Илия Троянов

СОБИРАТЕЛЬ МИРОВ

ПОСВЯЩЕНО НУРУДДИН И РАНДЖИТ ЗА ИХ ИСТИННУЮ ЗАБОТУ

Пусть честь твоя подскажет верный путь,

И одобрения жди только от себя,

Кто благородно жил, тот и уйдет достойно,

Раз следовал законам совести своей.

Ричард Френсис Бёртон, Касыда, VIII, 9

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ[1]

Он умер ранним утром, когда черную нить было еще не отличить от белой. Молитвы священника умолкли; он облизал губы и сглотнул. Врач не двигался с тех пор, как затих пульс под кончиками его пальцев. Одно лишь упрямство удерживало напоследок его пациента при жизни; в конце концов его воля подчинилась сгустку крови. На скрещенных на груди руках мертвеца лежала пятнистая рука. Она скользнула в сторону, чтобы положить на обнаженную грудь распятие. Слишком большое, подумал врач, чрезвычайно католическое, барочный узор подобен рубцам на теле покойного. Вдова стояла напротив врача, с другой стороны кровати. Он не решался посмотреть ей в глаза. Отвернувшись, она спокойно пошла к письменному столу, села и принялась что-то писать. Увидев, как священник убирает флакончики с маслами, врач догадался, что пришла пора и ему уложить в чемодан шприцы и электрическую батарею. Им выдалась длинная ночь. Теперь придется искать новое место. Прискорбно, он привязался к пациенту и наслаждался тем, что ему позволено было жить на этой вилле, высоко над городом, откуда открывался вид на бухту и далеко-далеко на Средиземное море. Почувствовав, что краснеет, он покраснел еще сильнее и отвернулся от покойника. Священник, на несколько лет моложе врача, украдкой осматривался. На стене — карта африканского континента, обрамленная по бокам книжными полками. Раскрытое окно, оно беспокоит его, впрочем, сейчас его все беспокоит. Мимолетные звуки напоминают о прошлых бессонных ночах. Слева, на расстоянии вытянутой руки, рисунок, красивый и непонятный, с первого взгляда вселивший в него неуверенность. Священник сразу вспомнил, что этот англичанин скитался в безбожных краях, куда добираются лишь беспечные да дерзкие люди. О его упрямстве шла дурная слава. Ничего больше про англичанина он не знал. Епископ вновь ускользнул от сомнительного поручения. Уже не в первый раз священнику приходилось соборовать незнакомца. Доверяй своему здравому смыслу, вот и все напутствие епископа. Странный совет. У него даже времени не было, чтобы сориентироваться. Жена англичанина набросилась на него. Она настаивала, она требовала святые дары для умирающего, как будто священник был обязан их дать. Он подчинился ее натиску и теперь раскаивался. Стоя около открытой двери, она передала врачу конверт и что-то назидательно говорила напоследок. Должен ли он что-то сказать? Она тихо, но твердо поблагодарила священника — что он должен сказать? — и в этой благодарности звучало требование уходить. Он молчал, вдыхая ее пот. В прихожей она протянула ему пальто, пожала руку. Он отвернулся и замер, потому что не мог выходить в ночь с грузом на сердце. Резко повернулся:

— Синьора…

— Вы простите, если я не стану провожать вас до двери?

— Это неправильно. Это была ошибка.

— Нет!

— Я обязан доложить епископу.

— Такова была его последняя воля. Ее нужно уважать. Простите, отец. У меня много дел. Ваши опасения напрасны. Епископ обо всем знает.

— Вы так уверены, синьора, но у меня, увы, нет вашей убежденности.

— Пожалуйста, помолитесь о спасении его души, это будет самое лучшее для всех нас. До свидания, святой отец.

Два дня провела она у смертного одра, в молитвах и беседах, порой тревожили визитеры, пришедшие отдать ему последний долг. На третий день она разбудила служанку раньше обычного. Та накинула шаль поверх ночного одеяния и нетвердой походкой вышла в шерстяную ночь. Подошла к сараю, где спал садовник. Он откликнулся, лишь когда она ударила по двери лопатой. «Анна, — крикнул он, — опять что-то плохое случилось? — Госпожа требует тебя, — ответила она и добавила — Немедленно».

— Массимо, ты собрал дрова?

— Да, синьора, еще на прошлой неделе, когда похолодало, у нас достаточно…

— Сделай костер.

— Хорошо, синьора.

— В саду, не слишком близко к дому, но и не слишком далеко внизу.

Он сложил небольшой костер, как в деревне на солнцеворот. Работа немного согрела его. Пальцы ног намокли от росы, и он радовался скорому огню. Вышла Анна, с большой чашкой, волосы у нее торчат, как ветки хвороста. Он вдохнул запах кофе, принимая из ее рук чашку.

— Будет гореть?

— Если дождь не польет.

Наклонился над чашкой, словно пытаясь разглядеть что-то в жидкости. С шумом отхлебнул.

— Поджечь?

— Нет. Кто знает, чего ей надо. Лучше подожди.

Бухта осветилась, на трехмачтовом судне внизу убрали паруса. Триест просыпался для извозчиков и носильщиков. Госпожа шла по траве в одном из ее тяжелых широких платьев.

— Зажигай.

Он повиновался. Гори, гори, невеста-солнце, свети, свети, луна-жених, прошептал он первым язычкам пламени. Так пел отец в солнцеворот. Госпожа подошла ближе, и он еле удержался, чтоб не отступить. Она протягивала книгу.

— Брось ее!

Она почти его коснулась. Какая-то беспомощность крылась в ее приказе. Она сама не будет бросать книгу в огонь. Он провел пальцами по обложке, переплету, пятнам, отступил от огня, погладил кожу, вспоминая, и, наконец, догадался, на что похоже это прикосновение — как рубец на спине его первенца.

— Нет.

Огонь рвался во все стороны.

— Пусть кто-нибудь другой. Я не могу.

— Это сделаешь ты. Немедленно.

Огонь выровнялся, устремившись вверх. Массимо не знал, как возразить. Ухо опалил голос Анны:

— Нас это не касается. Если она сейчас уедет… рекомендательные письма, прощальные подарки. Что тебе до этой книги? Дай мне, это же так просто.

Он не увидел броска, только услышал хруст, жар, пламя вздрогнуло, а когда взглянул на книгу в огне, переплет скрючился, как искривленный ноготь на ноге. Служанка присела, на голой коленке — закопченное родимое пятно. Горит верблюжья кожа, трещит гримаса, горят номера страниц, пылают звуки павианов, испаряются маратхи, гуджарати, синдхи, оставляя неразборчивые буквы, которые вспархивают искрами и оседают золой. Он, Массимо Готти, садовник из Карста неподалеку от Триеста, узнает в огне умершего синьора Бёртона, в молодые годы, в старомодном платье. Массимо протягивает руку, волоски опаляются, страницы горят, листки, нити, закладки и волосы, ее шелковые черные волосы, длинные тяжелые волосы, свисающие с настила, которые треплет жалобный ветер. Лишь стена огня отделяет покойницу, кожа отходит, череп трескается, она сморщивается, и то, что в конце от нее остается, весит меньше, чем ее прекрасные длинные черные волосы. Молодой офицер не знает, кто она, как ее зовут. Ему невыносимо дольше вдыхать этот запах.

Ричард Френсис Бёртон спешно шагает прочь. Вообрази себе, сочиняет он в уме первое письмо о неизведанной стране, после четырех месяцев в открытом море, ты наконец высаживаешься, и прямо на песчаном берегу, на груде поленьев, они сжигают трупы. В центре этой вонючей грязной дыры под названием Бомбей.

I. БРИТАНСКАЯ ИНДИЯ

Истории писаря слуги господина

0. ПЕРВЫЕ ШАГИ

После месяцев на море, когда некуда деться от случайных знакомств, когда болтовня без меры, дозированное чтение в качку, меновые сделки со слугами из Индостана: портвейн за лексику, асте асте в штилевом поясе — какое похмелье! — кхатарнак и кхабардар при шторме у мыса. По ним бьют отвесные волны в боевом построении, и ни один пассажир не справляется с ужином под таким наклоном, многое — трудновыговариваемо, дни все более чужие, каждый беседует сам с собой — так и несло их по поверхности индийского водоема.

Бухта. Выпуклые паруса черпают воздух как руки воду. Они увидели то, что уже вдыхали, при первом же взгляде сквозь бинокль, натертый гвоздичным маслом. Никто и не заметил, как суша пришла на борт. Палуба — смотровая площадка, подмостки для комментариев.

— Это же табла!

Беседа у поручня оборвалась, потревоженные британцы обернулись. Пожилой туземец в простой хлопково-белой одежде стоял прямо позади них. Он был чуть меньше силы своего голоса. Белая борода до живота, а лоб совсем гладкий. Он им дружелюбно улыбался, но подошел к ним чересчур близко.

— Двойной барабан. Бол из Бом и Бей.

Две руки и две ладони вынырнули и задвигались, сопровождая глубокий голос.

— Левая рука — Бом Бейм, благословенная бухта, правая рука — Мумба Аи, богиня рыбаков. Четырехсложный тинтал. Если хотите, я покажу вам.

Он уже протиснулся между ними и начал стучать указательными пальцами, потряхивая гривой.

Бом-Бом-Бэй-Бэй

Бом-Бом-Баи-Баи

Мум-Мум-Баи-Баи

Бом-Бом-Бэй-Бэй.

— Грубо и резко, как и подобает ритму, стучащему не первый век: Европа с одной стороны, Индия — с другой стороны. Вообще-то просто, для всякого, кто может слышать.

Его глаза довольно улыбались. Лучших пассажиров позвали на заселение страны, шлюпка ожидала, Индию отделяло несколько ударов весла. Бёртон помог одной из восторженных дам спуститься по трапу. Когда она надежно уселась в лодке, он обернулся. Беловолосый белобородый барабанщик жестко стоял около поручня, ноги широко расставлены, руки сложены за спиной. Глаза за толстыми стеклами очков покатывались со смеху. Идите, идите! Но следите за багажом. Здесь не Британия. Вы ступаете на вражескую землю! Его смех улетел прочь, когда шлюпка с кряхтением стала опускаться на канатах к морю.

При высадке обоняние разоблачило обман бинокля. Причал был выстроен на тухлой рыбе, покрыт слоем высохшей мочи и желчной воды. Рукава поспешно заслонили носы. Века гниения утрамбованы босыми ногами в плотную почву, на которой сейчас с криком потел человек в форме. Прибывшие робко озирались. Любопытство отложено до лучших времен. Позвольте нам, мы выполним для вас всю работу! Ричард Бёртон парировал на хиндустани липкий английский язык агента, с нарочитой гордостью. Он подозвал кули, который стоял поодаль, игнорируя суматоху, спросил, выслушал, поторговался, проследил, как его сундуки были нагружены на спину и перенесены к поджидавшей повозке. Дорога не далека, сказал возница, и его цена не высока. Повозка скользила в толпе, как челнок на буксире. За кильватером — кепи и лысины, тюрбаны и тропические шлемы. В водоворотах вокруг он не мог разглядеть ни одного лица, и потребовалось время, пока глаз выхватил осмысленную картину: неподвижные лапы торговца на рисовых мешках перед лавкой. Бёртон откинулся назад, повозка, выкатившись из гавани, свернула в широкую улицу. Мальчик вынырнул из-под копыт так поздно, как требовалось для пробы мужества, и наградил себя ухмылкой. Мужчину брили прямо около мчащихся колес. Бёртону протянули ребенка без кожи. Он кратко испугался и тут же забыл. Возница, похоже, называл постройки по сторонам: Ворота Аполлона, там дальше — Форт, Секретариат, Дом Форбса. Сипай! — возница указал на фуражку, под ней — жирные волосы, совсем ниже — тонкие волосатые ноги в коротких рабочих штанах. Ужасно, — подумал Бёртон, — вот местные солдаты, которыми я буду командовать, бог ты мой, что за одежда, какая-то бутафория, даже выражение лица словно слеплено под британца. Гроздь женщин с татуированными кистями рук и ступнями. Свадьба, — обрадовался возница. Их наряды быстро исчезли за углом. Дома, все больше в три этажа, словно пораженные гангреной. На деревянном балконе мужчина кашлял во всю силу и схаркнул мокроту на улицу. Немногие статные дома смотрелись надзирателями в лепрозории. Снова и снова в кронах пальм Бёртон замечал седоголовых ворон. Они объехали вокруг мраморного ангела, ноги которого целовала женщина в чадре. Незадолго до отеля он увидел ворон, опускавшихся на труп. Порой — обернулся к нему возница на полном скаку — они и смерти-то не дожидаются.

«Британский отель» в Бомбее ничем не походил на отель «Британия» в Брайтоне. В Бомбее за меньший комфорт требовали больше денег, кровать, стол и стул приходилось добывать самостоятельно. В Брайтоне не было пьяного кадета с волосами как вереск и болотным запахом изо рта, который ночью взбирался бы на стул, чтобы, высунувшись над муслиновой перегородкой, поглазеть на соседей по комнате. Бёртон, к которому сон не шел уже не первый час, отодвинул москитную сетку и запустил в кадета первым же предметом, нащупанным под кроватью. Метательный снаряд попал кадету прямо в лицо. Свалившись со стула, он тихо выругался, а когда зажглась свеча, раздался вопль — кадет узнал снаряд: крыса, недавно прибитая сапогом Бёртона. Матерчатая стена спасла кадета от собственных угроз. Вторично засунув руку под кровать, Бёртон достал бутылку бренди. Ящерицы — вестницы счастья, а крысы ненавистны. Ящерицы висели на стенах, как пестрые миниатюры. Крысы прятались. Порой безуспешно.

Сосед с другого бока был санитаром на посту. Он сидел на подоконнике, глядя на море. Долго, пока ветер не подул ему в лицо. Внимание, крикнул он в дортуар, повеяло индусским жаркое! и крик упал сквозь узкую лестницу на лоб дремавшему парсу, который обслуживал постояльцев с преувеличенным раболепием. Закрыть глаза и люки. Парс открыл глаза и недовольно покачал головой. Эти проклятые гхоры выносят зрелище лишь при попутном ветре.

Санитар отказался составить Бёртону компанию к месту сожжения. Надобно остерегаться ложной жажды знаний, объяснил он, питомец отеческих наставлений, едва переросший материнскую заботу. Бёртон затянул было гимн любопытству, но вскоре понял, сколь мало понимания находит его личный опыт: итальянское и французское детство с неугомонным отцом, интернат в якобы родном краю. И все же удалось уговорить санитара переступить Карнак-роуд, границу между мозгом империи и ее кишками, как узнал Бёртон на первом же ужине, в кругу господ, полновластно управляющих целыми округами — сыновей мелких лавочников из английской провинции, потомков судебных приставов, переносимых на языческих руках из тени в прохладу, богаче и могущественней своих наидерзновенных мечтаний. Их жены педантично подписывали карту господствующих предрассудков. Каждая фраза была предупреждающим знаком, словно взятая в рамочку: «Послушайте, молодой человек!» Они тщательно все измерили и были теперь убеждены, какие слова пристали для Индии. Климат — «фатален», прислуга — «бестолкова», улицы — «септичны», а индийские женщины — все одновременно, и потому их, хорошенько слушайте, молодой человек, надлежит категорически избегать, хотя кое-где возобладали некоторые дурные привычки, словно нельзя спросить с наших мужчин моральной стойкости и самообладания. А лучше — и более искреннего совета вам никто не даст — лучше держитесь подальше от всего незнакомого!

Подагрическая теснота переулка. Каждый шаг — прикосновение. Бёртон то и дело отпрыгивал в сторону, наблюдая за носильщиками, которые несли, тянули, толкали. В людском море виднелись лишь грузы, громоздкие глыбы, плывшие и качавшиеся на волнах голов. Лавки старьевщиков. Мастерские в ряду точно таких же мастерских. Пузатые торговцы на циновках обмахиваются, позади них — узкие входы в кишащие мухами логовища. Бёртону приходилось почти умолять этих лавочников выставить на продажу хоть что-нибудь, и если получалось их уломать, они показывали вещи самого отвратнейшего качества, которые находились в лавке, клятвенно заверяя в их неотразимости, преподносили ему товар на своем честном слове, пока он наконец не соглашался на маленький кинжал или каменного божка. И тут начиналось перетягивание цены, с новым взрывом охов и гримас.

А ты неплохо говоришь на диалекте этих типов, — не без упрека заметил санитар. Бёртон рассмеялся: вчерашние дамы пришли в ужас. Они, очевидно, полагают, что говорить на одном языке — это как лежать в одной постели. Черный город. Внезапно перед ними — храм, мечеть, многоцветные пятна, одноцветные украшения. Санитар с отвращением отвернулся от непропорциональной богини, у которой голова со страшной рожей в несколько раз больше тела. Порадуйся сюрпризу, это все-таки покровительница города, где уживаются так много языков, что сама богиня нема. Они прошли мимо надгробья. Рядом с трупом, накрытым вышитой зеленой тканью, висели на стене дубинки. Это магические орудия святого Бабы, объяснил им охранник, калабасы из Африки. Прокаженные люди и неприкасаемые собаки. Нищий с увядшими членами, покрытыми священной краской. Вблизи помахивала хвостом калечная корова, недоразвитая пятая нога выкрашена в оранжевый цвет; чуть поодаль безрукий и безногий инвалид лежал на одеяле посреди переулка, ведущего к заднему входу в Большую Мечеть, вокруг него разбросаны монеты как оспины. Голый темнокожий человек перекрыл движение. С головы до ног обмазан жиром и с красным платком на голове. В руке — меч. Вокруг его безудержных криков столпился народ. Покажите мне верную дорогу, кричал он, прорезая мечом воздух. Пожилой человек рядом с Бёртоном бормотал что-то с беззвучной монотонностью молитвы, пока обнаженный человек стегал мечом как кнутом, и толпа постепенно становилась ему врагом. — Что происходит, я не понимаю, что здесь происходит? Санитар скрючился за спиной Бёртона. Обнаженный кружился с вытянутым мечом среди шептавшейся толпы, пока, наконец, не споткнулся, меч выпал у него из рук, несколько мужчин навались на него и принялись бить руками и ногами. Только не вмешивайся, — взмолился санитар. — Ты, конечно, высокий, и, наверное, сильный, но с этими дикарями не справиться. — А вдруг они его убьют? — Нам-то какое дело!

Два муссона, Дик, — сказал санитар на обратном пути, — вот что обычно ожидает новичка. — Не волнуйся, — утешил его Бёртон, — это, явно, касается только людей осмотрительных, которые умирают от запора. — От запора? — проворчал санитар. — Но я к этому совсем не готов.

1. СЛУГА

Разве кому-нибудь может понадобиться лахья в этот час. В этот месяц засухи. В храмах все, наверное, опять молят богов о дожде, но он-то, что он может пообещать Ганеше? Пожалуй, не грех бы свернуть дела, закрыть бюро, сбежать от пыли, но до места ночлега долгий путь. Бумага и перья наготове. Хотя кому он может понадобиться. Не в это время дня, не в этот засушливый месяц. Он не может даже задремать, потому что не спокоен. Ему нельзя спускать глаз с других писцов, с этих шакалов. Как они из кожи вон лезут, чтобы заполучить клиента, едва тот сворачивает в улицу, как они ощупывают его неуверенность, пока он не сядет на корточки и не протянет им свое поручение как просьбу. Бедняга и не заметит, как эти бесчестные негодяи его одурачат. Но его-то они пока уважают, пока немного боятся. Он не понимает, чего они боятся, но его голос, который крепче его тела, держит их на расстоянии. Ему пока есть на что положиться — благородный вид, уважаемое имя, почтенный возраст. Это время дня, это время года безнадежны. Земля накаляется, и ничего не движется. Он вытягивает ноги. Жара, плавясь, растекается по улице. Липнет к копытам быка, который упрямится идти дальше. Погонщик устало хлещет его, и тот плетется по дороге, по шагу за удар.

Вот, человек посреди улицы. Клиент? — И его уже облепили, этого рослого, чуть сутулого мужчину, его голова опускается и снова поднимается, а тело не сопротивляется цепляющимся за него рукам. Стоит как вкопанный. Вот он поднимает голову. Один из шакалов отделяется от своры, потом другие. Они отступают от этого человека, который превышает их. Лахья видит, как эти всезнайки указывают мужчине пальцами на него. Рослый человек приближается, лицо отмечено строптивой гордостью и невзрачными седыми усами. Лахья знает, что теперь пришла очередь других писарей наблюдать за ним, хотя они небрежно поправляют дхоти, выказывая своим видом, будто для них в этом мире нет ни единой тайны. Очевидно, у этого человека такое пожелание, какое может исполнить лишь старый лахья.

— Письма для органов власти Британской империи — это моя специальность.

— Это не обычное письмо…

— Также письма для Ост-Индской компании.

— А письма офицерам?

— Разумеется.

— Это не должно быть формальное письмо.

— Мы пишем то, что вы пожелаете. Однако необходимо соблюдать определенные формы. Господа придают большое значение формальностям. Малейшая ошибка в построении, малейшая небрежность в обращении — и письмо не стоит ни единой анна.

— Надо многое объяснить. На мне были такие задачи, какие никто больше…

— Мы будем настолько подробны, как того потребует дело.

— Я много лет был ему опорой. Не только здесь, в Бароде, я переехал с ним, когда его перевели…

— Понимаю.

— Я верно служил ему.

— Без сомнения.

— Без меня он пропал бы.

— Конечно.

— И как он меня за это вознаградил?

— Неблагодарность — вот награда для чистых сердцем.

— А я спас ему жизнь!

— Позвольте узнать, кому направлено послание?

— Никому.

— Никому? Довольно необычно.

— Никакому определенному человеку.

— Понятно. Вы желаете многократно использовать письмо?

— Нет. Или нет, да. Не знаю, кому мне отдать это письмо. Его знали все ангреци в городе, но это было уже давно, может, слишком давно, не знаю, но кто-то из них, конечно, еще остался в Бароде. Еще сегодня утром я видел лейтенанта Уистлера. Он проехал мимо в экипаже, в одном из этих новых экипажей, с половиной крыши, из кожи, великолепная повозка. Чуть не задавила меня. Но я сразу узнал лейтенанта Уистлера. Он несколько раз бывал у нас. Я побежал за повозкой, она вскоре остановилась. Я спросил кучера.

— И что же?

— Нет, сказал он, это повозка полковника Уистлера. Я не ошибся. Мой господин посмеивался над его фамилией.

— Так значит, мы напишем полковнику Уистлеру!

Чтобы продемонстрировать готовность, лахья открывает чернильницу, берет в руку перо, обмакивает, царапает для пробы и, чуть нагибаясь, замирает. Встревоженная пришельцем пыль осела. Со стороны слепящего и мучительного света, жмуриться от которого у лахьи больше нет желания, раздается робкий голос. Догадки превращаются в намеки, намеки — в схематичные образы, образы — в персонажей, незнакомцы становятся людьми с именами, характерами и историями. Лахья крепко зажал перо двумя пальцами, но не понимает ни истока, ни основы в истории жизни, которую ему сейчас преподносят. Нет смысла записывать этот неловкий обрывистый лепет.

— Послушайте. Так не пойдет. Вначале нужны какие-то идеи, заметки, наброски, тогда я смогу обдумать должное оформление письма.

— Но… мне нужно знать, во что мне это обойдется?

— Дайте две рупии в задаток, Наукарам-бхай. Позже увидим, каковы затраты.

2. ЕДИНОСЛОЖНО

Туго набитый город порой отрыгивал, и разило так, словно все вокруг разъедено желудочным соком. По обочинам дороги лежал полупереваренный, тающий сон. Ложка врезалась в мякоть перезрелой папайи, по дороге с рынка домой ступни потели кориандром. Он не знал, что вызывает у него большее отвращение, то ли бриз со стороны моря в отлив, прогнивший водорослями и распластанными на берегу медузами, то ли ароматы мусульманского завтрака, козьи внутренности, жирно поджаренные на маленькой печке. Путь человечества был вымощен каверзными соблазнами.

— Сэр, не в моем обычае мешать, столь важный господин, как вы, это видно, я сразу понимаю, но не подумайте… ни в коем случае, я простой человек, и обмануть вас немыслимо, нет, я не покушаюсь на ваше время, нет, нет, сэр, но если вам было бы угодно обратить ко мне ваш слух, я мог бы оказаться полезен.

Бёртон шел по улице, фланёр, который ощупывает дома внимательными взглядами. Он выделялся, молодой британский офицер с высоко поднятой головой и пышной бородой.

— Вы, очевидно, прибыли недавно. Как тяжело. Повсюду так, приезжаешь, а рядом никого, тяжело…

— Aapka shubh naam kyaa hee? — спросил офицер.

— Are Bhagwaan, аар Hindi bolte hee? Наукарам мое имя, к вашим услугам, сахиб, к вашим услугам.

Прожив неделю, Бёртон знал, что город кишит скользкими индийцами, для которых каждый офицер, каждый белокожий — несвященная корова, которую они желают доить по своему усмотрению. Когда они почтительно кланяются, то уже запускают руку тебе в карман.

— К каким еще услугам?

— Вы быстро выучили наш язык, bahut atschi tarah. Вы только что прибыли, на самом последнем корабле из Англии.

— А ты навел справки.

— Случайность, сахиб, мой брат, кузен, работает, знаете ли, в гавани.

Что хочет этот юноша с не по годам умным лицом? Одет в неловкое тряпье. Рослый, чуть сутулый. Удивительно бледный, лицо располагает к себе, но не притягивает.

— Чем быстрей вы найдете слугу, тем лучше.

— Какая тебе забота?

— Я, Рамджи Наукарам, буду вашим слугой.

— С чего ты взял, что я ищу слугу?

— Неужели у вас уже есть слуга?

— Нет. У меня пока нет слуги. И нет лошади.

— Каждому сахибу нужен слуга.

— А почему именно ты? Почему я должен выбрать тебя?

Они остановились на перекрестке, где Бёртона ожидали новые приманки. До самого вечера, решил он, выходя поутру из отеля, он научится говорить «нет», будет твердым. Он откроется любым соблазнам и докажет, что может перед ними устоять. Чтобы потом всем им отдаться.

— Мне нужно только лучшее.

— Ах, сахиб, что значит — лучшее? На свете есть мужчины и есть женщины, и те мужчины, которые не берут женщину, потому что за углом, возможно, ждет женщина прекрасней и богаче, те мужчины остаются без женщины. Лучше взять сегодня, чем полагаться на завтрашнее обещание. Сегодня — наверняка, а что завтра — никто не знает.

Послезавтра у него появилась идея.

— Хочу увидеть город ночью.

— Желаете поехать в клуб, сахиб?

— Настоящий город.

— Что значит настоящий?

— Покажи мне места, где ищут наслаждения местные жители.

— И что вы хотите делать там, сахиб?

— То же самое, зачем туда приходят обычные посетители. Как они проводят время, пусть так же будет и со мной.

На этот раз Бёртон не взял с собой санитара, который пал бы духом уже от одной дороги. Ни единого огня, каждое встречное существо закутано в оболочку пыли. Улицы стали уже, а развилки столь многочисленны, что в одиночку Бёртон потерялся бы. Вскоре надо было идти пешком. Ощутив неожиданное напряжение, он спросил себя, услышит ли шаги прежде, чем нож войдет в его тело. Эта мысль возбуждала, вечер складывался в его вкусе. Впереди вырисовывался ряд домов, подойдя, они различили отдельные здания, все трехэтажны, на каждом этаже — балкон. На балконах — женщины, кричат ему, свешиваясь через перила, Hamara ghar ana, atscha din hee. Слишком громко и слишком жадно, чтобы он соблазнился войти внутрь дома, открытого, словно магазин, где дальнейшим процессом наверняка заправляет старая матрона. Лица так сильно накрашены, что затмевают голоса, а остальное — это развевающееся сари. Некрасиво, сахиб, не правда ли? И многие сюда приходят? Приходят те, кто имеет немного, но здесь нехорошо. Мы увидим кое-что получше, сахиб. Они прошли мимо здания, где, как знал Наукарам, курили опиум. Золото моих работодателей, подумал Бёртон, а точнее, источник всего серебра. Пары, которые ему надлежало охранять. Он хотел было зайти в опиумное логово, но смутили мужчины на входе, застывшие, как восковые фигуры. Не могут двигаться, объяснил Наукарам, слишком много опия.

Желанная цель была уже недалека, и здесь стояли дома в несколько этажей, но вместо куртизанок через перила свешивались живые цветы. Давай, идем же. Нет, сахиб, идите вы, я подожду снаружи. Какая чушь, иди со мной, не забывайся, у тебя испытательный срок! Впустивший их человек был мал и столь подобострастен, что казалось, он все время кланялся, хотя стоял навытяжку. Он многословно заверил в том, как им здесь рады, бросив подозрительный взгляд на поношенную курту Наукарама. Мне бы хотелось, чтобы вы вели себя прилично по отношению к моему спутнику, приказал Бёртон, почувствовав, что Наукарам борется с собой, не смея переступить порог. Маленький человек пригласил их в роскошное и прохладное помещение, где на полу лежали глубокие ковры, а у стены отдыхали музыканты. В воздухе плыл сладковатый запах. Они сели в застланном подушками углу, и, едва встречавший их мужчина удалился, возникла женщина, с холодными напитками и сладостями. Что ему бросилось в глаза: красивый пупок и черная коса до талии. Эти женщины сочиняют стихи, шепнул ему Наукарам. Они носят прекрасные одежды, каких нет у других. Еще одна грациозная женщина проплыла мимо, и Бёртон почти уже потерялся во власти ее волшебного облика, как вдруг она бросила Наукараму несколько вопросов, столь стремительно и безыскусно, словно дротики в дартс, осматривая при этом Бёртона как рыбу на базаре. Присела рядом и рассмеялась, с зелеными глазами и неопределенным обещанием. Жемчужная раковина, которая медленно открывается. Он тут же простил бестактные расспросы и бесстыжее разглядывание.

— Этот тип уверяет, что вы понимаете наш язык?

— Если будете говорить неторопливо и улыбаться после каждого слова.

— Хотите, чтобы я для вас спела?

— Если вы объясните мне песню.

Кивнув музыкантам, она встала, отступила на несколько шагов, и, не отрывая глаз от Бёртона, раскачиваясь, сплелась с мелодией, медленно, как качели, которые постепенно набирают силу, и, наконец, ударила в ладоши и запела.

Кто всю жизнь приносил добро,

Тот родится заново каплей,

Росой на моих губах.

Кто провел беспорочную жизнь,

Отдохнет в раковине рта,

В мягкой неге моего рта.

Но самое великое блаженство

Тому, кто жемчужиной белой,

Жемчугом ляжет между моих грудей.

Во время всей песни она была рядом, ее губы подрагивали, зеленые глаза были полуприкрыты, будто в них таилась опасность, от которой Бёртона нужно уберечь. Пируэт окончился вплотную перед ним, он мог бы поцеловать ее пупок, она отклонилась назад, откинула голову и застыла. Но каждая складка одежды трепетала, дрожала и грудь под шитой золотом тканью. У женщины в руках появились две маленькие чаши, и, продолжив танец, она ударяла ими друг о друга. Когда песня замерла, Бёртону казалось, что он устал сильнее танцовщицы. Она застыла, ее лицо переполняло ожидание.

— Вы должны дать ей денег.

— Я не хочу ее оскорбить.

— О нет, сахиб, оскорбление — ничего не дать.

Бёртон вытянул руку. Зажатая в пальцах купюра, без сомнения, развеселила женщину. Она вытянула бумажку, словно боясь потревожить его пальцы. Затем мгновенно развернулась и пропала за пологом.

— По-моему, она надо мной смеялась.

— Нет, сахиб. Вы просто неправильно дали деньги.

— Мало?

— Нет, достаточно, но надо было поиграть с деньгами, смотрите, вот так…

— Но это же глупо выглядит. Я не клоун.

Сладковатый запах, веявший над ними, шел из кальянов, где, как объяснила ему одна из женщин, персидский табак, смешанный с травами, неочищенным сахаром и различными приправами, фильтровался, проходя через чистую воду. Попробуйте, вам понравится. Она достала из невидимого кармана деревянный мундштук и затянулась.

Он не мог сказать, сколько времени женщины танцевали и пели для него; песни поднимались, разворачивались, сами себя перерастая, и ритмы, сами себя перебивая, стучащие, пульсирующие, напряженные ритмы, и тексты, ничего не утаивавшие, и воздействие молока, которое было совсем не молоком, а сомой, это он узнал от Наукарама, напиток духа, волшебное питье, помогает в молитвах и родах; и сверкали, сияли, слепили украшения, и цепочки на ногах и руках, и открытая талия, легкая выпуклость живота, райская впадина пупка, и всепобеждающая улыбка, возникающая из ниоткуда, и распущенные волосы, сквозь которые то и дело проплывала рука, встряхивая их. Потом он не мог сказать, по собственной ли воле выбрал одну из женщин. Она взяла его за руку — комната на втором этаже, высокая кровать, раздела, с тщательностью обмыла его тело теплой водой. Поднесла к лицу цветок. Запомни запах. Это будет для тебя запах счастливых воспоминаний. Вообще цветы. Все благоухало цветами, рамы и двери, портреты предков, потолочные балки, подушки и волосы этой женщины, снимавшей с себя одеяния, облако за облаком, и он затвердел как ствол ружья, а она слегка прикусила его мочку уха и прошептала что-то, что он разобрал, лишь когда она, прокравшись языком по его шее, добралась до другой мочки. Рат-ки-рани, сказала она, это было понятно, королева ночи, но что это значило? Возможно, ее имя, ее титул куртизанки? Она обследовала его тело, было приятно и не особенно удивительно, пока она не сделала так, что по нему пробежала дрожь, его твердость была ей по вкусу, она ее отмеряла, и этому не было конца, ни когда ее грудь скользнула по его лицу, ни когда она упала, утянув его с собой в глубину, и он позволил себе несколько подавленных стонов. Она приподняла бедра и показала все тот же цветок, едва рука с цветком скользнула вниз, он не мог дольше удерживать, он растворился в ней с последними громкими толчками, и цветок был, наверное, раздавлен, потому что, когда он, истощенный, вытянулся рядом с ней, их опутал мягкий аромат. Аромат королевы ночи.

Он охотно провел бы еще много часов в высокой кровати, но почувствовал увядание аромата, нетерпение обнаженного тела рядом. Мое время истекло, подумал он. Нет, поправил он себя, мое время только началось, и как прекрасно это начало, думал он, когда они с Наукарамом, покинув дом первого волшебства, возвращались туда, где оставили своего возницу.

— Куда теперь поедем?

— В ваш отель, сахиб.

— Вначале отвезем тебя домой.

— Нет, сахиб, не надо. Не стоит.

— И что, ты сейчас пойдешь через полгорода.

— Это недалеко, сахиб, отсюда мне всего полчаса.

— Ну, если ты настаиваешь. Тогда спокойной ночи.

Наукарам вышел из повозки. И уже скользнул в темноту, когда услышал свое имя.

— Ты выдержал проверку, Наукарам. Я беру тебя на службу. Но будь готов уехать со мной на север, миль четыреста отсюда, в город под названием Барода. Вчера я узнал, что меня переводят. Там мне понадобится слуга.

Ответ пришел из темноты.

— Все верно, сахиб, все идет по своему плану. Я знаю, где находится Барода, я отлично это знаю, я там родился. Все так должно быть, сахиб, я возвращаюсь с вами домой.

3. НАУКАРАМ

II Aum Ekaaksharaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Я готов.

— С моим господином, капитаном Ричардом Френсисом Бёртоном, я познакомился в Бомбее. Меня ему рекомендовали. Он только приехал из Англестана и искал верного и добросовестного слугу. Меня он принял на службу сразу же.

— Нет! Ну, не так. Ты что, Саяджирао Второй, чтобы болтать так, будто тебя каждый знает. Нужно вначале представиться. Твое происхождение, твоя семья, чтобы адресат знал, от кого письмо.

— А что мне о себе рассказать?

— Что ты меня спрашиваешь? Я не знаю твою жизнь. Я ничего о тебе не знаю. Говори непринужденно, все лишнее я потом выпущу.

— Рассказать о себе?

— Ну давай же.

— Хорошо. Я родился в Бароде, во дворце. В неправильной половине дворца. Я был болезненным ребенком, который приносил много хлопот. Наверное, нужно упомянуть, что я не рос вместе с отцом, матерью и братьями. Я узнал их всех позднее, точнее сказать, моих родителей я никогда не знал. Они однажды приходили навестить меня, когда я был ребенком, один-единственный раз, но это, думаю, не важно. Многие поколения моей семьи служили династии Гаэквадов, еще в те времена, когда один из них был правой рукой Шиваджи. Один из моих предков сражался с ним вместе в великой битве, но нет, это не имеет отношения к делу, скорее всего, это была лишь сказка в нашей семье, красивая история, которой мы гордились. По-моему, я был младшим сыном. Перед тем как забеременеть мною, мать подарила отцу шестерых сыновей. Все были сильными и здоровыми. Отец был несказанно рад рождению первого сына, был горд вторым сыном, доволен третьим, а потом воспринимал сыновей как должное. Но благословение не может быть должным и заурядным, по крайней мере я так считаю. Когда у матери начались схватки, мой отец нашел во дворце джйотиша. Он был, видимо, нетерпелив, и ему хотелось быстрей узнать, благосклонны ли звезды в этот день. Это была ошибка, он жестоко разочаровался. Расположение звезд, число семь, число девять, дата, возраст моего отца, возраст матери и…

— Довольно. Избавь меня от этой чуши.

— Чуши? Ты мне не веришь? Это был джйотиш махараджи.

— Я отношусь к Сатья шодак самадж, если ты знаешь, что это означает. Мы не разделяем эти примитивные суеверия.

— В любом случае, расположение звезд оказалось весьма опасным. Как засуха и наводнение одновременно. Чрезмерное счастье, так объяснил джйотиш, может обернуться противоположностью. Здоровье новорожденного в опасности, и будущему семьи грозят дурные предзнаменования. Отец сильно разволновался. Он хотел знать, можно ли что-то предпринять. Есть лишь одно спасение, ответил джйотиш. Ваша жена, то есть моя мать, должна родить девочку. Тогда порядок восстановится. На прощание джйотиш дал моему отцу бутылочку с маслом ниима и заклинаниями, которые он должен был произносить, когда повитуха будет втирать масло в живот моей матери, по часовой стрелке, каждый час…

— Достаточно. Мы не сочиняем учебник по магии.

— Мое рождение приближалось, перед родительской каморкой собрались все дворцовые слуги, которые в тот час были не у дел, и усиленно молились о девочке. Схватки продолжались, молитвы усиливались. Кто-то привел пуджари, другой собрал деньги на кокосы и гирлянды. Не знаю, были ли у священника молитвы о рождении девочки, или он придумал их по ходу дела.

— Художник-импровизатор.

— Что-что?

— Не важно, не обращай внимания.

— Глубокой ночью открылась дверь. Пуджари давно уже ушел, с отцом остались лишь близкие друзья, вышла повитуха с новорожденным. Очень красивый ребенок, сказала она счастливо, крепкий и здоровый. Здоровый, причем тут здоровый, вскричал мой отец. Это девочка? Повитуха, наверное, забыла от усталости причину общего волнения и ответила: нет, благословение Кришне, нет, это мальчик. Мой отец ударил себя по лбу и заорал так громко, что прибежала стража. Друзья пытались его утешить. Никто не обращал внимания на повитуху, она вошла обратно и положила меня рядом с матерью. В суматохе мне забыли положить на язык мокрый кусочек хлопковой ткани.

— Ну, раз уж ты, наконец, родился, то будь добр, объясни, зачем ты все это мне рассказал? Думаешь, полковнику Уистлеру надо знать, что тебе было бы лучше родиться девочкой?

— Воспоминания захлестнули меня.

— Нам надо записать все, что говорит в твою пользу. Надо изобразить твой богатый опыт как слуги, описать твои сильные стороны, перечислить твои успехи, рассказать о твоих способностях. А про несчастье, которое висит на тебе, никому знать не надо. Это можешь жене рассказывать.

— У меня нет жены.

— Нет жены? Ты вдовец?

— Нет, я никогда не женился. Я был влюблен когда-то, но это ничем хорошим не кончилось.

— Видишь, вот это важно. Ты всегда был верным слугой, у тебя не было даже времени на женитьбу.

— Да не в этом было дело.

— Какое это имеет значение? Неужели ты уверен, что знаешь, почему поступаешь так и не поступаешь иначе? Да кто вообще может такое знать наверняка! Продолжай.

— Мой отец не хотел ждать, пока Видхата запишет мою судьбу. Он хотел сэкономить на тканях и сладостях. И немедленно увез меня к родственникам в Сурат. Он дал им золотые монеты, которые диван из жалости сунул ему в руку наутро после моего рождения. У отца был сокрушенный вид, и диван решил, что родилась дочь. В обмен на это, с позволения сказать, приданное родственники согласились заботиться обо мне. А джйотиш заверил моего отца, что пока я вдалеке, несчастье остановлено.

— Закончил ли ты, наконец, эту невообразимую историю? Ты изводишь меня сильнее этой жары. Давай передохнем. Задание оказалось гораздо труднее, чем я думал. И более накладным. Нам понадобится несколько дней.

— Несколько дней? Так долго?

— За такое письмо нельзя браться слишком поспешно. Не помешает, если вы расскажете мне чуть больше, чем требуется. Предоставьте мне делать выбор. Но боюсь, двух рупий не хватит. Письмо обойдется вам дороже.

4. БЛАГОСКЛОННОСТЬ НАПРОКАТ

Никто не предупреждал Бёртона, что отведенный ему деревянный дом уже несколько месяцев стоял заброшенным — а нежилой дом в Индии разъедают времена года. Снаружи, кроме поломанных окон, не было заметно других разрушений. Потянув за скрипучую дверь, они с Наукарамом мгновенно в этом раскаялись. Внутри зверски воняло обезьяним пометом. Бёртон решил, что войдет лишь после того, как Наукарам соберет помощников для уборки дома. Пока он ждал снаружи, разглядывая джунгли. Ему выделили бунгало на самом краю военного лагеря — полк размещался менее чем в трех милях к юго-востоку от города. Неукрощенные заросли подходили вплотную к его участку. Вот и отлично, расположение подчеркивает дистанцию от сослуживцев. Наукарам вытер плетеный стул и перетащил его для Бёртона на веранду. С нее открывался вид на скудный садик, не большой и не пышный, сжатый каменной стеной, и все-таки там рос баньян и одиночные пальмы. Между двух пальм можно будет повесить гамак. Из туземного квартала в низине были виды лишь выдающиеся части: башни и минареты. Все остальное — каша, совершенно неудобоваримая, как поучали его утром в столовой полковые старожилы. Наша главная улица, объясняли они, ведет прямо в эту трясину. Но, по счастью, дорога на плац сворачивает направо, и скакать вниз с холма нет никакой необходимости. Образно говоря, мы должны защищать наши высоты, ты понимаешь, о чем мы. Бёртон не присоединился к многозначительным смешкам. Выезжай как можно раньше, чтобы обогнать жару, это уж запомни накрепко, и еще: противоположная сторона — предпочтительней, джунгли гораздо безопасней города. Гораздо безопасней. Вся наша жизнь проходит здесь, в полку. Мы рано встаем и рано заканчиваем работу. Дворцовый хозяин ведет себя пристойно. Никаких амбиций на сопротивление. Наоборот. Совсем наоборот. Утром построение, затем — контрольный выезд, и свой завтрак мы заслужили. Ты ведь играешь в бильярд? Ну хотя бы в бридж? Ничего, мы сделаем из тебя превосходного игрока! И тут все они, окружившие его, видимо, для сплочения товарищеского духа, засмеялись, и по их уязвленным лицам он понял, что от него ожидали равнения на их смех. Он разочаровал их. Утешьтесь, приятели, хотелось ему им сказать, это не последний раз.

Бёртон услышал, как распахнулись окна. Он встал и заглянул сквозь решетку в свое новое жилище. Довольно просторное. Ни досок на полу, ни деревянных панелей на потолке, стены голые, как череп паломника. Вид открытых стропил непривычен, даже красиво. На балках выгибаются дуги толстых шнуров, на которых вскоре повиснут тяжелые опахала.

— Наукарам, что там в углу за домишко, вроде тоже нежилой и еще менее привлекательный, чем этот коровник. Это сарай для лопат?

— Это бубукхаана, сахиб.

— Может, еще объяснишь, что это значит.

— Дом, где живет женщина.

— Твоя женщина?

— Нет. Не моя женщина.

— Ну уж точно и не моя.

— Как знать, сахиб, возможно, ваша женщина.

Он словно и не уплывал на другую сторону света, так основательно присутствовала родина повсюду в помещениях полкового салона, среди стен с массивными деревянными панелями, на родных коврах, сапфирно-синих, с медальонами, привезенных из Уилтона и уже местами покоробившихся. Его первый ужин «в клубе». В роли дебютанта. Ему не пришлось приспосабливаться. Ни капельки. Надо было лишь побороть отвращение. Это был Оксфорд, Лондон и тому подобное. Все знакомо: картины в рамках — лоснящиеся лошади да высшее общество в саду, декорированное стайками детей. От этого было тошно, как от рождественского пирога, все знакомо: низкие столы, глубокие кресла, бар, бутылки, даже усы. Все, от чего он бежал, разом навалилось на него теперь.

— Без опахал вы во время жары погибнете. И вам обязательно нужен кхеласси.

— Или несколько.

— Для опахал?

— Разумеется. И следите, чтобы кхеласси регулярно проверял петли, на которых висит эта чертова штука. Время точит петли.

— Да не смущайте молодого человека всеми подробностями! А вы учтите: в этих широтах приходиться иметь дело с пронырливыми лентяями, у которых все старание уходит на выдумку поводов, как бы отлынуть от работы.

— Особенно прекрасен довод о чистоте.

— О, это серьезно.

— Надо быть начеку — иначе обведут вокруг пальца.

— Предположим, только для примера, вы хотите почитать газету, пока вам моют ноги. В большом красивом чиллумчи.

— Чи-чи, как мы говорим.

— Нам такое и в голову не придет, но человек, который вам моет ноги, он у своих считается нечистым. Потому что ноги нечисты и потому что вы — христианин, и следовательно, нечисты по определению.

— Трудно себе представить, не правда ли?

— Следовательно, он не может заниматься никакой работой по дому, во время которой другим слугам пришлось бы к нему прикасаться. Высокородные ни за что даже не дотронутся до чи-чи. Таким образом, даже при столь простой процедуре требуется человек, который потом выльет воду и другой, который вытрет вам ноги. И это не предел. Представьте, насколько нечист слуга, который чистит туалеты. Он вообще ничем больше не может заниматься.

— И подобные отговорки встречаешь на каждом шагу, причем, поверьте мне, даже через пять или десять лет слышишь все новые варианты.

Они внимательно его разглядывали. В паузах в инструктаже, которым они были страстно увлечены, эти мужчины, почти все поголовно холостяки. Они проверяли его пригодность. Стать четвертым, бильярдистом, адвокатом плохих шуток. Своим.

— Многое зависит от типа, кто ведает вашим скарбом.

— Для холостяка это щекотливое дело, сами понимаете.

— Надо просто раз и навсегда сказать себе, что эти ребята ни к чему не пригодны. Если с этим примириться, то не будет разочарований. И никакого воспитания! Кто-нибудь хоть раз видел, чтоб эти ребята исправлялись? В лучшем случае кнут удерживает их от воровства.

— Если вам интересно мое мнение, то основное внимание я уделил бы сиркару.

— Сиркар? В чем его надобность?

— Нужно научиться доверять ему. Нельзя проявлять ни единого сомнения. Ни малейшего. Этот человек носит ваш кошелек.

— Сиркар? В наши дни? Бог ты мой, у нас, по счастью, единая валюта, серебряная рупия. Наш дорогой доктор все еще живет в ту эпоху, когда приходилось жонглировать с таким множеством различных монет, что требовалась особая сноровка.

— Но я же не могу сам носить деньги. Что же, я буду открыто их отсчитывать? А где потом руки мыть?

— Давайте закажем еще одну бутылку в честь нашего гриффина, как мы называем новичков!

— Вот что я скажу вам, Бёртон. В вашем доме лишь тогда будет порядок, когда этим ребятам покажут, кто хозяин. Вы же не собираетесь сами стегать их, не правда ли? Это чересчур утомительно, а в жару — вредно для здоровья. Так что раздобудьте себе слугу, который будет их воспитывать.

— А у него, что, нет специального названия?

На мгновение повисла тишина. Бёртону было невыносимо смотреть на рожи этих твердолобых пророков. Он был странником, которого им надо было сбить с пути истинного. Несносная пакость, которую пересадили на новую почву, и вот она здесь, в этой столовой, в теплице, и оказалась жизнестойкой. Ничего, тем легче ему будет все это с презрением отмести.

— Посмейтесь с нами, Бёртон, расслабьтесь, вы найдете то, что вам по душе. Развлекайтесь тут без всяких угрызений совести. Только об одном не забывайте: ни дня без портвейна! Бутылка в день — и никакая лихорадка не страшна.

5. НАУКАРАМ

II Aum Siddhivinaayakaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Продолжай.

— Моего господина, капитана Ричарда Френсиса Бёртона, вскоре после его прибытия отправили в Бароду на корабле. Поскольку в течение недель, проведенных им в Бомбее, я оказался для него полезен…

— «Незаменим» звучит лучше.

— Незаменим. Поскольку я стал для него незаменим, он взял меня с собой. И я впервые вернулся в город моего рождения.

— Где тебя встретили как короля.

— Никто не знал меня. Я возник из ниоткуда. Хорошо одетый. В Бомбее Бёртон-сахиб дал мне денег на новые курты. Я был желанным человеком. Ведь я искал слуг для офицера из «Джан Кампани Бахадур»…

— Достопочтенного Ост-Индского общества. Видишь, мне приходится быть очень бдительным. Если подобные ошибки вкрадутся в текст, тебя возьмут разве что уборные чистить.

— Едва обнаружив меня, родственники не отступали от меня ни на шаг. Родители мои уже умерли. Но все прочие, как же они старались мне угодить. Со второго дня они занялись поисками жены для меня. Я пытался не думать о том, что когда-то давно они отдали меня прочь, в отвратительный Сурат.

— Ты хочешь до слез растрогать меня?

— Каждый мечтал раздобыть себе место. И в первую очередь, разумеется, мои братья. Они быстро оправились от удивления, что я вообще существую. Признаюсь вам, родители сказали им, будто я умер при рождении. Ох, как они подлизывались. Сколько лет мы упустили, брат, говорили мне они. Мы должны их наверстать. Мы больше не будем терять друг друга, никогда. Они заглядывали мне в глаза, и на мгновение мне показалось, что они говорят искренне, ведь люди верят собственному фарсу. Мы будем чтить тебя, будем восторгаться тобой, как поздним подарком. Такими речами разливались они, едва встретив меня, мои шесть братьев. Мне были по нраву знаки внимания. Это было возмещение моих страданий, до смешного ничтожное возмещение. Они столько сил прикладывали, чтобы произвести хорошее впечатление. А я наблюдал, я трезво оценивал, от кого из них мог быть прок, а от кого — нет. Я хорошо умею разбираться в людях, на мое знание людей можно положиться, напишите об этом. Выбрав двенадцать людей, я дал понять каждому из них, что им надлежит слушаться меня беспрекословно. Разумеется, и сахиба, если он лично к ним обратится. В остальных случаях — меня. Я имел влияние на сахиба, и если они меня не станут слушаться, я в любой момент могу…

— Двенадцать слуг, два хозяина.

— За все эти годы у Бёртон-сахиба не было ни единой неприятности со слугами. Это моя заслуга.

— Сколько они тебе платили?

— Кто?

— Твои подчиненные родственники.

— О чем вы?

— Ты же неплохо доил их. Ты был бы полным глупцом, если попросту подарил бы им столь доходные места.

— Бёртон-сахиб выдавал мне четкую сумму на все расходы. Из этих денег я им платил. Они были довольны. Все были довольны. Все хозяйство было у меня под контролем. У нас было очень красивое бунгало, к сожалению, на самом краю лагеря. Дороги были длинны. Бёртон-сахиб очень быстро прижился. Другие офицеры называли его поначалу «гриффин», новичок, но это продолжалось недолго. Таким уж человеком был мой господин, что куда бы он ни приезжал, он вскоре сживался с этим местом лучше тех, кто провел там всю жизнь. Он стремительно приспосабливался, вы не поверите, как быстро он учился. Обладай я такой способностью, конец не был бы и вполовину так печален.

— Ты впал в немилость?

— Меня отослали домой, без рекомендаций, без письма. После стольких лет! Мизерное вознаграждение и одежда, что я носил. Но это была не только моя ошибка, вовсе нет. Разумеется, от меня ждали большего, чем от остальных. Так было всегда.

— Разумеется, разумеется.

— Но конец не может быть главнее всего остального, не правда ли? Конец ведь не имеет большого значения?

— Послушай, я не буду упоминать о твоих слабостях, о непривлекательных сторонах этой истории, однако они должны быть мне знакомы. Чем больше я знаю, тем лучше, понимаешь. Продолжай.

— Он не привык ко множеству слуг. Тогда это удивляло меня. Лишь много лет спустя я узнал, как скромно он жил дома, совсем просто. Всего один слуга и один повар. Но это я узнал, лишь когда поехал с ним в Англию и во Францию.

— Ты был в стране фиренги?

— Оттуда он меня и отослал домой.

— Ты мне об этом не говорил.

— Он взял меня к себе домой. Вот как важен я был для него.

— Почему же ты мне раньше не сказал? У тебя есть опыт из страны фиренги. Это очень повышает твое значение.

— Теперь вы знаете.

— Я еще не встречал ни одного слуги, который побывал в Англии.

— Я был больше чем слуга.

— Друг?

— Нет, не друг, с ними нельзя дружить.

— Может быть, доверенный? Это хорошо звучит. Наукарам, доверенный капитана Бёртона! Продолжай.

— Капитана Ричарда Френсиса Бёртона, наверное, лучше написать все имя.

— Несомненно. А еще лучше будет, если ты ни о чем не умолчишь. Чем больше мне придется переписывать, тем дольше все продлится.

— Должно получиться хорошо, так хорошо, как только возможно. Я должен вновь поступить на службу к ангреци. Я рожден для этого. Я не забыл ни единой моей ошибки. Во время первого бритья чуть не случилось смертоубийства. Он еще спал, то есть он дремал, когда ему намылили бороду. Хаджаум уже взял бритву и приготовился, как вдруг Бёртон-сахиб открыл глаза. Не представляю себе, что ему померещилось, но он кубарем скатился с кровати, весь в пене. Он схватил пистолет и наверняка выстрелил бы, если бы я не закричал. Все в порядке, сахиб, никакой опасности нет, все в порядке, это всего лишь брадобрей! Махнув пистолетом в мою сторону, он пригрозил, что застрелит меня при следующем подобном нападении врасплох.

— Ты поверил этой угрозе?

— Думаю, он был бы на это способен, если бы злые духи одолели его.

— Ты, и вправду, совершил замечательный поступок. Своим мужеством ты спас жизнь брадобрею.

6. УСТРАНЕНИЕ ПРЕПЯТСТВИЙ

Для ведения хозяйства нужно никак не меньше двенадцати слуг, заверил Наукарам. И Бёртон позволил ему отобрать и представить хозяину двенадцать слуг. Кто знает, где и каким образом он их отыскал. Это не заботило Бёртона. Он решил пока полагаться на Наукарама. Он свыкся с двенадцатью неизвестными темными фигурами, которые вплывали в комнату, бессловесно выполняли свою работу или застывали, неприметно-покорные, сложив ладони и не отводя от него глаз. Порой он забывал о них и тогда пугался их шорохов. Он делил с ними дни в бунгало; ясные дни, все более жаркие и тягучие, которые он проводил за письменным столом, с опущенными жалюзи, затемнявшими внешний мир. Так он мог читать и писать, более или менее удобно, более или менее сносно. Что еще оставалось делать? В послерассветные часы он вколачивал алфавит строевой подготовки отряду случайно набранных солдат с отвратительной мотивацией; и без некоторой ослепленности не получалось разглядеть важную миссию в процессе обучения пугал в императорских подтяжках. Положение дел вокруг их форпоста не давало ни малейшей причины для беспокойства, туземцы вели себя спокойно, и британцы давно не ведали потерь — с тех пор, как несколько лет тому назад на параде перед дворцом махараджи взбесившийся слон передавил несколько сипаев. В остальном царила такая тишина, что Бёртону казалось, он слышит пульс скуки. Он испытывал отвращение к клейкой тупости жизни, посвященной бриджу и бильярду, и отказывался просиживать срок службы на глубоких и затхлых диванах, осоловело глядя на ногти, где скапливались пыль и песок. Чтобы не тратить жизнь попусту, был лишь один выход: учить языки. Языки — это оружие. С их помощью он разобьет кандалы скуки, пришпорит карьеру, добьется более взыскательных заданий. На корабле он достаточно много начитался на хиндустани, чтобы сносно ориентироваться, и не быть посмешищем для туземцев, причем — как он выяснил к своему немалому удивлению — владел языком лучше даже тех офицеров, что давно соприкасались с хинди. Один из них умел говорить исключительно в повелительном наклонении, другой всегда использовал женское спряжение — все знали, что он болтает вслед за своей любовницей. А одному шотландцу было настолько не под силу обуздать движения своего языка, что даже соотечественники постигали его речь с огромным трудом, а туземцы вообще не понимали. Стоило ему заговорить на хиндустани, они с вежливым сожалением отвечали, что, увы, не говорят по-английски, и если сахиб терпеливо подождет одно мгновение, они приведут какого-нибудь переводчика.

