риска не боится

И в безграничность верит без границы.

Мефистофель

С билетами всегда вы налегке,

Они удобней денег в кошельке.

Они вас избавляют от поклажи

При купле ценностей и их продаже.

Понадобится золото, металл

Имеется в запасе у менял,

А нет у них, мы землю ковыряем

И весь бумажный выпуск покрываем,

Находку на торгах распродаем

И погашаем полностью заем.

Опять мы посрамляем маловера,

Все хором одобряют нашу меру,

И с золотым чеканом наравне

Бумага укрепляется в стране.

Император

Благополучьем край обязан вам.

По мере сил я равным вам воздам.

Даю вам на храненье наши недра,

Заведуйте статьею этой щедрой.

Разметьте на поверхности земли,

Где надо рыть, где клады залегли,

Вдвоем казной заведуя, без шума

Копите государственные суммы,

Чтобы у нас в гармонии одной

Слились подземный мир и мир земной.

Казначей

Мне очень нравится, что казначею

Ты в помощь назначаешь чародея.

(Уходит с Фаустом.)

Император

Я дам подарки всем, кто сообщит,

На что он этот дар употребит.

Паж

(принимая подарок)

Я зачащу к знакомым на пирушки.

Другой паж

(так же)

Цепочку и кольцо куплю подружке.

Камергер

(так же)

Запью еще сильнее, но с разбором.

Другой камергер

(так же)

Сыграю в кости с новеньким партнером.

Титулованный землевладелец

(рассудительно)

Я замок выкуплю из ипотек.

Другой титулованный

(так же)

Я средства округлю на весь свой век.

Император

Я думал вызвать вас на подвиг новый,

Но, хоть осыпь вас золотым дождем,

Вы остаетесь прежними во всем

С неисправимой старою основой.

Шут

(появляясь)

Тут благ раздача? Дайте мне хоть грош.

Император

Ты снова ожил? Ты его пропьешь.

Шут

В листках волшебных ничего не смыслю.

Император

Увы, я дураку их и отчислю.

Шут

Вот падают еще. Все это мне?

Император

Лови. Будь рад свалившейся казне.

(Уходит.)

Шут

Пять тысяч крон, вот дело ведь какое!

Мефистофель

Воскрес, мнимоумерший от запоя?

Шут

Я воскресений всех не перечту.

Мефистофель

И это ты от радости в поту?

Шут

Скажите, это деньги не на шутку?

Мефистофель

Все, что для глотки надо и желудка.

Шут

На них куплю я поле, дом и скот?

Мефистофель

Конечно, лишь пусти их в оборот.

Шут

И рыбный пруд, и луг с лесною чащей?

Мефистофель

Еще бы! Как помещик настоящий.

Шут

Переберусь сегодня ж на покой.

(Уходит.)

Мефистофель

(один)

Хоть и дурак, а вместе ум какой!

Темная галерея

Фауст и Мефистофель.

Мефистофель

Зачем мы в этих галереях?

Немало поводов вокруг

Среди гуляющих в аллеях

Для всяких выходок и штук.

Фауст

Старо, старо! Как ты неловок!

Всегда найдешь ты что-нибудь,

Чтоб с помощью таких уловок

От разговора увильнуть.

Пойми, я должен непременно

Закончить с блеском карнавал,

А я Париса и Елену

На днях им вызвать обещал,

Мужчины олицетворенье

И лучшей женщины пример.

Наш император в нетерпенье,

Как я узнал из высших сфер.

Все ждут. Об этом ежечасно

Напоминает государь.

Исполнить надо, дело ясно.

Подумай, поищи, пошарь!

Мефистофель

Ты обещанье дал напрасно.

Фауст

Средь дел своих ты упустил,

Чем эти плутни завершатся.

Раз ты людей обогатил,

Они желают развлекаться.

Мефистофель

Нельзя так сразу, невзначай,

С бухты-барахты. Это крупный

Вопрос. Тут мы пред неприступной

Тропой в предельно чуждый край.

Елену вызвать – это шаг

Опасный и немаловажный,

Не то что призрак благ бумажный.

Созвать колдуний, ведьм – пустяк,

Тут я всегда к твоим услугам,

Но героини как-никак

Ведь не чета моим подругам.

Фауст

Опять завел свою шарманку,

Отец сомнений и помех.

Тебе, чтоб веровать в успех,

Все нужно новую приманку.

Два-три заклятья прогнусавь —

И вызовешь Елену въявь.

Мефистофель

Язычники живут в своем аду.

Я там чужой и дел их не веду.

Но средство есть.

Фауст

Скажи скорей, какое.

Мефистофель

Я эту тайну нехотя открою.

Богини высятся в обособленье[141]

От мира, и пространства, и времен.

Предмет глубок, я трудностью стеснен.

То – Матери.

Фауст

(испуганно)

Что? Матери?

Мефистофель

В смятенье

Ты сказанным как будто приведен?

Фауст

Да. Матери… Звучит необычайно.

Мефистофель

Всегда такими и бывают тайны.

Да и нельзя иначе. Сам прикинь:

Мы называем нехотя богинь,

А вам непостижимы их глубины.

Они нужны нам, ты тому причиной.

Фауст

Где путь туда?

Мефистофель

Нигде. Их мир – незнаем,

Нехожен, девственен, недосягаем,

Желаньям недоступен. Ты готов?

Не жди нигде затворов и замков.

Слоняясь без пути пустынным краем,

Ты затеряешься в дали пустой.

Достаточно ль знаком ты с пустотой?

Фауст

Вот новости! Такой вопрос излишен.

В нем отголосок «кухни ведьмы» слышен.

Решил тряхнуть ты этой стариной?

Я по свету таскался, до истомы

Учил тщете, учился по-пустому,

Дух пустоты, надеюсь, схвачен мной.

Мне также одиночество знакомо.

Когда я стал судить трезвей, число

Людей далеких вдвое возросло.

В отчаянье от их вражды, в унынье,

Я удалиться должен был в пустыню,

Где, чтобы одному не одичать,

Я душу черту должен был продать.

Мефистофель

Все это вздор. Есть даже в океане

На что смотреть, не все пустая гладь.

Там видно, как не устает играть

Твоею жизнью волн чередованье,

Как плещутся дельфины, как в пучину

Глядится месяц, звезды, облака.

Но в той дали, пустующей века,

Ты ничего не сыщешь, ни единой

Опоры, чтоб на ней покоить взор,

Один сквозной беспочвенный простор.

Фауст

Так врали новичкам жрецы мистерий,

В святилище им преграждая вход,

Но предо мною ты, наоборот,

Услужливо распахиваешь двери

И посылаешь в капище пустот,

Чтоб с помощью изученных заклятий

Руками загребал тебе я жар.

Но я в твоем «ничто» надеюсь, кстати,

Достать и всё посредством тех же чар.

Мефистофель

Хвалю тебя, пока нам не пришлось

Расстаться: черта знаешь ты насквозь.

Вот ключ, ты видишь?

Фауст

Жалкая вещица.

Мефистофель

Возьми. Не брезгуй малым. Пригодится.

Фауст

Он у меня растет в руках, горит!

Мефистофель

Не так он прост, как кажется на вид.

Волшебный ключ твой верный направитель

При нисхожденье к Матерям в обитель.

Фауст

(содрогаясь)

При спуске к Матерям! Чем это слово

Страшнее мне удара громового?

Мефистофель

Вот косность! Ты боишься новых слов

И хочешь слышать только повторенья?

Пора бы не бояться пустяков

И принимать любые превращенья

Спокойно, без боязни катастроф,

Как ни звучало б их обозначенье.

Фауст

Я не ищу покоя столбняка.

Способность потрясаться – высока,

И непривычность чувства драгоценна

Тем, что роднит с безмерностью вселенной.

Мефистофель

Тогда спустись! Или: «Направься ввысь», —

Я б мог сказать. Из мира форм рожденных

В мир их прообразов перенесись.

В следы существований прекращенных,

Давным-давно прервавшихся всмотрись.

Но, чтобы их держать на расстоянье,

Размахивай своим ключом в тумане.

Фауст

(воодушевленно)

Мне ключ как бы вливает бодрость в тело.

Грудь ширится, я рвусь смелее к делу.

Мефистофель

Когда увидишь жертвенник в огне,

Знай, кончен спуск, и ты на самом дне.

Пред жертвенником Матери стоят,

Расхаживают, сходятся, сидят.

Так вечный смысл стремится в вечной смене

От воплощенья к перевоплощенью.

Они лишь видят сущностей чертеж

И не заметят, как ты подойдешь.

Тогда кидайся смело на огонь

И с властностью ключом треножник тронь.

Взмахнув ключом, Фауст делает повелительное движение рукою.

(Наблюдая его.)

Так. Хорошо. Потом свершай подъем.

Треножник двинется вслед за ключом.

Пока заметят Матери грабеж,

На крыльях счастья в зал ты попадешь.

Ты вызовешь средь общей кутерьмы

Героя с героинею из тьмы.

Власть эта выпадает тем в удел,

Кто похищенье совершить посмел.

Дым жертвенный посредством колдовства

Мы превратим в два этих божества.

Фауст

Сейчас что делать?

Мефистофель

Топни раз ногой

При спуске, пред поднятием – другой.

Фауст топает ногой и исчезает.

Насчет ключа все гладко ли сойдет?

Вернется ль он? Не вышло бы хлопот.

Ярко освещенные залы

Император и князья. Двор в оживленье.

Камергер

(Мефистофелю)

Вы обещали с духами картину.

Скорей! Не раздражайте властелина.

Смотритель дворца

Сейчас он свиту спрашивал и двор.

Так мешкать – непочтение, позор.

Мефистофель

Товарищ мой затем и заперся

В тиши уединенной кабинета.

Потребуется сила знанья вся,

Чтоб чудо красоты представить свету.

Вторгающийся в эти тайники

Знать магию обязан мастерски.

Смотритель дворца

Мне дела нет до этих областей,

Но государь велит начать скорей.

Блондинка

(Мефистофелю)

Зимой я, сударь, недурна собой,

Но лето делает меня рябой.

Коричневые пятна эти – с детства.

Не знаете ли от веснушек средства?

Мефистофель

Душа моя! При белизне такой

Полгода быть пятнистой, как пантера,

Испортить может женщине карьеру.

Вы жабью слизь с лягушачьей икрой

Порядком вскипятите в полнолунье

И смажьте кожу майскою порой.

Веснушки пропадут у вас в июне.

Брюнетка

Все к вам попасть стремятся до сеанса.

Я ногу отморозила. Ступня

Стесняет в танцах и ходьбе меня

И мне мешает делать реверансы.

Мефистофель

Я наступлю ногой вам на подъем.

Брюнетка

Игривость не в характере моем.

Мефистофель

Тут не роман, и вам гнушаться нечем,

Но мы подобное подобным лечим,

Стопу – стопой, спинным хребтом – хребет.

Не надо ножкой двигать мне в ответ.

Брюнетка

(вскрикивая)

Ай-ай! У вас нога грузней копыта!

Мефистофель

Зато и вред долой, и боль забыта.

Теперь пляшите вволю и с дружком

Любезничайте ножкой под столом.

Дама

(проталкиваясь)

Пустите! Я истерзана печалью.

Он был со мной вчера еще, не дале,

И вот – с другой. Что он творит со мной!

Он повернуться смел ко мне спиной!

Мефистофель

Серьезный случай. Этим угольком

Испачкайте рукав его камзола,

Чтоб не заметил, как-нибудь тайком.

Его измучат совести уколы,

А вы, не запивая ни глотком,

Весь этот уголь съешьте всухомятку,

И в ту же ночь он к вам придет украдкой.

Дама

Но тут не яд?

Мефистофель

(возмущенно)

Обижусь напоследок!

Поймите вы, как этот уголь редок!

Он вынут из костра еретика

И мне доставлен был издалека.

Паж

Влюбился я, а говорят – я мал.

Мефистофель

(в сторону)

Желающих совета полный зал.

(Пажу.)

Оставьте молодых и их причуды.

Для пожилых вы – лакомое блюдо.

К Мефистофелю протискиваются другие.

Всё новые! Как разредить затор?

Начать им правду говорить в упор?

О Матери! Задавят! Помогите

И Фауста скорее нам верните!

(Осматриваясь кругом.)

Тускнеют свечи. Государь и двор

Проследовали через коридор,

Наполнив пестрым множеством народа

Углы и сводчатые переходы.

В собранье рыцарей вошли потом,

Набив большую комнату битком.

Оружье в нишах блещет, и на стены

Навешаны ковры и гобелены.

Здесь, обходясь без вызова волхвов,

Выходят духи сами из углов.

Рыцарский зал

[142]

После входа императора и двора. Слабое освещение.

Герольд

Я снова выступаю толмачом,

Но что разыгрывается на сцене,

Не объясню сегодня нипочем,

Настолько духи спутали явленья.

Вот зрители расположились в зале,

И император впереди рядов

Осматривает занавесей штоф

С картинами прославленных баталий.

Все в сборе: государь, и двор, и знать,

И скамьи сдвинуты на заднем плане,

Где парочки, пугаясь заклинаний,

Впотьмах друг другу руки будут жать.

Смолкает разговор мужчин и дам.

Все духов ждут, рассевшись по местам.

Трубы.

Астролог

Наш государь, молчавший до поры,

Велит скорее обратиться к драме.

Стена, раздвинься! Врозь ползут ковры,

Как будто бы их скатывает пламя.

Оборотясь изнанкою, драпри

Изображают сцены углубленье.

Мерцает свет таинственный внутри,

И я уже стою на авансцене.

Мефистофель

(высовываясь из суфлерской будки)

Мое призванье – шепот, подговор.

Черт – прирожденный, записной суфлер.

(Астрологу.)

Ты, знающий планет пути и сроки,

Уловишь на лету мои намеки.

Астролог

Магическою силой древний храм

На сцене в глубине показан нам.

И как Атлант, подперший небо шеей,

Легко несут постройку пропилеи.

Колонн под ней неисчислимый лес,

Хотя и двух хватило бы в обрез.

Архитектор

Вот в чем античность? Мне она тогда

Своей тяжеловесностью чужда.

В противность этой грубости, невольно

На ум приходит свод остроугольный.

При виде сети стрельчатых окон

Душой я как бы к небу вознесен.

Астролог

Да будет превознесена звезда,

Которою нам этот час дарован.

Да будет заклинаньем разум скован

И не теснит фантазии узда.

Старайтесь увидать, что вам приятно.

Что невозможно, то и вероятно.

Фауст поднимается на сцену с другой стороны.

А вот искатель счастия упрямый

В венке и одеянии жреца.

Он доведет, что начал, до конца.

Земля разверзлась, жертвенник из ямы

Поднялся кверху в дыме фимиама,

Пора священнодействие начать.

По-видимому, можно счастья ждать.

Фауст

(величественно)

Вы, Матери, царицы на престоле,

Живущие в своей глухой юдоли

Особняком, но не наедине.

Над вашей головою в вышине

Порхают жизни реющие тени,

Всегда без жизни и всегда в движенье.

Все, что прошло, стекается сюда.

Все бывшее желает быть всегда.

Вы эти семена задатков голых

Разбрасываете по сторонам

Во все концы пространств, всем временам,

Под своды дня, под ночи темный полог.

Одни вбирают жизнь в свою струю,

Другие маг выводит к бытию

И, верой заражая, заставляет

Увидеть каждого, что тот желает.

Астролог

Ключом треножник тронул он, и гарь

Клубами мглы окутала алтарь.

Но это только видимая мгла,

На деле это – духи без числа.

У них способность есть за пядью пядь

В земле шагами музыку рождать.

Их поступь – песнь, симфония, псалом, —

Не описать ни словом, ни пером.

Следы их приближенья ощутив,

Поют колонны, стены, свод триглиф.[143]

Вдруг юноша неписаной красы

Выходит из туманной полосы.

Внимательней смотрите на кулисы:

Вы видите прекрасного Париса.

Появляется Парис.

Дама

В каком расцвете юношеских сил!

Вторая

Как персик свеж и несказанно мил!

Третья

Красивый рот с надутой верхней губкой.

Четвертая

Ты пить не прочь бы из такого кубка?

Пятая

Хорош, хорош, хотя немного хмур.

Шестая

Да и неповоротлив чересчур.

Рыцарь

Не царский сын, а пастушок топорный,[144]

Без признаков учтивости придворной.

Другой рыцарь

Полунагой, пожалуй, он – по мне.

А вот каков-то будет он в броне?

Дама

Он сел. Какие гибкие движенья!

Рыцарь

Вас так к нему и тянет на колени?

Другая дама

Рукой прелестно голову подпер.

Камергер

Разлечься так при всех! Какой позор!

Дама

Мужчина рад к чему-нибудь придраться.

Камергер

Пред государем на полу валяться!

Дама

Он вправе полагать, что он один.

Камергер

Для грубостей не вижу я причин.

Дама

Он хочет спать и засыпает сладко.

Камергер

И даже всхрапывает для порядка.

Молодая дама

(восхищенно)

Но что за примесь в ладан введена?

Я веяньем ее освежена.

Дама постарше

И у меня забилось сердце чаще.

Я думаю, так дышит мальчик спящий.

Пожилая дама

Пред нами – распустившийся цветок,

Душистый, как амброзии глоток.

Появляется Елена.

Мефистофель

Так вот она какая! Я бесстрастно

Любуюсь ей. Она мне не опасна.

Астролог

Владей я словом огненных поэм,

Я б все равно пред ней остался нем.

Она вошла, и мелко все на свете,

Что ей во славу создали столетья.

Кто взглянет на нее – спален дотла.

Блажен счастливец, чьей она была.

Фауст

Я не ослеп еще? И дышит грудь?

Какой в меня поток сиянья хлынул!

Недаром я прошел ужасный путь.

Какую жизнь пустую я покинул!

С тех пор как я тебе алтарь воздвиг,

Как мир мне дорог, как впервые полон,

Влекущ, доподлинен, неизглаголан!

Пусть перестану я дышать в тот миг,

Как я тебя забуду и погрязну

В обыденности прежней безобразной!

Как бледен был когда-то твой двойник,

Явившийся мне в зеркале колдуньи!

Он был мне подготовкой накануне,

Преддверьем встречи, прелести родник!

Дарю тебе все напряженье воли,

Все, чем владею я и чем горю,

И чту твой образ, и боготворю,

Всю жизнь, и страсть, и бред, и меру боли.

Мефистофель

(из суфлерской будки)

Владей собой, не выходи из роли.

Пожилая дама

Стройна, крупна. А голова – мала.[145]

Молодая дама

Нога несоразмерно тяжела.

Дипломат

Княгинь я знал. Наружность – мой конек.

Она прекрасна с головы до ног.

Придворный

К заснувшему подходит шаловливо.

Дама

В сравненье с ним она так некрасива!

Поэт

Он ею, как лучами, озарен.

Дама

Она – луна, а он – Эндимион.[146]

Поэт

Действительно, богиня, как в романе,

К нему нагнулась, пьет его дыханье.

Целует! – С завистью смотрю туда.

Дуэнья

При всех? Особа эта без стыда.

Фауст

К мальчишке благосклонность!

Мефистофель

Тише, брат!

Пусть делают виденья, что хотят.

Придворный

Проснулся он, и прочь она идет.

Дама

С оглядкой! Я ведь знала наперед.

Придворный

Он видит чудо и смущен немало.

Дама

Ей это не в диковинку: видала.

Придворный

Вот повернулась и идет к нему.

Дама

Теперь научит, бедного, уму.

Наверно, первым, как и все мужчины,

Себя считает дурачок невинный.

Рыцарь

Как царственно строга и как стройна!

Дама

Какая вольность! Как искушена!

Паж

О, быть бы этим юношею там!

Придворный

Кто б не хотел попасть в ее тенета?

Дама

Сокровище ходило по рукам.

С нее порядком стерлась позолота.

Другая дама

Гуляла, видимо, лет с десяти.

Рыцарь

Пусть так, но я готов с большой охотой

Прекрасные останки унести.

Ученый

Судить нельзя, увидев рост, осанку,

Елена это или самозванка.

Недостоверна видимость натуры

В сравненье с данными литературы.

Но в древней Трое, говорит рассказ,

Она старейшим по душе пришлась.

Итак, есть доводы со всех сторон,

Что это – настоящая Елена.

К тому же совпаденье несомненно:

Не молод я и тоже восхищен.

Астролог

Не мальчик больше он. Шагнул вперед.

Она напрасно рвется из объятий,

Приподнял на руки и, слов не тратя,

Унесть намерен.

Фауст

Дерзкий сумасброд!

Остановись! Ни с места, одержимый!

Мефистофель

Ты сам ведь ставишь эту пантомиму!

Астролог

Я понял наконец. Названье сцены,

Как видно: «Похищение Елены».[147]

Фауст

Как «похищенье»? Разве я не в счет?

Я разве не сжимаю ключ чудесный,

С которым совершил я переход

Чрез ужасы пустыни неизвестной

И ненадежность области другой?

Здесь мир действительности без притворства.

Здесь сам я стану твердою ногой

И с духами вступлю в единоборство.

Здесь собственный мой дух сплотит тесней

Двоякий мир видений и вещей.

Спасти ее! Не дать ей скрыться с глаз!

Счастливый случай вновь не повторится,

Ее не вызвать в следующий раз.

О Матери, зову на помощь вас!

Узнав ее, нельзя с ней разлучиться.

Астролог

Стой, Фауст, стой! Не помнит ни о чем!

Схватил ее, и расплылась фигура.

Он юноши касается ключом.

О Фауст! Ты нас всех погубишь сдуру!

Взрыв. Фауст падает наземь. Духи обращаются в пар.[148]

Мефистофель

(взваливая Фауста на плечи)

Ну вот тебе! Какие недотроги!

Нет, черту с дураком не по дороге.

Темнота. Переполох.

Акт второй

Тесная готическая комната с высокими сводами, когда-то Фаустова, в том виде, в каком он ее оставил

Из-за занавески выходит Мефистофель. Когда он ее отдергивает, оглядываясь назад, в глубине становится виден Фауст, лежащий без движения на старой прадедовской кровати.

Мефистофель

Лежи, несчастный, в забытьи.

Кого ошеломит Елена,

Отдаст ей помыслы свои

И уж не вырвется из плена.

Хожу по комнате и в ней

Встречаю прежнюю картину.

Раскраска окон лишь темней

Да больше стало паутины.

Все тут – до высохших чернил,

Бумаги и пера огрызка,

Которым Фауст закрепил

Диаволу свою расписку.

В пере остался крови след

Как бы напоминаньем старым.

Реликвий редких кабинет

Гордился б этим экземпляром.

И шуба на крюке цела, —

Я в ней над новичком смеялся, —

Он, верно, до сего числа

В услышанном не разобрался.

Сниму одежду на меху.

Ведь только в одеянье этом

Вы можете с авторитетом

Молоть любую чепуху.

Но что ученому дано,

То черту не разрешено.

Снимает и встряхивает меховой плащ, из которого вылетают моль, кузнечики и прочие насекомые.

Хор насекомых

С приездом, с приездом,

Старинный патрон:

Твоим появленьем

Наш рой привлечен.

Ты сеял нас редко

Числом небольшим,

И тысячью тысяч

Теперь мы кишим.

Таинственно скрытен

Лукавец и плут,

А вши прямодушно

Наружу ползут.

Мефистофель

Рад видеть этот молодой приплод.

Вы только сейте, урожай придет.

Еще раз плащ встряхну. Поодиночке

Взлетает моль из ветхой оболочки,

Жучки, букашки, живо по углам!

Скорей запрячьтесь глубже в старый хлам!

В забытые глухие закоулки,

На дно пустой рассохшейся шкатулки,

Между горшечных пыльных черепков,

В пергаменты, в глазницы черепов.

Под этой гнилью и негодным ломом

Естественно водиться насекомым.

(Надевает плащ.)

Накину вновь я этот балахон,

Как будто важным званьем облечен.

Но мало называться принципалом,

Иметь студентов надо под началом.

Звонит в звонок, издающий гулкий пронзительный звук, от которого содрогаются стены и сами собой отворяются двери.

Фамулус

(шатающейся походкой входит по длинному и темному коридору)

Гул приводит в содроганье

Лестницу и стены зданья.

Молньи блещут в окнах дома,

И трясется пол от грома.

Под влияньем отголоска

Сверху сыплется известка,

Двери сами силой крена

Отворяются мгновенно.

В Фауста былом наряде

Великан какой-то сзади

Подзывает, улыбаясь,

Но от страха я шатаюсь.

Как мне быть? Бежать? Остаться?

Что грозит мне? Как дознаться?

Мефистофель

(кивая ему)

Войдите. Ваше имя – Никодим?

Фамулус

Действительно. Молитву сотворим.

Мефистофель

Ну, это мы оставим.

Фамулус

Как мне лестно,

Что имя вам мое небезызвестно.

Мефистофель

Так, несмотря на возраст пожилой,

Еще вы студиозус, милый мой?

Иной к штудированью пристрастится

И уж не знает этому границы.

Большое множество простых умов

Живет постройкой карточных домов,

Хотя при жизни даже самый стойкий

Доводит редко до конца постройку.

Но доктор Вагнер – разговор иной.

Учитель ваш, прославленный страной, —

Единственный ученый по призванью,

Который ежедневно множит знанья.

Живая любознательность к нему

Притягивает слушателей тьму.

С вершины кафедры он объявляет

Всему, что было раньше, пересмотр,

И сам ключами, как апостол Петр,

Земли и неба тайны отмыкает,

Все признают его ученый вес,

Он затмевает остальных по праву.

В лучах его известности исчез

Последний отблеск Фаустовой славы.

Фамулус

Простите, сударь. Так судить нельзя.

Я ваше заблуждение рассею.

Как ни почетна доктора стезя,

Он выдается скромностью своею.

Он свыкнуться не сможет никогда

С исчезновеньем славного предтечи,

Ждет возвращенья Фауста года

И только жив мечтой об этой встрече.

Вы видите, в теченье многих лет

Осталось все, как до его пропажи,

Доныне доктор Вагнер был на страже,

Чтобы всегда был заперт кабинет.

Но силой звезд свершен переворот.

Я слышал гром и видел молний вспышки,

Замки слетели, лопнули задвижки,

И мы смогли попасть под этот свод.

Мефистофель

Где доктор сам? Нельзя ли мне к нему?

А может быть, я сам его приму.

Фамулус

Он затворился в строгости такой,

Что я боюсь смущать его покой.

В теченье месяцев, вообразите,

Прикован он к великому открытью.

Кто в чистоте держал свой гардероб,

Стал грязен и чумаз, как углекоп.

Сам до бровей покрылся сажей черной

И воспалил глаза вздуваньем горна.

Так день и ночь, закрывшись на засов,

Он счастья ждет под музыку щипцов.

Мефистофель

Неужто он и от меня в затворе?

Я ход его открытия ускорю.

Фамулус уходит. Мефистофель усаживается с важностью.

Едва успел до кресла доплестись,

Знакомый гость откуда ни возьмись!

Он – человек формации новейшей

И, следовательно, нахал глупейший.

Бакалавр

(стремительно входя через коридор)

Что я вижу? Сняты скрепы

С двери каменного склепа?

Стало быть, конец гнездовью,

Портившему столько крови

Молодому поколенью

Духом падали и тленья?

Стены этой древней кладки

В разрушенье и упадке.

Лучше не соваться близко,

Чтоб не подвергаться риску.

Можно жертвой стать обвала, —

Этого недоставало.

Узнаю тебя, твердыня!

Мальчиком я, рот разиня,

Слушал в этих же палатах

Одного из бородатых

И за чистую монету

Принимал его советы.

Все они мой ум невинный

Забивали мертвечиной,

Жизнь мою и век свой тратя

На ненужные занятья.

Вот один из них в приемной

Скрылся в нише полутемной.

Ба! Никак, он в том же платье?

В этом меховом халате,

Видя, как еще я мал,

Он мне пыль в глаза пускал.

Как глубок его подлог,

Я тогда понять не мог.

В нынешнее время – дудки!

Не пройдут такие шутки.

Милейший! Если Леты муть в разлитье

Вам памяти песком не затянула,

Я ваш студент тех лет, успевший выйти

Из-под академической ферулы.

Я в вас не замечаю перемены,

А я переменился совершенно.

Мефистофель

Рад, что пришли вы без заминки.

Я оценил вас в тот приход.

Мы бабочку уже в личинке

Угадываем наперед.

Вы радовались так по-детски

Своим кудрям и кружевам.

Но стрижка без косы, по-шведски,

Идет гораздо больше вам.

Лишь философский абсолют

Не заносите в свой уют.

Бакалавр

Почтеннейший! Хоть мы на месте старом,

Зато у нас иные времена.

Двусмысленности не пройдут вам даром,

Мне сущность их теперь насквозь ясна.

Над мальчиком вы потешались вволю!

Вы б этих штук теперь не откололи.

Такой прием теперь недопустим.

Мефистофель

Как неприятна правда молодым,

Когда ее в лицо мы говорим.

Когда-то нами вбитые начала

Жизнь после подтверждает, что ни шаг,

Им кажется, что тут развитья знак:

«Мы возмужали, мы народ бывалый,

А наш учитель жалкий был дурак».

Бакалавр

Скорей хитер, чем глуп. Где педагог,

Который бы сказать всю правду мог?

Тот лишнее приврет, а тот убавит

И детскую доверчивость обставит.

Мефистофель

Как и всему, ученью есть свой срок.

Вы перешли через его порог.

У вас есть опыт, так что вам пора,

По-моему, самим в профессора.

Бакалавр

Все опыт, опыт! Опыт – это вздор.

Значенья духа опыт не покроет.

Все, что узнать успели до сих пор,

Искать не стоило и знать не стоит.

Мефистофель

(после паузы)

Я это с незапамятных времен

Подозревал и сам себе смешон.

Бакалавр

Признать ошибку никогда не поздно.

Вы – первый старец, мыслящий серьезно.

Мефистофель

Неутомимо клада я искал

И находил лишь уголь да отвал.

Бакалавр

Теперь ваш лысый череп, на поверку,

Не лучше тех пустых под этажеркой.

Мефистофель

(добродушно)

Знай только вы, какой вы грубиян!

Бакалавр

Ведь по-немецки вежлив лишь обман.

Мефистофель

(постепенно подкативший свое передвижное кресло на авансцену, к публике)

Предо мной тут затворяют двери.

Прошу мне дать убежище в партере.

Бакалавр

Большая дерзость – притязать на то,

Чтоб что-то значить, превратясь в ничто.

Ключ жизни – кровь, она родник здоровья,

А что свежее юношеской крови?

Кровь юноши – в цвету, она горит

И жизнь из жизни заново творит.

Кипит работа, дело создается,

И слабость перед силою сдается.

Пока полмира мы завоевали,

Что делали вы? Планы сочиняли,

Проекты, кучи замыслов и смет!

Нет, старость – это лихорадка, бред

С припадками жестокого озноба.

Чуть человеку стукнет тридцать лет,

Он, как мертвец, уже созрел для гроба.

Тогда и надо всех вас убивать.

Мефистофель

Тут черту больше нечего сказать.

Бакалавр

Я захочу, и черт пойдет насмарку.

Мефистофель

(в сторону)

Тебе подставит ножку он, не каркай.

Бакалавр

Вот назначенье жизни молодой:

Мир не был до меня и создан мной.

Я вывел солнце из морского лона,

Пустил луну кружить по небосклону,

День разгорелся на моем пути,

Земля пошла вся в зелени цвести,

И в первую же ночь все звезды сразу

Зажглись вверху по моему приказу.

Кто, как не я, в приливе свежих сил

Вас от филистерства освободил?

Куда хочу, протаптываю след,

В пути мой светоч – внутренний мой свет.

Им все озарено передо мною,

А то, что позади, объято тьмою.

(Уходит.)

Мефистофель

Ступай, чудак, про гений свой трубя!

Что б сталось с важностью твоей бахвальской,

Когда б ты знал: нет мысли мало-мальской,

Которой бы не знали до тебя!

Разлившиеся реки входят в русло.

Тебе перебеситься суждено.

В конце концов, как ни бродило б сусло,

В итоге получается вино.

(Молодежи в партере, которая не аплодирует.)

На ваших лицах холода печать,

Я равнодушье вам прощаю, дети:

Черт старше вас, и чтоб его понять,

Должны пожить вы столько же на свете.

Лаборатория в средневековом духе[149]

Громоздкие, нескладные приборы для фантастических целей.

Вагнер

(у горна)

Чу! Колокол звонит! От звона

Приходят стены в содроганье.

Не может неопределенно

Так долго длиться ожиданье.

Вдруг – свет! Следы потемок стерты

Свечением внутри реторты.

В ней уголь живчиком трепещет.

Он, как карбункул, ярко блещет

И мечет молнии нагрева

Во мрак, направо и налево.

Вот света белого игра!

Как удержать его зарницы?

Но, боже, кто-то в дверь стучится.

Мефистофель

(входя)

Привет! Желаю вам добра.

Вагнер

(боязливо)

Привет вам в звездный час счастливый!

(Тихо.)

Дух затаите молчаливо:

Приходит к завершенью славный труд.

Мефистофель

(еще тише)

А чем же занимаетесь вы тут?

Вагнер

(шепотом)

Созданьем человека.

Мефистофель

А скажите,

Какую же влюбленную чету

Запрятали вы в колбы тесноту!

Вагнер

О боже! Прежнее детей прижитье

Для нас – нелепость, сданная в архив.

Тот нежный пункт, откуда жизнь, бывало,

С волшебной силою проистекала,

Тот изнутри теснившийся порыв,

Та самозарождавшаяся тяга,

Которая с первейшего же шага

Брала и отдавалась и с собой

Роднила близкий мир, потом – чужой,

Все это выводом бесповоротным

Отныне предоставлено животным,

А жребий человека так высок,

Что должен впредь иметь иной исток.

(Повернувшись к очагу.)

Вон, светится! – надеяться уместно,

Что, если в комбинации известной

Из тысячи веществ составить смесь

(Ведь именно в смешенье дело здесь)

И человеческое вещество

С необходимой долей трудолюбья

Прогреть умело в перегонном кубе,

Добьемся мы в келейности всего.

(Снова обращаясь к очагу.)

Свершается! И все прозрачней масса!

Я убеждаюсь, что дождался часа,

Когда природы тайную печать

Нам удалось сознательно сломать

Благодаря пытливости привычной,

И то, что жизнь творила органично,

Мы научились кристаллизовать.

Мефистофель

Кто долго жил – имеет опыт ранний

И нового не ждет на склоне дней.

Я в годы многочисленных скитаний

Встречал кристаллизованных людей.

Вагнер

(не отрывая глаз от колбы)

Вскипает, светится, встает со дна:

Работа долгая завершена.

Нам говорят «безумец» и «фантаст»,

Но, выйдя из зависимости грустной,

С годами мозг мыслителя искусный

Мыслителя искусственно создаст.

(В восхищении разглядывая колбу.)

В стекле стал слышен нежной силы звон,

Светлеет муть, сейчас все завершится.

Я видом человечка восхищен.

Который в этой колбе шевелится.

Чего желать? Сбылась мечта наук.

С заветной тайны сорваны покровы.

Внимание! Звенящий этот звук

Стал голосом и переходит в слово.

Гомункул[150]

(внутри колбы, обращаясь к Вагнеру)

А, папенька! Я зажил не шутя.

Прижми нежней к груди свое дитя!

Но – бережно, чтоб не разбилась склянка.

Вот неизбежная вещей изнанка:

Природному вселенная тесна,

Искусственному ж замкнутость нужна.

(Обращаясь к Мефистофелю.)

А, кум-хитрец! Ты в нужную минуту

Сюда явился к моему дебюту,

Меня с тобой счастливый случай свел:

Пока я есть, я должен делать что-то,

И руки чешутся начать работу.

Ты б дельное занятье мне нашел.

Вагнер

Одно лишь слово. Дай мне ключ к проблеме.

Теснят меня вопросами все время.

Вот в чем я, например, не разберусь:

Душа и тело слиты нераздельно,

Так отчего же тесный их союз

Не оградил их от вражды смертельной?

Мефистофель

Нет! Слушай, лучше назови причину,

Зачем не ладит с женщиной мужчина?

Ты этого вовек не объяснишь.

Но вот работа для тебя, малыш.

Гомункул

Какая?

Мефистофель

(указывая на боковую дверь)

Вот где докажи делами,

Какой талант тебе особый дан.

Вагнер

(все время глядя на колбу)

Нет, право, ты прелестный мальчуган!

Отворяется боковая дверь, за которою виден лежащий Фауст.

Гомункул

(удивленно)

Значительно!

Колба выскальзывает из рук Вагнера и, летая над Фаустом, освещает его.

Он бредит чудесами.

Рой женщин раздевается в тени

Густых деревьев у лесного пруда.

Красавицы на редкость все они,

Одна же краше всех, и это чудо,

Из героинь или богинь, ногой

Болтает ясность влаги ледяной.

Вода ее прохладой обнимает,

Живое пламя стана остывает.

Однако чьи бушующие крылья

Зеркальность водной глади возмутили?

Бегут в испуге девушки. Одна

Царица плеском не устрашена

И видит с женским удовлетвореньем,

Царь-лебедь нежно льнет к ее коленям.

Он робок, но становится смелей

И все настойчивее жмется к ней.

Как вдруг туман окутывает дымом

Прелестный берег и навес ветвей

Над происшествием непостижимым.

Мефистофель

Откуда взял ты это, фантазер?

Так мал еще и так уже остер!

Не вижу ничего.

Гомункул

Ты – северянин,

И ты родился в средние века.

Твой мир попов и рыцарей – туманен,

Его окутывают облака.

Как хочешь ты свободен быть и зорок,

Когда тебе привычный сумрак дорог?

(Осматриваясь.)

Ужасно в вашем каменном мешке.

В загоне ум, и чувство в тупике.

Проснется спящий, и в одно мгновенье

С тоски умрет у вас по пробужденье.