Покончив с полковыми обязанностями, Бёртон садился к столу и до позднего вечера погружался в учебники грамматики, купленные в Бомбее. Ему редко мешали. По лагерю быстро разнесся слух, что гриффин чудаковат. Сидение на одном месте давалось ему нелегко. Не прошло и полугода с тех пор, как он отправился в путь из Гринвича, ожидая, что из мира мелких лавочников вырвется в царство великих подвигов и стремительных взлетов и угодит в объятия чести и славы. Ведь его ровесники, командуя лишь тремя сотнями сикхов, завоевали для Ее Величества земли, превосходящие по площади Ирландию.

Капли пота стекали по рукам и спине, вокруг жужжали мухи, Афганистан был далеко и уже усмирен, а ему не оставалось ничего другого, как громко проговаривать слова, повторяя их в сотый раз. Едва он умолкал, то слышал гудение москита, от которого не отделаться, сколько ни бей по воздуху, выкрикивая слово, которое в данный момент осваиваешь. Чтобы победить эту напасть, была лишь одна стратегия. Он должен неподвижно застыть на стуле, устремив взгляд на раскрытую перед ним книгу, на следующее английское слово, которому нашлось два соответствия — туземное двоедушие обнаруживается в их языке, щегольнул однажды догадкой офицер, спрягающий по-женски. Он был хитроумной жертвой и, настроив слух на приближающееся жужжание, медленно повторял pratikshaa karna, первый эквивалент, каждый слог как глоток воды, москит уже близко, intezaar karna, другой эквивалент, который он повторял многократно, ощущая как москит опустился на руку, как вонзил хоботок. Тогда он ударил.

— Наукарам!

— Да, сахиб.

— С одними только книгами у меня ничего не выйдет. Мне нужен учитель, можешь разыскать мне пригодного учителя?

— Я попытаюсь.

— В городе?

— Да, в городе.

— Это еще не все, Наукарам.

— Да, сахиб!

— Я запрещаю тебе отныне говорить в моем присутствии по-английски. Только на хиндустани! Или на гуджарати, да все равно на чем, но ни единого английского слова больше!

— А при гостях?

— Только необходимое. Самое необходимое.

7. НАУКАРАМ

II Aum Vighnahartaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Продолжай.

— На чем мы вчера остановились?

— Слушай, поскольку я серьезно отношусь к своим обязанностям, я вчера вечером перечитал все написанное, просмотрел все на предмет ошибок и вопросов. Но ты не должен все время на меня полагаться. В будущем сам запоминай, о чем ты мне уже рассказал, а о чем только собираешься.

— Да вы тиран хуже Шиваджи. Вы не должны так со мной говорить. Мне нужны ваши услуги, это правда. Но я вам не слуга.

— Нам не стоит терять времени. Кстати, читая твой рассказ, я задавался вопросом, как выглядел твой хозяин. Мне нужно это узнать.

— Зачем? Ангреци, которым адресовано это письмо, знают, как он выглядел, они наверняка помнят, никто не мог его забыть.

— Ты мало смыслишь в таких вещах. Как мне найти подобающую речь, если у меня нет образа этого Бёртон-сахиба?

— Он был высокий, почти так же высок, как я. Мощный, как черный буйвол, на котором целый день пашут в поле. И такой же неутомимый. Глаза очень темные, это вы сразу замечали. И выглядели они необычно — как будто голые. Признаюсь, я никогда не видел таких голых, обнаженных глаз, как у Бёртон-сахиба. Он мог поймать человека своим взглядом. Я видел, как люди попадали в его власть, словно он колдовал глазами. Когда он сердился, то глядел на меня как на незнакомца, казалось, сейчас вылетят злобные якши. Это было страшно. Он сердился часто и неожиданно, по такому поводу, который нам казался мелким, совершенно ничтожным.

— Это ты вчера мне уже рассказывал. Он тебя бил?

— Нет! Бил? Да как же он мог меня бить? У меня впечатление, будто вы не поняли, какую должность я занимал в доме, какова была моя роль. Да вы совершенно не поняли!

— Тогда расскажи мне подробней о твоих обязанностях.

— Я улаживал для него все дела, доставал для него все.

— Все?

— Все, чего он от меня требовал. Все, в чем была нужда, а порой и то, чего он желал украдкой.

— Примеры! Давай мне примеры.

— В начале — обустройство дома, сломанные окна, надо было вставить стекла, повесить жалюзи. Шторы, я нашел изысканный коббрадул, причем дешево, не в моем обычае транжирить деньги господина. Шторы получились столь красивы, что жена бригадного генерала просила узнать, где я купил этот материал.

— Это я подчеркну: специалист по коббрадулу.

— Я занимался всеми покупками, доставал для него ганджу, он охотно курил, по вечерам, когда пил свой порт…

— Порт?

— Ну да, портвейн, вы знаете, что это?

— Разумеется, я хотел только уточнить, правильно ли расслышал слово.

— Меня сбивает, когда вы так прерываете меня, я теряю мысль, нет никакой необходимости, чтобы вы это делали. Портвейн, ах да, я доставал для него книги, ему хотелось прочесть все, травы, и хну, и обезьян, этих злополучных обезьян, их я тоже ему раздобыл. Ох, это была забота…

— Обезьян?

— И учителя, который стал ему так важен, и его я нашел.

— Обезьяны и учитель? Подожди.

— И Кундалини, даже Кундалини я…

— Подожди же, подожди, подожди! Кто это — Кундалини? О чем ты говоришь?

— Вы просили привести примеры.

— Теперь объясни.

— Я и представить себе не могу, что вы способны в этим разобраться.

— У кого из нас больше рассудка?

— Идея с письмом была бессмыслицей, это жара ударила мне в голову.

— Нет же. Наукарам-бхай, нет. Вы ошибаетесь! Эта весьма разумно и необходимо. Эта идея — лучшая из всех идей, которые приходили в вашу голову за долгое время. Вы попали ко мне, это хорошо, а теперь перед нами лежит долгий путь, и надо запастись терпением, я доведу вас до цели, доверьтесь мне. Расскажите о чем-нибудь другом, о том, чем вы гордитесь.

— Не так-то просто было найти учителя, от которого есть толк. Бёртон-сахиб вначале пытался сам, а затем полностью положился на меня. Он спрашивал у своих людей про хорошего мунши. Но они не смогли помочь. Они знали лишь обычных мунши, которые умеют красиво писать и знают несколько священных текстов.

— Конечно. Кто же сейчас хочет по-настоящему учиться.

— Бёртон-сахиб пожелал, чтобы ему давал уроки настоящий ученый. Мне не хочется сидеть напротив человека, который не будет знать ответ на каждый мой третий вопрос, так он заявил. Я пошел в библиотеку махараджи. Там мне рассказали об одном брахмане, ученость которого была известна на весь Гуджарат, и вдобавок превосходно владевшем языком ангреци. Я отправился к нему, он жил неподалеку от библиотеки, в угловом доме с маленькими балконами по обеим сторонам, красивый дом. Но очень маленький, не шире коровы. Дверь на фасаде была открыта, потому что внизу, у лестницы, работал брадобрей. Узкая и длинная лавка, ему только хватало места, чтобы стоять за спиной клиента. А увидев потом учителя, я невольно ухмыльнулся. Он-то не стригся десятилетиями. Ни голову, ни бороду. Он заставил меня ждать, хотя я передал ему, по какому делу прибыл. Меня рассердило зазнайство этих людей. Учитель был крайне неаккуратен, повсюду лежали книги. Я мог заглянуть через открытую дверь в другую комнату. Стопки книг, раскрытые книги, даже пола не видно. Жена была очень дружелюбна. Она предложила мне масала-чай и поставила передо мной свежие пуранполи. Чтобы отомстить этому самодовольному учителю, я съел все.

— Сколько?

— Чего сколько? Сколько штук я съел? Да какое дело вам или кому-то еще, сколько пуранполи я съел восемь лет тому назад!

— Это было восемь лет тому назад?

— А вы-то сами сколько пуранполи съели? Например, в прошлом году? Чего вам нужно?

— Успокойтесь. Мне лишь хотелось, чтобы вы немного расслабились.

— Я был расслаблен. Я рассказывал, а вы меня то и дело сбиваете.

— Мой вопрос не столь нелеп, как вы думаете. Я узнал кое-что очень важное, кое-что, о чем мне следовало бы знать с самого начала. Вы сказали про восемь лет. Это означает, что вы служили у этого сахиба восемь лет?

— Почти. Мне пришлось возвращаться из Англестана, а на это нужны месяцы, вы о таком и не знаете, или вы полагаете, меня перенесли сюда крылья Гаруды?

— Восемь лет, великолепно. Эти сведения, это число я вплету в самое начало моего письма, это звучит внушительно: Наукарам, на протяжении восьми лет верный слуга и близкий поверенный знаменитого офицера достопочтенного Ост-Индского общества, Бёртон-сахиба.

— Знаменитого офицера? Чем это он знаменит? Его с презреньем и позором отправили домой, как потом и меня самого. Среди своих людей он считается чем-то вроде прокаженного.

— У меня пока не было такого впечатления.

— Да что вы там записываете? Мои слова? Точно? Или добавляете, что вам в голову взбредет?

— Я сказал это невзначай, успокойтесь, пожалуйста, я совершенно случайно произнес эту фразу, вы слишком нервничаете, вы неправильно дышите.

— Нет, о моем дыхании мы говорить сейчас не будем. Мы продолжим. Уже прошло полдня, у меня нет времени, нам надо продвигаться вперед. Меня впустили к учителю. Наконец-то. Приходилось следить за тем, чтобы не наступить на все эти книги. Это был маленький человек, но, заговорив, он постепенно вырос. Он задавал столько вопросов, словно я прошу его о милости. Ему надо было все знать о моем господине. Меня так и подмывало сказать, что он не имеет права на такие расспросы. Но что-то меня остановило. Это был старый и почтенный человек. Деньги, казалось, не интересовали его, я предложил двадцать рупий в месяц. Он никак не отреагировал, даже не знаю, услышал ли он. Я-то ждал, что он обрадуется поручению. Но нет, эти люди, знаете ли, горды и заносчивы. Он даже не сразу взялся за обучение Бёртон-сахиба. А согласился лишь на одну встречу. Я опасался, вдруг он станет настаивать, чтобы Бёртон-сахиб сам пришел к нему. Эти люди порой забываются, им мерещится, будто ум — это власть. Немного поразмыслив, он вспомнил о порядке вещей. Мы договорились, что он придет через день.

8. ОКЕАН ЗНАНИЯ

Бёртон не верил своим глазам. Перед ним, широко расставив ноги, стоял маленький человек с сияющим лицом, длинная белая борода, седые брови, на затылке — коса, тот самый чудной весельчак, что так бойко заговорил с ним перед высадкой в Бомбее. Почти гном, чей лоб разгладил возраст. В глазах притаилась лукавая мудрость. Уважай все, советовала она, и не относись ни к чему всерьез. Кобольд в роли придворного шута. Он прекрасно смотрелся бы фигуркой в рельефе какого-нибудь индуистского храма. В дождь вода журчала бы по его округлому животику. И каково вам во враждебной стране? Старик его тоже быстро узнал. Как часто вы проклинаете командира, заславшего вас в Бароду? Поэтому мы и встретились сегодня, ответил Бёртон, я желаю спастись от сплина учебой. От сплина? Вам нравятся необычные слова? Вам надо выучить санскрит. Мир сотворен из отдельных слогов санскрита. Все берет начало из этого языка. Возьмите слово «слон», на вашем языке — «elephant», на санскрите — «pilu», в чем же сходство, спросите вы, тогда следуйте за мой, в Иран, где получается «pil», потому что персы игнорируют краткие конечные гласные; в арабском «pil» превращается в «fil», потому что этот язык не знает буквы «p», как вам, конечно же, известно, а греки любят прицеплять — as всем арабским словам, а вкупе с передвижением согласных получаем «elephas», от которого уже этимологически рукой подать до слона в том виде, в каком вы его знаете. По-моему, мы прекрасно проведем время. Кстати, что значит «сплин»? Он не подпускал к себе молчание, он сыпал словами, стоило отзвучать последнему слогу Бёртоновского объяснения. Упаничче мое имя, вы его уже слышали, а теперь напишите, Упа-ничче, письмом деванагари, погляжу, как обстоят дела с вашими знаниями.

Бёртон, сбитый с толку такой самонадеянностью, медленно записывал буквы, которые закручивались, словно скелеты ископаемых рыб. Старик был первым туземцем, который не пытался перед ним лицемерить. Напротив, в поведении учителя, который в данный момент оценивающе рассматривал на листе одинокий отпечаток его знания, чувствовалась властность, так авторитетно он причмокнул языком. Трижды. Но не объяснил, похвала это либо порицание. Завладев пером Бёртона — разве не надо было спросить разрешения? — он написал на том же листе строчку. Можете разобрать? Бёртон покачал годовой. Гуджарати не владеет, подытожил Упаничче, словно ставил диагноз. Чему вы хотите научиться? Пришло время отвоевать утраченные позиции. Всему, ответил Бёртон. В этой жизни? В этом году! Для начала некоторые языки, хиндустани, гуджарати, марати, я хочу сдать экзамен в Бомбее, это поможет карьере. Поспешность, пренебрежительно сказал Упаничче, нам необходимо преодолеть. Это первое, что нам следует понять. Давайте договоримся о времени уроков и об оплате, предложил Бёртон.

На протяжении недели я буду изучать ваш голод, назначил Упаничче, ежедневно, с полудня и до времени вашего ужина. После этой недели посмотрим. А что касается денег, я не могу их у вас брать. Потому что я млеччха? Упаничче громко рассмеялся. Вижу, вы удобно устроились среди наших банальностей. Я немало общался с ангреци, и не считаю вас прокаженным или неприкасаемым, можете быть спокойны. Нет, это древняя традиция, мы, брахманы, не продаем наши знания на рынке. Однако — не надо недооценивать брахманскую выдумку — мы принимаем подарки. На праздник гуру пурнима нам приносят сладости, кунжутные шарики, в которых прячется скромная монетка или драгоценное украшение. Когда мы остаемся одни, то раскрываем шарики, пальцами, словно спелую гуаву. Вы понимаете достоинства этого обычая. Ученики не чувствуют себя обязанными, им не приходится стыдиться, если они нуждаются и преподносят что-то скромное. А мы, гуру, дарим некоторые ладду дальше, нашим собственным учителям, нашим отцам, если они еще здравствуют. Таким образом, вопрос о том, кому какой подарок достанется, переходит в ведение высших сил. Вы бы сказали, во власть случая. Упаничче говорил словно актер, склонный к преувеличенной фразировке, у которого чересчур большое различие между спадами и подъемами. Вдобавок подкреплял речь энергичной и решительной жестикуляцией. Невозможно было представить себе, будто что-нибудь могло вселить в него неуверенность. Разматериализованный подарок, прервал его Бёртон, весьма любопытная идея. Вы поняли, хорошо, мы не оцениваем подарки, когда получаем их, мы избегаем щекотливых ситуаций, подаркам не следует прилюдно соперничать друг с другом за благосклонность. Позвольте мне теперь с вами попрощаться? Еще не договорив свой риторический вопрос, Упаничче встал. Бёртон проводил его до двери. Я заранее радуюсь нашим урокам, Упаничче-сахиб. Ну, раз мы договорились, можете называть меня «гуру-джи». А вообще-то я умолчал о том, что шишиа у нас должен беспрекословно повиноваться авторитету учителя. Гуру подобает «шушруша» и «шраддха», подчинение и слепая вера. Прежде ученики приходили к учителю с деревянным поленом, что символизировало их готовность сгореть в огне знания. Шагать своей дорогой они имели право, лишь пройдя до конца путь ученичества.

В тени под навесом его ждал личный секретарь, с узелком, где лежали письменные принадлежности мастера, как предположил Бёртон. Юноша поспешно раскрыл над учителем солнечный зонт. А сейчас последует ваш первый урок гуджарати, произнес Упаничче. В повседневной жизни мы прощаемся словами «ао-джо», что означает просто-напросто: «приходи-уходи». Я ухожу, чтобы я мог опять прийти. Понимаете? Итак, мистер Бёртон, до завтра, ао-джо. Ао-джо, гуруджи, сказал Бёртон, заметив в глубине глаз своего нового учителя семена возможной дружбы.

9. НАУКАРАМ

II Aum Vidyaavaaridhaye namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Одного я не понимаю. Твой господин, он же был офицер, однако создается впечатление, будто он проводил дни, как ему заблагорассудится.

— Несколько раз его посылали во Мхов. Это было его единственное задание, не считая, конечно, ежедневных упражнений с сипаями. Каждое утро, кроме воскресения, когда проходила общая молитва для всех фиренги. Однако Бёртон-сахиб никогда не принимал участия, он не высоко ставил веру своих людей. Это меня удивляло. Его больше интересовали аарти, пятничная молитва, Шиваратри, урс. Очень странно. Я у него спрашивал потом, когда мне стало можно задавать ему вопросы, какие слуги обычно не задают своим господам, я спрашивал, отчего чужие молитвы для него ближе знакомых. Он ответил, что собственные обычаи для него — это суеверия, фокус-покус…

— Что-что?

— Пустые слова, янтру-мантру-ялаяля-тантру. Магия…

— Майя.

— Да, можно и так сказать. А чужие традиции привлекают, потому что он пока не видит их насквозь.

— Ему требовалось так много времени, чтобы распознать суть наших суеверий? Ты должен был привести его ко мне. Мантры — это камни, которые наши брахманы вынимают из своих ртов, а мы почтительно застываем, словно нам даруют нечто драгоценное. Замечал ли ты, что волшебники во время своих трюков раскачивают факелами, чтобы отвлечь наше внимание, в точности как священники при аарти. Те же уловки. Та же иллюзорность.

— Я не такой большой человек, как вы, я не могу потешаться над такими вещами.

— Я говорил серьезно.

— Ом айм клим хрим слим.

— Ты что, хочешь меня оскорбить?

— Нет, не за ту цену, которую вы требуете. Я не могу позволить себе оскорблений. Я продолжу рассказ, и не будем говорить о нас.

— Главное, не забывай оказывать уважение кому следует.

— Итак, полк был для него единственной обязанностью. Пока мы жили в Бароде, полк выступал лишь раз в год. Для защиты, то есть нет, для чествования махараджи во время Ганеш-чатурхи. Триста сипаев и офицеры маршировали ко дворцу в полном боевом облачении, вместе с музыкантами, которые тоже были частью полка. Они сопровождали процессию до реки Вишвамитры и играли изо всех сил, чтобы заглушать звуки колоколов, тазов и раковин. А когда махараджа скакал по мосту, они салютовали выстрелами. Выстрелы были самым громким событием праздника, все были чрезвычайно довольны.

— Хорошо, достаточно, я там бывал и знаю, как фиренги демонстрируют силу. Следовательно, твой господин располагал временем, он был любознателен, и ты нашел для него учителя. Очень достойного учителя, как мне кажется, человека большой учености.

— Лучшего учителя в Бароде. Под его руководством Бёртон-сахиб быстро овладел нашими языками. Через год он поехал в Бомбей и блестяще сдал экзамены по хинди и гуджарати. После этого он даже стал получать больше денег.

— Он тебе об этом рассказал? Про деньги? Значит, он и вправду сильно доверял тебе.

— В остальном мало что изменилось. Иногда он переводил в суде. Однако, зная его, я сомневаюсь, что он все переводил дословно. Большую часть дня он сидел дома. У него не было иных задач, кроме учения. Он был очень прилежен, он потел, как бык на маслобойне. Через год все повторилось, он вновь отправился на экзамены в Бомбей, на этот раз по маратхи и санскриту. И вновь сдал на отлично, и вернулся в Бароду, чтобы опять сидеть за письменным столом, пока я его обслуживал. Когда-нибудь у него кончатся языки, думал я. Он же был еще молод. Но вдруг на третий год нам пришлось покинуть Бароду. Неожиданно. Для меня это было сильным ударом. Очевидно, его начальники заметили, как мало у него работы. Бёртон-сахиба перевели, и это было самое плохое, что только могло случиться. В Синдх, в пустыню, на другой конец пустыни Тар.

— Подожди, подожди. Мы пока недостаточно знаем о времени в Бароде. Ты перескакиваешь. Нам важно узнать, как этот учитель… как его звали… Упаничче… как он учил Бёртон-сахиба.

— Какое отношение имеет этот учитель к моей работе? Зачем нам тратить на это время?

— Ведь ты его нашел, это не в последнюю очередь твоя заслуга, что ангреци так многому выучился.

— Учитель, Упаничче-сахиб, как я уже говорил, это был не просто обычный мунши. Он уверял, что Бёртон-сахиб не сможет говорить как гуджарати, пока не будет есть как гуджарати. Он убедил господина в том, что следует отказаться от мяса и есть больше овощей, орехов и фруктов, причем маленькие порции, а не привычные большие обеды. Он говорил, фиренги воображают, будто у них животы как у слонов. Бёртон-сахиб перенял эти чужие правила и просил меня дать соответствующие распоряжения повару, который был совсем не рад такому обороту, потому что очень гордился умением готовить несколько блюд из кухни фиренги.

— Я никогда еще не слышал, чтобы ангреци так много работал. Раньше, не знаю, помнишь ли ты об этом, раньше их называли «те, кому не нужно работать».

10. КТО СИДИТ СКАЛЕ ПОДОБНЫЙ

Наконец-то — задание, разбивающее будни, недельное оцепенение будней. Ему поручено сопровождать представителя Ост-Индской компании и в целости и сохранности доставить его во Мхов, где расположилась другая часть полка. Это было нетрудно. Главное выбраться из города, пока прохладно. Перед отъездом спутник помолился, это была одна из тех молитв, что создают впечатление, будто Господь Бог обязался охранять персонально этого подопечного. Человек не проронил ни слова о работе, возможно, на счету лицензионного торговца, доставлявшего опиум из Мальвы в Китай, было немало удачных сделок с совестью. Их путь лежал на восток, по направлению к реке Нармада. Слева протопало козье стадо. Они проехали деревню Келенпур. Затем Джамбуву, безводную реку. Как объяснить, что все реки женского рода? Точнее сказать, что все они — богини. Попытка Бёртона завязать разговор была удостоена презрительного взгляда. Недалеко от обочины какие-то беженцы с женщинами и детьми готовили на костре еду. Показался Дхабой, старый форт, где зодчего живьем замуровали в стену. Попутчик хрюкнул в ответ на эту историю. Это был дом с заколоченными дверьми и окнами. Бёртон оставил поиски подходящей темы для разговора. Впереди показалась горная гряда Виндхиа. Они переехали через Нармаду около Гарудешвара. Самая святая из всех рек, заметил Бёртон. Он не собирался мириться с молчанием. Кстати, знаете ли вы, что очищение от грехов на Ямуне длится семь дней, на Сарасвари — три, на Ганге — один, но одного лишь взгляда на Нармаду довольно, чтобы с тебя сняли все прегрешения. Изысканный миф, не правда ли? Помойная канава, сказал торговец опиумом. С очищающими качествами, возразил Бёртон. Торговец опиумом пришпорил лошадь. Бёртон быстро догнал его. Боюсь, вы не знаете дороги. А с нашим проводником вы вряд ли найдете общий язык. Он владеет лишь обрывочным хиндустани и единственной английской фразой — «так короче». Нахальство, буркнул торговец опиумом. И еще одна примечательная деталь о Ганге. Река очищает столько людей, что и сама становится нечистой. Раз в год она превращается в черную корову и отправляется к Нармаде, чтобы искупаться, кстати недалеко отсюда. Деревня называется… Держите себя в руках, уважаемый! Торговец опиумом впервые повысил голос. Да, вы правы, я рассыпаюсь в деталях. Гораздо важнее, когда корова выходит из воды, то она белая, абсолютно белая. Поразмыслите об этом на досуге. И Бёртон поскакал вперед.

На другой день, когда они поднялись в горы, по обеим сторонам дороги, на много часов неспешной рысцы, расстилались маковые поля. С этого плоскогорья Достопочтенное общество растлевало Срединное царство. Элегантное сбалансирование внешнеторгового дефицита, написал комментатор «Таймса» в прошлом году после подавления волнений в Китае. Лишь раз торговец опиумом к нему обратился. Они скакали навстречу повозке, когда он спросил: «Что там, интересно, лежит?» Таким тоном, словно ему было известно больше, гораздо больше того, что видел глаз. Полагаю, сено, ответил Бёртон. По виду похоже, но видимость обманчива, не правда ли? Торговцу опиумом было явно дано высшее знание. Недавно задержали одного типа с полной повозкой контрабанды под таким сеном. Контрабанды, притворно удивился Бёртон, что еще за контрабанда? Превосходного качества конфискованный товар тянул на небольшое состояние. Больше торговцу было нечего сказать вплоть до невнятного прощания во Мхове. Бёртон передал командующему майору послание от бародского бригадира и симулировал приступ слабости, дабы избегнуть совместного обеда, который без сомнения задушил бы остаток дня. Он незаметно ускользнул, чтобы разведать городок.

Солнце достигло беспощадной высоты. Несколько мужчин наслаждались тенью под повозками. Коровы чавкали. В час зенита больше не происходило ничего. Пойдемте! К нему прилип какой-то мальчишка. Пойдемте со мной! Вам надо познакомиться с судьей. Никому нельзя покидать это место, не познакомившись с судьей Айронсайд. Он тянул Бёртона за рукав по глинистым переулкам. То и дело дергая его, мальчик хвастливо выкрикивал имена важных господ, которых он приводил к судье. Он уже по третьему разу перечислял их титулы, когда они наконец добрались, до здания суда. Его окружал сад, отделявший справедливость от уличной грязи. Чукидар на входе резко оправил грязный кушак, отсалютовал левой рукой, но не издал ни звука, выпустив лишь струйку слюны, сползавшую вниз по усам.

— Быть может, господин судья сегодня не на службе?

— Судья всегда на службе. Где судья еще может быть?

Они пошли по гравийной дорожке, которую некогда элегантно обрамляли кусты, ныне совсем одичавшие. Газон перед портиком был усеян сидевшими туземцами. Меж колон писцы царапали на бумаге нашептываемые им заявления, взглядами зондируя незнакомца. Мальчик самоуверенно вошел в здание, не спрашивая ничьего разрешения; впрочем, спрашивать было некого. Беспрепятственно миновав мраморные черепа со строгими взглядами, они оказались в зале, напомнившем Бёртону базилику — вытянутое перекрытие оканчивалось могучим куполом. С потолка на длинных стеблях свисали вращающиеся пропеллеры. И птицы, чьи крылья заглушали вентиляторы, бесчисленные зеленые птицы, залетавшие явно через дыры в куполе.

Посреди зала, в окружении бумажных стопок, клеток, подсвечников и непомерно большой чернильницы сидел человек в парике, погрузившийся в чтение документов. В отдалении от его письменного стола ожидали просители. Между ними и судьей — ибо лишь судьей мог быть этот бледный человек с козлиной бородкой — блестел пол. Мальчик впервые выглядел растерянно. Бёртон рассматривал судейский парик, подрагивающий надо лбом от сквозняка и мокрой тряпкой свисавший на уши. Судья продолжал задумчиво читать. Он не пошевелился, даже когда канарейка села ему на правое плечо. Просители также хранили немое оцепенение, словно их терпеливость была служением этому чужому идолу. Без вступительных слов, даже не откашлявшись, судья объявил приговор. Но и потом не поднял глаз и ни фразой, ни жестом не указал ожидающим людям, что они свободны. Не нарушая застоявшейся тишины, они неуклюже поднялись и удалились.

— Пора!

— Судья-джи! Гость! Я привел вам гостя, наконец-то у вас новый гость!

Судейская ладонь приветливо махнула, и они вдвоем приблизились к письменному столу, к которому тем временем мелкими шажками подбежал человек с ведром, чтобы еще чище вытереть блестящий пол, но не задевая области, где сидели туземцы. Словно там проходила невидимая граница.

— Ваше посещение бесплодно. Боюсь, не могу вам сегодня ничего предложить. Совсем без предупреждения. Чрезвычайно злополучное обстоятельство. Я мог бы что-нибудь устроить, однако сейчас вам достанется лишь нечистый плод случайности.

— Я не знал, что ожидает меня во Мхове. А на пути сюда нам удалось посетить буддийские пещеры.

— Вы повстречали отшельников?

— Сегодня день молчания. Мы некоторое время разглядывали друг друга.

— О чем я и говорю. Злополучность. Чрезвычайная злополучность. Нельзя ничего предоставлять на волю случая. Это высшее правило цивилизации, как мне пришлось убедиться здесь. Птицы гадят на мои бумаги. Полагаете, в этом есть какая-то цель? Мне никак не удается от них избавиться. Их заманивают в клетки и продают на базаре, впрочем, их сейчас трудно сбывать. Пресыщение рынка, видите ли. Сквозь дыры залетает чересчур много птиц. Вы и представить себе не можете, сколько времени я дожидаюсь постановления о ремонте. Чудо, что в этих краях уже несколько лет не было настоящего дождя. Бог на стороне правосудия.

— Юстиция — возлюбленная дочь его.

— Я разработал собственную систему. Надо сконцентрироваться на тех областях, какие я в состоянии контролировать. И желаете узнать, как?

— Честно говоря, хотелось бы…

— Я задал себе вопрос: что нам больше всего мешает? Грязь? Да. Навязчивость? Разумеется. Непунктуальность? Еще бы! Итак, я решил истребить эти пороки. Я установил барьерную зону, которую никому не позволено нарушать. Вам придется простить меня, но исключения — свидетельство слабости. Я пытался ввести униформу. Такого еще не бывало, особые одежды для истца, ответчика и свидетелей. Но это было чересчур амбициозно. После долгих размышлений я осознал, что меня чрезвычайно смущают голоса этих людей. Эта бойкое разноголосье звучит, словно они играют словами в кости. Безумие. Поэтому я запретил любые разговоры.

— Писцы за дверью…

— Каждое задание должно быть изложено в письменном виде. В суде запрещено говорить. Звучит только приговор. Здесь ежедневно царит молчание. Я стараюсь донести до этих людей, как важно держать речь в узде.

— Одна древняя…

— Но этого не хватило! Потребовалось еще обуздать постоянную ненадежность. Труднейшее задание. Сколько людей потерпели здесь крушение. И знаете, что я придумал? Я ввел ограничение времени. И считаю это моим наиважнейшим достижением.

Посреди предложения, когда судья утвердительно кивнул головой, кончик его козлиной бородки скользнул в чернильницу.

— Наш день состоит из получасовых промежутков. На каждое дело я отвожу по двадцать три минуты, так что у меня остается семиминутный перерыв. Сами увидите, сейчас появятся следующие. Мы пунктуальны, как Биг-Бен! Если вы являетесь с опозданием или слишком рано, ваше дело не рассматривается. И никаких возражений. Становитесь в конец очереди!

Кончик бородки по-прежнему лежал в чернильнице. Волоски медленно окрашивались снизу, от невидимого кончика, наверх. Маленькие синие вены, извиваясь, врастали в подбородок.

— Возможно, вам кажется, что в моем рассудке порхают эти птицы….

Он рассмеялся. На его языке был синий налет, как и на зубах.

— Думайте что вам угодно, но уверяю вас, я справляюсь с моим заданием лучше, чем любой другой богом забытый суд в этой богом забытой стране. Мне нужно подготовиться к следующему делу.

Он взял папку с низкой стопки рядом со своим сиденьем, поднес ее ко рту и сдул невидимую пыль.

— Пыль здесь повсюду. Помогает куркума, принимать ежедневно. Вечером смешиваете с небольшим количеством меда, и пыль вам не страшна. Оставайтесь, если желаете, но боюсь, дело окажется скучным. Весьма и весьма скучным.

Судья углубился в изучение документов, прежде чем Бёртон успел попрощаться. Мальчик, вновь потянув Бёртона за рукав, повел его к заднему выходу в другом конце зала. Они еще не дошли до двери, как у Бёртона возник вопрос. Его громкий голос выгнулся эхом.

— Господин судья! Чем прежде было это здание?

Пока эхо его слов гоняло птиц под куполом, судья остановил на нем свой безрадостный взгляд.

— Мусульманской гробницей. Исчезните!

11. НАУКАРАМ

II Aum Pashinaaye namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Вчерашний день был бесполезен. Я прочел вечером записи, там не оказалось ничего ценного. Мы с вами зря потратили деньги.

— Мы зря потратили деньги? Нет-нет, это невозможно. Я деньги заплатил, а вы их получили.

— Нам следует больше написать про Бароду. Ведь именно здесь ты будешь искать себе новое место. Синдх — далеко.

— Но я уже все рассказал вам про мое время здесь.

— Ты умолчал о Кундалини.

— Специально.

— Это ненужный стыд, поверь мне. Все в городе знают, что если у ангреци нет жены, он берет конкубину, у каждого из них есть бубу. Итак, ты раздобыл для хозяина любовницу.

— Откуда это вам известно?

— В те уголки, куда не попадает солнце, дозволено заглядывать поэту. И ты хочешь что-то скрыть от меня?

— Нет, все было иначе.

— Разумеется, поэтому я хочу записать историю. Ты становишься особенным человеком. Она приукрасит тебя, я убежден в этом, даже не зная ее.

— Нет. Не обязательно.

— Я тебе уже неоднократно обещал, что не буду записывать то, что не говорит в твою пользу.

— Об этом лучше и не говорить.

— Ты не только упрям…

— Я не обязан обо всем рассказывать.

— Ты еще пытаешься оправдать свою твердолобость.

— Я не хочу сегодня ничего рассказывать. Я пойду.

— Без моего согласия…

— Ао-джо. Увидимся завтра.

— Ты глупец. Я — единственный, кто может тебе помочь замаскировать твою глупость. Слышишь, ты, глупец!

12. С ПОЛУМЕСЯЦЕМ НА ЛБУ

И вдруг она появилась. Он не был к ней готов. Самое первое, что он увидел — бухта обнаженной спины. Устье затылка. Над кромкой сари — светло-коричневая дупатта. Сари было синим, как глубокая вода. Она сидела в саду, на табурете, который, если он не ошибался, принесли из кухни. Он видел затылок, шею, вертикально поделенную канатом сплетенных волос, усыпанных красными шелковыми нитями. Тонкая цепочка свисала золотом над шейным позвонком, словно подвешенная мысль. Она не двигалась, и он, стоящий у окна, недвижно наблюдал за ней. Конечно же, Наукарам не оставит ее в доме — кем бы она ни была, сестрой, быть может, или возлюбленной, нет-нет, это совершенно невероятно — не спросив на то его разрешения. Концы волос касались травы. О, эти волосы, черны как блестящий уголь, когда свисают вот так неподвижно, как он им завидовал. Светлые волосы — недоразумение природы, результат необдуманной тяги к разнообразию. Блузка более светлой синевы, как морская вода у побережья. Там, где кончались рукава, слегка намечались мускулы. Но, может, он ошибался, может, это рукава были слишком узки. На запястье висели серебряные браслеты. В дверь постучали. Оторвавшись от окна, он сел за письменный стол и лишь потом разрешил Наукараму войти. Сахиб, я хотел бы вам кого-то представить, простите за беспокойство, это гость. По какому он делу, Наукарам? Познакомиться, сахиб, никакого дела, вы не будете сожалеть, поверьте мне.

Он сразу заметил бинди на ее лбу, точка оттенка одежды, густого синего цвета. Лицо было темное и узкое. Наукарам представил ее по-английски и принялся ее расхваливать, словно хотел продать. Ситуация была неприятной и одновременно волнующей. Вдруг ее нижняя губа скользнула по верхним губам, и моментально вернулась обратно, так быстро, что он не был уверен, действительно ли это видел. Он задал ей несколько вежливых вопросов, и лишь несколько ответов спустя она подняла голову. Во взгляде подобострастия было меньше, чем в положении ее тела, глаза, черные в белом, как оникс, вправленный в каджал. Один лишь недостаток имело ее совершенное лицо: высоко на лбу, рядом с кромкой волос, загибался шрамик, как нарождающаяся луна. Он не понимал, что говорил Наукарам, он перестал слушать, лишь кивнул однажды, когда она отвернулась и вышла вслед за Наукарамом. Уходя, подарила улыбку, маленькую, как загнутый уголок страницы в книге. Наукарам тотчас же вернулся.

— Наукарам, что это такое?

— Мне показалось, вы тоскуете по женскому обществу.

— И ты решил, что я не в состоянии об этом сам позаботиться?

— Вы так сильно заняты, зачем вам обременять себя еще и этим?

— Так-так.

— Она вам не понравилась?

— Она изумительна. И кроме того, ты прав, как бы я сам нашел женщину?

— Быть может, вам захочется посмотреть несколько дней, доставляет ли вам радость ее общество.

— Я не привык к таким сделкам.

— Вы не должны ни о чем беспокоится, сахиб. Я возьму на себя все то, что вам может показаться неудобным. Вам нужно лишь наслаждаться.

Но в этой женщине крылось нечто большее, чем надежное обещание наслаждения.

13. НАУКАРАМ

II Aum Bhaalchandraaye namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Вы должны узнать о Кундалини, я так решил. Я не должен ничего скрывать.

— Ты видишь, чтобы я писал? Нет! Я буду только слушать.

— Я нашел ее в маикханне. Я увидел ее там, она там обслуживала. Она принесла мой стакан, молоко с бхангом, которое я очень люблю. Я никогда не пил даару, я ненавижу алкоголь. Может, вы не знаете, но там очень благообразные женщины, и они умеют танцевать. Если им нравится посетитель, и посетитель кладет на стол деньги, они танцуют перед ним, только для него. Я наблюдал за ней. Я подумал, как было бы прекрасно, если бы она станцевала для меня. Я мог себе это позволить, поэтому я вернулся и положил на стол деньги. И она танцевала. Только для меня. Заглянув мне в глаза, она дала понять, что находится близко-близко и одновременно что прикоснуться к ней невозможно. Она была подобна священному фикусу в центре деревни…

— Не преувеличиваешь ли ты?

— Быть может. Не имеет значения, о чем она мне напоминала. Важнее, что когда танец окончился, в голове у меня поселилась идея. Она была женщиной, которую я мог представить рядом с Бёртон-сахибом, она утолила бы его голод по экзотическому. Моему господину нужна была спутница. Его чувства не могли удовлетворить случайные прогулки, он все делал основательно.

— Значит, он не все время сидел за письменным столом.

— Я поговорил с ней. Я очень старался найти правильные слова. Я не хотел ее обидеть. Она должна была понять, что я делаю ей предложение из почтительности и уважения. Она согласилась немедленно. Признаться, это удивило меня. Потом я позаботился о всем прочем.

— Полагаю, об оплате.

— Не только. Подобные отношения длятся долго. Я послушал людей. Мне надо было защитить моего господина. Оградить его от всех возможных неприятностей. Я составил документ, и она его подписала.

— Как?

— Что как?

— Как ты его составил? Ты не умеешь писать, если мне позволено будет об этом напомнить.

— Вы можете сами догадаться, какой будет ответ. Я пошел к лахье.

— И он согласился записать на бумаге подобный договор?

— Почему бы нет. Это было обычным делом.

— Воистину, мы должны очистить нашу страну. Эти млеччха несут к нам грязь, которая нас разрушает.

— Ну, это вы преувеличиваете.

— Да что ты знаешь, ты был в их власти, ты же их выкормыш, а может, теперь ты один из них.

— Раз я их знаю, то я один из них? Это смешно. А что насчет Бёртон-сахиба? Он жил среди нас. Когда он одевался как я, то вполне мог сойти за одного из нас. И что же, он теперь — один из нас?

— Есть разница между отречением от себя и маскарадом. И притом огромная.

— Я кстати знаю, у нас всегда были куртизанки, это записано даже в Пуранах.

— И кто тебе это сказал?

— Не важно.

— Кто?

— Бёртон-сахиб.

— Бёртон-сахиб? И ты доверяешь какому-то млеччха, когда речь заходит о наших собственных традициях? С каких это пор чужеземцы стали мерилом нашего знания? Куртизанки в Пуранах, хм, посмотрим какую более мерзкую ложь они придумают.

— Вы уверены, что это неправда?

— Оставим эту тему. Что же пообещала тебе, или вам обоим, эта женщина, да еще и в письменном виде?

— Она поклялась, что у нее не будет детей.

— Поклялась?

— Она знала, как это делается.

— Дай-ка я сам догадаюсь. При помощи орехов кешью? Или ей нужно было съесть папайю, едва только она заподозрит у себя беременность?

— Нет. Она знала действенные мантры и владела особым талисманом. Кроме того, она умела готовить смесь из коровьего навоза, нескольких трав, лимонного сока, сока еще каких-то кислых плодов и немного соды, если я правильно помню.

— И перемешать куриной лапкой.

— Что-что?

— Ничего. Ты договорился с ней о том, о чем следовало. Тебя можно рекомендовать как отличного сводника. Кстати, работы прибавляется, ты взваливаешь на меня все больше, так что необходимо договориться о повышении гонорара. Полагаю, мне потребуется не меньше восьми рупий.

14. ГОСПОДИН ТРУДНОСТЕЙ

Некоторым, немногим, позволено умереть за отечество. Прочие ежевечерне плачутся в полковой столовой, какой тяжелой жертвы оно от них требует. Одиннадцать невыносимых месяцев, восклицают они, и еще один, самый ужасный — май. Жара парализовала Бёртона. Мысли испарились. Лежа на кровати, он был в состоянии лишь рассматривать термометр. Липкими глазами. Кровать, со всех сторон занавешенная светло-зеленой чесучой, стояла посреди комнаты. Если он протягивал руку, то мог опустить пальцы в медную миску с прохладной водой. Один из слуг каждый час менял воду. Над ним кружилось большое опахало — панках, из дерева и ткани. Он знал, что от вентилятора, через стену, тянется шнур к большому пальцу ноги одного из тех тихих темных существ, что населяли его дом, и его единственным заданием было сгибать и разгибать ногу, чтобы его, сахиба, овевал ветерок. Снаружи было безлюдно. Ему не надо было выходить из дома, чтобы убедиться, что город сковал такой же паралич, как его самого. Горячечный ветер, как из раскаленной печи, сметает всю жизнь. Облака состоят из пыли. Пахнет нюхательным табаком. Барода впала в летаргию, это последний месяц перед спасительным ливнем, привязанные лошади стоят, опустив головы и выпятив нижние губы, ленясь даже отмахнуться от мух, рядом похрапывают конюхи, выронив из рук сбрую, которую должны были чистить. Даже вороны, задыхаясь, ловят клювами воздух. Тебе следует ограничить все телесные функции. Избегай лишних движений. Пользуйся слугами, представь, они — части твоего тела, твои органы. Этот человек прав, конечно, Бёртон может последовать его советам, если ему станет совсем невмоготу, он позовет Наукарама, снимет просторную хлопковую одежду, пойдет в купальню, где слуги польют его водой из пористых глиняных кувшинов. Потом он сможет читать.

Он уже много где побывал, в Бароде, и в окрестностях, повсюду, куда мог попасть британский офицер, и повидал такое, о чем и не ведали его армейские товарищи. Он был недоволен. С высоты его лошади туземцы казались фигурками из детской сказки в убогом английском переводе. И он представлял, как сам выглядит для них: конным памятником. И потому они пугались, когда бронзовый всадник обращался к ним на их родном языке. Он узнает немного, пока остается для них чужаком, а он чужак, пока его чужаком воспринимают. Был лишь один способ, моментально понравившийся Бёртону. Он не будет ждать, пока его примут, он откажется от своей чуждости, от инородности. Он притворится, будто он — один из них. Нужен лишь подходящий повод. Все будет совсем нетрудно, и эта мысль возбуждала. Дистанция, которую надо преодолеть, на самом деле была ничтожна. Люди придают слишком большое значение различиям, хотя они улетучиваются от взмаха подходящей накидки, исчезают от верно скопированной интонации. Правильный головной убор — основа для взаимопонимания.

Показались предвестия песчаной бури. Вскоре черные облака с жадными мясистыми губами зашумели над землей. Песок пробивался в каждое отверстие, в каждую щелку, посыпая все толстым слоем. Постель стала коричневой, он мог указательным пальцем расписаться на подушке. Вихрь заглотил отбросы, порвал брезент палаток, разметал зерно, но вдруг ослаб, изнуренный собственным безумием, и все подхваченные им вещи шлепнулись вниз.

15. НАУКАРАМ

II Aum Vigneshvaraaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Все изменилось к худшему, когда нас перевели в Синдх. Люди там дики и грубы и всем сердцем ненавидят чужаков.

— Я подготовил еще несколько вопросов о Бароде. Давай начнем с них.

— Там были постоянные песчаные бури.

— Мне кое-что непонятно.

— Это было невыносимо. Как у нас в мае. Особенно когда я накрывал на стол. Приходилось все закрывать. Если бы осталась малейшая дырочка, еда скрипела бы на зубах. Повсюду пыль.

— Но я еще не закончил прошлую главу.

— Главу? Какую главу?

— Это образное выражение. Посмотри на меня. Ты ничего не замечаешь? Я же ничего не записываю.

— У нас больше не было бунгало. Лишь две палатки, поставленные посреди песка.

— Хорошо. Как хочешь. Вернемся в Бароду позже. А почему же у вас не было дома?

— Бёртон-сахибу не хватало денег. Он получал двести рупий в месяц, но этого не хватило бы на постройку дома, если вдобавок столько тратить на книги.

— Неужели офицеры сами должны платить за жилье?

— Да. И сами все обустраивать. Разумеется, всем занимался я. Но труды были попусту, ведь скоро Бёртон-сахибу поручили работу, для которой пришлось переезжать с места на место. Мы научились вести нормальную жизнь в постоянном движении. Это стало серьезной пробой моих сил, я подстраивался, я добивался лучшего из возможного в таких условиях. И не забывайте, я вдруг оказался один. При мне больше не было двенадцати слуг. Запишите это. Только повар и мальчишка-помощник. Хотя от него никакого толку не было. Вместо большого дома я управлял теперь семью сундуками и должен был из семи сундуков создать для сахиба комфортный дом. Мне было одиноко в пустыне. Единственным, с кем я мог говорить, был Бёртон-сахиб. Разговоры с обрезанными были невозможны, даже если бы у нас был общий язык. Их лица — крепости, глаза — две пушки, которые всегда в тебя целятся. Моя задача была колоссальна. И хочу сказать вам, что я с ней справился. Бёртон-сахиб желал писать и читать даже во время пыльных бурь. Он сидел за складным столиком, а я менял на его голове прохладный платок и смывал пыль, проникавшую через щели палатки. Только бы пыль не попала ему в глаза. Это было так больно, словно тебе насыпали в глаза порошок чили. Писать было трудно. На кончике пера слипался комок, бумага быстро пылилась, я не успевал протирать. Я стоял позади и каждые несколько минут склонялся над его правым плечом, чтобы вытереть платком лист, на котором он писал. Однажды он со смехом сказал, что я похож на человека, который переворачивает для музыканта ноты. Вы, кстати, знаете, что ангреци читают музыку по бумаге? Как только он вставал, я немедленно должен был упаковать все в сундуки. Если лист бумаги оставался лежать целый день, он становился похож на паратху. Только это было не тесто, нет, а проклятый песок Синдха.

16. ТЕЛО ДЫМЧАТОГО ЦВЕТА

Он мог прогнать ночь одним пинком. Изгнать последние кошмары. На улице одинокий прохожий сплюнул между двух скрипящих шагов, похоже, торопясь первым встретить зарю. Вороны жесткими клювами разрывали остатки тишины. Он стоял у окна, прижимая лоб к проволочной сетке. Кто-то зажег огонь, раздалось приветствие, готовился первый чай этого дня. Запах навоза пригладил теплые парные поля, словно немытая рука. В прохладном воздухе отпечаталась влажность. Он услышал, как Наукарам открыл дверь и поставил поднос. Наощупь подобрался к чайнику, налил в чашку черный чай, капнул молока. Поднеся чашку к губам, заметил, что заря уже прокралась в комнату. Словно стыдясь, что провела ночь не здесь. Наслаждаясь теплом чашки в руках, он почувствовал, как ее грудь прижалась к его спине. Такое у нее было приветствие. Хочешь глоток чая, спросил он. Хотя знал, что она откажется. Он мог делить с ней кровать, но не чашку. Она никогда не ела вместе с ним. Они жили на одном участке, но вкушать пищу он должен был в одиночестве. Так положено, сказала она. Она отклоняла его требования и приглашения так же непреклонно, как и отказывалась проводить с ним целую ночь. Когда проснешься, я опять буду здесь. Она сдерживала обещания и держала дистанцию. В отличие от прочих куртизанок, которых он знал раньше, она требовала, чтобы гасли все огни, прежде чем она разденется. Таково было ее условие, с самого начала. Он согласился с ее желанием, оно казалось ему выражением интимности. Луна при первом разе была его нежной помощницей. На ее коже оставлял он росчерки своей руки. Он попробовал поцеловать ее в губы, она сжала их. Его возбуждало, что она отдается ему, не открываясь. Она оказалась искусной, умелой, как прочие куртизанки. Ему не требовалось ни о чем думать, ничего решать, она исполняла его пожелания прежде, чем он их произносил. Я наблюдаю, как она трудится, мелькнула мысль в его приподнятой голове, отрезвляющая мысль, подарившая немое рождение его оргазму. После, пока он еще не открыл снова глаза, она быстро встала, и он услышал затихающий стук босых ног. Она не вернулась. Через несколько таких ночей он оповестил Наукарама, что Кундалини поселится в бубукхаане. Наукарам обрадовался, искренне, как показалось Бёртону, и его тронула такая забота о его благополучии. Однажды ночью, ибо только ночью было так прохладно, чтобы выносить прикосновение чужой кожи, он удержал ее за руку, когда она хотела подняться. Она воспротивилась. Мне надо вернуться, сказала. Еще чуть-чуть, останься ещё, пожалуйста. Она откинулась назад. Он зажег лампу и отставил в сторону, под ее недоверчивым взглядом. Отдернул сари, покрывавшее ее тело, он хотел разглядеть ее, ее кожу цвета темного дыма. Он хотел видеть все, но она сразу же прикрыла одной рукой срам, а другой безуспешно старалась заслонить грудь. В конце концов, беззащитная перед его любопытством, она выпрямилась и закрыла ему глаза руками. Он сопротивлялся, как можно меньше, растопырив пальцы ног, и она начала смеяться, как вода начинает кипеть. По-прежнему слепой, он обнял ее, обнял ее смех. Все идет на лад, подумал он. Только бы узнать, нравится ли ей — с ним.

Было нелегко задать ей этот вопрос, он несколько дней набирался смелости. Тебе должно нравиться, мой господин, обеспокоенно ответила она. Мне понравилось. Тогда и я счастлива. Не интонация ее голоса, и не выражение ее лица, но что-то другое пробудило его недоверие. Слова показались ему заготовленными. Надо спросить Наукарама. Разумеется, не напрямую. Что за лицо у того будет, если вызвать его, к примеру, принимая ванну: разузнай-ка, удовлетворяю ли я Кундалини. Даже жаль, что нельзя позволить себе такой шутки. Вместо этого он осторожно, намеками, приближался к зашифрованному языку. Несмотря на все предосторожности Наукарам был возмущен. Его реакции бывали порой несоразмерны. Он жеманился, словно гувернантка. Да что за чопорный сутенер, готов был заорать на него Бёртон. Сахиб, вы ей недовольны? Нет, напротив. Но мне хотелось бы, чтобы я и Кундалини лучше понимали друг друга. Она не откликается на ваши желания, сахиб? Мне хотелось бы узнать о ее желаниях, вот в чем дело. Но это не принято, чтобы у нее были желания. Понимаю, ты не можешь быть мне здесь полезен. Нет же, сахиб, я всегда могу быть вам полезен, всегда.

На следующий вечер Кундалини сказала ему с нерешительным осуждением, что он бреется там, куда смотрят все женщины, но не там, куда падает лишь ее взгляд. Надо согласиться, в этом было противоречие. Может, потому хаджаум пытался побрить его в полусне? Теперь пришлось все делать самостоятельно. В другой день, когда он, истощенный, лежал на спине, а она — рядом, опираясь на руку, то игриво, непринужденно заговорила о бабушке, делившей мужчин на группы, словно животных. И к какой относится он? К зайцам. Звучало нелестно. А какие еще бывают? Быки и кони. Они-то, разумеется, лучше? Нет, плох не заяц, а только быстрый заяц. А бывают медленные? Она покачала головой утвердительно. Медленные и умеренные. А к быкам и коням это тоже относится? Да. И что значит скорость? Подожди, сам догадаюсь, речь о том, чтобы продлить наслаждение? Да, смысл в том, чтобы дождаться женщины, ее наслаждения. У женщины такое бывает? Бёртон спросил слишком поспешно и сразу же раскаялся в этом. Она ошеломленно посмотрела на него. А ты, нерешительно спросил он, ты испытывала это, когда мы вместе? Она кивнула отрицательно. Потому что я — быстрый заяц? Да, мне нужно время. Сколько? Зависит от того, вертится ли время у тебя на языке. Ты слышал когда-нибудь про «ишкмак», искусство замедлить наслаждение? Нет, точно не слышал. Я знаком с другими благородными искусствами, с искусством охоты на лис, с искусством фехтования, с искусством гонять маленькие шары по зеленому сукну, но искусство оттягивать наслаждение, нет, оно мне неизвестно. У нас оно не пользуется спросом, у нас одно наслаждение гонит другое. Она даже не улыбнулась. Я обучу тебя, сказала серьезно, не глядя на его ухмылку. Если тебе хочется. Он ответил, заставив себя говорить со всей серьезностью: да, я хочу познать твое наслаждение. Хочу стать его причиной. Он положил руку ей на плечо, изучая контраст. Отчего ты так темнокожа? Обернувшись, она взглянула строго, словно он задал неподобающий вопрос. Наклонилась над ним, так, что от близости было уже не разглядеть ее. Потому что я рождена в день новолуния, прошептала она, и ее глаза рассыпались искрами, как фейерверк.

Когда они в следующий раз лежали вместе, она на нем, и его стоны предвещали шторм, сгущавшийся внутри него, она остановилась и больше не двигалась, положив руки ему на грудь, начала говорить, по-прежнему сидя на его пульсирующем изумлении, говорила целыми предложениями, знакомым, доверительным голосом, рассказывая как будто мимоходом и в то же время требуя всего его внимания. Ему пришлось умерить толчки, чтобы следить за ее словами, повествовавшими о куртизанках-кобрах, чьи тела из года в год приучались к яду, вначале — по капле, потом — по несколько капель, доза росла, и они уже принимали по чайной ложке в день. В конце концов, они могли безболезненно выпить стакан, полный яда. Но их пот, слюна, их соки любви были столь ядовиты, что каждый, кто с ними спал, был обречен. Даже тот, кто утерев слезу этой женщины, поднес бы палец к губам — погибал. Понимаешь, они могли предаваться страсти, лишь когда должны были убивать. Они были всего лишь наемными убийцами на службе своего господина. Им никого нельзя было любить. Они отравляли всякого, кто их касался, всякого, кого целовали, независимо от того, презирали они его или любили. Можешь ли ты представить, как они были несчастны? Бёртон неподвижно лежал на кровати, его член — как отмененное утверждение. Она царапнула его грудь. История еще не окончена. Жил один поэт, возможно, самый талантливый в стране, который влюбился в одну из таких куртизанок, едва увидев ее, наверно самую прекрасную женщину того времена. Это не был необузданный мечтательный юнец, нет, он был опытен и знал правила двора и законы чувств. Он долго мучился и сомневался, должен ли открыть ей любовь. Когда он почти готов был к признанию, она сама заговорила с ним, на берегу Ямуны. Она хотела учиться у него санскриту. Ей не хватало лишь этого знания среди искусств, которыми должна обладать куртизанка. Он получил разрешение правителя на ежедневные уроки. Кундалини наклонилась вперед, ее волосы гладили его по лицу, потом выпрямилась, ее руки спрятались, он почувствовал, как ноготь скользнул по внутренней стороне его бедра. Слушай внимательно, сказала она. Куртизанка влюбилась в поэта, постепенно, за годы совместных занятий, так же медленно, как раньше привыкала к яду. И однажды она сделала ему двойное признание, признание в своей любви и своей смертоточивости. Я часто размышляю, что почувствовал поэт в ту минуту, когда разрешилась их взаимная любовь — мертворождением. Он не бежал ее. Он решил соединиться с возлюбленной, пусть на один-единственный раз. Понимаешь, он решил возместить ту несправедливость, что учинили с этой женщиной. По телу Бёртона пробежала дрожь. И что потом? Странно, у этой истории множество вариантов, но в одном они схожи: он, конечно, умер, но при смерти черты лица его выражали такое блаженство, какое знают лишь те, кому открываются ворота к спасению. Кундалини отделилась от него, вытянулась рядом и провела ногтем указательного пальца по его уснувшему члену. Это, мой господин, было искусство замедлить наслаждение. Когда отдохнешь от моей истории, можем начать заново. Он взглянул на нее новыми глазами. Ему хотелось поцеловать ее, забыв, кто она и почему она лежит в этой комнате. Он не был как тот поэт. Он открыл в себе трусость там, где меньше всего ожидал ее найти.