Лес, лебеди, красавиц нагота —

Вот сон его, и вот его мечта.

Как примирится он с таким жилищем?

Уживчив я, но лучшего поищем.

Умчим его.

Мефистофель

Хорошее решенье.

Гомункул

Пошли приказом воина в сраженье,

А девушку в веселый хоровод.

И дело вмиг у них на лад пойдет.

Так и у нас. Я дело приурочу

К классической Вальпургиевой ночи.

Она сегодня. Вот и найден путь

Похитить спящего и окунуть

Его в родной стихии средоточье.

Мефистофель

Я слышу в первый раз об этом всем.

Гомункул

Вполне понятно. Что за удивленье?

Вам ведом романтический фантом.

Но чтоб считаться истинною тенью,

Ей надо быть классической притом.

Мефистофель

Куда же предстоит нам перелет?

Меня к собратьям древним не влечет.

Гомункул

Северо-запад – край обетованный

Твоих всех порываний, Сатана.

У нас на этот раз иные планы,

Юго-восток – вот наша сторона.

Там по равнине, обтекая скалы,

Течет средь рощ извилистый Пеней,

А выше – горы и следы камней

Старинного и нового Фарсала.

Мефистофель

Оставь! Ни слова о веках борьбы!

Противны мне тираны и рабы.

Чуть жизнь переиначат по-другому,

Как снова начинают спор знакомый!

И никому не видно, что людей

Морочит тайно демон Асмодей.[151]

Как будто бредят все освобожденьем,

А вечный спор их, говоря точней, —

Порабощенья спор с порабощеньем.

Гомункул

Оставь людей, их мятежи и вспышки.

Себя стараясь с детства отстоять,

Становятся мужчинами мальчишки.

Придумай, как нам спящего поднять?

Есть средство у тебя, так посоветуй,

А нет его, так предоставь мне это.

Мефистофель

О Брокене я мог бы дать совет,

Но на язычестве для нас запрет.

Всегда пустым народом были греки,

Будили чувственное в человеке,

Прикрашенный их вымыслами грех

Светлей и ярче северных утех.

Что ж мы предпримем?

Гомункул

Я прекрасно знаю,

Что, если я такому шалопаю

Про фессалийских ведьм шепну словцо, —

Уже соблазн какой-то налицо.

Мефистофель

(плотоядно)

О фессалийских ведьмах? Любопытство

Давно к ним тянет, а не волокитство.

Отдать им жизнь, о нет, но, скажем, ночь

Для пробы, для знакомства я не прочь.

Гомункул

Тогда скорей пошире плащ раскинь,

Обвей себя и рыцаря мантильей,

И ткань, как прежде, заменив вам крылья,

Вас унесет в заоблачную синь.

Светя в пути, я полечу вперед.

Вагнер

А я?

Гомункул

Твой долг тебя удержит дома.

Немало у тебя своих забот.

Читай пергаментов старинных томы,

Коллекцьонируй образцы пород,

Соединяй и систематизируй

Начала главные живого мира,

Происхожденья жизни, и души,

И вещества загадку разреши.

А между тем я света часть объеду,

Поставлю точку, может быть, над «i»,

И это будет главная победа

За годы трудолюбия твои

И даст тебе заслуженное право

На отдых, долгий век, богатство, славу.

Ты даже знанья скопишь кое в чем

И добродетель, пополам с грехом.

Прощай!

Вагнер

(печально)

Тебя я с грустью отпускаю

И больше свидеться с тобой не чаю.

Мефистофель

Так по словам двоюродного братца,

Сейчас мы вылетаем на Пеней.

(К зрителям.)

В конце концов приходится считаться

С последствиями собственных затей.[152]

Классическая Вальпургиева ночь

Фарсальские поля. Тьма.

Эрихто

На страшный праздник этой ночи сызнова

Пришла, как прежде, я, Эрихто мрачная,

Не столь, однако, мерзкая, как подлые

Поэты лгут… Они не знают удержу

Ни в прорицаньях, ни в хвалах… Белеется

Равнины даль под серыми палатками.

Ужасной ночи бредовое зрелище,

До бесконечности ты повторяешься

И будешь повторяться вновь… Владычества

Тот не уступит никогда сопернику,

Кто крепок властью, силою захваченной,

И кто собой не в состоянье властвовать,

Тот властвовать желает над соседями.

Тут был когда-то дан пример побоищем,

Как сильный налетает на сильнейшего,

Как рвутся лепестки цветущей вольности

И жесткий лавр венчает лоб властителя.

Помпей Великий вспоминал здесь славные

Года могущества, а Цезарь взвешивал

Надежды на успех в борьбе с соперником.

Хоть знает мир, кто вышел победителем,

Их спор возобновится ночью нынешней.

Бивачные костры, пары кровавые

И вкруг огней причудливые зарева.

Фалангой эллинской преданья строятся.

Мелькают на свету, в дыму теряются

Дней баснословных сказочные образы.

Неполный, ясный месяц подымается

И ослабляет синий отблеск пламени,

Сгоняя с поля прочь палаток призраки.

Что надо мной за метеор светящийся

И тело рядом с ним шарообразное?

Я чую жизнь. Но подходить не следует

К живому мне, я для живого гибельна.

Нет пользы мне в живом, одно бесславие.

Шар опустился. Уберусь-ка вовремя.

(Удаляется.)

Воздухоплаватели в вышине.

Гомункул

Облетим еще раз с края

Место страшного сраженья.

Поле битвы, оживая,

Наполняют привиденья.

Мефистофель

Я в оконной амбразуре

К рожам севера привык,

Так при виде здешних фурий

Не могу я стать в тупик.

Гомункул

Вот одна из их орясин

Быстро прочь от нас идет.

Мефистофель

О бедняжка, так ужасен

Ей, наверно, наш прилет.

Гомункул

Опусти на эту землю

Рыцаря, и тотчас он,

Шумам этой почвы внемля,

Будет ею воскрешен.

Фауст

(дотронувшись до земли)

О, где она?

Гомункул

Не знаем сами.

Но расспроси между кострами,

Пока не наступил рассвет.

Кто к Матерям дерзнул забраться,

Тому уж нечего бояться

И трудностей на свете нет.

Мефистофель

И я участие приму.

Поищем приключений в стане

И разбредемся по поляне

Во все концы по одному.

А ты б нам, малый, к сбору дал

Своею колбою сигнал.

Гомункул

Вот будет что моим призывом.

Стекло сильно звенит и светится.

В путь! К новым чудесам и дивам.

Фауст

(один)

О, где она? Доведываться рано.

Пусть шла она не этою поляной,

Пускай не эта именно река

Шумела ей волной из тростника,

Пускай! Но этот воздух несказанный

Ей множил звук родного языка!

Здесь Греция, и я в ее краю!

Я эту почву ощутил мгновенно

Сквозь тяжкий сон, мне сковывавший члены,

И, встав с земли, я, как Антей, стою.

Пусть ждут там чудища и исполины,

Пойду на розыски к кострам равнины.

(Удаляется.)

У верхнего пенея

Мефистофель

(останавливаясь)

На группы у огней смотреть мне тяжко:

Нет ни рубашки ни на ком, ни лифа.

Все голы, всё наружу, нараспашку,

Бесстыдны сфинксы, непристойны грифы.

То спереди, то сзади, без прикрас

Хвосты и крылья тычут напоказ.

По сути, правда, и у нас стыда нет,

Но древность лишней жизненностью ранит.

По моде скрыть бы выпуклость фигур!

Все это откровенно чересчур.

Народишко! Польщу им тем не мене,

Как подобает гостю. Честь отдам

Прекрасным дамам, выкажу почтенье

Премудрым стариканам-гривачам.

Гриф

(гнусаво)

Не гривачам, а грифам! Очень странно

Нам удружил, зачислив в стариканы!

Звучанием корней живут слова.

В них слышны грамматические свойства.

«Грусть», «грыжа», «гроб» приводят нас в расстройство.

Мы не желаем этого родства.

Мефистофель

К чему вдаваться в дебри лексикона?

Грабеж – прямое существо грифона.

Гриф

(тем же тоном)

Конечно! Кто хватает, тот и хват.

Хватай именья, девушек, короны,

И золото хватай, и ты – богат.

Судьба к хватающему благосклонна.

Муравьи

(огромного роста)

Вы «золото» сказали? Целый клад

Скопили мы и заперли в ущелье,

Но аримаспы это подглядели,

Украли и над нами же трунят.

Грифы

Мы им покажем, жуликам пропащим!

Аримаспы

Но не сегодня. Нынче торжество.

А за ночь остальное мы растащим

И в этот раз добьемся своего.

Мефистофель

(усевшись между сфинксами)

По мере сил я к месту привыкаю

И даже ваши мысли понимаю.

Сфинкс

Мы выдыхаем звуки грез едва,

А вы их превращаете в слова.

Но назовись, чтоб мы тебя узнали.

Мефистофель

Мне имена различные давали.

Скажите, между прочим, с нами рядом

Нет путешественников-англичан?

Они так любят изученье стран,

К полям сражений ездят, к водопадам.

Им подошел бы вид таких полян.

Мне также псевдоним был ими дан.

Они меня назвали в старой пьесе

«The old Iniquity» с обычной спесью.

Сфинкс

Но почему?

Мефистофель

Мне это невдомек.

Сфинкс

Ты сведущ в звездах? Ты б прочесть не мог,

Что в их расположении таится?

Мефистофель

(подняв глаза к небу)

Звезда сменяет на небе звезду,

Свет молодого месяца струится.

Я славный у тебя приют найду,

Согрей меня своею шкурой львицы.

Зачем нам уноситься в звездный край?

Шараду иль загадку мне задай.

Сфинкс

Ты можешь сам задать ее успешно.

Ведь, собственно, ты – парадокс сплошной.

Ты – это то, в чем с силою одной

Нуждаются и праведный и грешный:

Один, чтоб злу всегда сопротивляться,

Другой, чтоб злу всецело подпадать.

Все для того, чтоб Зевсу повод дать

Премило над обоими смеяться.

Первый гриф

(гнусаво)

Мне мерзок он!

Второй гриф

(еще более в нос)

И мне не по нутру.

Оба

Мерзавец здесь совсем не ко двору.

Мефистофель

(грубо)

Как ты – когтями, если не сильнее,

Царапаться ногтями я умею.

Попробуй-ка!

Сфинкс

(с женской лаской)

Ты можешь здесь остаться.

Тебя потянет самого домой.

Там край родной, свои и домочадцы,

А здесь, мне кажется, ты сам не свой.

Мефистофель

Ты привлекаешь верхней половиной!

Но ужасаешь нижнею, звериной!

Сфинкс

Лап наших испугался? Поделом!

Попался, старый? Так тебе и надо.

У львицы в лапах на себя досадуй,

Что ты без лап, с копытом, да и хром.

В вышине сирены пробуют голоса.

Мефистофель

Какие птицы с пеньем забрались

В приречный этот тополь у теченья?

Сфинкс

Не вслушивайся лучше. Берегись.

Храбрейших погубило это пенье.

Сирены

Ах, не путайтесь с презренным

Этим сфинксовым отродьем.

Обратитесь к нам, сиренам.

Мы красой всех превосходим,

Трели голосом выводим.

Сфинксы

(передразнивая сирен на тот же лад)

Вы заставьте их спуститься.

Что они забились в листья,

Всяких коршунов когтистей?

Лишь заслушайтесь, – в награду

Разорвут вас эти птицы,

Вылетевши из засады.

Сирены

Прочь раздоры! Рознь долой!

Пусть забьют одной струей

Волны радости земной:

Дружно на воде, на суше

Гостю выкажем радушье

Всею нашею семьей.

Мефистофель

И струн прекрасны перезвоны,

И голоса не монотонны,

Но тем не менее напев

Единственно лишь слух ласкает,

А в душу мне не проникает,

Нисколько сердца не задев.

Сфинксы

Какое сердце? Слово слишком громко.

Не сердце, а пустой горластый зев

Да, может быть, старьевщика котомка.

Фауст

(подходя)

Как крупно все! Черты души громадной

Здесь даже и в уродливом наглядны!

Все мне кругом так много говорит

И, кажется, удачу мне сулит.

(Посмотрев на сфинксов.)

Пред ними некогда стоял Эдип.

(Посмотрев на сирен.)

От этих Одиссей чуть не погиб,

В пеньковых путах корчась.

(Посмотрев на муравьев.)

Муравьями

Редчайший в мире клад зарыт был в яме.

(Посмотрев на грифов.)

Тот клад вот эти грифы стерегли.

В какой величественной панораме

Былое подымается вдали!

Мефистофель

Ты прежде плюнул бы на этот сброд,

А ныне видишь тут родной свой угол.

Кто поиски возлюбленной ведет,

Тот радуется виду встречных пугал.

Фауст

(сфинксам)

Вы, с женщинами сходные на глаз,

Не видел ли Елены кто из вас?

Сфинксы

Наш род до дней Елены не восходит.

Убил последних бабок Геркулес.

Спроси Хирона. Он в округе бродит,

Ступай к нему скорей наперерез.

Сирены

Можем быть и мы полезны.

К нам заехав на привал,

Некогда Улисс любезный

Много нам порассказал.

Из услышанных историй

Мы б не скрыли ничего,

Если бы ты для того

Перебрался к нам на взморье.

Сфинкс

Гость, не поддавайся лжи

И обманщицам отпетым!

Как Улисс, себя свяжи,

Но не цепью, а советом:

Отыщи Хирона. Он

В эти тайны посвящен.

Фауст удаляется.

Мефистофель

(с недовольством)

Кто это, каркая сурово,

Летит с такою быстротой,

Что никакому птицелову

В ту кучу не попасть стрелой?

Сфинкс

Стремительнее стрел Алкида,

И зимних бурь, и птичьих стай

Над нами мчатся стимфалиды,

Безвреден их вороний грай.

Их клювы хищно крючковаты,

А лапы словно у гусей.

Они нам родственники, сваты,

И к нам летят станицей всей.

Мефистофель

А это что за свист злодейский?

Сфинкс

Пусть эти гады не страшат.

То головы змеи Лернейской,

Хоть много лет тому назад

Мечом отнятые от торса,

По старой памяти шипят.

Во что глазами ты уперся?

Куда кидаешь нежный взгляд?

Там – ламии, там привиденья.

Не пяль глаза в том направленье,

А то ведь сам не будешь рад,

Свернешь, оглядываясь, шею.

А впрочем, я держать не смею,

Ступай к ним, окунись в разврат.

Они развязные особы,

Со льстивым ртом и медным лбом,

И, как сатировы зазнобы,

Повсюду лезут напролом.

Мефистофель

Но я, вернувшись, сфинксов здесь застану?

Сфинкс

О да, конечно! Отправляйся к ним.

Мы, родом из Египта, невозбранно

Уже тысячелетьями царим

И высимся для вас подобьем вех,

Чтоб направлять луны и солнца бег.

Мы сидим у пирамид,

Как судилище народов,

В годы мира, войн, походов,

Сохраняя тот же вид.

У нижнего пенея

Пеней, окруженный ручьями и нимфами.

Пеней

Зашурши, камыш! Мне дорог

Тихий тростниковый шорох.

Тополь, всколыхнись лениво,

Содрогнись листвою, ива,

И тогда я вновь усну.

Отзвук страшного чего-то,

Бури иль переворота,

Разогнал мою дремоту,

Хоть и клонит вновь ко сну.

Фауст

(подойдя к потоку)

С видимостью как бороться?

Как мне слух от вод отвлечь?

В рокоте их раздается

Человеческая речь!

За ветвями – шуры-муры

Волн и ветра-балагура.

Нимфы

(Фаусту)

Всего будет лучше,

Когда постепенно

В тени ты растянешь

Усталые члены,

Такого покоя

Всегда ты лишен,

А мы б тебе пеньем

Навеяли сон.

Фауст

Ведь я не сплю, я наяву

Тех женщин вижу в отдаленье.

И все ж они как в сновиденье,

И я боюсь, что сон прерву.

Как мне знакомо их явленье!

Я точно видел их в былом!

Со всех сторон через осоку

Стекаются ручьи притока

В один, удобный для купанья,

Глубокий, чистый водоем.

В нем, отражаемая влагой,

Стоит и плавает ватага

Купальщиц, царственных собой.

Они разбрасывают брызги,

И слышны плеск, и смех, и взвизги

Веселой битвы водяной.

Достаточно мила картина.

Зачем же я ее покину?

Но ненасытен взор живой

И рвется дальше, под защиту

Кустарника, в котором скрыта

Царица за густой листвой.

Вдруг, о прелесть! Горделиво

Лебеди плывут, залива

Ясности не колыхнув.

Их скольженье – нежно, плавно,

И у каждого державны

Шея, голова и клюв.

Но один, всю эту стаю

Смелостью опережая,

Круто выгибает грудь.

Шумно раздувает перья

И к святилища преддверью

Прямо пролагает путь.

Другие плавают в затоне

Или бросаются в погоню

За девушками всей толпой,

И, госпожу забыв, служанки

В испуге прячутся, беглянки,

Всецело заняты собой.

Нимфы

Приложите ухо все

Здесь к земле, травой покрытой.

Слышу на речной косе

Отзвук конского копыта.

Знать бы только, кто так скор,

Что летит во весь опор?

Фауст

Кажется, земля трясется

Под галопом иноходца,

Не верю сам

Своим глазам!

Какая встреча!

Чем я отвечу?

Искусный, пылкий всадник мчит.

С конем он неразрывно слит.

О конь и получеловек,

Все, все сказал мне твой разбег!

Тобою может быть один

Филиры знаменитый сын.

Стой, стой, Хирон, и отзовись!

Хирон

Ну, что тебе?

Фауст

Остановись!

Хирон

Я мчусь без устали.

Фауст

Постой.

Тогда возьми меня с собой.

Хирон

Садись. Начни свои расспросы.

Куда тебе? Тебя б я мог

Перенести через поток

С крутого этого откоса.

Фауст

Мне все равно. Я – твой навек

Должник, великий человек,

Взрастивший целый род героев

Достоинством своих устоев,

Круг аргонавтов, с прочей всей

Семьей больших богатырей.

Хирон

Не говори о воспитанье.

Была Паллада скверной няней.

Живут, урокам вопреки,

Своим умом ученики.

Фауст

Тогда приветствую врача,

Который, всякий вред леча,

Все травы изучил на свете

И сам еще во всем расцвете.

Хирон

Да, в старину, признаюсь сам,

Умел я врачевать раненья,

Но я теперь свое уменье

Оставил бабкам и попам.

Фауст

Как человек большой, ты скромно

Увиливаешь от похвал,

Как будто сам ты слишком мал,

А подвиги других огромны.

Хирон

А ты мне льстишь, как все льстецы,

Втираясь в хаты и дворцы.

Фауст

Но согласись: ты жил со всеми,

Которых выдвинуло время,

И прожил жизнь, как полубог.

Всех испытавши камнем пробным,

Кого б из них назвать ты мог

Достойным самым и способным?

Хирон

Из аргонавтов был любой

Богатырем на свой покрой.

Чего одним недоставало,

То доблесть прочих возмещала.

Красавцам Диоскурам в дар

Достался юношеский жар.

Решимость с остротою взгляда

Соединяли Бореады.

Умом, советом брал Язон,

Поклонницами окружен.

Когда Орфей играл на лире,

Дышалось всем и пелось шире.

И днем и ночью меж зыбей

Кормилом управлял Линкей.

В опасность дружно все бросались,

И все друг другом восхищались.

Фауст

Про Геркулеса ты забыл.

Хирон

Ты боль мою разбередил.

Я не видал богов. Ареса

Не видел, Феба и Гермеса,

Когда моим земным очам

Предстал приравненный к богам.

Он явно сыном был монаршим.

Пленительный и молодой,

Смирялся он пред братом старшим

И лучших женщин был слугой.

Уж не родит такого Гея

И Геба ввысь не унесет.

Ни статуи, ни эпопеи

Нейдут в сравненье с ним в расчет.

Фауст

Да, он у всех выходит хуже,

Чем у тебя. Не откажи

И после слов о лучшем муже

О лучшей женщине скажи.

Хирон

Ничтожна женщин красота,

Безжизненная зачастую.

Воистину прекрасна та,

Что и приветлива, чаруя.

Живая грация мила,

Неотразима, не надменна,

Такою именно была,

Когда я вез ее, Елена.

Фауст

Ты вез ее?

Хирон

Да, на загривке.

Фауст

И я на этой же спине!

Ах, сведений твоих обрывки

Всю голову вскружили мне!

Хирон

Она, вскочив, взялась за гриву,

Как ты. За прядь моих волос.

Фауст

Я вне себя! О, я счастливый!

Я весь теряюсь в вихре грез!

Я посвятил ей все порывы!

Куда же ты Елену вез?

Хирон

Отвечу на вопрос сейчас.

В те дни похитили Елену.

Два Диоскура в тот же час

Спасли свою сестру из плена.

Но похитители, озлясь

На дерзость нашего налета,

Пустились за беглянкой вслед.

Мы взяли вбок у поворота,

Решивши уходить от бед

Чрез Элевзинские болота.

И братья перешли их вброд,

Я ж переплыл с живою ношей.

И, наземь спрыгнув на бегу

И ручкой гриву мне ероша,

Она была на берегу

Так хороша, так молода,

И старику на загляденье!

Фауст

Ей шел десятый год?

Хирон

Года

Ее – ученых измышленье.

Мифическая героиня —

Лицо без возрастных примет.

Поэт дает без точных линий

Ее расплывчатый портрет.

Еще до совершеннолетья

У ней поклонников орда,

Когда она уже седа,

То и тогда еще в расцвете.

Не оставляя в ней следа,

Всю жизнь, сквозь все метаморфозы,

Грозят ей свадьбы и увозы.

Поэту время не указ.

Фауст

Она и не пример для нас.

Ведь удалось Ахиллу в Ферах,

Как, верно, ведомо тебе,

С ней жить вне наших рамок серых,

Вне времени, назло судьбе!

Неужто я ее одну,

Божественную, молодую,

Как я ее себе рисую,

Всей страстью к жизни не верну?

Ее ты видел в старину,

А я лишь поутру сегодня,

И я тоскую безысходней,

Чем ты. Я дня не протяну.

Хирон

Пришлец! Наверно, твой влюбленный пыл

Среди людей считается законным,

Но духи держатся иных мерил,

И мне ты кажешься умалишенным.

Ты вовремя нас, к счастью, посетил,

Я в эту ночь, долину обегая,

Дочь Эскулапа, Манто, посещаю.

Она отцу в тиши моленья шлет,

Чтоб обуздал врачей он и безвинно

Им больше не давал морить народ

Усердием во славу медицины.

Хочу, чтоб ты немного погостил

У Манто, самой милой из сивилл.

Лечись травой под бабки руководством

И навсегда покончишь с сумасбродством.

Фауст

Лечиться, чтоб огонь во мне потух?

Чтоб стал я рассудителен и сух?

Хирон

Не отвергай спасительного зелья.

Слезай скорее наземь. Мы у цели.

Фауст

Куда через ручьи и мимо скал

Во мраке ночи ты меня примчал?

Хирон

Олимп налево и Пеней направо.

Здесь Греция и Рим решали спор,

Чьей будет необъятная держава,

Теряющаяся в песках средь гор.

И царь бежал, а победил народ.

Теперь взгляни. Безмолвием волнуя,

Пред нами древний храм стоит вплотную,

Лучам луны распахивая вход.

Манто

(внутри храма, в бреду)

Чу! Не копыта ли коня

Гремят на мраморном пороге?

Не вы ли навестить меня

Пожаловали, полубоги?

Хирон

Да, это мы перед тобой.

Глаза пошире лишь открой!

Манто

(пробуждаясь)

Добро пожаловать. Ты подоспел?

Хирон

Да, это я. Твой храм, как прежде, цел?

Манто

Как видишь, цел. А ты, как прежде, рыщешь?

Хирон

Ты неподвижности для счастья ищешь,

А я для удовольствия кружу.

Манто

Да, время мчит, я ж в стороне сижу.

А это кто?

Хирон

Ночное колдовство

Волной прибило к берегу его.

Несчастный помешался на Елене.

Он ищет здесь ее, а как найти,

Для этого не ведает пути.

Больной нуждается в твоем леченье.

Манто

Кто хочет невозможного, мне мил.

Тем временем Хирон быстро уносится.

Входи, смельчак! Ты мне приязнь внушил.

Вот спуск в Олимпа недра к Персефоне.

Она там в подземелье стережет

Гостей, как ты, непрошеный приход.

Однажды, совершая беззаконье,

Орфея тайно я сюда ввела.

Кончай ловчей, чем он, свои дела.

Спускаются в глубину.

У верховьев пенея, как прежде

Сирены

С камня бросимся в Пеней,

Воду плеском рук запеним,

Грусть людей разгоним пеньем,

Чтоб жилось им веселей.

Без воды была б напасть.

К устью поплывем и вскоре

Игрищам в Эгейском море

Шумно отдадимся всласть.

Землетрясение.

Но река надулась, стала

И обратно побежала,

Разливается, бурля,

Грохот, гул, трещит земля.

Из расселин валит дым.

Страшно нам! Бежим, бежим!

Край небезопасный бросьте,

Следуйте за нами, гости!

К морю, к дали голубой,

Где сверкающий прибой

Набегает, пеной брызжет,

Отбегает, камни лижет

И где блещут две луны —

С неба и из глубины.

Там пловцов свободных взмахи,

Здесь – землетрясенья страхи.

Здравый смысл бежать велит,

Местность ужасом грозит.

Сейсмос

(возясь и ворча под землей)

Ну-ка, плечи понатужу,

Крякну, двину раз-другой,

Высунусь в дыру наружу,

Все подастся предо мной.

Сфинксы

Как качает! Фу, как гадко!

Ни покоя, ни порядка!

То налево валит с ног,

То кладет на правый бок.

Как ни велика досада,

Будем мы терпеть и ждать.

Если б ад восстал, не надо

Места никогда менять.

Что за выдавшийся свод

Чудом из-под почвы прет?

Это он, седоволосый

Зодчий острова Делоса,

Приподнявший вверх из вод

Островок со дна морского

Женщине, рожать готовой,

Для приюта от невзгод.

Плотен, кряжист, коренаст,

Как Атлант, наддаст, надавит,

Сдвинет почвы целый пласт

И его ребром поставит.

Дно речное, хрящ, песок

Взвалит вдруг на горб заплечный,

Трещиной весь край приречный

Разорвавши поперек.

От натуги став огромней,

Шеей подперев гранит,

Как со дна каменоломни

Он из-под земли глядит.

Дальше вылезть не дадим,

Путь наружу преградим.

Сейсмос

В конце концов признать пора

Мои труды, толчки и встряски.

Без них могла ль земли кора

Такой прекрасной быть, как в сказке?

Где было б гор великолепье,

Когда б я в недра их не влез

И на своей спине их цепи

Не поднял в синеву небес?

Свидетелями были предки,

Хаос и Ночь, как я их тряс,

Да и титаны-однолетки,

Участники моих проказ.

Нам были нипочем утесы.

В своем задоре, силачи,

Мы горы Пелион и Оссу

Подбрасывали, как мячи.

А в довершение веселья,

Повесы и озорники,

Мы сверху на Парнас надели

Два пика те, как колпаки.

Теперь там рощи Аполлона,

Но я и Зевсу порадел,

Подняв ему Олимп для трона

И для его громов и стрел.

И, вырвавшись рывком тяжелым

Из бездн на шумный праздник ваш,

В подарок бодрым новоселам

Я выворотил этот кряж.

Сфинксы

Делом древности могли бы

Показаться эти глыбы,

Если б мы не убедились,

Как их слой из почвы вылез.

Вокруг нагроможденья свежих плит

Зеленый лес разросся и шумит.

Но вопреки сильнейшим потрясеньям

Мы, сфинксы, старых мест не переменим.

Грифы

Посмотрите! В дыры, в щели

Искры золота засели.

Муравьи, не проморгайте:

Этот клад отковыряйте!

Хор муравьев

Где кручу горную

Расперло сдвигом,

Туда, проворные,

Пуститесь мигом!

Семьею бойкою

Тащи находки,

Пласты с прослойкою

И самородки!

С рассвета самого

До поздней ночи

Руду отламывай,

Горнорабочий!

В скале расколотой

Толпою дружной

Ищите золото!

Земли не нужно!

Грифы

Марш, марш! И золотистый крап

Ссыпайте здесь, у наших лап.

Ведь нет запоров и ключей

Вернее грифовых когтей.

Пигмеи

Вот и мы тут разместились,

Стали на ноги, стоим,

А откуда мы явились,

Неизвестно нам самим.

Для пристанища довольно

Малой трещины в земле.

Даст скала разлом продольный,

Даст и карлика в скале.

В этом каменном уступе

Он и разведет семью

С карлицей своею вкупе,

И не хуже, чем в раю.

По случайности счастливой

Тут нашелся кров жилой.

И восток и запад живы

Только матерью-землей.

Дактили

(мальчики-с-пальчики)

Но если за ночь эта мать

Плодит пигмеев род мизерный,

То не откажется рожать

Нас, самых маленьких, наверно.

Предводители пигмеев

С резвою прытью

Место займите.

Натиск мгновенный

Силе замена.

Куйте в дни мира

Войску секиры.

Кузницы зданье

Стройте заране.

Род муравьиный,

Вройся в глубины!

Мало-помалу

Плавьте металлы.

Дактили-крошки,

Тонкие ножки,

Стаскивай в кучи

Хворост и сучья!

Жгите совместно

Уголь древесный.

Генералиссимус

Луки и стрелы

Взявши, за дело!

Бейте в заливах

Цапель спесивых

Штурмом нежданным

Всех до одной!

В шлеме с султаном

Над головой.

Муравьи и дактили

Как быть? Спасенья

Нет никакого.

Мы роем руды,

Из этой груды

Куются звенья

Нам на оковы.

До той минуты,

Как, взяв преграды,

Не сбросим путы,

Мириться надо.

Ивиковы журавли

Крик убийц и жертв стенанье,

Крыльев шумное ширянье

Катится из тростника

К нам сюда за облака!

Цапли скопом перебиты,

Кровью берега покрыты.

Перья их и хохолки

Украшают шишаки

Изуверов и злодеев,

Толстых и хромых пигмеев.

Отзовитесь, журавли,

За морями и вдали,

Соберите ополченье,

Преисполнясь духом мщенья,

Ни пред чем не постоим!

Смерть исчадьям воровским!

(С криком разлетаются.)

Мефистофель

(на равнине)

Ведьм севера смирять – одни безделки,

А здесь я, право, не в своей тарелке.

Насколько лучше Блоксбергская высь!

Там ты свой брат, куда ни повернись.

Свой Ильзенштейн там Ильза стережет,

На высоте своей нас Генрих ждет,

И Храпуны шлют Эленду-деревне

Лет тысячу свой отзвук эха древний.

Там прочно все, а тут, того гляди,

Путь под тобой прогнется впереди.

Шел, кажется, сейчас по ровной глади,

Глядишь – гора образовалась сзади,

Пусть не гора, бугор, но, став стеной,

Преграда он меж сфинксами и мной.

Огни костров горят. Пройдусь вдоль ряда,

Приглянется компания, подсяду.

Еще, заигрывая и дразня,

Шалуньи вертятся вокруг меня.

Ну что ж, пожалуйста. Я по привычке

Не откажусь от свеженькой клубнички.

Ламии

(увлекая Мефистофеля за собой)

Живее, живо!

То приближаясь,

То удаляясь

Толпой болтливой!

Ах, как потешно,

Что в виде кары

Любезник старый

За нами, грешный,

Трусит поспешно!

О волокита!

О сердцеед!

Ногой разбитой

Влача копыто,

Хромает вслед.

Мефистофель

(останавливаясь)

Мужчины-дурни, род упрямый,

Посмешища со дня Адама!

Вы, и состарившись весьма,

Не прибавляете ума.

Проверено на деле всеми,

Что бабы – порченое племя.

Все сделано, все из прикрас,

Стан сужен, растопырен таз.

Доказывать, однако, надо ль,

Что сами пуститесь вы в пляс,

Едва засвищет эта падаль?

Ламии

(останавливаясь)

Он стал, обдумывает, ждет.

Приблизимся, а то уйдет.

Мефистофель

(двинувшись вперед)

Решительней! Без остановок!

Раздумывать в мои лета!

Быть только чертом без чертовок

Не стоило бы ни черта.

Ламии

(приветливо)

К молодцу приблизим лица.

Он к одной из нас, сестрицы,

Нежностью воспламенится.

Мефистофель

При неполном освещенье

Все вы просто восхищенье.

Говорю не в осужденье.

Эмпуза

(врываясь)

Здравствуйте! Я той же масти

И в игре приму участье.

Ламии

Ты – лишняя, да и урод,

И нам испортишь хоровод.

Эмпуза

(Мефистофелю)

Я тетушка твоя Эмпуза

С ослиною ногой кургузой.

Хотя ты с конскою ногой,

Привет тебе, племянник мой.

Мефистофель

От всех в чужом краю скрываясь,

На родственников натыкаюсь.

Что Гарц, что Греция, – меня

Везде преследует родня.

Эмпуза

Я превращаться мастерица,

И я сегодня в честь твою,

Чтоб к родственнику подольститься,

С ослиной головой стою.

Мефистофель

Хотя фамильное родство

Тут ценят более всего,

Я отрекаюсь самочинно

От тетки с головой ослиной.

Ламии

Уродину ты эту брось!

Она – страшилище округи.

Все, что есть милого, в испуге

Бежит, рассеиваясь врозь.

Мефистофель

Однако вы и сами, дивы,

Так подозрительно смазливы!

Что, ежели румянцем щек

Прикрыт какой-нибудь порок?

Ламии

Смелее! Выбирай! Нас много.

Отважься, подойди, потрогай,

Лови счастливый миг, храбрец!

Не дорожись, к чему волынка?

Ты тоже, знаешь, не картинка,

А держишься грозой сердец.

Приблизься и под платьем бальным

Без масок, в виде натуральном

Рассмотришь всех нас наконец.

Мефистофель

К красивейшей подъеду храбро.

(Обнимая ее.)

О ужас! Тощая, как швабра!

(Хватая другую.)

Быть может, эта! Ай-ай-ай!

Ламии

Не стоишь лучшей, так и знай.

Мефистофель

Мне маленькая взгляд бросает,

Но – ящерицей ускользает

Со скользкой, как змея, косой.

Приволокнусь-ка за большой.

Ах, надо было быть воздержней!

Я вместо девушки рукой

Хватаю булаву на стержне.

От этой палки путь прямой

До той упитанной особы.

Таких в гаремах чтут набобы.

Но только тронул пышку, – вмиг

И лопнула, как дождевик.

Ламии

Взлетим в лазурь! Подымем бурю!

Над ним завьемся стаей фурий!

Зареем, как нетопыри!

Ну, ведьмин сын, доволен нами?

Что ты отделался от ламий

Так дешево, благодари!

Мефистофель

(отряхиваясь)

Одуматься б, а я все прытче,

Умней не стал от этих штук.

Поездишь, смотришь, нет различий,

Что дальний север наш, что юг.

Обман повсюду одинакий,

Засилье призраков-кривляк,

Везде писатели-ломаки,

Во всех краях народ дурак.

И тут, как у других, хлопочут

И в масках чувственность щекочут,

Но по спине прошел мороз,

Чуть руку к грациям поднес.

Ведь я не враг самообмана,

Не обрывался б он так рано.

(Заблудившись среди камней.)

Где я? Что это? Вот те на!

Шел по тропинке, вдруг – стена.

Откуда это возвышенье?

Вот так камней передвиженье!

Напрасно влез я на гряду.

Где сфинксов я своих найду?

Недурно, за ночь, наугад

Расставить цепь таких громад!

Тут ведьмы сами к месту сбора

Привозят Блоксбергские горы.

Ореада

(с высоты естественного утеса)

Сюда, на эту гору влезь.

Она с начала мира здесь.

Чти Пинда крайние отроги.

Они незыблемы с тех дней,

Когда бежал по той дороге,

Сраженье проиграв, Помпей.

А эти призраки – труха.

Их сгонит пенье петуха,

И кажущийся округ горный

Исчезнет в виде сказки вздорной.

Мефистофель

Хвала тебе, скалы чело!

Ты густо дубом обросло.

Тебя обходит месяц краем,

Мрак чащ твоих непроницаем.

Но вот другой какой-то свет

Мелькает за луною вслед.

Как кстати! Этой вспышкой малой

Гомункул мне дает сигналы.

Откуда ты взялся, пузырь?

Гомункул

Я облететь успел всю эту ширь.

Мне в полном смысле хочется родиться,

Разбив свою стеклянную темницу,

Но все, что я заметил до сих пор,

Меня не увлекает на простор.

Двух мудрецов подслушал я беседу,

Шел о природе философский спор.

Я все верчусь по свежему их следу,

Чтоб до конца дослушать разговор.

Наверно, все известно им, всесильным,

Они укажут, может быть, пути,

Как поступить мне в деле щепетильном

И полностью на свет произойти.

Мефистофель

Нет, лучше верь себе лишь одному.

Где призраки, свой человек философ.

Он покоряет глубиной вопросов,

Он все громит, но после всех разносов

Заводит новых предрассудков тьму.

Кто не сбивался, не придет к уму,

И, если ты не крохоборец жалкий,

Возникни сам, сложись своей смекалкой!

Гомункул

Благой совет порой неоценим.

Мефистофель

Счастливый путь! Потом поговорим.

Расходятся.

Анаксагор

(Фалесу)

Какие доводы представить,

Чтоб взгляд превратный твой исправить?

Фалес

Послушна ветерку волна,

Но прочь бежит от валуна.

Анаксагор

След извержений – гор зигзаги.

Фалес

Вся жизнь проистекла из влаги.

Гомункул

(между обоими)

Простите, вторгнусь в вашу речь:

И я хотел бы проистечь.