17. НАУКАРАМ

II Aum Dhumravamaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Довольно про Бароду, довольно. Мы должны еще много записать про Синдх и про мою службу там. Это были годы суровой работы, безо всякой радости для меня…

— Согласен.

— Учтите, что я поехал вместе со своим господином, это было совсем не так обязательно. И я служил не только ему, но целой армии ангреци. И еще я спас ему жизнь, вы должны это особо отметить…

— Мы дойдем до этого. Итак, ты поехал с ним вместе, но его любовница, Кундалини, не могу представить себе офицера ангреци, который переезжает вместе с любовницей.

— Такой вопрос и не стоял.

— Почему?

— Не стоял и все.

— Ха, она его бросила. Ты нашел женщину, которая была неверна. Она сбежала.

— Нет, это ложь.

— Отчего ты реагируешь так бурно, едва о ней заходит речь? Тебе не кажется, что твои чувства чрезмерны?

— Что значит чрезмерны? Кто ставит меру? Вы? Все сбилось, все пошло вкривь. Я не допустил ни одной ошибки. Если бы у меня была такая женщина, как Кундалини.

— Как Кундалини? Или сама Кундалини?

— Я не могу вам описать ее. Я радовался, просыпаясь, тому, что увижу ее. Услышу ее голос. Она пела, когда ей хотелось. Она знала много бхаджан. Когда она пела, это было словно она одевала украшения на день. Она часто веселилась. Но не с самого начала. Остальные слуги относились к ней с презрением. Лицемеры, каждый из них был бы счастлив иметь такую жену. Вскоре им пришлось проглотить свое презрение, потому что она была очаровательна. Мы часто сидели вместе в кухне, и она всех нас смешила. А в другие дни ее настроение было мрачным, и мне казалось, будто весь мир покрыт буркхой. Мне хотелось подбодрить ее, но как? Я был не тем…

— Ты был в нее влюблен, я мог бы и сам догадаться. Она вскружила тебе голову.

— Все было бы не так ужасно, если бы он не стал со мной откровенничать. Я еле выдерживал. Он думал, что показывает мне свое доверие, говоря о ней. Что его в ней удивляло, что ему нравилось. Я не мог остановить его. Любые мои слова могли вызвать у него подозрение. Чем дольше она была у нас, тем откровенней становился он со мной. Мне не хотелось слушать ни слова. Но стало еще хуже. Ему нужны были не только мои советы, он пожелал, чтобы я был его заступником. Он не давал приказания. Но было трудно не понять, чего ему хочется. Я должен был говорить с ней про него.

— Ты ревновал к сахибу. Теперь я понимаю. Он был богат, он обладал многим, чего не было у тебя, так почему он должен обладать еще и женщиной, в которую ты был влюблен. Разве не так было? И он не чувствовал твоей ненависти?

— Нет, у меня не было ненависти. Это тоже ложь.

— Поэтому она осталась в Бароде? Ты оклеветал ее перед фиренги? Не в силах больше выносить ее присутствие? Она посеяла вражду между вами?

— Молчите. Вы говорите чушь. Она была тогда мертва, уже давно мертва.

— Как? Почему она умерла?

— Вы не знаете удержу, думаете, я доверю вам то, что никому еще не рассказывал?

— Я просто спросил.

— Вы не можете спрашивать обо всем.

— Но это был вполне обоснованный вопрос.

— Я что, плачу деньги, чтобы доверять вам свои тайны? Вы и так перевернули мне жизнь с ног на голову.

18. ПОСПЕШНОСТЬ ДЕЙСТВИЙ

Спустя неделю Упаничче согласился обучать этого ученика, и Бёртон приказал Наукараму время от времени доставлять к дому учителя большие тыквы. Что ты думаешь о нем? Мне запомнилось, сахиб, что он ежедневно приходит в одно и то же время, он хозяин собственной жизни, это качество серьезного учителя. Действительно, каждый день, в четыре часа, с точностью до минуты, они слышали дребезжащие колеса тонги, храп лошака, и как только Наукарам открывал дверь, на садовой тропинке появлялся маленький белобородый человек, за ним шагал его секретарь, закрывая учителя от солнца зонтиком. Они пили масала-чай, Упаничче любил, чтобы пряностей было побольше, затем вместе садились за письменный стол. Наукарам клал на плетеный стул три подушки. Грамматика была для Упаничче танцевальной площадкой, на которой он крутил пируэты. Бёртон не вмешивался. Никто и не ожидал, что проворный ум удовлетворится сослагательным наклонением вспомогательных глаголов. Его отступления оставались поначалу в пространстве языка. Вам, несомненно, знакомы наши два слова, обозначающие человека: «адми», происходящий от Адама, который, как уверяют мусульмане, появился на свет в наших краях, и «манав», что возник от Ману, имени иного предка, из — как вы бы сказали — индуистской традиции. По речам их узнаете их, не так ли? В нашем языке мы оказываемся потомками двух родов. Какую силу это может нам дать! Не следует ли из вашей аргументации, гуруджи, что каждый индиец является и индусом, и мусульманином? Не будем так дерзки, мой шишиа, будем рады тому, что они живут бок о бок. Но вскоре ему стало мало языка. Закружив сальто, Упаничче приземлился обеими ногами в юриспруденции… в древнеиндийском уголовном праве описывались преступления против животных. Три пируэта спустя он давал комментарии по кастовой системе… вы говорите высокородный, мы говорим дважды рожденный. Не очень-то большая разница, как вам кажется? А после объяснения звательного падежа он наградил ученика поговоркой, что книгу, карандаш и женщину никогда нельзя одалживать, не то получишь их обратно разорванными, разломанными, растрепанными. Эта поговорка вашего сочинения? Ни в коем случае, из одного санскритского стихотворения, из такого, которое вы назовете классическим произведением. Удивительно! Удивляйтесь, удивление полезно для здоровья. Может, пройдем еще один урок? Достаточно, мистер Бёртон, достаточно. Шишиа, который утомляет своего гуру, бывало ли когда такое? Неслыханно! Вы должны беречь мои силы! Вам еще долго понадобится гуруджи.

Однажды вечером не приехала тонга, чтобы забрать его. Упаничче пришлось ждать, пока Наукарам хлопотал о замене. Хотя он удобно сидел в кресле, поставив ноги на табуреточку, он был беспокоен и, отвечая на расспросы Бёртона о своей жизни, пощелкивал большим и средним пальцами. Через каждые пару фраз он прислушивался, не раздастся ли наконец скрип колес. Вы беспокоитесь о своей жене, гуруджи? Я очень сильно опаздываю, это нехорошо. Я не могу это выносить. Мы — наследники чрезвычайно точной цивилизации. В каждой нашей секунде отражается космический порядок, и каждая впустую потраченная секунда являет ему роковую угрозу. Не обращайте внимания на болтовню о циклах калы, которыми мы якобы столь щедро мыслим. Надо быть точным. Когда Наукарам вернулся с безуспешных поисков, Упаничче барабанил пальцами по подлокотнику, ёрзая на подушках. Наукарам не смог найди ни единой тонги во всем поселении. Бёртон решил, что сам отвезет учителя домой, на спине собственной лошади. А секретарь может дойти пешком. О, мой шишиа, вы чересчур много от меня требуете. Как я заберусь на эту лошадь? Мы поднимем вас. Нет, мне это не нравится, учитель — это не предмет мебели. Хорошо, тогда Наукарам вынесет стул. Я буду держать лошадь, пока вы заберетесь наверх и устроитесь там. Я еще ни разу не сидел на лошади, ни даже на лошаке. Просто садитесь в седло, гуруджи, и немного отодвиньтесь назад, пожалуйста, чтобы мне хватило места перед вами. А вдруг я упаду? Крепче держитесь за меня, гуруджи. В виде исключения сегодня вы зависите от меня. Ах, и таким образом мы поскачем в ночи? Как молодые влюбленные. А если нас кто-нибудь увидит? Пожалуйста, не надо ехать по главной улице, я предпочел бы неосвещенные переулки. Бёртон повел лошадь мягкой рысью, и Упаничче постепенно успокоился. Весьма необычный вечер. Я хотел бы выразить мою признательность. Иначе говоря, я хотел бы дать вам кое-что, что кажется мне соразмерным. О чем вы думаете, гуруджи? О мантре. Возможно, о самой могущественной мантре. Примите эту мантру как дорожную пошлину. Она у вас никогда не иссякнет.

Purna-madaha,

Purna-midam,

Purnaat purnam uda-tschyate,

Purnasya purnam-aadaaya,

Purnameva ava-shishyate.

— Звучит красиво, гуруджи. Слушая такие мантры, я готов скакать с вами целую ночь.

— Ох, нам не стоит преувеличивать. Чему я вас обучаю? Соблюдению меры. Вам не любопытен перевод?

— Он не будет звучать столь же убедительно, как санскрит.

— Вы правы, просто выучите мантру наизусть. Значение придет позже. Она действует, увидите, она творит миры.

— Творит миры?

— Ссадите меня вон там, впереди, оставшийся путь я пройду пешком, один. Приходите завтра к нам в дом, на обычную трапезу.

— Благодарю за приглашение.

— Не благодарите меня. Спасибо — как деньги. Когда лучше знаешь друг друга, можно отдать что-то более ценное. У меня к вам просьба. Не знаю, как отреагируют соседи, если мы будем принимать у себя британского офицера. Мне хочется их пощадить. Быть может, вы набросите на себя местную одежду. Понимаю, я требую слишком многого, но отнеситесь к этому как к части вашего обучения. Вам проще будет заговорить с людьми. Нужно будет лишь где-нибудь остановиться, и через несколько минут у вас появятся первые друзья.

— Но мой гуджарати несовершенен.

— Да и зачем. Вы — путешественник. Вы родились, дайте подумать, в Кашмире! Да, вы — брахман из Кашмира. А если кто-то спросит, что за брахман, вы скажете, нандерский брахман.

— Нандерский.

— А если кто-то спросит, к какой готре вы относитесь, вы скажете, бхарадвай.

— Бхарадвай.

— А если кто-то спросит о вашей семье, вы скажете…

— Упаничче!

— Почему бы нет, дальний родственник, услышал о славе гуруджи и решил навестить его. Великолепно.

— А если я встречу кашмирца?

— Тогда представитесь высокопоставленным офицером «Джан Кампани Бахадур» и пригрозите, что бросите его за решетку, если он посмеет вас выдать.

— Я полагал, всем известно, что вы общаетесь с фиренги?

— Раньше, мой шишиа, раньше. Времена изменились. Равнодушие уступает место новому неприятию. Я слышу, люди говорят о британцах с большой ненавистью.

— Вы преувеличиваете. Не думаю, что дело так плохо.

— Возможно. Преувеличение в таких вещах полезно. Признаюсь, у моего предложения много отцов. Я с удовольствием сыграю с соседом небольшую шутку. И с брадобреем. Я представлю вас ученым из Кашмира, чтобы увидеть ошеломленные лица обоих, когда я потом признаюсь, что у меня в гостях был ангреци, после того как они рассыпятся в цветастых заверениях, какой же вы типичный кашмирец. Приходите пораньше, у нас только одна крупная трапеза за день, мы побалуем себя поздним обедом, и в сумерках вы пойдете обратно.

— Ао-джо, гуруджи.

— Ао-джо. Ах, и еще кое-что. Не приносите с собой книг.

Бёртону послышалась за этой просьбой какая-то непонятная ему шутка. Но когда он — одетый по-туземному, едва наконец представился долгожданный повод — преступил порог квартиры, то увидел, что книги — это действительно последнее, что было нужно этому дому. Жена Упаничче, ростом еще меньше своего мужа, которую боги наградили лицом, где открыто выражались ее чувства, сердечно приветствовала гостя. Непонятно по какой причине, но она решила, что найдет в этом шишиа союзника в своей очевидно безнадежной борьбе против бесчисленных книг мужа, нестройными колоннами поднимавшихся рядом с подушками для сидения. Все эти запыленные книги, сказала она, поглядывая на гостя, почему бы тебе их не выбросить? Ты уже лет десять до них не дотрагивался. И что с того? — возразил гуруджи. До тебя я тоже уже лет десять не дотрагивался. Может, мне тебя тоже выбросить? Бёртон пришел в ужас, он не знал, куда спрятать глаза. Что здесь творится? Как вести себя в столь неловкой ситуации? Но тут он услышал смех, двойной безудержный смех стариков, и когда он поднял глаза, Упаничче подмигнул ему.

— Ты спишь со своими книгами.

— А ты ревнуешь?

— Вот и женился бы на книге, а не на мне.

— Но разве книга подарила бы мне сыновей?

— У тебя сердца нет.

— Да, знаю, вместо него у меня толстая черная книга.

— Твое сердце не умеет говорить, его нужно читать.

— И потому ты выучила грамоту, мать моих сыновей?

— Я давно бы затвердила все наизусть, но ты без устали дописываешь что-то новое. Я не поспеваю. Я сдалась. Лет десять тому назад!

Они вновь рассмеялись, и на этот раз Бёртон разделил их веселье. Он вдруг заметил, как уютно ему было с этими пожилыми людьми, чье уединение вдвоем поддерживали на плаву беспощадные шутки. Когда же ты предложишь нам что-нибудь съедобное? Ты не заметил, я разговариваю. Ты разговариваешь всегда, если было б по-твоему, наш гость умер бы с голода. Этим вечером Упаничче не хватало терпения быть серьезным. У одного из наших известнейших поэтов было много жен. Он для нас образец, многие стремятся подражать, и вот уже длительное время я отстаиваю перед моей женой мнение, что я не в состоянии стать великим поэтом, пока у меня лишь одна супруга. И знаете, что она мне отвечает? Вначале стань великим поэтом, а потом бери новых жен! Бёртон услышал, как ее смех расплескался на кухне. Упаничче с довольным видом откинулся назад, правая рука медленно скользила по белой бороде, и скоро тишину прогнала следующая шутка. Они рассмеялись в такт, они смеялись с такой силой, что Бёртону пришлось наклониться вперед, скрестив руки на животе, его глаза приблизились к глазам учителя, и те выпрыгнули и покатились по столу, размножаясь, пока узловатые пальцы Упаничче не собрали их словно четки. Что было в молоке? — спросил Бёртон с обессиленной ухмылкой. О, разумеется бханг, мой шишиа. Мы хотели, чтобы вам было у нас уютно. Вошла изящная жена Упаничче, фея с двумя подносами тхали. Она объяснила, что в каждой из пяти маленьких плошек. Он поочередно выуживал с помощью чапати стручки тушеной и мягко приправленной окры, а Упаничче тем временем крался в деревню девушки, с которой был помолвлен, чтобы хоть одним глазом увидеть ее, и этот мимолетный взгляд оказался единственным до самого дня свадьбы, когда они уселись напротив друг друга, окруженные со всех сторон священниками и родственниками, и взлетел платок, покрывавший ее голову и плечи. Ты ужаснулся? — спросила она. Должен признаться, издали ты покорила меня. Но вблизи — мое сердце затрепетало и уже не остановилось с той поры. В дверь постучали. Соседи пришли оказать почтение ученому человеку из Кашмира. Они нахваливали его гуджарати. Позднее Упаничче отвел ученика вниз, представил его брадобрею, попросив того принять ненадолго его гостя, поскольку ему самому следует написать важное письмо. Как видите, у меня немного места, извинился брадобрей. Бёртон долго сидел в самом дальнем темном углу узкой комнатушки. Он почти не мог общаться с брадобреем, потому что беспрерывно приходили клиенты. Бритье заканчивалось коротким массажем головы и мягкими оплеухами. Бёртон задремал, пока внушительный голос не пробудил его. Голос ругался. Брадобрей старался остановить град слов своего клиента или по крайней мере направить в иное русло. Напрасно.

— Раньше мы должны были кормить одного бездельника.

— Ха.

— А теперь появились фиренги.

— Ха.

— Ангреци еще большие бездельники.

— Ха.

— Мы не можем кормить сразу двух махараджей.

— Ха.

Из дальнего угла раздался голос Бёртона:

— Как же вы правы.

— Аре баапре, у тебя гость!

— Человек большого ума, из Кашмира. Гость гуруджи.

— Я согласен с вами. Эти ангреци нападают на нас, обкрадывают нас, сидят крепко, как паразиты, ожидая, что мы будем все время кормить их.

— Ты говоришь правду, путешественник. Вы, кашмирские люди, не привыкли к рабству, как мы. С любым паразитом одно и то же. Не важно, сколько мы работаем и сколько мы едим, но пока кто-то сидит на нашей шее, мы остаемся слабыми и беспомощными.

— Именно так и происходит. Но что нам делать?

— Надо защищаться.

— Как же?

— Надо натравить на ангреци тех, у кого есть оружие, кто умеет сражаться. Понимаете, что я имею в виду?

— Сипаи.

— Да. У нас одни мысли. Я это сразу заметил. Мы братья по духу. Как вас зовут?

— Упаничче.

— А ваше имя?

— Имя… да, меня зовут… Рамджи.

— Это честь для меня. Меня зовут Суреш Завери. Вы найдете меня на золотом рынке. Нам следует продолжить разговор.

Когда Бёртон вышел из дома, было поздно. Через несколько шагов навстречу показался фонарщик квартала. С лестницей на плече и кувшином масла в руке. Бёртон с воодушевлением поздоровался. Человек тихо ответил, потом прислонил лестницу к деревянной перекладине и полез к колышку, смазанному дёгтем.

19. НАУКАРАМ

II Aum Kshipraaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Я размышлял. Я думал, как объяснить даже самому глупому ангреци мою истинную ценность. Бёртон-сахиб был шпионом. Не в Бароде. Позднее, когда мы жили в Синдхе. Очень важным шпионом. Одним из важнейших. Знаете, он мог в любое время входить к генералу ангреци. Вел с ним длинные разговоры. И знаете, как до этого дошло? Я сыграл серьезную роль. Вместе с гуруджи. Это мы сделали из него шпиона.

— И ты не стыдишься?

— Я неправильно выразился. Мы не подговаривали его ни к чему плохому. Мы научили его носить нашу одежду, выдавать себя за одного из нас. Гуруджи однажды попросил его об этом. Он одолжил у меня курту.

— Это определенно говорит о доверии.

— Он был так возбужден после посещения гуруджи и его жены. Я был настроен скептически, когда он надевал курту. Я готов был засмеяться, увидев его в этом наряде. Штаны слишком длинные, он выглядел пугалом. Но я упустил из вида кое-что важное. Я знал, что передо мной Бёртон-сахиб. Но я не учитывал, как его воспримут те, кто об этом не знал. Он слегка натер лицо, руки и ноги маслом хны и поехал на тонга в город. Он вернулся после наступления темноты. И был взволнован. Я редко видел его таким взволнованным. Ему хотелось все мне рассказать. Как все приняли его за кашмирца. Как привольно ему было в этой роли. Как он сидел в углу, все слышал и вдруг позабыл, что он вообще-то не из этого мира. Он говорил и говорил, и мне стало ясно, что я неверно оценил его переодевание. Ему надо было лишь выдать себя за гималайца, и он уже выглядел гималайцем. Даже его акцент соответствовал. Он был ровно настолько неверен, чтобы разоблачить в нем гималайца.

— Ты хоть раз в своей жизни слышал кашмирца, говорящего на гуджарати?

— Нет.

— Как же ты можешь утверждать, что его акцент подходил к его костюму?

— Он звучал именно так, как я представлял себе. Спустя несколько дней мы отправились на базар. Он хотел, чтобы я изображал господина, а он — слугу. Он наставлял меня, пока мы собирались, чтобы я не выказывал ему ни малейшего почтения. Мы должны были выглядеть достоверно. Он настоял, что понесет все покупки. Я был спокоен и подыгрывал. Но ему этого не хватило. Он по-английски прошипел мне на ухо, чтобы я его бранил, прилюдно и громко. Я начал поносить его леность. Вначале робко, а потом вошел во вкус. Я ругал его неискренность. Возможно, несколько переборщил. И тут нас окликнул человек, стоящий около ювелирной лавки. Очевидно, он был знаком с Бёртон-сахибом и обратился к нему по имени Упаничче. Похоже, он огорчился, что Бёртон-сахиб оказался слугой. До чего же мы докатились, запричитал он, в нашем Бхарате, что образованные люди вынуждены продаваться изменникам и унижаться перед предателями. И он посмотрел на меня так, словно хотел испепелить взглядом.

— И правда забавно.

— Мне было не до смеха. Потом Бёртон-сахиб на меня разозлился. А ведь я в точности исполнял его пожелания. Он не ожидал встретить того человека. Теперь он не мог больше с ним встретиться, он потерял уважение в глазах этого человека. Как он объяснил бы, что гордый кашмирец прислуживает гуджаратскому торговцу. Тем не менее эта неудача была частью успеха. С этого момента Бёртон-сахиб стал одержим переодеваниями. Он попросил меня привести портного, который снял с него мерки и пошил различную одежду. И для повседневных нужд, и для особых случаев. Дома он носил простую курту, пока она не обтрепалась и кое-где не порвалась. Он приказал не стирать ее. Одежда для любой касты, так он говорил. Придумал себе развлечение — слонялся вокруг полкового клуба, попрошайничая у офицеров, а когда те гнали его прочь, он громогласно взывал к небесам, жалуясь на бессердечие соотечественников.

— И чего он добивался своими маскарадами? Это была просто игра?

— Да, конечно, игра. Но не только. Вначале ему казалось, это развеет скуку его работы. Но вскоре он осознал возможную ценность своих вылазок. Я помню, как он сказал однажды, мол, резидент вынужден тратить сотни рупий в месяц на тайные донесения о том, что творится при дворе махараджи. А сам он мог за вечер добыть в городе информации рупий на пятьдесят. Но жаль, добавил он, резидент полнейший идиот и не заслуживает такой поддержки. Он увидел возможность быстрого карьерного взлета.

— Полезное увлечение.

— Вот именно, увлечение. Он увлекся не на шутку. Вообразил, будто может думать, видеть, чувствовать, как один из нас. Он поверил, что не только переодевается, но перевоплощается. И всерьез относился к своему превращению. Его рабочий день увеличился. Он часами проводил в позе портного. До тех пор, пока его ноги не деревенели, так что нам приходилось переносить его в кровать. Ему хотелось долго сидеть неподвижно и выглядеть как можно достойней. Если он не занимался с гуруджи, то требовал, чтобы я обучал его.

— И чему же ты мог его научить?

— Многому. Мелочам. Таким деталям, о которых я никогда и не задумывался. Как стригут ногти, как говорят о своей матери, как качают головой, как сидят на пятках, как выражают восторг. Он хотел, чтобы я, пока объясняю, садился рядом с ним. Но я отказывался. Всегда. Запишите это. Я знаю, где границы у доверительности. И я всегда отказывался от его приглашений вместе есть, за одним столом. Это дурно бы выглядело в глазах других слуг. В отличие от него, я-то никогда не считал, будто можно поменять свою роль в жизни.

20. ЗАВОЕВАТЕЛЬ СЕРДЦА

За несколько дней до ее внезапной болезни он держал ее руку, стараясь объяснить в словах, скрывавших их истинное значение, свою симпатию. Это была катастрофа. Она прервала его, она освободила его, поцеловав в затылок, легко, словно промокнула губы. Она раздела его и наперекор размеренности, которой сама его обучала, почти с неподобающей спешностью водворила в себя его член. Он был готов еще честнее разъяснить свою любовь, как вдруг она остановилась и больше не двигалась, положив руки ему на грудь, начала говорить, по-прежнему сидя на его пульсирующем изумлении, говорила целыми предложениями, знакомым, доверительным голосом, рассказывая как будто мимоходом и в то же время требуя всего его внимания. Ему пришлось умерить толчки, чтобы следить за ее словами, которыми она описывала человека, влюбленного в незнакомку, ставшую для него важнее всего на свете. Он преследовал ее, как только она покидала порог своего дома, он был в ее власти, не выпускал ее из вида, не представлял жизни без нее, она поселилась в каждой его мысли. И однажды он пересилил себя и, собрав все мужество, заговорил с ней на улице, взволнованно, срывающимся голосом, открыл свою любовь, вечную любовь, и слова его не хотели кончаться, пока она не прервала их. Она улыбнулась, и он подумал, что ночь больше не наступит, она заговорила с ним, и ее голос оказался более чарующим, чем он мог себе представить, и она сказала, твои слова великолепны, они мне в радость и они мне в честь, но я не заслуживаю их, потому что позади меня идет сестра моя, гораздо прекрасней и гораздо очаровательней меня. Я уверена, лишь только ты ее увидишь, как отдашь ей предпочтение. И бессмертно влюбленный отводит глаза от женщины, которой поклоняется, чтобы бросить взгляд, один короткий испытующий взгляд на расхваленную сестру. И женщина награждает его крепким ударом по голове: Так вот какова твоя вечная любовь! Стоило мне лишь упомянуть о более прекрасной женщине, как ты уже отворачиваешься от меня, чтобы поймать ее взгляд. Да что ты знаешь о любви?

Что она себе позволяет? Как смеет она его так провоцировать? Бёртон попытался высвободиться из нее. Но она воспротивилась, она пересиливала его весом своего тела, она давила на него, зажимала его бедрами, она подавляла любые его намерения, и он уже не понимал, что в нем, ярость или опять возбуждение, он капитулировал под ее длинными пальцами, гнев окружил вожделение, которому не давали ни развиться, ни опасть, и мучительное возбуждение так разбередило его, что пришлось умолять о спасении. Он кричал. Это случилось за несколько дней до ее тяжелой болезни.

21. НАУКАРАМ

II Aum Manomaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Едва научившись выдавать себя за кашмирца, ему пришлось все позабыть. Надо было принимать новый образ, и лучше было вовсе не вспоминать, что он когда-то являлся нандерским брахманом. Это, наверное, было самым сложным в том задании, которое он сам себе избрал. Ему приходилось привыкать заново. Ангреци захватили так много стран, что одним переодеванием было не обойтись. Превращения чередовались как времена года. Как если бы я весной был кхеласси, летом — кхидматгар, осенью — бхисти, а зимой — хаджаум.

— Не уверен, что это меня восхищает.

— Время в Синдхе было крайне беспокойным. Мы поплыли в Карачи. Из Бомбея. Путешествие длинной в несколько дней. Путешествие в пустыню. С первого дня, когда нога моя ступила на ту землю, я знал, что это не мое. Я выделялся, я был чужаком. И остался чужаком. Мне стоило больших трудов не забыть, кто я. Бёртон-сахиб, напротив, удвоил старания. Ему хотелось, чтобы его принимали за мусульманина. Вы можете представить себе что-нибудь сложнее? И отвратительней. Ему пришлось много учить наизусть. Целый день он что-то бормотал себе под нос. Я не понимал ни слова. Тем не менее он принуждал меня выслушать эти шершавые звуки. Пусть подагра поразит все языки, которые так искривляются! Но этого было недостаточно. Надо было ходить, держа руку на бедре. И разучиться свистеть. Знаете, эти жалкие мийя верят, будто когда фиренги свистят, они общаются с дьяволом. Вместо этого он учился тихонько напевать. Привыкал поглаживать бороду правой рукой. И тренировался подолгу молчать. Молчание должно было говорить за него. И уверяю вас, это давалось ему сложнее всего.

— Всему этому он научился уж точно не за один день.

— Да, прошло время. Ему понадобились месяцы, чтобы научиться правильно завязывать тюрбан. Он был удивителен. Он мог вверять свой дух терпению и мог впадать в бешенство, когда его желания не исполнялись немедленно. Его яростная терпеливость пересилила даже самую серьезную задачу, вставшую перед ним — верблюда. Первая попытка оседлать верблюда окончилась позорно. Признаюсь, меня это очень позабавило. Он вбил себе в голову, будто проехать на верблюде — проще простого, если умеешь скакать на лошади. Он резво забрался на спину животному, даже не поинтересовавшись, какой у него нрав. Верблюд взвизгнул, заревел и стал защищаться. Это было вьючное животное, не привыкшее к наездникам. Почувствовав кого-то у себя на спине, верблюд сразу же попытался ухватить его ртом за сапог. Тогда Бёртон-сахиб, выхватив саблю, стал колоть верблюда в нос, едва он поворачивал голову. Верблюд потоптался на месте и вдруг помчался безо всякого предупреждения. Наконец-то он слушается приказаний Бёртон-сахиба, решил я. Но я ошибался. Верблюд поскакал к ближайшему дереву и промчался под колючими зарослями. Если бы Бёртон-сахиб не сохранил присутствие духа и не пригнулся, шипы расцарапали бы его лицо и выкололи бы ему глаза. Когда трюк не удался, верблюд остановился как вкопанный. Никакие ухищрения Бёртон-сахиба не могли вывести животное из оцепенения. Он испробовал все, он ласково уговаривал его, пришпоривал, бил кнутом, колол в бок рапирой. Все напрасно. Верблюд сам решал, когда он вновь сдвинется с места. Наконец он вроде бы покорился. Он побежал рысью, подняв голову, как будто примирившийся, как будто добродушный, и Бёртон-сахиб довольно ухмыльнулся мне. Но его ухмылка оказалась недолгой, покинув тропинку, верблюд направился прямиком к ближайшему болоту. Издалека мы разглядели, как Бёртон-сахиб размахнулся саблей, словно раздумывая, не убить ли верблюда, прежде чем он утонет в трясине. Но было поздно. Животное, подскользнувшись, стало тонуть, ноги его подломились и он завалился на бок. Бёртон-сахиб не удержался и шлепнулся в ил. Подбежав, мы протянули ему длинную палку, чтобы помочь ему вылезти из трясины. Можете себе представить, как он выглядел. Мы подавили смех. Лишь позже, вечером, мы смогли похохотать вволю.

— Мне трудно поверить твоим рассказам. Умение ездить на верблюде и привычка гладить бороду еще не делают из человека мусульманина.

— Не знаю, говорил ли я раньше. В Бароде он выучил от гуруджи кое-что про нашу санатана-дхарму. Незадолго до отъезда они даже ходили на праздник Шиваратри, в храм неподалеку от Нармады. Он потом рассказывал, что всю ночь пел бхаджаны с другими нандерскими брахманами и сопровождал бога, когда его в паланкине выносили из храма. Но едва мы приехали в Синдх, как он позабыл и Шиву, и Лакшми-Нараян. Он погрузился в суеверия кастратов, будто всю жизнь только этого и ждал. Не представляю себе, что его там привлекало. Вначале он утверждал, будто хочет лучше понять местных жителей. Но он не мог меня провести, я заметил, с какой страстью он предавался ритуалам и сколько времени тратил на заучивание того, чего даже и не понимал. И я догадался, что он считает, будто может менять веры как накидки, точно так же, как меняет свое поведение, одежду, язык. Когда мне это стало ясно, я потерял часть моего уважения к нему.

— Ты мелочен. Перемена места жизни обуславливает перемену веры.

— Что вы имеете в виду?

— Почему у нас так много различных форм нашей собственной веры? Потому что требования к вере в лесу иные, чем на равнине или в пустыне. Местные приправы меняют вкус блюда.

22. СТАРШЕ СВОЕГО БРАТА

Мы едим песок, мы дышим песком, мы думаем песком. Дома из песка, крыши из песка, стены из песка, парапеты из песка, фундаменты из скальной породы, покрытой песком. Мы находимся, вы почти отгадали, в Синдхе. И нам здесь хорошо, не беспокойтесь. Такая диета благоприятна для камуфляжа. Если бы нам довелось встретиться посреди пустыни, вы признали бы во мне, прямоходящей ископаемой окаменелости в армейской форме, некоторое сходство с вашим сыном. У окаменелости больше шансов выжить, мое здоровье процветает. Карачи, гавань, куда недавно простерла окольцованную длань наша империя, — это всего лишь большая деревня с пятью тысячами жителей (может, их вдвое больше, кто знает, ее населяют не счисляемые тела, а тени, которые порой раскалываются, порой сливаются). Карачи — я охотно повторяю это название, оно звучит подобно неаполитанскому проклятию, тебе так не кажется, отец? — окружен стеной с дырами как ноздри, через которые мы в случае осады можем лить кипящую воду. Но кто будет нас осаждать? И можно ли ошпарить тени? Каждый дом выглядит как маленькая крепость и, странно, крепости переходят друг в друга. Улиц нет, только донельзя узкие переулки. Единственная открытая площадь — базар, убогий пример рыночной площади, лавки покрыты ветхой крышей из листьев финиковой пальмы, которая не может остановить ни дождь, ни солнце. По большей части страшный смрад, канализация — лишь робкий замысел. Но не волнуйтесь, есть профилактическое средство против холеры и тифа, а также от огнестрельных и колотых ран, даже от глупости и упрямства — оно называется счастье, и оно мне тут встретилось. В удачные дни мы благодарны морю за свежий ветер. А при отливе в гавани обнажается гряда иловых отмелей. Они подпирают корабли, которые с сомнительным сожалением терпят такое интермеццо. Почва глиняная и такая же твердоголовая, как люди, — мы вбивали колышки с большим усилием. Вначале было построено несколько бунгало, но силы, слепо и косноязычно управляющие нашей судьбой, прекрасно обдумали будущее. Ипподром — наша основная гордость. Как будут оценивать нас, когда Нэпьер Непреклонный воссияет в мифологии, подобно Александру Великому? Какой предстанет для человечества цивилизация, что возводит ипподром прежде, чем расточать мысли о церкви или библиотеке? Кому поклоняется Европа — Иисусу или рысаку?

«Синдх-Хинд» — под таким названием арабским купцам была известна эта часть мира: «Синдх» — страна по эту сторону реки Инд, а Хинд, настоящая Индия, лежал на другом берегу. Итак, я перебрался из Хинда в Синдх, но лучше я остался бы при моих надежных согласных. Гхорра, злосчастная дыра, безотрадное нагромождение скал и глины, куча грязных лачуг из глины и обмотки. Единственное, что тут произрастает, так это хилый урожай колючек и неопалимой купины, которого хватает на прокорм верблюдов, жующих все подряд. Милая сестра, дорогой зять, я не уверен, что данное место — ад (вышестоящие чины скрывают от нас подобную информацию), но это страна резких отблесков и все истребляющего блеска, страна жары, где все вскипает и испаряется, кожа на лице земли трескается, слезает, лопается, разрывается и покрывается горячечными пузырями. Представьте, я чувствую себя как рыба в воде, и мое тело ежедневно вопиет от жажды новых задач. Порой вопиет чересчур громко. Трупы пятнадцати верблюдов — нет, сестра, я не считал, полагаясь на обонятельную оценку — гниют с недавних пор неподалеку от лагеря. Когда я, прогуливался мимо, разумеется, на некотором расстоянии, передо мной внезапно возникли два жирных шакала, выползших из своей маленькой столовой в брюхе одного из трупов, разморенные от жадной жратвы.

Похлопочи, чтобы тебя никогда не перевели сюда, брат, эта страна словно создана для войны, я чую славу, которой мы могли бы достичь, но в мирные времена здесь так же волнительно, как на кладбище, погребенном песчаной бурей. Да, страна песчанней, чем усы шотландца. Пусть остается твоим жилищем прекрасная Ланка, то есть остров, или надо говорить прекрасный Ланка? Видишь, я и родов уже не различаю. На случай, если тебя против ожидания забросит в эти края, шлю тебе отчет о борделях нашей большой деревни. Их три. Удивительно, не правда ли? Один ипподром и три борделя. Что еще нужно англичанину? Один из борделей являет собой точную копию бомбейского или бародского женского дома (как выражается мой верный слуга Наукарам), более или менее изысканное заведение с пристойными танцевальными представлениями, наполненное созданиями, с которыми можно превосходно общаться, конечно, при условии, что владеешь синдхи или персидским. Я делаю в языках успехи, и дабы их закрепить, регулярно наведываюсь в это заведение. Во втором борделе рассмотреть можно немного, как и предусмотрено, пар клубится, а клиентов натирают разноцветной глиной, так что мужчины разного происхождения могут общаться друг с другом. Пока они сидят молча, соучаствуя в пантомиме, различия между ними дремлют. Глина якобы полезна и после одного или двух часов в ее объятиях очищается не только тело, но и вожделение. Я испробую это на днях и, конечно, напишу тебе отчет, мой дорогой Эдвард. Третий бордель пользуется самой дурной славой, и говорят о нем только прикрыв рот рукой. Его называют классическим словом «лупанарий», и это дом, где себя предлагают мальчики и юноши. Принадлежит он, судя по слухам, знатному эмиру и посещается в основном провинциальными аристократами. На нашем армейском наречии он зовется салоном для игры в очко, что меня изрядно веселит. В этом храме греха я пока не был и не испытываю склонности туда заглядывать, но подозреваю, там взору является такое, что больше нигде не выглядывает на свет. Кстати о борделях, я ввязался в один диспут, так мы коротаем здесь вечера, — из кого получаются лучшие куртизанки, из индусок или из мусульманок. Ты и представить себе не можешь, сколь жарок наш спор. Причем ведется на исключительно высоком уровне. Неоспоримый аргумент, по моему убеждению, гласит, что преимущество на стороне индусок, ибо им традиционно известна сакральная проституция, и потому услаждение мужчины коренится в служении божеству. Твой опыт обогатит разговор, умоляю, поведай, какой твой приговор?

23. НАУКАРАМ

II Aum Manomaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Сегодня у вас особенно плохое настроение.

— Это все жена, она меня донимает. Не дает мне спокойно работать. Мне нужно вечерами время, мне нужно заниматься твоим письмом, нужно обдумывать, выбирать, укорачивать, переписывать. Твое задание требует особого внимания.

— Так я теперь еще виноват и в ваших спорах с женой.

— Продолжим. Итак, ты презирал его, потому что он переодевался мусульманином. Тебе было стыдно в его присутствии?

— Меня никогда не было рядом. Когда он уезжал переодевшись. Иногда он по неделям не возвращался.

— Тебя с ним не было?

— Нет. Подумайте сами. Столько стараний с переодеваниями, а потом вдруг слуга — неверный? Из Гуджарата? Невозможно. Эти люди общаются лишь с себе подобными. Я оставался в лагере. Где никого не знал. То есть я, разумеется, хорошо знал некоторых других слуг в лицо или слышал о них. Но я невысоко ставил их общество.

— А сипаи?

— Они не снисходили до нас. Они считали себя чем-то лучшим. Можете себе такое представить? Они тоже всего лишь слуги, причем выполняют для своих господ самую грязную работу, какую только можно себе представить. Грабят и убивают. Но считают себя лучше тех, кто следит за порядком в доме.

— А его сослуживцы? Что они говорили о его переодеваниях?

— Не знаю. Я редко их видел. В нашей палатке мы не могли принимать гостей. Но мне говорили, что офицеры стали обзывать Бёртон-сахиба «белым негром». Они полагали, он изменяет своему народу, одеваясь как дикарь.

— Но ведь от этого была военная польза, он добывал сведения для армии ангреци, и все, что делал, он делал на благо Достопочтенного общества.

— И все же они считали его поведение неуместным. Одни придерживались мнения, что чрезмерное общение с туземцами — нездорово. Другие уверяли, будто можно преспокойно обойтись и без информации, которую он добывает. Над ним нависло подозрение. Тяжёлое, скверное подозрение. Словно он заносит сорняки на ухоженный и подстриженный газон. Всякий знает, как быстро размножаются сорняки.

— Да, вот именно, сорняки, если они перебираются через забор, если их вовремя не истребить. Очень хорошо, глядя с другой стороны, это вселяет в нас надежду, не так ли? Кстати, я вчера забыл, нам следует поговорить о гонораре. Твоего первоначального взноса, разумеется, давно уже не хватает. Полагаю, тебе необходимо заплатить еще восемь рупий.

— Тогда вместе получится уже шестнадцать!

— Ну и что! Сколько дней я уже занимаюсь с тобой? Половина месяца уже истекло. А ты плачешься из-за шестнадцати рупий.

24. ОТВАЖНЫЙ ВОИН

Когда Бёртон, или Наукарам, или другой чужак бросал взгляд на Синдх, то видел беспросветную пустыню. Генерал же видел плодородную землю и видел, каким образом обустроить ее расцвет, причем с необычной для грез точностью. Крестьяне должны стать автономны. Крупных землевладельцев, считавших болотистые прибрежные земли личными охотничьими угодьями, следует лишить контроля над Индом. Заросшие и занесенные летучим песком каналы надо очистить — его мечтания были так отточены, что он мог разглядеть лопаты на плечах рабочих — речная вода заполнит запруды, будут построены новые шлюзы, и разветвленная ирригационная система отвоюет новые земли для пахоты и рисоводства. Капитан по имени Вальтер Скотт получил задание измерить землю, прежде чем начнутся земляные работы. В генеральских мечтах не были забыты даже будущие пошлины. В рамках эффективной и справедливой системы пахотная земля будет сдаваться в наём на четырнадцать лет, первые два года освобождены от арендной платы. Он был аккуратистом, этот генерал. Свои мечты, проработанные до мельчайших деталей и исполненные в нескольких вариантах, он представил на рассмотрение. Однако директора Достопочтенного Ост-Индского общества опасались, что возрождение такого масштаба обойдется им слишком дорого, притом что балансы и так не радуют. Письмо с отказом грубо пробудило генерала от его мечтаний, и когда он взглянул в окно, то увидел лишь безнадежную пустошь. Задание изменилось. Землю больше не надо было улучшать, но только измерить.

Жители этой пустынной земли знали генерала под именем Шайтан-бхай, что означало ни больше ни меньше как «брат дьявола». Соотечественникам было известно его гражданское имя, Чарльз Нэпьер, хотя они его редко употребляли. Генерал презирал любого, кто ему противоречил, независимо от того, был ли это подчиненный или начальник. Он наслаждался покорением и вытекающей из него нечистой совестью. Не доверяя никому, он ожидал, что каждый человек однажды превзойдет себя самого. Также и в своих проступках. Потому переоценивал интриги местного принца. Для защиты от них он разработал стратегию, лишь увеличившую его дурную славу: он назначал ответный удар прежде, чем противник решался напасть. Данную стратегию он считал искусством и не страшился жертв, которых оно требовало. Он достиг грандиозных успехов — в битвах под Миани и Хидерабадом. Отважные победы, когда артиллерист, ведавший единственной пушкой талпурской армии, намеренно целился высоко над головами наступающих британцев. Предателем вдобавок был командующий кавалерией, который отозвал и побудил к бегству своих людей. Даже имя этой битве дали не ее истинные родители. На самом деле сражение разыгралась у деревни под названием Дубба, что переводится примерно как «сальная шкурка», потому какого-то раненного офицера послали по округе в поисках более элегантного названия для места славной победы.

Выплаты за государственную измену были запрятаны в счетовых книгах, но знаток местных порядков мог разобраться, как хорошо вложены деньги разведслужбы. Впрочем, это искусство, как любое прочее, запуталось в собственных условностях. Генералу Нэпьеру требовалась информация такой точности, чтобы всегда опережать будущее на шаг. Он был первоклассным стрелком, и, когда Бёртон однажды задал вопрос о его стратегии, он привел в сравнение технику дальнего выстрела, когда стрелок должен рассчитать местоположение объекта в следующее мгновение и предсказать движение, чтобы безошибочно прицелиться. Однако от недрогнувшей руки не будет никакого прока, если в момент, когда пуля покинет ствол, объект споткнется о корень кипарисовика. Генерал Нэпьер был педантичен даже в сравнениях. Ответственным за добывание информации являлся майор Макмурдо, завербовавший сеть осведомителей, агентов, шпионов и доносчиков, каждому из которых он внушал такой ужас, что втайне они звали его не иначе как Mac the Murder. Майор Макмурдо черпал то самое богатство, которое надеялся заполучить генерал Нэпьер, пустынная земля выдавала свои тайны в бесчисленных указаниях, разъяснениях, закулисных зарисовках, а отряд переводчиков перелагал их с языка песка и пыли на язык газона и изгороди, поскольку информаторы были исключительно туземцы. Таким образом, Макмурдо мог ежедневно предоставлять генералу подробный отчет. Но скептик, каковым являлся генерал, чувствует опасность грозы при голубом небе и не доверяет мирной обстановке как любой безупречно работающей системе. Он был параноидален, подобно тем, кто принимал слишком много бханга. Ему надо было перестраховаться, он упорно хотел иметь в стволе вторую пулю, если первая вопреки всем ожиданиям промахнется по противнику.

Бёртон был его дублировочным выстрелом, его вторым козырем в рукаве. Острым глазом генерала в якобы дружелюбной чужбине за пределами военного лагеря. Тишина обманывала, в этом генерал был убежден. Бёртону было поручено лично для Нэпьера держать открытыми глаза и уши. Когда он вернулся после первого осматривания и прослушивания местности, то предоставил генералу столь необычайный рапорт, что тот укрепился в решении поручить этому молодому человеку с невероятной способностью к языкам и трудным характером задачу рекогносцировки. Ричард Френсис Бёртон. Отец также офицер. Оба деда пасторы. Семья частично родом из Ирландии. Что не объясняет его смуглость. Возможно, верен слух, будто в его генеалогию прокралась цыганка. У этого Бёртона чересчур своевольная голова, чтобы он сделал карьеру в армии. Он из тех солдат, которых сразу повышают до генерала. Или увольняют. Донесение он докладывал с пылом артиста, декламирующего центральный монолог пьесы. Пусть формально введение британской правовой системы демонстрирует прогресс, однако применение ее страдает пока икотой. Генерал собственноручно подписал недавно несколько смертных приговоров, это первые убийцы, признанные виновными в общесудебном порядке, и об исполнении приговора ему было доложено. Тем не менее приговоренные все еще живы. Генерал, который не мог спокойно сидеть за письменным столом и требовал, чтобы ему докладывали рапорт, пока он устраивал войсковой смотр, скакал верхом, занимался фехтованием или хромал от одного здания к другому, при этих словах остановился, воззрившись на Бёртона сквозь очки в проволочной оправе — орлиный нос и соколиные глаза. Вы пытаетесь посеять здесь смуту? Ни в коем случае. Приговоренные, сэр, были состоятельными людьми. Они наняли замену, которую и повесили вместо них. Вы смеетесь надо мной, молодой человек! Нисколько, сэр, я полагаю, человек пойдет на любые ухищрения, чтобы выжить. Эта система имеет даже свое название — бадли. Но кто же добровольно согласится быть повешенным вместо другого человека? Не знаю, сэр. Тогда выясните это. Немедленно. Бёртон дождался следующей казни. Он шагнул вперед, пока не открылась крышка люка. Остановитесь. У меня есть причины подозревать, что этот человек — не тот, кто был приговорен к смерти. Неужели? — с невинным изумлением спросили окружающие. Вы прекрасно это знаете, ответил Бёртон. Я желаю поговорить с этим глупцом, а потом он беспрепятственно отправится домой. Вы меня поняли? Человек, который на волосок избежал петли, осыпал Бёртона беспорядочными ругательствами. Пусть у тебя нос отвалится, пожиратель свиней, кричал он. Он и слышать не хотел, что Бёртон якобы спас ему жизнь. Лишь много позднее, когда он успокоился и смирился с перспективой дальнейшей жизни, то объяснил, почему согласился на подобный обмен. Всю мою жизнь я был беден, спокойно сказал он. Так беден, что и не знал, когда я поем в следующий раз. Мой живот всегда пустовал. Жена и дети едва не умерли с голоду. Это моя судьба. Но судьба пересилила мое терпение. Я получил двести пятьдесят рупий. Небольшой части денег мне хватило, чтобы набить живот. Остальное я отдал семье. Они будут обеспечены, хоть на некоторое время. Чего большего я мог добиться в этом мире? Бёртон представил новый доклад. Генеральские брови извивались как две веревочки.

— Как же нам покончить с этим беспорядком?

— Вы имеете в виду искоренение нищеты?

— Потребность в остроумии я удовлетворяю Лукианом. Вам ясно, солдат?

— Вы предпочитаете Alethe Dihegemate или с большей охотой углубляетесь в Nekrikoi Dialogoi?

— Человеку ваших талантов обычно открыт весь мир. Однако при таком нахальстве, Бёртон, боюсь, вам придется набить себе немало шишек. Есть ли у вас какие-то предложения по данному делу?

— В настоящий момент нет, сэр. Прошу разрешения возместить человеку сумму, потраченную им на последний обед.

— А что, виновный так и не казнен?

— Уже повешен. Но его семья взыскала долг. Человек, не желавший спасения, вернул им деньги, лишь сумму, потраченную им, прежде чем ступить на виселицу…

— Сколько?

— Десять рупий.

— Какое пиршество!

— Он впервые в жизни мог себе что-то позволить.

— Причем за государственный счет, как теперь выясняется. Позаботьтесь, чтобы никто не узнал, какие уродливые формы принимает Pax Britannica.

— Так точно, сэр.

25. НАУКАРАМ

II Aum Viraganapataye namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— В Синдхе жизнь Бёртон-сахиба переменилась. И моя жизнь тоже. Его — к лучшему, моя — к худшему. Правда, он не занимал более высокого ранга и не зарабатывал больше денег. Дом, где мы жили, был палаткой. В Бароде у нас было двенадцать слуг, теперь лишь двое. Глядя со стороны, никому бы и в голову не пришло, что он занимает важное место. Синдхом командовал один старый генерал, которого боялись все, даже те, кто с ним ни разу не встречался. Однажды Бёртон-сахиба вызвали к нему переводчиком. Он произвел впечатление на генерала при первой встрече, как же могло быть иначе. Бёртон-сахиб был таким человеком, который возвышался над прочими ангреци. Генерал не мог этого не заметить. Он вновь вызвал его к себе. Они говорили с глазу на глаз. Не знаю, о чем была речь. Но знаю о трудностях, которые пришли следом.

— После этого разговора?

— Да. К нам подступили гигантские проблемы. Я понятия не имею, что за поручение дал генерал Бёртон-сахибу. Даже его непосредственное начальство и сослуживцы оставались в неведении.

— И он тебе ничего не открыл?

— Он должен был кое-что разузнать, вот и все, что он мне сказал. Это значит, что ему предстояло смешаться с мийя. Было видно, что он этому рад. Когда он пришел домой, я называю нашу пыльную палатку домом, хотя это и неуместно, он был исполнен веселья, впервые за долгое время. Он с пылкостью объявил мне: Наукарам, мы будем изучать эту страну. Империя наконец-то признала наши таланты. Он был счастлив в тот день, я и не знал, что он способен на это чувство. Все так чудесно затевалось. Я не понимаю, почему конец оказался столь плачевен. Его поручение не имело никакого влияния на мою ежедневную работу. Я был занят тем, чтобы не допустить пустыню в палатку. Но она всякий раз умела пробраться в обход меня. Бёртон-сахиб уезжал теперь все чаще, замаскировавшись. Неведомо куда. Он ни разу не говорил мне куда. Вначале он пропал на день. Но откровенные разговоры, как он выяснил, велись по ночам. Поэтому он стал уезжать на несколько дней, а в конце концов я неделями его не видел. Мне было очень неуютно от мысли, что он во власти этих дикарей, обрезанных. В первый раз, с тех пор как я поступил к нему, я не мог помогать ему. Я беспокоился. Как он там питается, где он спит? Я ничего не знал, он уезжал без поклажи. Он пропадал, а я оставался наедине с моими заботами, пока он не приезжал. Утомленный, бледный от бессонных ночей. Но сияющий, я чувствовал возбуждение, которое пронизывало его. Возвращаясь, он немного рассказывал мне о пережитом. О странных обрядах, в которых он участвовал. Об огромных праздниках на гробницах. Подобные мелочи. Я был ошеломлен. Это не могли быть те сведения, которые он должен был собирать.

— Самое важное он скрывал от тебя.

— Он никому не должен был ничего рассказывать. Даже мне.

26. КТО ПЕРЕДАЕТ УЧЕНИКАМ СУДЬБУ

Капитан Вальтер Скотт — да-да, родственник писателя и даже прямой потомок — забил веху в землю. Красно-белые столбики были пустыне к лицу, как арестантская роба. Земля — подагрически ломкая кожа поверх черной глины. Ты быстро научишься, сказал он. Это просто, как пасьянс. Мы заняты ничем иным, как подсоединением неизведанного к изведанному. Мы арканим землю, словно дикую лошадь. При помощи технических средств. Мы — второй эшелон присвоения. Сначала завоевание, потом — измерение. Наше влияние раскинулось на клетчатой бумаге. Ты печалишься, что ни разу не видел боя. Необоснованно. Осуществляемое нами картографическое присоединение имеет колоссальное военное значение. Компас, теодолит и ватерпас — вот наши важнейшие орудия. Кто попадется в раскинутую нами сеть координат, тот пропал для своего дела. Теперь он приручен цивилизацией. Закрой один глаз и настрой другой на максимальную резкость. Как топографу, тебе нужно одно-единственное свойство. Ты должен быть точен, абсолютно безошибочен. Мы, топографы, люди тщательные. Так что привыкай к педантизму. Принцип крайне прост. Опорные точки образуют треугольник. Мы шагаем медленно, треугольник за треугольником, полигон за полигоном. За день охватываем не больше километра. Наш лагерь держится несколько недель, пока мы раскидываем свои треугольники во все направления. Требуется измерить две величины: удаление и высоту. Разумеется, еще угол между позицией и возвышением. Как обозначается угол, Дик? Как расстояние между ортодоксией и ересью? Вообще-то это разница между двумя направлениями. То есть я примерно попал? Знаешь ли ты, что такое в математике «примерно» попадать, Дик? И почему мне так трудно представить тебя топографом?

С вехой в руках Бёртон наверняка не сделает карьеры, в этом Скотти прав. Его приписали к этому подразделению, потому что его нужно было хоть куда-то приписать и потому что ему было проще отправляться в свои набеги из отдаленного лагеря. Он может быть полезен, с ватерпасом. Он закрывает глаза. То время дня, когда мысли заносит ил. Как можно определить верные координаты точки, если все рябит и сверкает. Когда он открывает глаза, по абсциссе движется дервиш. Черное одеяние, лоскутная шапка. Я тот, кто летит в одиночку. Глаза сидят глубоко в расщелине, очерченной каджалом. Пальцы украшены чудовищными кольцами. Бёртон закрывает глаза. Когда он снова открывает их, дервиш одет в зеленое, цепи вокруг его шеи серебряные и жестяные, из ткани и драгоценных камней. Я тот, кто летит в одиночку. Его волосы, борода выкрашены хной, оранжево-коричневые. Бёртон вновь закрывает глаза. Надолго. Проговаривает по буквам все известные ему алфавиты. Потом открывает глаза. Вы его видели? — кричит он своим товарищам против ветра. — Что? Какие данные? — кричат они в ответ.

Дервиш являлся не единожды. Чем ближе их треугольники подбирались к следующей деревне, тем чаще проходил он, на безопасном расстоянии, мимо обмеряющего взгляда Бёртона. Он каждый раз был другим, этот дервиш. Не повторяя вновь однажды принятый образ. Странно, что другие его не видели. Как-то, когда рабочий день почти закатился, Бёртон решил проследить за ним. До мечети, рядом с которой находилась обнесенная стеной гробница. Извилистый вход. Людская плотность и плотность возбуждения. До него донеслась песня, она втянула его, эта песня, тронула его, соскребла штукатурку с потайной камеры его существа. Ее прикосновение было сиянием, и все место воссияло, и самого его пронизывали волны света. Сегодня был торжественный повод, гробницу святого переполняла неизмеримая любовная тоска. Вокруг теснился народ, и толпа дружелюбно приняла его, как преддверие будущей толпы, у небесных врат. Он так и не добрался до гробницы, покрытой расшитой зеленой тканью. Его отвлекли. Напротив маленьких ворот, куда, пригибаясь, входили паломники, на земле сидели несколько мужчин. Это они пели тронувшую его песню. Она звучала как признание в любви всему живому. Голос певца, такой необычный, из глубокой серьезности срываясь на пронзительные, почти шутовские ноты, он ввинчивался вверх, обтачивая пение, как на токарном станке, все быстрее. Вдруг дервиш посмотрел ему в глаза. И точение перенеслось в него. Присядьте, говорили глаза, повремените. Все мы гости. Все мы путники. Станьте одним из нас. И свет песни упал далеко в ночь и упал на плотную, устремленную вперед толпу.

27. НАУКАРАМ

II Aum Sarvasiddhaanttaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Неужели тебя не мучила совесть, что ты помогаешь фиренги шпионить за твоим собственным народом?

— За моим народом? Это был не мой народ. Вы что, меня не слушали? Там живут одни обрезанные.

— Все равно. Они тебе ближе, чем ангреци.

— Любой человек мне ближе, чем мийя. Знаете, какие кошмары меня там преследовали? Если я не тревожился, что Бёртон-сахибу могут перерезать горло в каком-то закоулке, то мне снилось, будто наш Гуджарат может стать похожим на Синдх. В моих кошмарах нас осталось совсем мало. Барода носила траур. В моих кошмарах не было звуков. Ни пения, ни колокольчиков, ни аарти. Женщины на улицах были закутаны в черное, словно шли на собственные похороны. Мужчины подступали со всех сторон к нашей испуганной вежливости, они высматривали повод, чтобы схватиться за кинжал.

— В дурных сновидениях повинна твоя собственная голова, а не твой сосед.

— Они не могут быть соседями. Они всеми средствами будут выживать нас прочь, как уже сделали это в Синдхе. Если бы не пришли ангреци, кто знает, как долго мы смогли бы выдержать под их властью.

— Ты грезишь, даже бодрствуя.