Анаксагор

Фалес, ты б за ночь мог из тины

Такие взгромоздить вершины?

Фалес

Природы превращенья шире,

Чем смена дня и ночи в мире.

Во всем большом есть постепенность,

А не внезапность и мгновенность.

Анаксагор

Но здесь внезапный был толчок.

Плутон внутри огонь зажег,

Равнину газами Эол

Взорвал, и холм произошел.

Фалес

Допустим. Он стоит. Ну что ж?

Какой ты вывод извлечешь?

Мы времени с тобой не ценим,

Занявшись этим словопреньем.

Анаксагор

Из недр горы явились мирмидоны,

Пигмеи, муравьи, народ смышленый,

Трудолюбивый, хоть и мелкота,

И заселили впадины хребта.

(Гомункулу.)

Ты не мечтал о власти над толпой,

Жил, оградясь своею скорлупой,

Но, если изберешь судьбу иную,

Тебя царем я здешним короную.

Гомункул

Фалес, что скажешь?

Фалес

Пропадешь.

Средь малых действуя, мельчаешь,

А средь больших и сам растешь.

Ты тучу в небе замечаешь?

Пигмеям, испуская клики,

Пророчат гибель журавли.

Так было бы и их владыке,

Когда б тебя им нарекли.

Тревога в карликовом стане!

Всю тяжесть клювов и когтей

Рука слепого воздаянья

Обрушит на коротышей.

Пигмеи сами виноваты,

И если попадут в беду,

То это должная расплата

За мертвых цапель на пруду.

За кровь, окрасившую воды,

Вступились птицы их породы.

Теперь ничто, ни шлем, ни щит,

Виновников не защитит.

Народ убийц забился в норы.

А войско, не сдержав напора,

Смешалось, дрогнуло, бежит.

Анаксагор

(после некоторого молчания, торжественно)

Молился я подземным божествам, —

Небесным надо поклоняться нам,

Луна, Диана и Геката!

Я обращаюсь в высоту

И твой предвечный образ чту

В трех этих именах, тройчатый!

За бедный мой народ поратуй,

Врагу попавший под пяту.

Ты, животворная и углубленная,

Ты, внешне кроткая, но непреклонная,

Во устрашенье вражьих душ

Свой гнев с небес на них обрушь!

(Останавливается.)

Богиня мне вняла до срока.

Я сам не рад:

Мольбой к владычице высокой

Я пошатнул земли уклад.

Все ближе, ближе и огромней

Летящий сверху лунный шар.

От ужаса себя не помню.

Я сам навлек ее удар.

Недаром носится молва,

Что фессалийские колдуньи

Сводили силой колдовства

Луну на землю в полнолунье.

Шар близится и потемнел.

Готово! Стрелы молний, пламя!

Богини голос прогремел!

Ниц! Наземь пред ее стопами!

Я вызвал эту тучу стрел,

Я виноват кругом пред вами.

(Падает ниц.)

Фалес

Чего-чего он только не видал!

Признаться, ничего я не заметил.

Безумна ночь, и он безумным стал.

А месяц в высоте, как прежде, светел

И в том же месте блещет, где сиял.

Гомункул

Взгляни на холм, где скучились пигмеи.

Гора была кругла, теперь острее.

Я треск неописуемый слыхал.

С луны обломок каменный упал

И раздавил укрывшихся в канавах,

Не разбирая правых и неправых.

Но я хвалю тот творческий почин,

Который, сверху действуя и снизу,

В теченье ночи, как бы по капризу,

Настроил столько гор и котловин.

Фалес

Не думай! Эти горы – призрак мнимый,

Пусть гибнет гномов гадостная тварь,

И радуйся, что ты у них не царь.

На праздник моря поспешить должны мы,

Где от души нам каждый будет рад.

Уходят.

Мефистофель

(взбираясь с другой стороны)

Едва вскарабкался на этот скат,

Хватаясь за кривые корни дуба!

Ах, оттого-то мне на Гарце любо,

Что с серой схож сосновый аромат,

А на дубовой этой лесосеке

Не чувствуется запаха смолы.

Хотел бы знать, чем нагревают греки

В своем аду для грешников котлы?

Дриада

Ты смыслом доморощенным хорош,

А на чужбине этим не возьмешь.

Чем к нам соваться со своим уставом,

Ты поклонился б здесь святым дубравам.

Мефистофель

Покинутый вдали родимый край

Всегда в разлуке дорог, словно рай.

Что жмется там за чудище тройное

В пещере, освещаемой луною?

Дриада

Там форкиады скорчились внутри.

Не трусь, ступай к ним и заговори.

Мефистофель

Охотно. Я стою и столбенею.

Как я ни горд, а опозорен в лоск.

Не может этого вместить мой мозг,

Что эти дивы мандрагор страшнее!

И смертный грех, видать, не так дурен,

Раз с пугалами этими не сходен.

Мы б выгнали из преисподней вон

Таких неописуемых уродин.

И безобразья крайнего черты

Родятся здесь, в отчизне красоты!

Еще зовут античной эту жуть,

Наверное, считая славой мира.

Но чудища зашевелились, чуть

Меня вблизи почуяли, вампиры.

Форкиада

Подайте мне единственный наш глаз.

Кто, сестры, в храме потревожил нас?

Мефистофель

Приблизившись сюда, позвольте мне

Благословенья попросить втройне.

Я вам чужой, но, разобрав детальней,

Наверное, я родственник вам дальний.

Уже, как странник по святым местам,

Я поклонился старым всем богам,

И Oпс и Рее. Я в порыве жарком

Трем вашим сестрам поклонился, паркам,

Но равных вам хотя бы чем-нибудь

Я не нашел за весь свой долгий путь,

Я слов ищу приличных для канона

И, не найдя, смолкаю восхищенно.

Форкиады

Дух этот, кажется, умен и смел.

Мефистофель

Как странно, что никто вас не воспел,

И удивительно, что средь скитаний

Не находил я ваших изваяний,

А в отношенье формы и лица

Вы не в пример достойнее резца,

Чем бюсты Гер, Паллад, Венер и прочих,

Столь частые у скульпторов и зодчих.

Форкиады

Уединившись по своей охоте,

Не думали мы о таком почете.

Мефистофель

Да где и было думать вам в тиши

Такого полного уединенья,

Где вас никто не видит, вне общенья.

В дыре, где не бывает ни души?

Переезжайте в бойкие места,

Где царствует искусства красота

И ежедневно чередой богатой

Возводит на высокий пьедестал

Героев края в виде стройных статуй.

Форкиады

Не соблазняй! Ты б лучше замолчал.

К чему нам свет, к чему совет твой пылкий?

Нас Ночь произвела, мы три бобылки.

Родясь во тьме, останемся мы тут,

В безвестности забившись в свой закут.

Мефистофель

Тогда мы ваше дело так поправим:

У вас ведь зуб и глаз один на трех?

Свершим мифологический подлог

И вас троих как бы двумя объявим,

А я бы взять тогда на время мог

В свое распоряженье внешность третьей,

Чтоб представлять вас с выгодою в свете.

Одна из форкиад[153]

Ну как вы, сестры?

Другие

Сговоримся с ним,

Однако глаза с зубом не дадим.

Мефистофель

Венец картины в зубе ведь и глазе!

Как быть тогда при этаком отказе?

Одна из форкиад

Зажмурь свой глаз один и выставь клык,

И в профиль ты наш вылитый двойник,

Как будто брат наш.

Мефистофель

Слишком много чести.

Да будет так!

Форкиады

Да будет так!

Мефистофель

(уподобившись в профиль форкиаде)

Без лести,

Вот я. Хаоса сын новооткрытый!

Форкиады

Мы дочери его. Ты средь сестер.

Мефистофель

О, до чего я дожил! Вот позор!

Меня все примут за гермафродита!

Форкиады

Ах, как мы все похорошели сразу:

Теперь у нас два зуба и два глаза.

Мефистофель

Мне в этом виде лишь чертей пугать,

А больше носу некуда казать.

(Уходит.)

Скалистые бухты Эгейского моря

Луна, остающаяся все время в зените.

Сирены

(расположившись кругом на утесах, играют на флейтах и поют)

Как преступницы и лгуньи,

Фессалийские колдуньи

Низводили беззаконно

Трон твой наземь с небосклона.

Но спокойно, примиренно

Посмотри на блеск затона

И на белые буруны

Разволнованной лагуны.

Служим мы тебе усердно,

Будь, луна, к нам милосердна.

Нереиды и тритоны

(в виде морских чудовищ)

Вызовем трубой протяжной

На простор равнины влажной

Всех со дна, из глубины!

Из пучины, бурей взрытой,

Мы сюда, в залив укрытый,

Песнями привлечены.

Мы для праздника надели

Перстни, цепи, ожерелья,

Золотые пояса.

Тут утопленниц каменья.

Это – кораблекрушений

Затонувшая краса.

Это, демоны залива,

Ваша страшная пожива.

Моряки, ища причала,

Разбивались здесь о скалы,

Слыша ваши голоса.

Сирены

Знаем мы, что в синей зыби

Нежится порода рыбья,

Отливая чешуей.

Но на нынешнем веселье

Мы б увериться хотели,

Что не рыбы вы душой.

Нереиды и тритоны

Прежде чем сюда приплыли,

Это мы сообразили.

Отплывем от этих глыб,

В глубину нырнем проворно

И докажем, что, бесспорно,

Кровью мы теплее рыб.

(Удаляются.)

Сирены

Исчезли вмиг.

Попутным зефиром

Уносит их

К высоким кабирам.

О них в Самофракии

Предания всякие.

Ходит молва:

Сами себя производят, не зная,

Кто они сами,

Те божества.

Месяц, над нами

Останься всю ночь!

Утро лучами

Погонит нас прочь.

Фалес

(на берегу, Гомункулу)

Я б мог свести тебя с охотой

С Нереем, мы у края грота.

Но он ужасный мизантроп,

Ворчлив, упрям и твердолоб.

Одно уже людское имя

Рождает злобу в нелюдиме.

Но будущность ему ясна,

Вот оправданье ворчуна.

Старик своим сужденьем строгим

Нередко был полезен многим.

Гомункул

Заглянем все ж. Я не боюсь,

Что сгасну или разобьюсь.

Нерей

Людской какой-то голос? Что за гость?

О люди! В сердце будите вы злость!

С богами вы желаете сравняться

И над собой не можете подняться.

Какой бы дивный я вкушал покой,

Не будь мне жалко слабости людской!

Напрасно проявлял я жалость эту,

И пропадали зря мои советы.

Фалес

И все же нас ответом удостой,

Мудрец пучины, старец водяной!

Вот в образе людском огонь пред нами.

Ждет от тебя совета это пламя.

Нерей

Совета? Кто оценит мой совет?

Для увещаний в мире слуха нет.

Хоть люди платятся своей же шкурой,

Умней не делаются самодуры.

Как я Париса предостерегал,

Чтоб он чужой жены не похищал!

Здесь, на границе греческой земли,

Когда он предо мной стоял надменно,

Я предсказал ему проникновенно

Все, что прозрел я мысленно вдали:

Войну, приплытье греков, дни осады,

Треск балок, дым, горящие громады,

Захват твердыни, преданной огню,

Пожар, убийство, бойню и резню.

День судный Трои, гением поэта

На страх тысячелетиям воспетый.

Но вызывающего смельчака

Не удержало слово старика.

В угоду чувству он попрал закон,

И пал его виною Илион.

По-богатырски пал, во всем величье,

Орлов на Пинде сделавшись добычей.

Улисса остерег я наперед

О том, что он к Циклопу попадет,

И предсказал плененье у Цирцеи,

Но стал ли он от этого умнее?

Что спасся он – счастливая случайность.

А то б его не миновала крайность.

Фалес

Конечно, грубость сердит мудреца,

Но есть и благодарные сердца.

Признательности капля перевесит

Тьму оскорблений, как они ни бесят.

Пожалуйста, дай мальчику совет,

Как до конца произойти на свет.

Нерей

Не омрачайте моего чела.

Я весел нынче. Побоку дела!

Жду дочерей своих на праздник званый,

Дорид прелестных, граций океана.

Ни на Олимпе, ни у вас – нигде

Нет равного их игрищам в воде.

Перелетая и садясь верхом

Со спин драконьих на коней Нептуна,

Они плывут в безудержности юной,

Ныряют вглубь и носятся кругом.

Они слились с водой так воедино,

Что пена носит их, как паутину.

Вот, показавшись из-за их голов,

И Галатея по верхам валов

В Венериной жемчужной колеснице,

На цельной раковине стоя, мчится.

С тех пор как нет Киприды с нами тут,

Ее в Пафосе как богиню чтут.

Свой выезд, остров, храм и все затеи

Венера завещала Галатее.

Ступайте прочь. В приятный этот час

Не хочется мне гневаться на вас.

Протей пусть разгадает вам загадку,

Как народиться и расти зачатку.

(Уходит к морю.)

Фалес

Шаг этот не дал ничего. Найдется

Протей, он тут же тотчас расплывется,

А если даст ответ, его язык

Загадочен и ставит всех в тупик.

Но так как выход все ж необходим,

Попробуем, Протея посетим.

Удаляются.

Сирены

(с вершины скалы)

Что, издали белея,

В волнах плывет к Нерею?

Как паруса, вразвалку,

Русалка за русалкой

Врезаются, нагие,

В родимую стихию.

Сойдемте с косогора,

Прислушаемся к хору.

Нереиды и тритоны

Священные предметы

У нас в руках воздеты.

Мы на щите Хелоны

Вам привезли, тритоны,

Достойные служенья

Богов изображенья.

Сирены

Ростом – сморчки,

Силой – быки,

Кабиры – спасенье

Терпящим крушенье.

Нереиды и тритоны

Они – порука мира

Средь празднества и пира.

В морях под их охраной

Не страшно урагана.

Сирены

Милее отца

Кабир для пловца

С разбитой галеры

Близ нашей пещеры.

Нереиды и тритоны

С собой захватили мы трех,

Четвертый остался, не мог.

Он главный, его к вам не тянет,

Он важными мыслями занят.

Сирены

Пусть боги, сойдясь меж собой,

Порочат любого любой,

Над ними трунить мы не смеем,

Но чтим их и благоговеем.

Нереиды и тритоны

Считалось ведь семеро их.

Сирены

Куда ж подевали троих?

Нереиды и тритоны

Никто не мог дать справок.

Идет с Олимпа слух,

Что есть восьмой, вдобавок

К семи примкнувший вдруг.

Они нам дали слово

Быть тут, но не готовы.

Эти несравненные

В жажде перемены,

Как на волю пленные,

Рвутся из вселенной.

Сирены

Мы и луну и солнце чтим,

И всех богов на свете молим,

Мы делу тем не повредим,

Когда в усердье пересолим.

Нереиды и тритоны

Надо праздник с блеском справить.

Он нас может всех прославить.

Сирены

Герои древности – руна

Искали золотого.

Но много больше вам цена

И вашему улову!

Кабиры выше, чем руно,

Найти их было вам дано.

(Припев хором.)

Кабиры выше, чем руно,

Найти их было вам дано.

Нереиды и тритоны проплывают мимо.

Гомункул

Так вот что, не щадя башки,

Исследует ученый?

Божки похожи на горшки

Из глины обожженной.

Фалес

Монета – редкость, если медь

Стара и стала зеленеть.

Протей

(незамеченный)

Люблю я шалости и козни.

Чем что курьезней, тем серьезней.

Фалес

Где ты, Протей?

Протей

(голосом чревовещателя, то близко, то издали)

Я там! Я тут!

Фалес

Все те же шутки, шалопут.

Для друга брось свои повадки.

Я знаю, ты играешь в прятки.

Протей

(как бы издали)

Прощай!

Фалес

(шепотом, Гомункулу)

Он рядом, в двух шагах.

Поярче засветился ты бы.

Он любопытнее, чем рыба.

Во что бы этот вертопрах

Ни воплотился, он пред нами

Предстанет, чуть увидит пламя.

Гомункул

Я добела накал довел бы,

Не лопнула бы только колба.

Протей

(в образе гигантской черепахи)

Что я за странный свет манящий вижу?

Фалес

(закрывая Гомункула)

Я этот свет совсем к тебе приближу,

Но на себя возьми ничтожный труд:

Явись нам в положении стоячем,

Двуногим человеком без причуд,

И мы тебе покажем то, что прячем.

Протей

(в благородном образе)

Ты сохраняешь мудреца уловки.

Фалес

А ты все тот же оборотень ловкий.

(Открывает Гомункула.)

Протей

(удивленно)

Лучистый гном! Не видел никогда!

Фалес

Дай нам совет. Вот в чем его нужда.

Хотел бы он родиться не на шутку.

В рожденье он, как понял я малютку,

Остался, так сказать, на полпути

И лишь наполовину во плоти.

Духовных качеств у него обилье,

Телесными ж его не наградили.

Он ничего б не весил без стекла.

Как сделаться ему, как все тела?

Протей

Он ранний плод, созревший до посева,

Как преждевременное чадо девы.

Фалес

(вполголоса)

Хотя вопрос пока еще открыт,

Мне кажется, что он – гермафродит.

Протей

Тем лучше. Он в тот пол и попадет,

К которому он больше подойдет.

Послушай, малый! В море средь движенья

Начни далекий путь свой становленья.

Довольствуйся простым, как тварь морей.

Глотай других, слабейших, и жирей.

Успешно отъедайся, благоденствуй

И постепенно вид свой совершенствуй.

Гомункул

Какой здесь воздух вольный и живой!

Как пахнет морем и морской травой!

Протей

Ты, мальчик, прав. Когда ж сойдешь ты вниз,

На узкий, выдавшийся в море мыс,

Где разбиваются седые гребни,

То запах моря там еще целебней.

Но вот и шествие вдали.

Смотри, мы вовремя пришли.

Пойдем туда.

Фалес

Я к вам пристану.

Гомункул

Трех духов выход к океану.

Родосские тельхины с трезубцем Нептуна подплывают на морских конях и драконах.

Хор

Мы этот трезубец сковали Нептуну,

Он им усмиряет валы и буруны.

Когда Громовержца удары гремят,

Нептун отвечает на грома раскат.

Зубчатые молнии падают в воду,

Косматые волны встают к небосводу,

А все, что меж ними, то обречено

В неравной борьбе погрузиться на дно.

Жезл этот нам передан временно в руки,

Чтоб праздник прошел без заботы и скуки.

Сирены

Вам, молитвенникам лета,

Солнца и дневного света,

Мы, поклонницы луны,

Кланяемся с вышины.

Тельхины

Богиня ночная, ты тем благодатней,

Что дышишь без зависти славою братней.

Ты ждешь с нетерпеньем, чтоб остров Родос

Свой гимн, славословящий солнце, принес.

Начав восхожденье из глуби бездонной,

Сияя, глядит Аполлон с небосклона

На море, на остров, на горы, луга,

На улицы города и берега.

А если случайно их мгла затуманит,

Луч лишний, другой, и тумана не станет.

И бог узнает себя в сотне картин,

Он кроток, он юноша, он исполин.

Мы образ его изваяли впервые,

Придав божеству очертанья людские.

Протей

Пускай гордятся, самохвалы!

Стихии солнечной нимало

Не нужны мертвые дела.

Они кричат, как о победе,

О выделке богов из меди,

Как будто б польза в том была.

Стоят недолго истуканы,

И лава первого вулкана

Растапливает их литье.

Существование на суше

Ведет к ничтожеству, к бездушью

И обрекает на нытье.

Итак, в извечную пучину

Скорее на спине дельфина

Перебирайся на житье.

(Превращается в дельфина.)

Сбеги по отмелям песчаным

На обрученье с Океаном,

В котором – счастие твое.

Фалес

Пленись задачей небывалой,

Начни творенья путь сначала.

С разбегу двигаться легко.

Меняя формы и уклоны,

Пройди созданий ряд законный, —

До человека далеко.

Гомункул садится на Протея-дельфина.

Протей

Доверься морю, дух без плоти!

Кружась в его водовороте,

Носись по прихоти любой.

Не думай только, диво эко,

Догнать в развитье человека,

А то все кончено с тобой.

Фалес

Смотря как к делу подойдете:

Порой и человек в почете.

Протей

(Фалесу)

Да, если он на твой покрой,

То долго помнится такой.

Ты у меня ведь на примете

Уже не первое столетье.

Сирены

(на скалах)

Что за облака белеют

Венчиком вокруг луны?

Голуби влюбленно реют,

Страстью к ней привлечены.

Как в святилище пафосском,

Нежно воркованье стай.

Их горячим отголоском

Праздник полон через край.

Нерей

(подходя к Фалесу)

Можно счесть за испаренья

Это лунное кольцо.

Духи, мы иного мненья:

Здесь другое налицо.

Это голуби Венеры

В свите дочери моей

Прорезают атмосферу,

Вихря всякого резвей.

Фалес

Чту и я, как все, богиню

И считаю, что везде

Надо содержать святыню

В теплом, обжитом гнезде.

Псиллы и марсы

(плывя на морских быках, тельцах и баранах)

На Кипре, в глухом углубленье,

Вдали от морского волненья,

Разливов и землетрясений,

В пещере, закрытой чужим,

В блаженном краю безмятежном,

Овеянном вечным, безбрежным,

Чарующим ветром морским,

Мы, в жизни видавшие виды,

Служители дивной Киприды,

Ее колесницу храним.

Когда же ночною порою

При ласковом плеске прибоя

Мы дочь твою, детище влаги,

Украдкой вывозим на мыс

В коралловой той колымаге,

Ничто нам не сбавит отваги,

Ничей не пугает девиз:

Креста ли или полумесяца,

Орла иль крылатого льва.

Цари пусть враждуют и бесятся,

Природа, как прежде, жива.

И уничтожают ли пажити

И гибнут в боях города,

Вы нам никогда не закажете

Пути с Галатеей сюда.

Сирены

Выделяясь станом дюжим,

Нереиды во весь рост

Замыкают полукружьем

Шествия морского хвост.

И, вся в мать свою, богиню,

Меж дорид, своих сестер,

Галатея в середине

Выплывает на простор.

Несмотря на свой бесстрастный,

Олимпийский, вечный род,

По-людски она прекрасна

И, как смертная, влечет.

Дориды

(проплывая на дельфинах мимо Нерея, хором)

Мы своих супругов юных

Показать хотим отцу.

Месяц, в переливах лунных

Свет разлей по их лицу!

(Нерею.)

Этих молодых матросов,

Выброшенных близ земли,

Мы нашли среди утесов,

Обогрели и спасли.

И теперь от них в награду

Мы получим жар любви,

Ты ж, не отвращая взгляда,

Наш союз благослови.

Нерей

Двойным добром должно считаться

Добра плодами наслаждаться.

Дориды

Если ты не осудил

Нас, что мы судьбою вертим,

Одари их всех бессмертьем,

Как и нас ты одарил.

Нерей

Порадуйтесь прекрасным пленным

И можете их взять в мужья,

Но Зевс лишь делает нетленным,

В чем властен он, не властен я.

Вас волны зыблют, как качели,

И так же зыблема любовь.

Когда пройдет ее похмелье,

Верните на берег их вновь.

Дориды

Счастливый путь вам, дорогим,

Расстанемся на полдороге.

Мы вечной верности хотим,

Которой не желают боги.

Юноши

О, если бы нас, моряков,

Всегда, как вы, ласкали,

Мы лучшего бы до веков

Скончанья не желали.

Галатея приближается на своей раковине, превращенной в колесницу.

Нерей

Ты здесь, моя прелесть?

Галатея

Отец! О, судьбина!

Мне глаз не отвесть. Погодите, дельфины!

Нерей

Уже их нет, проплыли мимо

Станицею неудержимой,

Ушли, меня не захватив,

Что им сердечный мой порыв?

Но и единственному взгляду

В теченье года сердце радо.

Фалес

Слава вам! Слава вам дважды!

Я ожил, цвету, торжествую

И большего в мире не жажду.

Я истину понял живую:

Вся жизнь из воды происходит.

Вода все хранит, производит.

Когда б не скоплялся туман,

И туч не рождал океан,

И дождь не струился ручьями,

И реки, наполнившись, сами

Опять не впадали в моря,

Где были бы горы со льдами,

Долины и все мирозданье?

Вода, из себя все творя,

Все зиждет, вся жизнь – в океане!

Эхо

(хор всех рядов)

Источник всего в океане!

Нерей

Они свернули, но не вспять,

А в сторону, за эти скалы,

На вольную морскую гладь.

Но колесница из коралла,

В которой дочку увезли,

Еще виднеется вдали

Светящеюся точкой малой.

Ее всегда я отличу,

Как звездочку, или свечу,

Или язык огня средь дыма,

Или знакомый взгляд любимый,

Подобный яркому лучу

В чужой толпе неисчислимой.

Гомункул

В воде еще всесильней

Горит моя светильня

Среди чудес вокруг.

Протей

В особенности странно,

Что твой колпак стеклянный

Дает чудесный звук.

Нерей

Но что там за новый таинственный случай

Замедлил движенье ватаги плавучей?

Вкруг раковины и у ног Галатеи

Пылает огонь то сильней, то слабее,

Как будто приливом любви пламенея.

Фалес

По-видимому, по совету Протея

Гомункул охвачен томленья огнем.

Мне слышатся стоны. Вот вскрик потрясенья,

Несчастный на трон налетает стеклом,

Стекло разбивается, а наполненье,

Светясь, вытекает в волну целиком.

Сирены

Как пышут и светятся волны прибоя,

Друг друга гоня и сшибаясь гурьбою!

Всем морем чудесный огонь овладел,

И блещут в воде очертания тел.

Хвала тебе, Эрос, огонь первозданный,

Объявший собою всю ширь океана!

Слава чуду и хваленье

Морю в пламени и пене!

Слава влаге и огню!

Слава редкостному дню!

Все вместе

Слава воздуху! Хвала

Тайнам суши без числа!

Всем у этой переправы

Четырем стихиям слава!

Акт третий

Перед дворцом Менелая в Спарте[154]

Входит Елена в сопровождении хора пленных троянок с Панталидой, предводительницей хора, во главе.

Елена

Елена, славой и стыдом покрытая,

Я с берега иду, с недавней высадки,

Еще от корабельной качки пьяная.

Нас волны только что на гребнях пенистых

Доставили с полей унылой Фригии[155]

Напором Эвра[156] и Нептуна милостью

Сюда, в родной залив. Пока у берега

Среди своих отважнейших сподвижников

Царь Менелай свое прибытье празднует,

Прими меня радушно, дом возвышенный,

Который Тиндарей,[157] отец мой, выстроил

Здесь, на холме Паллады. В годы детские,

Когда с сестрой я здесь играла, с братьями,

С Кастором и Поллуксом, с Клитемнестрою,

Дом этот в Спарте был отделан с роскошью.

Ну, здравствуйте, дверные створки медные!

В пролете вашем, широко распахнутом,

Мне Менелай, жених-избранник, некогда

Явился гостем, празднично разряженным.

Откройтесь снова мне, чтоб поручение

Царя могла исполнить я с поспешностью,

Как истинной супруге полагается.

Я в дверь войду, и пусть за ней останется

Событий ужас, что меня преследовал

Вплоть до сего мгновенья в дни истекшие.

С тех самых пор, как я с порога этого

В Цитеры храм отправилась с беспечностью[158]

И там была фригийцем дерзко схвачена,

Случилось в мире столько необычного!

Чужим приятно это пересказывать,

Но слушать тяжело самим участникам,

Которых жизнь, как сказку, приукрасили.

Хор

Не брезгуй, светлая госпожа,

Завидно редким даром своим.

Единственная из многих, ты

Возвысилась своей красотой.

Герою предшествует имени шум,

Он этим и горд.

Но склоняется самый упрямый гордец

Пред могуществом красоты.

Елена

Довольно! Муж мой, высадившись на берег,[159]

Меня вперед со взморья выслал к городу,

С какою целью, остается тайною.

Кто я? Его жена, царица прежняя,

Иль к жертвоприношенью предназначена

За мужнины страданья и за бедствия,

Из-за меня изведанные греками?

Свободна я или в плену – не ведаю.

Двусмысленность судьбы и славы двойственность

Мне дали боги в роковые спутники,

И грозное присутствие неясности

Со мною даже у порога этого.

Муж слова мне на корабле не вымолвил,

Почти со мною не встречаясь взглядами,

Как будто мне задумывал недоброе.

Когда ж у рукавов Эврота[160] к берегу

Носы передних кораблей приблизились,

Он, словно по внушенью бога, вымолвил:

«Здесь по-положенному выйдут воины,

И я на взморье смотр рядам их сделаю.

Ты ж подымайся по речному берегу,

Коней гоня лугами травянистыми

Священного Эврота, до излучины,

Где прежде простиралась местность сельская

И выстроен Лакедемон впоследствии,

Со всех сторон горами грозно стиснутый.

В жилище царском с башнями высокими

Обследуй, что за это время сделали

Служанки под надзором старой ключницы.

Старуха пусть тебе покажет множество

Сокровищ, нам твоим отцом завещанных,

Которые и я безостановочно

Копил в года военные и мирные.

Ты все найдешь в порядке установленном.

Ведь это властелина преимущество,

Что он находит все по возвращении

На месте том, где было им оставлено.

Менять уклад не вправе подчиненные».

Хор

Имущества великолепный вид

Тебе порадует сердце и взор.

Внушительные золотые венцы

Лежат, замерев в вековой полутьме.

Войди в хранилище, вызов им брось

И видом своим покори.

Померяйся силами с блеском убранств,

Кто краше, они или ты.

Елена

Вот что гласило дальше слово царское:

«Когда же вдоволь ты удостоверишься,

Что все в порядке, размести треножники,

Как заблагорассудишь ты, и выложи

Все, что бывает под рукой старейшины,

Свершающего жертвоприношение.

Поставь котлы, тазы и блюда плоские,

Налей воды из родника священного

В кувшины, заготовь сухого топлива

И острый нож, заботливо отточенный,

На видном месте положи. Дальнейшее

Предоставляю твоему решению».

Так он сказал, прощаясь, не прибавивши,

Животное иль человека хочет он

Заклать богам. Здесь есть о чем задуматься,

Но я не беспокоюсь. Боги ведают,

Что надо и что нет, и так и сделают,

Чем люди ни считали б их веления,

Добром иль злом. Что решено бессмертными,

То, смертные, должны суметь мы вынести.

Жрец подымал порой топор над жертвою,

А опустить не мог: тому помехою

Бывало приближенье неприятеля

Иль бога подоспевшего вмешательство.

Хор

Что предначертано, знать не ищи.

Смело, царица, входи

И не робей!

Зло и добро

Застигают врасплох.

Тем, кто предскажет их наперед,

Не верит никто.

Троя горела, мы видели смерть,

Смерть пред глазами, смерть и позор,

Ну, а теперь разве мы не в живых,

Разве не солнце над нами, не твердь,

Разве пред нами не ты, госпожа,

Лучшее чудо земли?

Елена

Ну, будь что будет. Что бы ни грозило мне,

Я во дворец войду безотлагательно,

Которого увидеть я не чаяла,

В который я вернуться не надеялась,

Который чудом снова тем не менее

Передо мной. Через ступени лестницы

Я девочкой привыкла перепрыгивать.

А ныне, видно, нет былого мужества,

И ноги подо мною подгибаются.

(Уходит во дворец.)

Хор

Эй, не вешать голов,

Бедные пленницы!

Нечего унывать!

Радуйтесь: госпожа

Елена венчанная

В этот счастливый час,

Поздно, зато тем уверенней

К отчему очагу

Возвращается.

Славьте богов – обновителей,

Восстановителей прежнего,

Вновь приводящих на родину.

Освобожденный взмывает,

Словно на крыльях,

Над испытаниями.

Узник же, руки простерши,

Рвется напрасно

Вдаль за ограду зубчатую

Из темницы решетчатой.

Но ее, но изгнанницу

Выхватил бог из грозы

И назад перенес

Из разрушенной Трои

В этот древний, украшенный заново

Отчий дом,

Чтоб после мук и блаженств

Неописанных

Здесь она освежила

Память детства и юности.

Панталида

(в качестве предводительницы хора)

Не торжествуйте, сестры, преждевременно.

Умолкните, взглянув на дверь дворцовую.

Вы видите? Царица возвращается

Из внутренних покоев быстрой поступью.

Царица, в доме что тебя расстроило?

Что ты могла найти под отчей кровлею,

Помимо верных слуг и их приветствия?

Так что ж тогда тебя так озадачило

И вызвало твое неудовольствие?

Елена

(в замешательстве, оставив двери открытыми)

Дочь Зевса знать не может малодушия.

Прикосновенье страха ей неведомо.

Но древний ужас, в чреве Ночи зреющий

И тьмой теней над нею нависающий,

Как пепел над горою огнедышащей,

Способен потрясти героя мужество.

Так ознаменовали мой сегодняшний

Приезд с чужбины божества стигийские,[161]

Что я, хозяйка, словно гость непрошеный,

Бежать готова без оглядки из дому.

Но нет! На свет я вырвалась из сумрака

И дальше прочь не двинусь, силы темные!

Дом надо освятить, чтобы, очищенный,

Он встретить мог хозяина с хозяйкою

В согласии у очага домашнего.

Предводительница хора

Открой своим служанкам, благородная,

На что наткнулась ты в покоях внутренних?

Елена

Что видела я, сами вы увидите,

Коль скоро Ночь свое исчадье мерзкое

Не вобрала назад в утробу старую.

Итак, когда, о порученье думая,

Вступила бодро я в покои царские,

Была поражена я, обнаруживши

Пустых палат и галерей безмолвие.

Шагов, движенья слух мой не улавливал,

Следов труда не видел взор мой в комнатах,

Навстречу мне не поспешила ключница,

Служанки в глубине меня не встретили.

Когда же к устью печи я приблизилась,

То перед кучкой пепла я заметила

Закутанную, сгорбленную женщину,

Которая спала или задумалась.

Я по-хозяйски женщину окликнула,

Приняв ее, бездельницу, за ключницу,

Которой царь доверил дом за выездом.

Я встать велю ей, делом озаботиться,

Она ж и ухом не ведет, не двинется.

Потом, повторный окрик мой услышавши,

Негодница движеньем отстраняющим

Ко мне вытягивает руку правую:

«Ступай, мол, вон». Бросаюсь, возмущенная,

К дверям опочивальни, к ложу брачному,

Откуда доступ был к казнохранилищу,

И что же? С полу чудище срывается

И преграждает путь мне повелительно,

Огромное, худое, безобразное,

С пустыми и кровавыми глазницами!

Но я ведь вам бросаю речи на ветер,

Слова бессильны описать страшилище.

Да вот она сама! Неужто пугало

На свет посмело из потемок вылезти?

В отсутствие царя тут мы хозяева.

Тут мы под Аполлона покровительством.

Он нас не даст в обиду, он заступится,

Он, солнечный смиритель чудищ сказочных.

Одна из форкиад показывается на пороге между дверными косяками.

Хор

Головы наши хоть и кудрявы,

Много мы горя видели в жизни:

Ужасы боя, мрак беспросветный

В ночь, когда пал

Илион.

В облаке пыли, поднятой боем,

Боги взывали голосом страшным.

Рознь громыхала медью, и с поля

Гул приближался

К крепости валу.

Стены в то время

Целы стояли.

Пламя ж гудело

И пожирало

Зданье за зданьем.

Бурей пожара

Был город охвачен.

Бегством спасаясь,

В зарева блеске

Видели мы:

Гневные боги

Шли нам навстречу.

Ростом до неба,

Страшно шагали

В облаке дыма.

Было ли это

Вправду, иль только

Нам средь смятенья

Вообразилось, —

Нам неизвестно. Но эта вот, эта

Тварь перед нами,

Это не снится.

Мы бы могли ее

Пощупать руками,

Если б не страх

И не отвращенье.

Форкия дочь —

Ты, но которая?

Ибо их трое,

Вместе владеющих

Глазом одним

И единственным зубом.

Как же ты, пугало,

Смелость имеешь

Рядом с прекрасною

Вещему взору

Феба являться?

Стой себе, впрочем.

Он к безобразью

Невосприимчив,

Как солнце не видит

Отброшенной тени.

Нас же, несчастных,

Судьба заставляет

Сносить терпеливо

Близость уродства.

Так слушай, бесстыдница,

Наше проклятье!

За дерзость явленья

Будь с бранью отвержена

Устами счастливиц,

Которых боги

Создали краше.

Форкиада

Стара и все же не стареет истина,

Что красота несовместима с совестью

И что у них дороги в жизни разные.

С давнишних пор их разделяет ненависть.

Когда случайно встретятся противницы,

Друг другу спину повернуть торопятся

И врозь идут: стыдливость опечаленно,

А красота с победоносной дерзостью,

Пока ее не скроет сумрак Оркуса

Иль зрелый возраст не научит разуму.

Приплыв с чужбины, чужестранки грубые,

Вы подняли тут крик по-журавлиному,

Когда, крича нестройно и пронзительно,

Они летят над головою путника.

Он вверх посмотрит на станицу шумную,

Потом, забыв про них, опустит голову,

И журавли своим путем потянутся,

А он своим. Вот так и с вами станется.

Кто вы такие, что в жилище царское

Ворваться смели, как менады пьяные?

Кто вы такие, чтоб орать на ключницу,

Как воют псы на месяц ночью лунною?

Вы думаете, я не распознала вас,

Военных лет отродье, тварь походная,

Заразы плод, заразы передатчицы

И воинов и мирных граждан пагуба?

Вы ненасытной саранчой мне кажетесь,

Обрушившейся на поля и пажити,

Чужих трудов губительницы жадные,

Дешевая статья торговли лагерной.

Елена

При госпоже прислуге делать выговор

Есть покушенье на права хозяйские:

Ей надлежит одной хвалить похвальное

И за грехи и промахи наказывать.

Своих прислужниц я довольна службою,

Я многократно верность их проверила,

Когда крепился Илион обложенный,

Когда он пал и лег, осадой сломленный.

Не менее того я в них уверилась

В превратностях бродячей жизни, в плаванье,

Где каждый дорог сам себе, а к ближнему

Бывает равнодушен средь опасностей.

Я жду и здесь от них того же самого,

Поэтому ты замолчи и более

На них не огрызайся незаслуженно.

Хвалю тебя за то, что дом в исправности.

Ты сберегла его в мое отсутствие.

Но я вернулась, отойди же в сторону,

Чтоб похвала не обратилась в выговор.

Форкиада

Корить домашних – это право высшее

Супруги повелителя счастливого,

Которое достойно ею добыто

Домохозяйства долголетним опытом.

И так как ты пришла на место старое

Царицей и хозяйкой, снова признанной,

Возьми бразды правленья и владычествуй,

Богатством завладей и всею челядью.

Но защити, как старшую надсмотрщицу,

Вперед меня от стада этих выскочек,

Которые мне кажутся гусынями

Перед твоей красою лебединою.

Предводительница хора

С красой уродство рядом как уродливо!

Форкиада

А глупость как глупа в соседстве с разумом!

Хоретиды выходят из хора и, начиная отсюда, отвечают поодиночке.

Первая хоретида

Жив твой отец Эреб? Жива ль Ночь-матушка?[162]

Форкиада

А как твоя сестрица Сцилла здравствует?[163]

Вторая хоретида

У вас в семье все сплошь такие чудища?

Форкиада

Свою родню меж мертвыми разыскивай.

Третья хоретида

В сравнении с тобой они так молоды.

Форкиада

С Тирезием седым в аду заигрывай.[164]

Четвертая хоретида

Тебе ведь внучкой мамка Орионова?[165]

Форкиада

Тебя отбросами вскормили гарпии.

Пятая хоретида

Чем ты поддерживаешь худобу свою?

Форкиада

Не кровью, до которой ты так лакома.

Шестая хоретида

Ты стала падалью, питаясь трупами.

Форкиада

Вампир зубастый, рот заткни немедленно!

Предводительница хора

Я твой заткну, назвав тебя по имени.

Форкиада

Скажи, кто ты, и будет все разгадано.

Елена

Я перестать велю вам, но не гневаюсь,

А огорчаюсь вашей перебранкою.

Глухой разлад меж преданными слугами

В домохозяйстве самое опасное.

Тогда никто не слушает хозяина,

Все тонет во взаимных пререканиях,

Все ссорятся и ничего не делают.

Но суть не в том. Взаимными упреками,

Напоминаньями и обвиненьями

Вы вызвали такие вещи в памяти,

Такие образы, такие ужасы,

Что, хоть, по счастью, снова я на родине,

Самой мне захотелось в сумрак Оркуса.

Да полно, было ль это все действительно,

Иль только ночью мне во сне привиделось?

Взаправду ль я была той страшной женщиной,

Мечтой и мукой безрассудных воинов,

Из-за которой города разрушены?

Трепещут девушки, все это вспомнивши.

Скажи мне что-нибудь хоть ты, спокойная.

Форкиада

Кто счастьем пользовался годы долгие,

Тому былое сновиденьем кажется.

Богов дарами ты была осыпана

Без меры и числа. Всю жизнь ты видела

Одних самозабвенных обожателей,[166]

Готовых на безумства и на подвиги.

Тобой пленился первым в годы ранние

Тезей,[167] красою с Геркулесом споривший.

Елена

Он взял меня, как лань, десятилетнею,

За ним – Афидн, меня скрывавший в Аттике.

Форкиада

Кастор с Поллуксом от него спасли тебя.

Кто за тобой в те годы не ухаживал?

Елена

Но из героев больше всех мне нравился

Патрокл, Пелида повторенье верное.

Форкиада

Но ты отцом за Менелая выдана,

Он – семьянин и храбрый мореплаватель.

Елена

Муж царский сан за мною взял в приданое.

Мы Гермиону родили в супружестве.

Форкиада

Когда же Крит супруг твой завоевывал,[168]

Красавец гость твою разлуку скрашивал.

Елена

Ты мне полувдовство тех дней напомнила

И зло, которое отсюда выросло.

Форкиада

Его поход принес мне, вольной критянке,

Плен и порабощенья годы долгие.

Елена

Но царь тебя назначил управляющей

И дом тебе доверил с укрепленьями.

Форкиада

Которому ты предпочла, однако же,

Дни радости в другой, троянской, крепости.

Елена

Не говори о радостях! Страданьями

Неисчислимыми они оплачены.

Форкиада

Передают, что ты жила в двух обликах,[169]

И в Трое и в Египте одновременно.

Елена

И без того в минувшем все запутано,

Так с толку не сбивай меня нелепостью.

Форкиада

А правда, что из царства мертвых будто бы

К тебе Ахилл являлся на свидание,[170]

Тебя давно любивший и пожизненно?

Елена

Как призрак с призраком, с ним сочеталась я,

Как с духом дух, как с видимостью видимость.

Но я сама упасть готова в обморок.

(Поникает без чувств на руки хоретид.)

Хор

Замолчи, клеветница,

Отродье зловещее!

Что хорошего

Может высказать

Эта пасть однозубая

И язык ядовитый?

Напускное сочувствие

Волка в шкуре овечьей

Страшней и опаснее

Пса трехголового.

Боязливо мы ждем:

Где, когда, каким образом

Сквозь личину участья

Коварство проявится?

Вместо слов утешительных,

Дарящих забвение,

Ты ей в жизни напомнила

Самое худшее.

Омрачив настоящее,

Ты порочишь грядущее,

Отнимая надежду

На судьбы улучшение.

Замолчи, клеветница,

Чтоб душа государыни,

Нас покинуть хотевшая,

Удержалась, помедлила

В этом лучшем из образов,

Когда-либо виданных.

Елена приходит в себя и снова становится в середине хора.

Форкиада

Выглянь, солнышко ты наше, улыбнись нам, госпожа!

Как ни хороша ты в горе, в счастье много ты милей.

Мир перед тобой открылся, и расцвел твой чудный взор.

Пусть слыву я безобразной, знаю толк я в красоте.

Елена

Из беспамятства, шатаясь, я в сознанье прихожу.

Я усталостью разбита и забыться вновь не прочь.

Но царице подобает, как и прочим смертным всем,

Пред опасностью грозящей силы духа не терять.

Форкиада

Ты стоишь во всем величье и во всей своей красе.

Повелителен твой облик. Что же ты прикажешь мне?

Елена

Зря потраченное время с запозданьем наверстай,

Все для жертвоприношенья приготовь, как царь велел.

Форкиада

В сборе всё – треножник, чаши и отточенный топор,

И кадило, и кропило, только жертву назови.

Елена

Царь не указал предмета.

Форкиада

О, несчастье! О, беда!

Елена

Что тебя так огорчает?

Форкиада

Он тебя имел в виду.

Елена

Как? Меня?

Форкиада

И этих.

Хор

Горе!

Форкиада

Ты умрешь под топором.

Елена

Я предчувствовала это!

Форкиада

Этого не избежать.

Хор

Ах! А мы? Что с нами будет?

Форкиада

С честью госпожа умрет,

Вы же – смертию позорной: я под кровельным венцом

На стропиле вас повешу, словно пойманных дроздов.

Елена и хор, расступившись, стоят, пораженные ужасом.

Вы, словно статуи, застыли, призраки,

Дрожа за жизнь, вам не принадлежащую.

Так люди, тоже призраки не меньшие,

Расстаться не хотят со светом солнечным.

Но нет от рока никому спасения.

Все это знают, редко кто смиряется.

Но к делу! Вы пропали. Эй, подручные!

(Хлопает в ладоши.)

В дверях показываются карлики в масках, быстро исполняющие приказания.

Сюда скорее, сил недобрых скопища!

Делами злыми вволю вы натешитесь.

Алтарь поставьте с золотыми крыльями,

С подставкою для топора серебряной.

Наполните кувшины, чтобы было чем

Смыть брызги черной крови на треножнике.

Ковер роскошный постелите под ноги

Коленопреклоненной жертвы царственной,

В который тело после обезглавленья

Мы с честью завернем для погребения.

Предводительница хора

Царица в стороне стоит, задумавшись,

Поникли девушки, как злак подкошенный.

Мне, пожилой, священным долгом кажется

Пообсудить дела с тобой, старейшею.

Ты опытна, умна, доброжелательна,

Хоть дуры эти на тебя накинулись.

Итак, скажи: спасти нас нет ли способа?

Форкиада

Легко сказать! Спасти себя со свитою

Зависит от царицы. Это требует

Решимости и быстроты немедленной.

Хор

Достославнейшая парка, чтимейшая из сивилл!

Жизни нить не обрывай нам и спасенье объяви.

Мысленно, в воображенье, мы уже непоправимо

Чувствуем, как холод смерти сковывает наше тело,

Созданное для любви.

Елена

Их страх простителен, а я расстроена,

Но не страшусь. Я выходом воспользуюсь.

Кто мудр – для тех возможно невозможное.

Итак, скажи, что ты нам посоветуешь.

Хор

Не скрывай, скажи скорее, как избавиться нам, бедным,

От петли, от удушенья, мысленно уже сдавивших

Наши шеи холодящим, тесным ожерельем смерти,

Если только милость Реи, матери богов великой,

Нас в беде не защитит.

Форкиада

Терпенья хватит ли у вас, чтоб выслушать

Мое повествование пространное?

Хор

Продли нам жизнь растянутою повестью.

Форкиада

Кто бережет добро и домоседствует,

Кто в доме подновляет стены старые,

Кто крышу от ненастья чинит вовремя,

Протянет долго под родимой кровлею.

Но кто через порог свой легкомысленно

В чужую землю прочь уходит из дому,

Тот, возвратясь, находит место старое

Переменившимся или разрушенным.

Елена

Уместны ль замечанья в миг решающий?

Рассказывай без вставок неприязненных.

Форкиада

То не в укор тебе, а только к сведенью.

По островам чужим и побережиям

Шатался Менелай морским разбойником.

С набегов возвращался он с добычею,

Которая внутри дворца наставлена.

Он десять с лишним лет провел под Троею,

А сколько лет он плыл домой – не ведаю.

Меж тем что сталось с домом Тиндареевым,

Что сталось с целым царством этим временем?

Елена

Придирчивость срослась с твоей природою,

Не можешь слова ты сказать без горечи.

Форкиада

Была долина столько лет покинута

Меж Спартой с юга и Тайгетом с севера,

Откуда ручейком Эврот спускается

И, в камышах разлившись, лебедей ютит,

Что там обосновалось племя смелое,

Горсть северян, страны полночной выходцы,[171]

Построив замок, в нем они запрятались

И правят краем всем из этой крепости.

Елена

Им это удалось? Почти не верится.

Форкиада

За двадцать лет осели и обстроились.

Елена

У них начальник есть? Они разбойники?

Форкиада

Нисколько. Но один из них начальствует.

Хоть он не обошел меня поборами,

Я не браню его. Он из имущества

Взял малое, назвавши дань дарением.

Елена

Каков собою он?

Форкиада

Он мне понравился.

Живой, бесстрашный, вежливый, понятливый.

Такой понятливости нет меж греками.

Хотя их племя варварским считается,

Они до людоедства не опустятся,

Как греческие воины под Троею.

Я верю в благородство их начальника.

А замок их на круче! Поглядела бы!

Он не чета твердыням ваших прадедов,

Которые и впрямь циклопы строили,

Так глыбы друг на друга наворочены.

А этот замок весь по нитке выверен.

Взглянула бы! Весь к небу устремляется,

Прямой, лощеный весь, как сталь, как зеркало.

Взлезть на него? Уже само намеренье,

Со стен соскальзывая, обрывается.

Внутри – дворы, пристройки, службы разные,

Балконы, галереи, ходы крытые,

Гербы.

Хор

Что это?

Форкиада

У Аякса, помните,

Был на щите представлен змей свернувшийся,

И семеро у Фив таким же образом

Щиты снабдили знаками особыми.

Там можно было видеть звезды с месяцем

Или мечи, и факелы, и лестницы,

Угрозу городов во время приступа,

В резьбе или в изображенье выпуклом.

Такие же значки в роду наследуют

От прадедов мои вояки храбрые.

Чего-чего у них в гербы не вставлено:

Орлы и львы, рога козлов и буйволов,

Цветы, хвосты павлиньи, крылья, полосы

Серебряные, золотые, черные

И синие. Щиты с гербами этими

Висят вдоль зал, просторных, как вселенная, —

Вот где для танцев место подходящее.

Хор

Там есть танцоры?

Форкиада

Есть! Золотокудрые!

Красавцы, так и пышущие юностью,

Как юностью дышал Парис единственно

В те дни, когда с царицей близко встретился.

Елена

Держись границ, не уклоняйся в сторону

И слово мне свое скажи последнее.

Форкиада

Нет, ты его скажи мне, и немедленно

Очутишься в том замке по желанию.

Хор

Скажи то слово, дай свое согласие

И нас спаси.

Елена

С такой жестокой низостью

О Менелае мысль моя не вяжется.

Меня он не погубит так безжалостно.

Форкиада

А как он Деифоба изуродовал,[172]

Убитого Париса брата младшего,

Который был с тобой, вдовой, в сожительстве?

Отрезал уши, нос перекалечивши.

Смотреть ужасно было на несчастного!

Елена

Из-за меня он с бедным так разделался.

Форкиада

Из-за него с тобой он так расправится.

Красы не делят. Кто владел ей полностью,

Всю истребит сполна, а не поделится.

Трубы вдали. Хор содрогается.

Как раздирает уши резкость трубная,

Вселяется в мужчину ревность грубая,

Долбя о том, чем обладал он некогда

И что невозвратимо им утрачено.

Хор

Ты не слышишь труб раската? Видишь, это блеск мечей.

Форкиада

Здравствуй, царь и повелитель. Дам тебе сейчас отчет.

Хор

Как же мы?

Форкиада

Вам все известно. Ей придет сейчас конец,

А потом и вам за нею. Я помочь вам не могу.

Пауза.

Елена

Свой шаг ближайший я уже обдумала,

Хотя ты демон зла, – я это чувствую, —

И обратишь во зло мое доверие,

Но в замок твой решила я последовать.

Иная вещь самой царицы помыслы,

Я никому на свете не открою их.

Вперед, старуха. Будь нам провожатою.

Хор

О, с какою готовностью

Мы туда устремляемся!

Сзади – смерти угроза,

Насилу избегнутой,

Рядом – новой твердыни

Стена неприступная.

Замок, будь для царицы

Такой же оградою,

Как троянская крепость,

Только хитростью взятая.

Распространяется туман, заволакивая заднюю часть переднего плана.

Сестры, что это? Видите?

Небо было безоблачно,

Вдруг туман неожиданный

Скрыл Эврота течение

И извилины берега,

Камышами поросшие.

И уже горделивые

Скрылись из виду лебеди,

Безмятежно скользившие

По зеркальной поверхности.

Только крики их хриплые

С замирающей силою,

Крики их с перерывами

В отдалении слышатся.

Говорят, голос лебедя

Служит смерти предвестием.

Только в нашем бы случае

Не пришло подтверждение.

Мы и сами лебедушки

С грудью белой, высокою,

А царица тем более, —

Зевса-лебедя детище.

Серой мглы пеленою

Кругом все затянуто.

Нам друг дружку не видно.

Стоим мы иль движемся?

Что-то странное в воздухе.

Вам, скажите, не чудится,

Что Гермеса виднеется

Впереди очертание?

Блещет жезл золотой его.

Он ведет нас к безрадостным

Ада призрачным пустошам,

Полным мглой бестелесною.

Неожиданно темнеет, мгла редеет и уходит.

Но светлей ничуть не стало.

Стены, стены перед нами,

Нас ограда обступает.

Это двор или могила?

Все равно ужасно это!!

Сестры, сестры, мы в ловушке,

Мы в плену, как никогда.

Внутренний двор замка, окруженный богатыми причудливыми строениями средневековья[173]

Предводительница хора

Вертушки, дуры, истинные женщины,

Игрушки мига, жертвы настроения!

Ни в счастье, ни в несчастье не умеете

Вы показать характер свой с достоинством.

Ни в чем у вас нет лада и согласия,

И только в крайней боли или радости

Все, как одна, визжите вы и воете.

Довольно, не трещите! Молча выждите,

Что порешит высокая владычица.

Елена

Где ты, пророчица? Зовись, как вздумаешь,

Хоть Пифониссой, но навстречу выгляни

Из внутренности замка. Впрочем, если ты

Отправилась уведомить хозяина,

Чтоб мне прием устроил подобающий,

Тогда спасибо, и безотлагательно

Представь меня герою достославному.

Покоя жажду я, конца блужданию.

Предводительница хора

Царица, не ищи старухи взорами.

В тумане, может быть, осталась, гадкая,

Из недр которого, путем неведомым,

Перенеслись сюда мы, ног не двигая,

А может быть, она ушла действительно

Внутрь переходов предварить владетеля,

Чтобы тебя по-царски, с честью приняли

В волшебном этом замке, как бы выросшем

Из многих крепостей соединившихся.

Но посмотри: вверху, по окнам портика

Взад и вперед снуют толпой служители.

Тебе прием заслуженный готовится.

Хор

От души отлегло. Посмотрите туда,

Как учтивой толпой милых юношей ряд

Стройным шествием в лад сходят вниз не спеша.

По чьему повеленью пред нами предстал

Возмужалых подростков пленительный рой?

В чем их прелесть? В равненье, в осанке, в ходьбе,

В их, венчающих лоб, белокурых кудрях

Или в ямочках щек, что, как персик, в пуху,

Так и манят, как персики, их укусить?

Укусила б, но – страшно сказать: укушу, —

Рот наполнится прахом могильным.

Эти красавцы

Подходят сюда.

Что они вносят?

Трон и ковер,

К трону подножье

И балдахин.

Полог шатровый,

Как нимб облаков,

Нашей царицы

Венчает главу.

Вот она всходит

На трона ступень.

Мы полукругом

Цепи сомкнем.

Славен, славен, славен трикратно

Этот благословенный прием.

Все, что объявляет хор, постепенно исполняется. После того как длинным шествием по лестнице спускаются пажи и оруженосцы, на верху ее показывается Фауст в одежде средневекового рыцаря и медленно, с достоинством сходит вниз.

Предводительница хора

(внимательно его рассматривая)

Да, если боги человеку этому

Высокий рост, осанку, обходительность

Не в ссуду дали, а на веки вечные,

Он будет все увенчивать победою:

Бои ль кровопролитные с мужчинами,

Или с красавицами стычки мелкие.

Ценила в прошлом многих я и видела,

А этот лучше всех. Вот он почтительно

Приблизился. Царица, обратись к нему.

Фауст

(подводит с собой человека в оковах)

Царица, вместо надлежащей встречи

И слов привета, выдаю тебе

Закованного в цепи человека.

Свой долг нарушив, мой нарушил он.

Стань перед госпожою на колени

И повинись пред нею, низкий раб.

Царица, это сторож наш на башне.

На редкость зоркий, он поставлен мной

Осматривать с дозорной этой вышки

Весь кругозор полей до той черты,

Где сходятся вдали земля и небо,

И доносить про все, что разглядит,

Будь это стадо или вражье войско.

Стада храним мы, а врагов мы бьем.

Представь себе, что сделал он сегодня:

Ты здесь, – он не доносит ничего,

И по его вине мы упускаем

Оставшееся время, чтоб предстать

В готовности перед высокой гостьей.

Достоин смерти он, и он давно

Лежал бы на земле в крови, казненный,

Но вот он тут, и ты сама реши,

Что делать с ним, казни его иль милуй.

Елена

Хотя бы ты царицей и судьей

Лишь для того меня над ним поставил,

Чтоб испытать меня, начну с того,

Что составляет первый долг судейский,

И обвиняемого допрошу.

Башенный сторож Линкей

Стать вели мне на колени,

Жить и с жизнью распроститься,

Я тебе без разделенья

Весь принадлежу, царица.

Как всегда, я ждал с востока

Утром солнце со стены,

Но оно сегодня к сроку

Встало с южной стороны.

Я не видел башни шпиля,

Я не видел гор и нив,

На единственном светиле

Жадно взор остановив.

Зренье рыси мне досталось.

Рыси, хищницы лесной,

Но теперь перемешалось

Все, как сон, передо мной.

Мост подъемный пред твердыней,

Башня, крепостной курган

Пред лицом такой богини

Разом канули в туман.

В ослепленье, став у края,

Не сводил с нее я глаз.

Вот она стоит, живая,

Так же ослепляя вас.

Рогом не дал я сигнала,

Долг дозорного презрев.

Жалуй плахой иль опалой

Иль смени на милость гнев.

Елена

Не вправе взыскивать я за провинность,

Которой я виной. О, горе мне!

Меня преследует печальный жребий

Так обольщать весь век сердца мужчин,

Что больше ничего они не помнят.

Обманом, силою, захватом в плен

Меня герои, боги, полубоги

И демоны таскали за собой

В своих походах, битвах, отступленьях.

Сперва я голову кружила всем

В одном своем лице, потом в двояком,

В тройном и четверном. Освободи

Закованного. Бедный не повинен.

Кто ослеплен богами – чист душой.

Фауст

Царица-лучница, с тобою рядом

Я вижу пораженного стрелой!

Охотница, стреляешь ты так метко.

Что, чуть ты натянула тетиву,

Я во мгновенье ока тоже ранен.

Воображаю, сколько будет жертв,

Когда ты воцаришься в нашем замке

И в нем засвищут тучи этих стрел!

Чем стану я? Ты мне мой двор взбунтуешь,

Небезопасным станет камень стен,

И, я боюсь, тебе, победоносной,

Все войско восхищенно присягнет.

Что остается мне, как не отдать

Тебе во власть себя и все владенья,

Которые своими я считал.

У ног твоих позволь мне всенародно

Признать тебя своею госпожой,

Которой только стоило явиться,

Чтоб покорить нас и занять престол.

Линкей

(с ящиком, во главе нескольких человек с такою же поклажею)

Царица, я пришел назад.

Ты бросишь человеку взгляд,

И сразу же, ошеломясь,

Он нищ, как голь, богат, как князь.

Чем был я? Чем успел я стать?

Что делать мне, что предпринять?

Хоть взгляд мой молнией бы жег,

Он сломится о твой порог.

С востока накатил наш вал,

И запад содрогнулся, пал.

Народу двигалась тьма тем

В степи, не меренной никем.

Свалился первый, стал второй,

И следующий занял строй,

Единому заменой сто,

И убыль тысячи – ничто.

На место с места, вплавь и вброд

Неслось нашествие вперед,

И где вчера я был главой,

Сегодня буйствовал другой.

Хватали все, кто чем прельщен.

Иные уводили жен,

Иные угоняли скот,

Коней же – все наперечет.

А я рукою знатока

Брал вещь, которая редка,

И доли в общем грабеже

Не требовал при дележе.

Я нападал на кладов след,

И их вытаскивал на свет,

И отпер не один баул,

Во все карманы заглянул.

И золота не мог я счесть

И отдавал каменьям честь.

Пусть у тебя на сердце тут

Играет этот изумруд.

А этот жемчуг дорогой

Повесь в ушко себе серьгой.

Вот и рубин, но он поблек

Перед твоим румянцем щек.

Все это раздобыл я сам

И приношу к твоим ногам.

Тут битв кровавых урожай,

И ты его не отвергай.

Вот ящики и сундуки.

По манию твоей руки, —

И это ведь не похвальба, —

Набью я ими погреба.

Едва на трон ты поднялась,

Богатство, сила, ум, пленясь,

Благоговейно пали ниц

Перед царицей из цариц.

Всей этой кучею добра

Еще я дорожил вчера,

Теперь я вижу, – это прах,

Я отдал все, я нищ и наг.

Я отдал все, я нищ, убог,

Я всем, что было, пренебрег,

Но улыбнись, и за урон

Сполна я буду награжден.

Фауст

Скорей добычу эту унеси

Без знаков похвалы и порицанья.

Царице в замке все принадлежит,

И часть дарить ей поздно и бесцельно.

Нагромозди дары до потолков.

Укрась в невиданных размерах залы.

Пусть роскоши недышащая жизнь

В покоях разместится без движенья.

В предупреждение ее шагов

Стели везде ковры перед царицей,

Чтоб было в залах мягко ей ступать

И чтобы блеск глаза ее встречали,

Не ослепляющий одних богов.

Линкей

Господин, такой пустяк

Сделает слуга и так.

Челядь в замке вся сполна

Этой гостьей пленена,

И военный гарнизон

Без оружья покорен.

Перед силой этих чар

Холодеет солнца жар,

Так красой ее давно

Все в ничто обращено!

(Уходит.)

Елена

(Фаусту)

Хочу поговорить с тобой. Взойди

На возвышенье. Сядь со мною рядом.

Незанятое место ждет того,

Соседство с кем и мне защитой будет.

Фауст

Позволь тебе присягу принести

И руку дай поцеловать, которой

Меня ты подымаешь до себя.

Меня в своем бескрайнем царстве сделай

Регентом, соправителем, слугой,

Поклонником, защитником – чем хочешь.

Елена

Немало насмотрелась я чудес,

Наслушалась того, пожалуй, больше,

О многом бы хотела я спросить,

И первым делом: отчего так странно

Пленяла речь служителя того?

Он подгонял так стройно слово к слову,

Как в хоре сочетают голоса,

Лаская слух их сменой и согласьем.

Фауст

Когда тебе наш говор по душе,

Полюбятся тебе напевы наши.

Ты сразу эту музыку поймешь

За первой нашей дружеской беседой.

Елена

Как мне усвоить ваш прием красивый?

Фауст

Он кроется в невольности порыва.

Мы ждем, в потребности обнять весь свет,

Того, кто тем же полон…

Елена

Нам в ответ.

Фауст

Тогда наш дух беспечностью велик.

Прекрасен только…

Елена

Настоящий миг.

Фауст

Жизнь только им ценна и глубока.

Тому порукою?..

Елена

Моя рука.

Хор

Что плохого в том, девушки,

Если наша владычица

Обладателю замка

Окажет доверие?

Мы – невольницы, пленницы

С того самого времени,

Как разрушили Трою

И мы стали бездомными.

Отнят выбор у женщин.

Их не принято спрашивать,

И былые поклонники

Только копят им опытность.

Пастухам златокудрым ли

Или фавнам щетинистым

Отдаваться приходится

Сообразно случайности.

Все тесней прижимаются,

Прислонившись друг к другу,

И сближают колени,

И хватаются за руки,

Широко перевесившись

Над подушками трона.

Для царей посторонние

Словно место пустое,

И при нас они нежатся,

Как на тайном свидании.

Елена

Я – далеко и близко вместе с тем,

И мне легко остаться тут совсем.

Фауст

Дышу едва, забывшись, как во сне,

И все слова претят и чужды мне.

Елена

На склоне дней я как бы родилась,

В любви твоей всецело растворясь.

Фауст

Не умствуй о любви. Какой в том толк?

Живи. Хоть миг живи. Жить – это долг.

Форкиада

(быстро входя)

Что за ветреное племя!

Вздором забивая темя,

Нежничать теперь не время

И твердить любви букварь.

Этих грозных труб раскаты

Гибелью для вас чреваты,

К замку подступает царь.

Войску нет конца и края,

Но и ты на Менелая

Силой дружною ударь.

За участье к человеку

Будешь превращен в калеку

Ты, как раньше Деифоб.

Этих вздернут по ранжиру,

А царице под секирой

Уготован свежий гроб.

Фауст

Опять помеха! Не люблю вмешательства,

Оправданного даже и опасностью.

Гонца-красавца портит весть недобрая,

А ты уже и без того уродина.

На этот раз не беспокой нас попусту,

Действительной угрозы и в помине нет,

А если есть, мы тоже подготовлены

И даром не дадим себя запугивать.

Сигналы, залпы с башен, трубы и рожки, боевая музыка, прохождение больших военных сил.

Вот кто от бед тебя укроет.

Здесь что ни воин, то герой.

Лишь тот вниманья женщин стоит,

Кто рад стоять за них горой.

(К военачальникам, которые отделяются от колонн и подходят к нему.)

Дружиной грозной и жестокой,

Любимцы славы и войны,

Смелей вперед, сыны востока,

И вы, о севера сыны!

Ватага, царства низвергая,

Идет, закованная в сталь.

Под ней дрожит земля сырая,

И гулом отвечает даль.

Мы высадились у Пилоса,

Нет больше Нестора в живых,

И тут же у речного плеса

Царьков разбили островных.

Отбросьте Менелая живо

К морскому берегу назад.

Пусть грабит бухты и проливы

Испытанный морской пират.

Когда он в бегство обратится,

Отброшенный от этих стен,

Раздаст спартанская царица

Вам герцогства за это в лен.

Пускай Коринфский перешеек

Германец валом обведет.

Ахею с тысячей лазеек

Возьмет в свое владенье гот.

В Элиде станут франки станом,

Мессену саксам отдадим,

И Арголиды край – норманнам

С надзором за путем морским.

Объедините оборону,

А в старой Спарте вековой

Царица будет вам исконной

И общепризнанной главой.

Доверивши ее заботе

Страну, которой лучше нет,

У ног ее всегда найдете

Участье, помощь и совет.

Фауст сходит с трона, князья окружают его, чтобы подробнее выслушать приказы и распоряжения.

Хор

Кто красивейшую пожелал,

Об оружии пусть позаботится.

Лестью он приобрел

Наивысшее благо земное,

Но спокойно ему не дано

Сохранить обладанье.

Пожелает обманщик сманить

Или силой похитить разбойник, —

Надо в оба смотреть.

Достохвальный наш князь

Дальновидней других.

Он сумел опереться

На союзников храбрых

И послушных ему.

Каждый княжий приказ

Исполняют на месте

С общей пользой для всех

И ему в прославленье.

Кто ее отобьет

У могучего друга?

Он ее заслужил,

Это мы признаем

В благодарность за то, что и нас

Защитит он стеною и войском.

Фауст

Пусть разойдутся воеводы,

Мы земли дали им кругом,

А сами после их ухода

Средину области займем.

Мы их оберегать обяжем

Твой полуостров с трех сторон.

С четвертой сам он горным кряжем

К горам Европы прикреплен.

Его луга, его дубравы,

Хребты, которыми он сжат,

Моей владычице по праву

Рождения принадлежат.

Ведь здесь она, своим зачатьем

Вся в бога Зевса и отца,

Явилась матери и братьям

Из лебединого яйца.

Родную землю, неизменно

Не устающую цвести,

Всей преданной тебе вселенной,

Властительница, предпочти.

Пусть сверху леденят морозы

Вершины гор и перевал,

Немного ниже щиплют козы

Траву по углубленьям скал.

Ручьи, потоки, водопады,

Все сочной зелени полно,

И на лугу овечье стадо

Колышет белое руно.

Шажком расходится по кручам

Рогатый осторожный скот

И норовит на солнце жгучем

Забресть в пещеру или грот.

Там с ними Пан в прохладном хлеве,

Туда и нимфы забрались,

Оттуда тянутся деревья

Из глубины ущелья ввысь.

Там непокорную макушку

Вздымает узловатый дуб,

И клены следом друг за дружкой

Толпой восходят на уступ.

Там молоко дает природа

Для ребятишек и ягнят,

И без участья пчеловода

В колодах пчелы мед таят.

Здесь все бессмертны, словно боги,

Улыбка у людей чиста,

Довольство, чуждое тревоги,

Наследственная их черта.

Лазурью ясною согрето,

Мужает здешнее дитя,

Невольно спросишь: люди это

Иль олимпийцы, не шутя?

Где бога с сумкою пастушьей

Изобразили овчары,

Соприкоснулись в простодушье

Все виды жизни, все миры.

(Садясь рядом с Еленой.)

И мы в таком же положенье.

Что с нами было – позади.

Дочь бога, Зевса порожденье,

Себя в той мысли убеди!

Мы не останемся в твердыне.

В соседстве с ней, у рубежа,

Аркадия еще доныне

Неиссякаемо свежа.

В краю безоблачности редкой

С тобой укроемся вдвоем,

Приютом изберем беседку

И полным счастьем заживем.

Сцена совершенно меняется. Вдоль скалистого отвеса, изрытого пещерами, лепятся закрытые беседки. Перед ними в середине тенистая роща. Фауста и Елены не видно. Хор спит, разлегшись отдельными группами.

Форкиада

Не ведаю, когда заснули девушки.

Им снилось ли, что я на деле видела?

Я разбужу их. Вот они заахают!

Вы тоже удивитесь, бородатые,

Рассевшиеся в зале, в ожидании

Развязки этой были чудодейственной.

Вставайте, девушки! Оправьте волосы,

Глаза протрите и живее слушайте.

Хор

Ну, рассказывай скорее, что за диво приключилось?

Знаешь ведь, всего охотней слушаем мы небылицы,

Так нам скучно, до того нам надоело здесь средь скал.

Форкиада

Чуть глаза протерли, дети, и уж надоело вам?

Ну так знайте: здесь в пещерах, гротах этих и беседках

Был приют и кров дарован, как в идиллии любовной,

Господину с госпожой.

Хор

Там внутри?

Форкиада

В отъединенье

Ото всех. Одну меня лишь в услуженье допустили.

Пользуясь их уваженьем, как обычай меж наперсниц,

Я не все при них сидела, а по сторонам вертелась,

Собирала мох, коренья и за сбором трав целебных

Оставляла их одних.

Хор

По твоим словам, в пещере все, что хочешь, как на воле:

Лес, луга, ручьи, озера. Что выдумываешь ты?

Форкиада

Разумеется, простушки! Это девственные дебри:

Зал за залом, ход за ходом открывала я, бродя.

Но внезапно я в пещере отзвук смеха слышу сзади,

Оглянулась, – мальчик скачет по родительским коленям,

С материнских рук к отцовским, – шутки, ласки, прибаутки,

Взрывы смеха, вскрики счастья в радостном чередованье,

Так что могут оглушить.

Голенький бескрылый гений, фавн без грубости звериной, —

Мальчик спрыгивает на пол, но его упругость почвы

Вмиг подбрасывает кверху, с двух и трех прыжков малютка

Достает до потолка.

Мать кричит в испуге: «Прыгай, как душе твоей угодно,

Берегись летать, однако, запрещен тебе полет!»

А отец увещевает: «Верен будь земле, в ней сила,

Оттого ты вверх взлетаешь, что земли коснулся пяткой,

Прикоснись к ней и окрепнешь, словно сын земли Антей».

Мальчик прыгает, как мячик, кверху на утес с утеса,

И внезапно исчезает за обрывом крутизны,

Так что кажется погибшим. Мать рыдает, знать не хочет

Про отцовы утешенья, я плечами пожимаю.

Вдруг – какое превращенье! Не сокровища ль там скрыты?

Где достал он эту роскошь? В платье из цветов и тканей

Вдруг стоит пред нами он!

С плеч спускаются гирлянды, на груди повязки вьются,

Золотую лиру держит, и, как некий Феб-младенец,

Всходит он на край стремнины. Застываю в изумленье,

А родители в восторге обнимаются, смеясь.

Что над ним венцом сияет? Золотое украшенье?

Внутреннего ль превосходства проявившийся огонь?

Но в движениях ребенка виден будущий художник,

Полный с детства форм извечных и преемственных мотивов,

И вот в точности таким-то, как в моем изображенье,

Вы увидите в восторге и услышите его.

Хор

Это ли, критянка,

Чудо, по-твоему?

Сходных сказаний

Ты разве не слышала?

Песен Ионии,

Греции мифов,

Встарь о богах

Сочиненных поэтами?

Все, что на памяти

Нашей случается, —

Отзвук слабеющий

Дней незапамятных.

Правда хотя

Твой рассказ очевидицы,

Сказка о Майе

Правдоподобнее.

Будто сынок ее

Был, чуть родившись,

Нянек толпой

Запеленат в свивальники.

Но шалунишка,

Красивый и крепенький,

Скинул пеленки

Ручками-ножками.

Так оболочку

Высохшей куколки

Вдруг покидает

Резвая бабочка

И, расправляя

Легкие крылышки,

В синь улетает

С игривою смелостью.

Так же и этот

Плут непоседливый

С детства был другом

Ворам и проказникам.

У Посейдона

Трезубец взял хитростью,

Меч утащить

У Ареса осмелился,

Лук снял у Феба,

Щипцы сгреб Гефестовы,

Молнии Зевса

Стащил бы, наверное,

Если б обжечься

Не побоялся.

В единоборстве

Подножку дал Эросу,

Ластясь к Венере,

Стянул ее пояс.

Из пещеры доносится мелодичная струнная музыка, к которой все прислушиваются, продолжающаяся с данной минуты вплоть до паузы, отмеченной ниже.

Форкиада

Ваших россказней прекрасней

Эта струнная игра.

О богах забудьте басни,

Миновала их пора.

Вас не понимает время,

Новых требуя красот.

Наше сердце только с теми,

Кто от сердца речь ведет.

(Отходит к скале.)

Хор

Если и в таком отродье

Музыка еще властна,

Как же нас ее мелодий

Покоряет глубина?

Ярче солнца и денницы,

Светоноснее зари

Миг, когда рассвет родится

В сердце нашем изнутри.

Елена, Фауст и Эвфорион[174] в вышеописанном наряде.

Эвфорион

Вас мои прыжки и пенье

По-родительски бодрят,

Заставляя в восхищенье

Ваше сердце прыгать в лад.

Елена

Двух сливая воедино,

Длит любовь блаженства миг,

Но конечная вершина —

Единение троих.

Фауст

И тогда-то мы у цели:

Весь я твой, и ты моя.

К этому и тяготели

Побужденья бытия.

Хор

Знаки правды долголетней,

Давней радости черты

У наследника заметней,

Чем в лице самой четы.

Эвфорион

Хочу подпрыгнуть,

Чтоб ненароком

Небес достигнуть

Одним наскоком!