— Мы должны защищать себя, здесь, пока наш Гуджарат не превратился в Синдх.

— А что происходило с донесениями твоего господина?

— Он докладывал все генералу. С глазу на глаз. Думаю, они прониклись симпатией друг к другу, генерал и Бёртон-сахиб. Хотя и ссорились. Генерал ждал от каждого солдата, что тот выслушивает приказ и повинуется. И не высказывает собственного мнения, пока его о том не спросят. А Бёртон-сахиб никогда не ждал специального разрешения, чтобы высказаться. Он противоречил генералу, когда считал нужным. И это случалось довольно часто. Он полагал, что генерал хочет изменить в Синдхе слишком много и слишком быстро. У того слишком закостенелое правосознание, вот его излюбленные слова, оно задевает местных людей. Правосудие — это воспитанный вкус, повторял Бёртон-сахиб. Сколько понадобилось времени, чтобы мы привыкли есть на завтрак овсянку? Сколько его понадобится, если нам придется изменить наши привычки в еде и, скажем, перейти на жаренную козью печень? Как-то генерал приказал повесить мужчину, потому что тот заколол жену, узнав, что она ему изменяла. Проблема была в том, что муж отреагировал именно так, как ожидается от мужчины в той местности. Эти молодцы рубят женщин на куски при малейшем поводе. Пощадив жену, он обесчестил бы себя и своих сыновей. Позор был бы велик. Невероятно, да? Они стали бы отверженными, мишенью для всеобщих шуток. Друзья отвернулись бы от них. Но генерал желал дать всем понять, что пришли иные времена. Бёртон-сахиб ругался. На генеральскую недальновидность и упрямство. Дело не в том, будто он оправдывал поступок мужа. Он сразу понял, как мало понимания найдет этот приговор в глазах туземцев. И оказался прав. Везде поносили безумство неверных, которые даже не позволяют человеку защитить собственную честь. Генеральскую резиденцию ежедневно осаждали люди с жалобами и протестами. Этот приговор породил волну слухов о дальнейших намерениях ангреци. В один прекрасный день объявилась даже делегация куртизанок. Бёртон-сахиб как раз присутствовал, когда они вошли. Все были безукоризненно закутаны. Одна из них выступила вперед и произнесла жалобу. Если теперь не будет наказания за супружескую измену, то замужние женщины отнимут у них всю работу. Это лишит куртизанок пропитания. Если так дальше пойдет, они умрут с голода.

28. КТО ЗАНИМАЕТ ВЫСШЕЕ МЕСТО

Днем — Йеханнум, а ночью — Барабут. Восхищен ли ты моей акклиматизацией? В вольном переводе: здесь днем правит дьявол, а по ночам — Вельзевул. Потребен вкус к своеобразным развлечениям, чтобы приятным образом проводить тут время. Я приспосабливаюсь. И все же кое-чего мне не хватает. Главным образом общества гуруджи. Ты, разумеется, помнишь, я однажды подробно описывал его. Языку обучить могут многие, учителей как мух в конюшне, но попробуй найти такого, кто умеет прославлять священную несерьезность жизни как восхитительный старый чудак Упаничче. Он примирил меня с жизнью в Бароде. Особенно под конец. Это не преувеличение. Он обладает даром, который заставляет узреть ничтожность твоего собственного отчаяния. Дух его стоит одной ногой в повседневности, другой — парит над человеческим бытием. Наверное, я больше его не увижу. Индуизм в прошлом, мой милый друг, я обратил себя к исламу. Он лучше подходит местному пейзажу, оттого высока плотность дервишей. Думаю, что заменю гуруджи отрядом учителей. Прозрачные тайны аль-ислама поверяет мне один человек на берегу реки. Мы сидим под деревом тамаринд на войлочном коврике, среди сладковатого аромата базилика, и наставляя меня, этот учитель, слишком оседлый для дервиша и слишком необузданный для алима, глядит на поток внизу, на людей, теснящихся на плоту. Я нашел уже и учителя персидского, самого гордого языка на свете, как мне кажется после того, как меня провели по его дворцу. Есть и третий учитель, настоящий дервиш, дикий, который сеет смуту, чтобы достичь высшего познания. К сожалению, мы редко видимся. Но когда мы встречаемся, по большей части случайно, он тайком сует мне стихотворение, словно я — бедняк, но гордый, чтобы просить подаяние. Он вывел из равновесия мой ватерпас. Я последовал за ним, и он увлек меня в песню, точнее, в некую песенную форму. Мой дорогой, такое стремительное соскальзывание в экстаз нам и неведомо. Музыка и поэзия — вот чем благословенна эта земля. Урду, поющий язык, столь обилен, что разговор о картофеле производит на меня впечатление постановки «Чайльд-Гарольда». Я наслаждаюсь переменой.

29. НАУКАРАМ

II Aum Prathameshvaraaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Признаюсь, за эти годы в Синдхе я превратился из доверенного в изгоя.

— Ты впал в немилость?

— Он отвернулся от меня. Он ничего со мной больше не обсуждал.

— И тебя это удивляет?

— Как так?

— Ты так пренебрежительно, с такой ненавистью говоришь о мусульманах, как мог он довериться тебе, поведать о волнующих открытиях в его новых путешествиях?

— Почему вы говорите про ненависть? Нет у меня никакой ненависти. Когда мы прибыли, я совсем ничего не знал о мийя. Вы и представить себе не можете, на что они способны. Они принуждают наших людей становиться мийя. Их гнусные поступки невыносимы. Разве мои слова — ненависть? Одного баньяна оклеветали и подали на него в суд. Думаю, он поспорил с другим торговцем.

— С мийя?

— Разумеется. Обвинения были явно высосаны из пальца. И что же решил кади? Баньяна увели. С него сняли одежду. Его помыли, так, как мийя представляют себе мытье. Трижды здесь, трижды там, и постоянно что-то каркали. Потом одели в новую одежду и повели в мечеть. Забросали его своими молитвами. Ему пришлось повторять, что он верит в то, во что должен верить мийя. И потому что он повторил все верно и не запутался, только вдумайтесь в это, они возбужденно объявили, мол, свершилось чудо. А потом наступило самое ужасное, бедняге сделали обрезание.

— Ножом?

— Чем же еще? Его искалечили, и это на всю жизнь.

— Я слышал, так чистоплотней.

— У вас что, сердца нет? Невинный человек, один из нас, и его обезобразили. Вынудить человека принять иную веру — это изнасилование, которому нет конца.

— Конечно, конечно. Однако я сомневаюсь, что такое часто происходит. Истории, подобные твоей, часто слышишь, но сам никогда не переживал и даже не знаешь никого, с кем такое случалось.

— Вы закрываете глаза. В этом все дело. А когда вы их откроете, будет слишком поздно.

— Довольно. Мы уже вчера почти все время потратили на твои тирады.

— Вот видите, эти мийя вредят мне еще и сегодня. Почему же вы меня не остановили?

— Я думал, тебе полезно об этом поговорить. Это яд, который пожирает тебя изнутри.

— Вы должны прерывать меня, если я отклоняюсь. У меня нет больше ни времени, ни денег. Я прошу вас отсрочить мне платеж до завтрашнего дня. Один из братьев должен мне еще кое-что. Он был в ту пору слугой.

— Тогда давай окончим. Продолжим завтра, без ненависти и с деньгами, какие ты мне должен.

30. ГОСПОДИН ЦЕЛОГО МИРА

Две пелены отделяют их, властителей, от жителей страны. Пелена собственного незнания и пелена недоверия, за которой прячутся туземцы. Генерал знал, что разорвать эти покрывала не удастся, но твердо решил научиться лучше смотреть сквозь них. Как все администраторы империи, он проводил дни за письменным столом, выезжал только с эскортом и видел лишь то, что ему показывали, лишь то, что должно было ему понравится, по мнению местного эмира и собственных подчиненных. У него зудело под кожей, как же мало он знает эту страну и ее обитателей. С совиным усердием его адъютанты штудировали бесчисленные бумаги, но никто из них ни разу не присутствовал на празднике обрезания, не был гостем ни на свадьбе, ни на похоронах. Знания персидского, урду или синдхи были исключениями. И улучшений с течением времени не наблюдалось. Чем моложе были его чиновники и офицеры, тем более рьяно отгораживались они от туземцев. Дорожа холеным и бескомпромиссно британским видом, они запирались в вакууме личного пространства. Всегда использовали право регулярного отпуска на родину. Возвращались с супругами. Росла в цене добропорядочность, под которой в первую очередь понимали защиту своего от чуждого. Возможно, на родине такой моральный кодекс был немаловажен, но здесь ослеплял офицеров и чиновников, ему подчинявшихся. Они были слепыми щупальцами чудовища, которое управляло половиной мира из лондонской улочки. Мы сильны, лишь когда знаем противника, говорил генерал. Необходимо углубить наши сведения и опыт. Именно жажда знаний отличает нас от туземцев. Слышали ли вы, чтобы кто-то из них предпринимал усилия, чтобы узнать нас получше? Если когда-нибудь они нас изучат, познают наши слабости и страхи, тогда они смогут болезненно ударить по нам, они дорастут до звания противника, которому нам придется оказывать некоторую долю уважения. Его предостережения не имели воздействия. Он повсеместно считался чудаковатым и сварливым стариканом. Никто не стал бы уверять, что генерал был довольным правителем. Периодически он впадал в состояние аффекта, провоцируя подчиненных жестокими истинами. В чем цель нашего управления Британской Индии? Захват земель? Благополучие народа? Справедливость? Определенно нет. Будем честны. Цель — облегчить грабеж и разбой. Подчиненные научились прятать взгляд и замораживать выражение лица. Все убийства, все смерти — для того, чтобы наша торговля получила решительные преимущества против конкурентов. Все страдание — чтобы укрепить фундамент власти идиотов. «Мы служим в галактике ослов». Генерал безуспешно брыкался против жала и шел против рожна. Чем бескомпромиссней он выражался, тем более сумасшедшим считали его подчиненные. Такое может позволить себе лишь главнокомандующий. Они напоминали себе: генерал скоро отправится на пенсию. Будущее — это мы.

Было немного людей, на которых он мог положиться, людей вроде этого Бёртона, который добросовестно докладывал о поведении туземцев. Генерал с удовольствием беседовал с ним. Его взгляд на вещи был так свеж, словно сотворение мира едва закончилось. Но была у этого молодого человека слабость, фатальная слабость. Он не мог остановится на наблюдении за чуждой обстановкой. Он желал в ней участвовать. Он попал под ее влияние, настолько сильно, что мечтал сохранить ее отсталое обличье. Их позиции были диаметрально противоположны. Генерал стремился изменить и улучшить чужой мир. А Бёртон желал предоставить этот мир его собственным законам, считая, что улучшение станет истреблением. Этого генерал не понимал, тем более что молодой солдат не пытался оспаривать превосходство британской цивилизации над местными обычаями. Но разве не должно превосходство пробивать себе дорогу? Разве не это естественный исторический процесс? Последовательность мысли не относилась к сильным сторонам этого офицера. Как и все прочие, он горячо порицал вездесущую глупость, и леность, и дикость. Его приговоры бывали чрезвычайно резки. Чего стоит последний тезис, завладевший его умом. Зависть, ненависть и злость — вот семена, которые туземец сеет повсюду, где только может. Не из какого-то дьявольского образа мыслей, а потому что это инстинкт, проистекающий из его лукавой слабости. Это уж чересчур. Тем не менее человек, провозглашающий такой вердикт, настаивал на сохранении местных порядков. Порой в него закрадывалось подозрение, что офицер изображает наигранное негодование, дабы уберечь себя от упреков в мягкотелости по отношению к местным. Он был загадкой, этот Бёртон. Обычно он высказывал такое мнение, какого от него не ожидали. Не надо вешать убийц, настаивал он в последнем разговоре. Их следует привязывать к жерлу пушки и затем из этой пушки палить. Да, жестоко. И все-таки я полагаю, наше сочувствие не должно сбиваться с изведанной тропы реалистичности. Нельзя упускать из вида момент устрашения. Разорванный на куски убийца лишается погребения, без которого мусульманину заказан путь в рай. Если же мы его вешаем, труп следует сжигать, из тех же самых соображений. Равные права для всех — этот закон не подходит для данной местности. За долгое время пути сюда наше уголовное право несколько утратило свою эффективность. Посмотрите, заключить человека под стражу — это, пожалуй, действенно в Манчестере, а в Синдхе имеет почти противоположный результат. Простой мужик в этих широтах воспринимает несколько месяцев в нашей тюрьме как отдых. Он спокойно ест, пьет, дремлет и курит трубку. Вместо этого мы должны бедняков за преступления сечь, а с богатых брать штраф. Вот это произведет впечатление. Нет, последовательностью он однозначно не отличался, этот офицер, имевший прерогативу личного доклада генералу.

31. НАУКАРАМ

II Aum Avanishaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Я сегодня пришел по одной-единственной причине. Я хочу наконец получить что-то на руки. Доказательство того, что мы уже месяц сидим здесь ежедневно. Что-то, что выглядит на шестнадцать рупий. Хотя бы знак, который даст мне новую надежду.

— Мы еще не закончили. Я же не виноват, что ты так много пережил.

— Не виноваты? Когда я пришел к вам месяц назад, то хотел всего лишь рекомендательное письмо на две страницы.

— У нас не было речи про две страницы.

— Но и не про сотню.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы вы мне к завтрашнему дню написали предварительный вариант. Несколько страниц, где перечислено все самое важное. Я хочу как можно скорее начать новую работу. Когда придет монсун, в каждом хорошем доме будет много работы. Фиренги тогда проводят почти все время дома. Я смогу с ними встретиться, когда буду ходить по округе и представлять себя.

— Я не уважаю вещи, сделанные наполовину. Мы должны дождаться завершения работы, тогда ты сможешь представлять себя с окончательным и наилучшим вариантом письма. Монсун проходит не быстро.

— Я настаиваю.

— Ну, раз ты настаиваешь, значит, никаких обсуждений быть не может? Настаиваю? Где ты этому научился?

— Месяц — долгий срок. Даже такой человек, как я, может догадаться, что его водят за нос.

32. ВЛАСТЬ ПОЭТА

Донесение генералу Нэпьеру

Лично

Вы дали мне задание собрать информацию, которая помогла бы сложить представление о том, как воспринимают нас местные жители. Я провел много часов среди синдхов, белуджей, панджабцев всех классов, на базарах, в тавернах и при временном дворе Ага-Хана. Мое внимательное ухо было открыто каждому голосу, и я избегал оценивать смысл услышанного. Я полагал, что вижу мир так же однобоко, как и те, кто высказывают передо мной свое мнение. Я не притворялся, поскольку убежден, что восточные люди умеют разглядеть фальшь. Не противореча и не подстрекая, я довольствовался ролью слушателя, и без ложной скромности признаюсь, что пользовался людской симпатией, какую редко встречал в своей жизни. Теперь же моя труднейшая задача состоит в том, чтобы сделать краткую выдержку из того, что высказывалось в бесчисленных разговорах, извилисто, сбивчиво, высокопарно и напыщенно. Обобщения — безжалостные нивелировщики, которых мы должны бежать как черт ладана, однако я не смею полностью от них отказаться, дабы выполнить ваше задание таким образом, чтобы от общей информации получилась как можно большая польза. Переходите же к делу, слышу я ваш голос, и потороплюсь исполнить также и это ваше пожелание.

Местные жители видят нас совершенно иначе, чем мы видим сами себя. Пусть это звучит банально, но нам следует постоянно держать в уме этот момент при общении с ними. Они ни в коем случае не считают нас отважными, умными, щедрыми и цивилизованными, в их глазах мы просто-напросто мошенники. Они не забывают ни одного нашего невыполненного обещания. Они не пропускают ни одного продажного чиновника, который призван осуществлять наш правопорядок. Наши манеры кажутся им отвратительными, и разумеется все мы — опасные неверные. Многие туземцы мечтают о мести, о восточной ночи длинных ножей, как я бы это назвал, они ждут не дождутся дня, когда будет изгнан зловонный оккупант. Они насквозь видят наше лицемерие, точнее сказать, противоречия в нашем поведении складываются в их глазах во всеобъемлющее лицемерие. Когда ангреци выказывают слишком много набожности, сказал мне один старик в Хидерабаде, когда они забивают нам уши сказками о восходящем солнце христианства, когда они поют про расширение цивилизации и бесконечные преимущества, которыми осыпят нас, варваров, тогда мы знаем, что ангреци готовятся к новому разбою. Когда они начинают говорить о ценностях, мы настораживаемся. Можно обвинить этого человека в цинизме, но он, без сомнения, умный и почтенный циник. Поскольку один пример говорит больше, чем сотня утверждений, я расскажу об одном случае. Несколько месяцев тому назад в дальнем уголке страны к западу от Карчат был взят в плен один белудж, глава племени, обвиняемый в организации набегов на наши пути подвоза. Белудж этот был известен как прожженный и опытный воин, и потому офицеру, производившему арест, пришла в голову идея вызвать его на поединок. Наверное, он вообразил себе, что победа продемонстрирует наше военное превосходство. Вождя усадили на старую усталую лошадь, а офицер взобрался на своего боевого жеребца. Он с гиканьем и блеском ринулся в первую атаку, за которой последовало еще несколько, однако сколько бы он ни нападал, белудж саблей и щитом отражал все удары. Офицер, бывший высокого мнения о собственном фехтовальном искусстве, разочаровывался все сильней. Он слышал непонятные крики туземцев, звучавшие в его ушах насмешками, он проигрывал мужской поединок, его слава среди сослуживцев могла померкнуть. Выхватив пистолет, он в последний раз бросился в атаку и вместо удара саблей застрелил белуджа в упор. Эту историю рассказывают по всей стране, она разрастается и пускает ядовитые цветы, где несправедливость перерастает в демонизм. Ходит много разных версий, но у них общий костяк, который я вам описал. И гораздо хуже, чем поступок офицера, в глазах туземцев тот несправедливый факт, что офицер не предстал перед военным судом. Напротив, его повысили, и сегодня он занимает важный пост.

33. НАУКАРАМ

II Aum Kavishaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

Лахья вынул папку. Папку из тонкой кожи. Он купил ее, когда понял, сколько листов уже исписал историей Наукарама. Их надо было держать вместе, он ощутил вдруг страх потерять историю, лишиться хотя бы одной страницы. Поэтому часть гонорара была потрачена на папку, что, разумеется, развязало ссору о ненужных тратах с той, которая считает расходы. Он развернул папку, слегка, чтобы достать двумя пальцами листок. Прочел его, внимательно и неторопливо. Им овладело чувство, будто он снова может бегать, как юноша, вверх по холму в город, по тому самому холму, на который недавно взбирался, пыхтя и с черными кругами перед глазами, а потом вниз, он почти летел, он перегонял педантичный рассказ слуги, этот рассказ лишь дал необходимый толчок, за который он был благодарен, но теперь нужны крылья. Aum Balaganapati, не правда ли, семь слогов, семь звуков, которые вдохнут смысл и красоту в повествование этого слуги-неудачника. Какую красоту? Лишь немногие умеют колдовать. Имеет ли он право? Что за мелочность. Имеет ли он право подделать жизнь другого человека? К чему эта добросовестность? Ему надо отринуть чопорность, она хороша лишь для героев на старинных миниатюрах. Движение! Гибкость! К тому же Наукарам постоянно обманывал его, это было очевидно, это не была его настоящая жизнь, какую он расписывал перед лахьей, а жизнь, разукрашенная, как невеста, у которой выщипали все неприглядное, которую подкрасили, замаскировали и покрыли семью слоями ткани каждую ссадину, а как иначе, кто же станет говорить правду, кто решится быть откровенным. Так все и осталось бы, если бы он, лахья, не был столь въедливым. Какие-то вещи он мог разоблачить, у него чутье на ложь, но о других, особенно неприятных, Наукарам будет молчать до последнего. Для лахьи не оставалось иного пути, как самому заполнять лакуны. Это был его долг — совершенствовать.

Кто же такая Кундалини? Кем была она на самом деле? Он разыскал пуджари, который паломником посетил разные уголки страны. Разговор с ним оказался весьма плодотворен, его собственные предположения подтвердились. Исходя из места рождения Кундалини пуджари мог сделать некоторые выводы. Пхалтан, в округе Сатара, указывал на то, что ее семья принадлежала к общине маханубхав. У них было много девадаси. В тех храмах ему часто предлагали этих девушек, но он всегда отказывался, сказал пуджари, достигнув возраста деда, негоже вести себя подобно юнцу, желающему стать отцом. Скорее всего, Кундалини была такой девадаси. Она, наверное, служила в храме и сбежала оттуда. Пуджари объяснил, что девадаси никогда не получали разрешения покидать храм, по крайней мере, в молодости, в годы женского цветения. Только когда священники не могли найти им больше применения, их отпускали на волю, но обычно женщины так привыкали к жизни в храме, что боялись мира за его пределами. Если пуджари были благосклонны, они позволяли старым девадаси оставаться в храме и подметать полы или ходить за водой. Кундалини была молода. Раз ей удалось соблазнить и офицера ангреци, и его слугу, значит, ее очарование было велико. Но почему она сбежала? Лахья посетил своего друга, честно говоря, своего единственного друга, единственного, чье общество его не смущало. Это был человек поэзии и музыки, знавший о мире многое, что было скрыто от лахьи, всю жизнь познававшего мир глазами своих клиентов. Вообще-то он хотел лишь походя упомянуть о задании Наукарама, но его друг скрестил руки над животом, мощным, словно медный таз, по которому он бил кольцами на всех пальцах, когда пел свои песни, и упросил рассказать всю историю целиком. Его друг выразил огромный интерес к Кундалини, почти неприличный интерес. И смог ответить на некоторые вопросы лахьи. Хотя тому мешало, что все объяснения друг предварял фразой, мол, всем известно, что женщины в маикханне продают свои тела, поэтому их и называют «любимыми», или ты думал, что это просто комплимент? И всем известно, что если они умеют танцевать и петь бхаджаны, то это бывшие девадаси. Опять это слово. Девадаси. Сомнений быть не может. Конкубина, которую делили между собой бог и священники. Но нет, так его друг не говорил. Он объяснил, что девадаси не имели права выйти замуж за смертного, потому что были помолвлены с богом храма, которому они служили, одевали и раздевали его, баюкали и кормили, поклонялись ему, для которого они делали все тоже самое, что будет делать для мужа верная жена. Одна только вещь оставалась недоступна каменному или бронзовому божеству, и потому священники должны были выполнять акт любви с девадаси. Но это же всем известно. Лахье казалось, что вокруг него поднимается пар, словно дождь пролился на высохшую глиняную землю, и она вновь задышала. Он быстро распрощался к другом. Путь домой был как прогулка после первого дождя. В своей комнате он зажег сандаловые ароматические палочки, упросил жену ему не мешать, вынул новый лист бумаги и записал то, что теперь знал о девадаси по имени Кундалини, сбежавшей из храма, от пуджари, уродливого человека с дурным запахом изо рта, который в подметки не годился ей своей необразованностью. Ей были знакомы все важные священные тексты, а он выдумывал сутры, в которых не разбирался, он привешивал священные окончания к бессмысленным слогам, а за то, что она замечала его промахи, он наказывал ее, причиняя ей боль, когда овладевал ей. (Преувеличение? Вовсе нет. Грязные, полуобразованные брахманы — позор и вырождение касты.) Она умела петь множество бхакти, и исполняла их так, что аскет был покорен ее любовью к богу, а беззаботный кутила зажигался обещанием телесного блаженства. Нет, последнюю фразу лахья вычеркнул. Она была верна, но непристойна. Он не должен попадать под власть этой женщины, в чьем пении сливались дхарма и кама. Итак, она сбежала от пуджари, причинившего ей много зла, в Бароду. (Почему именно в Бароду? Не важно, не надо разрешать все загадки.) Может, здесь жила другая знакомая ей девадаси. Она устроилась работать в маикханне, где встретила Наукарама, клиента, которому отдалась за плату, и он представил ее своему господину. И тут на него снизошла догадка, ну конечно, как же он сразу не понял, Наукарам не стремился к счастью для своего господина, он думал о себе и только о себе. Он не хотел ходить к Кундалини в маикханну, он желал иметь ее рядом с собой. Поэтому пришлось пойти на жертву и разделить Кундалини с господином. А почему бы нет? Если бог и его священник могли делить одну возлюбленную, то почему не поступить так же офицеру Вест-Индской компании и его слуге? Примерно так все и было. Лахья был очень доволен. Вот что значит настоящая добросовестность, подумал он, подделать историю так, чтобы она стала правдой.

34. ГОСПОДИН НЕБЕСНЫХ РАТЕЙ

Уже несколько дней все ожидало ливня. Облака, набухшие и черные, сжали солнце в блестящую монету. Волны бились о стену причала, забираясь все выше, перескакивали через нее; мир был беспокоен. Дома старались одержать верх над дымкой. Птицы пронзительно и беспорядочно носились по воздуху, словно в страхе разучиться летать. В Бомбее, как писали в газете, одна волна — подобно жадному языку хамелеона — прыгнула на дамбу Колабы, забрав первую жертву; ни одна рыбацкая лодка не нашла женщину в бурной воде. Газетные обрывки трепетали в вышине, взмывая выше птиц, деревья гнулись легковесней, чем стебли. Бумаги влетали в рот, как облатки. Еще до первой капли никто не сомневался в ее прибытии, его недвусмысленно предвещали запахи. Первая капля была мирной, за ней на цыпочках последовали другие, разминаясь. Безвредные, безобидные, как нежные миниатюры на окне. Точки, которые на мгновение задерживались, прежде чем исчезнуть струйкой. За ними в молочной пелене пропадали улицы, рынки, дома, кварталы. Что доносилось? Барабанная дробь, экстатические крики, которым все заранее было известно, звуки, надтреснутые ветром и уносимые вдаль пальмовыми опахалами — сейчас не отличить отчаяние от счастья. И потом ударяет ливень, словно земля заслужила добрую порку. Время отступает, нападает монсун, берегись, кто не засел за крепкими стенами, кто не может верить обещанию крыши.

Бёртон, распростертый нагишом на кровати после падения с лошади, пытался следить за пальцами Кундалини. Мне хотелось бы понять ее нежность. Единственный язык, который мне не дано выучить. Да есть ли вообще какой-то смысл в нежности? Шум дождя отрезвлял. Одинокие капли скатывались с пресыщенных губ земли. Вода покрывала все, корни и ямы в земле, в одну из которых попала нога его лошади, и лежа в грязи, он вспомнил предупреждение в полковой столовой не покидать во время монсуна дом без крайней необходимости. И поделом ему, услышал он ее слова за своей больной спиной. Даже с отрытыми глазами ему не определить, выполняют ли ее пальцы лишь необходимое или больше. За жирными годами приходят тощие. Ему хватило единственного числа: после года исполнения желаний настал год заново родившегося недовольства. Снаружи стало тише, он слышал шум ручьев, безжалостно стекающих в город. Лачуги затопит. От шеи до ягодиц, она прощупала каждый его позвонок, окружила его, не меняя давления пальцев. Ее рука никогда не ошибалась. Она удивительно много знала о человеческом теле. Она вышла из комнаты. Он был в дурном расположении духа. Она так много ему отдавала, она жаждала ему угодить, она распускала волосы, потому что ему так нравилось, и заплетала их, когда ему хотелось разнообразия, она прислушивалась к его настроению и временами даже бывала капризной. И все-таки, все-таки она так много утаивала. Порой она смотрела в даль, о которой он и не знал. Временами она покидала его, не прощаясь и ничего не объясняя. Она никогда не проводила с ним целую ночь. Отказывалась рассказывать про семью, про юность — всю предысторию. Она отказывала ему в праве влюбиться в нее, и он был убежден, что она подавляла в себе любые чувства по отношению к нему. Все, кроме благодарности, ее она высказывала регулярно, но с интонацией, исключавшей всякую интимность. Он боролся, чтобы поговорить с ней об этом. Непростая задача: как мне спросить мою любовницу, мою, не будем забывать, купленную любовницу, почему мы не можем влюбиться друг в друга, как дебютанты на первом балу? Она уклонялась от его вопросов, пока он окончательно не загнал ее в угол, так что она ответила с яростью, какую он в ней и не подозревал. Я — прокаженная, ее голос был инструментом с одной струной, я могу годами нравиться тебе или другому мужчине, пока мое тело не предаст меня, пока от моей красоты нечего не останется и у меня не будет иного выбора, кроме как вновь броситься богу на шею, и моей единственной выгодой будет то, что ни один мужчина больше не сможет получить от меня удовлетворения. Только близость смерти сохранит меня от вашей похоти. Он молчал. Думаешь, мне не хочется из этого вырваться? Хочется. Но не на условиях новой лжи. Он молчал. Тебе хочется любви? На какой срок? Сколько ты здесь останешься, несколько лет, потом ты уедешь, и даже если ты здесь останешься, то когда-нибудь захочешь жениться на одной из ваших женщин и завести с ней детей. Нет, прервал он ее, этого я не хочу, жениться, дети, это меня не привлекает. И опустилось молчание, разделившее их.

Запах масла волной окутал его. Она вернулась. Теплое масло текло по его телу. Он знал, что сейчас она подавит его досаду, подстегнет его похоть, возбуждая ее, и вдруг остановится, и она больше не двигалась, положив руки ему на грудь, начала говорить, по-прежнему сидя на его пульсирующем изумлении, говорила целыми предложениями, знакомым, доверительным голосом, рассказывая как будто мимоходом и в то же время требуя всего его внимания. Ему пришлось умерить толчки, чтобы следить за ее словами, которыми она описывала мудрого короля, которому святой человек дает в награду яблоко бессмертия. Король безмерно рад вначале, но потом осознает, что бессмертным станет лишь он один, а все радости его жизни обратятся в прах. Он передает яблоко своей жене. Жена принимает подарок как высочайшее признание, но в глубине души думает, что он сделал это лишь по привычке. Она вручает яблоко адъютанту, который показал себя искуснейшим любовником. Он дарит яблоко куртизанке, которую обожает, а та, после долгих раздумий, преподносит яблоко королю, поскольку он высочайший покровитель ее искусства. Король держит яблоко в руке и понимает, что произошло. Ему нет утешения. Он созывает весь двор и проклинает всех, кто обманул его доверие. Dhik tam tscha tvam tsha, Кундалини вновь задвигала бедрами, madanam tscha imam tscha mam tscha, она впилась в него ногтями. Скажи, что это значит, прохрипел Бёртон. Она стала двигаться быстрее, будь проклята она и будь проклят ты, ее груди покачивались тяжело и неуклюже как дикие гуси в полете, будь проклята любовь и проклята любимая, она тяжело дышала, и будь проклят я сам.

Потом она лежала рядом с ним. Они были разделены, как вода и масло. Истощенные любовной битвой. Он ощущал, будто всё в этой комнате — жизнь. Пока не услышал крик кукушки за окном. Ее пальцы поползли по его груди, медленно, как цветок тянется к окну. Если бы она что-то сказала, среди выкорчеванного лунного света, это стало бы стихотворением. Он поцеловал ее закрытый глаз, окружив губами глазное яблоко. Оно было твердым, как драгоценный камень, который нельзя проглотить. Лишь губы чувствовали, что глаз двигался, как рыба-шар у самой поверхности воды, как стеклянный шарик, который все перекатывается. Было душно. Он встал, несмотря на ее протест. Он примирился, забыв обиды, ему казалось, она не хочет с ним расставаться, ни даже на ту минуту, пока он будет открывать окно. Квакали лягушки, он обернулся к ней, и с прозрачной улыбкой — быстро закрой, крикнула она, насекомые влетели прежде, чем он мог исполнить ее желание, термиты, моли, светляки, саранча, жуки, сотни бирбахути как клочья красного бархата, покрыв все — и постель, и ее тело.

Дождь лил восемь дней и восемь ночей, почти без перерыва. Не было ни построений, ни службы, ни любовных измен. Невозможно было выйти на охоту. Была только постель, на которую они легли и остались лежать.

35. НАУКАРАМ

II Aum Ganaadhyakshaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Ты любил ее.

— Да, я вам это уже говорил.

— Она была твоей возлюбленной. Вы были вместе, она лежала в твоих объятиях, вы соединялись.

— Откуда вы это знаете?

— Я долго думал. Твоя история затронула мне сердце. Моя жена даже утверждает, будто я пренебрегаю моими обязанностями главы дома.

— Сердце? Что это значит? Если кто-нибудь скажет, ты затронул мои карманы, это я пойму. А какая милостыня от сердца?

— Сердцем больше или меньше, но дела между вами были весьма запутаны.

— Речь уже не про рекомендательное письмо, правда же?

— Ты обладал ей, а потом как сводник вручил ее Бёртон-сахибу?

— Слова, которые вы употребляете… они неправильные.

— Я хочу знать!

— Да. Я обладал ей. И до и после.

— В его доме?

— Да. В его доме, в нашем доме. Вы довольны?

— Когда он там был?

— Иногда, ночью, вначале она была у него, потом у меня. Обычно, когда он уезжал, во Мхов, в Бомбей. Однажды его направили в Сурат.

— И ты не стыдился?

— Почему я? Он должен был стыдиться. Вы не понимаете, он жаждал ее, это была похоть. А я любил, по-настоящему любил, не буду лгать, когда она и я оказывались наедине, я реагировал как буйвол, чтобы устоять против нее, требовалось бы неисчислимое количество тапаса. Я сознаюсь в этом, но это было не основное. Я боготворил ее, а он втоптал ее в грязь.

— А прочие слуги?

— Они все знали, как мог я скрыть от них?

— А если бы они тебя выдали?

— Они зависели от меня. Они не решились бы на такое.

— То есть ты наслаждался ситуацией, которую сотворил?

— Нет, я не наслаждался. Случилось такое, чего я не ожидал. Такое, чего я не мог предвидеть. Самое ужасное.

— Знаю. Думаешь, я забыл, что она умерла.

— Раньше, еще раньше. Она умерла для меня не единожды. Она мне вдруг отказала, совсем неожиданно.

— Физически?

— Она ничего не объяснила. Я ничего ей не сделал. Вначале она отсылала меня, несколько раз, потому что заболела или устала, и я оставлял ее в покое. Я уважал ее. Потом она сказала, что не хочет больше находиться со мной наедине в одной комнате, не хочет, чтобы я к ней прикасался.

— Она почувствовала в себе больше любви к фиренги.

— Любовь? Вы не знаете, о чем говорите. Ее любовь была всегда искусственной. Фальшивая любовь.

— Так почему же она тебя отвергла? Фальшивая любовь безбрежна.

— Она вообразила себе, что сможет уловить сахиба. Он стал тем временем от нее уже зависим, она подсчитала, во сколько драгоценностей обойдется эта зависимость. И не хотела рисковать добычей. Такая женщина любит только прибыль.

— Ты и раньше так думал, до того, как она тебе отказала?

— Она не должна была со мной так поступать.

— Если она была столь расчетлива, как ты ее сейчас представляешь, значит, отдавалась тебе из необходимости.

— Я уважал ее.

— Но если она могла любить.

— Она не могла.

— Ты судишь несправедливо. Я не был с ней знаком, но если твои слова верны, если вы оба, и ты, и фиренги, испытывали к ней столь сильные чувства, она должна была отвечать на них, хотя бы отчасти. Или вы оба влюбились в химеру? У меня впечатление, что два слепца делили женщину, которой больше всего хотелось, чтобы ее увидели.

36. РУДНИК ДОБРОДЕТЕЛИ

Примерно девятнадцать столетий тому назад, если вы были внимательны, мой шишиа, то уже знаете, что мы не гонимся за точностью до столетия, итак, давным-давно в славном городе Удджайини, называющемся сегодня Удджайн, родился принц, носивший имя, которое давало ему право на все, имя, слишком великое для одного человека, которое дали ему в стремлении, что отмеченный этим именем человек перерастет себя, сравнявшись с именем — высокая надежда, какая редко оправдывается, поскольку обычно имя поглощает мелковатого человека. Вы задаетесь вопросом, как же его звали, не правда ли? Это был Викрамадитья. Вы хороший ученик, потому мне не требуется переводить вам смысл. Возвышенное имя, чересчур возвышенное для повседневности. Его сократили до Викрама, не потому что древние страдали от нехватки времени, но потому что краткая форма призывала юношу к обозримым подвигам. Уже принцем наш герой носил имя Викрам, а как король Викрам он остался в памяти поколений. Вы, англичане, надо думать, сократили бы его имя и дальше — Вик. А книгу, о которой я хочу вам сегодня рассказать, мой шишиа, назвали бы «Вик и вампир», что звучало бы словно история для детей, хотя это история для тех, кто ничего не боится. Король Викрам не был наследником престола в царстве Удджайини, это привилегия выпала его сводному брату Бхартирихари, и Викрам, наверное, стал бы отшельником, странствующим по стране, чтобы не поддаться грехам, какие приходят в голову на привале, если бы брат не опередил его, если бы Бхартирихари сам не ступил бы на самый тернистый и каменистый из всех путей из-за разочарования, которое не мог преодолеть, разочарования в любви. Представьте себе, мой шишиа, вам дарят яблоко, яблоко бессмертия, действенное лишь для одного человека, и вы передаете подарок дальше, вашей возлюбленной, а она, вы уже предчувствуете катастрофу, дарит яблоко…

— Ее любовнику. Я знаю уже эту историю.

— Ох. Откуда же?

— Не помню. Подцепил где-то.

— Счастлив человек, кому удается подцеплять где-то столь ценные истории. Пусть даже в постели.

Бёртон молчал, мысли переполняли его. Как Упаничче узнал о Кундалини? Наукарам точно молчал. Другие слуги не осмелились бы и словом обмолвиться. Может, Упаничче общался с другими британскими офицерами? Он не решался его спросить. Он ощущал стыд и к тому же уже знал ответ: от гуру ничего не скрыть. Маятник, что отталкивался от шутки и улетал в серьезность. Начиная с этого дня он заметил, как гуру вплетает в занятия присутствие в его жизни Кундалини, он замечал это по темам, которые тот затрагивал, по пословицам, которыми гуруджи его одаривал. Однажды, посреди разговора, который вел во все стороны, учитель сказал: «Лишь одно дарует настоящую физическую радость — чего ты с трудом добился у женщины, которая не является твоей». Бёртон тем временем привык к подобным неожиданностям. Его уже мало шокировали высказывания такого рода из уст уважаемого и почтенного учителя. Он послушно спросил об источнике данной мудрости. Это слова Ватьсьяяны, мой шишиа, автора труда, который мог бы оказать тебе большую пользу. Он называется «Камасутра» и содержит именно то, что обещает ее название — искусство любви.

— Имеется в виду божественная любовь?

— Божественная — в том смысле, что боги дали нам способность к ней. Но не любовь к богам, ей в данном произведении уделяется немного места.

— Я и не знал, что вы занимаетесь и такими темами.

— Вы ничего не знаете. Перед вами сидит величайший специалист по «Камасутре».

— Почему же вы мне раньше ничего не рассказывали, гуруджи?

— Ох, мой шишиа, путь знания долог. Кто идет в ученики к мастеру-миниатюристу, тому в первый год позволено рисовать только линии, круги и спирали на деревянных досках, и когда он достигнет в этом совершенства, ему разрешат изобразить цветок лотоса, оленя или павлина. И если цветы и звери найдут одобрение в строгих глазах мастера, ученик сможет участвовать в деталях миниатюры. Но это, мой шишиа, будет позволено ему лишь годы спустя. И ты полагаешь, я вручу тебе все наши сокровища за один раз? Не ощутишь ли ты скуку и пресыщение? Нет, тебе надлежит знакомиться с ними постепенно, и все-таки кое-что так и останется тебе неведомым.

— Я сгораю от любопытства, гуруджи. Когда я смогу прочитать эту книгу?

— Это будет непросто, мой шишиа. Как мне найти ее среди всех моих книг?

— Я мог бы помочь вам.

— Это тысяча книг. Часто у них склеены листы, а иногда утеряна заглавная страница.

— Работа не страшит меня.

— Я слышал, в книгах, что лежат долго, пыль — ядовита, и она накрепко оседает на легких, а если кого поразит — он будет кашлять всю жизнь.

— Не думаю, что это настолько опасно.

— Ох, я совсем забыл, «Камасутра» написана на санскрите.

— Как вы относитесь к двум дням санскрита в неделю?

— Причем сутрами, смысл которых открывается лишь тому, кто превосходно знаком не только с языком, но и со временем написания.

— И вы не верите в своего лучшего ученика?

— Мне надо подумать. «Камасутру» легко понять превратно.

— Может, вы научите меня хотя бы одной сутре? Как предвкушение.

— Одна сутра не помешает. Дайте подумать, мой шишиа, что подойдет мужчине вашего калибра. Я расскажу вам кое-что из шестой части, посвященной куртизанкам. Эти женщины, говорит Ватьсьяяна, в принципе, обобщая лишь сказанное до него Даттакой, мудрости которого, разумеется, основаны на трудах его предшественников, они никогда не предстают в истинном свете, они всегда прячут свои чувства: любят ли мужчину или ничего к нему не испытывают, находятся ли они с ним потому, что он доставляет им удовольствие, или же в расчете отобрать все богатство, которым он владеет.

37 . НАУКАРАМ

II Aum Shubhagunakaananaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Ты припозднился.

— У меня нет больше денег на тонга.

— Все еще не нашел работы?

— Нет, ничего.

— А как же письмо, оно должно было пробудить впечатление?

— Меня прогоняли, прежде чем я мог его представить. Надо, чтобы кто-нибудь вначале прочитал это ваше восхитительное произведение, хотя бы один единственный фиренги. Это была моя ошибка. И я-то опытен в общении с фиренги! Что я себе выдумал. Я смешон, я знаю. Воображал, что заинтересую их. Как мне это пришло в голову? Мол, я, Наукарам — человек, который столько пережил, столько выучил, так изменился. А что видят незнакомые со мной фиренги? Да они меня не видят. Вообще не видят. Бёртон-сахиб меня бы не прогнал. Моя история пробудила бы его любопытство. Он потратил бы на меня хоть несколько минут. Я в отчаянии.

— Ну что ты, что ты, бхай-сахиб. Пусть один из этих фиренги лишь заглянет в то, что я написал. У него сразу проснется аппетит.

— Пусть только один из них возьмет в руку эти многочисленные листы, не так ли? Вы это хотели сказать? Пусть он только начнет читать. И что он тогда сделает? Он бросил мне их в лицо. Да как я смею, сказал он, раздувать толстую сказку из моей службы у офицера.

— Такого не могло случиться.

— Случилось. Листы теперь грязные. В том доме явно не следят за уборкой. Как раз там я бы и пригодился. Это было соседнее бунгало. Наш дом пустует. Сад зарос. Ходят слухи, что там обитает дух женщины. Мы с вами вдвоем сотворили толстую сказку. И кого она будет кормить? То был единственный фиренги, которого мне удалось увидеть. Прочие передавали мне, что не нуждаются в моих услугах. Неужели в городе появилось так много хороших слуг? Самодовольные гоанцы, вы знаете, о ком я, которые одеваются как фиренги и носят на шее крест, который мешает им бегать. Он заставил меня ждать на солнце. Его господину не хочется ничего читать. Ему слишком жарко. Что с ним случится, если он будет читать все, что ему приносят какие-то прохожие. Я даже не верю, что фиренги потратил столько слов. И как же часто кто-то приходит к вам в дом с письмом, спросил я. Этот гоанец надсмеялся надо мной. Он предложил, что я могу день помогать на кухне, тогда домоправитель посмотрит, гожусь ли я на что-либо. Такое унижение.

— Не надо терять мужества.

— Вам легко говорить. Я знаю, легко сносить чужие беды. Я даже разыскал учителя, Шри Упаничче. В надежде, что он вспомнит меня, хотя уже прошло почти пять лет. Дверь открыл его сын. Высокий человек. А учитель был такой маленький. Сын был в трауре. Его мать умерла. А отец удалился в какой-то ашрам. Где-то около Ганга. Сын был дружелюбен, как его мать. Предложил мне помочь. Я поспешно ушел. Как он может помочь? Помощь людей, которые не могут по-настоящему помочь, только усиливает унижение. У входа внизу был все тот же брадобрей. Он не узнал меня. А если бы и узнал, то что он мог бы подтвердить?

— Времена сейчас трудные, никто не спорит. Мне неловко именно сейчас поднимать эту тему, но мы как-то позабыли про мой гонорар. Кое-что поднакопилось. Не такая уж и несущественная сумма. Десять рупий. Я подсчитал вчера вечером. Если позволите, я сделаю предложение, которое нам обоим пойдет на пользу. Давайте определим последний взнос до окончания работы. И не важно, сколько она еще продлится.

— И вы наверняка уже задумывались о сумме этого взноса.

— Я предложил бы, чтобы вы заплатили мне еще раз шестнадцать рупий. И больше мы ни слова не пророним о деньгах.

38. КТО ПРИНИМАЕТ ЖЕРТВУ

Она никогда не рассказывала о себе. Было ошибкой осаждать ее в спальне. Она удерживала его на расстоянии тем, что возбуждала его. Когда она поджимала губы, он не мог оторвать взгляда от ее рта. Пока она вжималась в него сверху бедрами, он пристально смотрел на обещание ее рта, на мерцание ее немоты. Ее коса распустилась — ему казалось, она предавалась теперь страсти всякий раз, едва скорбь внутри нее грозила все обездвижить — она тяжело дышала, ее ожерелье порвалось и жемчужины спрыгивали с ее груди на его. Его глаза торопливо бегали, чтобы охватить все, наслаждение их обоих. Она задышала тяжелее, его взгляд сбился, еще тяжелее, а он, его отделяло всего немного, когда она остановилась и больше не двигалась, положив руки ему на грудь, начала говорить, по-прежнему сидя на его пульсирующем изумлении, говорила целыми предложениями, знакомым, доверительным голосом, рассказывая как будто мимоходом и в то же время требуя всего его внимания. Ему пришлось умерить толчки, чтобы следить за ее словами, которыми она описывала мудреца, брахмана по имени Ауддалака, который еще в молодые годы был инициирован во все формы ведических ритуалов, также и в те, когда соединение мужчины и женщины является торжественным жертвоприношением. Но однажды Ауддалака, столь грамотно рассказывающий о символической силе вульвы, возжелал ученицу по имени Виджайя и подстроил, чтобы они соединились во время ритуала, но этого ему было мало, он желал ее и вне обрядов, и они соединились, эти молодые люди, и страсть и наслаждение, какие они вызывали друг у друга, превзошли все остальное и затмили тот ритуал, которым люди поддерживали общение с богами. Кундалини умолкла. И что дальше? — спросил Бёртон. Раньше ты рассказывала все истории до самого конца. Она не отвечала. Ее молчание закралось в него. Он опустил взгляд на тонкую линию волосков, подобно цепочке крохотных муравьев поднимающуюся от ее лобка по животу к пупку и дальше, до маленькой ямки между грудей. Его рука скользнула по волоскам — ее гордость, рома-авали, которая магическим образом, как уверяла она, соединяет землю и небо. Наивернейший признак ее красоты, в чем она была убеждена. Он не разделял этого мнения, но она скорее покончила бы с собой, чем согласилась бы их выщипать. Его рука следовала соединению между ее сердцем и ее лоном. Когда их взгляды вновь встретились, ему почудился огонек симпатии в глубоком озере ее глаз. Он улыбнулся ей, и в его улыбке она, видимо, разглядела чрезмерное обещание ее глаз и потому начала двигаться, заталкивая его в область ее власти, и была жаднее обычного, жадно царапала и кусала, словно могла удержать вкус его тела, когда он завтра уйдет, словно могла оставить долговечный орнамент на его коже. Усталые, они выпали из любовной борьбы. Самое прекрасное время, подумал он, минуты, не отягощенные ни единой мыслью, самое прекрасное время, подумал он, то, которого он не замечает. И осознал, что это время уже в прошлом. Приподнявшись, стал пить ее губы, как будто искал в них хмельной нектар. А она, схватив его левую руку, играла его пальцами, скрещивала их, тянула за нижние фаланги, так что они похрустывали, и вдруг скользнула в напев, еле слышный, смысл которого возникал постепенно:

Летним днем

В тени под деревом

Там лежит она, там лежит она,

Подняв свои платья,

Чтоб голову защитить,

Так говорит она, так говорит она,

От лунных лучей.

39. НАУКАРАМ

II Aum Yagnakaayaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

На второй день лахья начал беспокоиться. Наукарам и раньше пропускал встречи. Однажды он заболел, а в другой раз затаил на него обиду за какое-то вымышленное оскорбление. Но оба раза лахья заранее знал, что тот не придет. Но сейчас никакой причины не было. Последнее время Наукарам совсем пал духом, был безвольным и вялым. Это проблема у людей низших каст, они слишком легко сдаются, когда встречают противодействие. Было весьма неприятно сидеть весь день на обочине в ожидании. Посреди шакалов, не упускающих возможности его высмеять. Они не могли вынести, что у него уже несколько недель был клиент, приходивший ежедневно, да еще в такое время года, когда один заказ в неделю — удача. Им овладел страх. А что если Наукарам пропадет. Если повествование сейчас оборвется. Тогда история будет искалечена. Этого нельзя допускать, они же почти закончили. Оборвать сейчас — как ужасно. Он удивился силе своей тревоги. Она заставила его встать. После полудня он решил разыскать Наукарама. Не очень-то простая задача. Он не знал, где тот живет, вроде бы где-то у родственников неподалеку от дворца Сакраарваадаа. Он спрашивал во всех магазинах того района. Знаете ли вы высокого сутулого человека, который работал слугой у фиренги? Знаете ли вы человека по имени Наукарам? Никто не знал. В конце концов он нашел его по чистой случайности. Он зашел в маикханну, потому что его мучила жажда и ноги его болели. Он еще не успел ничего заказать, как увидел знакомую фигуру. Наукарам в одиночестве сидел за столом и почти уже ничего не соображал.

— Я думал, вы не пьете даару.

— Для особенных дней нужны особенные напитки.

— Что же случилось?

— Ничего. Со мной все кончено. Вот и все.

— Как это — кончено?

— Вас это не касается. Наша совместная работа, если так можно выразиться, закончена.

— У вас пропало желание?

— Пропала возможность. Я теперь не имею ценности. У меня нет ни рупии. Одни долги.

— Перед кем?

— Я бегал по всем братьям, от маамаа до каакаа. Больше мне никто в долг не дает, а те, кто могли бы что-нибудь дать, хотят вначале получить назад деньги, которые они мне уже одалживали. Я почти у всех в долгу, понимаете. Потому что столько времени потребовало это письмо, которое и не письмо вовсе.

— Вы не можете сейчас отступать.

— Это все ты! Ты растянул дело, чтобы обобрать меня. Ты отнял у меня последнее. Мне пришлось брать в долг. Я заложил вещи, которые привез из Европы. Ходил побираться к родственникам, чтобы наскрести на твой гонорар. Ты водил меня за нос. Я в долгах у всего города, а что получил взамен? Ничего, у меня нет ничего. Кроме писанины, которую никто не хочет читать.

— Вы не должны опускать руки. Послушайте, когда уже так много пройдено, надо довести дело до конца. Вы напоминаете мне того человека, которого много лет тому назад уличили в воровстве. Судья предложил ему самому выбрать себе наказание: съесть килограмм соли, или получить сто ударов палкой, или заплатить штраф.

— Да ты просто болтун.

— Вор выбрал соль, он ел, ел и мучился, а когда почти все съел, вообразил, будто не может больше положить в рот ни щепотки, и закричал, хватит, хватит соли, я лучше вытерплю удары палкой. И его начали бить, девяносто или девяносто пять раз, тут он вообразил, что не сможет больше вытерпеть ни единого удара, и закричал, довольно, довольно палок, дайте я, пожалуйста, заплачу штраф.

— Хитрый лахья. Глупый слуга, который ничего не понимает. Ты умеешь читать и писать. Ты — брахман.

— Если у вас больше нет денег, не страшно, я дам вам отсрочку.

— Ах, какая вдруг щедрость. Но боюсь, четырех рупий будет недостаточно. Вспоминаешь? Еще как минимум восемь рупий.

— Не надо тревожить старые истории. Это моя профессия.

— Достойнейшая профессия, если такие вообще бывают. Достойный лахья. Столько бедняг, которых можно использовать. Ужасно.

— Прошу вас. Вам пойдет на пользу, если вы чистосердечно расскажете всю историю целиком. Давайте забудем про деньги.

— Может, ты еще захочешь вернуть мне все?

— История эта действительно затронула мое сердце, как я однажды говорил вам. Я предоставлю и бумагу, и чернила, а от вас требуется хранить терпение еще несколько дней. В конце я передам вам такой труд, какого еще не держал в руках ни один слуга.

— Мне этого недостаточно. Это недостаточно привлекательно. Предложи мне чего-нибудь получше.

— Хорошо, слушай мое самое последнее предложение.

— Ну-ка, ну-ка, любопытно.

40. БЕЗ СРАВНЕНИЯ

В день, когда она заболела, Кундалини попросила Бёртона жениться на ней. Бледность и худобу ее лица он приписал волнению. Он почувствовал, что его застали врасплох, но позже, в воспоминаниях, видел, сколь презренной была его реакция, сколь недостойной, недостойной ее. Он запутался в собственных увертках. С горьким смешком она прервала его. Не беспокойся, господин мой, мы не будем ни четырежды обходить вокруг священного огня, ни подходить к алтарю. Мое желание — лишь гандхарва-виваха, скромная церемония, для которой нужен наш уговор да две гирлянды, уговор, что мы будем вместе, пока захотим быть вместе. Церемония очевидности. Нам даже не нужна помощь посторонних, гандхарвам, небесным музыкантам, принесем мы свое свидетельство. Что за чушь, сказал он, зачем тебе такой уговор? Она умоляла, ей это было важно. Мне запрещено выходить замуж за смертного, объяснила она. Почему? Не могу сказать, это связано с верой, с посвящением в храм. Он делал вид, будто не понимает. Она с тусклым взглядом продолжала умолять. Я словно бы уже замужем, за неким божеством, а больше не должна рассказывать. Но все-таки можешь вступить в брак вторично? Это будет мне освобождением, ты не понимаешь, но доверься, и тогда поймешь, я обещаю. Надо было ее успокоить, мгновенно согласиться, обрадовать умоляющие тусклые глаза простым «да», но он был затуманен желанием переломить ее, разбить ей панцирь. Он слишком увлекся расчетом своей выгоды от ситуации и потому не понял ее. Впоследствии раскаяние и неуверенность терзали его, он задавался вопросом, осознавала ли она тогда, что больна серьезно, а может, ей стало хуже, когда он объявил, что даст ответ скоро, хотя ответ был уже готов. А вдруг он спас бы ее жизнь, если бы они тогда сразу поженились, взяв в свидетели небесных музыкантов? Задавать себе подобные вопросы было признаком смятенности ума.

41. НАУКАРАМ

II Aum Amitaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Ее нашел я. Это нечестно. Мне пришлось сложить ей руки. Я убрал самые ужасные следы смерти, и только потом послал за Бёртон-сахибом. Он требовал немедленно вызвать старого врача. Не знаю, сколько раз я повторил слова «Она умерла», прежде чем он понял. Тогда он опустился на постель и сидел так часами. Мне пришлось заботиться о всех практических вещах. А кто иной стал бы этим заниматься? Все оказалось тяжелей, чем мы подозревали. Они отказались ее сжигать.

— Кто?

— Священники. Бёртон-сахиб был в ярости. Он так разгневался, что я решил, он потребует сожжения под дулом пистолета. Мне не хотелось объяснять причину, и я уходил от вопросов, но он загнал меня в угол, так что пришлось сказать, мол, это вопрос чистоты. Она считается нечистой из-за связи с ним? Да, ответил я, из-за этого тоже.

— Вы нашли выход?