Вот что желанье

Мое и страсть.

Фауст

Но ввысь не надо

Без меры влечься!

Смотри не падай,

Не изувечься!

Мы все погибнем,

Случись напасть.

Эвфорион

Томлюсь от скуки

У вас в объятье.

Оставьте руки,

Кудрей не гладьте,

Оставьте платье,

Не тешьтесь мной!

Елена

Подумай, милый.

Чье ты спасенье!

Нам смертью б было

Разъединенье.

Скреплен насилу

Наш мир тройной.

Хор

Увы, порвется

Согласный строй.

Елена и Фауст

Сдерживай, сглаживай

Буйную силу,

Или нас заживо

Вгонишь в могилу.

Черпай свободу

Здесь на лугу.

Эвфорион

Вам лишь в угоду

Не убегу.

(Пробираясь среди хора и увлекая всех к танцу.)

Вот в хороводе я,

Вас подхватив,

Вьюсь под мелодии

Бойкий мотив.

Елена

Так интереснее.

Двигайтесь с песнею

Мерно кругом.

Фауст

Ну, благодарствую!

Вряд ли, фиглярствуя,

Кончат добром.

Эвфорион и хор, распевая и танцуя, движутся переплетающимися рядами.

Хор

Когда, кудрявою

Тряхнув головкой,

Рукою правою

Нас крутишь ловко,

Когда с улыбкою

Неотразимой

Фигуркой гибкою

Скользишь ты мимо,

Гордись удачею:

Знай, дорогой,

Сердца горячие

Полны тобой.

Пауза.

Эвфорион

Как диким ланям,

Вам нет тут счета.

Давайте станем

Играть в охоту.

Вы будьте дичью,

Я – зверолов.

Хор

Нетрудной станет

Твоя работа.

И так нас тянет

В твои тенета.

Твоя добыча —

Мы все без слов.

Эвфорион

Чрез лес и камни!

Не цель сладка мне,

А лишь преграды

Влекут к себе.

Победу надо

Купить в борьбе.

Елена и Фауст

Мечется как бесноватый,

В голове лишь беззаконья,

И как бы рогов раскаты

Слышатся в лесной погоне.

Что за ярость! Что за пыл!

Хор

(быстро входя поодиночке)

Пробежал по кругу мимо,

Сделал бешеный прыжок,

Бросился неудержимо

К самой дикой – и увлек.

Эвфорион

(внося на руках молодую девушку)

Не уловкою умильной, —

Я ее влеку насильно.

Чтобы радости хлебнуть,

Крепко стискиваю грудь

И целую в упоенье,

Победив сопротивленье.

Девушка

Стой, не тронь! Не так мы хилы

В женском существе своем.

Против неугодной силы

Силу мы в себе найдем.

Думаешь, что так слаба я?

Думай, думай – на бегу

Я схвачу тебя, играя,

И тебя, смеясь, сожгу!

(Воспламеняется и, взвившись ввысь, сгорает в воздухе.)

В склепе под землей преследуй

Ускользнувшую победу,

В небе опиши дугу!

Эвфорион

(отряхивая остатки пламени)

Ах, все овражистей

Глушь чернолесья!

Сбросить бы тяжести,

Взмыть к поднебесью!

Ветер, неистово

Дуй и насвистывай!

Бейся, морской

Дальний прибой!

(Прыгая со скалы на скалу, подымается все выше.)

Елена, Фауст и хор

Прыгая, подобно сернам,

Не сорвись в прыжке неверном!

Эвфорион

Выше всё душою жадной,

Где пространства неоглядны!

Вот я вижу, где стою:

Я в Пелопсовом краю.

Полуостров этот мой

Создан морем и землей.

Хор

Нет разве радости

В рощах прохладных,

Брызжущих сладостью

Лоз виноградных?

Зелень долинная

Яблок полна,

Ягоды винные,

Мир, тишина!

Эвфорион

Мир вам мерещится?

Бой до конца

Знаменем плещется

В жизни борца!

Хор

Тот, кто воинственным

Пылом отравлен,

Миром, единственным

Счастьем, оставлен.

Эвфорион

Где за отечество

Из рода в род

Цвет человечества

Кровь отдает,

Можно заранее

Славу предречь

В смелом дерзании

Вынувшим меч.

Хор

Посмотрите вверх, подруги!

Он стоит на крутизне,

Рослым воином в кольчуге,

Победителем в броне.

Эвфорион

Нет нужды в фортáх мужчине,

Тын его – его рука.

Крепче каменной твердыни

Грудь стальная смельчака.

Независимость берется

С бою, в поле, налегке.

Амазонкою дерется

Мать с героем на руке.

Хор

Взвейся, поэзия,

Вверх за созвездия!

Взмыв к наивысшему,

Вспыхнув во мгле,

Ты еще слышима

Здесь на земле!

Эвфорион

Я в мир пришел не малым чадом

И зрелым юношей примкну

К другим передовым отрядам,

Ушедшим раньше на войну.

Мы во всем

Признаем

Боевую честь одну.

Елена и Фауст

Народившись к жизни еле,

Свет увидевши едва,

Рвешься ты к смертельной цели,

Где слетает голова.

Разве к нам

Ты и сам

Не питаешь чувств родства?

Эвфорион

Прислушайтесь к раскатам грома!

Гудит земли любая пядь.

Борцы, не усидевши дома,

Идут страдать и умирать.

Смерть – завет

Этих лет.

Лучших нет, пора понять.

Елена, Фауст и хор

Смерть от ран, тоска агоний,

Что нашел ты, милый, в них?

Эвфорион

Я не зритель посторонний,

А участник битв земных.

Прежние

Участь смертельная

Этот задор!

Эвфорион

В ширь беспредельную

Крылья простер!

Смелый бросается

В битвы разгар!

Бросается в воздух. Одежды временно поддерживают его. Голова его сияет. За ним тянется светящийся след в воздухе.

Хор

Это кончается

Новый Икар.[175]

Прекрасный юноша падает к ногам родителей. Лицо умершего напоминает другой знакомый образ. Все телесное вскоре исчезает. Ореол в виде кометы возносится к небу, на земле остаются лира, туника и плащ.

Елена и Фауст

Кончилось вмиг торжество!

Тягостна страшная явь!

Голос Эвфориона

(из-под земли)

Мать, меня одного

В царстве теней не оставь!

Пауза.

Хор

(похоронное пение)

Ты не сгинешь одиноким,

Будучи в лице другом

По чертам своим высоким

Свету целому знаком.

Жребий твой от всех отличен,

Горевать причины нет:

Ты был горд и необычен

В дни падений и побед.

Счастья отпрыск настоящий,

Знаменитых дедов внук,

Вспышкой в миг неподходящий

Ты из жизни вырван вдруг.

Был ты зорок, ненасытен,

Женщин покорял сердца,

И безмерно самобытен

Был твой редкий дар певца.

Ты стремился неуклонно

Прочь от света улететь,

Но, поправ его законы,

Сам себе расставил сеть.

Славной целью ты осмыслил

Под конец слепой свой пыл,

Сил, однако, не расчислил,

Подвига не завершил.

Кто тот подвиг увенчает?

Рок ответа не дает,

Только кровью истекает

Пут не сбросивший народ.

Новой песнью кончим тризну,

Чтоб не удлинять тоски.

Песнями жива отчизна,

Испытаньям вопреки.

Полная пауза. Музыка прекращается.

Елена

(Фаусту)

На мне сбывается реченье старое,

Что счастье с красотой не уживается.

Увы, любви и жизни связь разорвана.

Оплакивая их, с тобой прощаюсь я,

В последний раз к тебе в объятья падая.

Прими меня, о Персефона, с мальчиком!

(Обнимает Фауста. Телесное исчезает, платье и покрывало остаются у Фауста в руках.)

Форкиада

(Фаусту)

Держи покрепче, что тебе оставлено.

Не выронь платья. Демоны подземные

Уж за него со всех сторон хватаются,

Чтоб унести к себе. Держи, не вырони.

Хоть платье не богиня, та – потеряна,

Однако ткань в твоих руках – божественна.

Воспользуйся неоценимой милостью

И улети. Она над миром низменным

Перенесет тебя, пока удержишься.

Прощай. Вдали, в великой отдаленности

От этих мест, с тобою мы увидимся.

Одежды Елены превращаются в облака, окутывают Фауста, подымают его ввысь и уплывают с ним.

Форкиада

(подбирает с земли платье, лиру и плащ Эвфориона, подходит к просцениуму, подымает вещи, оставшиеся после умершего, кверху и говорит)

Пущу находку эту в дело.

Хоть пламя, правда, догорело,

Мир и останкам будет рад.

Я буду гения наряд

Давать поэтам напрокат,

Скрывающим одеждой старой

Отсутствие живого дара.

(Садится на просцениуме у колонны.)

Панталида

Ну, девушки, скорее! От заклятия

Колдуньи фессалийской мы избавились.

Стряхнули иго ведьмы ненавистное

И гнет бренчанья, звуков наваждение,

Чужое нам и разуму противное.

В Аид толпою следом за царицею,

Идущей впереди, под землю спустимся.

Как подобает нам, служанкам преданным,

У трона Непостижной мы найдем ее.

Хор

У цариц свое общество,

Рады все их присутствию,

С Персефоной, как равные,

Под землей они встретятся.

Что же делать нам, челяди,

Средь лугов асфоделевых,[176]

На задворках, обсаженных

Тополями и ветлами?

Иль мышами летучими

Трепетать и попискивать

Ради нетопыриного

Провождения времени?

Панталида

Принадлежит к стихиям тот, кто имени

Не приобрел и не стремился к высшему.

Смешайтесь с ними. Я хочу с царицей быть.

И верность наша, а не только подвиги

Приобретает нам значенье личности.

(Уходит.)

Хор

Свету солнца мы отданы

Не отдельными лицами,

А все вместе, всем множеством,

И в Аид не вернемся мы,

Как мы знаем и чувствуем.

Но природа бессмертная

Обо всем позаботится,

Мы, сонм духов ее,

На нее полагаемся.

Часть хора

Прячась и перебегая в шелестенье тысяч веток,

Из корней манить мы будем вверх к побегам соки жизни,

То цветов пучки, то листья в волосы себе вплетая.

Упадут плоды, созревши, и толпою будут люди

Шарить по земле, сбирать их и откусывать на пробу,

На колени перед нами, как перед богами, став.

Другая часть хора

Мы к поверхности отвесной этих гладких скал прижмемся,

Чтоб подслушивать все звуки, будь то шорох камыша,

Птичий свист иль голос Пана. Тотчас мы ответим тем же,

На жужжание – жужжаньем, громыханием – на гром,

Удвояя отголоски и катя в ответ раскаты

Оглушительнее трижды, следом десять раз подряд.

Третья часть хора

Сестры! Мы других подвижней, пустимся ручьям вдогонку.

Нас к себе потянут далей низбегающие склоны.

По отлогостям, все глубже, потечем мы, орошая

Поле, пастбище, усадьбу и вкруг дома тихий сад.

Кипарисы обозначат линию речного русла,

Подымаясь в отдаленье стройно к небу в два ряда.

Четвертая часть хора

Вы живите, где хотите. Мы шумливо холм обступим,

Где в шпалерах зеленеет виноградная лоза.

Целый день там виноградарь, не уверенный в успехе,

Доказательство усердья беспримерного дает.

Он окапывает лозы то лопатой, то мотыгой,

Подрезает их и вяжет по тычинам и жердям.

Он к богам и богу солнца обращается с молитвой,

Но о нем, слуге радивом, мало помышляет Вакх.

Этот бог в беседке дремлет иль болтает с фавном в гроте,

Наделенный всем в избытке, нужный для сонливых грез,

В бурдюках вино, в кувшинах, из даров и приношений,

По углам пещер хранится с незапамятных времен.

Но когда помогут боги, первый Гелиос средь прочих,

И наполнят рог гроздями, солнцем их позолотив,

Оживает сад, который обработал виноградарь,

У кустов, где тишь царила, целодневный шум стоит.

Скрип корзин, бряцанье ведер, переноска винограда

В чан давильщикам, веселым босоногим плясунам.

Семеня ногами, люди топчут, давят кучи гроздьев;

Брызжет, пенится под ними дивный виноградный сок.

И тогда гремят тимпаны, ибо, сняв покровы таинств,

Открывается народу в шуме празднеств Дионис.

Следом толпы козлоногих и Силена зверь ушастый.

Попирается стыдливость, попирается закон.

В этом головокруженье глохнут уши, ум мутится,

Пьяный тянется за чашей, переполнены кишки.

Некоторые крепятся, но пред наполненьем снова

Надо от остатков старых выпорожнить бурдюки.

Занавес падает.

Форкиада на просцениуме исполински выпрямляется, сходит с котурнов, снимает маску и покрывало и оказывается Мефистофелем, готовым, в случае надобности, объяснить пьесу в эпилоге.

Акт четвертый

Горная местность

Высокий скалистый гребень. Подплывает облако, оседает на плоском выступе горы, из облака выходит Фауст.

Фауст

У ног моих лежат холмы и пропасти.

На край горы схожу с предосторожностью

Из облака, которое в дни ясные

Несло меня над морем и над сушею.

Оно, не расплываясь, отрывается

И на восток уходит белой глыбою.

За ним я наблюдаю с удивлением.

Оно клубится, делится, меняется,

Все больше упрощая очертания.

Мне глаз не лжет. На пышном изголовии

Облитых солнцем снежных гор покоится

Фигура женщины красы божественной.

Юнона ль это, Леда ли, Елена ли?

Как царственно рисуется видение!

Но вот и нет его. Теснясь, вздымается

Оно нагроможденьем туч, подобное

Далеким ледникам, в которых светится

Великий отблеск дней, давно исчезнувших.

Но грудь и лоб своим прикосновением

Мне освежает полоса туманная.

Она спешит принять черты какие-то.

Не обманулся я. О, благо высшее

Любви начальных дней, утрата давняя!

Я узнаю тебя, души сокровище,

Взор, встреченный зарею жизни утренней,

Порывисто отвеченный, непонятый

Взор девушки, которая затмила бы

Всех, если бы я удержал ее.

Не разрушаясь, как краса душевная,

Уходит очертанье, унося с собой

Всю чистоту мою, всю сущность лучшую.

На гору становится семимильный сапог, за ним – другой. С них сходит Мефистофель, и сапоги спешно отправляются дальше.

Мефистофель

Совсем измучен маршировкой.

Скажи, зачем у этих скал

Решил ты сделать остановку?

Ведь эту местность я узнал:

Крутая эта высь сначала

Дно преисподней представляла.

Фауст

Не можешь ты без вечных штук.

Вздор, небылицы, что ни звук.

Мефистофель

(серьезно)

Но слушай же. Когда за грех один

Господь низверг нас в глубину глубин,

Мы центр земли в паденье пересекли

И очутились в вековечном пекле,

Где полыхал огонь среди теснин.

Признаться, несмотря на освещенье,

Мы оказались в трудном положенье.

Раскашлялись тут черти целым адом,

Тяжелый дух пуская ртом и задом.

От вони ад раздулся. Серный газ

Давил на стенки каменистых масс.

Росло давленье. От его прироста

Потрескалась кругом земли короста.

Взрыв тотчас вызвал общий перелом,

И стало верхом то, что было дном.

Геологи, наш опыт разработав,

Ввели теорию переворотов.

И правда, свергнув бездны жаркий гнет,

Теперь мы дышим воздухом высот.

Лишь откровенье с трудностию крайней

Людей подготовляет к этой тайне.

(Ефес., 6, 12)

Фауст

Гора крута, а как и почему,

Претит копаться духу моему.

Когда природа всю себя сложила,

То шар земной круженьем обточила.

Вершины гор – естественный нарост

Вокруг ложбин, ущелий и борозд.

Понятно, что крутых хребтов отроги

К долинам рек становятся отлоги.

Существованье гор, лугов, лесов

Обходится без глупых катастроф.

Мефистофель

Ты полагаешь? Но иного мненья,

Кто был свидетелем их появленья.

Я был при том, когда еще на дне

Пылал огонь и гул катился громкий.

Молох ковал утесы на огне

И сыпал стопудовые обломки.

Найдя в полях гигантскую плиту,

Смолкает ум философа неловкий.

Гигантский камень брошен на лету

Во времена горячей этой ковки.

Он говорит при виде этих стен:

«Ничем не объяснимый феномен».

Простонародье более пытливо,

Оно не остается в стороне

И, наблюдая странные массивы,

Приписывает чудо сатане.

На «чертов мост» глядит в пути скиталец

Или в песке находит «чертов палец».

Фауст

Какие любопытные подходы

У вас, чертей, во взглядах на природу!

Мефистофель

Что мне природа? Чем она ни будь,

Но черт ее соавтор, вот в чем суть.

Мы с жилкой творческой, мы род могучий,

Безумцы, бунтари. Взгляни на кручи.

Вся ширь земная – дело наших рук.

Теперь ты облетел ее вокруг.

В какой-нибудь из точек перелета

Спуститься ты не ощутил охоты?

Ты видел как-никак с высот своих

«Все царства мира и всю славу их».

(Матф., 4, 8)

Но ты брюзглив, и кругозор привольный

Не властен над душою недовольной.

Фауст

И все ж я полон мыслей о большом.

Сам угадай, о чем.

Мефистофель

Давай дерзнем.

Чтоб прогреметь, на месте бы твоем

Я старый город выбрал бы столицей,

Где в тесном центре бы лежал

Старинный деловой квартал

И рынок, крытый черепицей,

Со скопищем жужжащих мух

Над тухлым мясом на прилавке

И кучей овощей вокруг

Средь вони, духоты и давки.

Там в спертом воздухе, средь дел,

Народ весь день кишмя б кишел.

Для знати дальше б шли районы

Широких улиц, площадей,

А дальше бы, среди полей,

Раскинулся б еще вольней

Простор предместий отдаленный.

Там в сотнях мчащихся карет

Прогуливался б высший свет.

Я радостно бы наблюдал,

Как, весь уйдя в свой муравейник,

Хлопочет человек-затейник.

Когда б гулять я выезжал,

Средь сотен тысяч, днем и ночью,

Я составлял бы средоточье

И всех вниманье привлекал.

Фауст

Ну это был бы труд напрасный.

Правитель добрый недоспит,

Чтоб был народ одет и сыт,

И лишь бунтовщиков плодит

На голову свою, несчастный.

Мефистофель

Так замок я б себе воздвиг

В веселом живописном месте

И превратил бы в парк, в цветник

Свое обширное поместье.

Деревья в прихотливой стрижке,

Лужайки, просеки аллей

Питали бы воды излишки

Ручьев, каскадов и ключей.

Везде бы разрослись газоны,

А в чаще, замыкая круг,

Я выстроил бы павильоны

Для обольстительных подруг.

Я б с ними проводил в именье

Свои часы уединенья.

«Подруг» я с умыслом сказал,

А не для округленья слога:

Красавицы – мой идеал

В том случае, когда их много.

Фауст

Дань времени! Сарданапал!

Мефистофель

Не разгадав твоих мечтаний,

Я все ж предположить дерзну,

Что захотел ты на луну

В своем заоблачном скитанье.

Фауст

О нет! Широкий мир земной

Еще достаточен для дела.

Еще ты поразишься мной

И выдумкой моею смелой!

Мефистофель

Ты сделался славолюбив,

У древних героинь побыв?

Фауст

Не в славе суть. Мои желанья —

Власть, собственность, преобладанье.

Мое стремленье – дело, труд.

Мефистофель

Ты можешь не нуждаться в шуме,

Тебя поэты вознесут,

Чтоб пламенем твоих причуд

Воспламенять других безумье.

Фауст

Нет, человека ты никак

Истолковать не в состоянье!

Что для тебя его желанья,

Дешевый, плоский, злой остряк?

Мефистофель

Пусть так. Я не обижен бранью.

Что ж привлекло твое вниманье?

Фауст

Мой взор был сверху привлечен

Открытым морем в час прилива,

Когда весь берег до обрыва

Затоплен им со всех сторон.

Меня все это укололо.

Царю природы, мне была

Обидна дерзость произвола:

Свободный дух не терпит зла.

Еще и то меня кольнуло,

Что после краткого разгула

Вода, уставши прибывать,

Со слепотой такой же ярой

Очистила за пядью пядь,

Чтобы в свой час прийти опять

Для повторенья шутки старой.

Мефистофель

(к зрителям)

Ну и открытье откопал!

Сто тысяч лет я это знал.

Фауст

(страстно продолжая)

Морское это полноводье,

Подкрадываясь на часы,

Приносит на века бесплодье

Земле прибрежной полосы.

Недолговечно волн злорадство,

Пуста достигнутая цель,

И море очищает мель,

Опустошив земли богатства.

Разбушевавшуюся бездну

Я б властно обуздать хотел.

Я трате силы бесполезной

Сумел бы положить предел.

И тут вопрос простейший самый:

Как ни свиреп воды напор,

Она, смиривши нрав упрямый,

Должна затечь в любую яму

И обогнуть любой бугор.

И я решил: построив гать,

Валы насыпав и плотины,

Любой ценою у пучины

Кусок земли отвоевать.

Вот чем я занят. Помоги

Мне сделать первые шаги.

За спиной зрителей с правой стороны раздаются отдаленные звуки барабанов и военной музыки.

Мефистофель

Изволь. Ты слышишь, в барабаны бьют?

Фауст

Опять война? Мудрец не любит смут.

Мефистофель

Войною не тебе трудить плечо,

Вопросов посторонних с ней не путай.

И если случай есть, лови минуту,

Железо куй, покуда горячо.

Фауст

Не понял ничего. Какой тут случай?

Скажи ясней, загадками не мучай.

Мефистофель

В пути сюда мне сообщали,

Что император наш в печали.

Его ты помнишь? Это тот,

Которого мы развлекали

Дождем обманчивых щедрот

При помощи своих банкнот.

Он молодым взошел на трон

И тут был нами ослеплен.

Купить надеясь полвселенной

Посредством нашего подмена,

Поверил постепенно он,

Что до скончания времен

Ему и море по колено,

Что царствованья образцом

Такое будет почитаться,

Когда две цели совместятся

И будет он в лице одном

И царствовать и наслаждаться.

Фауст

Ошибка многих! Властелин

Довольствоваться должен властью.

Пускай владеет он один

Всей тайною людского счастья.

Ему приказ лишь стоит дать,

И в удивленье мир приходит.

А наслаждаться, прозябать

На низшую ступень низводит.

Мефистофель

А этот, правда, пожил всласть!

И при начавшемся развале

Несостоятельную власть

В стране сменило безначалье.

Всех стала разделять вражда.

На братьев ополчились братья

И города на города.

Ремесленники бились с знатью

И с мужиками господа.

Шли на мирян войной попы,

И каждый встречный-поперечный

Губил другого из толпы

С жестокостью бесчеловечной.

По делу уезжал купец —

И находил в пути конец.

Достигло крайнего размаха

Укоренившееся зло.

Все потеряли чувство страха.

Жил тот, кто дрался. Так и шло.

Фауст

Шло, падало, плелось, тащилось,

Пока совсем не развалилось.

Мефистофель

Никто в том не был виноват.

Всем значить что-нибудь хотелось.

Выгадывал второй разряд,

А первым это лишь терпелось.

Однако этот ералаш

Не по душе стал лучшим людям.

Они задумали: «Добудем

Порядок. Император наш

Нам не оплот в борьбе суровой.

Давайте выберем другого,

Который властною рукой

Нам будет обновленья знаком,

Чтоб сочетать счастливым браком

И справедливость и покой».

Фауст

Язык поповский.

Мефистофель

Духовенство,

Бунт освятив исподтишка,

Взяло над мятежом главенство

Для пользы своего брюшка.

Теперь в войне междоусобной

Войскам повстанцев за горой

Даст император наш беззлобный,

Наверно, свой последний бой.

Фауст

Мне жаль его. Он был так прям.

Мефистофель

Пойдем, примкнем к его войскам.

Кто жив, не говори: «Пропало!»

Спасенный раз – навек спасен.

Достаточно победы малой,

Как вновь под сень его знамен

Перебегут его вассалы.

Они спускаются до середины горы и осматривают расположение войска в долине. Снизу слышится барабанный бой и военная музыка.

Позиция его крепка.

Мы победим наверняка.

Фауст

Но как, каким путем? Поведай!

Посредством лжи, обмана, бреда?

Мефистофель

Посредством тонких стратагем.

А ты, в расчете на победу,

Гни линию свою меж тем.

Когда мы, выиграв сраженье,

Ему упрочим положенье,

Жди милостей и перемен.

Пред троном преклони колена,

И государь в вознагражденье

Тебе даст берег моря в лен.

Фауст

Ты вызвал эти мятежи,

Ты и победу одержи.

Мефистофель

Нет, ты, восставших одолев,

Здесь будешь генерал-аншеф.

Фауст

Прекрасный – льщу себя надеждой —

В делах, где я кругом невежда.

Мефистофель

Иных фельдмаршалов-растяп

Спасает генеральный штаб.

Ход дел предвидя современный,

Составил я совет военный

Из горцев, боевых ребят.

Они любого победят.

Фауст

Там под оружьем чуть не племя.

Ужель ты заручился всеми?

Мефистофель

Нет. Я, как Петер Сквенц, в отряд

Из массы выбрал концентрат.

Входят трое сильных.

(Кн. Царств, II, 23, 8)

Ну вот мои бойцы-задиры,

Трех разных возрастов народ,

На них различные мундиры,

Кто с ними – тот не пропадет.

(К зрителям.)

Мечтает малое дитя

Теперь о рыцарском уборе.

Не лучше ль этот сброд, хотя

Представлен в форме аллегорий?

Рауфебольд

(молодой, легко вооруженный, в пестром наряде)

Кого ни встречу – в ухо дам

И съезжу кулаком по рылу,

А беглеца обратно сам

Доставлю за волосы силой.

Габебальд

(средних лет, хорошо вооруженный, богато одетый)

Драчливость – это вздор ребячий,

Не стоящий моей руки.

Я граблю, чтобы стать богаче.

Все остальное – пустяки.

Гальтефест

(пожилой, тяжело вооруженный, без лишней одежды)

Награбить денежки не штука,

Труднее их скопить для внука

И не потратить пятака.

Кто молод – тратит без расчета,

А уберечь добро от мота,

Вот в чем задача старика.

Спускаются втроем глубже в долину.

На переднем горном отроге

Снизу слышатся барабаны и военная музыка. Раскидывают императорский шатер.

Император, главнокомандующий, телохранители.

Главнокомандующий

Мне кажется по-прежнему разумным,

Что мы укрыли армию свою

В овраге незаметном и бесшумном.

Наш выбор оправдается в бою.

Император

Посмотрим. Мне, признаться, неприятно

Подобье бегства, наш отход попятный.

Главнокомандующий

На правый фланг наш, государь, взгляни,

И убедишься ты, что все в порядке.

Стратег мечтает о такой площадке.

Ключ местности мы заняли одни.

Холмы волнисты, нас прикрыли склоны,

Враг не пойдет на нас атакой конной.

Император

Не спорю. Место славное для сеч,

Где разгуляются рука и меч.

Главнокомандующий

Здесь, в середине луга, на плато

Войска не хуже, чем на правом фланге.

На солнце пики блещут, и ничто

Не остановит натиска фаланги.

Как зыблется могучее каре!

Не терпится схватиться молодчинам.

Противник укрепился на горе.

Я их пошлю туда врубиться клином.

Император

Доволен видом воинов твоих.

Здесь будет каждый биться за двоих.

Главнокомандующий

На левом фланге батальон рубак

Несет охрану с тою же отвагой

И прикрывает подступы к оврагу.

Мне почему-то кажется, что враг

Рванется в это именно преддверье

И понесет кровавые потери.

Император

Вот, вот она, двуличная родня,

Которая презренных выгод ради

Притворно-ласково звала меня

Кто братом, кто племянником, кто дядей!

Они мне рознью расшатали трон

И довели страну до безначалья.

Край ненасытностью их разорен.

И на меня они еще восстали!

Толпа слепа, и ловок демагог.

Народ пошел, куда понес поток.

Главнокомандующий

Я вижу, вниз с обрывистого ската

Спешит с разведки верный соглядатай.

Первый разведчик

Мы успешно, храбро, метко

Сделали свои дела,

И, однако, нам разведка

Мало радости дала.

Хоть широким населеньем

Ты по-прежнему любим,

Страх пред нынешним правленьем

Не дает сплотиться им.

Император

Все врозь, всяк о себе самом,

Долг, честь и верность отрицая,

А вспыхнет у соседа дом,

Не скажешь: «Наша хата с краю».

Главнокомандующий

Второй лазутчик огибает склон.

Он телом всем дрожит и утомлен.

Второй разведчик

Нас утешил несказанно

Безголовый их разброд.

Но властитель самозваный

Вдруг скомандовал – вперед.

И народ потек всем станом,

Стадной спайкою горя,

Словно овцы за бараном,

Под знамена лжецаря.

Император

Их император помогает мне

Стать вашим императором впервые.

Простым солдатом вышел я в броне

И вспомнил цели высшие, иные.

Когда весь свет съезжался к нам на бал,

Опасности недоставало в мире.

Рапирою я обруч протыкал,

А чувствовал себя как на турнире.

Когда б от войн меня не отвращали,

Я б славой был теперь уже покрыт.

Когда вскричали вы: «Горит, горит!» —

Вы помните, на маскараде, в зале, —

Как вдруг заликовало все во мне!

Грозило пламя мне, я был в огне!

О, вы-то знали, что огонь – потешный.

О подвиге тогда я стал мечтать.

Что в эти годы упустил я, грешный,

Теперь я постараюсь наверстать.

(Отправляет герольдов с вызовом на единоборство императору недовольных.)

Входит Фауст, в латах, с полуопущенным забралом. За ним следуют трое сильных в вышеописанном наряде и вооружении.

Фауст

Мы прибыли, надеюсь, в добрый час.

Всегда спасала осторожность нас.

Ты знаешь, горцам тайна гор открыта.

К природе близки эти племена.

Они прочли давно в кусках гранита

Ее рунические письмена.

С тех пор как духи с низменных лугов

Переселились в горные пещеры,

Они в них трудятся средь атмосферы

Насыщенных металлами паров,

Готовят смеси, превращают в газ

Сорта руды, с единственною целью

Найти состав, невиданный доселе,

На новое наткнуться в первый раз.

При помощи подвластных им начал

Совершены великие открытья.

Они провидят, глядя сквозь кристалл,

Земли неотвратимые событья.

Император

Слыхал и верю, впрочем усомнясь,

Имеет ли все это с нами связь?

Фауст

Нурсийский некромант, Сабинский маг

Тебе шлет преданности изъявленья.

От смерти отделял его лишь шаг,

Трещал костер, огонь лизал поленья.

Он задыхался и в дыму исчез.

Кто б мог спасти его на этой грани?

Никто: ни человек, ни бог, ни бес,

Он был спасен твоей монаршей дланью.

Был в Риме ужас этот им изведан.

С тех пор тебе он беззаветно предан.

Он все забыл, узнав про твой поход,

И, полный только о тебе забот,

Поспешно нас послал тебе в подмогу.

Природных сил в горах безмерно много,

И лишь попов тупое существо

В исследованье видит колдовство.

Император

Когда во дни удач к нам люди вхожи,

Как рады мы толпящимся гостям!

Насколько же нам должен быть дороже,

Кто в бедствии спешит на помощь к нам.

Кто собственною волею, без зова,

Сжимая крепко шпаги рукоять,

В невыясненный час судьбы суровой

За нас берется грудью постоять!

Вложите меч назад в ножны, однако,

Величье дела общего ценя.

Здесь тысячами бросятся в атаку,

Борясь против меня и за меня.

Но тут бессилен первый вставший воин.

Спор лично мною должен быть решен.

Кто у меня оспаривает трон,

Пускай докажет, что его достоин.

Со лжецарем, приснившимся в бреду

Князьям моим, сойдусь я в поединке,

С успехом в царство мертвых низведу

И совершу по призраку поминки.

Фауст

Хвала твоим намереньям. Меж тем

Нам целость головы твоей потребней.

Смотри, для безопасности твой шлем

Снабжен султаном и дугою гребня.

Едва лишь сон коснется головы,

Отяжелеют и другие члены.

Вот так и мы. Мы живы и мертвы

Твоей особой неприкосновенной.

Раз голова цела, то и рука

Щитом подъятым череп защищает

Или удар враждебного клинка

Сама клинком удачно отражает.

Участвует в победе и нога,

Став на затылок павшего врага.

Император

Мы тоже силы к этому приложим:

Чтоб стал его затылок нам подножьем.

Герольды

(вернувшись)

Мало чести, невниманье

Мы нашли во вражьем стане.

Благородный вызов твой

Высмеяли всей толпой:

«Император ваш забыт

И погублен без возврата.

Так и сказка говорит:

«Жил-был царь один когда-то».

Фауст

Дела сложились так и обстоят,

Как все твои приверженцы хотят.

Враг близится, нас охватило рвенье,

Удобен миг, скомандуй наступленье.

Император

Командованье князю я сдаю.

(Главнокомандующему.)

Изволь вступить в обязанность свою.

Главнокомандующий

Пусть выстроится правое крыло.

Противник из долины вышел левым.

Взбираться на гору им тяжелей,

Мы сбросим их с пригорка, овладев им.

Фауст

Тогда позволь, чтоб этот вот герой

Сражался у тебя на фланге правом.

Не зная удержу, он рвется в бой

И увлечет других примером бравым.

(Указывает на стоящего справа.)

Рауфебольд

(выступая вперед)

Кто мне лицо подставит, шутнику

Дам по скулам и в зубы что есть силы.

Кто тыл покажет, тем сверну башку,

Чтоб морду всю назад перекосило.

Попробуй-ка меня останови

С моею палицею беспощадной.

Противника утопим мы в крови,

Чтоб к нам соваться не было повадно.

(Уходит.)

Главнокомандующий

Фаланга центра пусть готовит схватку,

Приблизившись к противнику украдкой.

Смотрите, наше правое крыло

Смятенье в их рядах произвело.

Фауст

(указывая на стоящего в середине)

Пошлемте в центр, где битва горяча,

Вот этого проныру-ловкача.

Габебальд

(выступая вперед)

Я блеск победы увеличу

Да захвачу притом добычу

И все верну, что этот вор

Стащил, награбив, в свой шатер.

Недолго царствовать поганцу,

Из центра выбьем самозванца.

Айлебойта, маркитантка

(прижимаясь к Габебальду)

Хоть он мне не законный муж,

Но друг и компаньон к тому ж.

В походе только не зевай —

И снимешь знатный урожай.

А баба хваткою берет.

Ни в чем запрета нет. Вперед!

Оба уходят.

Главнокомандующий

Что враг нажим свой весь сосредоточит

На левом фланге, знал я наперед.

Он не жалеет жертв и, видно, хочет

Занять ущелья узкого проход.

Фауст

(кивая налево)

Вот помощь им. На этого взгляни лишь,

И силу новой силою усилишь.

Гальтефест

Пусть левый фланг вас больше не заботит.

Где я, туда не сунуться врагу.

И молния с дороги той своротит,

Которую один я стерегу.

(Уходит.)

Мефистофель

(спускаясь сверху)

Теперь смотрите, как в тылу

Из всех теснин, по узким тропам

На помощь левому крылу

Солдаты в шлемах рвутся скопом.

Средь гор устроивши затор

Из лат, мечей, щитов и шпор,

Все ждут команды властелина,

Чтоб хлынуть на врагов лавиной.

(Вполголоса, понимающим, в чем суть.)

Доискиваться б не просил,

Откуда подкрепленье взято:

Я оружейные палаты

Для этого опустошил.

Вооружения модели,

В былом – князья и короли,

Стояли и верхом сидели,

Как встарь, владыками земли.

Доспехов целый арсенал

Я в залах с постаментов снял.

Скорлупки высохших улиток

Напяливши на чертенят,

Средневековья пережиток

Теперь я вывел на парад.

Кольчуги, копья, самопалы.

Произведут эффект немалый.

(Громко.)

Как гулко оглашают даль

Звон лат, бряцающая сталь!

Знамена веют с видом бранным

На свежем ветре долгожданном.

Народ охватывает жар

Вмешаться в бой под гром фанфар.

Страшный трубный раскат сверху. Неприятельское войско дрогнуло.

Фауст

Весь горизонт покрылся мраком.

Лишь там и сям предвестья знаком

На небе рдеет полоса.

Оружие от крови ало,

В бой втянуты леса и скалы,

И в битву рвутся небеса.

Мефистофель

На правом фланге бьется стойко,

Развертываясь во всю ширь,

Ганс Рауфебольд, верзила бойкий,

Орудуя, как богатырь.

Император

В разгаре боя мог я счесть,

Как он, мелькая пред глазами,

Махал двенадцатью руками.

Неладное тут что-то есть.

Фауст

Когда узнаешь ты, как странны

В Сицилии фата-морганы,

Вопросов этих не задашь.

Там часто в воздухе стеною

Средь бела дня, на зыбком зное

Встает обманчивый мираж.

То это всем сплетеньем веток

Висящий над землею сад,

То город, волн качанью в лад

Качающийся так и этак.

Император

Но странно! Копий острия

Покрылись беглыми огнями.

Над каждым кончиком копья

Взметнулось маленькое пламя.

Не чисто это и чудно.

Фауст

О государь! Давным-давно,

Когда бывало море хмуро,

Ниспосылали Диоскуры

Такой же свет на корабли

В залог доплытья до земли.

Им поклонялись шкипера.

Они желают нам добра

И шлют нам это ободренье.

Император

Однако кто тот чародей,

Кому я так обязан всей

Счастливою судьбой сраженья?

Мефистофель

Все он, Нурсийский звездочет,

Что мыслью о тебе живет.

Расчет врагов приведши в ясность,

Сказал он, осознав опасность,

Что за поступок славный твой

Спасет тебя любой ценой.

Император

В торжественной процессии по Риму

Везли меня, я помню. Полный сил,

Творить добро стремясь неудержимо,

Немедля я помиловать решил

Седого старца средь огня и дыма.

Церковникам я радость отравил,

За что у них с тех пор и не в фаворе.

Так неужели через столько лет

За помощь ту давнишнюю в ответ

Мне блещет луч добра в беде и горе?

Фауст

Добро плоды приносит сам-десят.

Но наверх посмотри. Явленье это

Обозначает некую примету.

Две эти птицы неспроста летят.

Император

Орел парит на небосклоне.

Гриф бросился за ним в погоню.

Фауст

Следи. Тут, верно, добрый знак.

Что гриф? Гриф – сказка, гриф – пустяк.

Как мог он до того забыться,

Чтоб мериться с орлом, царь-птицей?

Император

Как носятся они по кругу

И вдруг, сближаться перестав,

Вдвоем слетаются стремглав

И грудь и шею рвут друг другу!

Фауст

Смотри ж, как рваный, драный гриф,

Добившись в драке только сраму

И хвост свой львиный опустив,

В вершины леса рухнул прямо.

Император

О, если б все случилось так!

Благоговейно верю в знак.

Мефистофель

(повернувшись вправо)

Оттесненный нами в схватке,

Враг отходит в беспорядке,

Отбиваясь кое-как.

Он отходит к части средней,

Пошатнув свой центр соседний

Неудачей контратак.

В этот пункт, пример бесстрашья,

Ринулась фаланга наша,

Словно молния разя.

В равенстве слепого пыла

Одинаковые силы

Бьются, яростней нельзя.

Близко, близко к разрешенью

Выигранное сраженье.

Император

(повернувшись влево, Фаусту)

Посмотри, не так-то просто

Положенье аванпоста.

Неприятельские группы

Добрались до крутизны.

Верхние ее уступы

Нашими обнажены.

Наша участь все тяжеле.

Все их силы подоспели,

Чтобы штурмом взять проход.

Под угрозою ущелье.

Вот нечестья должный плод,

Козни не достигли цели.

Пауза.

Мефистофель

Мои два ворона, глядите,

Сейчас расскажут ход событий.

Боюсь, нерадостны дела.

Император

Нам только их недоставало!

Они к нам с левого крыла

На черных парусах устало

Плывут предвестниками зла.

Мефистофель

(обращаясь к воронам)

К ушам моим на плечи сядьте.

Мне ваша помощь очень кстати,

Как до сих пор всегда была.

Фауст

(императору)

По памяти о старом месте

Почтовый голубь с мирной вестью

Летит издалека домой.

В противность почте голубиной

Воронья почта властелину

Доносит, как проходит бой.

Мефистофель

Отчаянные донесенья.

Непобедимы затрудненья

На левом фланге роковом.

Противник захватил высоты.

Займи он горные ворота,

Нам может угрожать разгром.

Император

Итак, в итоге я обманут!

Я знал, что в сеть меня затянут

Все ваши происки и ложь.

Мефистофель

Мужайся и не пропадешь.

Не безнадежна обстановка,

Найти военную уловку

Помогут эти вещуны.

Вверь мне ведение войны.

Главнокомандующий

(подоспевший между тем)

Ты с темными людьми связался,

Все время этим я терзался,

Мы из-за них пойдем ко дну.

Мой план расстроили их штуки,

Взялись, так им и книги в руки,

Жезл полководца я верну.

Император

Оставь его до лучших дней

И перелома в обороне.

Опасен этот чародей

С подмогою своей вороньей.

(Мефистофелю.)

Нет, я не дам тебе жезла,

Ты не годишься в полководцы.

Рискуй, была иль не была,

И выручай нас, как придется.

(Уходит в палатку вместе с главнокомандующим.)

Мефистофель

Храни тебя тупой твой прут.

Мы не нуждаемся в игрушке,

С крестом вдобавок на верхушке.

Фауст

Что делать?

Мефистофель

Выход тут как тут!

Летите, черные, с поклоном

К ундинам в озере студеном.

Пусть нам изобразят потоп

Каким-нибудь приемом лживым

И ледниковых вод разливом

Размоют склоны горных троп.

Русалок женское кокетство

Найдет необходимый путь.

У женщин есть в запасе средства

Из видимости сделать суть!

Пауза.

Фауст

Русалок вороны твои

Пронзили, видно, словом льстивым,

Взгляни по сторонам: ручьи

Сочатся всюду по обрывам.

Врага победу у высот

Снесет разлитье этих вод.

Мефистофель

Да, хоть какого ползуна

Сумеет охладить волна.

Фауст

Ручьи, стекая отовсюду,

Скопляются в большой поток.

Вода встречает камней груду.

Тут образуется порог.

Но тут же за запрудой, рядом,

Крутой обрывистый карниз,

И с шумом все слетает вниз,

Обрушиваясь водопадом.

К чему врага сопротивленье?

Что храбрость против наводненья?

Я сам в испуге от всего.

Мефистофель

А я не вижу ничего

Из этих водяных феерий.

Лишь человека легковерье

Податливо на плутовство.

Меня смешит их перепуг,

Как будто, не умея плавать,

Они толпой попали в заводь.

Как глупы эти взмахи рук,

И фырканье, и малодушье!

А дураки меж тем на суше,

И почва твердая вокруг.

Вороны возвращаются.

За эту меткость глазомера

Я похвалю вас Люциферу.

Теперь вам доказать пора,

Что и в другом вы мастера.

Летите к кузнице подгорной,

Где гномы день и ночь упорно

Железо на огне куют.

Трудолюбивый этот люд

Уговорите дать нам пламя,

Не выразимое словами,

Каленья белого предел,

Чтоб каждый, увидав, чумел.

Обычны в облаках зарницы,

Привычен звезд падучих вид,

Но гром из ветки – небылица,

Да и звезда во сне не снится,

Которая в траве шипит.

Вороны улетают. Все совершается согласно сказанному.

Враги погружены в потемки.

Неверен шаг по горной кромке,

А тут, слепя их, ко всему

Сверканья прорезают тьму,

Но, будто этих вспышек мало,

Глушит их грохот небывалый.

Фауст

Из оружейных зал доспехи

На воле предались потехе.

Трещат, стучат, шумят, звенят, —

Разноголосица, разлад.

Мефистофель

Теперешний их шум нестройный

Дань добрым старым временам,

Когда их рыцарские войны

Такой же подымали гам.

Их дребезжащих лат пластины

Возобновили нелады,

Остаток вековой вражды,

Делившей с гвельфом гибеллина.

И через столько сотен лет

Дерет нам уши их фальцет.

Возьми строптивый самый норов,

Но нет свирепей ничего

Междоусобных старых споров:

Здесь безрассудства торжество.

Смотри, как этот адский гул,

Слепой, панический, бесчинный,

Смешал противника дружины

И, в бегство обратив, столкнул

Остатки войска их в долину.

Громкая нескладица в оркестре, под конец переходящая в веселые военные мотивы.

Шатер враждебного императора

Трон, богатая обстановка. Габебальд и Айлебойта.

Айлебойта

Здесь первая с тобою я.

Габебальд

Мы быстролетней воронья.

Айлебойта

Богатства сколько! Как во сне!

С чего начать? Что стибрить мне?

Габебальд

Вещей, вещей! Не перечесть.

Не знаю, раньше что загресть.

Айлебойта

Возьму ковер, а то жестка

Моя кровать без тюфяка.

Габебальд

А я мечтал давно в душе

Как раз об этом бердыше.

Айлебойта

А я мечтаю взять домой

Плащ красный с золотой каймой.

Габебальд

(забрав оружие)

Вот этим встречного хвати —

И нет преграды на пути.

А ты без пользы пол-узла

Пустого хлама набрала.

Я б дряни этой не берег,

А взял бы лучше сундучок.

В нем целой армии казна,

Он полон золотом до дна.

Айлебойта

Куда мне! Словно врос он в пол.

Не подыму, так он тяжел.

Габебальд

Нагнись, не уплыло б из рук.

Я на тебя взвалю сундук.

Айлебойта

Ой-ой! Приходит мой конец!

Ларец сломает мне крестец.

Ящик падает и раскрывается.

Габебальд

Ты видишь, куча золотых.

Живей хватай горстями их.

Айлебойта

(на корточках)

Скорей в передник их сейчас.

До самой смерти хватит с нас.

Габебальд

И живо уходи. Пора.

Она встает.

Ай-ай, в переднике дыра!

Карман-то оказался худ,

И на пол денежки текут.

Телохранители истинного императора

Как в императорском шатре

Вы рыться смеете в добре?

Габебальд

Да так, что мы за этот приз

Служить в солдатах нанялись.

А скарба вражьего дележ —

Захват по праву, не грабеж.

Телохранители

У нас в войсках иной разбор.

Солдат не вор, не мародер,

И к нам на службу лишь идет

Высокой честности народ.

Габебальд

И этой честности прием

Мы контрибуцией зовем.

Девиз наш: «Отдавай мошну!» —

Вот с чем идем мы на войну.

(К Айлебойте.)

Пойдем, тащи свою суму,

Мы не милы тут никому.

Уходят.

Первый телохранитель

Зачем грубьяну-наглецу

Ты не дал тотчас по лицу?

Второй телохранитель

Рука не поднялась, представь.

Казалось, это сон, не явь.

Третий телохранитель

И мне глаза застлала муть,

Так что не мог на них взглянуть.

Четвертый телохранитель

Я сам не знаю, но с утра

Была ужасная жара,

И все смешалось в духоте.

Валились эти, бились те.

Противник падал, что ни шаг,

От взмаха чьих-то рук впотьмах.

Глаз был туманом замутнен,

В ушах стоял какой-то звон.

И вот мы здесь, а доищись,

Как мы сюда перенеслись.

Входит император в сопровождении четырех князей. Телохранители удаляются.

Император

Что там ни говори, мы выиграли бой.

Разбитые враги рассеялись толпой.

Вот трон изменника, а вот сундук тяжелый

С казной, которой он поддерживал крамолу.

Мы ж, свитой окружив себя со всех сторон,

Ждем представителей от подданных племен.

Известья добрые: везде успокоенье,

В стране подавлен бунт, нам радо населенье.

Нам скажут, в наш успех вмешалось колдовство,

Плоды достались нам – довольно и того.

А мало ли еще случайности какие

На памяти хранят анналы боевые?

На голову врагов то дождь кровавый льет,

То град камней летит, то ураган невзгод.

Или вселяет гул таинственный в пещере

Уверенность в одних, а в остальных неверье.

Но побежденный пал, преследуем стыдом,

А тот, кто победил, не помнит ни о чем,

Но славит господа, сливая в хор хвалебный

Мильоны голосов собравшихся к молебну.

В счастливый этот час дарений и наград

Я на себя смотрю и перемене рад.

Правитель молодой пусть времени не ценит,

Года пройдут, года его и переменят.

Я долю уделить хочу вам четырем

В распоряженье царством, домом и двором.

(Первому.)

Устройство войска, князь, налажено тобою,

В опасный миг оно не пошатнуло строя.

Во время мира будь таким же молодцом.

Я жалую тебя фельдмаршальским мечом.

Фельдмаршал

Нам до сих пор внутри страны случалось биться.

Когда ж давать отпор начнем мы у границы,

Тогда на торжество весь двор мы созовем

И в императорском чертоге родовом,

Меч этот обнажив, с тобой я рядом стану,

Тем знаменуя, как крепка твоя охрана.

Император

(второму)

Ты – храбр и слыл всегда учтивости примером.

Вот трудный пост тебе, будь первым камергером.

Тот государь без слуг, при ком семью и двор

Подтачивают рознь, интриги и раздор.

А ты покажешь, как характером покорным

Нетрудно угодить монарху и придворным.

Первый камергер

Одушевляемый стремлением одним —

Хорошим помогать и не вредить дурным,

Я буду прям без лжи, без плутовства спокоен

И близости с тобой, мой государь, достоин.

А на твоем пиру перед столом твоим

Предстану пред тобой я с тазом золотым,

И кольца подержу, и радоваться буду,

Что руки моешь ты водою из сосуда.

Император

Ну что ж, задумывай пиры и торжества,

А у меня полна не этим голова.

(Третьему.)

Охотою моей и птичником заведуй,

Будь стольником моим и обеспечь к обеду

Продуманный подбор моих любимых блюд,

Как в сроки разные к столу их подают.

Стольник

Поститься буду я, подавленный и грустный,

Пока не будешь ты доволен кухней вкусной.

Не помешают нам ни дальность, ни пора,

Дворецкий сыщет все, все сварят повара.

Да сам ты враг причуд, не свойственных сезону,

И любишь стол простой, здоровый, немудреный.

Император

(четвертому)

Но речь опять к пирам свелась сама собой.

Будь виночерпием, герой мой молодой.

Смотри, чтобы вино у нас не убывало,

Сортами лучшими наполни нам подвалы.

И, веселя гостей во время шумных встреч,

Сам страсти пагубной не дай себя увлечь.

Виночерпий

Знай, государь: когда нам старший доверяет,

То юноша, гордясь доверием, мужает.

И так как на пиры опять слова свелись,

Роскошный подберу я к пиршеству сервиз.

Ковши из золота, серебряные чаши,

Тебе же выберу бокал ценней и краше —

Венецианского прозрачного стекла,

Где винная струя чиста, крепка, светла,

И пьется медленней, сознанья не туманя,

И менее пьянит, и учит воздержанью.

Император

Что я облюбовал для каждого из вас,

Я устно объявил в высокий этот час.

В том вы заверены высоким словом честным.

Но в дополнение к решениям словесным

На подпись подадут мне письменный указ.

А вот и канцлер, он и нужен нам как раз.

Входит архиепископ-канцлер.

Император

Мы камнем угловым смыкаем дуги свода,

Которому тогда не угрожают годы.

С князьями четырьмя, как видишь ты, с утра

Рассматриваю я потребности двора.

Но если эта часть под стать такому штату,

Чтоб царством управлять, – понадобится пятый.

Мы выделяем вас из всех, и пятерым

Имущество князей-изменников дарим,

Чтобы во много раз расширенным наделом

Поднять вас высоко над нашим краем целым.

Сверх этого еще рескрипт мой подтвердит,

Чтоб не чинили вам и в остальном обид.

Вы вправе округлять владенья по желанью

Покупкой, меною или по завещанью.

Я преимущества вам пятерым раздам,

Присущие другим владетельным князьям:

Вершите у себя свой суд, свою расправу

Без апелляции в суды моей державы.

Взимайте пошлины и подати свои.

Прибавьте к этому доходные статьи:

Чекан монет, руду, акциз, налоги с соли,

Дорожный сбор, весь лист коронных монополий.

Я до себя почти вас поднял, уступив

Такое множество моих прерогатив.

Архиепископ

Благодарю тебя за всех, но не жалей:

Усилив нас, ты сам становишься сильней.

Император

Еще я отдаю на ваше попеченье

Мысль о наследнике и трона замещенье.

Еще я жив и жить хочу, но всякий миг

Могу отозван быть в круг праотцев моих.

Когда умру я, вам пяти я поручаю

Преемника избрать покинутому краю.

В день коронации избранник молодой

Пусть миром кончит то, что началось войной.

Канцлер

Мы этим польщены и пред тобой смиренно

Склоняемся, князья, властители вселенной.

Покамест кровь течет по жилам верных слуг,

Мы – плоть твоя, а ты – нас двигающий дух.

Император

Чтоб не дробить земли, пожалованной в дар,

Сопровожу одним условьем циркуляр.

Хоть вам земля дана на все века и свято,

Но вам принадлежит по праву майората.

Пусть вотчину свою умножит господин,

Наследует ее один лишь старший сын.

Канцлер

Я на себя сейчас возьму завидный труд

Пергаменту предать монарший твой статут.

Переписать указ – задача канцелярий,

Все завершат печать и подпись государя.

Император

Я отпускаю вас, и вы об этом дне

Подумайте, домой вернувшись, в тишине.

Светские князья уходят. Архиепископ, как лицо духовное, остается и говорит с пафосом.

Архиепископ

Пусть канцлер вышел. Я, епископ, – пред тобой.

Тревога за тебя, мой сын, владеет мной.

С отеческой к тебе я укоризной строгой.

Император

Какая у тебя в столь ясный день тревога?

Архиепископ

В счастливый этот час владеет горько мною

Сознание, что ты в союзе с Сатаною.

Хотя на первый взгляд упрочен твой престол,

Ни к богу ближе ты, ни к папе не пришел.

Узнай он, как достиг ты снова воцаренья,

Он поразит твой край громами отлученья.

Ведь не забыты им еще те времена,

Когда, взойдя на трон, простил ты колдуна

И милости лучом, склонясь челом венчанным,

Коснулся головы, противной христианам.

Покайся между тем, и в грудь себя ударь,

И лепту скромную дай церкви, государь.

Места, в которых след оставил осквернитель

Победой колдовства, отдай ты под обитель

С окрестной полосой, с лесами и горой,

Поросшей по краям травою луговой,

С ключами, бьющими сквозь каменные глыбы,

Со множеством озер, богатых всякой рыбой.

Чем шире будет мера щедрости твоей,

Тем и прощенье будет ближе и верней.

Император

Безмерно потрясен свершенным прегрешеньем.

Где хочешь, проведи границу тем владеньям.

Архиепископ

Чтоб след кощунства смыть, во-первых, нужно нам

Всевышнему на той горе воздвигнуть храм.

Тот храм провижу я, и мысленному взору

Рисуется: в лучах восхода блещут хоры,

Крестом посереди два корабля сошлись,

Молящихся как бы приподымая ввысь.

Они по паперти проходят богомольно,

Их благовест из сел сзывает колокольный,

В долинах далеко гудит церковный звон,

И грешник кается, молитвой обновлен.

В присутствии твоем уже в предвосхищенье

Я храма этого свершаю освященье.

Император

Прославь зиждителя и этот храм построй,

Очисти от греха дух отягченный мой.

Надеждою одной и то я окрыляюсь.

Архиепископ

Как канцлер, в записи я дарственной нуждаюсь.

Император

Формальный акт составь, пожалуйста, ты сам,

Как будет он готов, я подпись тотчас дам.

Архиепископ

(откланивается, но перед выходом снова возвращается)

И храму в собственность отдай доход старинный.

Повинности крестьян, налоги, десятину.

Свой дар увековечь и храму сделай вклад.

Поддерживать его потребует затрат.

А чтоб начать скорей святилища закладку,

Часть вражьих денег дай нам в качестве задатка

И даром отпусти для стройки матерьял.

Мы убедим народ с амвонов, чтоб не брал,

Спасая душу тем, никто за перевозку

И доски нам возил, и камень, и известку.

(Уходит.)

Император

За близость с магами плачусь я тяжело;

Расходов из-за них все множится число.

Архиепископ

(снова возвращаясь, с глубоким поклоном)

Прости, о государь! Ты отдал чародею

Морские берега. Но, чтоб спасти злодея,

Заставь отступника на все века отсель

Его святейшеству платить налог с земель.

Император

(с досадою)

Земель ведь нет еще. Они в пучине моря.

Архиепископ

Кто правом облечен, ждать для того не горе.

Довольно слова с нас, дай обещанье нам.

(Уходит.)

Император

(один)

Послушаться, так им все царство я раздам.

Акт пятый

Открытая местность[177]

Странник

Да ведь это липы те же!

Как я счастлив их найти

В вековой их мощи свежей

После стольких лет пути!

Да и хижина сохранна,

Кров гостеприимный мой

В дни, когда на холм песчаный

Был я выброшен волной.

Но хозяева лачуги

Ныне живы ль, добряки?

Ведь уже тогда супруги

Были оба старики.

Кротким людям без гордыни

Я скажу ли: «Мир чете,

Находящей и поныне

Утешенье в доброте»?

Бавкида[178]

(старая-престарая бабушка)

Тише, милый гость! Беседой

Ты разбудишь старика.

Долог сон теперь у деда,

А работа коротка.

Странник

Слов найти не в состоянье,

Что могу тебя опять

За твои благодеянья

С благодарностью обнять!

Это ты, Бавкида, та же,

Кем я к жизни возвращен?

Выходит ее муж.

Ты ли, часть моей поклажи

В море спасший, Филемон?

Только ваш огонь сигнальный,

Колокола звон с земли

От погибели печальной

Мне спасенье принесли.

Я пойду с вершины склона

На морскую даль взглянуть

И, коленопреклоненный,

Облегчу молитвой грудь.

(Идет вперед по дюне.)

Филемон

(Бавкиде)

Нам на стол накрой мгновенно,

Вынеси его в цветник.

Перед общей переменой

Станет, верно, гость в тупик.

(Подойдя к страннику.)

Где бушующей пучиной

Был ты к берегу прибит,

Вместо отмели пустынной

Густолистый сад шумит.

Стар я стал сидеть в дозоре

По ночам на маяке,

А тем временем и море

Очутилось вдалеке.

Умные распоряженья

И прилежный смелый труд

Оттеснили в отдаленье

Море за черту запруд.

Села, нивы вслед за морем

Заступили место вод.

Червячка пойдем заморим,

Скоро солнце ведь зайдет.

Парусников вереницы,

Предваряя темноту,

Тянутся, как к гнездам птицы,

Переночевать в порту.

За прорытою канавой

Моря синяя черта,

А налево и направо —

Населенные места.

Втроем за столом в саду.

Бавкида

Взглядом приковавшись к дюне,

Ты не скушал ни куска.

Филемон

В наши чудеса, болтунья,

Посвятила б новичка.

Бавкида

Да, поистине загадка

Эти наши пустыри.

Тут нечистая подкладка,

Что ты там ни говори.

Филемон

Тот пришлец законно, свято

Получил морской пустырь.

Императорский глашатай

Объявил об этом вширь.

Тут вначале был по плану

Лагерь для людей разбит,

А теперь на месте стана

В зелени дворец стоит.

Бавкида

Лишь для виду днем копрами

Били тьмы мастеровых:

Пламя странное ночами

Воздвигало мол за них.

Бедной братии батрацкой

Сколько погубил канал!

Злой он, твой строитель адский,

И какую силу взял!

Стали нужны до зарезу

Дом ему и наша высь.

Он без сердца, из железа,

Скажет – и хоть в гроб ложись.

Филемон

Он дает нам вместо дома

Новый, на земле низин.

Бавкида

Не глава ты дну морскому,

А холму ты господин.

Филемон

Но пойдем в часовню. Взглянем

На огни зари втроем,

Вместе на колени станем

И молитвы вознесем.

Дворец

Обширный загородный сад на берегу широкого и прямого канала. Фауст, сильно состарившийся, прогуливается по саду.[179]

Линкей, караульный на башне

(говорит в рупор)

Садится солнце, у причала

Бросают с палубы канат;

От моря в гавань по каналу

Последние суда спешат.

Не гнутся мачты их. Красиво

Подрагивают вымпела.

Тебе, хозяину залива,

Прибывших путников хвала.

Колокольный звон на песчаном взморье.

Фауст

(раздраженно)

Проклятый звон! Как в сердце нож!

Нет впереди границ успеху,

А позади, как разберешь,

Все та же глупая помеха!

Мне говорят колокола,

Что план моих работ случаен,

Что церковь с липами цела,

Что старикам я не хозяин.

Они – бельмо в глазу моем,

Пока от них я не избавлен,

И час прогулки мой отравлен

При встрече с этим старичьем.

Линкей

(как выше)

Морского берега держась,

Подходит к пристани баркас.

Внутри его не счесть добра:

Мешков и ящиков гора.

Причаливает великолепный парусник, доверху нагруженный произведениями чужих стран.

Мефистофель и трое сильных.

Хор

Вот и земля,

Причалил бот.

Владельцу корабля

Почет!

Поднимаются на пристань, груз выносят на берег.

Мефистофель

Должна прославить нас молва,

Но что нам скажет наш глава?

Начав с двух кораблей в пути,

Вернулись мы на двадцати.

О сделанном дает понять

Доставленная нами кладь.

В открытом море дерзок взгляд,

Молчит закон, царит захват.

То китобойщик, то пират,

Захватываешь ты фрегат.

Напав на два, ты жизнь отдашь,

Чтоб третий взять на абордаж.

Затем берешь четыре, пять,

И уж не можешь перестать.

Флот этот твой! Таков устав:

В ком больше силы – тот и прав.

Никто не спросит: «Чье богатство?

Где взято и какой ценой?»

Война, торговля и пиратство —

Три вида сущности одной.

Трое сильных

Хозяин дал

В награду шиш,

Как будто мал

Ему барыш.

Стоит угрюм

Перед слугой,

На полный трюм

Глядит брюзгой.

Мефистофель

Бесцельный шум:

Уж был дележ.

На всех вас сумм

Не напасешь.

Трое сильных

Те наградные —

Курам смех.

Раздайте поровну

На всех.

Мефистофель

Все до последнего

Ларца

Расставьте

В комнатах дворца.

Хозяйский глаз

Оценит склад,

И сам на вас

Изменит взгляд.

И за работу

И разбой

Задаст он флоту

Пир горой.

Жду завтра пестрых птиц и тотчас

Об их приеме позабочусь.

Выгруженную кладь уносят.

(Фаусту.)

Зачем ты складками на лбу

Мрачишь счастливую судьбу?

Закончен труд, готов затон,

Мир суши с морем заключен.

Куда велишь, твои суда

Уносит на себе вода.

Из стен дворца своей рукой

Ты правишь мировой судьбой.

Здесь был задуман первый шаг.

На этом месте был барак.

Прорытый здесь когда-то ров

Покрылся веслами гребцов.

Твоим умом к концу работ

От моря возведен оплот.

Здесь…

Фауст

Отвратительное «здесь»!

Вот в нем одном и ужас весь!

Ах, ты такой ведь воротила

И с хитростями так знаком!

Как мне разделаться с постылой

Старухою и стариком?

Томлюсь, безумствую, мытарюсь,

На шее ж – это старичье!

Что мне владычество мое?

Я сам на тот участок зарюсь.

Я там устроил бы помост

И созерцал бы с этой вышки

Простор прирезанных борозд,

Земли отхваченной излишки.

Там наблюдал бы я разбег

Растущих в ширину владений,

Которыми венчал свой гений

Вдаль заглянувший человек.

Как неприятен недочет

Средь общего великолепья!

Запахнут липы, звон пойдет,

Но словно погребен я в склепе.

Неужто в жертву я отдам

Свой план препятствием невольным?

Как быть со звоном колокольным

И с липовою рощей нам?

Мефистофель

Звон колокольный – не пустяк.

Он отравляет каждый шаг.

Недопустимо равнодушье

К тому, что вечно режет уши.

Заладят это «динь-динь-динь», —

Прощай безоблачная синь.

Что похороны, что крестины,

Для колокола все едино,

Вся жизнь как будто – призрак, хмарь,

А главное – один звонарь.

Фауст

Сопротивляясь, эти люди

Мрачат постройки торжество.

Они упрямы до того,

Что плюну я на правосудье.

Мефистофель

Их выселить давно пора

В назначенные хутора.

Фауст

Ты знаешь место у бугра,

Где их усадьбой наделили?

Переселяй их со двора!

Мефистофель

Они и глазом не моргнут,

Как будут уж от нас за милю,

Где об испытанном насилье

Забудут в несколько минут.

Пронзительно свищет. Возвращаются трое сильных.

Вот вам начальника приказ.

Он завтра просит в гости вас.

Трое сильных

Он с нами груб. Пусть угостит,

Чтобы не вспоминать обид.

(Уходят.)

Мефистофель

(к зрителям)

Так отдал в дни, еще древней,

Свой виноградник Навуфей.[180]

(Кн. Царств, III, 21)

Глубокая ночь

Караульный Линкей

(поет на сторожевой башне)

Все видеть рожденный,

Я зорко, в упор

Смотрю с бастиона

На вольный простор.

И вижу без края

Созвездий красу,

И лес различаю,

И ланей в лесу.

И, полная славы,

Всегда на виду

Вся жизнь мне по нраву,

И я с ней в ладу.

Глаза мои! Всюду,

Расширив зрачки,

Мы видели чудо,

Всему вопреки.

Пауза.

Не всегда меня встречает

Радостью высокий пост.

Отсвет ужаса бросает

Нынче ночь на мой помост.

Искры носятся роями

В стариковском липняке.

Все сильней бушует пламя

Меж стволов на сквозняке.

И полна лачуга дыма,

Отсыревшая от лет.

Помощи необходимой

Ниоткуда нет как нет.

Закрывали осторожно

Добряки заслон печной.

Что за случай невозможный!

Дом горит не их виной.

Черной крыши обгорелой

Пламенеют угольки.

Только бы остались целы,

Не сгорели старики!

Словно молнии зигзаги,

По листве бегут огни

И, треща, на сильной тяге,

Рассыпают головни.

А часовня, что ласкала

Из-под лип веками взор,

Вся под тяжестью обвала

С ними рушится в костер.

Лип обуглившийся остов,

Раскаленный до корней,

Безутешнее погостов

Смотрит в даль ушедших дней.

Вот отполыхало пламя,

Запустенье, пепел, чад.

Долгая пауза, потом снова пение.

И уходит вдаль с веками

То, что радовало взгляд.

Фауст

(на балконе напротив дюн)

Вверху на башне – пенье, стоны.

Но сделанного не вернуть.

Линкея песня с бастиона

Мне жалостью пронзает грудь.

Но ведь утрату пепелища

Я старцам возместить хочу.

Я их пожарище расчищу

И там построю каланчу.

Став на высоком бельведере,

Взгляну на новый их приют,

Где оба, позабыв потерю,

Спокойно век свой доживут.

Мефистофель и трое сильных внизу.

Мефистофель

Мы кинулись сюда бегом.

Дела не кончились добром.

Мы в дверь стучались к ним раз сто,

Но нам не отворил никто.

Мы налегли, не тратя слов,

И дверь слетела с косяков.

Мы сообщили твой приказ,

Они не стали слушать нас.

Мы не жалели просьб, угроз,

Но не был разрешен вопрос.

Конец желая положить,

Мы стали вещи выносить.

Тогда их охватил испуг,

И оба испустили дух.

А гость, который был там скрыт,

Сопротивлялся и убит.

Меж тем как все пошло вверх дном,

От искры загорелся дом.

И эти, трупы к той поре,

Втроем сгорели на костре.

Фауст

Я мену предлагал со мной,

А не насилье, не разбой.

За глухоту к моим словам

Проклятье вам, проклятье вам!

Хор

Пред силою бессильна речь,

Смирись пред нею, не перечь.

А если хочешь взять борьбой,

Рискуй и домом и собой.

(Уходят.)

Фауст

(на балконе)

Не видно звезд, их скрыла мгла.

Сгорела хижина дотла.

Пахнуло свежим ветерком,

И дымом понесло кругом.

Ошиблись, меру перешли!

Но что маячит там вдали?

Полночь

Появляются четыре седые женщины.

Первая

Зовусь я Нехваткой.

Вторая

Зовусь я Виной.

Третья

Зовусь я Заботой.

Четвертая

Зовусь я Нуждой.

Первые три

Нас в дверь не пускают, она под замком,

Богач в этом доме, мы в дом не войдем.

Нехватка

Я в тень превращусь.

Вина

Я уйду без следа.

Нужда

Богатого не испугает Нужда.

Забота

Прочь, сестры! Возможность Заботе лишь есть

В замочную скважину эту пролезть.

Забота исчезает.

Нехватка

Мы, сестры седые, назад повернем.

Вина

С тобой неразлучны всегда мы вдвоем.

Нужда

За вами ступает Нужда по пятам.

Все трое

Затянуты тучами звезды и твердь,

А там, на большом расстоянье, а там

Выходит навстречу сестра наша. Смерть.

(Уходят.)

Фауст

(во дворце)

Четыре были, и остались три.

Я речь их смутно слышал изнутри.

Нужду упоминали, звезды, твердь

И в заключенье, как бы в рифму, – смерть.

Еще за мною призраки снуют,

Я все еще не вырвался из пут!

О, если бы мне магию забыть,

Заклятий больше не произносить,

О, если бы, с природой наравне,

Быть человеком, человеком мне!

Таким я был, но преступил устав,

Анафеме себя и жизнь предав.

Теперь все привиденьями полно,

И поделом, оно немудрено.

Ведь даже если мы разумны днем,

Нас ночь пугает нехорошим сном.

Услышу, на прогулке поутру

Прокаркает ворона – не к добру!

Поверьями кругом опутан свет,

Все неспроста, и все полно примет.

И мы дрожим, и всюду колдовство.

Дверь скрипнула. Не вижу никого.

(Настороженно.)

Здесь кто-то есть?

Забота

Есть кто-то, спору нет.

Фауст

Но кто же это?

Забота

Некто, вот ответ.

Фауст

Уйди!

Забота

Я там, где надо, нахожусь.

Фауст

(сперва негодуя, потом успокоившись, про себя)

К заклятьям не прибегну и сдержусь.

Забота

Если внять мне не желаешь,

Сердцем ты меня узнаешь.

В разных видах, я везде

Всех держу в своей узде.

Я на море и на суше

Повергаю в малодушье,

Незнакома, незвана,

Всем судьбой предрешена.

Что, ты Заботы не знавал в былом?

Фауст

Я шел всю жизнь беспечно напролом[181]

И удовлетворял свои желанья,

Что злило – оставлял я без вниманья,

Что умиляло – не тужил о том.

Я следовал желаньям, молодой,

Я исполнял их сгоряча, в порыве.

Тогда я жил с размахом, с широтой,

Ну а теперь – скромней и бережливей.

Я этот свет достаточно постиг.

Глупец, кто сочинит потусторонний,

Уверует, что там его двойник,

И пустится за призраком в погоню.

Стой на своих ногах, будь даровит,

Брось вечность утверждать за облаками!

Нам здешний мир так много говорит!

Что надо знать, то можно взять руками.

Так и живи, так к цели и шагай,

Не глядя вспять, спиною к привиденьям,

В движенье находя свой ад и рай,

Не утоленный ни одним мгновеньем!

Забота

Кто в мои попался сети,

Ничему не рад на свете.

Солнце встанет, солнце сядет,

Но морщин он не разгладит.

Все пред ним покрыто мраком,

Все недобрым служит знаком,

И плывет богатство мимо

У такого нелюдима.

Полон дом – он голодает,

Копит впрок, недоедает,

Тихо усидеть не может,

Черный день его тревожит.

Будущее роковое

Не дает ему покоя.

Фауст

Отстань! Меня ты этим не проймешь.

Мне надоели эти прибаутки.

Но, слушая унылый твой долбеж,

Умнейший может тронуться в рассудке.

Забота

И колеблется тупица,

Думая, на что решиться.

У него на полдороге

Могут подкоситься ноги.

Положенье все серьезней,

Он повсюду видит козни.

Злой, пришибленный, кургузый,

Он себе и всем в обузу

И живет наполовину,

Полутруп, полуруина.

За ничтожность, за блужданья,

За безволье, за шатанье,

За сомненья, за смешенье

Полусна и полубденья

Он достоин без пощады

Уготованного ада.

Фауст

Навязчивые страхи! Ваша власть —

Проклятье человеческого рода.

Вы превратили в пытку и напасть

Привычный круг людского обихода.

Дай силу демонам, и их не сбыть.

Не выношу их нравственного гнета.

Но больше всех бессмыслиц, может быть,

Я презираю власть твою, Забота!

Забота

Так ощути ту власть краями век!

Плачу тебе проклятьем за презренье.

Живет слепорожденным человек,

А ты пред смертью потеряешь зренье.

(Дует ему в глаза и исчезает.)[182]

Фауст

(ослепленный)

Вокруг меня сгустились ночи тени,

Но свет внутри меня ведь не погас.

Бессонна мысль и жаждет исполненья,

И жив распорядителя приказ.

Вставайте на работу дружным скопом!

Рассыпьтесь цепью, где я укажу.

Кирки, лопаты, тачки землекопам!

Выравнивайте вал по чертежу!

Награда всем, несметною артелью

Работавшим над стройкою плотин!

Труд тысяч рук достигнет высшей цели,

Которую наметил ум один!

Большой двор перед дворцом

Факелы. Впереди Мефистофель в качестве смотрителя работ.

Мефистофель

Эй, эй, сюда, сюда скорей,

Сюда, народ понурый,

Из жил, и связок, и костей

Скроенные лемуры![183]

Лемуры

(хором)

Куда нас хочешь посылай,

Но, в некотором роде,

Слыхали мы, что целый край

Нам отдан под угодья.

Мы взяли колышки для вех

И цепи для промера,

Но для чего ты звал нас всех,

Забыли землемеры.

Мефистофель

Я вам работу дам одну:

Меж вами рослый самый

Пускай растянется в длину,

По нем и ройте яму.

Как рыл отец ваш для отца

Кладбищенскую глину,

Переселенцу из дворца

Копайте домовину.

Один из лемуров

(копая землю, с ужимками)

В дни молодости и проказ

На все хватало силы.

Где можно, я пускался в пляс,

И все мне с рук сходило.

Дала мне старость по горбу,

И в яму я свалился.

И вылетело все в трубу,

В гробу я очутился.

Фауст

(выходит ощупью из дворца, хватаясь за дверные косяки)

Как мне приятен этот стук лопат!

Рабочие, их разобрав, толпою

Кладут границу бешенству прибоя

И, как бы землю примирив с собою,

Возводят вал и насыпи крепят.

Мефистофель

(в сторону)

На мельницу мою ты воду льешь.

Плотиной думая сковать буруны,

Морскому черту, старику Нептуну,

Заранее готовишь ты кутеж.

В союзе с нами против вас стихии,

И ты узнаешь силы роковые,

И в разрушенье сам, как все, придешь.

Фауст

Надсмотрщик!

Мефистофель

Здесь!

Фауст

Усилий не жалей!

Задатками и всевозможной льготой

Вербуй сюда работников без счету

И доноси мне каждый день с работы,

Как подвигается рытье траншей.