— Я встретил человека неподалеку от места сожжения. Один из прокаженных, каких там много ошивается. У него была разъедена половина лица и даже пол-языка. Вид его был невыносим. А голос живьем сдирал с тебя кожу. Ты заблудился, малыш? Мне захотелось быстрей сбежать. Но я застыл на месте. Не спрашивай почему. Я даже поведал ему о нашей беде. Мы вам поможем, сказал он. Приносите труп сюда, ночью, когда все спят, и мы сделаем то, что требуется. У нас есть пуджари, если вам важно, и в слюне его больше святости, чем в тех лицемерах, что прогнали тебя. Они-то по ночам забиваются в щели, чтобы пожрать дневную добычу. Ни разу я не принимал помощь с таким неудовольствием. Но не было выбора. Все-таки он сделал хорошее предложение, пусть и угрожающим голосом. Однако понадобилось время, чтобы убедить Бёртон-сахиба. Пока он понял, что это единственная возможность. Все его влияние и его власть оказались бесполезны. Я думал спросить у слуг, кто из них поможет отнести труп к реке. Он остановил меня. Мы сделаем это вдвоем, сказал он. Только вдвоем. Это наш долг. Мы укутали ее в несколько платков. Дождались, пока все заснут. Я открыл дверь бубукханны и ворота на улицу, потом мы подняли ее, я — за ноги, Бёртон-сахиб — за голову, и двинулись в путь…

Лахья записывал, строчка за строчкой заполнялись повествованием Наукарама, а между строк порхали его мысли, улетая от этого бесцветного описания. Шторм, и смерть, и полночь, и место сожжения, что за роскошные декорации, а этот недалекий человек рассказывал столь неумело. Где же голые и бесстыжие существа, что охраняют переполненные драгоценностями горшки, зарытые от алчных упырей, жадность которых затмила всякий страх? Где йог, выстукивающий двумя берцовыми костями на черепе жуткую праздничную музыку. Лахья уже почти не слушал, он не мог дождаться прощания. Добравшись наконец домой, он отмел в сторону приветствие жены и немедленно удалился во вторую комнату, в страхе, что хотя бы одна из множества его идей испарится, прежде чем он успеет ее записать. Он поспешно набросал первую картину, возникшую в его голове: в вышине небосвода перекатываются бистровые облака, бесформенные, словно громоздкие чудища. А под ними, в центре картины, два мужчины, хозяин и слуга, чужие для этого места, для этой ночи, которых связывает друг с другом гораздо больше, чем они знают, чем решаются себе признаться. Они с усилием несут труп, тело умершей возлюбленной, любовницы их обоих. Лунный серп не светлее слонового бивня, копавшегося в грязевой лужи. Господин поднимает тело себе на плечо, он сильный человек, который может и среди шторма вынести тяжесть былой любви. Другой, слуга, неверными шагами нащупывает тропу, словно ожидая, что вот-вот упадет. Начинается дождь. Дорога поблескивает зловещей белизной. Сквозь темноту и сплетенье ветвей пробивается далекий луч света, как золотой штрих, как прожилка на темной глади пробного камня. Мужчины идут на свет, то ли потому что иного источника света нет, то ли слуга догадывается, что это — отсветы кремирующих огней, вопросительно пронизывающих ночь. Они доходят до смашаана, открытой площадки у реки, до места, которого и при свете дня надо избегать. Оно пустынно, как кажется им на первый взгляд, и слуга уже боится, не стал ли он жертвой отвратительной шутки. Из земли поднимается смрад смерти. Слуга в нерешительности останавливается. Сможет ли он очиститься от скверны, если ступит на нечистую землю? Но господин, защищенный неведением, идет дальше, мертвое тело утяжеляет его поступь, он наступает на оставшиеся, несожженные кости, и они скрежещут под его ногами, как зубы чудовища. Слуга закрывает рот концом тюрбана и идет следом. Перед ними вспыхивают призрачные огни угрюмо-красного цвета, словно шакалы, пожирающие жалкие остатки человеческих жизней, обгладывающие их до белых костей. Над костром парят призрачные существа, которым надо убедиться, что прошлые их тела сожжены в пепел. Они залетели мимолетно, в ожидании, пока новые тела, где им суждено обитать, будут готовы принять их. Но есть и те, кто населяет смашаан. Здесь бродят духи вероломно убитых с кровоточащими членами, за ними следуют скелеты их убийц, чьи потрескавшиеся кости едва держатся на остатках жил. Ветер стонет, а набухшая река клокочет кровью суетного мира. Господин и слуга уже потратили мужество многих жизней. Они не одни. На другом конце смашаана, под пальмой, тщетно сопротивляющейся дождю и ветру, жмется кучка несчастных. Посредине — человек с половиной лица, перед ним воткнута в землю палка. Он одет в дхоти цвета охры, а выше пояса тело покрыто лишь длинными волосами, свалявшимися в жирные завшивленные жгуты. Это грива лошади. Белые известковые полосы словно смиряют его тело, а на бедрах висит корсет из костей. Пока он не шевелится, то кажется статуей. Он встает. Вот и вы, говорит он. Это не слова приветствия. А вот то, от чего вам надо отделаться. Не смей так говорить о ней, обрывает его господин. Слуга поражен, не лишился ли тот рассудка. У нас найдется немного древесины. Мы преданы душой созданиям тени, поэтому добавим к костру той, которую не знали, но считаем одной из нас, сандалового дерева. Прощание с ней будет ароматней прощания с нагарским брахманом. Господин кладет труп на землю. От вас больше ничего не нужно. Даже наоборот, мы желаем, чтоб вы исчезли. От вас нет прока, вы годны лишь в свидетели собственного кошмара.

42. БЕЗ ПРЕПЯТСТВИЙ

— Я был поражен, прочитав на прошлой неделе в «Бомбей таймс» о том, каких успехов достигли мы в миссионерстве.

— Да, лейтенант Одри, учитывая обстоятельства, мы выглядим весьма неплохо.

— Неплохо? Ну да. Неужели может быть хуже?

— Будьте терпеливы.

— Разумеется, терпение — высшая гражданская добродетель.

— Но вы же не будете всерьез отрицать, что дело продвигается? Согласен, медленно и осмотрительно, но продвигается.

— Ваше преподобие, на мой взгляд, достигнутые результаты находятся в грубом несоответствии с применяемыми средствами. Затратив вдвое меньше денег и времени, можно было добиться вдвое большего числа новообращенных среди индусов.

— Ну, это уже слишком, мистер Бёртон!

— Да ты в своем уме, Дик, сам же знаешь, что индусы не меняют веру!

Большой ужин в офицерской столовой. Между двух председателей по обеим сторонам длинного стола, двух почтенных стариков, у которых мозги сплавились от жары, так что они могли вспомнить лишь то, что им крепче всего внушали — муштру. Нельзя было допускать, чтобы серьезные разговоры отравляли застолье, однако на этот раз они не могли уследить, потому что один глава стола в первые же дождливые дни серьезно простыл и его тяжелое сопение полностью отняло его у общества, а второй слышал лишь тогда, когда ему орали прямо в ухо. Улыбнувшись взволнованной беседе между Ричардом Бёртоном, лейтенантом Амброзом Одри и его преподобием Вальтером Постхумусом, он отправил себе в рот кусок вареной индейки.

— Мудрый народ. Поумнее нас. Добровольное миссионерство? Это contradictio in adjecto, противоречие в определении. Почему португальцы в Гоа добились успеха? Потому что католическая церковь умеет лучше убеждать язычников, чем англиканская? Ни в коем случае. Существует лишь одно объяснение — насилие. Применение насилия безо всяких условий и оговорок. Васко да Гама привез восемь францисканских монахов и восемь капелланов. Они должны были проповедовать, но кардиналы засомневались в плодотворности проповедей, опыт учит изворотливости, потому они распорядились привлечь к обращениям меч. Еще перед высадкой в Калькутте добрый да Гама, прославляемый на родине как завоеватель земель и человеческих душ, поджег целый корабль, полный мусульманских паломников. Ступив на берег, он, не откладывая в долгий ящик, простите мой вольный глагол, расстрелял всех непокорных рыбаков. И индийцы резво стали одеваться как португальцы, напиваться еще сильнее, чем португальцы, называть себя португальскими именами и бегать на церковную службу чаще священников.

— А мы, напротив, верим в слово, в нашу благую весть.

— Вы разбираетесь в деле лучше меня, господа, и может, объясните мне такую вещь: я слышал, будто португальские миссионеры переодевались. Они якобы бродили по округе как отшельники и даже проповедовали мешанину из евангельских сюжетов и туземных легенд.

— Масала-Евангелие.

— А во время процессий они вроде бы выставляли в паланкине святых вперемежку с индусскими божествами. Очень странная история…

— Я бы скорее сказал — богохульная!

— Но не без изящества и не без успеха.

Это еще сносный разговор, приходится радоваться любым цветкам местной болтовни. Как же он натерпелся на последнем ужине, когда кого-то награждали, и бригадир говорил похвальное слово, на изнуряющей жаре, подробно описывая карьеру, которая не уступала по занимательности мухам на столе. Время от времени кхидматгар, в тюрбане, величественном, как боевой трофей, приближался к столу, чтобы прогнать их, и его тряпка порхала над головами, сраженными дремотой. Когда бригадир добрался до конца своей официально оцепенелой хвалебной халтуры и вскрикнул «Гип-гип!» в честь героя вечера, слова его не долетели до спящих ушей. Дремали уже не только самые нестойкие, теперь поникли все головы до единой. Бригадир стоял с пунцовой головой, и Бёртон поспешил ему на помощь, воздев почти пустой бокал мадеры, он со всей силы выкрикнул «Ура!», и все головы тут же выкатились из сна, лицевые мускулы задергались, как птицы, в чье гнездо брошен камень, а Бёртон ухмылкой подбодрил бригадира на повторный клич, а когда тот не последовал, он затянул «Какой он славный малый», и остальные попытались, кряхтя и кашляя, примкнуть. У бригадира во главе стола был вид главнокомандующего, чье войско безнадежно рассеялось, голоса натыкались друг на друга, воистину, «Никто не станет отрицать», что последняя строка, как и весь закупоренный вечер, брызнула во все стороны.

— Что толку в успехе, ради которого надо поступаться основами своей веры?

— Конечно, пусть лучше язычники высмеивают нас за то, что основатель нашей религии — сын бадхахи.

— Раз важна профессия Иосифа, давайте сделаем из него воина или дадим ему другое занятие, не важно какое, главное, чтобы он не относился к низшей касте.

— Благодарю вас за помощь, Бёртон. Но если мы на такое пойдем, то можем сразу переписать все Священное Писание.

— Неплохая идея. Предположим, Иисус был сыном принца из Матхуры, и злой махараджа повелел умертвить всех детей в округе, потому что пророчество предсказывало ему несчастье от Спасителя, рожденного в полночь…

— Вы заговариваетесь.

— Полегче, мой милый, полегче.

— Насыщение многих людей — это, без сомнения, внушительное достижение. Еще большего впечатления мы добьемся, если наш Иисус из Матхуры победит парочку чудовищ. К примеру, задушит злого змея. Это же вполне возможно.

На этих обедах ели слишком много баранины. Говядина была немыслима, по одной простой причине — это была бы высшая форма каннибализма. Свиное жаркое было невозможно, каждый из них видел свиней на базаре, и «валяться в грязи» — это еще слабо сказано, вдобавок все поварята были мусульманами. Иногда появлялась ветчина, всеми желанная, как прекрасная кузина, ступившая на кривую дорожку и потому рядящаяся в чрезмерно пристойные одежды, так что ее именовали Wilayati Bakri, европейский ягненок, иными словами: невинный агнец. Некоторые индусы не притрагивались вообще ни к какому мясу, на что у бригадира имелось простое объяснение, которое он с удовольствием повторял для назидания и развлечения каждого нового гостя: индусы верят в перерождение, ведь так, и думают, кто недостойно жил, станет в следующей жизни животным, так-то, и боятся, что поедая мясо, могут съесть собственную бабушку, вот как.

— Почему бы нам не использовать другие средства?

— Другие, помимо Евангелия, Амброз?

— Нет. Помимо проповеди и насилия. Мы могли бы увеличить число христиан, если бы раздавали бесплатную еду. Своей щедростью мы убили бы разом двух мух: кормили людей здоровой пищей и увеличили число христиан. Каков, по-вашему, успешный коэффициент между мешками с рисом и крещениями?

— Возможно, и сработает, но представь себе, какая сеть распространения понадобится, чтобы держать всех новообращенных на привязи. Нет! И зачем вы так жаждете превратить хороших язычников в плохих христиан? Неужели вы верите, что стоит лишь переодеть индусов в европейцев или в христиан да чуть потренировать их, и они станут мыслить и чувствовать как европейцы и христиане? Вздор. А как насчет сипаев? Им же чертовски неудобно в том толстом сукне, которое мы на них напяливаем?

— Едва мы отворачиваемся, эти ребята первым делом снимают форму и надевают легкие курты. Что мы о них знаем? Нечего будет изумляться, если они однажды обратят свое оружие против нас, нечего будет хлопать глазами, потому что мы вбили себе в голову, что якобы заслужили их верность своим хорошим обхождением с ними.

— А часто ли вы видите своих овец, ваше преподобие? Вы задавались вопросом, как проводят эти люди свой досуг? Как они общаются, что говорят о нас, что замышляют?

— Боюсь, я досыта наслушался этих пьяных речей. Я откланиваюсь.

— Послушайте, ваше преподобие. Наша власть держится лишь на том, что у туземцев высокое мнение о нас и низкое — о себе самих. Если они лучше узнают нас, а это случится, если они массово перейдут в нашу веру, то потеряют к нам всякое уважение. Они преодолеют свой комплекс неполноценности. Перестанут подчиняться. Поверят, что смогут победить, а не будут, как сейчас, полагать, будто повержены раз и навсегда. Через поколение мы можем оказаться перед лицом катастрофы. В одном-то мы по крайней мере сходимся: если жители Индии объединятся на один-единственный день и заговорят в один голос, то они выметут нас вон отсюда.

— То есть пока они боятся, повода для беспокойства нет?

— Страх рождает подозрительность, подозрительность — лживость. Слабак и трус прекрасно знают, почему они не доверяют соседу.

— Полнейшая чушь! Нет, честное слово, я крайне удивлен. Даже если допустить, будто вы правы с политической или военной точки зрения, все же мы не имеем права обрекать язычников на вечное проклятие. Неужели мы должны утаить от них блага нашей цивилизации, руководствуясь такими оппортунистскими взглядами? Нет — миссионерство будет двигаться вперед, вы еще увидите, и пусть потребуется еще сотня лет, но Британская Индия станет христианской, и тогда эта страна по-настоящему расцветет. А теперь извините меня, господа, я прощаюсь, вы навели меня на полезные мысли для моей воскресной проповеди.

43. НАУКАРАМ

II Aum Avighnaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— И он не знал, что она раньше была девадаси?

— Нет.

— Но, наверное, он что-то подозревал?

— Нет. Точно нет.

— Стало быть, ничто не омрачало его чувств?

— Я слишком поздно понял его чувства. Я недооценивал, как много она для него значила. Я осознал это лишь после ее смерти.

— Он горевал?

— Да, но в своем странноватом духе. Он ничего не делал, как остальные люди. Первое задание, которое он мне дал после той ночи сожжения, было найти для него обезьян. Не важно, каких, наоборот, хорошо, если обезьяны будут разные. И разнополые. Я решил, что он сходит с ума. Мне удалось раздобыть штук шесть, и вместе с другими слугами мы на тележке повезли животных в наше бунгало. Обезьяны лаяли, кудахтали, визжали, и изо всех ворот выглядывали садовники, потешаясь над нами. Мне было так стыдно! Следующий приказ Бёртон-сахиба однозначно доказывал его безумие. Он потребовал, чтобы мы разместили обезьян в бубукханне. Потом поведал мне, что ожидает вечером шестерых гостей и повелел накрыть на стол и позвать соответствующее количество слуг. Я был глуп, я не догадался сопоставить шесть и шесть. Но как я смог заподозрить, что произойдет? Никто из нас не был к такому готов.

— Необычное всегда объясняется позднее.

— В начале ужина мы должны были принести обезьян в дом. Он стоял во главе стола и приветливо здоровался с обезьянами как со старыми друзьями. Ни с одним офицером он не бывал столь любезен. Он распорядился усадить их на стулья за большим столом и объявил, что будет ужинать вместе с ними. Он по-английски представил их, но другие слуги ничего не поняли. Они были заняты тем, что хватали обезьян и усаживали их на места. Большой павиан — это был доктор Касамэйджор, малый павиан — секретарь Рутледж, оба в сопровождении жен, третью обезьяну он назвал адъютантом Маккарди, а самая страшная обезьяна оказалась пастором Постхумусом. Я рассмеялся, но так, словно выскребал свой смех из подгоревшей кастрюли, и вслед за мной заулыбались остальные слуги. Вообще-то я не хотел смеяться ему в лицо, но мне казалось, если признать шутку, эта бессмыслица быстро закончится. Но он прикрикнул, что не потерпит непослушания и мы должны прислуживать гостям. Пригрозил даже, что выгонит нас всех прочь, если мы будем невежливы к гостям, и по его тону я понял, что это не шутка. Я дал знак слугам накрывать. Разумеется, обезьяны по-прежнему не сидели на месте, то и дело одна из них вскакивала, и ее приходилось усаживать обратно. Бёртон-сахиб делал вид, будто ничего не замечает, он играл роль гостеприимного хозяина, разговаривал с ними, обсуждал последние интриги при дворе, невозможно было поверить своим глазам и ушам. Он предостерегал против группировки нагарских брахманов, к которым относились тогда все советники махараджи, по крайней мере все министры. Он рассматривал варианты, как ангреци могли бы помешать их влиянию при дворе. Интересовался мнением гостей, а если одна из обезьян фыркала, восторженно восклицал: «Послушайте, послушайте, дамы и господа, какая подкупающая реплика!» Обезьяны разбрасывали приборы, разливали вино, шлепали лапами по супу, бросались друг в друга горохом. Лишь когда принесли жаркое, они стали вести себя лучше. Как вкусно, крикнул Бёртон-сахиб. Аллилуйя, пусть же будет вкусно вовек! Нам пришлось отнести его в постель, так сильно он напился к концу вечера. Было очень стыдно за него, но мы радовались, что выдержали это безумие. Мы еще не знали, что оно будет повторяться каждый вечер. И каждый вечер Бёртон-сахиб напивался так, что не мог сам добраться до постели. То, что мне пришлось пережить в те дни, было отвратительно; я едва выносил вид этого всего.

— Это хуже чем отвратительно. Это противно природе.

— И стало еще отвратительней. Там была одна обезьянка. Бёртон-сахиб уверял, что отбил ее у секретаря Рутледжа и теперь она якобы его возлюбленная. Он красил ей губы, надевал серьги, наматывал цепочки на ее сморщенную шею. Она была маленькая, когда сидела за столом, ее почти не было видно. Тогда он одолжил у одного из офицеров детский стульчик, на который ее нужно было усаживать во время еды. Он называл ее «моя милая», обхаживал ее. Пытался завлечь в свою игру кхидматгара, постоянно спрашивая у него: «Не правда ли, она чудесна? Не правда ли, она обворожительна? Хочешь, я спрошу у нее, нет ли у нее сестры, для тебя?» Это было так унизительно, что бедняга сбежал. Хотя у него не было другой работы.

— А чем он занимался с обезьянами днем?

— Он притворялся, будто учит их язык. Записывал звуки. Однажды он спросил мое мнение. Какая письменность, на мой взгляд, девангари, гуджарати или вообще латиница, больше подходит для передачи языка обезьян.

— Полагаю, Упаничче-сахиба он об этом не спрашивал.

— Правда, не спрашивал. Как вы догадались?

— Настолько сумасшедшим он все-таки не был. У него был развит глазомер на непочтительность. По отношению к вам он не пытался сдерживаться. Гуруджи — другое дело. И что же вы ему ответили?

— Я промолчал. Я молчал в те дни. Мне кажется, сказал он, наиболее адекватны будут китайские значки, но что поделать, не стану же я ради этих приматов учить мандарин. Он составил словарик их звуков, говорил, что собрал шестьдесят выражений, и очень гордился этим. Уверял, что скоро сможет беседовать с обезьянами.

44. КТО ВСТРЕЧАЕТСЯ С РАСКАЯНИЕМ

— Наукарам, посмотри, какие у нас важные гости. Почему бы тебе не подсесть к нам?

— Простите меня, Бёртон-сахиб, я не могу подсесть к обезьянам.

— Что за слова? Где твое хлебосольство, Наукарам? Ох, никакой от тебя помощи. Давай же, ну, хоть сегодня.

— Оставьте меня, сахиб.

— Подойди сюда!

— Я тоже скорблю, сахиб.

— О ком же, Наукарам? Мы тут сидим в дерьме, как только что вот обнаружили, но эгей, Наукарам, но нам чертовски-больно-дико-весело.

— О ней.

— О ней? И кто же эта таинственная Она?

— О Кундалини, сахиб.

— Чего ты там шепчешь, мой милый. Мне даже послышалось — Кундалини. Быть этого не может. Ты? Почему ты? Для тебя же она была, постой-ка, как бы мне это поизящней сформулировать в присутствии наших дам, да, просто-напросто шлюхой! Вот именно — шлюхой, которую ты удачно мне навязал.

— Я привел ее в дом, потому что она произвела на меня большое впечатление.

— Ах, впечатление. Как трогательно.

— Она мне нравилась.

— Как женщина, Наукарам? Как женщина?

— Да, именно так. И моя привязанность росла. Я был счастлив, когда она появлялась, а когда уходила — я печалился и ждал ее возвращения. Вы же сами знаете, какой она была.

— Я знаю, знаю, какой она была, лучше тебя знаю. Ты только смотрел на нее, только слушал ее голос, и вот, глядите, какой результат. Глубокоуважаемые гости, позвольте представить — перед вами влюбленный человек.

— Что вы знали о Кундалини, сахиб?

— Знать все — это не цель, это не предел. Но раз ты задал такой вопрос, то знай, мне было известно о ней достаточно много.

— А было ли вам известно, куда она шла, когда покидала нас?

— Ты имеешь в виду — на праздники? Конечно, к родным, к семье.

— У нее не было семьи. Она была еще маленькой, когда мать отдала ее в храм, и больше они не виделись.

— Ты ошибаешься, ты что-то напутал. О таком она рассказала бы мне.

— Почему же? Почему она должна была вам о таком рассказать? Она боялась, что вы все поймете неправильно. Она боялась вас.

— Ты лжешь. Чего тут можно неправильно понять? Я стал бы ее жалеть.

— Возможно. А возможно — презирать. Кто знает с точностью все заранее?

— Так где же она была?

— Я лучше не буду вам говорить.

— Наукарам! Я сегодня же вечером выброшу тебя из дома. Клянусь перед этими обезьянами. Куда она ходила?

— Она посещала тот храм, где выросла.

— Она выросла в храме?

— Да, а потом пришла в Бароду.

— Она жила в самом храме?

— В задней комнатке.

— И что она там делала?

— Служила богу, сахиб. Она была прислужницей бога.

— И почему я должен ее за это презирать?

— Я не могу больше ничего сказать.

— Нет уж. Наоборот. Ты расскажешь мне все. Не волнуйся, я уже почти трезв.

— Я больше боюсь вас, когда вы трезвый.

— Что происходило в храме?

— Она прислуживала не только богу. Но и священнику.

— Как? Убирала и готовила?

— Нет, по-другому.

— Ты хочешь сказать — как женщина? Что-то типа танцовщиц науч?

— Да, примерно.

— И я должен тебе поверить?

— Это правда, сахиб.

— И сколько времени это продолжалось?

— Я не знаю.

— А когда она возвращалась туда, то она опять со священником?..

— Нет, не думаю. Точно нет. Она сбежала от него, потому что он плохо обращался с ней. Поэтому она и пришла в Бароду.

— И ты от меня все это скрывал?

— Ей необходимо было возвращаться. Это было единственное место, где она себя чувствовала защищенной, даже несмотря на священника. Она скучала по храму и его атмосфере, скучала по временам, когда сидела перед божеством и обмахивала его опахалом. Это странно. Ей было там хорошо и уютно. Хотя он плохо обращался с ней.

— И ты мне ничего не рассказывал. Чувствую страстное желание тебя высечь.

— Мне и в голову не могло прийти, что вам это неизвестно. Вы знали ее гораздо лучше меня. Я только проводил с ней вместе пару часов на кухне. Иногда мы вместе ели. Иногда сидели на веранде, когда вы уезжали. Вы и сами знаете, как редко такое случалось. Как же мог я осмелиться заговорить с вами о тайнах, к которым вы были гораздо ближе меня.

45. НАУКАРАМ

II Aum Devavrataaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Ты перешел все границы. Это непростительно, что ты наделал. Как ты посмел разбалтывать мои тайны? Это предназначалось только для твоих ушей. Или лахья имеет право рассказывать все направо и налево? И расплачиваться на базаре добром тех людей, которые ему доверяют? Я ошибся в тебе, ты недостойный человек. Одно это уже отвратительно, а ты вдобавок оболгал меня, и твоя ложь теперь уничтожит меня в этом городе.

— В чем дело, в чем дело? Я никогда не лгу!

— Я уже тебе не верю.

— Кто-то оклеветал меня.

— Ну вот, ты опять лжешь. Я слышал все собственными ушами. Там был певец, который вначале исполнял бхаджаны. А потом стал петь стихи собственного сочинения, и они были уже совсем не святыми, они были вульгарны, на потеху публике. Он насмехался над ангреци и сардарджи, над похотливым стариком, который воспылал любовью к прачке и потому каждый день приносил свою одежду в стирку. Глупейшие тексты. А потом вдруг запел про слугу, который обманывал своего хозяина. О его любви к хозяйской бубу, девадаси, которая ловко пользовалась обоими. Я застыл. Вначале я думал, это совпадение, но вскоре понял, что это объяснение невозможно. Я ждал, что все зрители сейчас обернутся и будут разглядывать меня. Мне было так неприятно. И больно. Но это еще было ничто по сравнению с тем, что последовало. Бубу, с удовольствием пропел он своим мерзким самовлюбленным голосом, она родила ребенка, когда господин был в отъезде на несколько месяцев. Она убила младенца, а слуга помог ей закопать труп в лесу.

— Такого я ему не рассказывал.

— Значит, ты признаешь, что он узнал все от тебя.

— Это мой друг, я просил его совета. Я сомневался, как мне дальше записывать вашу историю. Это не так легко, как вы думаете. Иногда у меня опускаются руки. Я не упоминал никакого мертвого ребенка. Нет, подождите, подождите, я, кажется, догадываюсь, мертвая обезьянка, помните, которую Бёртон-сахиб сам закопал в саду, это вы мне рассказывали. Может быть, я говорил о похоронах обезьяны, согласитесь, это сумасшедшее окончание большого безумия, и для сравнения, понимаете, для сравнения сказал, что он похоронил животное словно собственного сына. Всего лишь безобидное сравнение.

— А потом, какие были потом безобидные сравнения? И кто за это в ответе. Кто?

— За что в ответе?

— За стихи этого шакала, которого ты обзываешь своим другом. В конце, мне ни разу в жизни не было так стыдно, они оканчиваются тем, что слуга отравил бубу. Потому что она отвергла его любовь, и ревность разрушила его. Он забрал ее жизнь, потому что не мог смотреть, как она лежит в объятиях его господина.

— Нет, я никогда не стал бы такое говорить. Я не стал бы даже предполагать такое. Вы запутались. История, которую рассказывал мой друг, это вовсе не ваша история. Возможно, его вдохновил мой рассказ, не буду спорить, наверняка вдохновил его, но он сделал вашу историю своей собственной.

— За мой счет.

— Да что вам за беда от болтовни какого-то манбхатта?

— А кто теперь сможет разделить обе истории? Любой, кто мало знаком со мной, умножит свое знание ядом этой клеветы.

46. СЫН ДВУХ МАТЕРЕЙ

Когда Бёртон впервые о нем услышал, человек этот был похоронен под собственным именем, припечатан именем, собравшим в себе все проклятия, какие навалил на него город. Его называли бародский бастард. И только так. Было трудно представить себе, что он когда-либо носил иное имя. Это был прокаженный, с которым не хотел иметь дело ни один человек, кто хоть чуть дорожил собой. Но порой, когда уезжали все официальные переводчики, его вызывали в суд. Бастард с бравурностью исполнял задание. Он успокаивал обвиняемых, хотя они с неохотой принимали его помощь. С удивительной чуткостью реагировал на желания судьи. Местные диалекты вольно лились из него, напротив, его грамматически безупречный английский звучал так, словно он провел слишком долгое время на карантине. Что не странно, ибо помимо суда бародский бастард не имел никаких связей с британцами. Лишь на суде он пользовался английским языком, выученным у отца-ирландца, который дезертировал и зачал сына с местной женщиной по ту сторону северо-западной границы. Презрение, окружавшее когда-то отца, перешло на сына. С одной незначительной разницей. Если отец, отгородясь от проклятий, вел в общем и целом вполне счастливую жизнь, то сын оказался перед ними беззащитен. Бёртон повстречал бародского бастарда случайно на улице. Он узнал его по той дикости в одежде, о которой уже был наслышан. Никто другой не надел бы поверх длинного сари пайтхани из необработанного шелка — поношенную армейскую куртку, где дыры были заплатаны обрывками разноцветных тканей, а на голову — продырявленную дыню. Чтоб остудить мозги, как шутили. Бёртон придержал коня, чтобы двигаться с ним вровень, и заговорил на хиндустани. Тот, даже не взглянув, ответил по-английски. Бёртон упрямо продолжил на хиндустани. — Говорите со мной на английском, — грубо отрезал тот. — Почему? — Потому что я — британец. — Ты? — Бёртон поразился такой дерзости. Кто здесь только не отваживается величать себя британцем. — Ты — бастард, — сказал Бёртон, перед тем как пришпорить коня, без враждебности, но пресекая любые возражения. И подобно всем бастардам — добавил он про себя, — в тебе соединилось все самое дурное с обеих сторон. Таков закон природы, негативное пробивает себе дорогу.

Бастард решил подкрепить гипотезу Бёртона своим поведением. На день рождения королевы он объявился перед офицерским клубом и потребовал, чтобы его пустили. Все подданные Ее Величества имеют право на этот торжественный праздник. Он должен был считать себя счастливцем, что его всего лишь схватили за шиворот и выставили вон. Но бастард так просто не сдался. Вскоре в столовой раздался удивленный возглас, следом — еще один. Бог ты мой, вы только поглядите! Столпившись у окон, они уставились на прямо-таки дьявольское бесстыдство. Бастард сидел на обочине, где начинался выжженный газон. Он расстелил белую скатерть и выставил посуду, керамическую, украшенную рисунком плюща.

Никому не ведомо, где он ухитрился все это раздобыть. Из чайника с лебединой шеей он налил себе немного чая, и все отметили темный цвет, явно не тот привычный масала-чай, который пила эта братия. Он взялся за ручку большим и указательным пальцем, господи!, даже оттопырил мизинец, и, не обращая внимания на стражников, которые стояли вокруг и орали на него, неторопливо сделал первый глоток. Чашку выбили у него из рук, горячий чай — намеренно или случайно — плеснул в лицо одному из стражников. Чашка упала на землю, но не разбилась, а была раздавлена сапогами стражей, набросившихся на тщедушного человека. Бёртон и еще несколько офицеров немедленно выбежали, чтобы не дать им забить бастарда до смерти. Он лежал окровавленный, среди осколков. Никто не знал, где он обитает, а перенести его в офицерскую столовую было совершенно немыслимо. Выбежавшие офицеры некоторое время потоптались вокруг и постепенно, один за другим, вернулись к празднеству. Бёртон то и дело кидал взгляд в окно. Он не мог оставить лежать человека на улице. Срочно вызвал Наукарама и еще нескольких слуг. Они перенесли бастарда в бунгало и положили на кровать в бубукханне. Соседство обезьян вряд ли смутило бы лежащего без сознания. Бутылка старого портвейна убедила старого Хэнтингтона проверить, все ли кости целы, и сделать перевязку. На следующее утро бастард исчез.

С тех пор он больше не появлялся в суде. Свои дни он проводил на оживленных перекрестках, проповедуя истину, которую никто не понимал. Местные жители оставили его в покое, называя его с некоторой долей уважения каландар. Юродивый, которого поцеловал бог. Однажды ранним утром, в день самого важного рынка за месяц, он забрался на дерево у дороги, ведущей в город с востока, и со всей силы закричал: Duniya chordo, Jesu Christo, pakro. Har har Mahadev. Отрекитесь от мира и обратитесь к Спасителю. Да здравствует всемогущий. Все рассказчики упоминали о невероятной выносливости его голоса. Он выкрикивал эти слова, даже когда торговцы после полудня возвращались в свои деревни. Никто не осмелился бы предсказывать поведение каландара, и потому лишь британцы удивились, когда бародский бастард появился вдруг в костюме, рукава которого проглатывали его руки, а концы штанин волочились по земле. Расцветкой костюм подозрительно походил на «Юнион Джек». Облаченный во флаг Ее Величества, он гордо прохаживался весь день по Бароде, и впервые после побоев, которые навлек на себя в день рождения королевы, он рискнул пофланировать перед офицерским клубом, пока его не прогнали. Выкрикнув на прощание, что никто не посмеет его ударить, ибо это будет оскорблением для святости флага, для ценностей, трепещущих по ветру вместе с флагом. Удивление сменилось яростным негодованием, когда из Сурата пришло решение загадки. Несколько дней тому назад глубокой ночью кто-то украл государственный флаг с вышки перед въездом в военное поселение. Посланные сипаи — возмущение было все-таки не столь сильным, чтобы выгнать из тени офицеров — вскоре отыскали бастарда. Как раз вовремя, потому что он пытался прицепить обрывок флага на уличного пса, которого регулярно подкармливал. Бастарда бросили в тюрьму, и многие придерживались мнения, что это лучшее для него место пребывания до тех пор, пока он не освободит белый свет от своего присутствия. Бёртон был единственным, кто за него вступился, ко всеобщему изумлению. Бастарда следует освободить, доказывал он, поскольку тот не повинен в собственной испорченности, это подарок его родителей, который они вложили ребенку в колыбель. Вместо того чтобы поносить несчастное создание, все они должны извлечь урок из этого неаппетитного случая, а именно что кровь Запада не должна смешиваться с кровью Востока, поскольку такое смешение, господа, порвет в клочья обе стороны, как болезненно узнал это на себе наш «Юнион Джек».

47. НАУКАРАМ

II Aum Dvaimaturaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

Ему осталось лишь заполнить последнюю лакуну. Совсем незначительную. Можно даже сказать, что все готово. Первая часть его сочинения была почти что завершена. Пожалуй, самое время позволить себе небольшую похвалу. Разве он не имел право быть довольным? Разве не получилось у него создать из Кундалини великолепного персонажа? Ее можно было без стеснения сравнить с Шакунтала, с его — с… Нет. Это уже слишком. Закружилась голова. Он не привык к таким мыслям. Осознание собственного достижения пьянило. Что же еще надо было уточнить? Остался последний вопрос, каким образом Кундалини попала в храм. Видимо, был дан обет. А когда люди дают столь неумеренные обещания? Когда они мечтают о ребенке. Да, это было самое простое и самое изящное решение. Мать Кундалини была бесплодна, и она цеплялась за молитвы, и клялась, не единожды, нет, подобные клятвы повторяются тысячу раз, словно боги глухи или страдают забывчивостью, что если у нее будут дети, она отдаст первую дочь невестой богу. Бог, услышав ее молитвы, проявил относительную щедрость. И дал ровно столько, сколько собирался потом получить. Он подарил ей единственного ребенка, дочь, и этим ребенком мать Кундалини расплатилась за подаренного ей ребенка. Вот это божественная милость! Какая блестящая находка! Голова закружилась еще сильней. Он был полностью доволен.

— О тебе все спрашивают, где ты, что с тобой. Что мне говорить людям?

— Ты что, не поняла меня?

— Я не могу смотреть в лицо соседям.

— Замолчи же наконец.

— Ты все время сидишь тут, со своей бумагой и перьями, почему ты не выходишь, даже когда к нам приходит гость?

— Потому что у меня есть занятие получше.

— Да будут прокляты твои писания. Ты ни на что больше не обращаешь внимания. Ты променял семью на буквы. И это называется замечательным изобретением, которое превращает людей в отшельников, одиноких среди людей?

— Ты ничего не понимаешь, ты — ослица. Я всегда должен был записывать только то, что мне диктовали другие. Это были сухие письма, безотрадные письма. Прошение, передача прав собственности. Я формулировал их искусно, как только мог, порой немного украшал, но всегда оставался рабом чужих намерений. Я умнее этих клиентов, а был вынужден записывать их бестолковые речи. Теперь все меняется. Все уже изменилось. Неужели ты не понимаешь, как это важно?

48. СЫН ШИВЫ

Упаничче выждал, пока чуть не стало слишком поздно, чтобы открыть своему шишиа самое важное из того, что он вообще мог открыть чужаку. Он дождался Ночи Шивы, когда дух Бёртона от долгой бессонницы выгнулся эллипсом. Он дождался, когда окончатся чествования бога. Они возвратились в храм, после того как пронесли Шиву по трем холмам, собирая пожертвования всякий раз, когда опускали паланкин. Процессия не была единой в своих чувствах. Носильщики решительно сжимали шесты, юноши забывались в кружащемся танце, сборщик пожертвований использовал любые методы, чтобы заставить людей раскошелиться, даже грубоватые шутки. Он истекал потом, словно конферансье, измотанный, но наслаждающийся своей ролью; прочие верующие двигались по кругу вокруг носилок во все сгущающемся экстазе. Гуруджи уже приготовился ко сну. В белой нательной рубашке и пижаме. Вы слышали когда-нибудь об адвайте, мой шишиа? Он это сказал так, что Бёртону сразу представился митхайвалла, протягивающий новую сладость. Интонация была обманчива, к этому он уже привык, серьезность идет следом, на цыпочках. Адвайта означает «недвойственность». Послушайте меня, мой шишиа, и скажите потом, доводилось ли вам слышать мысль сильнее. Согласно адвайте не существует ничего, кроме единственной реальности, чье имя несущественно — бог, бесконечность, абсолют, брахман, атман, как мы пожелаем ее назвать. У этой реальности нет ни единого атрибута, которым ее можно было бы определить. На любую попытку описать ее мы должны отвечать: нет! Мы можем сказать, чем она не является, но не то, чем она является. Все, что кажется бытием, мир нашего духа и наших чувств, не что иное как абсолют под фальшивой концепцией. Единственное, что существует под этим потоком фантомов нашего Эго — истинная самость, единственное. Тат твам аси, говорит адавайта, ты есть то! Поэтому, мой шишиа, и это последнее, что я вам скажу, прежде чем мы уляжемся спать, любая мысль, которая сеет раздор, — это преступление против высшего порядка. Насилием становится уже то, когда мы смотрим друг на друга как на чужаков, когда считаем себя другими.

Упаничче лег спать. В отдалении со светлым звоном ударили друг о друга тарелки. Бхаджаны бодрствуют ночь напролет. Бёртон задремал. Он не знал, что его разбудило. Он приподнялся. Огляделся. Тела лежали почти вплотную, легкий сон покрывал весь вестибюль. Он был одним из этих тел. Легкий подъем в дыхании вселенной. Почти ничто. И насколько утешительней была мысль, что он был всем, и все было в нем. Этим людям было хорошо среди множества себе подобных, они каждую ночь спали в людском скопище, они привыкли быть одним из множества тел на неровном полу. Он прислушался. Раздался звук нового бхаджана. Другие голоса присоединились к пению, сопровождаемые возгласами восхищения и руками, вырывающимися вперед. В перерыве, на девятый удар таблы. Между тем бога остужала нежная струя воды. Такая тихая, что он мог услышать только ее глухой удар. Они часами сидели около струи. Повторяйте имя бога, посоветовал гуруджи, чтобы ваша голова не охладела, мой шишиа. Бёртон не очень хорошо понимал санскрит, литании утомили его. Его внимание, взяв лупу, переключилось на окружение. Любимый цветок божества, рассыпанный по полу, трехлистное превращение. Мозоли на ногах пуджари. Волосок, пока не поседевший, на голове гуруджи. Когда все окончилось, через шесть часов, священник перенес на верующих свои заслуги, полученные им в результате пуджры. Прагматика в вере универсальней любого свода законов. В Ночь Шивы, в предыдущую ночь и в предшествующий день, он слился с ними, его манило предположение, что можно до конца жизни стать частью этой семьи, этого места, этого ритуала. Он испугался своего желания. Пьянящего в первую минуту, пугающего, если на нем задержаться. Он встал, обошел храм вокруг, подсел к бодрствующим. Пропел с ними бхаджан, его голос был самым низким под навесом храма. На восходе солнца, омываясь в реке, он услышал, как один из молодых мужчин спросил своего друга: «Откуда появился этот фиренги? Кто знает, что он расскажет о нас у себя на родине». «А какова же его готра?» — хитро спросил друг.

Когда Бёртон дома взглянул в зеркало, то не узнал себя. Не из-за какого-то внешнего изменения, а потому что чувствовал в себе перемены.

49. НАУКАРАМ

II Aum Ishaanaputraaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Я уже объяснял тебе, что люди в Синдхе — мийя. Большинство из них. Наши алтари выглядели там совершенно неуместно. Потому что редко встречались. Признаюсь, мне было стыдно. У нас они же выглядят так естественно. Но не там. Те храмы, которые остались, находятся в гротах и пещерах, гирлянды там засохли. Одна богиня, ее звали Сингхувани, выглядела как Дурга, которая на своем льве ускакала слишком далеко на запад. Понимаю, мои слова звучат бессмысленно, но так мне казалось. Мне хотелось собрать все святыни и отнести их домой. Безумная идея, знаю. К примеру, на холмах Макли, разъеденных гробницами. Обрезанные уверяют, будто там похоронен миллион их святых. Они, конечно, преувеличивают. Миллион! Да как такое возможно!

— Как будто мы не любим преувеличивать.

— Мы преувеличиваем, говоря о богах, а не о людях, как они.

— Правда? Может, дело в том, что мусульмане не завели себе целого зоопарка святых.

— Ты вообще на чьей стороне?

— Сторон — не две, а больше. Но давай оставим эти дебри. Что ты хотел рассказать о холмах?

— Там повсюду были заметны знаки нашей санатана-дхармы. И это после стольких веков угнетения. Между надгробий. Вертикальные камни. Когда я подошел ближе, то явно узнал шивалинги, присыпанные сверху киноварью, точно как у нас. А каменные бассейны имели форму йони. Меня утешило, что останки обрезанных лежат между шивалинга и йони. Я испытал злорадство.

— Если мийя так плохи, как вы их описываете, почему же они не разрушили шивалинги и йони? Кому нужно такое на собственном кладбище?

— Откуда мне знать! Они устроили на этих холмах миллион гробниц, и нам остается только радоваться, что они пощадили несколько шив.

— Кстати, а эти святые, что это были за люди, чем они занимались и чем заслужили почитание?

Наукарам развернул очередное описание, буднично, как торговец тканями, который наизусть знает все свои узоры, но не строит иллюзий, будто так легко уловить клиента. В его рассказе проскользнуло кое-что, разбудившее творческую мысль лахьи. К раннему вечеру родилась идея. Он даже не стал переодеваться, жены, по счастью, не было дома, положив перед собой свежий лист, он обмакнул перо в чернила. Чудо, написал он, на новом листе, начинается с опасности, с преодоления опасности. С непонятого благословения. С односторонне понятого благословения. Рыбаки плывут на лодке, начинается шторм. Во власти стихии они начинают молиться. Кого они призывают, кого умоляют о помощи? Святого человека из их деревни, единственного знакомого им человека, которого стихия не пугает. Они кидают шторму его имя. Как заклинание. Как пропуск. Они спасаются. Шторм отступает. Рыбаки живы, благодарение святому мужу. Как могут они помыслить, будто бог сжалился над ними, ведь они так редко о нем вспоминают. Они возвращаются в деревню. О чем они будут рассказывать? О шторме, который не кончился их гибелью. О чуде. Волны швыряли лодку, ветер в клочья порвал парус, они пропали бы, если бы не выкрикнули имя святого человека. И они клянутся, что его образ возник перед ними, его голос призывал их не бояться, его присутствие успокоило их, смягчило ярость бури. Они верят в его появление. Как же иначе объяснить чудо, что они выжили. А святой человек? Как реагирует он, услышав о силе, которую ему приписывают? Опускает глаза, отрешенно улыбаясь? Передает через учеников, что услышал отчаянные крики рыбаков и послал им на помощь свой дух? Разве не будут рыбаки ему благодарны? Разве не принесут ему дары? А при следующем выходе в море они с поклоном произнесут его имя. А со временем разве не станут так поступать и окрестные рыбаки? Когда они узнают, что рыбаки из этой деревни возвращаются невредимыми и с хорошим уловом? Святой человек окажется чудотворцем. Вы слышали о том, что лодка перевернулась, рыбаки уже почти пропали, но святой вынул их из пучины мощной рукой своего духа. Вы слышали о том, что он послал дельфинов, которые на своих спинах доставили спасенных на берег? Кто станет возражать таким чудесам? Зачем кто-то станет возражать таким чудесам?

Лахья расправил плечи. Он передохнул, недолго, и перечитал написанное. Полезно, подумал он, надо показать это братьям из Сатья шодак самадж. Они оценят. Многое написано о чудесах, но мало — об их возникновении. А ведь это более чудесно, чем сами чудеса.

50. БОЛЬШИЕ УШИ

Такие лавки необозримы, поначалу видишь скопление мелочей. Которые висят, какие-то деревянные ложки и жестяные кастрюли, все загораживают, заполоняют прилавок, какие-то коробки спичек и куски мыла, передвигаемые туда-сюда, когда продавец ищет карандаш, чтобы подсчитать то, что трудно сложить в голове. Что-то стоит на проходе, тугие мешки, полные риса, чечевицы, нута, корзины с приправами, а где-то между ними, где вроде и места не осталось, громоздятся сладости, стоят огромные кувшины с маслом, откуда отливают по мерке бутыли, протянутой покупателем, а на грубо сколоченных полках у задней стены хранятся самые ценные товары, изысканный табак, лучший чай, финики из Медины. Никакой покупатель не может изучить такую лавку за один раз; он будет многократно возвращаться и скорее из вежливости чем по необходимости спрашивать, нет ли здесь мелассы, и к его удивлению продавец протянет руку в нишу, которая прежде была незаметна, и положит на весы желаемый товар. Продавец — баззаз, родом не из этого города, и открыл лавку не так давно. Но молва быстро разошлась, и все знают, ради чего стоит заглянуть в его дукан — ради фиников, табака, консервированного имбиря и сладостей, и ради самого баззаза, благороднейшего человека, с которым можно восхитительно поговорить. Он никогда не спешит. Он не местный. Может, поэтому так щедр. Если и ошибается, взвешивая, то только в пользу покупателя. А чаще всего, вы заметили, ошибается, когда заходят женщины, и если они сочтут его достойным улыбки. Мирза Абдулла, баззаз, как будто родом из Бушира, наполовину перс, наполовину араб, в каких только местах он не жил, какие только города не посещал по делам торговли, так что знает много языков, но ни одним не владеет полностью. Порой даже путает их. Когда покупателей нет, играет в шахматы с соседом. Обычно выигрывает, хотя больше любит поболтать, чем подумать. Этот баззаз умеет слушать. Его глаза — награда за твой рассказ. Ты ему благодарен, что он тебя выслушал. Ты зовешь его с собой зайти к друзьям после таравих — и он просит соседского сына приглядеть за лавкой, а потом благодарит его так щедро, что мальчишка и уходить не хочет. Сейчас время для серьезных разговоров. Ты берешь его туда, где курят опиум и пьют коноплю. Его общество приятно, наслаждение — сидеть рядом с ним, выкуривая время до последней крохи. Если у него и есть слабость, у этого нового друга, так это ненависть к ангреци. Мужчина должен судить обдуманно. Оценивать, что возможно, а что нет. Надо уметь договариваться. А баззаз не понимает. Он клянет неверных, которые бесчестят страну, паразитов, которые высасывают из страны кровь. Немало таких, кто с ним согласен. Они сидят в тесном кругу, вспоминают Афганистан. Шестнадцать тысяч неверных отступало от Кабула, и лишь один-единственный добрался до Джалалабада. Такие цифры мне нравятся, говорит мужчина с расширенными зрачками, который размазывает слова, как переваренный дал. Так этим ангреци и надо, продолжает другой, по мне, так пусть бы у них было вдвое больше жертв. Это подарок Всевышнего, что им наконец пришлось на себе почувствовать, каково это — терять, каково это — терпеть унижение, каково это — быть бессильным. И все же, впервые заговорил баззаз, это была единственная катастрофа для них, это было исключением. А мы принуждены жить в катастрофе. Вот если бы Синдх мог стать вторым Афганистаном, прерывает его молодой человек с воодушевлением в голосе, вот если бы мы смогли очистить нашу страну кровью фиренги. Это стало бы для них уроком. Баззаз только кивает, поглаживая густую бороду. Человек с расширенными зрачками, он только болтает, это всем известно, но этот юноша — кто знает, в нем есть к чему приглядеться. Один, до сей поры молчавший, вспоминает битву при Миани. Он затянулся пока лишь пару раз и пока суетлив. Нам пришлось оплакать пять тысяч павших. А мы сражались против двух с половиной тысяч ангреци. Как это может быть, что у одной стороны жертв больше, чем вся армия противника? Всевышний не должен был допускать такого, это же невозможные правила игры для нас. Пустословие, бестолковые оглядки назад. Как почти у всех. Лишь немногое готовы действовать, бороться. А баззаз-то не очень разборчив в знакомствах. Он даже заходил к местному своднику и обменял у того свой превосходный табак на ворох сплетен. Мулла Мохаммед Хасан, самый высокий по рангу министр Калата, вот о ком все сейчас говорят. Он питает личную вражду к повелителю, Миар Мехраб Кхану. Он такой хитрец, заставил ангреци поверить, будто Кхан плетет против них интриги в Афганистане. И глупые ангреци — не такие уж они и глупые, джанаб-сахиб, раз победили не только нас, но недавно и сикхов — попались в его сети, они прижали Миар Мехраб Кхана, и он теперь дает сдачи. Отсюда — постоянные нападения. Но он не станет драться в открытую. Я слышал, джанаб-сахиб, ангреци намереваются выступить на Карчат. Ну, если их план уже добрался до тебя, он немногого стоит. В таком случае, разумеется, в городе уже не осталось ни одного борца. Да, этот план явно сорвался. Но я слышал, Мухтарам Кхан узнает о планах ангреци, едва они появятся на свет. А почему бы и нет. Ты думал, кто-то защищен от предателей? Да нет, но мне интересно, чем же можно соблазнить этих ангреци, что им надо предложить? Вот какой он, этот мирза Абдулла, с которым мы проводим наши вечера. Всегда умеет задать главный вопрос.

51. НАУКАРАМ

II Aum Shurpakarnaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Вы беспрестанно обзываете их мийя. Какой толк в этом оскорблении?

— Это не оскорбление. Они же делают обрезание, чтобы отличаться от нас. Я уважаю это отличие.

— Вы уверяли, что Бёртон-сахиб вел себя как один из них. Не понимаю, как ему это удалось, ведь он не был обрезан?

— От тебя ничего не ускользнет. Хитер, как лахья, так я буду теперь говорить. Бёртон-сахиб порой ошибался. Часто вел себя так, как не подобает господину. Но не было ничего презренней этого поступка. Я не мог поверить. Он даже не пытался скрыть от меня этот позор. Только представь себе.

— А кто это сделал?

— Не знаю.

— Это должно быть очень болезненно. Для взрослого человека.

— Страшнейшие боли. Я тебе точно говорю. Но он виду не подавал. Несколько недель он был очень тих, почти не выходил из палатки. Так ему и надо. Глупость не заслуживает сострадания.

— Интересно, меняется ли человек после обрезания? Влияет ли это каким-то образом на сущность, на дух человека?

— Я ничего не заметил. Но его маскировка была теперь превосходна. Он был в полном блаженстве. Крестьяне больше не бежали прочь, завидев его. Молодые женщины не прятались по домам, когда он приближался к ним на коне. Попрошайки не донимали его историями своих страданий. Даже собаки перестали его облаивать.

— Так значит, обрезание того стоило.

— Можно и так сказать. Но все-таки это была чрезмерная жертва.

— Почему вы придаете этому столь большое значение?

— Я долго об этом думал. У меня было время. Обрезание не только отвратительно, но и бессмысленно. Почему же это Аллах подарил им что-то ненужное? Зачем он приделал к их телам нечто такое, что требуется отрезать сразу после рождения? Какой в этом смысл? Если бы крайняя плоть была чем-то дурным и бесполезным, то Аллах давно уже устранил бы ее. Но нет. Вот самое лучшее доказательство того, что вера этих мийя лишена смысла. И поскольку она бессмысленна, им приходится защищать ее агрессивно.

52. КТО НАКАЗЫВАЕТ ЗЛО

Донесение генералу Нэпьеру

Секретно

Сегодня я могу доложить об успехе, который отчасти может быть поставлен нам в заслугу. Наконец-то искоренен обычай бадли, чумной бубон на закаленном теле нашей юстиции. Впервые в истории этой страны мы добились того, что осужденный и казненный являются одним и тем же человеком. Состоятельные люди в Синдхе станут в будущем с большим уважением относиться к нашей правовой системе, страшась нашей смертной казни. Успешное решение этих проблем откроет нам, надеюсь, глаза на дальнейшие недоразумения. Нам не следует предаваться самодовольству, ибо потребуется еще немало времени, пока наше понимание права укоренится в уме и в душе каждого местного жителя. В качестве примера тех задач, которые еще стоят перед нами, может служить случай, произошедший в Верхнем Синдхе, истинность которого я могу удостоверить лично благодаря благоприятному стечению обстоятельств. В Суккуре были захвачены пять отъявленных разбойников, а также часть добычи, отобранной ими у несчастных жертв, которых злодеи потом для удобства закололи. Улики были налицо, и мужчины сознались. Их повесили, и для пущего устрашения оставили на виселицах, причем стражникам строго-настрого было наказано даже близко никого не подпускать. На следующее утро офицер поскакал проверить, как выполняется его приказ. (Я сопровождал его.) Как же мы были озадачены, увидев на холме всего четыре виселицы, притом, словно для компенсации, на одной из них болтались два трупа. Более того, один из этих трупов — одеждой и еще одной малоаппетитной особенностью — явно отличался от разбойников. Мы тотчас же призвали стражников к ответу. Они признались, что в эту ночь крепко спали, а, проснувшись, обнаружили, что у них украли одну виселицу вместе с трупом. Похищенное тело принадлежало главарю банды, что побудило к всевозможным размышлениям. Стражники впали в отчаяние, испугавшись последствий, и потому схватили первого попавшегося человека, который в предрассветный час ехал этой дорогой и без особых церемоний его вздернули. Командующий офицер впал в ярость, как любой нормальный человек, который сталкивается с чем-то совершенно непостижимым. Его гнев распалило вдобавок поведение стражников, не выказывавших ни стыда, ни раскаяния. Офицер с достойной уважения страстностью, хотя, как я должен отметить, без малейшего успеха, прочел им долгую проповедь, заклиная их, что они должны отречься от варварского презрения к чужой жизни, поскольку состоят отныне на службе у самой развитой цивилизации на свете. Когда он, порядком устав, окончил моральное наставление, робко заговорил один из стражников. Простите нас, лейтенант, мы нашли кое-что в багаже этого путника, на что вам неплохо бы взглянуть. Нас подвели к незамеченной нами ранее повозке, и стражник отдернул покрывало. Нашим глазам открылся обезображенный труп. Очевидно, путник, второпях повешенный ими, совершил злодейское убийство. У меня не хватает сил порицать злорадство стражей, когда они объявили: «А теперь скажите нам, кто высший судья? Бог в своем всеведении или какой-то потный чиновник из вашей страны, которому все детали дела переводят люди, имеющие выгоду с правды». Я не преувеличу, если скажу, что в тот момент у офицера не только пропал весь его праведный запал, но он провалился в пучину глубочайшего отчаяния. Он поклялся, что не станет больше ничему учить этих людей, и, боюсь, сдержит клятву. Я оставил его наедине с его лютыми сомнениями, ибо не знал, в каком мнении мне следует его укрепить.

53. НАУКАРАМ

II Aum Uddandaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Однажды он взял меня с собой. В Сехван. Но он не переодевался. Наоборот. Его целью было изучить реакцию обрезанных на то, что офицер ангреци решит посетить одну из их святынь. Бёртон-сахиб был твердо уверен, что опасности, которые все расписывали, на деле не так страшны. Он полагал, но вы сами увидите, как симпатия парализует рассудок, что обрезанных якобы напрасно считают агрессивными и нетерпимыми.

— По-моему, ты забегаешь в конец своего рассказа.

— Я просто не хочу, чтобы тебе в голову пришли всякие глупости. В Сехване находится гробница Красного Сокола. Так зовут одного из их дервишей. На месте храма Шивы. Такое бесстыдство должно быть наказано. В один прекрасный день мы освободим то, что изначально было нашим. Этот святой был чужаком. Пришел неизвестно откуда, обосновался в Сехване, общался со шлюхами. Якобы чудеса творил.

— Вы вообще отрицаете чудеса?

— Нет. Я знаю, что некоторые садху обладают силой, которую нам не понять.

— Также и некоторые дервиши.

— Ну уж не дервиши. Я встречал там одних попрошаек. Вонючих попрошаек. Девять из десяти у той гробницы были попрошайками.

— Как и около наших храмов.

— Наши садху терпеливо ждут подаяния, которое мы им даем. А эти обрезанные как вцепятся в тебя, так уже не отстанут. Они сидели повсюду, и все курили, знаю-знаю, как садху, никакой разницы, у каждого в руке — чиллум. Они еще кряхтели, а самое невыносимое — эти выкрики, которые то и дело раздавались. Маст каландар, вот что они кричат. Слышать больше не могу.

— Хорошо понимаю. Хорошо понимаю тебя. У меня такое же чувство.

— Неужели?

— Абсолютно. Мы живем рядом с храмом. Сита-Рам Сита-Рам Сита-РамРамРам. Стоит мне хоть издалека услышать, как подступает тошнота.

— Я понимаю, куда ты клонишь. Понимаю твои штучки. Ты преувеличиваешь похожесть и затемняешь разницу. И что в этом такого хорошего?

— Это не штучки. Я гляжу сквозь ту иллюзию, у которой ты в плену.

— Ах, ты значит, все насквозь видишь? Зачем же я сижу тут? Уж лучше пойду.

— Успокойтесь. Мы спорим так, будто что-то окончательно ясно. Вернитесь к своей истории. А я теперь буду писать. Но не трогайте больше этих обрезанных. Эта примитивная ненависть недостойна вас.

— А знаете что? Вы не совсем неправы. Дервиши носят на теле какие-то грузы, чтобы жизнь стала труднее. Их называют маланги, божьи пленники, которые носят тяжелые цепи. Вот это мне на самом деле напомнило наших садху. Судите сами, обрезанные переняли от нас наше безобразие.

— А что же Бёртон-сахиб? Как его встретили?

— Как друга. Я неохотно говорю это. Обрезанные были очень предупредительны. Всюду водили его. Они гордились его интересом. Только к гробнице ему нельзя было подойти. Но его это не огорчило. Он подмигнул мне, когда они с сожалением ему отказали. А потом, когда мы скакали обратно в лагерь, он сказал, что теперь этому святому месту должен нанести визит мирза Абдулла. Вдвоем увидишь больше, добавил он.

54. ВО ИМЯ СЛАВЫ И ВО ИМЯ ЧЕСТИ

Муэдзин, откашлявшись, выплюнул кусок кофта, всю ночь мешавшийся в горле. Взял на пробу первый слог и растянул его, затем второй, словно натягивал резинку рогатки, прицеливаясь по людскому сну. Бёртон услышал, как ноги прошлепали в ванную. Он плохо спал, видел слишком яркие сны. Он смотрел сзади на человека, закутанного в накидку, который стоял перед могилой среди скудного пейзажа. Мимо проковыляла собака без ноги. На надгробном камне вкривь и вкось было высечено имя, Рич Бартон. К могиле подходили еще другие люди, спокойно, безо всяких эмоций смотрели на камень. Каждый спрашивал, что это за человек здесь похоронен? Никто не знал ответа. Они накрыли надгробье платком, прежде чем отвернуться. Совсем далеко от праха своих предков, сказал один на ходу. Лишь закутанный человек замер перед могилой. Он даже не поднял руки, чтобы почтить покойного, о котором, очевидно, никто больше не помнит. К чему вообще это имя на плите? Один из молодых людей семьи крикнул, что он может совершить ватсу. Молитва лучше сна, убеждал муэдзин весь квартал. Молитва лучше сна. Первая молитва дня была короткой. Спиритуальная форма холодной воды, которую он бросал себе в лицо. Не только ради пробуждения. Но чтобы честно расправлять плечи и искренне кланяться, принять должную форму поведения на весь день. Потом выпил чай с гостеприимным хозяином. Мирза Азиз. Они сдружились. В обличье мирзы Абдуллы он уже несколько недель пожинал плоды своего терпения и харизмы. Его передавали из одного дома в другой. Человек, сполна заслуживший, чтобы ему оказывали почести. Разве не советовал Пророк, да благословит его Аллах и приветствует: будьте в мире подобны путнику. Мирза Абдулла и был этим чужестранным путником. Он тем временем точно знал, как ему вкрадываться в доверие, какой вид юмора и в каком количестве потребен, чтобы взбодрить беседу. Он уже гостил у многих, этот благородный путешественник, прекрасно владевший искусством беседы. В лице почтенного мирзы Азиза, с которым, разумеется, они уже побратались, он нашел наилучшего информатора. Связанный родственными узами с большинством самых важных семейств, он охотно торговал всем, в том числе знанием. Бёртон восхищался им. Понимая, что в один прекрасный день должен будет его предать. Потому что мирза Азиз вел многостороннюю игру, наносившую ущерб интересам Британии. Он всегда был превосходнейше информирован — и Бёртону еще предстояло выяснить, из какого источника — о британских планах и продавал сведения бунтовщикам в Белуджистане. Все это пока было исключительно гипотезой, основанной на намеках, которые все множились. Надо терпеливо выжидать, оставаясь желанным гостем, пока подозрения не укрепятся, поскольку генерал брезговал косвенными уликами. Ему это было не совсем по душе. Мирза Азиз был не только заговорщиком, но и патрицием, проводившим самые блистательные музыкальные вечера во всем городе. Бёртон затянулся кальяном и закрыл глаза, чтобы предаться пению. Потребуется немало времени, прежде чем он узнает все наверняка. Одна строчка прочно засела в его голове. Нельзя сотворить солнце, задергивая полог. В женском голосе звучала хрупкая самоуверенность. Нельзя сотворить солнце, распахивая полог. В обличье мирзы Абдуллы, баззаза из Бушира, Ричард Бёртон чувствовал себя гораздо ближе к счастью, чем в облике офицера Достопочтенного Ост-Индского общества.

55. НАУКАРАМ

II Aum Yashaskaraaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Эти мийя уверяют, будто Мухаммед дал им божественный закон, однако вам нельзя спрашивать, почему там столько прорех, в этом их божественном законе. Поэтому им приходится заполнять дыры обычаями своей страны. Гляди, сейчас я опять буду их позорить — эти обычаи порой так отвратительны, что даже противоречат божественному закону.

— А как же иначе, это человеческие законы.

— Они ничего не чураются, подправляя святые истории. Куда это годится?

— Одного я не понимаю, если все, в чем замешаны мийя, такое бессмысленное, то как вы объясните, что Бёртон-сахиб, по вашим словам, человек образованный и больших знаний, так увлекся этой верой? Или все, чему он учился, что он делал, имело целью лишь успешное шпионство?

— Нет. Ему было по-настоящему интересно и по-настоящему нравилось. Это для меня загадка. Его учителя не выдерживали никакого сравнения с Упаничче-сахибом из Бароды. Он даже молился вместе с мийя, можешь представить? Гордый Бёртон-сахиб кланялся, вытирая пол коленями и лбом. Этому нет объяснения. Может, потому, что ему это удавалось без труда? Не думаю, что какой-то другой человек мог с такой легкостью перебраться в совершенно чужую жизнь. Он усваивал манеру поведения и мировоззрение людей, которые ему встречались. Безо всякого усилия. А иногда и сам того не понимал.

— Неужели у него не было собственных жизненных ценностей? Или законов, которым он следовал?

— Он подчинялся только своим собственным законам. То есть нет, огромную ценность для него имела верность. Он страшно возмущался, что ангреци, уезжая, бросают тех людей, которые раньше сражались на их стороне. Мы заслужили славу, часто ругался он, что выжимаем из человека все, пока он нам нужен, а потом выбрасываем вон, когда он потеряет для нас ценность. Раз союз заключен, его нужно придерживаться. Он бушевал. Нельзя бросать союзников на произвол судьбы, обрекать их на изгнание, нищету или даже пытки и смерть.

— Он осознал противоречия, в которых все мы живем, и назвал их по имени.

— Если он начинал что-то делать, то было возможно все.

— Он был как ветер в монсун.

— Поразительный. Часто абсолютно неожиданный. Иногда делал прямую противоположность того, к чему призывал. Мог смеяться над тем, что еще недавно объявлял святым.

— Расскажите, пожалуйста, какой-нибудь пример.

— По-моему, мы уже достаточно о нем говорили.

— Прошу вас, один-единственный пример.

— Когда мы были в Сехване, то рядом ангреци искали в земле сокровища, остатки лагеря Искандера Великого. Очень увлеченные и несколько наивные люди. Они чем-то рассердили Бёртон-сахиба. И тут началось. Я никогда не знал, что может вызвать его злость. Не прошло и недели, как местные мийя принялись продавать этим легковерным фальшивые древние монеты. Но однажды всем тем в лагере, кто упражнялся в остроумии над копателями, пришлось прикусить свои ядовитые языки. Им досталась прекрасная находка: глиняные черепки из древней, давно погибшей страны фиренги, которая звалась Этруск. Они пришли к нам в лагерь, чтобы продемонстрировать свой успех. Мне было так стыдно за них, так стыдно за Бёртон-сахиба, потому что он сам засунул в землю эти черепки перед восходом солнца.

— Ты при этом присутствовал?

— Нет, но я абсолютно уверен.

— Почему?

— У него была ваза, которая именно тогда исчезла. Его друг, Скотт-сахиб тоже подозревал его, но Бёртон-сахиб поклялся в своей невиновности. Он сам повсюду копался и вытаскивал на свет все возможное, не упуская возможности грубо потешаться над теми, кто разделял его страсть.

56. ГОСПОДИН НА СВОЕМ МЕСТЕ

Никому не пришло бы в голову жалеть генерала, хотя он был наполовину калекой. Может, причиной было то, что он не знал удержу ни в похвалах, ни в порицаниях. На него нападали со всех сторон. И тем сильнее, чем дольше он царил в Синдхе. Задним числом оспаривались даже его успехи на поле брани. Все, кто сражались вместе с ним, безоговорочно поддерживали генерала, но многие, кто был знаком с боевыми действиями лишь в пересказе, спорили с его фактами вплоть до описания малейших деталей. Генерал владел эластичными правилами политической этики, но он не мог участвовать в подложной морали. Он не курил, не играл на деньги, не пил — почему вы вообще живете, хотел однажды спросить Бёртон, но проглотил вопрос — еще в молодые годы он заложил основание своей дурной репутации, когда лечил полкового ефрейтора от алкоголизма кнутом.

— Что можете доложить?

— Я знаю теперь посредника, который снабжает главарей белуджей подробной информацией. Но я пока не узнал, каким образом эта информация к нему попадает. Мне еще нужно время.

— Как бы восстание не началось прежде, чем вы завершите свои розыски.

— Положение кажется пока спокойным.

— Каким образом передается информация?

— Обычно с помощью сиди.

— Что за сиди? Рассказывайте, солдат, вместо того чтобы швыряться названиями.

— Потомки рабов из Восточной Африки. Их можно встретить повсюду с огромными тюками с водой, нагруженных поклажей, подобающей скорее буйволу. Их называют сиди.

— А почему мятежники пользуются именно ими?

— Это люди вне системы. Вне этих семейных, клановых, родовых связей, которые только все осложняют.

— Торопитесь, солдат. Я хотел бы поскорей разгадать эту загадку. У меня такое чувство, что я надолго здесь не задержусь.

— В Синдхе, сэр?

— На этой земле.

— Такие чувства обычно обманывают.

— Я живу только потому, что это нелепо.

— Что это значит, сэр?

— Пуля ударила мне в правую ноздрю и пробурилась в челюсть до уха. Я лежал на траве, а два армейских врача пытались вытащить пулю. Она закопалась глубоко в кость, и как они ни тянули, вынуть ее не получалось. Даже когда они прорезали в моей щеке дыру сантиметров в семь. Один из них засунул большой палец мне в рот, а другой тянул, и в конце концов пуля выпрыгнула вместе в фонтаном костных осколков. С тех пор я регулярно чувствую, что задыхаюсь. У меня сломана нога, мой брат крепко перетянул ее с грехом пополам, и она срослась. Но так неудачно, что спустя несколько лет пришлось ломать ее заново и накладывать новые шины. Она болит при каждом шаге. А по ночам я не сплю из-за ревматизма. Какой смысл может быть в этом во всем?

— Вы исполняете осмысленную работу.

— Если только вы действительно так думаете, солдат. Большинство уже списало меня со счетов.

— Сэр, могу ли я обратиться к вам с деликатным вопросом?

— Стреляйте, солдат.

— На вас лежит ответственность, за страну, столь сложную, непонятную, разнообразную, не тяготит ли это вас иногда?

— Нет. Это мне нисколько не мешает. Обладание властью не бывает неприятно.

57. НАУКАРАМ

II Aum Pramodaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Сегодня я доверю тебе историю о том, как я спас его жизнь. Ты заслужил. Ты терпеливо ждал. Знаю, тебя давно терзает нетерпение. Итак, однажды я услышал, что Бёртон-сахиба посадили в тюрьму. Нет. Я услышал, что схватили несколько приспешников мирзы Азиза. Я знал, что мирза Азиз дружен с Бёртон-сахибом, и мой господин намеревался провести у него в гостях несколько дней. И когда он не вернулся, я решил, что, наверное, его тоже арестовали.

— Офицера ангреци? Как же это возможно?

— Вот и я так подумал. Поэтому я вначале обратился к его капитану. Но тот вел себя совершенно безучастно. Лейтенант Бёртон постоянно исчезает, сказал он, почему этот раз должен быть чем-то особенным. И тут я догадался, он же был одет как мийя и не мог сказать правду в присутствии других. Тогда мирза Азиз потерял бы свое лицо, а Бёртон-сахиб навсегда бы опозорился в качестве шпиона.

— Он, наверное, мог бы открыться в тюрьме.

— Такая мысль мне тоже вначале пришла. Но чем дольше я размышлял, тем сильнее становились мои сомнения. Они же все сидели в одной камере, и если бы он попросил стражников о беседе с глазу на глаз, то остальные заподозрили бы его в предательстве. Так что мне казалось гораздо более правдоподобным, что он просто будет выжидать, пока всех освободят. Мой господин был не из тех, кто боится переночевать в тюрьме. Напротив, он не упустил бы такого опыта.

— Но одной ночью не ограничилось.

— Спустя три дня я стал по-настоящему волноваться. Я не знал, с кем мне посоветоваться. Капитан Скотт был с отрядом землемеров в верхнем Синдхе. Бёртон-сахиб давно уже с ними не работал, потому что у него воспалились глаза. А никто больше толком не знал, чем он занимается. Не считая генерала. Что мне было делать? Пойти в штаб-квартиру и ходатайствовать о встрече с повелителем всего Синдха? Я выждал еще день. Потом направился в тюрьму. Ангреци держали своих врагов в старом форте на холме к югу от города. Признаюсь, один вид вселял страх — гора, а не крепость. Я взобрался по четырем ступеням. Одна створка ворот была приоткрыта. Эти ворота лишили меня остатков мужества. Они ощетинились мощными железными наконечниками, которые могли остановить бы и слона. Раньше. Дрожь охватила меня, когда я проходил под ними. За воротами мне пришлось докладывать мою просьбу двум скучающим сипаям. Я пытался добиться разговора с комендантом. Но они не пропускали меня. Требовали, чтобы я все рассказал им. Я отказался. Добавил, что я слуга одного ангреци, причем офицера. В конце концов они привели меня к коменданту. Какую же комнату он занимал! Окна были хоть и малы, но обозревали всю страну. Я сообщил ему, что по ошибке арестован ангреци, и даже офицер. Мне это стало бы известно, грубо сказал он. Возможно, и стало бы, аккуратно возразил я. Он шпион и был замаскирован специально, чтобы его никто не узнал. Он мне не поверил. Но на него произвела впечатление моя настойчивость. Я описал Бёртон-сахиба, очень подробно, вплоть до деталей одежды, в которой он уехал. Комендант был раздражен, я поймал его на крючок. Ну так посмотрим, сказал он наконец, вставая. Он приказал мне ждать у ворот. Через некоторое время меня позвали. Когда я снова проходил через тяжелые ворота, мое сердце сжалось, словно желая выскочить через какую-нибудь щелку. Все так, как я и полагал, сказал комендант. Человек, которого ты описал, однозначно не ангреци. Как же вы это выяснили, вырвалось у меня. Комендант ухмыльнулся. Мы дружелюбно попросили его раздеться. Он обрезан, и, кроме того, не говорит ни слова на нашем языке. Конечно, он не хочет признаваться перед всеми, возразил я, а обрезан, потому что недавно сделал обрезание. Как раз с этой целью, чтобы его не узнали. Чушь! Англичанин никогда не сделает обрезание. Но меня гораздо больше интересует, чего ты добиваешься этими лживыми россказнями. Звук его голоса был страшнее любых сжатых кулаков, любых угрожающих жестов. И нам придется разузнать, что у тебя на уме. Тут я решил, что судьба моя кончена.

58. НЕПОБЕДИМЫЙ

Пахло смертью. Редкие поля были покрыты тонким слоем белого пепла, испускавшего необъяснимый блеск, и редкие ростки проглядывали, как оставшиеся волоски щетины на морщинистом лице старика. От испарившейся воды в речном русле осталось слизистое зловоние. Деревья иссохли. Мирза Абдулла отдыхал, как и все остальные. В комнате было прохладней, тело — тяжелое после замечательного обеда. Крики. Грязные следы в его полудреме. Шумы сгущались в туман. Слишком громкие для кошмарного сна, все ближе. Дверь распахнулась, ворвались какие-то мужчины. Его схватили за руки, бросили на пол, придавили сверху ногой. Удар по затылку. Прежде чем потерять сознание, он почувствовал руки, которые его обыскивали. Пол склизкий, голове холодно. Потребовалось время, чтобы ощупать в темноте ноги. Кто здесь есть? Голос чужой. Зачерствевший.

— Ах, наш друг проснулся.

— Нас схватили.

— Кто?

— Вы слышали? Благословенны чужеземцы в их неведении. Кто нас мог схватить? Конечно, ангреци.

— Ангреци!

— Да. Но есть хорошая весть. Мирза Азиз сбежал. Он один не спал, когда они напали на дом.

— Машаллах.

— Но есть и дурная весть. Раз мирза Азиз сбежал, ангреци хотят узнать, где он скрывается. И они будут нас пытать, пока это не выяснят.

— А разве мы это знаем?

— Нет. Ни один из нас не знает. Но это не спасет нас от боли. Но с вами дело обстоит иначе. Вы можете попытаться объяснить, что вы проездом из Персии и лишь случайно оказались в доме мирзы Азиза.

— Мне это поможет?

— Боюсь я, что вряд ли. Даже если вам поверят, то наверняка заподозрят, что вы связаны с шахом.

— Настало время заплатить за дружбу с мирзой Азизом.

Они опять предались молчанию. Они даже не могли совершить подобающе молитву. Потолок слишком низок, чтобы встать в полный рост. Невозможно определить стороны света. Скрежет, луч света. Факел, и впервые осветилось помещение, где они находились. Камера. Тяжелые стены. Размякший рис на тава, которую сипай поставил посредине. Им пришлось есть грязными руками. Сокамерники испытующе смотрели на него. Наверное, задавались вопросом, можно ли на него положиться. Факел скоро погас. Через некоторое время одного из них увели. Его долго не было. Они не знали, сейчас день или ночь. Когда его принесли обратно, он не мог рассказать, что с ним было. От страха камера стала еще теснее.

59. НАУКАРАМ

II Aum Durjayaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Комендант кивнул сипаю за мой спиной. Тот несомненно ударил бы меня, если бы я не позаботился о себе заранее. У меня было доказательство. Редкий случай прозорливости в моей жизни. Прошу вас, закричал я, подождите, я кое-что покажу вам. И я полез в мой мешок и достал форму Бёртон-сахиба. И еще несколько мелких вещей. Поверьте мне, я не обманываю, задайте мне любой вопрос про 18-й пехотный полк. Я знаю имена других офицеров. Пожалуйста, пусть его приведут, и вы спросите его с глазу на глаз. Хорошо, медленно сказал комендант, но ты пойдешь со мной. Два сипая провели нас в пустую комнату с голым полом, там не было вообще никакой мебели. Чуть позже ввели Бёртон-сахиба. Я испугался его вида. Вы знаете этого человека? — спросил его комендант. Бёртон-сахиб словно не слышал. Комендант приказал сипаю перевести вопрос. Нет, — без колебаний ответил Бёртон-сахиб. Комендант с подозрением взглянул на меня, потом опять повернулся к Бёртон-сахибу. Однако этот человек уверяет, что он вас знает, он уверяет, что является вашим слугой. Он даже уверяет, будто вы — британский офицер. Сипаю пришлось все это переводить, так что ответ Бёртон-сахиба мы услышали не быстро. Я не знаю, чего вы пытаетесь достичь своей историей. Я уже говорил, что я торговец из Персии, и понятия не имею об этом деле. Комендант подумал немного. Потом приказал мне вместе с сипаями покинуть комнату. Я не знаю, о чем они говорили, Бёртон-сахиб никогда не вспоминал при мне об этом дне. Они вышли только через час. Ни один не обратил на меня внимания. Комендант вернулся в свое бюро, а Бёртон-сахиб вышел через тяжелые ворота, подозвал тонга, сел и уехал. Он не стал меня ждать. Когда я добрался до нашего дома, он уже спал. Прямо в грязной одежде. Я приготовил ванну. Я боялся его необъяснимого гнева. Проснувшись, он общался со мной как обычно. Безо всякой враждебности. Я не решился заводить разговор об этом случае, и он сам ни разу не проронил ни слова. Ни намека.

— И ты ничего больше об этом не узнал?

— Узнал. Я подслушал. Когда он говорил с одним из своих учителей. Ты должен был сразу открыться, сказал ему учитель. Это не твоя борьба! Ты думаешь, что можешь так легко менять стороны. Все, что ты сделал, ты сделал для собственного тщеславия. На это Бёртон-сахиб ответил: вы думаете всегда грубыми образами, друг и враг, наши и ваши, черное и белое. Попробуйте представить, что есть что-то между ними. Когда я принимаю вид другого человека, я чувствую, каково это — быть им. Это только твое воображение, сказал учитель. Ты не можешь перенимать вместе с одеждой чужую душу. Нет, конечно, нет. Но его чувства — ведь они зависят от того, как другие на него реагируют, а это я могу ощущать. Признаюсь, меня тронули его слова. Бёртон-сахиб почти умолял, так хотелось ему поверить в свою правоту. Но учитель был беспощаден. Ты можешь переодеваться сколько хочешь, но ты никогда не узнаешь, каково быть одним из нас. Ты всегда можешь отказаться от своего костюма, для тебя открыт последний выход. А мы навсегда пленники своей кожи. Поститься и голодать — это разные вещи.

60. УЖАСНОГО ВИДА

Потом забрали его. Он полагал, сокамерники уже предвидят его предательство. Он поклялся, что сохранит верность своей роли. Невелика ей цена, если он обратится в бегство при первой же трудности, при первом серьезном испытании, чтобы укрыться в родной и надежной бухте имперской защиты. Это будет подло. Он не сможет потом смотреть в глаза своим приемным друзьям. Помещение, в котором его должны были допрашивать, было огромным, с неровным полом и впадинами на стенах. Он узнал англичанина, сидевшего за единственным столом, одного из сотрудников майора Макмурдо. Потом он вспомнит, что англичанин за все время ни разу не встал, а так и просидел у окна, изучая бумаги и изредка что-то записывая. Будучи источником всех мучений, он оставался к ним вроде бы непричастен. Его допрашивал сипай, о его имени, происхождении, связи с мирзой Азизом. Он отвечал с посильной искренностью. Как и ожидалось, мужчины, которые его допрашивали, навострили уши, узнав, что он перс. Англичанин поднял взгляд, когда невысокий переводчик рядом с ним донес до него эту информацию. Мирза Абдулла распознал в алчном взгляде жажду неожиданного успеха, награды. Неужели офицер наткнулся на заговор, нити которого уходили дальше Белуджистана, в Персию, а значит, захватывали также Афганистан, а там — кто знает — может, даже Россию? Если бы раскрыть такой заговор, то, без сомнения, вырастет и чин, и пенсия. Он начал окружать заговор своими вопросами. Он хотел слышать только то, что приближалось к его ожиданиям. Нетерпеливо отметал ответы, уводящие в сторону. Мирза Абдулла решил разоблачить потом некомпетентность этого офицера, зажигающего себе в данный момент манильскую сигару. Когда глупость вопросов стала ему невыносима, он стал оскорблять офицера. Он отметил, что переводчик смягчает его выражения. Но офицер уловил интонацию, и вновь поднял голову. Мирза Абдулла узнал еще кое-что хорошо знакомое. Возмущение, что туземец осмеливается противоречить. Повышать голос. Дерзость, которую нельзя вынести, которая может довести до белого каления. В следующую секунду его с головы до ног окатили сзади холодной водой. Я слышал, сказал самый главный сипай, что заключенных раньше раздевали догола. Я этого не понимаю. Ведь в мокрой одежде мерзнешь сильнее. Я уверен, произнес офицер за письменным столом, что ты по доброй воле не выдашь свои знания. Поэтому мы не будем больше терять время на любезную болтовню. Мы сейчас покажем, какие у нас на тебя виды. Перевод еще не кончился, как он почувствовал удары, под колени, по спине, по почкам. Мирза Абдулла ощутил, как пропали все чувства, кроме боли. Ноги подломились, и он упал боком на каменный пол. Он весь дрожал. Один из палачей поставил ему сапог на лицо и некоторое время стоял так, а потом спокойно сказал: мы сожжем твоего отца. Все молчали, пока офицер не задал следующий вопрос, но он был так нелепо сформулирован, что мирза Абдулла не смог бы на него ответить при всем своем желании. Он скорчился на полу. Приподнялся, что-то лопнуло в левом плече, попытался объяснить, почему он не может знать то, чего от него требуют. Он же простой путешествующий баззаз. Голос, который он услышал, подкрался совсем близко к его уху. Мы можем сделать с тобой и другие вещи. Можем превратить тебя в женщину и вот эту палку — шейх Абдулла почувствовал легкую боль в анусе — можем всадить в твое Хайберское ущелье. Вы ж это любите, да? В этот момент мирза Абдулла понял, что главный сипай — бенгалец и, видимо, индус. И понял роковую связь между тщеславием офицера британской армии и ненавистью его главного помощника. Он почувствовал запах сигары, словно сам ее держал, этот запах трухлявой лесной почвы, который превращается в запах тления. Последнее, что он почувствовал — свое ухо, и потом мог вспомнить лишь запах обожженного мяса.

61. НАУКАРАМ

II Aum Vikataaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

— Он на удивление быстро оправился от ран. Но он обессилел. У него пропал интерес к стране. Иногда он целыми днями не вставал из постели. Порой читал газеты. Больше ничем не занимался. Просто лежал, и даже с открытыми глазами. Это было ужасно, видеть, как человек действует наперекор собственному существу. Я не знал, замечает ли он меня, когда я чем-нибудь занимался в его комнате. Неожиданно раздался его голос. Наукарам, нам нужно отсюда убраться. Обратно в Бароду, сахиб? Это невозможно. Если хотим отсюда выбраться, придется уезжать обратно в Англию.

— Какой же работой он, офицер, мог заниматься в Англии?

— Я тоже недоумевал. Тогда. Но я быстро разобрался, когда Бёртон-сахиб начал прикидываться больным. Вначале он делал вид, что страдает. Едва кто-то оказывался рядом, он жаловался, какой он несчастный. Он не приходил на утреннее построение, не заглядывал в офицерский клуб. Явился к гарнизонному врачу, опираясь на двух могучих белуджей двухметрового роста. Врач был обеспокоен. Он спросил, пьет ли Бёртон-сахиб и курит ли он. Ни единой сигары, поклялся тот. Порой может выпить стаканчик, да и тот не до конца.

— Так и было?

— На тот момент он опустошал несколько бутылок за вечер, но не курил, это правда, он не переносил запах своих манильских сигар с тех пор, как вышел из тюрьмы. Не спрашивай, я и сам не знаю, в чем дело. Он платил какому-то типу за то, чтобы тот все время стоял перед дверью и заранее предупреждал о посетителях, таким образом, они видели Бёртон-сахиба постоянно лежащим в кровати. Он уже в восемь часов желал сослуживцам доброй ночи. Разумеется, эти слухи просочились к врачу. Бёртон-сахиб с жаром говорил о воинском корпусе, о том, что жизнь потеряет смысл, если придется его покинуть. Он запретил наводить порядок в его комнате. Даже убирать грязь. Повсюду валялись чашки, кусок хлеба прямо на столе. Это было отвратительно. Мне нечем было заняться в эти недели. Он давал мне деньги, чтобы я шел развлекаться в город. У меня было единственное задание, поздно вечером, когда никто не видит, приносить ему поднос с салатом, карри, шербетом и портвейном. Это устраивал один из тех друзей, на кого он мог положиться. Днем он занавешивал комнату, а ночью никогда не зажигал лампу. Он что-то глотал, от чего ему становилось хуже, и тогда он меня посылал за врачом, часа в два ночи. Он написал завещание и попросил врача быть исполнителем его последней воли, так ангреци называют завещание. Врач вскоре сдался, думаю, он ценил свой сон. Он убедился, что Бёртон-сахиб непригоден к службе. И выписал ему больничный лист на два года. Два года! Ангреци умеют заботиться о своих людях. Он по-прежнему получал жалование. Вначале мы целый год ездили по всей стране, мы доехали до Ути. Ты о таком даже не знаешь, это высоко в горах. На юге, далеко отсюда. Можешь представить себе, каким крепким и подвижным человеком был Бёртон-сахиб на самом деле. Но потом он получил по заслугам, как всегда бывает. Бёртон-сахиб заболел. На этот раз, по-настоящему и очень серьезно. Так серьезно, что чуть не умер.

62. БЕЗ СМЕРТИ

Донесение генералу Нэпьеру

Строго секретно

Вы поставили передо мной задачу узнать о причинах, почему мятежные предводители племен белуджей под предводительством Миар Кхана уже многократно узнавали о наших планах и, таким образом заблаговременно предупрежденные, могли вовремя сбежать или спрятаться. Уже много месяцев я нахожусь в пути, выполняя это задание, и посетил бесчисленное количество мест, где собираются белуджи, мое внимательное ухо было открыто для каждого голоса, но вплоть до последнего времени ничто не указывало на предателя в наших рядах. Во время нашей последней встречи вы вдобавок поручили мне выяснить, посещают ли и как часто британские офицеры тот бордель, что носит название лупанарий. Разумеется, у вас и в мыслях не было, что постановки первой и второй задачи могут быть как-то взаимосвязаны. Я исполнил также и это задание, и, боюсь, передо мной стоит сейчас неприятная обязанность доложить вам о крайне прискорбных результатах. Ни обстановкой, ни обслуживанием лупанарий не отличается от прочих борделей, одна-единственная разница в том, что куртизанками здесь являются не женщины, а юноши и переодетые в женщин мужчины. Юноши стоят вдвое дороже мужчин, не только потому что они — существа более прекрасные и благородные, и влечение к ним — это самая чистая форма любви, точка зрения, которую местные суфии, по всей видимости, переняли у платоников, но и потому, что их мошонку можно использовать в качестве узды. Бордель этот, я могу подтвердить теперь с полной уверенностью, регулярно посещаем некоторыми нашими офицерами. В большинстве своем их влечет туда любопытство и скука, и мы можем полагать, что они в силах противостоять искушениям этого заведения. Однако некоторые находят именно то, что искали. Особенно же примечательным кажется мне случай тех, кого против их воли принуждают к поступкам, на которые они бы не согласились. Эмир, владелец лупанария, является знатоком юных светлокожих мужчин, и потому, по сведениям моих информантов, уже не раз случалось, что он накачивал британских посетителей алкоголем, пока они не становились послушны или же теряли сознание, предоставляя себя к его услугам. Напрашивается догадка, уж не мстит ли он подобным образом за унижения, которые терпит от нашей власти, но, по моему разумению, он просто-напросто падок на чары белокурых неволосатых юнцов. Мне пересказывали, что один из таких гриффинов удивлялся на следующее утро тому, что местный алкоголь причиняет раздражения заднего прохода. Все это оставалось бы несколько неаппетитной историей, однако безвредной для нашей безопасности, если бы из некоторых наших офицеров не выманивали в этом лупанарии знания, каковые им требуется безоговорочно хранить при себе. Я пообещал моему информанту, регулярно бывающему в данном борделе и состоящему в родстве с его управляющим, что не буду называть никаких имен. Он клянется, что эмиру многократно передавали ценнейшую информацию, которая срывалась с офицерского языка во хмелю, в экстазе или в процессе последующих ласк. А если мы примем во внимание, что упомянутый эмир, скажем так, лупанарский эмир, связан родственными узами с мирзой Азизом, то без труда представим себе, как именно сплетена сеть, доставлявшая нам столь длительную головную боль.

63. НАУКАРАМ

II Aum Mritunjayaaya namaha I Sarvavighnopashantaye namaha I Aum Ganeshaya namaha II

Лахья написал: «Мое повествование — нить отборного жемчуга, которую я хочу повесить на шею вашего благосклонного и внимательного восприятия, дорогой читатель; моя история — благоухающий цветок, который я хочу вложить в руку вашего добросердечного и отзывчивого чувства, дорогой читатель; мое произведение — ткань нежнейшего шелка, который я хочу раскинуть над головой вашей проницательной и безбрежной мудрости, дорогой читатель».

После чего он отложил перо и прочитал весь текст один раз, потом еще раз, ночь тем временем посерела, а он был тронут неприкосновенностью написанного и готов был заплакать. Дело не в том, будто не было слабостей или ошибок. Если бы он сейчас все начал заново, он бы… Ха, бессмысленные рассуждения. Главное — произведение превосходило его самого, такое могучее и чужое, словно и не было рождено из него, словно не он управлял всем, и ему вспомнилась фраза, написанная неизвестным зодчим храма Кайлаш около Эллоры, величайшие слова, которые только может оставить после себя творец: «Как же я это создал?»

Осталось доделать последнее. Окончание, пусть даже лишь последний абзац, должен быть написан другим человеком. Ни один человек не должен знать всю историю. Так же, как ни один не может охватить взглядом целиком весь храм Кайлаш. Лахья позвал жену — с недавних пор до него доносились звуки ее ранних домашних хлопот — и изложил ей свою просьбу. Она была изумлена и на какое-то строптивое мгновение захотела наотрез отказать ему. Но потом согласилась. Она надеялась, что когда наконец это задание будет завершено, их совместная жизнь потечет как прежде, до появления этого Наукарама, вскружившего голову ее мужу. Он многословно поблагодарил ее, с трудом встал и вышел из дома. Сегодня он не пойдет на улицу лахья и не будет ничего писать. Возможно, и завтра тоже. А потом — это еще неизвестно. Бёртон-сахиб — его мысли пронзило незакрепленное воспоминание — по словам Наукарама, однажды удивился, что на хиндустани одним и тем же словом обозначается и завтра, и вчера. Что же из этого могло следовать? Разве позавчера и послезавтра не назывались разными словами?

Наукарам удивился опозданию лахьи. Такого еще не случалось. По пыльной улице шла женщина. Все в ней излучало силу. Несколько писарей поздоровались с ней. Смерив его испытывающим взглядом, она спросила, кто он такой. Она представилась женой лахьи. Он не сможет сегодня прийти и просил извинить его. Он прислал ее, потому что сам не хочет узнавать завершение истории.

— Почему же?

— Есть такая древняя традиция. Так же как ни один человек не должен целиком прочесть всю «Махабхарату».

— Я этого не знал. Но однажды слышал что-то похожее от Бёртон-сахиба. Он говорил, что арабы верят, что умрут в течение года, если услышат все истории из «Тысячи и одной ночи».

— Суеверия.

— Но разве он не относится к Сатье шодак самадж? Я-то думал, он презирает любые суеверия.

— Он называет это традицией, преданием. Каждый человек суеверен. Но некоторые дают своему суеверию другие имена. Может быть, начнем? У меня не так много времени. После обеда ко мне придут внуки.

— А что насчет оплаты? Что он вам об этом сказал?

— Он о ней не упоминал. Наверное, забыл. Знаете, он уже достаточно от вас получил. Забудем про оплату.

— Не его, мою оплату.

— Вашу?

— Он должен мне заплатить.

— Не понимаю.

— Мы так договорились. Он платит мне деньги, чтобы я рассказывал ему историю до конца.

— Не могу поверить! Да он совсем потерял рассудок. И долго это продолжается?

— Ну, уже не со вчерашнего дня. Наверное, несколько недель. Иначе я не рассказывал бы. Но вы же его знаете, он любопытен.

— Он сошел с ума. Где же это слыхано. Лахья, который платит своему клиенту. Он, конечно, ведет себя чудно с той поры, как вы пришли к нему. Но такое… он же станет посмешищем.

— Лишь в том случае, если вы кому-нибудь об этом расскажете. Мы договорились, что не пророним об этом ни слова.

— Ну я ему еще выскажу.

— Пожалуйста, не упоминайте об этом. Прошу вас. Иначе для него многое может разрушиться.

— Что, вы теперь стали его союзником? Вы же постоянно спорили. Я хорошо знаю, он мне часто жаловался.

— Мы прошли вместе долгий путь. Это многое значит. Пусть все останется как есть.

— Хорошо. А теперь, что же с концом истории? Вообще-то, меня она не особенно интересует, и раз у меня нет денег…

— Я и не прошу ничего. Пусть это будет моим прощальным подарком для вашего мужа. Хотя он его не прочтет. Но кто знает, может он еще передумает. Записывайте, будет немного. Нельзя же глотать конец.

— Хорошо. А у конца есть заголовок?

— «На корабле». Пишите: «На корабле». А ниже напишите: «Прибытие в страну фиренги».

— Это хорошо звучит.

— Вы будете делать столько же замечаний, как и ваш муж?

— Нет, все, теперь я молчу. Сами увидите, из моих губ не вылетит даже и вздоха.

— Судно называлось «Элиза», и я решил, что это погребальный корабль. Бёртон-сахиб выглядел очень плохо. Его тело было истощено, плечи согнулись, глаза ввалились, голос утратил полноту. Ему было дано разрешение вернуться домой. На поправку. Если он вообще мог поправиться. Да, я думал, что это погребальный корабль. И не один я. Какой-то его друг в Бомбее сказал ему: у тебя на лице написано, что твои дни сочтены. Послушай меня, отправляйся домой, чтобы умереть на родине. Едва мы вышли в открытое море, как вскоре попали в штиль. Вода была такая гладкая, Бёртон-сахиб сказал, что море — это кладбище волн. Я ухаживал за ним изо всех сил, я думал, что же мне делать в незнакомой стране, если мой господин умрет. Но мои заботы длились недолго. Поднялся ветер, и мы на полных парусах устремились с юго-востока в здоровые края. Бёртон-сахиб на удивление быстро поправился, мы еще не достигли страны ангреци, а он уже был как новенький. В эти дни мы были очень близки друг с другом, такого не было ни до ни после. Он признался мне, что случилось в Синдхе и почему он разыгрывал из себя больного, не зная, что вскоре действительно тяжело заболеет. Среди ангреци ходили слухи, что он посещает бордель, простите меня, где себя предлагали мужчины. Поговаривали, что Бёртон-сахиб был чересчур прилежен в своих расследованиях. И не только разведывал, но и пробовал. Его честь была задета. А начальники, которые знали правду, не стали его защищать. Они озлобились, когда не нашли в нем безоговорочной преданности. Я чувствовал его страдания как мои собственные. Ни разу в жизни я не был так близок к истинному состраданию к другому живому существу, которое от нас требуют наши святые учителя. Мы зашли в порт под названием Плимут, и наконец я ее увидел. Эту Англию. Я увидел сочную зелень и мягкие холмы вдалеке. А у пассажиров, прежде всего у тех, кто долго служил в жаре и в пустыне, у них глаза стали как стеклянные. Но уверен, что никто не открывал глаза так широко как я. Я и представить себе не мог, как прекрасна это страна, называемая Англией. Я повернулся к Бёртон-сахибу, и я до сих пор точно помню, что я сказал ему, слово в слово: «Что же вы за люди такие, ангреци, раз без нужды или принуждения покидаете этот рай, отправляясь в позабытую богом страну, подобную нашей».

64. НЕСГИБАЕМЫЙ

Генерал перечитывал это донесение так часто, как никакое другое послание в своей жизни. Он искал выход, как оградить этого солдата от последствий исполнения им его обязанностей. Тот не только ступил на топкое место, обзывать которое «несколько неаппетитным» было предосудительной недооценкой; более того, он вскрыл то, чего не должно было существовать, и потому все негативное впечатление от данного происшествия падало лично на него. И, словно этого было мало, он вдобавок утаивал, по крайней мере, на письме, часть информации, ссылаясь на обещание перед туземцем. Ни к чему хорошему это привести не может. Макмурдо пожелал лично встретиться с этим Бёртоном, о котором уже слышал немало нелестного. Они вызвали лейтенанта в генеральский кабинет. Тот удивился явлению горстки высоких чинов. Генерал заговорил медленно. Он казался усталым.

— Майор Макмурдо желает продолжить ваши расследования, и для того ему нужно знать имена ваших информантов, а также имена офицеров, посещающих данное заведение.

— Имена наших офицеров я не могу вам предоставить, поскольку я их не знаю. При моем присутствии ни одного офицера в лупанарии не было. А имена моих информантов я не могу вам указать.

— Это почему?

— Потому что я дал мое слово.

— Это всего лишь туземцы.

— Я поклялся своей бородой и Кораном.

— Он еще шутит, боже мой, в такое неподходящее время.

— Я не могу нарушить клятву.

— Вы не можете говорить серьезно, солдат. Скажите нам, что это не так.

— Я говорю абсолютно серьезно, сэр.

— Получается, что обещание какому-то подлому туземцу значит для вас больше, чем безопасность нашей армии?

— Что касается безопасности нашей армии, то я для нее кое-что совершил, если мне позволено будет об этом напомнить, сэр, и я убежден, что и иным способом мы скоро сможем установить полную правду. Но я не могу предать доверие этого человека.

— Ты должен решить, Бёртон. Он или мы.

— Мой исходный постулат, майор, что можно соединять несколько лояльностей. Вы же выстраиваете нерешаемый конфликт.

Они больше не сказали ни единого слова, эти собравшиеся господа высших чинов, генерал, его ищейка Макмурдо и их адъютанты. Они обменялись взглядами, и этими взглядами исключили его на всю его оставшуюся жизнь — из армии, из своего общества. В этот момент он знал, что никогда не поднимется выше чина капитана. Никогда, после отметки, записанной ими после этого разговора, отметки о его неблагонадежности, которая будет сопровождать его повсюду. Можно изменить свою сущность, пожалуй, можно почти все в себе изменить, только не собственное дело. Они запишут туда что-нибудь уничижительное, что-нибудь вроде «…его знания о местных жителях, об их образе мыслей, их обычаях и языке основательны и могут быть весьма полезны. Однако близость к туземцам, которая и является источником этих знаний, спровоцировала в лейтенанте Бёртоне определенное смещение в вопросах лояльности, что идет теперь вразрез с интересами короны. С сожалением констатируем, что в будущем нам уже не представится возможность оценить масштаб его преданности».

0. ХОЛОДНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Встреча была жестока. Наукарам и он — две изюминки, брошенные в кислое заквашенное тесто. Тусклый воздух, наполненный дымом и копотью, не предназначенный для дыхания. Холодное серое небо, под которым они поминутно ежились. Все в городе мелкое, мелочное, тщедушное, ничтожное, раболепство крохотных односемейных домишек, меланхолия, скрученная узлами в общественных местах. А эта еда! Примитивная, недоваренная, пресная, хлеб — сплошные крошки без корки. А пить предлагалось микстуры с навязчивым неприятным вкусом, именовавшиеся пивом или элем. Все — одинаково, что бы ни подавалось на стол, и некуда скрыться — они оказались среди варваров. Наступившая зима была чудовищна. Каждое дерево напоминало дребезжащий светильник. Повсюду ютились клочья тумана, а с ними — бронхит и простуда. Уголь постоянно заканчивался, давление газа часто было таким низким, что им приходилось отказываться от важнейшего утешения — они даже не могли сварить масала-чай, от которого день стал бы более сносным. Бёртон не мог дождаться, когда же наконец опять покинет эту страну, чтобы навестить чуть более приемлемую Францию. Он был непримирим. Он не собирался приспосабливаться к посредственности. Он надевал одежду, которая шокировала, курты самых кричащих цветов, непривычно широкие хлопковые шаровары, узкие гамаши, которые обматывал вокруг голеней, и золотые сандалии, похожие на гондолы. Хотя он так мерз. В таком виде он гулял по Лондону, посещал клубы в сопровождении Наукарама, с которым, едва заметив к себе внимание собравшихся, нарочито громко общался на языках, не понятных ни единому человеку, кроме них двоих. Порой чувство меры ему отказывало, и он исчерпал меру снисхождения, какую оказывали служившему в Индии человеку; членам клуба наскучили его провокации, и ему отказали в посещении. Однажды его чуть не избили. Лишь дикий блеск в его глазах остановил возмущенных и уже поддатых соотечественников. В тот вечер они обменивались историями с различных фронтов империи. После многочисленных реминисценций, промаринованных в ностальгии и преувеличениях, один пожилой господин с увлажненным взором процитировал знакомое каждому из них двустишие: Все верные отечества сыны Не знают лучше собственной страны[2]. И поднял бокал за королеву и отечество. Бёртон присоединился к здравице. Но едва он поставил бокал, как раздался его громовой голос, заставив все большое общество умолкнуть. Этот тост, господа, напомнил мне об одной превосходной шутке. Вам стоит ее послушать. Вы никогда не забудете, это я вам гарантирую. Речь идет о двух солитерах, отце и сыне. Они выпадают из задницы какого-то человека вместе с испражнениями, простите, но такова шутка, после чего отец солитер поднимает из дерьма голову, немного отряхивается, смотрит по сторонам и удовлетворенно говорит сыну: «Все-таки это тоже родина».

Они переехали во Францию. На континент. Вот увидишь, пообещал он Наукараму, жизнь на материке более сносная. Но я не жаловался, что мне не нравилось в вашей стране, сахиб. Его родители проводили лето в Булоне. Они жили скромно. Отцовская пенсия позволила снять домик с пристройкой для слуг. Еще со времен жизни в Пизе, где они провели долгое время, в их услужении был повар по имени Саббатино. Наукараму и Саббатино пришлось делить одну комнату. Повар уже заполнил ее своими запахами. Они были неприятны для Наукарама. У них с поваром не было общего языка, и их вкусы были смертельно ненавистны друг другу. Саббатино придавал огромное значение неприкосновенности своих привычек. И не ставил под сомнение, что повар занимает привилегированное место среди прислуги. Прочие слуги были наняты, чтобы облегчить его работу. Бёртон редко появлялся дома. Он исчезал на долгих прогулках. Он наслаждался обществом молодых женщин собственного народа. Наукарам не совсем понимал свою роль в маленьком доме. Родители сахиба избегали его и не давали ему никаких поручений. Он не решался на самостоятельные прогулки, боясь заблудиться. Ему не оставалось ничего иного, кроме как сидеть и ждать в своей комнатке. Повар же, наоборот, был занят весь день, и Наукарам редко видел его за работой. Когда он осмеливался появиться на кухне, в основном чтобы приготовить свою собственную вегетарианскую еду — чего он не мог доверить никому, особенно этому млеччха — повар вполголоса ругался на своем языке. Он ругался так много, словно приправлял бранью еду. Наукарама не удивило, что Бёртон-сахиб владел языком повара. Запомнив звучание нескольких проклятий, он попросил Бёртон-сахиба перевести их. И выучил их. Corbezzoli! Perdindirindina! Perdinci! Довольно мягкие по сравнению с теми, какие он знал от обрезанных. Черт возьми! Ради всего святого! Черт побери! Как-то он оказался у повара на пути, и тот, не дожидаясь, пока Наукарам извинится или отступит, заорал на него: Е te le lèo io le zecche di dòsso! Наукарам не мог ответить, потому что не понимал смысл его ругани. Бёртон-сахиб рассмеялся. Он хотел выдернуть из тебя блох. То есть грозился побить тебя. Наукарам не знал достаточно проклятий, чтобы отплатить повару той же монетой. Однажды вечером, когда он забыл подать на стол суфле (а повар очень гордился своими суфле), изо рта повара проклятия полетели как искры. Bellino sì tu faresti gattare anche un cignale! Наукарам не мог запомнить и половины. Бёртон-сахибу пришлось переспрашивать. От души веселясь, он просветил Наукарама. Он сказал тебе, что ты так красив, что от твоего вида стошнит даже кабана. Почему он себе такое позволяет? — спросил Наукарам. Не принимай близко к сердцу. Он такой человек. Спустя несколько дней Наукарам решил, что итальянец намеренно перемешал мясное блюдо его шумовкой, хранившейся в отдельном стакане и предназначенной лишь для вегетарианской пищи. А ведь Бёртон-сахиб подробно объяснял это повару. И вот от ложки исходил отвратительнейший запах. Хорошо, что он вовремя заметил. Повар не понимал иного языка, кроме самого тупого. Наукарам ударил его ложкой по затылку. Повар с воплем завертелся на месте. В руке у него был нож: он колол им воздух, бранясь. Наукарам развернулся и вышел из кухни с ложкой в руке. Ему надо освоить итальянские ругательства. Бёртон-сахиб помог. Запоздалая отплата за гуджарати, объявил он. Вначале основные понятия. Stronzo. Merda. Strega. Наукарам теперь расхаживал по кухне, выплевывая то одно, то другое слово таким злобным и язвительным тоном, на какой только был способен. Повар отвечал целой батареей многосложных выстрелов. Cacacazzi. Leccaculo. Vaffanculo. Succhiacazzi. Наукарама уже не интересовал перевод. Он понимал, что все еще проигрывает. Если хочешь по-настоящему разозлить его, учил Бёртон-сахиб, то скажи: Quella puttana di tua madre! При следующей же возможности Наукарам рявкнул это млеччха в лицо. И проклятие подействовало. Сильнее, чем он рассчитывал. Повар запнулся и отвел глаза. На следующий день Саббатино жестами объяснил Наукараму, что зовет его к плите, чтобы что-то показать. Он сиял каким-то ненадежным дружелюбием. Наукарам осторожно приблизился к повару. Они подошли к огромной кастрюле, и повар снял крышку. Взгляду открылась коровья голова, которая мирно варилась, устремив на Наукарама свои преданные глаза. Ti faccio sputare sangue! Саббатино еще не успел закончить фразу, как почувствовал, что темнокожий схватил его за шиворот, пригибая к горящим печным углям. Почувствовал, как жар опалил волоски на предплечье. Тогда он ударил темнокожего головой в лицо. Они свалились на пол, опрокинув кастрюлю, и когда Бёртон, услышав грохот, примчался из столовой на кухню, то увидел катающихся по полу повара, слугу, коровью голову, и крики, издаваемые итальянцем, меркли на фоне воя, пробивающиеся из самой глубины Наукарама.

Содержать у себя Наукарама не представлялось более возможным. Родители Бёртона привыкли к хорошей еде, которую готовил Саббатини, услуги же Наукарама были излишни. Бёртон выплатил ему сумму, достаточную и для переезда, и для покупки небольшого домика в Бароде. И он был готов написать блестящее рекомендательное письмо, если бы этот наглец не принялся утверждать, что все произошедшее — вина исключительно господина. Почему же вы мне не… Он прикрикнул на него, чтобы тот заткнулся. Вечная проблема с такими людьми. Они не в состоянии отвечать за себя. Разгневанный Бёртон написал скупое подтверждение, что Рамджи Наукарам из Бароды служил у него с ноября 1842 по октябрь 1849 года. И энергично расписался.

II. АРАВИЯ

Паломник, сатрапы и печать допроса

Великому Визирю

Решид-Паше,

Дворец Топикапи,

Стамбул

Ассаламу алейкум ва рахматуллахи ва баракатуху.

Мы хотели бы обратить ваше внимание на одно обстоятельство, которое на первый взгляд не представляется чрезвычайно важным и не угрожает напрямую интересам калифата, но все-таки, по моему скромному суждению, требует настоятельного внимания правительства. Вы, разумеется, помните, как год тому назад я докладывал вам, что некий британский офицер совершил хадж, к вящему удовольствию местной прессы, провозгласившей его героем сезона. Несколько недель тому назад издательство «Лонгмэн Грин» выпустило в свет личные записки этого человека, Ричарда Френсиса Бёртона, лейтенанта британской армии, о его кощунственном хадже, предпринятом в обличье пуштуна из Индии. Местные газеты уделяют данной публикации значительное место и изощряются в похвале храброму поступку и блестящему результату, соревнуясь друг с другом в лести. По-видимому, в наше время воображение читателей в Британской империи ничто не возбуждает сильнее, чем отважные исследования в тех регионах, куда не заглядывают фантазии общества. Книги категории «Я там был и все видел» раскупаются проворней, чем у нас истории про Насреддина Ходжу.

Подоплека этого успеха представляется мне, с одной стороны, очевидно безвредной, но с другой стороны — дьявольски замаскированной. Подданные Британской империи, мечтая приобщиться к приключенческому покорению мира, жаждут современных легенд, идущих также во благо их самоидентификации. Однако во мне зародилось подозрение, что публикациям подобного рода надлежит готовить почву для ближайшего будущего, когда данные регионы из дальних и неведомых станут частью империи, что мы имеем дело со своеобразным опережающим привыканием к чужому краю, который Британская империя вскоре планирует поглотить. Таким образом, по моему представлению, в этом якобы маловажном событии отражается тревожное развитие, требующее исключительного внимания, тем большего, что это случилось не в африканских пустынях или в индийских джунглях, а в наших первостепенных святынях, в благословенных городах Мекке и Медине, да возвысит их Бог. Мне прекрасно известно, что посол виконт Стрэтфорд де Редклифф пользуется вашим доверием, а также расположением султана и, безусловно, его поддержка необходима для проведения тех реформ, за которые ваше превосходительство взялось с благословенной дальнозоркостью, но если мне при всем моем смирении позволено будет внести предложение, я настаивал бы на том, чтобы сопутствующие детали вышеупомянутого случая были прослежены с надлежащей решительностью, а также непоколебимым соблюдением тайны. Истинные намерения лейтенанта Ричарда Ф. Бёртона и его заказчика (так называемого Королевского географического общества — сомнительной организации, притворяющейся, будто она интересуется лишь параллелями и меридианами) невозможно узнать из его записок, хотя они занимают три тома и в общей сложности — 1264 страницы. На основании наличных материалов, изученных нами со всей тщательностью, не удается достичь ясности ни о мотивации этого, скажем так, приключения — ведь обычно ценится подвиг первопроходца, а нам известно, что уже несколько христиан предпринимали хадж в лживом облачении — ни о действительных результатах этого якобы исследовательского путешествия. Чтобы позволить вам создать исчерпывающее впечатление, пересылаю вам все три тома, ибо нисколько не сомневаюсь, что английский язык не представляет для вас ни малейшего препятствия.

Да благословит вас Бог и приветствует.

Абу Бекир Ратиб-эфенди,

посол Высокой Порты в Лондоне

* * * * *

— Я тебя знаю!

— Меня? Вы имеете в виду меня?

— Да, тебя, я тебя знаю.

— Как это может быть, эфенди?

— Остановись!

— Это недоразумение.

— Твое лицо не такое уж обычное.

— Вы ошибаетесь. Мы все выглядим одинаково.

— Ты едешь в Александрию?

— Нет.

— Куда же?

— Я отправляюсь на хадж, машаллах.

— На британском корабле?

— Я был в стране франков.

— Слугой?

— Торговцем.

— Переезд долгий, не так ли?

— Да, переезд долгий.

— Сегодня штормит. Вашему брату не сладко, так? Скоро у тебя под ногами опять будет твердая земля.

— Мне нормально, но да, твердая земля, это лучше, конечно.

— Подожди, ты ведь родом из Индии, правда?

— Нет.

— Точно, точно, мы там с тобой встречались.

— Нет, я ни разу в жизни не был в Индии.

— Но у тебя такой английский, ты говоришь с акцентом, как у индийца.

— Я говорю не особенно хорошо.

— Почему ты так настырно уверяешь, что мы никогда не встречались?

— Скажем так, мы знаем друг друга, но раз мы не помним, откуда мы друг друга знаем, это как будто мы вообще друг друга не знаем.

— Как тебя зовут?

— Мирза Абдулла.

— Из Персии, правда? Ты родом из Персии! Мирза? Шиит, что ли?

— Как звучит ваше благородное имя?

— Какая дерзость, в Индии такое немыслимо… Капитан Кирклэнд, если тебе это обязательно знать.

— Если мы заговорили о моей вере, то надо представиться друг другу.

— Ну, ладно, Абдулла, лицо у тебя благородное, ничего не скажешь, а благородных лиц я не забываю. Мы приплывем в Александрию только завтра. До тех пор мне обязательно вспомнится, где мы встречались.

— Иншалла, капитан Кирклэнд. Было бы хорошо узнать, что нас связывает.

* * * * *

Что за высокомерный грубиян. Невероятно. В Бомбее в свое время он был на побегушках. Один из невзрачной массы на нижней ступеньке послужной лестницы. Посмешище из офицерского клуба. Не мог запомнить имен своих подчиненных. Дурак, каких много. Аппетит растет вместе с продвижением, как и самомнение. Как он с ним только что общался! Надменный неудачник воображает себе, будто он какой-то лучшей породы. Дать бы ему пинок под зад, но этого он сейчас не мог себе позволить, не сейчас, не в обличье мирзы Абдуллы. Это привлекло бы лишнее внимание. Он пленник, пленник своей роли и мишень для любого глупца. Надеть костюм — это еще легко, и очень не трудно вспомнить о манерах и этикете. Но надо приучиться выдерживать унижения. Благородное лицо? Да что понимает в благородстве лиц это кастрированное пугало, этот олух? Удивительно, впрочем, как этот варвар из Уилтшира смог его узнать. Они лет семь не виделись. Как же ему удалось заглянуть сквозь одеяния, сквозь масло грецкого ореха и окладистую бороду? Быть может, выдала походка, осанка? Человек разряда Кирклэнда, проводящей все дни на плацу, обращает внимание на подобные вещи. И все же он был не столь уверен, как пытался это показать. Типично для воробьиных мозгов: пыжатся, если не хватает решительности. Но только перед туземцами, само собой разумеется, только перед туземцами. Эта встреча — предостережение и, без сомнения, полезный кивок судьбы. Будь бдителен, остерегайся совпадений, они готовят ловушку для чрезмерной самоуверенности.

* * * * *

— Я хотел бы получить паспорт.

— Ты откуда?

— Из Индии.

— Зачем тебе паспорт?

— Для хаджа.

— Имя?

— Мирза Абдулла.

— Возраст?

— Тридцать.

— Род занятий?

— Врач.