Мефистофель

(вполголоса)

На этот раз, насколько разумею,

Тебе могилу роют – не траншею.

Фауст

Болото тянется вдоль гор,

Губя работы наши вчуже.

Но, чтоб очистить весь простор,

Я воду отведу из лужи.

Мильоны я стяну сюда

На девственную землю нашу.

Я жизнь их не обезопашу,

Но благодатностью труда

И вольной волею украшу.

Стада и люди, нивы, села

Раскинутся на целине,

К которой дедов труд тяжелый

Подвел высокий вал извне.

Внутри по-райски заживется.

Пусть точит вал морской прилив,

Народ, умеющий бороться,

Всегда заделает прорыв.

Вот мысль, которой весь я предан,

Итог всего, что ум скопил.

Лишь тот, кем бой за жизнь изведан,

Жизнь и свободу заслужил.

Так именно, вседневно, ежегодно,

Трудясь, борясь, опасностью шутя,

Пускай живут муж, старец и дитя.

Народ свободный на земле свободной

Увидеть я б хотел в такие дни.

Тогда бы мог воскликнуть я: «Мгновенье!

О, как прекрасно ты, повремени!

Воплощены следы моих борений,

И не сотрутся никогда они».

И, это торжество предвосхищая,

Я высший миг сейчас переживаю.

Фауст падает навзничь. Лемуры подхватывают его и кладут на землю.

Мефистофель

В борьбе со всем, ничем не насытим,

Преследуя изменчивые тени,

Последний миг, пустейшее мгновенье

Хотел он удержать, пленившись им.

Кто так сопротивлялся мне, бывало,

Простерт в песке, с ним время совладало,

Часы стоят.

Хор

Стоят. Молчат, как ночь.

Упала стрелка. Делу не помочь.

Мефистофель

Упала стрелка. Сделано. Свершилось.

Хор

Конец.

Мефистофель

Конец? Нелепое словцо!

Чему конец? Что, собственно, случилось?

Раз нечто и ничто отожествилось,

То было ль вправду что-то налицо?

Зачем же созидать? Один ответ:

Чтоб созданное все сводить на нет.

«Все кончено». А было ли начало?

Могло ли быть? Лишь видимость мелькала,

Зато в понятье вечной пустоты

Двусмысленности нет и темноты.

Положение во гроб

Один из лемуров

Кто строил заступом в песке

Такой барак дырявый?

Лемуры

(хором)

Жильцу в пеньковом сюртуке

Довольно и канавы.

Один из лемуров

Что ж не обставлено жилье?

Нет даже стульев в зале.

Лемуры

(хором)

Здесь все чужое, не свое.

Заимодавцы взяли.

Мефистофель

Чуть дух покинет тело, договор

Ему представлю, кровью подкрепленный.

Но столько средств есть с некоторых пор

Отбить у черта душу беззаконно!

Поверья предков, словно старый хлам,

Лишились силы, всякий смысл утратив.

Бывало, я со всем справлялся сам,

Теперь нуждаюсь в помощи собратьев.

Тяжелые для черта времена!

В загоне честь, обычай, старина.

Всегда готовым надо быть к подвохам,

А в старину душа была честна

И вылетала вон с последним вздохом.

Я схватывал ее, как кошка мышь,

Без промаха, и вмиг, без проволочки,

Сжимал в когтях. Теперь не то, шалишь!

Душа нейдет из грязной оболочки,

Ей дорога вонючая дыра,

Пока ее не сгонят со двора

Враждующие меж собой стихии.

Сиди, гадай, когда она и как

Решит уйти и хитрости какие

Готовить ей, чтоб не попасть впросак.

Смерть на руку уже не так скора,

Сражает не ударом топора.

Застынет труп, его б уж класть в гробницу,

Ан смотришь, ожил он и шевелится.

(Производит странные, заклинательные движения, словно отдает приказания.)

Старейших корпораций господа,

Князья прямого и кривого рога!

Без промедленья, всей толпой в дорогу!

Пасть адову несите мне сюда!

Пасть адова, положим, не одна,

И по разрядам грешников их много.

Но там пред заключеньем эпилога

Такая щепетильность не нужна.

Страшная пасть ада разверзается слева.

По сторонам клыки торчат. От злобы

Поток огня слюной стекает с нёба,

И город мук, дымящийся в огне,

Виднеется в далекой глубине.

Об зубы бьется бешеная пена,

И грешники, подплыв, хотят спастись,

Но, скрежеща, смыкается геенна,

И их смывает огненная слизь.

Страстей таит еще немало бездна

Для грешных вольномыслящих мирян.

Хорошая острастка им полезна.

Им кажется, что это все обман.

(Толстым чертям с коротким прямым рогом.)

Обжоры, краснощекие кубышки,

Налившиеся сальные угри!

Смотрите в оба: фосфористой вспышки

Вы в теле не заметите ль внутри?

Ту душу, ту крылатую Психею

Хватайте, остальное – червь дрянной.

Печать поставлю я на ней, и с нею

В круговорот бросайтесь огневой.

Обследуйте внимательно брюшину.

Что о душе мы знаем, толстяки?

Она могла иметь свою причину

Запрятаться куда-нибудь в кишки

И, выйдя сквозь отверстие пупа,

Окажется совсем не так глупа.

(Тощим чертям с длинным кривым рогом.)

Вы ж вытянитесь, жерди, в высоту

И лапами по воздуху машите,

Чуть выскользнет душа из-под прикрытья,

Ее хватайте разом на лету.

Ведь гений жизни рвется унестись

Из ветхого былого дома ввысь.

Лучезарный свет, исходящий с правой стороны сверху.

Небесное воинство

Ангельской ратью

Двинемся, братья,

В тихий полет,

Грешных прощая,

Прах оживляя,

Кроткой, радушной,

Легкой, воздушной

Стаей слетая

С горних высот.

Мефистофель

Не выношу я шайки голосистой,

И резкий свет такой, что пропадешь!

Поют женоподобные хористы,

Любимцы богомолок и святош.

Чтоб род людской сразить бичом тяжелым,

Хотели мы, чтоб пол был отменен.

Наш адский план о существе бесполом

В мечтаньях набожности воплощен.

Наивничают, тайно строя глазки,

Чтобы оставить нас не в первый раз!

Ведь это – черти, как и мы, но в маске,

Оружьем нашим побивают нас.

Не посрамимся! Станем пред могилой

И силе противопоставим силу!

Хор ангелов

(рассыпая розы)

Розы румяные,

Благоуханные,

Падая, радуя

Нежной прохладою

Животворящею,

Вейте над спящею

Тихо душой,

Райских селений

Вечный покой

Сейте весенней

Алой копной.

Мефистофель

(бесам)

Дрожать и жаться! И не стыдно вам?

Пусть сыплют розы. Что вы оробели?

Я дам вам пятиться! Все по местам!

Они хотят цветочной канителью

Вас занести, как снежною метелью.

Огнем дохните, и конец цветам.

Ну, дуйте, дуйте! Кончено! Не надо!

Поблекло все от одного лишь смрада.

Не так неистово! Закройте рты!

Вы слишком надышали, кавалеры.

Ни в чем не соблюдаете вы меры,

Не только сохнут, а горят цветы

И жгут нас ядовитыми огнями.

Сплотитесь вместе! Отражайте пламя!

Как быстро, черти, ваша прыть прошла

Пред лаской чужеродного тепла.

Ангелы

(хор)

Полные пламени

Розы, вы – знаменья

Благости любящей,

Силы, голубящей

Кроткий завет.

Все перевесьте

Радостной вестью!

Ангелов шествие

Сеет ваш свет.

Мефистофель

Проклятье! Стыд! Несчастные балбесы!

Перевернулись вверх ногами бесы

И чехардою друг за дружкой в ад,

Как в баню, вверх тормашками летят.

Счастливо искупаться! С легким паром!

Я остаюсь один на месте старом.

(Отбиваясь от летающих роз.)

Прочь, светляки! Как вы там ни свети,

Поймаешь вас, нет ничего паскудней:

Расплывчатое что-то вроде студня,

А обжигает, как смола почти.

Ангелы

(хор)

Чем ни прикрашивай

Духа чужого,

Рода не нашего

Эта основа.

Только с любовью

Ладит краса.

Им наготове

Вход в небеса.

Мефистофель

Горит печенка, сердце, голова,

Вот дьявольское, право, наважденье!

Куда похлеще эти существа,

Чем самый яростный огонь в геенне.

Вот отчего всегда так жалко вас,

Несчастные влюбленные! Отказ

Вам не урок. Вы рады без ответа

Смотреть, свернувши шею, вслед предмету.

Не то ль со мной? Уставившись в упор,

Любуюсь тем, что было ненавистно.

Того гляди, на шее я повисну

У тех, с кем враждовал я до сих пор!

Какой-то чуждый ток в меня проник.

Премилые какие мальчуганы!

Хочу проклясть, не движется язык.

Что, в самом деле, за исход нежданный?

Ведь если я, дурак, еще разнежусь,

Кто будет после зваться дураком?

Ах, сорванцы! Чем я к вам так влеком,

Что, кажется, в вас, ненавистных, врежусь.

Скажите, дети милые, к примеру,

Вы тоже не родня ли Люциферу?

Красавчики, я не могу сдержать

Желанья нежно вас расцеловать.

Мы встретились, я рад такой удаче,

Расчувствовавшись просто по-кошачьи,

Как будто я на вас сто тысяч раз

Смотрел, не отводя влюбленных глаз.

Зачем нас разделяет расстоянье?

Приблизьтесь, если облик ваш так мил!

Ангелы

Мы подошли, но сам ты отступил.

Не удаляйся, если в состоянье.

Ангелы, раздвигаясь вширь, постепенно занимают все пространство.

Мефистофель

(оттесненный на просцениум)

Вы духами нас падшими зовете,

Меж тем гораздо больше есть причин,

Как колдунов, винить вас в привороте,

Прельщающем и женщин и мужчин!

Я, кажется, влюбился, что за притча!

Пылает не спинной хребет один,

Все тело у меня – огня добыча!

Эй вы, народец вы такой-сякой!

Довольно реять вереницей гибкой.

На землю станьте твердою ногой.

Хоть вам к лицу серьезность и покой,

Хотел бы видеть я у вас улыбку,

Так, беглую, слегка, краями рта,

Как улыбаться свойственно влюбленным.

Меня и эта скудная черта

Оставила б навеки восхищенным.

Высокий мальчик, ты прелестней всех,

Тебе лишь не подходит вид монаха.

А ну, на шее расстегни рубаху,

Чтоб промелькнул во взгляде томный грех.

Отвертываются! Я не внакладе!

Сложенье их еще приятней сзади.

Хор ангелов

Пламенем ясным,

Светом прозренья

Падшим несчастным

Дай исцеленье.

Пусть одолеют

Зло и прозреют,

Чтоб благодать

С нами познать.

Мефистофель

(спохватываясь)

О, что со мной! Как Иов, весь в нарывах,

Я страшен сам себе и все же горд

И радуюсь, уверившись, что черт —

В наследственных своих основах тверд

И спасся от соблазнов нечестивых.

Зараза дальше кожи не пошла.

Огни отполыхали все дотла,

Я отрезвлен и всем вам без изъятья,

Как подобает, шлю свое проклятье.

Хор ангелов

Пламя священное!

Кто им охвачен,

К жизни блаженной

Добра предназначен.

Воздух очищен.

Братья, в полет!

Дух сей похищенный

Вольно вздохнет.

(Подымаются к небу, унося бессмертную сущность Фауста.)

Мефистофель

(оглядываясь кругом)

На крыльях унеслись, озорники!

А где душа? Украли воровски!

Так вот зачем, почуяв дух приманки,

Они у ямы вытянулись в ряд

И стерегли бесценные останки?

Какой удар! Но сам я виноват.

Со мной побившаяся об заклад

Ценою участи своей небесной

Высокая душа, залог наград,

Украдена из рук моих бесчестно.

Кому теперь я жаловаться стану?

Кто за ущерб меня вознаградит?

На старости стать жертвою обмана!

Но я позором поделом покрыт.

Погибло сразу все, единым махом,

Труд стольких лет, надежды, тьма затрат!

Развесить уши пред толпой ребят

Влюбленным, поглупевшим вертопрахом!

Прожженный старый черт с такой закалкой

Сыграл к концу такого дурака!

Ведь эта глупость до того жалка,

Что даже потерпевшего не жалко!

Горные ущелья, лес, скалы, пустыня

Святые отшельники, ютящиеся по ступенчатым уступам горы, по сторонам которой пропасти.

Хор и эхо

Круча над кручею,

Чаща дремучая

С пнями, корягами,

Мхами, оврагами.

Воды – живители

Пустынножителей.

Львы к ним у пропасти

Ластятся с кротостью,

Чтя сокровенное

Место священное.

Pater ecstaticus[184]

Отец восторженный

(поднимаясь и опускаясь в воздухе)

Жар сверхъестественный

Муки божественной,

Сердце пронзи мое,

Страстью палимое,

Копьями, стрелами,

Тучами целыми.

Корка под палицей

Треснет, развалится,

Мусор отвеется,

Сущность зардеется,

Льющая свет всегда

Вечной любви звезда.

Pater profundus[185]

Отец углубленный

(в нижней области)

И высящиеся обрывы

Над бездной страшной глубины,

И тысячи ручьев, шумливо

Несущиеся с крутизны,

И стройность дерева в дуброве,

И мощь древесного ствола

Одушевляются любовью,

Которая их создала.

И то же чудо, дива дивней,

Обрушивается с небес,

Потоками косого ливня

Клоня шатающийся лес.

Нет-нет и молния ударит,

Все слепнет на ее свету,

Но более уже не парит,

Гром разгоняет духоту.

Все эти громы и лавины,

И ливни – вестники любви.

Души остывшей сердцевину

Грозой такой же оживи!

Где дух мой пленный, как в темнице,

Томится в немощной плоти,

Дай, боже, мыслям проясниться

И сумрак сердца освети!

Pater seraphicus[186]

Отец ангелоподобный

(в средней области)

Что за облачко белеет

В глубине за сосняком?

Догадался, что там реет:

Это юных духов сонм.

Хор блаженных младенцев[187]

Где мы тут, отец, ответствуй,

Кто мы, милый, вразуми,

Мы, оставшиеся с детства

Непорочными детьми.

Pater seraphicus

Вы, родившись в полночь, вскоре

Взяты маленькими в рай,

Для родителей на горе,

К радости крылатых стай.

Сердце любящее чуя,

Станьте с этой стороны.

Вы, по счастью, в жизнь земную

Не были посвящены.

Но в глаза мои войдите,

Я их вам даю взаймы.

(Принимает их в себя.)

Изнутри вовне смотрите:

Вот деревья, вот холмы,

Вот текущая средь леса

И с крутого бугорка

Водопадом вниз с отвеса

Рушащаяся река.

Блаженные младенцы

(изнутри)

Вид поистине могучий,

Но пугает этот мрак.

Выпусти нас вон, не мучай,

Страшно нам, святой добряк!

Pater seraphicus

Подымайтесь кверху стаей

И растите без конца,

Как мужает, вырастая,

Дух в присутствии творца.

Это духов пропитанье,

Высшее их торжество:

Раствориться в созерцанье

Явленной любви его.

Хор блаженных младенцев

(кружащих вокруг высочайших вершин)

Руки протянем,

Станем кольцом,

Господу грянем

Громкий псалом!

От колыбели

Взятые им,

Бога у цели

Улицезрим.

Ангелы

(парят в высшей атмосфере, неся бессмертную сущность Фауста)

Спасен высокий дух от зла

Произволеньем божьим:

Чья жизнь в стремлениях прошла,

Того спасти мы можем.[188]

А за кого любви самой

Ходатайство не стынет,

Тот будет ангелов семьей

Радушно в небе принят.

Младшие ангелы

Розами из рук смиренниц,

Приносящих покаянье,

Выиграно состязанье,

Побежден был отщепенец.

Наша сторона отбила

Душу у нечистой силы,

В бегство обратив лукавых

И цветами закидав их.

Вместо адских мук, с печалью

Боль любви они познали.

Перед ней сдалась природа

Сатаны, их коновода.

Он не снес ее укола.

Милосердье побороло.

Более совершенные ангелы

Останки несть в руках

Для нас мученье.

Будь из асбеста прах,

Он – жертва тленья.

Дух с веществом входил

В союз условный.

У ангелов нет сил

Рвать связи кровной.

Но двойственность пройдет,

И боль отляжет.

Одна любовь с высот

Решит и вяжет.

Младшие ангелы

Вон над вершиною

Этой скалистой

Нечто невинное,

След чей-то чистый.

Мгла тонкостенная,

И в промежутке —

Души блаженные,

Дети, малютки.

Чуждые бремени

Горестей лишних,

Дышат вне времени

Славою в вышних,

Ощупью шарящий

Дух для начала

Пустим в товарищи

К братии малой.

Блаженные младенцы

Примемте, братья,

В виде кокона

Ангела в платье

Куколки сонной.

Ткани придаточной

Скинемте нити.

Дух уж достаточно

Вырос в развитье.

Doctor Marianus[189]

Возвеститель почитания богоматери

(в высочайшей чистейшей келье)

Здесь вид открыт с высот

И к высям дух уводит.

Вон женщины в полет

За облака уходят.

Средь них, блестя каймой

Своею многозвездной,

Горит венец самой

Владычицы небесной.

(Восторженно.)

Миродержица, склонись

В лицезримой тайне

Всей твоей, взнесенной ввысь,

Синевой бескрайней!

Славословий не отринь,

Я от чувств наплыва

Воссылаю в эту синь

Их благочестиво.

Беззаветно верен дух

Твоему приказу.

Ты души любой недуг

Умеряешь сразу.

Приснодеву, Деву-Мать,

Госпожу вселенной,

Радостно мне величать

Песнью вдохновенной.

Прильнув с моленьем

К ее коленям,

Горсть грешниц, каясь

И здесь спасаясь,

Взывает к тверди

О милосердье.

Дева безневестная,

Ты для жертв обмана

Пристанью небесною

Будешь постоянно.

Слабых женщин скользок путь,

Где найти спасенье?

Как самим им разомкнуть

Цепи искушенья?

Как не поскользнуться им

На дороге вязкой?

Нежный взгляд неотразим,

Манят лесть и ласка.

Парящая Mater gloriosa[190] (Божья Матерь в славе небесной) движется навстречу.

Хор кающихся грешниц

Души пристанище!

Святою силой

От боли ранящей

Спаси, помилуй!

Ты, беззакатная,

Ты, благодатная!

Magna peccatrix[191]

Великая грешница

(Ев. от Луки, 7, 36)

Ради слез, что на пороге

Я роняла внутрь кувшина,

Омывая миром ноги

Твоего святого сына,

Дорогой амфоры ради

И волос, которых шалой,

Горько выбившейся прядью

Я потом их утирала, —

Mulier Samaritana[192]

Жена Самарянская

(Ев. от Иоанна, 4)

Ради пастбищ Авраама

С бьющей родниковой жилой,

Где водою тою самой

Я Спасителя поила,

Ради чистого потока,

Вылившегося оттуда

И по всей земле широко

Разбежавшегося всюду, —

Maria Aegyptiaca (Acta sanctorum)[193]

Мария Египетская (Жития святых)

Ради той святой гробницы,

Вход куда был прегражден

Мне незримою десницей,

Ради памятных времен,

Тех, когда я в покаянье

Сорок лет жила в тоске

И в пустыне завещанье

Написала на песке, —

Все три

Ты, что к осужденной грешной

С помощью всегда приходишь,

Кающихся безутешно

До высот своих возводишь,

Ты и этой неповинной

Грешнице прости деянье,

В жизни только раз единый

Согрешившей по незнанью.

Una poenitentium

Одна из кающихся, прежде называвшаяся Гретхен

(прижавшись к ним)

Оплот мой правый,

В сиянье славы,

Склони свой лик над счастием моим.

Давно любимый,

Невозвратимый

Вернулся, горем больше не томим.

Блаженные младенцы

(приближаясь круговым движением)

Уж он шагнул вперед,

И, думать надо,

Он нам за наш уход

Воздаст наградой.

С младенческих пелен

Нас жизнь не давит,

А этот вразумлен

И нас наставит.

Одна из кающихся, прежде называвшаяся Гретхен

Собраньем духов окруженный,

Не знает новичок того,

Что ангельские легионы

В нем видят брата своего.

Уже он чужд земным оковам

И прежний свой покров сложил.

В воздушном одеянье новом

Он полон юношеских сил.

Позволь мне быть его вожатой,

Его слепит безмерный свет.

Mater gloriosa

Богоматерь

Направься в высший круг. Объятый

Догадкой, двинется он вслед.

Doctor Marianus

Ее провозвеститель

(молится, пав на лицо)

Подымите к небу взгляд,

Души грешниц младших,

Возведенные в разряд

Возрожденных падших.

Ты ж их покаянья дань

Возрасти сторицей

И заступницей им стань,

Дева, мать, царица!

Chorus mysticus[194]

Мистический хор

Все быстротечное —

Символ, сравненье.

Цель бесконечная

Здесь в достиженье.

Здесь – заповеданность

Истины всей.

Вечная женственность

Тянет нас к ней.

Сноски

1

Томас Манн. Собр. соч. В 10 т. Т. 10. – М., 1961. – С. 75.

2

Мелузина – полуженщина-полурыба, персонаж из французской сказки, сложившийся еще в Средние века и из Франции перекочевавший в Германию и в скандинавские страны. Сказка о Мелузине упоминается Гёте в «Поэзии и правде». Позднее он назвал «Новой Мелузиной» одну из вставных новелл в «Годах странствий Вильгельма Мейстера».

3

…Я живо представил себе патриархальную жизнь и т. д. – Имеется в виду библейское предание о сватовстве прадеда Исаака (Книга Бытия, гл. 24).

4

Батте Шарль (1713–1780) – французский эстетик, автор «Рассуждений о изящной литературе и ее основах» (1747, 1750); Вуд Роберт (1716–1771) – шотландский археолог. Немецкий перевод его «Очерка о самобытном даровании и творчестве Гомера», сделанный Михаэлисом, вышел во Франкфурте анонимно в 1773 г. Гёте рецензировал его в журнале «Франкфуртские ученые записки» за 1773 г.; Де-Пиль Роже (1635–1709) – французский художник и искусствовед; Винкельман Иоганн Иоахим (1717–1768) – археологи искусствовед; основной его труд – «История искусства древности». Гёте написал о нем статью «Винкельман» (1805); Зульцер Иоганн Георг (1720–1779) – немецкий эстетик; первая часть его «Общей теории изящных искусств» вышла в 1771 г. Гёте написал о ней критическую статью в том же франкфуртском журнале со всей несдержанностью «бурного гения». Впоследствии он отзывался о Зульцере благосклоннее; Гейне Христиан Готлиб (1729–1812) – известный геттингенский филолог, историк античной литературы.

5

…когда наблюдаю, какими тесными пределами ограничена деятельность человека, и т. д. – В этом письме от 22 мая Вертер впервые высказывает мысль о самоубийстве, о добровольном выходе из этих ограничивающих человека тесных пределов.

6

Пусть читатель не трудится отыскивать названные здесь места; нам пришлось изменить стоявшие в оригинале подлинные названия. (Прим. автора.)

7

Мы вынуждены опустить это место в письме, чтобы не давать повода к дальнейшей обиде, хотя, в сущности, какого писателя может тронуть суждение первой встречной девушки и несложившегося молодого человека? (Прим. автора.)

8

Мисс Дженни — героиня романа французской писательницы Марии-Жанны Риккобони «История мисс Дженни Гленфиль»; в 1764 г. переведенный на немецкий язык Геллиусом, пользовался большим успехом в Германии. «Векфилдский священник» – знаменитый роман ирландского писателя Оливера Голдсмита (1728–1774). Гёте познакомился с этим романом, будучи страсбургским студентом, читал его сам и слышал в превосходном чтении Гердера.

9

Здесь также пропущены имена некоторых отечественных писателей. Тот, кого Лотта похвалила, несомненно, угадает это чутьем, прочитав настоящее место в книге, а другим нет нужды знать об этом. (Прим. автора.)

10

…Призналась, что до страсти любит танцевать немецкий вальс. – На балах того времени танцевали старинный французский менуэт, англез и немецкий «вальс с подскоками», вытесненный позднее плавным и размеренным английским вальсом.

11

…и произнесла: «Клопшток!» – Лотта, конечно, имела в виду великолепную оду Клопштока «Весеннее празднество», и Вертер сразу о том догадался. Общее понимание искусства свидетельствовало о родстве душ Шарлотты и Вертера при первой же встрече.

12

Пенелопа — супруга Одиссея (см. песнь XX «Одиссеи» Гомера).

13

У нас имеется теперь превосходная проповедь Лафатера на эту тему, между прочим и по поводу книги пророка Ионы. (Прим. автора.)

14

Гомер в ветштейновском издании. – Гомер, вышедший в амстердамском издательстве И.-Г Ветштейна, в карманном формате; Эрнести Иоганн Августо (1707–1781) – выдающийся ученый, профессор классической филологии в Лейпциге, издавший пятитомное собрание сочинений Гомера с параллельным латинским текстом.

15

Из уважения к этой почтенной личности упомянутое письмо, а также другое, о котором речь пойдет дальше, изъяты из настоящего архива и не будут опубликованы, ибо такую дерзость вряд ли могла бы извинить даже горячая признательность читателей. (Прим. автора.)

16

…из коронационной поры Франца I… – Коронация Франца I (1708–1765) состоялась во Франкфурте-на-Майне в 1745 г.

17

Лафатер Иоганн Каспар (1741–1801) – викарный пастор, известный религиозный писатель. Гёте в молодости дружил с ним, восхищался его проповедями и был заинтересован его научно несостоятельным учением, «физиогномикой», пытающимся постигнуть сущность и отдельные свойства человека по особенностям его внешнего обличья. Гёте восторженно отозвался о книге Лафатера «Проповеди о пророке Ионе» во «Франкфуртских ученых записках» за 1773 г. Лафатер был убежденным сторонником иррационализма и даже верил в «чудеса» шарлатана Калиостро. Впоследствии пути Гёте и Лафатера резко разошлись.

18

Кенникот Беньямин (1718–1783) – английский богослов и известный гебраист; Землер Иоганн Соломон (1725–1791) и Михаэлис Давид Михаэль (1717–1791) – видные немецкие богословы.

19

Оссиан — имя легендарного слепого барда, якобы жившего в III в., которому шотландский поэт Джеймс Макферсон (1736–1796) приписывал свои сочинения, выдавая их за переводы найденных им древних гэльских подлинников. Впрочем, как позднее установили, в основу его поэтических произведений были и вправду положены древнегэльские тексты, но сильно измененные и дополненные Макферсоном. Песни Оссиана имели громадный успех на всем Европейском континенте. Макферсон, при всем его ярко выраженном поэтическом таланте, был расчетливым литератором, сознательно привнесшим в свои переводы-обработки настроения современной ему английской так называемой «кладбищенской поэзии» (Эдуарда Юнга, Томаса Грея и др.). Вскоре после страсбургской встречи с Гердером Гёте перевел целый ряд больших и малых песен Оссиана. В «Страданиях юного Вертера» автор «присвоил» эти переводы своему герою. Примечательно, что ради Оссиана, певца смерти, Вертер изменяет Гомеру, певцу жизни, которому он поклонялся до того, как его любовь приняла трагический оборот.

20

…поэта древности… – Имеется в виду Оссиан, а никак не Гомер, ибо поэтом-страдальцем был шотландский бард, последний из каледонских богатырей.

21

Священник и левит и т. д. – Евангелие от Луки, гл. 10, с. 31–38.

22

«Эмилия Галотти» – знаменитая трагедия Лессинга, его «бюргерская Виргиния», как он называл ее, намекая на прообраз Одоардо Галотти – плебея Люция Виргиния, который, подобно Одоардо, прикончил кинжалом свою дочь, а не посягнувшего на ее честь патриция Аппия Клавдия. Этим Люций хотел сказать, что спастись от бесчестья можно только ценою смерти. Но именно это безмолвное обвинение надменной и развратной знати и вдохновило римских плебеев на победоносное восстание. Таким же безмолвным призывом к восстанию кончает и Лессинг свою «бюргерскую Виргинию». И ту же мысль проводит Гёте в финале своего романа, символически положив на стол «мятежного мученика» – «открытую «Эмилию Галотти».

23

«Посвящение» к «Фаусту» написано 24 июня 1797 года. Как и «Посвящение» к собранию сочинений Гёте, оно написано октавами – восьмистрочной строфой, весьма распространенной в итальянской литературе и впервые перенесенной Гёте в немецкую поэзию. «Посвящением» к «Фаусту» Гёте отметил знаменательное событие – возвращение к работе над этой трагедией (над окончанием первой ее части и рядом набросков, впоследствии вошедших в состав второй части).

24

Из слушателей первых сцен «Фауста» умерли к тому времени (1797): сестра поэта Корнелия Шлоссер, друг юности Мерк, поэт Ленц; другие, как-то: поэты Клопшток, Клингер, братья Штольберги жили вдали от Веймара и в отчуждении от Гёте; отчуждение наблюдалось тогда и между Гёте и Гердером.

25

Написано в 1797 (1798?) году. Комментаторами считается подражанием драме индийского писателя Калидасы «Сакунтала», которую Гёте расценивал как «одно из величайших проявлений человеческого гения». Во всяком случае, и драме Калидасы предпослан пролог, в котором происходит беседа между директором театра и актрисой.

26

Гёте дает здесь краткую характеристику трех основных жанров поэзии: «Кто с бурею сближает чувств смятенье» характеризует драму; «Роднит печаль с закатом у реки» – эпос; «Чьей волею цветущее растенье //На любящих роняет лепестки» — лирику.

27

Директор имеет в виду не суть Фауста и его гибель (в духе старой народной книги о докторе Фаусте), а широту замысла трагедии, действительно обнимающей и землю, и небо, и ад.

28

Этот второй пролог писался в 1797–1798 годах. Закончен в 1800 году. Как известно, в ответ на замечание Гёте, что байроновский «Манфред» является своеобразной переработкой «Фауста» (это, впрочем, нисколько не умаляло в глазах Гёте творение английского поэта), задетый этим Байрон сказал, что и «Фауст», в свою очередь, является подражанием великому испанскому поэту-драматургу Кальдерону (1666–1681); что песни Гретхен не что иное, как вольные переложения песен Офелии и Дездемоны (героинь Шекспира в «Гамлете» и «Отелло»); что, наконец, «Пролог на небе» – подражание книге Иова (Библия), этого, быть может, первого драматурга. Гёте познакомился с Кальдероном значительно позже, чем взялся за работу над «Фаустом», и едва ли когда-либо находился под влиянием испанского поэта. Монологи и песни Гретхен только очень косвенно восходят к песням и монологам Офелии и Дездемоны. Что же касается книги Иова, то заимствование из нее подтверждено самим Гёте: «То, что экспозиция моего „Фауста“ имеет некоторое сходство с экспозицией Иова, верно, – сказал Гёте своему секретарю Эккерману, обсуждая с ним отзыв Байрона, – но меня за это следует скорее хвалить, чем порицать». Сходство обеих экспозиций (завязок) тем разительнее, что и библейский текст изложен в драматической форме.

29

В этих стихах, как и в первом действии второй части «Фауста», Гёте говорит о гармонии сфер – понятии, заимствованном у древнегреческого философа Пифагора (VI век до н. э.).

30

Змея, в образе которой, согласно библейскому мифу, сатана искушал праматерь Еву.

31

Сцена до стиха «Любому дождевому червяку» написана в 1774–1775 годах и впоследствии подверглась лишь незначительной правке. Ею открывался фрагмент «Фауста» 1790 года; конец сцены дописан в 1797–1801 годах и впервые напечатан в издании первой части «Фауста» (1808).

32

Нострадам (собственно, Мишель де Нотр Дам, 1503–1566) – лейб-медик французского короля Карла IX, обратил на себя внимание «пророчествами», содержавшимися в его книге «Centuries» (Париж, 1555). Начиная с этих строк и до стиха «Несносный, ограниченный школяр» Гёте оперирует мистическими понятиями, почерпнутыми из книги шведского мистика Сведенборга (1688–1772), писателя, весьма модного в конце XVIII века (особенно почитаемого в масонских кругах). Так называемое «учение» Сведенборга в основном сводится к следующему: 1) весь «надземный» мир состоит из множества общающихся друг с другом «объединений духов», которые обитают на земле, на планетах, в воде и в огненной стихии; 2) духи существуют повсюду, но откликаются не всегда и не на всякий призыв; 3) обычно духовидец способен общаться только с духом доступной ему сферы; 4) со всеми «сферами» духов может общаться только человек, достигший высшей степени нравственного совершенства. Никогда не будучи поклонником Сведенборга, Гёте не раз выступал против модного увлечения мистикой и спиритизмом; тем не менее эти положения, заимствованные из «учения» Сведенборга, им широко используются в ряде сцен его трагедии, где затрагиваются явления так называемого «потустороннего мира». Ремарка: Открывает книгу и видит знак макрокосма. – Макрокосм – вселенная, по Сведенборгу – весь духовный мир в его совокупности; Знак макрокосма – шестиконечная звезда.

33

Мир духов рядом, дверь не на запоре… до слов: «Очнись, вот этот мир, войди в него» – переложенная в стихи цитата из Сведенборга; «заря» – по Сведенборгу, символ вечно возрождающегося мира.

34

В двойном вызове духов и в двойной неудаче, постигшей Фауста, – завязка трагедии, решение Фауста добиться знания любыми средствами.

35

По мнению молодого Гёте, подлинная роль наук всегда прогрессивна, революционна; она основана не на изучении «источников», а на живом, действенном опыте, на активном участии в историческом бытии человечества.

36

Последующие хоры мироносиц, ангелов, учеников и т. д. поются не «потусторонними силами», а участниками крестного хода в пасхальную ночь.

37

Как видно из этого стиха, Фауста удерживает от самоубийства не вера в евангельского «спасителя», а чувство единения с ликующим народом и нахлынувшие воспоминания детства; в следующей сцене, в особенности же в конце трагедии, в знаменитом предсмертном монологе Фауст снова проникается этим чувством единения.

38

Эта сцена в основном написана в 1801 году с использованием нескольких набросков более раннего происхождения.

39

В противоположность Фаусту, который только в общении с народом ощущает себя человеком, Вагнер, представитель схоластической науки, обращенной к прошлому, к «источникам», является народоненавистником, отщепенцем.

40

В народной книге о докторе Фаусте также встречается «собака Фауста» по кличке Прехтигиар, меняющая окраску и помогающая своему хозяину во всех его проделках.

41

Сцена предположительно написана в 1800 году.

42

Гёте приводит здесь начало первого стиха из евангелия от Иоанна; Гердер, комментируя этот евангельский текст и греческий богословский термин «логос» (слово), пишет (в своих «Комментариях к Новому завету»): «Слово! Но немецкое „слово“ не передает того, что выражает это древнее понятие… слово! смысл! воля! дело! деятельная любовь!» Гёте в соответствии со своим пониманием бытия, исторического и природного, предпочитает всем этим определениям понятие «дело»: «В начале было дело» – стих гласит».

43

«Ключ Соломона»– мистическая книга, в XVIII веке получившая широкое распространение в масонских кругах.

44

Саламандра, жгись. – Саламандра, Ундина, Сильфа, Кобольд обозначают: первая – стихию огня, вторая – стихию воды, третья – воздух и четвертая – землю.

45

Начало сцены до стиха «С тех пор, как я остыл к познанью» – написано не ранее 1800–1801 годов. Остальное уже входило в состав «Прафауста».

46

Расписка кровью встречается в сказках и песнях почти всех европейских народов; встречается этот мотив и в народном преданье о докторе Фаусте.

47

Мощь человека, разум презирай... до:весь мой теперь без оговорок. – Эти слова Мефистофеля на первый взгляд противоречат его насмешке над философией, но надо полагать, что, произнося свою филиппику против философии, он имеет в виду только пустое, абстрактное философствование схоластов, а не подлинный философский разум и знание.

48

Вся беседа Мефистофеля с учеником не раз заставляет вспомнить оценки, которые молодой Гёте давал науке в свою бытность лейпцигским студентом; таковые нам известны по его письмам.

49

Encheiresin nаturae– повадка природы, ее способ действия.

50

В редукции понатореть, // Классифицируя поболе– ненавистные Гёте термины «гелертерского» языка; редукцией в формальной логике называется сведение понятий к основным категориям; классификацией – распределение понятий по классам.

51

Будете, как бог, знать добро и зло.

52

Сцена, по-видимому, написана в 1775 году. Погреб Ауэрбаха был местом сборищ лейпцигских студентов, в которых принимал участие и молодой Гёте в свою бытность студентом Лейпцигского университета. В этом погребе имелись две картины, написание которых владельцы погреба относили к 1525 году – году подавления крестьянской войны в Германии (на самом деле эти картины написаны не ранее конца XVII века). Из них одна изображала пирушку Фауста с лейпцигскими студентами, другая – Фауста, улетающего верхом на бочке. Обе сцены якобы имели место в этом погребе. Рассказ о вине, добытом из деревянного стола, а также сцена одурачивания пьяных гуляк призраком виноградника заимствованы Гёте из народной книги о докторе Фаусте, в которой, однако, оба фокуса производит не Мефистофель, а сам Фауст.

53

Церемония избрания «папы» на пьяных пиршествах была широко распространена во всех европейских странах (в России этот обычай укоренился при дворе Петра I); стихи намекают на шутовской обряд установления пола до признания кандидата достойным «папского сана» (обычай этот явно связан с легендой о папессе Иоанне – женщине, якобы пробравшейся в IX веке на папский престол под именем Иоанна VIII).

54

Соловей ты мой, звеня, // Взвейся к небосклону – начальные стихи известной немецкой народной песни.

55

По церковным сказаньям, дьявол хромает с тех пор, как был свергнут с неба в ад и при падении сломал себе ногу.