— Врач? Так-так, врач из Индии? Может, мне лучше написать: знахарь?

— Я предпочел бы: шарлатан.

— Ты осмеливаешься мне перечить?

— Напротив. Подтверждаю ваше суждение.

— Особые приметы, не считая дерзости?

— Никаких.

— Это стоит доллар.

— Один доллар?

— Ты получаешь покровительство могущественной Британской империи. За это ты можешь отдать доллар.

— Великой империи нужен мой доллар?

— Молчи, курица, или я прикажу вышвырнуть тебя вон. Подпиши тут, если умеешь писать. Если нет — нацарапай на бумаге знак твоей тупости. Так. А теперь иди к забиту, местная полиция должна завизировать паспорт, иначе он недействителен.

* * * * *

Он будет не только врачом. Вдобавок еще дервишем: замечательное сочетание. Как врач он завоюет доверие людей. Когда он будет им помогать. При условии, что будет им помогать. Но он в себя верит. Он уже дилетантствовал на ниве врачевания. Последние месяцы перед отъездом посвятил учению, накапливая знания, книга за книгой. Теперь нужна тренировка; случаев для этого в Каире будет предостаточно. Столетия отделяют местную медицину от золотого века; к тому же людей в тех широтах можно вылечить простым внушением, а уж в этом он знает толк. Обличье дервиша оградит его от ханжеских нападок. Ему будет позволена свобода шута. Никто не упрекнет его за необычное поведение. В презрении закона дервиш черпает свое путаное благословение. Отлично придумано: его зовут мирза Абдулла, он дервиш, и он врач.

* * * * *

От забита к мухафизу, пришлось еще выжидать, сидя на корточках, пока какой-то чиновник не бросил ему слова, что еще необходимо подтверждение Дивана Хариджия. Он проложил себе дорогу до здания путаной геометрии, большого и мощного, со стенами такой белизны, что на них было больно смотреть под ярким солнцем. В коридорах скрючились ждущие просители. Воспринимать открытые двери как приглашение зайти оказалось серьезной ошибкой. Чиновник, к которому он обратился, привстал из-за конторки, чтобы придать весомость своему крику, среди папок с документами, достигающими почти до потолка. Мирза Абдулла вышел. Немногочисленные деревца во внутреннем дворике лишились всех листьев. Ни ветерок не проскользнет мимо караульных на воротах. Он преподнес свое дело офицеру, удобно прикорнувшему в тенечке. Не мешай мне, говорили закрытые глаза, вытянутые ноги, тучное довольное лицо. Произнося слова приветствия, проситель уже осознавал тщету усилий. Не знаю, буркнул офицер, не шевеля губами. Мирза Абдулла мог испытать или подкуп, что было бы опрометчиво и недешево, или угрозы, но его убогий костюм не внушал уважения. Оставалась лишь одна возможность, доступная каждому — поведение безвластного просителя: он мог упрямо осаждать офицера, пока тот не сделает что-нибудь ради собственного покоя. Шагнув ближе, он повторил вопрос. — Проваливай, — от громкого ответа открылись глаза. Проситель остался в том же положении, с опущенной головой и непоколебимой кротостью. Подавшись вперед, он изложил свое дело в третий раз. — Да проваливай же, наконец, собака! — Но как же, прошептал мирза Абдулла, как же наше мусульманское братство… Его речи оборвались, потому что офицер воспарял от объятий сна, сжимая хлыст из хвоста бегемота.

Мирза Абдулла продолжал поиски информации повсюду, где только она могла оказаться, у полицейских, писцов, конюших, погонщиков ослов, праздношатающихся. И постепенно терялся в энциклопедии, состоящей исключительно из перекрестных ссылок. В тупом отчаянии он предложил какому-то солдату табак, пообещав увесистую монету за помощь, и тому пришлись по душе табак и обещанная монета, он взял его за руку и повел от одного сановника к другому, и наконец, они поднялись по могучей лестнице и оказались перед Абба-эфенди, заместителем губернатора, невысоким человеком со вздернутой головой и маленькими заплывшими глазками, которые подкарауливали добычу. Ты кто? — спросил Абба-эфенди, и глаза утратили аппетит, когда человека представили дервишем, совершающим хадж. Вниз! — сплюнул он непонятную для просителя команду, однако солдату ее хватило, чтобы разыскать комнату, где должны были заняться его делом.

Он ждал перед дверью, среди мужчин из Боснии, Румелии и Албании, все как один босые, широкоплечие, с мрачными бровями и гневными лицами, горцы, за поясами длинные пистолеты и ятаганы, через плечо перекинута одежда, их недовольство кипело и выплеснулось, когда мелкий чиновник сообщил, что его начальник, в ведении которого находятся все дела, сегодня больше не принимает. Посланника с его издевательской вестью схватили за шиворот, обозвав лентяями и его, и его начальника; проклятия, хрипевшие в глотках, принудили чиновника к натренированным извинениям, к заклинаниям дрессировщика, у которого вырвались из-под контроля дикие звери.

На следующий день мирза Абдулла получил разрешение свободно передвигаться по всем частям Египта.

* * * * *

Подняться до комнат караван-сарая оказалось нелегко. Узкая лестница была переполнена. Ступени столь крутые, что носильщиков раскачивало от стены к стене. Вслед за носильщиками сплошной толпой шли женщины, ведя разговор со ступеньки на ступеньку все ниже и ниже, а дети заполняли все бреши между ними, скользя ладонями по грязным стенами. Когда его миновали последние женщины, наверху появились три солдата, делившие в тесноте один анекдот. Остановились для заключительной шутки и, горланя, продолжили спуск. После них мирза Абдулла наконец-то торопливо пошел вверх. На половине пути возник тучный пожилой человек, даже не подумавший вжаться в стену. Мирза Абдулла представился, и человек ответил: Хаджи Вали, торговец, часто бываю в этом вакалахе. Разрешите пригласить вас на чай? Мирза Абдулла вежливо согласился. — Мне нужно дать несколько указаний, — торговец показал на внутренний двор и сдержано усмехнулся. Внизу располагались мастерские, магазины, склады. — А мне нужно наверх, — сказал мирза Абдулла. — Вы моложе, — ответил торговец, несколько ступенек — для вас ничего не значат. И опять рассмеялся. Его унылые глаза и словоохотливый рот, по-видимому, не успели договориться друг с другом.

Каждому постояльцу отводились две комнаты без мебели. На стенах — узор из пятен величиной с раздавленного комара. С черных стропил свисает густая паутина, через окна залетает пыльный ветер, от стекла остались осколки, заклеенные кое-где бумагой. Мирза Абдулла выглянул наружу. Все лучше, чем спать во дворе, вместе со скотом на привязи, вопящими попрошайками и слугами, которые рассеянно почесываются, развалившись на огромных хлопковых тюках. Внизу Хаджи Вали пересек двор, помахав ему и жестами повторив уже сказанное приглашение. Чуть позже появился слуга, чтобы проводить мирзу Абдуллу в уютную переднюю комнату торговца.

Этот город, этот Каир, обитель чумы — Хаджи Вали улегся на килим, но его голова никак не находила покоя на круглой подушке — кого только озарила проклятая идея основать город здесь, между зловонной водой и мертвыми камнями. Все, что ползет и пресмыкается — то жалит и кусается. Как же мне тягостно покидать Александрию, но из-за торговых дел нельзя пренебрегать Каиром; за благодеяния и удачу мы платим муками. А вы, что вынудило вас здесь очутиться? Как я вижу и слышу, вы родом не из этой пыльной дыры. Курите, зачем вы смущаетесь, я-то уже не чувствую вкуса розового табака, зато запах позволяет на мгновение позабыть, где я. Для меня вы не выглядите как обычный перс. Понимаю, понимаю. Воистину, вы далеко путешествовали, мои поездки перед вами — как посещение соседей. Вы совершаете ошибку, я вам серьезно говорю, я знаю моих соотечественников, когда у них слабеет вера, они храбрятся, понося сбившихся с пути персов, нападая на них с оскорблениями, а то и с побоями. Уверяю, вы заплатите втридорога по сравнению с остальными паломниками и будете счастливы, если во время хаджа вас только один раз побьют. Пейте же еще, пейте. Откажитесь лучше от титула мирза, вам не обязательно представляться правдиво, как шейх вы будете чувствовать себя безопасней. Раз вам ведомы тайны медицины, то следует использовать ваши знания, пусть даже у нас полным-полно врачей; но кто действует успешно — тот быстро станет знаменит и приобретет уважение, а оно весьма полезно. Я уже заметил, что вы избрали собственную дорогу в жизни, и я ценю это, но редко предоставляется случай объяснить свой путь другим. Глупцы судят огульно и готовы разбить кувшин за то, что у него неправильная форма. Шейх Абдулла, вы будете моим другом, но сторонитесь открытости и честности. Всегда скрывайте, как мы говорим, ваши мысли и замыслы.

* * * * *

Губернатору Хиджаза

Абдулла-паше,

Джидда

Согласно нашей информации, неверный, который совершил хадж и опубликовал позднее свой отчет об этом, уже в Хиндустане работал шпионом. Таким образом, мы заключаем, что Королевское географическое общество служит прикрытием для сбора информации о регионах, которые пока не находятся в подчинении британской королевы. В первую очередь нас волнует не только осквернение священных городов, но и тайные намерения Британской империи. Отчет, замаскированный под сафарнамах, это кладовая внимательных наблюдений и подсчетов, он удивляет охватом знаний, и наши улемы подтвердили ученость автора, добавив также, что знание — еще не есть вера. Мы склоняемся к мысли, что автор не стал все раскрывать обычному читателю. Мы полагаем, что лейтенант Ричард Фрэнсис Бёртон разведывал наши позиции в Хиджазе, силу нашей армии, а также расположение наших защитных укреплений. Мы также полагаем, что он изучал отношение бедуинов к нашему господству и их готовность обратить против нас оружие. Пересылаем Вам все относящиеся к делу документы: список лиц, с которыми он встречался, копии самых важных отрывков текста вместе с соответствующими комментариями и примечаниями, порой весьма содержательными. Тщательно проверьте, путешествовал ли он в одиночку или нет, были ли у него помощники и помощники помощников, выделялся ли он каким-либо образом и можно ли по его поведению сделать вывод о его намерениях. На основании свидетельств во время его хаджа мы поймем, каково было его поручение и в какую сторону направлена политическая мысль его заказчиков. Султан полагает, что это может указать нам на мощную подземную реку, грозящую размыть фундамент нашей власти в Хиджазе. Вспомните, что проницательность Абдул-Междида уже часто посрамляла узкие границы нашего разума, и действуйте, с Божьей помощью.

Великий визирь Решид-паша.

* * * * *

Солнце должно спрятаться и месяц съежиться, чтобы Каир открылся как раковина, явив свою красоту в силуэтах. Летние звезды рассыпаны по невидимой убогости — свидетельством лучшего творения. Полосы цвета индиго пересекают лбы домов. С каждым шагом он ныряет в свинец. Это ли влечет его снова и снова в чужие страны — преходящая слепота? В Англии, зеленой, сочной и манерной, все нараспашку. Как может быть страна настолько лишена таинственности? Вереницы тяжелых балконов сцепились зубьями деревянных решеток; каждая дорога фокусничает, подделываясь под тупик. Можно распознать лишь то, что ускользает из крепких объятий ночи при подмоге слабых масляных ламп. Проходы, входы, золотые подаяния света текут вниз по лестницам. Ни одной прямой линии, в этих широтах предпочитают дугу, даже поклоняются ей. Округлость, как ни крути, укрепляет веру прочнее прямого угла. Если на ней вдобавок святые слова изящным шрифтом. Дома глодают переулки, столбы выскакивают из засады, как незаметные стражники. Вначале он видит лишь минарет над карнизом, а потом, разом — сияющее приглашение свода. Время следующей молитвы. Он прислушивается к собственному дыханию, погружая руки в чашу, омывая каждый палец по отдельности. Плеск убаюкивает. Мокрые ноги высыхают с каждым шагом по коврам. Он находит место у колонны. Любое слово не имело бы смысла без изначального намерения, которое, подобно игле компаса, и предваряет молитву. Свеча вблизи бросает отсвет на его руки, лежащие одна на другой. За полузакрытыми глазами рассеивается всякое беспокойство. Последние мысли тают, как капли на его бровях, на бороде. Он отдается ритму движения. Все позабыто, кроме регулярных этапов молитвы. Чистая самоочевидность. Позднее, выходя из мечети, он чувствует себя примиренным со всем вокруг. Пальмы кладут головы по ветру, ночь чудесна в каждом отрезке, сплетенная из собственных и посторонних духов, а он, одинокий путник, не может и представить себе грязную, суетную, резкую и ничтожную жизнь светоносного дня.

* * * * *

Шейх Мохаммед Али Аттар был рекомендован ему в качестве учителя, и действительно, едва этот старый человек вошел, на его морщинистом лбу был написан доклад. Айва, айва, айва, пробормотал он, прежде чем приступить к наставлениям, к перечислению ситуаций, где все было юридически заклепано и заколочено. Шейх Абдулла дал учителю выговориться. Когда тот утомился, так и не дойдя до конца, он заговорил сам, описав духовную пищу, которую сам себе назначил, и попросил ученого шейха Мохаммеда Али Аттара предоставить ему именно этот рацион и ничего другого. Шейх Мохаммед исполнил его желание, но окольными путями; вскоре он вмешивался с советами и порицаниями касательно поведения своего ученика во всех областях жизни. Айва, айва, айва, так что значит хадж? Стремление! К чему? К лучшему миру. Кто мы такие на земле, как не путники в поиске высшей цели. И что значат тяготы сейчас по сравнению с вечным вознаграждением. Итак, кто здоров, обеспечен на все время путешествия и достаточно состоятелен, чтобы покупать везде воду и платить за каждый участок пути… да что ты постоянно пишешь, дорогой мой, что за дурная привычка? Говорю тебе, ты точно подхватил ее в стране фаранджа. Раскайся, пока не поздно. Раскайся. Айва, айва, айва, во время ихрама ты не должен ни стричь, и выдергивать свои волосы, ни даже чуть-чуть подстригать, ни голову, ни бороду, ни под мышками, ни в паху, ни на каким другом месте тела, если же ты провинишься, то должен пожертвовать 0,51 литра еды для бедняков Мекки, и это за один волос, за два — двойная норма, и хочу тебе сказать, сын мой, не растрачивай понапрасну свои знания, тебе нужно кормить себя и двух слуг. Смотри, египетские врачи, они-то алиф и баа не напишут за бесплатно. Ты что, стыдишься своих дел, раз не просишь оплаты? Что ты пытаешься доказать себе и нам? Уж лучше бы ты скрылся на гору, чтобы день и ночь молиться. Айва, айва, айва, ты должен начать на холме Сафа и направиться к Марве, и это расстояние надо пройти семь раз, полностью и ни шагом меньше, а если ты засомневаешься, сколько раз прошел, выбирай меньшее число, и декламируй благородный Коран, а когда достигнешь зеленой отметки посредине, то бери свои ноги в руки и беги несколько шагов до второй зеленой метки, я не понимаю, мой дорогой, твой слуга записал два фунта мяса, и ты спускаешь ему с рук, ты не призвал его к ответу. Куда это приведет? Разве ты не говоришь: да спасет нас Бог от греха расточительства. Айва, айва, айва, у тебя должно быть наготове семь камней, для первого столба, который ближе всего к мечети Аль-Каяф, и ты будешь кидать камни один за другим, ты должен как можно лучше целиться, а если не попадешь, то должен кидать еще раз, а когда закончишь, то перейдешь к следующему столбу. У тебя есть жена? Нет? Поистине, тогда ты должен купить себе рабыню, мой мальчик! Твое поведение неправильно, и мужчины будут говорить о тебе — каюсь и прибегаю к Богу — на самом-то деле у него распаляются глаза по женам других мусульман.

Так учил шейх Мохаммед своего ученика шейха Абдуллу, в передней комнате каирского вакалаха, но был готов, как громко и многократно объявил ему в конце встречи, последовать за ним повсюду, вплоть до темной стороны горы Каф.

* * * * *

Это только вопрос терпения, надо дать время языку, и он акклиматизируется, он будет вытягиваться и распрямляться под нёбные и гортанные, астматические звуки. Тело будет раскачиваться при возвышениях и понижениях текучей декламации. Правая рука будет заниматься тем, что правильно и чисто. Он будет пить сидя, тремя благодарными глотками. Касаться бороды при удивлении и размышлении. А всякая надежда, всякая мысль о будущем будет облечена в иншаллах. Он свыкнется, что он, по зрелому размышлению — пуштун, родившийся и выросший в Британской Индии и потому сроднившийся с хиндустани сильнее, чем с диалектами афганских предков. Он свыкся, это стало привычно, естественно. Как же далеко он продвинулся с тех пор, когда молодым студентом пытался самостоятельно разобраться в арабском письме, с гордостью демонстрируя испанцу, как бегло научился уже писать. Но вместо похвалы снискал насмешку, когда сеньор с одним из этих драпированных иберийских имен указал ему, что начинать строку вообще-то нужно справа. В Оксфорде не было занятий арабским языком, не было никакой альтернативы для латыни, исковерканной старичьем, не терпевшим ни единого слова поперек.

Гораздо труднее соответствовать ожиданиям в роли дервиша. От елейных речей нет никакой пользы. Столь же неподобающе выглядит сдержанное и обдуманное поведение. Он должен представать грубым и неотесанным, он — не верноподданный цивилизации, он презирает мелкие людские заботы, отрекшись от рационального порядка. Близость к Богу нельзя измерить на весах, пригодных для базара. После утренней молитвы он поет зикр, пока его самоотверженность не закипит, а его крики не впечатаются в сонные уши соседей. Кто встает ему на дороге, тому бросает он мрачный взгляд, полный скрытых угроз. Он не упускает возможности для гипноза послушных, а когда они теряют волю, то требует от них поступков, разоблачающих их смехотворность. Уроки дервиша болезненны для мелких умов и лавочников. Не ожидая долго, он возвращает загипнотизированного к обычной жизни и требует, чтобы тот прилюдно подтвердил свое доброе самочувствие. Исцеление должно уравновешивать магию.

* * * * *

Удивительно, как быстро он в Каире смог стать востребованным врачом. Вскоре после прибытия он подсел к носильщику на заднем дворе караван-сарая, капнул в его мутный глаз раствор нитрата серебра и шепнул, он — шейх Абдулла — никогда не возьмет денег с того, у кого их немного. Сам понимаешь, дервишу подобает добыча пожирней. На следующий день носильщик постучался к нему и поблагодарил — глазу стало гораздо лучше — а позади стоял его друг, который принес с собой другую хворь. Шейх Абдулла выдал пару пилюль, состояние больного улучшилось, а с ним — и слава нового лекаря. Дверь в его переднюю комнату — в заднюю он никого не пускал — осаждали теперь жалкие личности, которые и после выздоровления приходили к врачу, чтобы вытребовать у него средства на поддержание спасенной им жизни. Из-за чего он приходил в ярость, в страшную ярость, и требовательные посетители спешно прощались, пока, наконец, дервиш не догадался, что может не только устранять порчу, но и насылать ее.

Когда народ сделал его известным, потянулись и более состоятельные пациенты, кто первыми решились оценить правдивость слухов. Его позвали в один знатный дом, и он чуть не совершил грубейшую оплошность, если бы не встретил на заднем дворе Хаджи Вали, который удивился, куда это врач отправляется пешком. Торговец заверил его, что согласно его положению, он должен потребовать слугу с лошаком, чтобы те проводили врача в дом больного, даже если тот живет за углом. Один из моих людей будет вашим посыльным, предложил Хаджи Вали, тут же подозвав бездельничавшего слугу.

По пути в знатный дом, как он узнал со временем, было крайне важно побольше выведать у слуги богача — а тот не мог отказать в ответе строгому дервишу. Знание семейных отношений и душевного настроя — это уже половина лечения. Его появление было смиренным, он кланялся всем присутствующим и подносил правую руку к губам и ко лбу. Если его спрашивали, чего он хочет пить, он требовал такого, чего точно не могло оказаться в доме, чтобы потом удовольствоваться кофе и кальяном. Вначале он проверял пульс пациента, осматривал его язык, затем заглядывал в зрачки. Он подробно расспрашивал его и демонстрировал собственную ученость. Он обрамлял свои выступления то греческим, то персидским, или по крайней мере, если его знаний не хватало, украшал речь персидскими и греческими суффиксами. Пациент без умолку говорил о своих недугах — диагноз сводился ко временному ослаблению одного из четырех состояний духа, на что врач из Индии прописывал что-нибудь основательное и плотное: дюжину солидных хлебных пилюль, смоченных в соке алоэ или настое корицы, против диспепсии богачей, не забывая «во имя Бога» добавить какую-нибудь болезненную терапию «Милостивого», как например, регулярно тереть кожу «и Милосердного» щеткой из конского волоса. Венцом лечения были препирательства о вознаграждении. Врач требовал пять пиастров, пациент возмущался, врач оставался непоколебим и, наконец, пациент, браня безграничную алчность индийца, бросал на пол монеты, вновь возмущаясь, даже подвергая сомнению свое выздоровление, и завершал выступление: мир земной — это падаль, а те, кто алкают его благ — стервятники. Дервиш не мог потерпеть такое неприличное поведение: грозил, что не станет больше лечить, будет вечно избегать этот дом и не преминет рассказать другим мастерам врачевания о том, какие душевные обиды ему были здесь нанесены.

В конце концов ему надлежало оставить рецепт, он просил перо, чернила и бумагу, и затем писал витиеватым почерком, который терялся в собственных завитках… Во имя Бога… хвала Господину всех миров, лекарю, исцеленному… да будет мир в его семье и у его спутников… да пусть он потом возьмет меда, и корицы, и album graecum в равных, половинных долях, и возьмет целую долю имбиря, и изотрет, смешает с медовой смесью, и слепит шарики величиной с ноготь, и пусть ежедневно кладет один на язык, пока слюна не растворит его. Истинно, воздействие будет волшебно… и пусть он хранит себя от мяса и рыбы, от овощей и сладостей и от любой пищи, приводящей к вспучиванию и изжоге… и так он выздоровеет благодаря помощи Господа и врачевателя.

И да будет мир — вассалам!

Когда врач скреплял рецепт печатью своего кольца, в начале и в конце написанного, это означало успешное окончание визита, и прощание проходило при очевидном взаимном уважении.

* * * * *

Шерифу Маккаха

Абд ал-Мутталибу бин Халибу

и верховному кади

Шейху Джамалу

Желаю сообщить моим уважаемым братьям в исламе о наших исследованиях касательно британского офицера Ричарда Фрэнсиса Бёртона, совершившего два года тому назад хадж, как мы полагаем, с намерением собрать информацию о Хиджазе и святых городах. На основании его подробных описаний нам удалось разыскать несколько мужчин, которые с ним путешествовали и провели вместе множество дней и месяцев, которые его даже принимали и обслуживали в собственных домах в аль-Мадинах и аль-Макках, да возвысит их Бог. Мы намереваемся допросить этих людей, чтобы получить разъяснения о богохульнике. Мы не представляем себе, что данные опросы могут проходить вне вашего присутствия и рассматриваем вашу мудрость как желанного советника.

Подписано: Абдулла-паша,

Губернатор Джидды и Хиджаза

* * * * *

В области медицины он стяжал солидное уважение. Он достиг высот, справляясь со всем, от запоров до жёлчного камня, он вскрыл первый абсцесс, успешно исцелял нарушения сна и боли в пояснице. Этот шейх Абдулла, как говорили вскоре, настоящий чтец недугов, он рукой чувствует болезни. Тем временем его требовали к себе в основном патриархи, мужчины с крепкими голосами и тучностью, страдавшие от подагры и угрюмости. Господа, что принимали его как короля и платили как обманщику. Отцы, доверявшие ему жизнь сыновей.

Однажды один из них вызвал врача, чтобы со множеством почтительных оборотов задать ему вопрос, готов ли он провести лечение хозяйки дома. И врач, давно мечтавший получить доступ к гарему, к последней еще запретной для него области в доме, скрыл радость под торжественным заветом, что его долг помогать каждому человеку вне зависимости от его происхождения, дохода, пола. Тогда патриарх перечислил жалобы жены — боль и тошнота, симптомы почти любой болезни. Лишь только мое обследование, возразил врач, даст заключение о природе заболевания. Однажды, вскоре после прибытия в Каир, он лечил женщин, служанок из Абиссинии. Владелец их, живший напротив караван-сарая, попросил врача о помощи в деле, приводящем его в отчаяние. Шейх Абдулла предвидел смертельную заразу и собственную непригодность. Рабыни были набиты в убогую комнату. Они смотрели на врача не скрываясь и хихикали. Работорговец указал на одну молодую женщину. Она прекрасна и стоит не меньше пятидесяти долларов. Однако недуг понижает ее цену. Я не заметил изъян при покупке. Да и не мог бы. Врач тоже не видел в женщине ничего необычного, не считая ее объемного зада, но это, скорее, относилось к факторам, повышающим цену. Быть может, разъясните мне, в чем состоит ее недуг, спросил он. Разумеется, ведь вы не можете обнаружить его при свете дня. Ухмылка работорговца была омерзительна. Она храпит! Как носорог. Шейх Абдулла облегченно рассмеялся. Носорог? Необычно, правда? Остальные потешаются, они-то молоды и всегда хорошо спят. Эта маленькая слабость — не проблема для меня. Я знаменит в моей стране, причем одно из моих имен — Гаргареша, и вы удивитесь, узнав, что оно значит «повелитель храпа». Облегчение передалось и работорговцу. Понадобился один сеанс гипноза, чтобы вылечить женщину, по крайней мере так уверял врач. Работорговец пообещал заплатить, выждав ночь. То был один из самых легких его успехов.

Слуга патриарха спросил, не угодно ли врачу за ним проследовать. И врач пошел навстречу ожиданиям: длинные и вьющиеся, черные как тушь волосы, бархатистая кожа, тонкие руки, продолжение тех смеющихся глаз, что заговаривали с ним в переулках, и другие прелести. Ему неизвестен возраст пациентки, возможно, возбуждение преждевременно. По пятам за слугой, наверх по лестницам, мимо балюстрады — дверь. Слуга остановился и, повернувшись к врачу, спросил, каким глазом он видит лучше. Неподготовленный врач замялся, какому глазу отдать предпочтение. Тогда слуга обошел его со спины и повязал на левый глаз черную повязку, скрепив ее крепким узлом на затылке. Проверил, хорошо ли сидит повязка и лишь потом открыл дверь перед ними. Если женщина ценится вполовину меньше мужчины, пришло врачу в голову, то вполне справедливо, что мужчина должен и смотреть на нее вполовину. Поначалу ему показалось, что они в комнате одни, но потом до него донеслось шушуканье. Значит, женщины скрыты за ширмой, разделявшей комнату. Перед ним была низкая кровать и рядом с ней — несколько широких толстых подушек. Садитесь, шейх, пригласил слуга. Врач сел, приняв самую степенную позу, на какую только был способен. Он почувствовал, что кто-то приближается сзади. Легко, почти незаметно повернул голову направо, и из уголка глаза в поле зрения переместились три женщины, три пары тапочек, три накидки. Видимо, две женщины поддерживали третью. Шейх, услышал он слева голос слуги, если вы будете так любезны использовать вот это. Врач взглянул на предмет, который ему положили в руку. Калейдоскоп. Поднесите его к глазу, сказал слуга. Если я понадоблюсь, громко крикните, я стою перед дверью. Врач прижал цилиндр к правому глазу. Сломанные цветные пятна, осколки, свалились в кучу, рассыпались по краям. Он отдернул калейдоскоп — Да как это возможно! — тут же раздался предостерегающий голос слуги: Ни в коем случае не убирайте его! Потерпите, вам будет видно достаточно. Он вновь прикрыл глаз растекающейся мозаикой. Услышал шуршание ткани, ощутил мрачность, какую родит хроническая болезнь. Кто-то дотронулся до калейдоскопа. Краски подпрыгнули, он увидел маленькую руку, ковер на стене, нос, перетекающий в лицо, незакутанное лицо девушки, чей веселый и любопытный взгляд был устремлен на врача, наполовину слепого, наполовину снабженного монокуляром. Он улыбнулся, направив прибор на губы девушки, которые задвигались. Я вовсе не больна, сказала девушка, не я, моя мать. Зрительная труба в его руке двинулась дальше, найдя женщину на кровати. В ней было зашторено все, кроме боли. И как я должен ее обследовать? Врач ухмыльнулся. С таким же успехом я мог бы поставить диагноз, не выходя из дома. Давайте сделаем так же, как с другими врачами. Вы скажете, что нужно, и я буду вам помогать. Если бы мы могли начать с измерения пульса, сказал врач, было бы уже неплохо. Ему протянули руку больной. За запястьем последовали глаза и глотка. Левой рукой он держал калейдоскоп, правой ощупывал линии боли, тянувшиеся по спине женщины через почки и печень до мозаики живота, где его обследование окончилось. Однажды ему пришлось отложить окуляр, чтобы обеими руками ощупать припухлость. Женщины не остановили его.

Обследование доставило мало радости. Женщина временами издавала ворчливые звуки, на которые дочери реагировали успокаивающим воркованием. Ничто в ее страданиях не пробудило его сочувствия. Врач хотел как можно скорее покончить с этим разочарованием, к тому же не мог себе представить, как облегчить боль пациентки, не говоря уже про ее исцеление. Он начал распространяться о пользе диеты и пообещал написать рецепт и вручить его хозяину дома. Он хотел уже попрощаться, как вдруг третья женщина, до той поры сокрытая молчанием, попросила врача чуть задержаться, раз он уже пришел в их дом, поскольку у нее тоже есть недомогание, совсем небольшое. Но вначале надо проводить мать в постель. Врач дал согласие. Он остался сидеть, наслаждаясь послевкусием последнего голоса. Третья женщина была старше сестры, взрослая, тонкая, исполненная достоинства. Женщина, уверенная в себе. Сестры вернулись. — Я — замужем, — сказала старшая. — Пожалуйста, возьмите опять прибор, — сказала младшая. Муж ожидает от меня детей — каждое слово стоило ей больших усилий — и терпение не является его сильной стороной. Она сняла чадру и избавилась от накидки. — Все — в руках Бога, — пробормотал врач. — Разумеется, шейх, — сказала она, — но быть может, что-то во мне не в порядке, что-то, подвластное вам? Она была одета в темно-красное. — Если бы такой знаменитый врач, как вы, заверил бы меня, что я способна родить. Врач не мог отвести калейдоскоп от ее лица. — Разумеется, — пробормотал он, теряясь в чертах лица, отмеченных страданием. — Позвольте посмотреть в ваши глаза? Он приблизился к ее лицу, их разделяла половина локтя, длина калейдоскопа. Глубокие темные глаза были рыбами, плававшими в непостижимой душе. На щеке, под правым глазом, родинка, словно забытая черная слезинка. Вблизи она казалась чрезмерной, но на лице была частью безукоризненного облика. Она легла. — Начинайте, шейх. Он колебался. Как мог он проверить способность женщины к деторождению? Измерил пульс, чтобы выиграть время, но время приводило лишь к сомнениям. Он не мог пообещать ей ребенка. Несколько безвредных вопросов про аппетит и пищеварение подарили еще отсрочку. Поиски виновных в чужой семье не имели к нему никакого отношения, даже к нему как к врачу. Как мог он давать гарантии такого масштаба. — Вы скованны, шейх, — прервала она его мысли, из осязаемой дали. — Вы должны по-настоящему меня обследовать, речь идет о большем, чем моя жизнь. Знаю, вам тягостно, но умоляю, переборите себя. Сестра стала на колени рядом и начала раздевать ее. — Если вам неудобно, то можете убрать это прибор. В исключительных случаях можно пренебречь правилами, не так ли? И она посмотрела на него взглядом, который он мог бы читать часами. Посмотрел на ее живот, светлый и чуть округлый. Сестра взяла его руку и положила на пупок. Он глядел на свою руку через окуляр, как будто она принадлежала анатомическому натюрморту. Он не мог дерзнуть пошевелить ей. Кожа была прохладной и бархатистой. Как и ожидалось. Со страхом он ощутил собственное возбуждение. Можно ли было что-то заметить под его джеллабой? Не мог же он взглянуть на себя самого с калейдоскопом в руке. Как неловко. Она продолжит раздеваться, а он будет реагировать на ее горе инстинктивной похотью. Надо бежать. Он отдернул руку. — Простите меня, но мне нужно уйти. Сестры с удивлением глядели на него. Он встал, выронил калейдоскоп, отвернулся к двери. — Это не имеет к вам отношения, простите. Он был уже у двери. Мне нет прощения. — Подождите, — крикнула старшая сестра. — Если так не получается, то можете снять повязку. Врач распахнул дверь и поспешно вышел. Он покидал дом с привкусом собственной недостаточности.

* * * * *

В месяц мухаррам года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Шериф: Мы благодарим губернатора за приглашение. Воистину, это дело, мы не можем выразиться иначе, имеет огромнейшее значение и требует нашего внимания, нашего полного внимания в высочайшей степени.

Губернатор: Прежде чем приступить к нему, наверное, нам следует вначале, пока мы находимся в бодром рассудке, взглянуть на подведение итогов наиба аль-Харама.

Кади: Разумеется, разумеется. Привычное идет перед неизвестным. Сегодня утром шериф и я проверили все счета смотрителя Каабы. Поступления возросли, хвала Богу, на двенадцать на сотню.

Шериф: В послании указано число кошельков, которые мы в этом году пошлем в Стамбул, и, как обычно, мы передаем вам все соответствующие документы, не только конечный баланс, но и распределение всех доходов, всех установленных затрат, всех неожиданных расходов, на ремонты и прочее, что сейчас не приходит мне на ум, дабы на нас не пало подозрение в незаконных тратах — открытое подведение итогов, как вы и постановили.

Губернатор: Великолепно. На евнухов, видимо, можно положиться. Радостно наше взаимное сотрудничество в этой области, на самом деле, очень радостно.

Кади: Радостно — для вас, в конце концов, платим-то мы. У вас есть повод радоваться, наш удел — долг радости.

Шериф: Кади имеет в виду…

Губернатор: Я хорошо понимаю, что имеет в виду высокочтимый кади. Он упускает из внимания, как дорого обходятся нам святые города. Их охрана стоит нам в год как военная кампания, а в этом году, поскольку нам приходится вести дорогостоящую войну, финансовое положение калифата чрезвычайно напряжено.

Шериф: Чудесные успехи, нельзя не отметить, достигнуты на поле битвы, наши молитвы услышаны, и мы указали неверным их место.

Кади: Великолепно. Однако до моих ушей дошло, что победы над Москвой для нас в первую очередь стяжали английская и французская армии.

Шериф: И Всемогущий Бог…

Кади: Которому мы благодарны.

Шериф: Тем больше поводов ценить мир, царящий у нас.

Губернатор: Кади слишком молод, чтобы помнить те свирепые времена, когда мы не могли обеспечить защиту, подобную сегодняшней. Когда сорок тысяч дикарей напали на Мекку, да возвысит ее Бог. Шериф Халиб, сын шерифа Мусаида, недооценивал ваххаби. Они грабили, убивали, разрушали святые места, потому что те якобы загрязняют веру. Чему нас это научило? Нам нельзя быть слабыми, как тогда. Нашим войскам пришлось скрыться в крепости, они были готовы оборонять себя, но оказались не в состоянии защитить город.

Кади: А шериф Халиб?

Шериф: Я был еще ребенком и не могу доверять собственным воспоминаниям, но мне передавали, что мой почтенный отец, да будет ему мир, поспешил в Джидду, чтобы организовать там сопротивление.

Губернатор: Я тоже это слышал. Хотя остаются упрямые слухи, что он там прятался.

Шериф: Чем почтенней семья, тем больше у нее врагов. Вражда порой передается через поколения.

Губернатор: Наше покровительство, полагаю, ценнее кошельков. Аппетит у ваххаби огромен, как и аппетит англичан. Нас окружает алчность, и надо вместе быть настороже. Если не хотим все потерять.

Кади: Некоторые из нас могут потерять больше других. Ваххаби, они порой не знают меры, но их вера сильна, а таких в наши дни немного.

Губернатор: Давайте же обратимся к тому делу, которым должны заниматься. Вы прочли материалы, которые я послал вам? Этот британский офицер, он весьма точно описывает людей, сопровождавших его во время хаджа. Он даже называет имена. Вымышленные имена, думали мы поначалу, но нет: нам удалось большинство из них разыскать. В течение следующих месяцев мы всех их допросим, если это будет угодно Богу. Однако двое живут в Египте. Мы поручили нашим братьям опросить этих людей. Лишь сегодня утром мы получили ответ. Хорошая весть: оба человека живы и добровольно все рассказали.

Кади: А плохая весть?

Губернатор: Увидите. Я не уверен, о чем нам говорят эти свидетельства. Прочтите сами.

Шейх Мохаммед

Разумеется, я помню этого человека. Я горжусь тем, что был его учителем. Айва, айва, айва. Шейх Абдулла — образованный, благородный человек, замечательный врач, мне-то его помощь не потребовалась, благодарение Богу, но истории о его способностях были у всех на устах, это был врач, который действительно умел лечить. Хороший мусульманин, так сильно погруженный в вопросы веры, что практичными вещами не умел заниматься, мне приходилось его часто предостерегать, без моего надзора его обманывали и обворовывали бы еще сильнее. Только одна вещь казалась мне сомнительной, раз уж вы меня так настойчиво расспрашиваете, у него не было жены — вы, кстати, не знаете, женился ли он за это время? — я с тех пор молюсь за него, чтобы он нашел себе хорошую жену, а то мне совсем не нравились взгляды, которые на него бросали некоторые женщины, он был высокий мужчина, с красивым лицом, исполненным света, и никто не может противиться искушению всю свою жизнь, Пророк, да благословит его Бог и приветствует, знал, что грех менее страшен, если удалить от себя искушения. Что-нибудь еще помимо этого? Нет, нет, вы сеете сомнения, совершенно безосновательные, что не только недостойно, но и опасно. Это был самый серьезный из всех учеников, с какими я когда-либо занимался, самый добросовестный, вы мне не верите — так вот, иногда, когда я не мог избежать какого-нибудь особенно сложного места благородного Корана, а мы читали вместе, несколько раз, и он требовал у меня разъяснений, то, признаюсь, изредка учителя изображают знание, которого не имеют, так и я, пусть не слепец, но как старик со слабыми и полузажмуренными глазами, упускал оценку одного значения, ожидая, как случалось со всеми прочими учениками, что мне простится небольшая уловка и вскоре забудется, дабы моя честь не пострадала, но этот ученик, он слишком ревностно слушал каждое мое слово, он видел обман насквозь, и потому терял контроль над собой, восклицая громким голосом: Воистину, нет мощи и нет силы ни у кого, кроме Аллаха, Высокого и Великого! И тогда стыд овладевал мной, и я шептал, вновь обретая смирение, необходимое каждому из нас: Бойся Бога, о, человек! Бойся Бога. Ну и скажите мне, разве неверный станет так защищать священную книгу от высокомерия старого учителя?

* * * * *

С самого начала он чувствовал, что этому человеку нельзя доверять. А теперь-то, когда он бушует так громко, как, наверное, способен только дородный албанский башибузук, теперь уже слишком поздно. Что толкнуло его на это безумие? Скоро весь караван-сарай узнает, что почтенный врач удостоил своей дружбы неотесанного мужлана. Хуже того, много хуже: уважаемый дервиш участвовал в попойке. Дервишу, конечно, многое позволено, но не это! Пусть даже он не напился до бешенства и потери всякого сознания, как албанец, крушащий теперь все вокруг с такой силой, словно сражается за честь собственной сестры после того, как сам же продал ее в бордель.

Они познакомились всего лишь день тому назад. Шейх Абдулла, зашедший по дороге поприветствовать Хаджи Вали, встретил в его комнате Али Агха, широкоплечего человека с могучими бровями, пылкими глазами, тонкими губами и подбородком, к которому можно было пришвартовать лодку. Он уже несколько раз замечал этого человека, когда тот с нарочитой военной выправкой гордо прохаживался по постоялому двору, держа руку у пояса, словно там было оружие. Его походке несколько мешала хромота, а свою культурность он старался спрятать под чрезмерной грубостью. Беседа с ним буксовала. Он пользовался арабским, лишь когда ему необходимо было объясниться, а обычно из него сыпался турецкий. Когда Хаджи Вали позвали на двор, Али Агха склонился к шейху Абдулле и прошептал: Раки? Ничего подобного в этом доме не бывает, осторожно ответил шейх, на что албанский офицер нерегулярных трупп с издевкой ухмыльнулся, обозвав шейха ослом.

Тем не менее на следующий день Али Агха, как ни в чем не бывало, объявился в его комнате. Он болтал без умолку, почти не переводя дыхание, жадно посасывал кальян и сопровождал свой поток турецкого жестами, рубившими прокуренный воздух. Когда он наконец-таки поднялся, и шейх вслед за ним, то вдруг обхватил хозяина за талию, видимо, желая помериться силами. Албанский офицер посчитал индийского врача слабаком, настолько свободной и небрежной была его хватка. В следующее мгновение он полетел по воздуху, его голова приземлилась на матрас, зад — на каменный пол, а ноги — прямо перед кальяном. Поднявшись, он впервые с любопытством посмотрел на врача. Да мы вдвоем отлично поладим! Можешь предложить мне еще один кальян. Он упер кулаки в боки. Я еще немного останусь. Ради свежеприобретенного уважения к шейху он оставил турецкий и заговорил на ломаном арабском так же рьяно, как прежде, но по крайней мере понятней, о геройствах своей жизни. Закатывая для наглядности рукава и поднимая штанины, он показывал шрамы, водил пальцем по топографии старых ранений, которым можно было теперь придумать любое объяснение. У нас в горах даже дети играют со смертью, и кто сумеет разозлить турка, того все уважают. Я был самым нахальным, турок думал, что я вообще ничего не боюсь, и пуля раздробила мою голень. Спустя три дифирамба собственному величию он объявил врача закадычным другом и на этом основании попросил его о небольшом одолжении, пусть он даст немного яда, не сильного, но который никогда не лжет, потому есть тут у него один враг, которому лучше бы успокоиться. Он нимало не удивился, когда врач сразу же открыл шкатулку и протянул ему пять зернышек. Албанец аккуратно опустил их в мешочек, висевший у него на шее. Если бы ему вздумалось расспрашивать, то врач, не поступаясь истиной, сообщил бы, что это каломель, или, если это название привычней, хлорид ртути, он возбуждает мочу и желчь и очищает кишечник лучше всего другого. На прощание башибузук принудил шейха к объятию и поклялся: мы должны вместе выпить, не сейчас, а вечером, поздно вечером, ты придешь в мою комнату.

Когда караван-сарай утих, шейх Абдулла с кинжалом за поясом прокрался в комнату Али Агха. Никто ничего не заметит, да и вообще, он всегда может уйти. Только на один стаканчик, ради историй, которыми будет блистать албанец. Пришло время ему, наконец, неприкрыто повеселиться. При его появлении все было готово к кутежу: посреди комнаты перед одинокой кроватью стояли четыре восковые свечи. Рядом — суп, миска с холодным копченым мясом, несколько салатов и плошка с йогуртом. Блюда были расставлены вокруг двух бутылок, одна тонкая и высокая, другая — плоская и маленькая, как флакон. Для охлаждения обе бутылки были обернутыми мокрыми лоскутами. — Приветствую тебя, брат. Ты удивлен столу? Думал, албанец не знает, как надо пить? Садись рядом со мной. Он вынул кинжал и швырнул его в угол, шейх, прежде чем сесть, проделал то же самое. Али Агха взял в руку маленький стаканчик, внимательнейшим образом рассмотрел его, протер изнутри указательным пальцем и, наполнив до самого края жидкостью из высокой тонкой бутылки, протянул гостю с чуть заметным поклоном. Восхваляя хозяина, шейх Абдулла взял стаканчик. И опустошил его одним глотком. Затем поставил его на пол и повернул, демонстрируя, что все идет по чести. Церемония, рюмка за рюмкой, продолжилась. Глоток воды смягчал жар в глотке, иногда они съедали ложку какого-нибудь блюда. Албанский офицер начал свой пир в одиночку — давно покинув гавань, он уже летел на всех парусах, глотая рюмку за рюмкой, однако не терял ни контроля над собой, ни интереса к собственным героическим поэмам. — У нас в горах, когда два мужчины ссорятся, они оба вынимают оружие и прикладывают пистолеты к груди друг друга. Али Агха сделал драматическую паузу. — Так они и спорят, пока не договорятся, но если один нажмет на курок, его застрелит третий или четвертый. И башибузук вгляделся в лицо собутыльника, чтобы обнаружить на нем неподобающие следы ужаса или презрения. Но заметив насмешливое выражение, которое придал своему лицу шейх Абдулла, он с удовлетворением потянулся к флакону с духами, наполнил ими ладони и похлопал себя ароматом по щекам. Шейх Абдулла последовал его примеру. — Подожди, не надо больше историй! Он уже пресытился грубостями, ему мечталось о высоком колдовстве, хотелось поэзией укрыться от навязчивых жестокостей, от интенсивности благоухания, и он продекламировал стихотворение, и первые слова прогремели как пушечные выстрелы, дабы албанец забыл обо всем прочем:

Ночь почата, друг, так подожги

Наш огонь вином,

Чтоб, пока мир спит, мы в темноте

Целовали солнце.

Последние строки он проговорил так, словно объяснялся в любви. Какое стихотворение! Лицо Али Агха засияло. Какие же бывают стихи! Он стал целовать шейха в щеку, пока тот не обхватил руками лицо албанца и дружелюбно не отодвинул от себя. Они выпили еще по стаканчику и откинулись назад; держа в руках мундштуки, с наслаждением выдували толстые клубы дыма. Али Агха оглядел достигнутое и заявил, что вполне доволен протеканием их благопристойного греха. Но довольство скоро поникло, башибузук занервничал, требуя новых кульминаций. Поднявшись, он сжал ладони и воскликнул: Я знаю, брат! Мы должны сделать что-то великое. Что-то по-настоящему великое. — Да что может быть более великое, — спросил шейх безо всякого интереса. — Мы должны обратить нашего друга Хаджи Вали. Он пока не знает, что значит радость жизни. — Что за диковинная идея, — откликнулся шейх. — У тебя есть на примете более подходящая жертва? — Нет! — башибузук был непреклонен. — Это будет Хаджи Вали и никто иной. Да мы на счет «три» приучим его к пьянству. Он будет нас благодарить, когда ему станет так же хорошо, как нам. — Почему бы и нет, — мысль шейха Абдуллы еле держалась на ногах, с его-то фигурой, кто знает, может, он и сам уже, инкогнито, испытал неведомые радости, а может, только ждет приглашения. Нашего приглашения. Он встал на ноги и, переполнившись достоинства, объявил, что приведет Хаджи Вали.

Торговец уже собирался ко сну. Он удивился крепкому запаху, который источал его молодой друг, и обещанию сюрприза, о чем индийский врач говорил с воодушевлением ребенка. Нехотя последовал он в комнату Али Агха, где еще ни разу не был. Башибузук подскочил и, ухватив его за плечи, принудил сесть на подушку. Он взял стаканчик, наполнил его, и тут, к своему ужасу, Хаджи Вали осознал, что офицер протягивает ему алкоголь. Он с отвращением отверг стакан. Башибузук состроил обиженную гримасу, упорно повторяя приглашение. Хаджи Вали стойко отказывался. С презрительной миной Али Агха поднес стакан ко рту. Проглотив содержимое, он энергично облизал губу, заставил гостя затянуться кальяном и стал готовиться к новой атаке. Хаджи безуспешно протестовал, говоря, что всю жизнь избегал этого греха, обещал выпить с ними завтра, грозил полицией, цитировал Коран. Не успел он закончить подходящую суру, как Али Агха набрал полную грудь воздуха. Грех — это грех, завтра — это завтра, но то, что написано в Коране, я знаю сам, причем лучше всех. Он выбросил руки вперед, словно хотел осыпать присутствующих дарами. Коран, провозгласил он с самоуверенностью алима из университета Аль-Азар, несколько раз выносит приговор насчет вина. Трижды. Отсчитав три пальца, албанец высоко поднял руку. И все три раза говорится что-то другое. Как так? Первый раз: Бог предупреждает от чрезмерного пьянства. Спросим себя: когда это было? Это было прежде чем он поужинал. Второй раз: Бог поужинал, Бог… ну, он немножко накатил, ему теперь не так хорошо, потому он нам строго… советует, мол… пить нельзя. Такой зарок дает каждый, кому неприятно то, что у него внутри. Потом, в третий раз: Бог запрещает пьянство, полностью… как отрезал, и когда же это было, братья мои? На следующее утро, когда Бог проснулся в страшном похмелье. Ха! Так зачем следовать правилам с чужого похмелья, пока ты сам еще не выпил ни глоточка?

Прежде чем Али Агха, увлеченный собственной историей, успел проговорить заключительную фразу, Хаджи Вали вскочил на ноги и бросился вон из комнаты, не обращая внимания на потери — он забыл кепи, домашние туфли, кальян. Башибузук не решился на преследование. Вместо этого он принялся орошать благовониями кепи, туфли, кальян, ругая торговца лошаком на всех доступных ему языках. Обратившись потом к своему почтенному гостю, он умолял его не бросать на ветер остатки ужина, и они отдали должное супу и копченому мясу, а потом, для пищеварения, заправили новый кальян. Воцарилось умиротворение, но башибузук его вновь саботировал. С нетвердым воодушевлением он заявил, что мечтает о прекрасных танцовщицах, о представлении, которое усладило бы его взор. В вакалахе подобное запрещено, сказал шейх Абдулла. Но кто, возмущенно заорал Али Агха, кто запретил это? Сам паша, ответил шейх, паша во всей его мудрости. Если дело обстоит так, как ты говоришь, торжественно произнес Али Агха, скручивая непослушные усы в иглы, тогда паше придется самому танцевать для нас. И он ринулся за дверь.

Застонав, шейх Абдулла поднялся. Вечер вышел из-под контроля. Это твой последний шанс, увещевал его затуманенный внутренний голос. Возвращайся в комнату, запри дверь и ложись спать. Но дьявол не мог своего упустить, поэтому шейх уговорил себя, что ему якобы надо быть опорой для смятенного башибузука, и он пошел за ним на галерею, стащил его с балюстрады и настойчиво, уговорами и крепко вцепившись в его замаранный красный фустан, просил вернуться в свою комнату. Но Али Агха слушался его не больше, чем слушался бы своей жены. Безрадостные советы только распаляли его ярость. Он молотил руками вокруг себя, как слепой кулачный боец, но попадал по воздуху, всегда только по воздуху, потом вдруг остановился и опустил голову, точно вслушиваясь и ожидая озарения. Шейх Абдулла отпустил его. Возможно, буря кончилась и он может побыстрей распрощаться. Но нет, башибузук обрушился на ближайшую дверь и вышиб ее плечом, вломившись в помещение, где свет полумесяца освещал спавших на полу двух пожилых женщин рядом с их мужьями. Кто знает, что представилось их глазам, когда они проснулись, однако испуганными они совершенно не выглядели, а, приподнявшись, стали защищаться таким градом отборнейших ругательств, которые впечатлили даже албанского офицера нерегулярных войск. Он произвел организованное отступление, устрашаясь языков рокочущих женщин, сошел, пошатываясь, по узкой лестнице и рухнул на задремавшего ночного стража, чей храп сменился визгом. Среди спавших, а теперь пробудившихся слуг во дворе был и помощник Али Агха, молодой крепкий албанец, который пытался спровадить хозяина обратно в его комнату и просил шейха помочь. Но башибузука было уже не успокоить, он дрался, плевался и вопил…. Эй, вы, собаки, я вас обесчестил!.. До тех пор, пока другие слуги не ухватили его крепко за руки и за ноги. Они понесли его по лестнице наверх и втащили в комнату, сопровождаемые встревоженными и любопытными взглядами всех обитателей караван-сарая, на которых обрушивалась брань пьяного албанца: Эй, египтяне! Собачий род! Я вас обесчестил, я обесчестил Александрию, Каир и Суэц! С этими словами, едва очутившись на своей кровати, он впал в глубокий сон. В суматохе кто-то опрокинул бутылку раки, и босоногим слугам пришлось, спотыкаясь, выбираться из мокрого зловония. Шейх Абдулла взял флакон с благовониями, щедро побрызгал на пол и кровать и передал его снаружи перед дверью слуге Али Агха. Чтобы замести следы, сказал он. Когда он шел к себе, то увидел на другом конце галереи Хаджи Вали с лампой в руке, который пристально смотрел на него. Вовсе не укоризненно, как он ожидал. Разочарованно, самыми печальными глазами в Каире.

* * * * *

В месяц сафар года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Хаджи Вали

Моему сбившемуся с пути другу я мог дать лишь один совет: быстрее отправляйся в хадж. Я слишком хорошо знал, что последует. Весь караван-сарай будет теперь говорить только про эту ночь, про албанского башибузука, которому нет равных в злодействе, и про индийского врача, оказавшегося безграничным лицемером. Никто и не вспомнит, что чужеземный доктор многих лечил, ничего не требуя за свои труды. Его репутация была разрушена. Если бы он остался в Каире, ему следовало бы переехать в другой квартал. Как это понять? Такой хороший человек. И все равно, дьяволу удалось его заморочить, так что он отринул и почет, и уважение ради нескольких глотков алкоголя с сумасшедшим албанцем. Какое расточительство!

Кади: По-моему, довольно. Это отвратительно. И почтенный губернатор считает, что такие мерзкие писания помогают в поиске истины? Иных доказательств не требуется — его вера была просто маскарадом.

Губернатор: Если каждого, кому случиться порой выпить, исключить из числа истинно верующих, то община станет чрезвычайно невелика.

Кади: Такова, значит, сегодня официальная позиция калифата? Султан Абдул-Междид, по слухам, любит красный яд из Франции.

Губернатор: Я говорю о фактах. Даже здесь, в благословенном городе, как мне рассказывали, продается раки.

Шериф: А как мы можем этому помешать? Штрафы…

Кади: … весьма непоследовательны.

Хаджи Вали

Да, верно, я посоветовал ему не говорить, что он перс, потому что его повсюду встретят с презрением, а в Хиджазе, возможно, изобьют или даже убьют. Он послушно последовал моему совету, но разве из этого вытекает, что он всегда выдавал себя за кого-то другого? Впрочем, я так и не понял, за кого он себя выдавал. Он окутывал себя неясностью. Он говорил на множестве языков. Но передо мной притворяться было ни к чему. Я, конечно, видел, что он отступник. Нет, не в том смысле, о чем вы говорите, в это я не поверю. Он скрывал что-то другое. Он все время делал вид, будто принадлежит к шафиитской школе. Но это было не так. Видите ли, я понял, что он практикует такийя, как его научила его традиция. Вы сами знаете, шииты считают, что вправе скрывать свою истинную веру, при необходимости или при угрозе их жизни. Вот в чем дело. Он был шиитом. И точно — суфием. В остальном я не уверен.

Шериф: Ах, суфий, тогда понятно. Известно, что суфии воспевают вино.

Губернатор: Но это образ, всего лишь образ. Это еще не значит, будто они склоняются к греху.

Кади: А зачем же они выбирают столь порочный образ? Впрочем, его пьянство не имеет значения, раз он был шиитом. Проклятие — есть проклятие, его не удвоишь.

Шериф: Если он был шиитом и скрыл это не только от людей, путешествующих с ним, но и от своих читателей, это означает, что он все-таки совершил хадж как мусульманин, а не как святотатец, чего мы опасались.

Губернатор: Об этом пусть он сам разбирается с Богом. Самый важный вопрос для нас пока остался: был ли он шпионом? Впрочем, учитывая новые факты, возможно, вы правы в своей догадке, возможно, он поставлял своему начальству фальшивые данные?

Кади: Значит, мы будем засчитывать в пользу шиитам то, что они закоренелые лжецы?

Губернатор: Нам это было бы на руку.

Шериф: Без сомнения, они тоже любят священные города.

Кади: Причем любят так сильно, что хотели бы их контролировать.

Губернатор: Нам надо искать глубже. Этот Ричард Бёртон умеет мастерски хранить тайну, и это беспокоит меня. Подобные люди скрывают свои намерения и от самых близких. Даже от себя самих. Может, он все-таки был дервишем? Одним их них, идущих путаной дорогой. Но оставался ли он верен этой дороге? В одном месте он пишет, я примерно запомнил: А теперь я должен умолкнуть, ибо на тропу дервиша нельзя ступать под взглядами мирян. Говорит ли он здесь искренне? Или написал эту фразу, чтобы покрасоваться? Люди жадны до знания, которое от них скрывают. Подумайте: он все-таки открыто отказывается о чем-то рассказывать своим соотечественникам, а мы знаем, что британцы жадны до объяснений, как йеменцы до кхата. Он водит соотечественников за нос. Получается, он все-таки занимается такийя!

Кади: Похоже, он всех нас водит за нос.

Шериф: Богу лучше видно.