56

Мотив превращения вина в огонь не встречается в ранних обработках сказанья о докторе Фаусте и, видимо, всецело принадлежит Гёте.

57

Сцена написана в 1788 году в Риме, на вилле Боргезе. Ремарка, предваряющая сцену, перечисляет образы, видимо, заимствованные у нюрнбергского художника Михаэля Герра, автора гравюры, изображающей кухню ведьмы.

58

Черт, по народному поверью, является строителем мостов (отсюда «чертовы мосты»).

59

По античному поверью, сохранившемуся и в Средние века, решето само собой поворачивается, если произнести имя вора.

60

Фауст видит в зеркале образ Елены.

61

Согласно библейскому мифу, бог создал женщину на шестой день творенья.

62

Комментаторы видят в этой песенке намек на французскую революцию, но такое толкование отпадает, коль скоро эта сцена была действительно написана в 1788 году.

63

Эта сцена, как и все сцены, в которых участвует Гретхен, была написана до 1775 года. Так же как и все эти сцены, она позднее подверглась только незначительной стилистической правке. Характерно, что Гёте называет свою героиню Гретхен только в трагических или задушевных, лирических сценах. В остальных сценах она – Маргарита.

64

Это заявление Мефистофеля – простая отговорка для того, чтобы сделать Маргариту еще более желанной для Фауста.

65

Народная книга о докторе Фаусте выдает также Фауста и за кладоискателя.

66

Время написания – до 1775 года.

67

Фуле (Ultima Thule) – название сказочной страны у древних римлян; ими, видимо, имелась в виду Исландия, во всяком случае, страна, «далеко отнесенная на север от Британии».

68

Песня о фульском короле была создана независимо от «Фауста» в 1774 году; но уже при первом ее напечатании в 1782 году (в музыкальной обработке композитора Зеккендорфа) под заглавием этой песни-баллады значилось: «Из „Фауста“ Гёте».

69

Сцена написана в 1775 году.

70

Это изреченье заимствовано из антипапистской религиозно-политической литературы времен немецкой реформации и крестьянских войн в Германии.

71

Написано до 1775 года. Краткий монолог Марты, поверяющей публике свои житейские горести, напоминает аналогичные монологи, разъясняющие зрителям драматическую ситуацию, которыми изобилуют комедии немецкого драматурга и поэта, нюрнбергского сапожника Ганса Сакса (1494–1576).

72

Анахронизм: в XVI веке метрики, равно как и свидетельства о смерти, еще не существовали, как не существовали и газеты (первая немецкая газета стала выходить в начале XVIII века), о которых Марта упоминает ниже.

73

Написано до 1775 года.

74

Sancta simplicitas (святая простота) – историческое восклицание вождя чешского национального религиозно-политического движения Яна Гуса (1369–1415). Эти слова он произнес на костре, когда заметил, что верующая старушка подбрасывает в огонь и свою охапку дров, думая, что мучениями «еретика» купит себе «царствие небесное».

75

Написано до 1775 года за исключением стихов: Неисправимые холостяки… до: Я б, может, к вам пошел в ученики, вставленных в издание 1808 года.

76

Написано до 1775 года.

77

Сцена эта создана в Италии в 1788 году за исключением нескольких позднее вписанных стихов. На это указывает и классический белый стих вступительного монолога, напоминающий стих «Ифигении в Тавриде» в «Тассо».

78

Согласно учению Гердера, которое было очень близко Гёте-натурфилософу, «старейшие братья человека – животные».

79

Фауст говорит здесь не о Маргарите, а об образе Елены.

80

Написано до 1775 года.

81

Написано до 1775 года. Беседа Фауста с Маргаритой о религии носит явно автобиографические черты. Отношением Гёте к христианской религии интересовались многие его друзья. В записках Кестнера мы читаем: «Он никогда не ходит в церковь и на исповедь… уважает христианскую мораль, но не в церковном ее понимании».

82

Культ чувства – один из принципов не только эстетики, но и этики поколения писателей «Бури и натиска» – литературного течения, которым молодая немецкая буржуазия откликнулась на предреволюционное брожение во Франции (в годы, предшествовавшие первой буржуазной революции).

83

Все отношение Маргариты к Мефистофелю носит на себе черты отношения Шарлотты Буфф к другу юности Гёте – Мерку, немецкому вольтерьянцу и атеисту, который в известной степени был прототипом гётевского Мефистофеля.

84

Написано до 1775 года.

85

Этот обряд церковного покаяния «блудной матери» (матери незаконного ребенка) был отменен в веймарском своде уголовных законов в 1786 году по настоянию Гёте «как обычай, только умножающий детоубийство» (цитата из докладной записки Гёте герцогу Карлу-Августу).

86

В старой России существовал аналогичный обычай: ворота дома согрешившей девушки мазались дегтем.

87

Написано в 1775 году.

88

За исключением сорока вступительных стихов, относящихся к 1775 году, сцена писалась в 1800 году и была окончена 20 марта 1806 года.

89

Первый куплет песни Мефистофеля в подлиннике совпадает с переводом строфы из песни Офелии («Гамлет») А.-В. Шлегеля; вторая строфа принадлежит самому Гёте (ср. запись Эккермана: «Так, Мефистофель поет у меня песенку Шекспира. Зачем же мне было трудиться выдумывать свое, когда песня Шекспира была здесь вполне уместна и выражала именно то, что я хотел сказать?»).

90

Валентин имеет в виду известную в Германии легенду о гамеленском крысолове, который увел вслед за крысами и всех детей города Гамелена в отместку за то, что бургомистр не дал ему обещанной за истребление крыс награды.

91

Имеется в виду полицейское постановление франкфуртского магистрата XVI века о том, чтобы «простые бедные девушки и блудницы не носили золотых или позолоченных цепочек, а также атласа и бархата при посещениях храмов».

92

Сцена написана до 1775 года. По первоначальному замыслу она должна была иметь место во время похорон матери Гретхен.

93

«День гнева, этот день обратит мир в пепел» (из католического церковного гимна, известного уже в XIII веке).

94

«Когда воссядет судия, откроется все сокровенное, и ничто не останется без возмездия» (из того же гимна.)

95

«Что я скажу тогда, несчастный, какого покровителя я буду умолять, когда и праведник едва спасется?»

96

Эта сцена создавалась в 1797–1801 годы и была окончательно обработана в апреле 1806 года. Впервые мысль написать эту сатанинскую сцену посетила Гёте в 1777 году, во время его путешествия по Гарцу. // Название «Вальпургиева ночь» происходит от имени игуменьи Вальпургии, память которой чтится в католических странах первого мая. Ночь на первое мая в дохристианские времена отмечалась народными празднествами в честь наступления весны и пробуждения сил природы. С распространением христианства в Германии эти древние народные празднества были осуждены церковью как «нечистое, бесовское идолопоклонство». Их участники предавались проклятию как «служители дьявола». // Как и когда возникло немецкое народное поверье о том, что в ночь на первое мая ведьмы и колдуньи устраивают сатанинскую оргию на Брокене (одной из вершин Гарца), неизвестно. Гёте в письме к Цельтеру от 2 декабря 1812 года писал: «Один исследователь немецкой старины пожелал отыскать историческое объяснение оргиям ведьм и чертей на горе Брокен, о которых веками толкуют в Германии, и высказал догадку, будто древнегерманские язычники, жрецы и патриархи, когда их изгнали из священных рощ и народу была навязана христианская вера, стали весною удаляться со своими приверженцами в пустынные, недоступные горы Гарца, чтобы там, по древнему обычаю, молиться и приносить жертвы бестелесному богу земли и неба. Чтобы быть в безопасности от коварных, вооруженных христианских проповедников, они сочли за благо надеть личины на некоторых своих единоверцев, надеясь тем самым отпугнуть суеверных противников, и так, под охраной „сатанинского воинства“, совершали свое чистое богослужение. Я столкнулся с этим объяснением уже много лет назад и назвать автора теперь затрудняюсь; мне эти домыслы понравились, и вот я снова превратил эту баснословную историю в поэтическую побасенку». // Впервые Гёте разработал этот мотив в кантате «Первая Вальпургиева ночь».

97

Ширке и Эленд – две деревни по пути на Брокен.

98

Блуждающие огни – предположительно французские эмигранты, покинувшие родину во время первой буржуазной революции.

99

Намек на демона Маммона из поэмы «Потерянный рай» известного английского поэта Мильтона (1608–1674). Маммон построил для сатаны дворец, отливающий золотом.

100

Уриан – имя черта на нижненемецком диалекте.

101

Единственный персонаж из античной мифологии в этой сцене; Баубо – кормилица богини Деметры (Цереры). Она старалась непристойной болтовней развлечь богиню, когда та тосковала по своей дочери Персефоне (Прозерпине), унесенной Плутоном в подземное царство.

102

Ильзенштейн – один из утесов Гарца, получивший свое название от имени принцессы Ильзы, возлюбленной императора Генриха II.

103

Существовало поверье, что ведьмы и колдуньи натираются мазью, которая позволяет им подниматься на воздух; это поверье было уже известно в античные времена. (Ср. «Золотой осел» Апулея.)

104

Орден Подвязки – высший орден в Англии.

105

Речь ведьмы-старьевщицы дала повод к разноречивым толкованиям комментаторов; обычно эту ведьму принимают за олицетворение истории и археологии – наук, занимающихся раскопками «всевозможного старья». Нам такое толкование кажется весьма произвольным. Смысл монолога ведьмы-старьевщицы раскрывается в ответной реплике Мефистофеля, советующего ей обновить арсенал грехов сообразно новому духу времени, ибо только новизна может увлечь человека.

106

В отличие от библейского мифа, каббалистическое преданье утверждает, что у Адама до Евы была еще другая жена – Лилит, убившая всех прижитых с ним детей и им за это отвергнутая; она была превращена в демона, обуреваемого безудержной женской похотью.

107

Под этим именем выведен здесь немецкий просветитель Христиан-Фридрих Николаи, литературный противник Гёте и Шиллера, порицаемый ими за пошлое рационалистическое толкование порождений народной фантазии. В частности, Гёте намекает здесь на статью Николаи, в которой тот подробно рассказывает о том, как он избавился от галлюцинаций, поставив себе пиявки к ягодицам; эта статья была зачитана Николаи на заседании Берлинской академии наук.

108

Тегель – имение известного немецкого лингвиста В. Гумбольдта, в котором, по преданию, водились привидения; о Тегеле упоминает в своей статье и Николаи.

109

Согласно средневековому преданию, это один из признаков того, что девица отдалась сатане.

110

Медуза, по греческой мифологии, – подземное чудовище (одна из горгон) со змеиным страшным взором, превращающим в камень всех, кто на нее взглянет.

111

Пратер – общественный парк в Вене. – Sеrvibilis – готовый к услугам; под этим именем Гёте выводит здесь веймарского бездарного дилетанта Беттингера.

112

«Сон в Вальпургиеву ночь, или Золотая свадьба Оберона и Титании» был первоначально задуман как сборник эпиграмм, продолжающий «ксении» (эпиграммы Гёте и Шиллера, направленные против враждебных им деятелей немецкой культуры). Название «Сон в Вальпургиеву ночь» дано этой интермедии в подражание «Сну в летнюю ночь» Шекспира; оттуда же заимствованы и некоторые персонажи, как-то: Оберон и Титания, царь и царица эльфов, и Пук (проказник-эльф); из шекспировской «Бури» заимствован светлый дyx воздуха Ариэль. // Сцена эта написана в 1796–1797 годы. Первоначально Гёте намеревался вывести в ней также писателей Юнг-Штиллинга и Фосса; строфы, им посвященные, сохранились в набросках. // Тема свадьбы Оберона и Титании была навеяна не только комедией Шекспира и поэмой Виланда «Оберон», но и опереттой «Оберон, царь эльфов» композитора Враницкого, поставленной на сцене Веймарского театра в сезон 1796 года под непосредственным руководством Гёте. Самую замечательную характеристику «Сна в Вальпургиеву ночь» дал, на наш взгляд, А. И. Герцен в своей юношеской статье о творчестве Э.-Т.-А. Гофмана.

113

Мидинг – талантливый бутафор Веймарского театра, на смерть которого Гёте написал большую прочувствованную кантату.

114

По средневековому поверью, дьявол любит играть на волынке.

115

По мнению немецких комментаторов, намек на писателя Жан-Поля Рихтера; едва ли это так: у Гёте упомянута «строфа экспромта», тогда как Жан-Поль – прозаик.

116

Любопытный путешественник – один из недоумевающих читателей многотомного «Путешествия по Германии» Николаи.

117

Ортодокс (правоверный) – граф Фридрих – Леопольд Штольберг, автор ханжеской статьи, направленной против «Богов Греции» Шиллера.

118

Северный художник – Считается, что Гёте говорит здесь о себе самом; однако нам кажется более правдоподобным, что здесь имеется в виду художник Мюллер, живописец и писатель из круга «Бури и натиска».

119

Пурист – По-видимому, Гёте здесь имеет в виду сторонников академического искусства старой французской школы.

120

Флюгером называли Гёте и Шиллер музыканта и журналиста Рейхардта, к которому они относились в годы, когда создавался «Сон в Вальпургиеву ночь», отрицательно, так как он в политическом отношении был значительно левее обоих поэтов; они ставили ему в вину его попытку лавировать между французской революцией и оппозиционно настроенным к ней веймарским классицизмом.

121

Геннингс, Август фон; он же, ниже, Музагет (один из его псевдонимов) и Бывший гений своего времени («Гений своего времени» – название одного из сборников стихов Геннингса) – публицист, порицавший классическую эстетику Гёте и Шиллера как чуждую духу христианства.

122

Намек на манию Николаи во всем видеть происки иезуитов.

123

Журавль – Лафатер, писатель-романист и богослов; в юности друг Гёте, ко времени написания этой сцены был ему неприятен своим восторженным мистицизмом и ханжеством; Гёте называет Лафатера Журавлем за его «журавлиную» походку.

124

Светский человек – то есть человек с мозгами, не замутненными религиозными или псевдонаучными предрассудками; Гёте имеет здесь в виду самого себя.

125

Догматик – сторонник докантианского философского догматизма.

126

Идеалист – в первую очередь, видимо, Фихте, но также и все сторонники идеалистической теории познания, для которых внешний мир существует только в их мозгах и которые посему не знают, как отнестись к окружающей их чертовщине

127

Реалист – здесь реалист эмпирического толка

128

Супернатуралист (убежденный в существовании сверхчувственного мира) – по-видимому, философ Фридрих Якоби

129

Скептик – здесь последователь английского философа-скептика Юма.

130

Падающая звезда – Имеются в виду проходимцы, всплывающие на поверхность в эпохи крупных исторических переворотов и низвергаемые ходом исторических событий.

131

Единственная прозаическая сцена, сохраненная Гёте в составе «Фауста». Написана до 1775 года. // Критика здесь отмечает хронологическое несообразие: в ночь убийства Валентина Мефистофель говорит, что Вальпургиева ночь должна наступить послезавтра. Сцена «Пасмурный день» разыгрывается утром после Вальпургиевой ночи: она, таким образом, отделена от ночи убийства Валентина всего тремя днями. За эти три дня происходят следующие события: Гретхен родит ребенка, топит его в реке, затем она «долго блуждает», берется под стражу, судится как детоубийца и приговаривается к смертной казни – события, в три дня явно не вмещающиеся, поэтому прав один из видных комментаторов «Фауста», известный историк философии Куно Фишер, предлагающий, приступая к чтению этой сцены, «забыть о хронологии». Вальпургиеву ночь надо мыслить символически, как длительный период, в течение которого Мефистофель стремится всеми доступными ему способами отвлечь Фауста от забот и беспокойства о Маргарите.

132

Написано до 1775 года. // Эшафот и вообще место казни, по средневековому представлению, является «нечистым местом». Ведьмы, колдующие у эшафота («кадят перед плахой, кропят эшафот»), пародируют католическое богослужение. // Образ мчащихся сквозь ночь Фауста и Мефистофеля запечатлен известной гравюрой французского художника Делакруа, о которой Гёте восторженно отзывается в беседах с Эккерманом.

133

Сцена в настоящем ее варианте является позднейшей поэтической обработкой прозаической сцены, написанной еще до 1775 года. Из изменений, произведенных в этой сцене, стоит отметить прибавление (в окончательной редакции) ранее отсутствовавшего возгласа: «Спасена!» (Голос свыше.) Пение обезумевшей Гретхен напоминает песню Офелии в четвертом действии «Гамлета».

134

Маргарите кажется, что песня «Чтоб вольнее гулять, // Извела меня мать» сложена про нее.

135

При совершении казни звонили по обычаю, сохранившемуся до конца XVIII века, в так называемый «колокол грешников»; по прочтении приговора судья ломал палочку в знак того, что пора приступить к казни.

136

Вторая часть «Фауста» состоит из пяти больших действий, связанных между собой не столько внешним, сюжетным единством, сколько внутренним единством волевого устремления героя. Нигде в западной литературе не сыщешь другого произведения, равного «Фаусту» по богатству и разнообразию форм – метров, строфики, ритма.

137

Эта сцена открывает первое действие второй части «Фауста», законченное в 1830 году. С первой частью трагедии она связана намеком на перенесенное Фаустом испытание: «Смирите в нем свирепый пыл борьбы, // Смягчите боль жестокого упрека, // Изгладьте память ужасов судьбы».

138

Согласно римскому времяисчислению, ночь делилась на четыре части.

139

Оры – в греко-римской мифологии богини времени, охраняющие небесные врата, которые они с грохотом растворяют, пропуская солнечную колесницу Феба-Аполлона.

140

Этот монолог Фауста написан терцинами. Солнце воспринимается Фаустом как символ вечной и абсолютной правды, недоступной человеку. Он полагает, что правда может быть видна человеку только в ее отражениях, в историческом бытии человечества, в явлениях природы (так же как глаз человека, не будучи в состоянии смотреть на солнце, воспринимает свет только на поверхности освещаемых предметов).

141

Богини высятся в обособленье… и ниже: То Матери. – Миф о Матерях в основном вымысел Гёте, на который его натолкнуло одно место из «Жизнеописаний» Плутарха. В главе двадцатой «Жизнеописания Марцелла» мы читаем: «Энгидиум – небольшой, но старинный город в Сицилии, известный благодаря богиням, именуемым Матерями, храм которым там воздвигнут». Гёте понимает под царством Матерей мир прообразов всего сущего; из этого царства Фауст с помощью Мефистофеля извлекает бесплотные тени Елены и троянского царевича Париса.

142

Заключительная сцена первого действия второй части «Фауста». Для императора и его приближенных, собравшихся в слабо освещенной рыцарской зале, происходящее здесь – не более как сеанс модной салонной магии. Не то для Фауста. Он воспламеняется страстью к прекраснейшей из женщин, ибо видит в ней то совершенное порождение природы и человеческой культуры, которое уже не нуждается в дальнейшем совершенствовании.

143

Триглифы – небольшие колонны с тремя продольными углублениями, помещаемые (в дорических храмах) между архитравом (балкой, накладываемой на ряд колонн) и кровлей.

144

Парис, согласно греческому мифу, пас отцовские стада, когда к нему пришли три богини: Гера, Афродита и Афина – с просьбой избрать из них красивейшую.

145

В этом критическом замечании «пожилой дамы» касательно сложения вызванного Фаустом образа Елены повторяется мнение римского ученого Плиния Старшего (23–79 н. э.) о работах античного скульптора Лизинна.

146

Эндимион – прекрасный юноша-охотник Эндимион был любимцем Дианы, богини охоты, и Луны (греко-римская мифология).

147

«Похищение Елены» – название слабой пьесы александрийского поэта Калифоса (V в.).

148

Духи обращаются в пар – от прикосновения Фауста, позабывшего, что перед ним не живые Парис и Елена, а сотворенные Матерями прообразы, по подобию которых были созданы подлинные Елена и Парис.

149

Сцена входит в состав второго действия трагедии, писавшегося в 1827–1830 годы.

150

Гомункул – человекоподобное существо, якобы искусственно создаваемое в лаборатории алхимика. Слово это буквально означает: человечек. Возможность создания такого существа утверждалась алхимиками в ряде трактатов, из которых Гёте были хорошо известны трактаты Преториуса и Феофраста Парацельса. // Образ Гомункула – один из наиболее туманных и трудно поддающихся истолкованию образов второй части «Фауста». В беседе с Эккерманом Гёте говорит о Гомункуле: «Вы заметите, что Мефистофель оказывается в невыгодном положении по сравнению с Гомункулом, который не уступает ему в ясности взглядов, но далеко превосходит его стремлением к красоте и плодотворной деятельности». Однако это замечание не касается существа измышленного поэтом аллегорического образа. // Что Гёте, создавая образ Гомункула, имел в виду также и абстрактность, нежизненность немецкого идеализма (Канта, Фихте и Шеллинга), не подлежит сомнению. Роль Гомункула, по мысли Гёте, должна исполняться чревовещателем. // Гомункул, как мы полагаем, не мелькнувшая на мгновение маска из «Сна в Вальпургиеву ночь», равно как и не носитель какой-либо космической силы из «Классической Вальпургиевой ночи». У него своя судьба, почти трагическая, во всяком случае увенчанная нежданной гибелью. В его судьбе – прямой антитезе фаустовской судьбы – и надо, как думается, искать разгадку этого образа. Если Фауст, обусловленный и ограниченный своей собственной телесной и социально-исторической природой, томится по безусловному, по бытию, не связанному законами пространства и времени, то Гомункул – порождение абстрактной мысли, все постигающий, для которого нет ни оков, ни граней, – томится по плоти, по обусловленности, по жизни, по конкретности. // Гомункул знает то, что еще неясно Фаусту в данной фазе его развития. Ему открыто, что и чисто умственное, чисто духовное начало, как раз в силу своей «абсолютности», то есть необусловленности, несвязанности с законами жизни, способно лишь на ущербное бытие, далекое от искомого Фаустом совершенства. Гибель Гомункула звучит как предупреждение Фаусту в час, когда тот мнит себя у цели своих стремлений к «абсолютному», к вечной красоте, воплощенной в образе Елены.

151

Асмодей – демон, разрушитель браков.

152

В этих словах Мефистофель подчеркивает свою причастность к созданию Гомункула.

153

Форкиада – дочь Форкия, морского божества, одна из горгон; в образе форкиады участвует в этом действии Мефистофель.

154

Работа над третьим действием второй части «Фауста», в состав которого входит сцена «Местность перед дворцом Менелая», была начата еще в 1800 году. Но уже в 1801 году Гёте прекращает работу над своей «Еленой» и возвращается к ней только по прошествии двадцати пяти лет. К началу 1827 года действие было закончено. В нем Гёте широко пользуется античными метрами, искусно сочетая их с рифмованным стихом, принятым в новейшем стихосложении, что вполне соответствует характеру действия, в котором античный мир фантастически вторгается в мир позднего немецкого средневековья. // Самый мотив любовной связи Фауста с Еленой заимствован Гёте из народного сказания о докторе Фаусте. Но этот мотив поднят Гёте на высоту философской и культурно-исторической проблемы.

155

Фригия – страна в Малой Азии, столицей которой был Илион (Троя). Елена, забыв об Аиде, думает, что она только что вернулась в Спарту вместе со своим мужем Менелаем.

156

Напором Эвра… – силою восточного ветра.

157

Тиндарей – мифический царь Спарты, изгнанный своим братом Гиппокооном и возвращенный Гераклом; муж Леды и мнимый отец Елены (подлинным ее отцом был Зевс).

158

С тех самых пор, как я с порога этого // В Цитеры храм отправилась с беспечностью… – вариант мифа о Елене, согласно которому она, побуждаемая любопытством, отправилась на остров Цитеру, чтоб полюбоваться на прибывшего туда красавца Париса, и там стала добычей дерзкого похитителя, не убоявшегося напасть на нее в храме Дианы, где она приносила жертву богине.

159

Довольно! Муж мой, высадившись на берег – эпизод из «Ореста» Еврипида: после долгих странствий Менелай высаживается на родину; оттуда высылает он вперед в Спарту царицу Елену, где Тиндарей и все горожане встречают ее оскорблениями, а Орест собирается убить. От смерти спасает ее вмешательство Афродиты. Этот вариант у Гёте в дальнейшем подвергается оригинальной обработке.

160

Эврот – крупнейшая река в Лаконии, земле спартанцев.

161

Божества стигийские – жители с реки Стикса (текущей в Аиде), здесь едва ли тени умерших, а скорее мучители, евмениды.

162

Ночь и Эреб – оба порождены хаосом, подземными силами.

163

Сцилла была обращена Цирцеей в чудовище с шестью головами и двенадцатью лапами.

164

Тирезий – слепой фиванский жрец, одаренный Зевсом за мудрое толкование его воли долголетием пяти возрастов, а также пророческим даром, сохраненным им и в Аиде; в античном мире имя Тирезий стало нарицательным для обозначения баснословной старости.

165

Орион – дикий великан в гомеровском Аиде; в основе реплики – принятое в Древней Греции насмешливое определение возраста: она могла бы быть кормилицей Нестора, Приама и других знаменитых старцев, упоминаемых в народном эпосе.

166

Здесь, а также в дальнейшем диалоге форкиады с Еленой Гёте влагает в уста форкиады все варианты сказания о любвеобильной Елене, которые в объединенном виде не встречаются ни в одной из эпических или драматических обработок легенды о спартанской царице.

167

Восхищенный пляской Елены в храме Дианы (пляска была необходимой составной частью древнегреческого богослужения), Тезей похитил ее совместно с Парисом. По жребию она досталась Тезею, который увез ее в Афины и там доверил своему другу, дожидаясь поры, когда десятилетняя царевна достигнет более зрелого возраста.

168

По одному варианту мифа, Менелай был сыном царя Крита с острова, названного его именем. После смерти царя Крита он покинул Спарту, чтобы принять наследие, уже захваченное его родичами. За время этой отлучки и совершилось похищение Елены.

169

По одному варианту мифа, Гера (Юнона), рассерженная на то, что не она победила в состязании трех богинь, помешала браку Париса с Еленой: она соткала из эфира живой призрак спартанской царицы, с которым Парис и уехал в Трою; Елена же была унесена Гермесом в Египет, во дворец Протея (ср. с трагедией Еврипида «Елена»).

170

Существует вариант мифа о Елене, согласно которому она, уже после смерти, вступила в брак с мертвым Ахиллом, умолившим свою мать Фетиду даровать ему и Елене хотя бы недолгое возвращение к жизни. Этот брак состоялся на заколдованном острове Левке, где Елена прижила с Ахиллом сына Эвфориона (ср. эпизод с Эвфорионом в настоящем действии «Фауста»).

171

Намек на основание в Греции франконского рыцарского государства французским крестоносцем Гийомом де Шампилит.

172

Деифоб, младший сын Приама троянского, был предан Менелаем мучительной казни: по его повелению Деифоба медленно изрубили на куски.

173

Вступление в повествование форкиады о рождении и быстром возмужании Эвфориона было первоначально задумано как шутливая беседа с публикой, в которой прикинувшийся форкиадой Мефистофель иронизирует над немецкими филологами и философом Шеллингом, предпочитающими греческой мифологии мифологию восточную, в частности индийскую, как более проникнутую духом мистики. От этого обращения к партеру сохранился в окончательной редакции трагедии только стих: «А с ними вы, брадатые, что, сидя там» и т. д.

174

Эвфорион – сын Фауста и Елены, названный так по имени сына Елены и Ахилла (см. выше). Эпизод Эвфориона раскрывает весь смысл вплетенной в трагедию темы Елены. // Менее всего следует, по примеру большинства комментаторов, рассматривать этот эпизод как не зависящую от хода трагедии интермедию в честь Байрона, умершего в 1824 году в Миссолунгах, борясь за освобождение греческого народа, хотя физический и духовный облик Эвфориона и принял черты английского поэта, столь дорогого старому Гёте. Но такое сближение с Байроном не объясняет эпизода с Эвфорионом как определенного этапа трагедии. А ведь Эвфорион – прежде всего разрушитель недолговечного счастья Фауста с Еленой: в общении со спартанской царицей Фауст перестает тосковать по бесконечному. Он мог бы сказать мгновению: «Прекрасно ты! Продлись, постой!», если бы брак с Еленой не был только наваждением. Это наваждение и разрушает сын Фауста и Елены, Эвфорион, наследник фаустовского духа, фаустовской тяги к бесконечности. Этим он отличается от окружающих его теней и тех, кто, подобно Фаусту, соединил свою судьбу с их призрачным существованием. Как существо, порывающее со вневременностью, в которой здесь пребывает Фауст, Эвфорион подвержен законам времени, а стало быть, и закону смерти. Гибель Эвфориона вносит в заколдованный круг вневременности временное начало, и суровые законы времени и тлена вмиг рассеивают прекрасную, но лживую сказку. // Такова сюжетная схема эпизода с Эвфорионом. Социальный же смысл, который вкладывает в него поэт, сводится к следующему: можно укрыться от времени, углубившись в мир искусства, созерцая уже однажды созданные эстетические законы и закономерности. Но коль скоро «любитель изящного» хочет быть и «творцом», он неминуемо должен перешагнуть хрупкие границы «автономного» искусства и вступить в общение с историческим началом – современностью. Так всегда поступал и Байрон, это «высшее поэтическое явление века», как называл его Гёте. Не мог, хотя он сам и не подозревает этого, пребывать в мире искусства и неспособный к бездейственному созерцанию духовно активный Фауст. Тем самым подготовляется новый этап в становлении Фауста: Фауст, погруженный в активную деятельность.

175

Икар (восковые крылья которого растаяли, когда он приблизился к солнцу, что повлекло за собой его падение в море и смерть) здесь упоминается вещими троянками как прообраз Эвфориона, которого должна постигнуть та же трагическая участь.

176

Асфодели, по древнегреческому поверью, – единственные цветы, растущие в Аиде. Асфоделями, широко распространенными в южной Европе, древние греки украшали саркофаги, могилы и урны.

177

Эта картина, как и все последующие, входит в состав пятого действия, над которым Гёте работал в разные годы (начиная с 1797 и кончая 1830 годом).

178

Филемон и Бавкида – имена мифологической древнегреческой патриархальной четы; престарелые крестьяне, они жили и трудились в неизменной дружбе и любви друг к другу. За радушный прием, оказанный посетившим их под видом странников олимпийцам, они были вознаграждены долголетием и единовременной смертью: их бедная хижина была обращена в храм, при котором они состояли жрецом и жрицей. Гёте назвал их именами героев своей лирической увертюры к заключительному действию «Фауста». – Странник, монологом которого открывается сцена, – отнюдь не олимпиец, а простой смертный, некогда воспользовавшийся гостеприимством престарелых супругов.

179

Гёте сказал однажды в беседе с Эккерманом: «Фауст, представленный в пятом действии, должен, по моему убеждению, насчитывать ровно сто лет. И я не знаю, не следует ли мне где-нибудь об этом высказаться точнее». Упоминание о глубокой старости дает основание думать, что чары, сообщившие молодость Фаусту, к этому времени утратили свою силу, однако об этом нигде яснее не сказано. Такой драматический прием был бы совершенно в духе гётевской эстетики. (Ср. Гёте в беседе с Эккерманом 18 апреля 1827 года: «Возьмем хотя бы „Макбета“. Когда леди хочет подвигнуть своего супруга на дело, она говорит, что „детей вскормила грудью“. Правда ли это или нет, неважно, но леди это сказала и должна была сказать, чтобы придать вес своей речи. Однако в дальнейшем ходе пьесы Макдуфф, узнав о гибели своих близких, кричит в дикой злобе: „Он-то (Макбет) сам бездетен!“ Эти слова Макдуффа противоречат, как видите, словам леди; но Шекспиру нет до этого дела… Ему важно быть наиболее действенным и значительным в каждую данную минуту».) Совершенно так же и Гёте должен был сделать Фауста старцем накануне его смерти, чтобы дать ему возможность вторично обрести вечную молодость в безгрешных объятиях «одной из кающихся», прежде называвшейся Маргаритой.

180

Согласно библейскому сказанию, царю Агаву казалось, что он ничем не обладает, покуда Навуфей еще владеет своим виноградником, расположенным вблизи царского дворца; напрасно он старается обменять его на лучший виноградник или купить за сребреники: жена Агава, царица Иезавель, ложно обвинила Навуфея в хуле на бога и на царя и тем добилась его избиения каменьями. Агав, подобно Фаусту, узнал об этом только после того, как несправедливое дело уже совершилось.

181

Речь Фауста, начинающаяся этим стихом, заставляет нас вспомнить знаменитый его монолог из первой части трагедии. Но в ней неудержимое стремление к познанию и совершенствованию перенесено из сферы абстрактного, умственного в сферу познания, неразрывно связанного с практикой: Что надо знать, то можно взять руками.

182

По средневековому поверью, люди слепнут от дыханья ведьм, колдуний, русалок.

183

Лемуры – по римскому поверью (в отличие от мирных ларов), замогильные призраки, дикие и беспокойные, иначе называвшиеся манами; здесь – мелкая нечисть.

184

Pater ecstaticus – отец восторженный; символизирует высшую степень самозабвенной погруженности в любовь к богу.

185

Pater profundus – отец углубленный (то есть глубоко проникающий в божественную мудрость).

186

Pater sеrарhiсus – отец серафический (ангелоподобный).

187

Хор блаженных младенцев – согласно мистическому учению Сведенборга, младенцы, рожденные в «час духов», в полночь; Pater seraphicus… согласно ремарке, принимает их (младенцев) в себя – мистический акт, о котором говорит Сведенборг: старшие духи «берут в себя» младших, чтобы те взглянули на мир их глазами.

188

(Ср. Гёте в беседе с Эккерманом от 6 июня 1831 года: «В этих стихах содержится ключ к спасенью Фауста».)

189

Doctor Маriаnus – доктор Марианус (то есть погруженный в молитвенное созерцание Девы Марии, Богоматери), почетный титул многих мистиков.

190

Мatеr glоriоsа – мать восславленная, Богоматерь.

191

Мagnа рессatriх – великая грешница (евангельская грешница Мария-Магдалина).

192

Mulier samaritana – евангельская «женщина из Самарии» у колодца Иакова. В беседе с ней Христос сказал, что он даст ей воды, испив которую, «уже не будешь жаждать вовек»; имеется в виду «вода веры», о которой поет и Mulier samaritana.

193

Maria Аеgурtiaсa (Acta sanctorum) – Мария Египетская. В житиях святых, на которые ссылается здесь Гёте, сказано о Марии Египетской, что она, долгие годы бывшая блудницей, решилась покаяться и пошла в церковь; незримая сила оттолкнула ее назад как недостойную грешницу, но Богоматерь чудесным образом снова перенесла ее во храм. После этого она ушла в пустыню, где прожила сорок восемь лет в покаянии и перед смертью написала на песке просьбу к монаху о христианском погребении и поминовении души.

194

Chorus mysticus – таинственный хор.

Content

Иоганн Гете
Страдания юного Вертера. Фауст (сборник)

Предисловие

Страдания юного Вертера роман

Книга первая

4 мая 1771 г.

10 мая

12 мая

13 мая

15 мая

17 мая

22 мая

26 мая

27 мая

30 мая

16 июня

19 июня

21 июня

29 июня

1 июля

6 июля

8 июля

10 июля

11 июля

13 июля

16 июля

18 июля

19 июля

20 июля

24 июля

25 июля

26 июля

30 июля

8 августа

Вечером

10 августа

12 августа

15 августа

18 августа

21 августа

22 августа

28 августа

30 августа

3 сентября

10 сентября

Книга вторая

20 октября 1771 г.

26 ноября

24 декабря

8 января 1772 г.

20 января

8 февраля

17 февраля

20 февраля

15 марта

16 марта

24 марта

Post scriptum 19 апреля

5 мая

9 мая

25 мая

11 июля

16 июля

18 июля

29 июля

4 августа

21 августа

3 сентября

4 сентября

5 сентября

6 сентября

12 сентября

15 сентября

10 октября

12 октября

19 октября

26 октября

27 октября

Вечером

30 октября

3 ноября

8 ноября

15 ноября

21 ноября

22 ноября

24 ноября

26 ноября

30 ноября

1 декабря

4 декабря

6 декабря

От издателя к читателю

12 декабря

14 декабря

20 декабря

Кольма

Рино

Альпин

Фауст

Посвящение

Театральное вступление

Пролог на небе

Часть первая

Ночь

У ворот

Рабочая комната Фауста

Рабочая комната Фауста

Погреб Ауэрбаха в Лейпциге

Кухня ведьмы

Улица

Вечер

На прогулке

Дом соседки

Улица

Сад

Беседка в саду

Лесная пещера

Комната Гретхен

Сад Марты

У колодца

На городском валу

Ночь. Улица перед домом Гретхен

Собор

Вальпургиева ночь

Сон в Вальпургиеву ночь, или Золотая свадьба Оберона и Титании

Интермедия

Пасмурный день. Поле

Ночь в поле

Тюрьма

Часть вторая

Акт первый

Красивая местность

Императорский дворец

Маскарад

Грации

Парки

Фурии

Сад для гулянья

Темная галерея

Ярко освещенные залы

Рыцарский зал

Акт второй

Тесная готическая комната с высокими сводами, когда-то Фаустова, в том виде, в каком он ее оставил

Лаборатория в средневековом духе

Классическая Вальпургиева ночь

У верхнего пенея

У нижнего пенея

У верховьев пенея, как прежде

Скалистые бухты Эгейского моря

Акт третий

Перед дворцом Менелая в Спарте

Внутренний двор замка, окруженный богатыми причудливыми строениями средневековья

Акт четвертый

Горная местность

На переднем горном отроге

Шатер враждебного императора

Акт пятый

Открытая местность

Дворец

Глубокая ночь

Полночь

Большой двор перед дворцом

Положение во гроб

Горные ущелья, лес, скалы, пустыня

Сноски