* * * * *

На следующий день он не верил собственным воспоминаниям. Как мог он такое устроить? Что за бес в него вселился? Он — замысловатое сплетение человека и демона, он носит в себе колоссального дезертира, высокого посланника черта, который делает подсечку, едва человеку удается сделать хоть три успешных шага. Впрочем, любой, дойдя до середины четвертого десятка, бывает многократно разочарован собой. Зачем дожидаться чужого недоверия, когда он может сам себя разоблачить. Произошедшее постыдно, и все-таки он даже горд. Он был излишне самоуверенным, бесстрашным, а страх посоветовал бы, что надо обходить стороной дьявола. Сидящего внутри. Это трудно. Теперь, на следующее утро, в комнате, со всех сторон, казалось, осаждаемой буйным городом, он ощущает надвигающийся страх, как боль от долговечной раны. Страх собственного неподконтрольного, непредсказуемого поведения. В Каире многое может сойти с рук, но в Мекке он разом потерял бы все. Устраивайся поудобней, страх, ты мой желанный спутник. Хаджи Вали прав: разумнее покинуть город как можно скорее. Падший врач станет увеселением всего квартала.

* * * * *

Потребовался долгий день в пустыне, чтобы освободиться от города и от унизительного воспоминания. Ему казалось, будто горизонт, навстречу которому он скакал много часов подряд, полон обещаний; ветер и движение возбудили его чувства, заточенные теперь как нож. Пустыня была покалеченным краем, суровой руиной, барханы в извилистых прорезях — как скорлупки грецких орехов, но она окрыляла шейха Абдуллу, и ночью на привале он чувствовал себя более живым, чем был на рассвете, во внутреннем дворе караван-сарая, когда вместе с другими паломниками направил дромадера в переулок отъезда. Хаджи Вали и шейх Мохаммед проводили его до городских ворот. Их любезные жесты прощания ненадолго опечалили его необходимость разлуки. Они попросили о молитве у гроба Пророка и осыпали благословениями своего друга, ученика. Он не мог досыта наглядеться на скупой пейзаж, на иссиня-черную горную породу, изменявшую цвет, когда они приближались. В ущельях ему казалось, будто он заглядывает во внутренности скал, жилы, пласты, узлы; нарастание, за которым не мог наблюдать не один человек. Земля в пустыне была обнажена, а небеса — прозрачны. Он наслаждался, ощущая собственное тело, его одеревеневшие мускулы и боль, какая предшествует привычке. Они пересекли несколько вади, речные русла светлого песка, широкие, как размывающие их потоки, и пустые, где не было ничего, кроме засохших воспоминаний. До Суэца было три дня пути, но эти три дня, предчувствовал вечером шейх Абдулла, снова пробудят в нем дух жизни. Он был уже готов. Трудности были желанны, равно как и опасности, почти не грозившие на этом отрезке, но поджидавшие в пустыне Хиджаза. Каир последнее время докучал ему. Наконец-то можно сбросить ханжескую шкуру врача, он мог снова стать человеком того склада, который вызывал его восхищение: прямой, великодушный, целеустремленный. Он осмотрелся, наблюдая за таким естественным дружелюбием у каждого костра. Цивилизация осталась позади, не осмеливаясь высовывать нос за городские ворота; через несколько дней спадет оцепенелая вежливость, скованное поведение. Если бы это не было совсем уж немыслимо, он взобрался бы сейчас на холм, у подножия которого расположился их лагерь, и проорал бы о своей эйфории всему миру, в ожидании эха, подтверждения. Вместо этого выпил крепкий кофе. Иных стимуляторов не нужно. Одна лишь мысль об алкоголе была ненавистна. Интересно, чувствовал ли то же самое албанский башибузук, когда возвращался на службу в Хиджаз? Аппетит вырос, он проглотил пищу, которая еще вчера показалась бы ему несъедобной. Потом лег в песок, в лучшую из всех кроватей, укрытый целительным воздухом. Он лежал с открытыми глазами, пока, дрожа, не пропал последний искусственный свет лагеря и ночь не забрала землю к себе в рот.

На следующее утро, едва он навьючил дромадера, к нему подбежал молодой человек, который схватился за упряжь и старательно поздоровался. Неужели вы меня не узнаете? Это тот навязчивый парень, который как-то пристал к нему в Каире на рынке. Ищет крепкие плечи, которые повезут его в Мекку, предупредил тогда Хаджи Вали, который мог разглядеть лукавство, как сокол — добычу. Сейчас он объяснит, сколько от него будет пользы в его родном городе. Я знаю Мекку как собственный дом, в следующий момент заверил юноша. Как и в тот раз, выражение его лица менялось от наглости до подобострастия, как разладившиеся качели. Это же я, Мохаммед аль-Басьюни; наша сегодняшняя встреча — это знак свыше. Провидение, пробормотал шейх Абдулла, на твоей стороне. И сказал громко: Что привело тебя сюда? Как вы можете это спрашивать, шейх. Я же возвращаюсь домой из Стамбула. Куда? Ах, шейх, да вы все забыли. В благословенную Мекку, да возвысит ее Бог. Я много слышал о вас, у вас богатая слава. Я со вчерашнего вечера наблюдаю за вами, с благосклонностью, удачно сложилось, что я могу сопровождать вас во время вашего хаджа, я буду вам полезен повсюду, и, разумеется, в Мекке, в матери всех городов, где мне знаком каждый камень. А люди? Их я знаю еще лучше, чем камни. Не слишком ли ты молод для такого обширного знания, спросил шейх. Безбородый юноша, костлявое лицо которого при неблагоприятном освещении напоминало череп, не смутился. Я много путешествовал. Я разбираюсь в ценности людей. Шейх Абдулла поразился его упорству. Он явно происходил из зажиточной семьи. По его самоуверенности можно было заключить, что он рос в заботе. Человек полагает, задумчиво сказал шейх, а Бог направляет. Воистину, чудес много. Честь и слава тому, чье знание все их охватывает. Давай-ка ты отпустишь моего дромадера, мне не хочется быть последним в караване. Мы обязательно увидимся сегодня вечером, шейх. Вслед за остальными путниками он проехал мимо вереницы пальм, тянувшейся как триумфальная аллея в никуда. На следующий вечер они достигнут Суэца, моря. Там, ощущал шейх, по-настоящему начнется хадж.

* * * * *

В месяц раби аль-авваль года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Мохаммед: Я с самого начала подозревал его. Кто так много странствовал, как я, тот чует мошенника против ветра. Да будет вам известно, я знаю Стамбул, я был в Басре, я путешествовал до Индии, а этот человек уверял, будто он родом из Индии. Что-то в нем сразу насторожило меня.

Губернатор: Что же? Говори уж точнее!

Мохаммед: Ничего определенного, скорее, чувство, подозрение. Он был каким-то другим, он наблюдал за всем украдкой, но я-то сразу заметил. И говорил он всегда медленно, осторожно, подобно мудрому человеку, каким он многим и казался, но я решил: гляди, он чертовски внимателен, как бы не сказать чего неправильно.

Кади: И твое подозрение основано лишь на подобных домыслах?

Мохаммед: Я это не из воздуха взял. Вы еще увидите, как я был прав.

Шериф: Надо кое-что прояснить. Судя по имени твоего отца, ваша семья родом не из Мекки?

Мохаммед: Мы родом из Египта, но уже давно живем здесь, несколько поколений, мы — самые настоящие мекканцы.

Кади: Будь чуть скромнее, юноша. Семья шерифа живет здесь со дней Касра. Несколько поколений — это не считается.

Губернатор: Пожалуйста, пусть он продолжит.

Мохаммед: При первой совместной молитве я устроился ровно позади него. Чтобы лучше наблюдать. Я знаю, новообращенные и спустя годы делают ошибки. Если он притворяется перед нами, то я пойму это по его молитве.

Губернатор: И что же?

Мохаммед: Нет, нет, к сожалению, ничего. Должно быть, он хорошо учился. Это же возможно, правда?

Кади: Что возможно?

Мохаммед: Выучить молитву до мелочей и повторять ее с закрытыми глазами.

Кади: Есть много способов попасть в беду, и использовать время молитвы не по назначению — один из них.

Мохаммед: Я не пропустил ни единой молитвы и сам точно ни в чем не ошибся. Разве это не мой долг разоблачать богохульников и лицемеров, если они мне встретятся?

Губернатор: Ты все правильно делал. Но теперь расскажи нам чуть побольше. До сих пор у тебя не очень-то получилось убедить нас, будто ты разоблачил шейха Абдуллу как богохульника и лицемера.

Мохаммед: А почему вы меня тогда расспрашиваете? Неужели вы стали бы иначе тратить ваше драгоценное время? Нет! Вы, как и я, прекрасно знаете, что он лжец. Но он был хитер, так хитер, как все индийцы. В Суэце нас было много в одной комнате, у всех было дурное настроение, потому что пришлось много дней ждать лодки, но он-то, он хорошо сумел использовать время. Он щедро раздавал в долг деньги. Остальные были скрягами, каких поискать. Стоило им получить от него несколько монет, как они сразу стали нежными и сердечными. Они расхваливали его на все лады. Дарили сладости. Говорили о нем красивые слова, даже когда его в комнате не было, то продолжали льстить. Ох, шейх Абдулла, какой замечательный человек, какой чудесный мужчина. Они даже поссорились из-за того, у кого он остановится в Медине.

Кади: А ты? Тоже получил он него в подарок деньги?

Мохаммед: Немного, всего несколько пиастров, не мог же я один-единственный отказаться от его щедрот? Это сразу возбудило бы его подозрительность! Но я не купился и не потерял бдительности! Он давал ссуды направо и налево, а я был начеку. И вот однажды вечером я обнаружил в его сундуке — он забыл его закрыть — некий инструмент. Который не может носить с собой дервиш из Индии, это я точно знал. Очень странная вещь, какой я ни разу в жизни не видел. Дьявольская штука. Я спросил у человека, который должен был разбираться.

Губернатор: И что же это было?

Мохаммед: Секстант.

Кади: Что это такое?

Мохаммед: Очень сложный прибор, им измеряют звезды. Он нужен на корабле, но шейх ведь был не штурманом, а святым человеком. Якобы. Я дождался, пока он уйдет, и рассказал всем, что шейх Абдулла — неверный.

Губернатор: Об этом мы не знаем.

Мохаммед: Никто мне не поверил. Это была моя единственная ошибка, я и в страшном сне не мог представить, что они не поверят очевидной истине. Я-то надеялся, что мы вместе решим, как с ним поступить. А вместо этого они набросились на меня. Жалкие слабаки.

* * * * *

В Суэце останавливаешься только по нужде. Шейху Абдулле казалось, что цивилизация готовится для ответного удара в этой деревушке, где хижины и переулки трещали по швам, пытаясь разместить тысячи паломников. Нет ничего хуже наполовину готового поселения. И что может быть неудобней постоялого двора, где все удобства ограничиваются крышей над головой. Но дождя нет, так что и от нее никакого толка. Лучше бы ночевать в сточной канаве, чем среди поросших грязью стен. На щелистом полу, где гнездятся тараканы, пауки, муравьи и прочие ползучие твари. Он с детства привык к простым гостиницам. Когда в очередной раз приходилось переезжать, потому что отец не мог дольше оставаться в каком-то итальянском городке или на французском курорте. Но нигде его не вынуждали к такой мерзости. Ненавистней всего были звуки: ворковавшие голуби в открытом шкафу, охрипшие и остервенелые от любовной маеты; мощные кошки, которые охотились на чердаке и вопили в неиссякаемой похоти. Даже гулящие козы и лошаки заглядывали вовнутрь. Скотина, подходившая слишком близко к одной из фигур на полу, получала ощутимый тычок и неохотно брела прочь. И словно этого было мало, москиты жужжали еженощно Stabat Mater над распростертыми телами. Над его терпким полусном.

* * * * *

Комнату пришлось делить с попутчиками. В первый день они представились, недоверчиво оглядывая друг друга. Хамид аль-Самман, широкие усы, тихий голос, привыкший, что к нему прислушиваются; Омар-эфенди, пухлое лицо и исхудалое тело; Саад, просто Саад, шейх Абдулла не видел человека темнее; Салих Шаккар, непривычно светлокожий и жеманный. На второй день они выкуривали время, знакомясь. Все мужчины были из Медины, кроме Салиха Шаккара, родиной которого были Мекка и Стамбул, сразу две метрополии, как и подобает важному патрицию. Шейх Абдулла единственный из всех совершал хадж. Омар-эфенди сбежал из дома, когда отец решил его женить, хотя он никогда не делал тайны из своего сильнейшего презрения к женщинам. Сумев добраться до самого Каира, он записался в Аль-Азар нищим студентом. Все прочие были торговцами, они знали мир и оценивали собеседника по его дорогам и по его рассказам. Саад бывал далеко, доезжал до России, Гибралтара и Багдада. Салих знал Стамбул как собственный задний двор. Хаммид был знаком с Левантом и мог посоветовать караван-сарай в любом порту.

На третий день они открыли сундуки, чтобы показать друг другу свои ценности. Сокровища очаровывали юного Мохаммеда, и он не мог их выпустить из пальцев, так что приходилось его грозно одергивать, и больше всех на это злился Хамид, предпочитавший сидеть верхом на своем сундуке, набитом подарками для дочери его дяди со стороны отца, другими словами — для жены. Вне сундука Хамид был сама скудость, его ноги обходились без обуви, а единственной одеждой был казакин, изначальный охристо-коричневый цвет которого был заметен только на завороте воротника. Чтобы не распаковывать чистую одежду, он пропускал молитвы. Брови его изгибались, едва речь заходила об алкоголе, однако уголки рта выдавали тайное влечение. Он предпочитал курить чужой табак; в его карманах позвякивали три пиастра, и он как будто даже представлял себе, что их можно потратить. В противоположность ему у Омара-эфенди не было ни гроша, хотя он и являлся внуком мединского муфтия и сыном офицера, командовавшего охраной караванов в Мекку. Его преходящая бедность уравновешивалась прочным запасом предрассудков и отвращений, которые он излагал спокойно и степенно, словно долго их обдумывал. Саад, ни на шаг от него не отходивший, оказался бывшим рабом, слугой, помощником, а теперь — торговым партнером его отца. Сааду доверили вернуть домой беглого сына, и он располагал достаточными средствами для обслуживания своего подопечного. С собственными нуждами он поступал строго по принципу: будь щедр, когда берешь, и скареден, когда возвращаешь. Провозгласив целью путешествовать бесплатно, он был уже поразительно близок к своему идеалу. За темный цвет кожи его называли «аль-джинни», демон. Одетый в простую хлопковую рубаху, он обычно лежал, растянувшись, на двух ящиках, где хранились прежде всего изысканные ткани для него и его трех жен в Медине. Рядом с ним устроил ложе грациозный Салих. И обильно своим ложем пользовался, ибо брезговал любой физической активностью. В лежачем положении его достоинство не могло пострадать. Будучи наполовину турком, он одевался по стамбульской моде, не важно, находился ли он в Суэце, Янбу или в другой пыльной дыре калифата. Если он заговаривал, то исключительно о себе, словно являлся примером для всех, кого он превосходил по происхождению, вкусу, образованию и не в последнюю очередь по цвету кожи, поскольку приписывал своей необычно светлой коже магическую силу. А также по скупости и алчности. Прежде чем протянуть руку, он говорил: Щедрый человек — это друг для Бога, пусть даже в остальном он грешник. А если ничего не получал, то добавлял: Скупец — враг для Бога, пусть даже в остальном он чист и свят.

* * * * *

В месяц раби аль-акхир года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Омар: О, этот избалованный подкидыш. Мекканское зазнайство переполняло его сердце. Как он распушил перья, как чванливо объявил, мол, у него, у Мохаммеда аль-Басьюни, есть неопровержимые доказательства, что шейх Абдулла — обманщик. Хуже — неверный. Мы были ошеломлены. Что за доказательства, спросили мы. Он показал нам какой-то прибор, металлический, который стащил из сундука шейха. Этим прибором измеряют расстояния. Для чего он может быть нужен дервишу? Мы молчали, раздумывая. Я надеюсь, что все размышляли так основательно, как я. И мне стало ясно, как беспочвенны, как презренны обвинения недоросля. Шейх Абдулла был человеком, который вселял уважение и получал уважение. Мы были знакомы всего несколько дней, мы все признали его доброту.

Губернатор: Ты назвал бы его щедрым человеком?

Омар: О, да, разумеется.

Губернатор: Вам принесла выгоду его щедрость?

Омар: Весь мир выигрывает, когда человек щедр.

Губернатор: Весь мир нас в данном случае не интересует, но только Омар-эфенди и его связь с шейхом Абдуллой. Итак, сколько он вам подарил?

Омар: Подарил? Нет, это была всего лишь ссуда, которую мой отец сполна выплатил ему в Медине. Неужели вы думаете, это могло быть основой нашего уважения. Он был ученый человек, и это сделало его для нас бесценным. Не знаю, был ли он алим, но он во многом разбирался. Незадолго до это случая он показал мне свое письмо к каирскому учителю, чтобы я проверил ошибки, это было научное письмо, где он просил совета по трудному вопросу веры, какой может возникнуть только у человека, достигшего глубокой веры. Я учился в Аль-Азаре, но многое там было даже мне не известно.

Кади: Семестр в Аль-Азаре еще не делает алима.

Омар: Моих знаний, моих тогдашних знаний, вполне хватало, чтобы без сомнения утверждать, что шейх Абдулла был не только настоящим верующим, но и ученым и почтенным мусульманином. Чего нельзя было сказать про этого Мохаммеда. Спросите шейха Хамида аль-Саммана, с которым вы обязательно должны поговорить, один из уважаемых мединцев. Спросите его, его возмущению не было предела.

Хамид: Мохаммед? Молодой Мохаммед, да, как мог я его забыть. По природе своей человек злобный. Хотя так молод. Всегда искал дурное в человеке. Как верблюд, который критикует дромадера за его горб. Все мы знали, что шейх Абдулла много путешествовал — он был человеком основательных знаний. Почему у него не могло оказаться прибора, нам незнакомого? Это было смехотворное обвинение, я ни на миг не поверил. Свет ислама сияет в этом человеке, сказал я. И это очевидно каждому, кому открыт этот свет. К сожалению, этого не хватило, чтобы закрыть рот юному Мохаммеду — он был кусачий, как койот. У него достало нахальство заявить мне в лицо, мол, кто не соблюдает молитв, тот не в состоянии узнать свет веры. Это было чересчур, я готов был поднять на него руку, если бы другие не остановили меня.

* * * * *

Ждать, как в вечности мук. Отъезд был объявлен на раннее утро — к полудню солнце выкололо все раскрытые глаза. Берег покрывали ящики, которые сюда принесли, приволокли, притащили и нагрузили проклятиями, и теперь они стояли как оборонительные цепочки, позади которых отсиживались путешественники, готовые до хрипоты сопротивляться взысканию платежей. О чем прекрасно знали суэцкие лавочники, потому они наступали толпой, целеустремленно пробивая себе дорогу, в сопровождении грозно вооруженных слуг и рабов. Лавочники останавливались перед теми, кто до сих пор не оплатил товары, уже запакованные и перевязанные, а тем временем в пылу их ссор воры подкарауливали возможность чего-нибудь стащить.

Шейх Абдулла стоял за горой ящиков, мешков и бурдюков с водой. Слуга Салиха Шаккара, чья помощь именно в это время была бы весьма пригодна, ушел на базар по личным надобностям, и Салих обидчиво бормотал, как же не мудро быть добрым и щедрым. Они коротали время, разглядывая корабль, который должен был взять их на борт и перевезти в Ямбу. Водоизмещением тонн пятьдесят, оценил шейх Абдулла, грот-мачта значительно больше бизани. Вдруг, без единого намека на скорое отплытие, всё разом зашевелилось. Все ринулись к воде. Саад крепко схватил нос одной лодки, и боцман не посмел возразить, словно этот могучий черный человек крепко держал его самого за шиворот. Но все-таки они достигли корабля не первыми. Там была маленькая кормовая часть верхней палубы, рядом с единственной кабиной, уже занятой дюжиной женщин и детей. Протиснувшись сквозь толчею в корпусе судна, они вскарабкались на корму. Слуги подали им сундуки и остались внизу. Наверху как раз хватило места для господ. В течение следующих часов на борту появилось пассажиров больше, чем обещал капитан, больше, чем могло вместить его судно.

Стоило шейху Абдулле высказать мысль, что больше никто уже здесь не поместится, как на борту объявилась группа магрибцев, крупных мужчин с тяжелыми кулаками, подозрительными взглядами и рычащими голосами, все как один вооружены. У них не было ни обуви, ни головных уборов. Они потребовали места в корпусе, среди уже расположившихся там турок и сирийцев. Вскоре каждый махал руками, бил, царапался, кусался и пинал ногами других. Корпус превратился в котел, где клокотала ярость.

Хозяин судна провозгласил, что понимает рискованность ситуации для путешествующих, и если кто-нибудь решит покинуть судно, он обещает возместить полную стоимость. Это предложение не нашло ни у кого отклика. Следующий корабль будет так же полон, и следующий за ним — тоже. Когда вскоре были вздернуты паруса, все вскочили, будто подчиняясь некой заранее согласованной хореографии. Они читали вслух первую суру, аль-Фатиху, устремив руки в небо, словно желая ухватить падающее с небес на корабль благословение. Сказав «аминь», они отерли благословением лица. Какой-то старик возвысил голос для новой молитвы. Подчини нам каждое море, что принадлежит тебе на земле и на небе, в мире чувств и в мире невидимом, море этой жизни и море жизни грядущей. Подчини нам это все, Ты, в чьих руках — власть надо всем.

Капитан вел корабль, как понял шейх Абдулла вскоре после их отплытия, в одиночку, не выпуская прибрежной линии из вида. Длительное ощупывание. Столетия тому назад они двигались бы быстрее, подумал шейх Абдулла, капитан владел бы необходимыми инструментами, знаниями глубин, и мог был день и ночь давать распоряжения штурману. Синайское побережье представляло собой массивную стену, примечательно однообразную, которую в последующие дни увенчала зубчатая вершина Джебель-Сирбаля и округлый силуэт Джебель-Мусы, горы Синай. Они встали на якорь, прежде чем солнце зашло за Африкой. На ужин они разделили между собой свиток «кобыльей кожи» — высушенной абрикосовой пасты, жевать которую было все-таки проще, чем сухие бисквиты, столь твердые, будто их откололи от прибрежных скал.

Они как раз обговаривали, кто будет ночью караулить, как снизу послышалось какое-то волнение. Помогите ему забраться наверх, крикнул кто-то. Кому? Старику! Какому? Вот, вот он. А зачем он нам здесь? Это касс, рассказчик. Свесившись вниз, Саад подхватил под мышки хилого старца и втянул его наверх, словно тот был легким, как папирус. Тот уселся на один из ящиков и указал вниз. Мой помощник. Поднимите его тоже. Саад уже протянул руки за спутником рассказчика. А какая вам нужна помощь? — недоверчиво спросил Салих. Что, мне самому собирать, что ли, деньги, возмущенно поставил его на место старик. Он собирает деньги? Так пусть собирает внизу, выкрикнул Салих. При таком количестве паломников он наберет тебе обильное вознаграждение. И Саад отпустил помощника. Когда старик заговорил, то все, видевшие его, были изумлены его крепким голосом. Пока он читал короткую молитву, молчание чернильным пятном расползлось от кормы по всему судну.

О, хранитель душ на этом корабле, о, защитник корабля в безбрежном океане, храни это судно, именующееся «Силк аль-Захаб». Скажите, что знаете вы про время? Скажите, что знаете вы о возрасте? К началу нашего времени уже были все те горы и бухты, которые мы видели вчера, сегодня и увидим завтра. Были скалистые берега, рифы, песчаные отмели, утесы, были золото, синева и пурпур, в который облачались первые короли и которым будет выложен рай. Были люди, искавшие правду, и люди, творившие неправду. Были достойные вожди и греховные тираны. Был Муса и был фараон. Все вы знаете историю о бегстве Мусы и его народа, о преследовании войском фараона, о море, расступившемся перед честными и сомкнувшемся над нечестивцами. Но знаете ли вы, что история разыгралась здесь? Между горой на этой стороне и пустыней на той стороне. В этой воде, рядом с нашим кораблем и под ним, здесь, где мы проведем долгую ночь. Именно здесь утонуло в пучине фараоново воинство. Могучая армия, сотни тысяч воинов, более грозная, чем войско калифа. Но ни один солдат не добрался до другого берега, ни один не вернулся домой. Всех захватило в плен море, и не суждено было им освободиться. Если бы мы могли заглянуть туда, в глубину, то увидели бы на дне сотни тысяч бойцов. Они маршируют, все дальше, до конца нашего времени, эти воины в тяжелой броне, с каждым шагом все глубже погружаясь в песок. Им нужно пройти строем от одного берега до другого. Угри, что качаются в течении, насмехаются над ними. Они прокляты, не могут прийти и не в силах вернуться. Вот почему течения в этих бухтах опасны. Вот почему пучины этих вод неспокойны. Вот почему ветер никогда не прекращает бить черными крылами меж этих берегов. Но не страшитесь. Ведь Бог, который вершит и который оставляет, как ему угодно, воистину, он лучший из всех хранителей, лучший из всех помощников, он послал для нас того, кто помогает всем путникам и всем морякам в этих опасных водах. Это святой Абу Зулайме, все вы о нем знаете. Но знаете ли вы, что он сидит в пещере на горе позади меня? Здесь о нем заботятся, в награду за его добрые дела ему приносят кофе, но не обычный кофе, а кофе из священных городов, птицы со сверкающим, зеленым оперением приносят ему в клювах зерна из Мекки, сахар из Медины, и перелетая от священных городов до его пещеры, там, на скалистой стене позади меня, в полете, птицы крыльями пишут в небесах весь благородный Коран целиком, а кофе ему готовят послушные руки ангелов, которых ничто не радует больше, как если Абу Зулайма попросит еще одну чашку. Потому не забудьте обратить этой ночью молитву к Абу Зулайма, чтобы мы и далее могли бродить по земле, а не по песчаному дну угрюмого моря. Нет ни мощи, ни силы кроме Бога, Всевышнего, Всемогущего.

* * * * *

День пробуждается над съежившейся кучкой человечества. Шейх Абдулла поднимается; они могли вытягиваться лишь по очереди, и ему выпали последние часы. В первый раз он задается вопросом, не совершил ли ошибку. Неудобная бессонная ночь принесла с собой сомнения. Рядом с ним — Мохаммед, обхвативший колени, голова покоится на груди, в глазах — ни тени зазнайства. Его расположение к юноше растет. Хамид лежит на широких деревянных перилах. Шейх Абдулла удивлен, каким образом ему удалось доползти туда ночью через всех многочисленных спящих людей. У него, очевидно, испортился желудок, поэтому он то и дело свешивается за борт. Немного тех, кто верен утренней молитве. Большинству в тягость даже поднять голову и с подозрением взглянуть в лицо дню, полному дурных предвестий.

К полудню солнце палит нещадно, и матросы бросают посты, чтобы укрыться в узкой тени мачт. Если доносится ветер, то он бьет жаром прибрежных скал. Все краски, плавясь, исчезают, на небе — погребальный саван, и воды отражают изнуренность. Горизонт — черта, под которой подводится сейчас итог. У детей нет сил кричать. Рядом с шейхом Абдуллой на корме — турецкий младенец, лежащий на руках у матери тихо и неподвижно уже несколько часов. Он обсуждает с другими. Нельзя, чтобы ребенок скончался у них на глазах. Сирийский паломник достает кусок хлеба, окунает его в свой чай. Мать засовывает влажный кусочек младенцу в рот. Хамид протягивает ей сушеные фрукты, Омар — гранат, который он очистил и разломал. Мать открывает малышу рот, и Омар, наклонившись, выжимает фрукт. Несколько капель падают на дрожащий язычок, за ними — красный луч, но это чересчур много, сок вытекает из уголка рта, бежит по подбородку. Чуть позже младенец улыбается, впервые, кроваво-красным ртом, и шейху Абдулле отрадна нежность, что отражается на лице Омара.

Сколько таких дней и ночей они смогут пережить? Паломники, которые еще в состоянии подняться, убеждают капитана встать вечером на якорь поближе к берегу, чтобы они могли переночевать на суше. Когда шейх Абдулла идет вброд к берегу, то наступает на что-то острое и ощущает колющую боль в пальце. Он садится, свет — как любовное признание, осматривая рану, замечает острый осколок. Наверно, наступил на морского ежа. Он выкапывает себе ванну в мягком песке. Корабль, стоящий на якоре перед его глазами, побежден, хотя бы на одну ночь.

* * * * *

В месяц раби джумада-л-ула года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Губернатор: Мы добились успехов.

Кади: Значительных. Позвольте подытожить: шейх Абдулла — это, без сомнения, британский офицер Ричард Бёртон, ученый человек, возможно — мусульманин, возможно — шиит, возможно — суфий, а возможно, и обычный лжец, выдающий себя то за того, то за другого, чтобы совершить хадж, неизвестно с какой целью. Безусловно, мы знаем больше, чем вначале, но какова ценность этого знания?

Губернатор: Скажите мне, вопрос занимает меня с самого начала: считаете ли вы возможным, что человек на протяжении месяцев имитирует веру?

Кади: У рубина и коралла один цвет. Нитка бус, на которой они перемешаны, на первый взгляд, состоит полностью из драгоценных камней.

Губернатор: Но ведь есть возможность различить их.

Кади: Я могу заметить разницу оттенка. Но для этого должен рассматривать внимательно и вблизи.

Губернатор: С лупой?

Кади: Лучше всего с лупой.

Шериф: Христианин — это коралл?

Кади: Нет, неверующий.

Шериф: Я это и имею в виду.

Кади: Огромная разница. Я думаю, этот человек стоит вне веры. Не только вне нашей веры. Поэтому ему возможно идти вслед за волей. Без угрызений совести. Он может пользоваться верой других, может примерять ее и отбрасывать, подбирать и откладывать, по его желанию, словно он на рынке. Как будто стены, окружающие нас, пали, мы стоим на бескрайней равнине и вольны смотреть во все стороны. Поскольку он не верит ни во что и верит во все, то может внешним обликом, но не стойкостью, уподобляться любому драгоценному камню.

Губернатор: Я будто слышу зависть в ваших словах.

* * * * *

Время торгашества. Вокруг каждого дромадера толпятся мужчины. Плоские вытянутые ладони. Тени сжались, словно их надо засунуть в сундуки. Натянутые канаты. Они прибыли в святую землю. Фигуры в белом и фигуры в черном. В полный рост и на корточках. Они потягивают чай среди отпечатанных в песке копыт и терпения. Невидимые врата в пустыню. Его набухший палец ноги, мешающая боль, которую необходимо игнорировать. Мальчик предлагает сладости. Мохаммед доказывает свою полезность. С восхода солнца они пребывают в бдительном безделье. Обмен новостями. Разговоры и разговоры. Дела, которые вроде затеваются, возникают лишь на обочине беседы. Словно между прочим. Размечены ожидания обеих сторон, на песок выкладывают первые предложения. Вновь юный продавец коричневых затверделых сладостей. Они уговариваются на трех дромадерах и на изрядной цене. Погонщики — все как на подбор воры и разбойники, нашептывает Мохаммед. Дромадер слушается только их приказов и не признает иных хозяев. Опять мальчишка со сладостями. Он берет три штуки, платит щедрой монетой. Мальчик ухмыляется, словно говоря: я-то знал, что ты в конце концов поддашься. Время отбытия условлено, прощание почтительно растянуто. Через пару дней они вновь в пути.

* * * * *

На него обращали внимание, если он что-то записывал на бумаге. Чтобы не вызывать подозрений, нельзя было показываться с карандашом в руках. Для записей надо было скрываться. Не представляя трудностей в Каире, в дороге уединение было почти невозможно. Писать в чьем-то присутствии, особенно на виду у бедуинов, было благоразумно, лишь если он делал вид, будто составляет гороскоп или чудодейственное заклинание, чего и ожидали от дервиша.

Поначалу он делал все заметки, как безобидные, так и тайные, по-английски, но арабским письмом. Перед тем как переносить их в записную книжку, он проверял, не наблюдает ли кто за ним. Со временем, уверившись в своем авторитете и полагая себя выше любых подозрений, он стал пренебрегать такими предосторожностями. Записи приняли латинский вид, и порой он писал при свете дня, незаметно, сидя на дромадере и спрятав полоску бумаги в ладони. Что это вы пишете, шейх, посреди пустыни? Хамид незаметно подъехал сзади. Ах, друг мой, записываю еще один долг. Чтобы нам не испытывать сомнений в день возврата. Такой человек, как вы, сказал Хамид, перед тем как вновь отдалиться, для каждого часа найдет применение.

Во время такого путешествия человек часто оставался один, в компании себя и своего дромадера, угрюмого и строптивого животного, все дружелюбие которого заключалось в периодическом пердении. Шейх Абдулла немедленно стал враждовать с дромадером, опровергавшем славу послушного животного. Он с подозрением относился ко всему незнакомому, а издаваемые им звуки, от сопящих стонов до полуплаксивого, полусердитого рева, были невыносимы. Он жаловался из-за каждого килограмма, который на него нагружали. В первый вечер шейх Абдулла бросил погонщику пренебрежительное замечание о верблюде. Вы же так хорошо умеете общаться с людьми, шейх, ответит тот, дромадер мало чем отличается от человека. Пока он молод, то не знает, как вести себя. Во взрослом возрасте — жесток и неуправляем, в период течки самец чует самку за десять километров, он упрям, и у него трясется язык. А с возрастом становится сварлив, мстителен и недоволен.

Послышались выстрелы — они пересекали долину, отлично приспособленную для засады. Бедуины, грязные псы. Мохаммед втянул голову в плечи, шейх Абдулла выстрелил в ответ. Нет! — заорал на него погонщик. Если вы убьете хоть одного бандита, на нас ополчится все племя и нападет на караван, прежде чем мы доедем до Медины. Это станет нашей погибелью. Но другие же стреляют, возразил шейх. Только в воздух, только в воздух, чтобы дым чуть скрыл нас. Проклятая страна, где законность стоит ногами вверх. И шейх зарядил и выстрелил второй раз, не целясь. Вскоре выстрелы смолкли. Они приехали в Шухаду, место мучеников. Пропало несколько дромадеров и несколько вьючных животных. Что за жалкая добыча, ради которой выброшено двенадцать человеческих жизней, двенадцать мужчин, которых надо было спешно похоронить, прежде чем поехать дальше.

* * * * *

Пока караван двигался, не надо было следить за багажом, за все отвечал погонщик. Но на ночном привале каждый должен сам охранять свои ценности, и не пришлось долго ждать первых коварных посягательств. Это были все те же погонщики, охранники днем и воры ночью. Эти болваны из болванов — Мохаммед настоял, что первую стражу он возьмет на себя — сыновья беглецов, ах, пусть их руки отвалятся, пусть пальцы отнимутся. Мохаммед прогонял проклятиями сон. Герои с гниющими усами, самые ничтожные из всех арабов, какие когда-либо разбивали шатер. Воистину, они черпают из источников подлости. Ранним утром погонщики бросали на него злющие взгляды, бормоча: Клянусь Богом! Клянусь Богом! Клянусь Богом! Смотри, юнец, если попадешься нам в руки в пустыне, мы тебя высечем как собаку. Пока светило солнце, Мохаммед следил, чтобы его дромадер не выходил из тени животных, несущих шейха Абдуллу и «демона», Саада.

На второй вечер сторожить выпало шейху Абдулле. Он развязал бинт. Боль была настолько сильной, что захотелось сунуть инфекцию в огонь. Может, влажная повязка, пропитанная в чайных листьях, облегчит муки. Надо было отвлечься, не важно чем, хоть перечислением звезд на небе, вначале по-латински, затем — по-английски. Скоро они прибудут в легендарную Медину. Город-убежище, защищенный от бабьих сказок, от чудовищ, от амазонок с козьими копытами и циклопов, которые в своем безумии сотворили немало геологических сдвигов в округе. Когда он попадет в Медину, родину — как доподлинно известно — всех мягкосердечных и добрых людей, то собственными глазами увидит, действительно ли гроб Пророка парит над землей. В кармазиново-красном хамайле, подаренном Хаджи Али, он вместо Корана носил часы и компас, перочинный нож и несколько карандашей. С таким оснащением не страшны никакие чудища, не только люди. Он чуть размял ноги. Как только сел, боль выстрелила вверх по ноге.

Встал Саад. Ему плохо спалось. Когда выполню все мои задания, повторял он, тогда и высплюсь. Он поставил на огонь чай и присел на корточках рядом с шейхом Абдуллой. Для бедной событиями ночи хватило двух фраз. Он, конечно же, радуется возвращению, свиданию с близкими, спросил шейх Абдулла. Радуется, очень радуется, но эта радость преходяща. Зачем такие мрачные слова, Саад? Я счастлив, несколько недель, а потом вновь беспокоен, я придумываю, будто дела зовут и нужно уезжать. Я знаю, сказал шейх Абдулла, счастье дороги. Да, дорога, ее ничем не заменишь. Невзирая на невзгоды, но она заставляет сердце учащенно биться. Мы всадники между двух рубежей, и наша судьба — приходить и уезжать. И наши долгие надежды, добавил шейх Абдулла, вытягиваются над нашей краткой жизнью. Завтра, если так решит высочайший и славный Бог, я буду дома, но перед тобой, шейх, лежит еще длинная дорога. Я завидую тебе. Еще рано, не хочешь ли прилечь, я покараулю.

В дремоте шейх Абдулла думал о зеленом куполе. Проснувшись, он ощутил вокруг предотъездное настроение. А когда открыл глаза, то обнаружил Мохаммеда с его кармазиново-красным хамайлом в руках. Он пока не успел в него заглянуть. Почувствовав на себе взгляд, Мохаммед медленно оглянулся. Они смотрели друг на друга. Захваченный врасплох, Мохаммед попытался что-то, заикаясь, объяснить. Я не нашел свою священную книгу сегодня утром, для молитвы, и был не очень уверен в одной строке. Какая сура, мой юный друг, может, я помогу? Сура о взаимном обманывании. Шестьдесят четвертая. Почему ты считаешь суры? У нас в Индии так принято, мы любим числа, в конце концов, именно мы их придумали. Действительно. Какую строку ты не можешь вспомнить? В тот день, когда Он вас соберет для дня собрания, это — день взаимного обманывания, так она начинается. Ты хочешь знать продолжение? Нет, это я знаю, но в следующей строфе я не совсем уверен, ее я хотел прочитать, простите, что не спросил вашего разрешения, вы еще спали. И не нужно, Мохаммед, это делает тебе честь, что ты пожелал немедленно устранить свою незнание. Я скажу тебе ее, эту строку, которую ты не мог вспомнить. Лучше из уст друга, чем с листа, не правда ли? А те, которые не уверовали, и считали ложью Наши знамения, — это обитатели огня, вечно пребывающие в нем. И скверно это возвращение! Правильно, да возблагодарит вас Бог, как только мог я позабыть? Не печалься. Ты очень добросовестен. Подай-ка мой хамайл. Нам надо собирать вещи. Караван вскоре тронется в дорогу.

* * * * *

В месяц джумада аль-ахира года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Губернатор: Может, он шпионил на какую-то другую власть?

Шериф: Вы строите слишком много догадок.

Губернатор: Но почему его так мало чествуют в его родной стране? Почему он не поспешил домой сразу после хаджа, а, как вы знаете, провел еще месяцы в Каире?

Шериф: Кому же он мог служить?

Губернатор: Французам.

Шериф: Вы полагаете, британцы распространили слух, будто он христианин, чтобы отомстить ему?

Кади: Что, однако, может быть и правдой.

Шериф: Или ложью для разоблачения двойного агента.

Губернатор: Он провел в наших краях достаточно времени, чтобы разработать планы для ослабления наших позиций в Хиджазе.

Кади: Но какую же выгоду это может сулить французам?

Губернатор: Мне нужно вам объяснять? Мекканские шерифы — мастера переменчивых альянсов. Они настраивают друг против друга Каир и Стамбул, ищут союзников повсюду, даже в Йемене. Что помешает французам сплести интригу вместе с шерифом, чтобы натравить саудов на султана, а султана — на британцев? В конечном итоге шериф единолично будет править Меккой, да возвысит ее Бог, при поддержке своих новых друзей — французов.

Шериф: Неужели вы хотите обвинить меня в предательстве? Я этого не потерплю. Я заверяю, что моя преданность находится вне всякого сомнения.

Кади: Вам следует брать пример с вашего отца. Рассказывают, что это был гордый человек. Который не стал бы ни перед кем заискивать. Как и подобает управителю главных святынь.

Шериф: Он был героем, защитником веры. Я осознаю свою обязанность.

Губернатор: И какую же из тех многочисленных обязанностей, которые ваш род себе приписывает, вы имеете сейчас в виду? Обязанность политической практичности? Вы думаете, мы упустили из вида ваши тесные дружеские узы с французским консулом в Джидде? Возможно он втерся к вам в доверие и льстиво пообещал, что вам достанется в будущем важная политическая роль?

Шериф: Наша вежливость, вежливость нашего рода всегда была знаменита, воистину, она не обходила стороной никого, ни чужака, ни неверного. Мы к каждому относимся с почтением, как к брату. Что, очевидно, приводит к прискорбным недоразумениям.

Губернатор: Крайне прискорбным.

Шериф: И все-таки, о Бёртоне, зачем придумывать вокруг него столько тайн? Может, он был просто любопытен, подумайте, если человек годами живет в наших странах, путешествует, то и дело встречая хаджи, слыша про хадж, почему у него не может возникнуть стремления самому пережить это удивительное событие, самому увидеть священные места.

Кади: Великий Бог создал всех людей, и потому любого человека может потянуть в Мекку, да возвысит ее Бог.

Губернатор: Я сдаюсь. Вы, сыны Мекки, — приверженцы хороших вестей, которые сами и посылаете в свет.

Шериф: А вы, турки, готовы под каждым камнем видеть скорпиона.

* * * * *

Его спутниками овладевает беспокойство. Еще недавно они неподвижно сидели на спинах дромадеров, сплавившись с ними в терпении, а теперь вытягивают шеи к востоку, погоняют животных навстречу солнцу, встающему вдалеке над грядой знакомых холмов. Саад заговаривает с ним, сам, впервые. Его маленький сад, великолепные финики — пальцы охватывают плод — он сам подаст их шейху Абдулле, и это вкусней всего, что он когда-либо пробовал в жизни. Мысль о пальме посреди этого лавового моря кажется грубой ложью. Ничто не предвещает цветения ислама, которое вскоре раскинется перед их глазами. Ничто, кроме беспокойства спутников. По каравану пробежала дрожь, все поехали быстрее и заговорили громче. Несколько всадников беспечно поскакали вперед, не опасаясь нападений так близко от города. Легкий подъем по сухому руслу, затем — черные ступени в базальте, наверх к пролому. Это Шуаб эль-Хадж — его обогнал на крутом склоне Омар — сейчас вы увидите, шейх, к чему так давно стремились. Сейчас вы полюбите пустыню, а с ней — весь мир.

Путешественники остановились на перевале, спрыгнули с верблюдов. Он видит силуэты, которые падают на колени, слышит звонкие возгласы, над гребнем — знамя эйфории, в пурпуре и золоте. Он приближается. Перед ним — вытянутый каменный стол, богато накрытый садами и домами, со свежей зеленью и финиковыми пальмами. Слева возвышается серая скалистая глыба, словно принесенная мощной лавиной. Вокруг него — ликующие крики, они восхваляют Пророка, как не восхваляли никакого человека. Да будет он жить вечно, пока западный ветер мягко веет над холмами Ниджа и молния ярко сверкает в небесах Хиджаза. Его славят даже солнечные лучи, смягченные росой. Шейх Абдулла пристально вглядывается, не замечая ничего особенного, дома — просто дома и пальмы — просто пальмы, но он хочет разделить экстаз других. Не то, что видимо, волнует сердце, а символы, какие каждый узнает внутренними оком, перед ними — не невзрачный городок, маленький оазис в безлюдной пустоши, не аль-Медина, «город», нет — им открывается величие веры, исток, начало. И он тоже глядит вниз на Блистательный город, и его крики тоже гремят между скал, и хотя он не плачет, как кое-кто из паломников, но порывисто обнимает Саада, теряясь в руках этого великана, и бормочет искренние слова благодарности. Величайшее земное счастье, говорит Саад, величайшее земное счастье. Долгие минуты он стоит на перевале, один в едином, принятый в праздничное братство, которое возникло от одного только взгляда на Медину, и если бы кто-то спросил сейчас о его принадлежности, он от чистого сердца провозгласил бы исповедание веры. Без той оговорки, что спустя минуту возникла в его голове: Постой, ты же не один из них. Зачем же ты ликуешь? Конечно, я один из них. Ты должен наблюдать. Я хочу участвовать. Путники двинулись дальше, вниз по серпантину, и его глаза принялись продираться сквозь волшебство, они порхали по городу, расчленяя, и он все запоминал — топографию, стены, главные здания, прямоугольные ворота, Баб-Амбари, через которые они въедут в Медину, и когда он кратко прервал свое напряженное наблюдение, то понял, что воодушевление рассеялось.

* * * * *

Многие жители Медины вышли за ворота, чтобы встретить караван. Большинство путников спешились для приветствий, объятий, поцелуев. Никто не утаивает радости. Сейчас не время самообладания. Ожидавшие дома осыпают вернувшихся вопросами. Ответов пока не ждут. Они едут вместе, группой, которую разрывают на части. Хамида аль-Саммана с ними нет. Он поскакал вперед, чтобы в одиночестве насладиться встречей с женой и детьми, чтобы подготовить дом для гостя. Победа досталась ему, после долгого вечера обсуждений, с периодическими вспышками споров. Шейх Абдулла станет его гостем. Омар ссылался на благодарность, которую его отец, без сомнения, захочет оказать щедрому помощнику сына. Саад поддерживал его, добавляя, что если шейху понадобится второй дом, где он захочет уединиться, то скромное жилище Саада тоже к его услугам. Но Хамид отмел все притязания, объявив о своем полном и исключительном праве принимать шейха у себя, и не собирался никому его уступать. Проехав через Баб-Амбари, они двинулись вниз по широкой пыльной дороге. Омар и Саад по бокам шейха полагали, что тот жаждет узнать название каждого уголка Медины. Харат аль-Амбария в квартале Манакхах. Мост над ручьем аль-Сайх. Открытая площадь Барр аль-Манакха. Прямо — Баб аль-Мизри, египетские ворота, а направо, всего в нескольких шагах, дом Хамида аль-Саммана. Дромадеры согнули колени, путники стряхнули пыль, из дома вышел мужчина, элегантный господин, которого они едва узнали. Хамид подстригся, побрился, закрутил усы в две запятые, а бородку сплел в острый восклицательный знак. Его одежда состояла из множества слоев шелка и хлопка, а на голове красовался муслиновый тюрбан. Ноги облегали легкие кожаные туфли, а сверху — прочные шлепанцы, которые цветом и формой следовали новейшей стамбульской моде. Он весь преобразился. И мешочек с табаком, висевший у него на поясе, был не только украшен золотом, но и туго набит. Очевидно, Хамид аль-Самман, оборванный нищий в дороге, был в собственном доме гордым повелителем. Изменились и его манеры. Место громкой вульгарности заступила сдержанная любезность. Взяв гостя под руку, он провел его в комнату приема. Трубки были наполнены, диваны — разложены, на жаровне кипел кофе. Едва шейх Абдулла занял место и ему вручили кофе и трубку, как пожаловал с визитом первый друг семьи. Хамид был, очевидно, уважаемым человеком. Широкая река посетителей текла через его дом, и каждый наслаждался беседой с шейхом из Хиндустана. Разговоры укутали бы весь день, если бы шейх Абдулла не прибегнул к бестактности, настойчиво объявив о голоде и усталости, так что хозяин был вынужден распрощаться с посетителями, приготовить постель и затенить комнату. Наконец-то, подумал шейх Абдулла, мягкая кровать, наконец-то в одиночестве. Вскоре он услышал в отдалении женские восторженные крики. Быть может, его невежливое поведение даже было по душе хозяину, ибо теперь наступил час открыть сундуки и раздать подарки.

* * * * *

Он отдохнул, освежился и поел. Больше нет причин откладывать посещение мечети Пророка. Настала ночь, а ночью она — по словам Хамида — всего прекрасней. Покинув дом, они оказались в небольшой группе, а дошли до мечети в плотной толпе. Раздался зов на ночную молитву. Спешка замерла, вся суета устремлена в одно, в единственное отверстие, через которое можно просочиться в другое царство. Каждый паломник занимает место, каждый ищет правильное соотношение с братьями, его окружающими. Вообще-то не в его обычае добровольно быть частью большого порядка. Лишь для молитвы, тут чувства другие. Поэтому он не ощущает себя мошенником. Едва паломники выстроились рядами, все ноги — по прямой линии, как приглушенное многоголосие сменила тишина, когда земля, казалось, замерла, прежде чем одинокий голос имама столкнет ее на новую орбиту. Из неподвижности, качаясь, поднимается его напев и открывает молитву над их головами. Когда шейх Абдулла опускает голову к полу, его взгляд падает на ступни незнакомца, на расстоянии ладони от него. Каждый склоняется перед Богом, но среди шершавых, потрескавшихся подошв своих ближних.

* * * * *

В месяц раджаб года 1273

Да явит, нам Бог свою милость и покровительство

Хамид: Любой из вас принял бы этого человека своим гостем. Любой из вас открыл бы перед ним свой дом. Его ценили все. Даже моя мать, чей приговор редко благосклонен, хвалила его деликатность.

Кади: Что может быть легче, чем обмануть женщину.

Хамид: Но не в моем доме. Моя мать чует ложь. Она уверяет, ложь воняет, как старое молоко. Если вы сомневаетесь в моем слове, я дам вам другой пример, он убедит вас. В Медине мы узнали, что шейх Абдулла мечом защищал истинную веру. Он даже убил в сражении одного аджами. Потому избегал общения с ними. Он не хотел навлекать на себя опасность мести.

Губернатор: И как же вы об этом узнали?

Хамид: Это все знали, все, кто с ним общался.

Губернатор: Это известие могло исходить лишь от него самого, не правда ли?

Хамид: Вы правы. Никто не знал его из Хиндустана. Но я услышал эту историю не от него. И вообще, он был скромен и не стал бы хвастаться.

Шериф: Так что заставило вас поверить истории?

Хамид: Он был воин, если то требовалось. Кроме того, когда мы узнали про его геройство, то все предложили, что встанем на его сторону, если на него нападут, и он с благодарностью это принял. Зачем ему было показывать радость и облегчение, если бы ему нечего было бояться? Нет! Вы его не знали. Это был человек как скала, он умел сражаться. Благодарение Богу, что он был нашим другом.

Кади: Вы благодарите Бога за собственное легковерие.

Шериф: Мы не должны судить поспешно, воистину, мы не встречали этого человека, и не знаем, какое впечатление он производил на спутников. Возможно, от него исходило обаяние.

Хамид: От него исходил свет веры, я говорил уже вам, и ничего другого.

Губернатор: Вы ничего не можете знать, потому что вы не читали его книгу, но этот британский офицер, он пишет иногда обдуманно, а иногда — с нескрываемым отвращением. И я не думаю, что вы узнаете в этих словах своего друга. В одном месте он пишет, что придет день, когда политическая необходимость заставит британцев силой занять источник ислама. Особенно интересуют нас его взгляды, которые он высказывает в главе о Медине. Удивительное суждение, я зачитаю вам: «Не требуется пророческого дара, чтобы предвидеть день, когда ваххаби, поднявшись в массовом восстании, освободят страну от слабых завоевателей». Вот так пишет ваш шейх Абдулла. Вы разделяете мое негодование? И может, объясните мне, каким образом он делает подобное умозаключение в те дни, когда гостит у вас?

Хамид: Не знаю. Я никогда такого не заявлял, и никто из моей семьи так не говорил, это точно.

Шериф: Чем занимался он в Медине?

Хамид: Чем занимается любой паломник. Все молитвы исполнял в мечети Пророка, да благословит его Бог и приветствует. Посещал святые места — мечеть Куба, кладбище аль-Бакия, могилу мученика Хамзы.

Губернатор: С кем вы его знакомили?

Хамид: Ни с кем специально. Я — уважаемый человек, меня знают многие в Медине, многие приходят ко мне, когда я возвращаюсь из дальнего путешествия.

Губернатор: О чем вы говорили?

Хамид: Если меня не обманывают воспоминания, а уже прошло немало времени, тогда как раз началась война. Мы единодушно считали, что наша армия быстро одолеет московитов. Раздавались даже голоса, что после этого надо сразу идти против остальных идолопоклонников, против англичан, французов, греков.

Губернатор: А Бёртон?

Хамид: Вы имеете в виду шейха Абдуллу?

Губернатор: Это то же самое.

Хамид: Я не знаю никакого Бёртона.

Губернатор: Хорошо, шейх Абдулла, если вам так угодно!

Хамид: Он говорил разумней всех. Он говорил, что верой никто не может с нами сравниться, но, к сожалению, фаранджа придумали более сильное оружие, и если мы хотим с победой оставлять поле боя, то должны как можно больше узнать про это оружие, обладать им, а когда-нибудь и сами его производить. Тогда — с сильной верой и отменным оружием — мы станем непобедимы.

Кади: И вы считаете, что Бог на стороне более сильного оружия?

Хамид: Вы лучше меня знаете, на чьей стороне Бог.

Шериф: Разумеется, на стороне правоверных, и все мы стараемся, не правда ли, мы стараемся. Но скажите мне, в те дни, когда он жил в вашем доме, часто ли он уходил один. Случалось ли так, что вы не знали, куда он уходил?

Хамид: Никогда. Абсолютно точно. Мохаммед, юноша из Мекки, всегда был с ним рядом, я поселил его тоже, хотя мне казалось, шейх Абдулла был не прочь от него отделаться.

Губернатор: Почему?

Хамид: Его коробили плохие манеры этого мальчишки.

Кади: Плохие манеры?

Хамид: Да вы и не представляете, чего только он себе не позволял. Наглый и беззаботный. Он пропускал церемонии, он позволял себе входить в мечеть Пророка без джуббы, а во время одной молитвы толкнул меня в бок. Я, разумеется, не обратил на него внимания.

Шериф: Несколько заносчив, каким и остался, но это возраст.

Хамид: Он слишком задирал нос из-за того, что живет в Мекке.

Шериф: Это мы не будем ставить ему в вину. А скажите мне, что произошло с теми ссудами, которые шейх вам столь охотно раздавал?

Хамид: Это щедрость, я помню, его уникальная щедрость. При прощании, которое было для нас как нож в груди, он объявил, что прощает нам все долги, чтобы еще раз почтить нашу дружбу и оставить хорошие воспоминания.

Губернатор: И все-таки, на один вопрос вы мне так и не ответили. Как шейху Абдулле пришла в голову мысль о том, что ваххаби вскоре покончат с нашим господством над Хиджазом? Это должно вытекать из каких-то наблюдений или разговоров.

Хамид: Сколько раз вы бы ни повторяли свой вопрос, я не смогу на него ответить. Я не знаю!

Губернатор: Быть может, так говорят на мединском базаре?

Хамид: По крайней мере, я никогда не слышал.

Губернатор: Есть ли среди ваших друзей или знакомых…

Хамид: Не исключено, что один из посетителей моего дома мог высказать подобное суждение. В мое отсутствие. В Медине много чего говорят, там можно все услышать.

Шериф: Скажите нам, мы относимся друг к другу по-дружески, как мне кажется, многие ли разделяют такое или подобное этому мнение?

Кади: Говорите честно, вас-то ни в чем нельзя упрекнуть.

Губернатор: И вас никто не обвиняет.

Хамид: Ну, если говорить открыто — в нашем городе никогда не любили турок. Однако раньше их уважали.

* * * * *

Шейх Абдулла в изнеможении ушел спать. Не истощенный, скорее пресыщенный. Он попросил хозяина не будить его на следующее утро.

Проснулся от шума, источником которого не мог быть городок, с которым он вчера познакомился. Он против воли открывает глаза и робко — деревянные жалюзи. Ночью под окна переехал Багдад, Стамбул или Каир. Прилегающая площадь, некогда пыльная зияющая пустошь, теперь густо заполнена палатками, грузами, людьми и животными, словно покрыта многоцветным килимом. Палатки выровнены, как паломники на молитве, образуя длинные ряды для уличного движения и смыкаясь на углах, где не нужны проходы. Из круглых палаток появляются расслабленного вида мужчины, между прямоугольных палаток копошатся дети, грузы передвигаются на невидимых спинах. Бродячие торговцы предлагают шербет и табак, водоносы и продавцы фруктов ругаются из-за клиентов. Овец и коз гонят сквозь ряды коней, которые, фыркая, рыхлят копытами пыль, мимо дромадеров, переминающихся с ноги на ногу. Группа пожилых шейхов оккупирует последнее свободнее пространство для воинственного танца. Некоторые из них разряжают ружья в воздух или стреляют в землю, в опасной близости от проворных ног других танцоров, которые размахивают мечами или кидают в вышину длинные, украшенные страусиными перьями копья, нимало не заботясь, где те приземлятся. Заросли вьющихся растений колышутся, пока он стоит у окна, стараясь зарисовать сценку. Слуги ищут хозяев, хозяева ищут палатки. Воины пробивают путь в густой толпе для какой-то важной особы, подкрепляя ударами предостерегающие оклики. Женщины возмущаются, потому что толкают их носилки. Мечи сверкают под солнцем, звенят латунные колокольчики на палатках. С цитадели грохает пушечный выстрел. Ночью прибыл большой караван из Дамаска.

* * * * *

Один за другим они присоединялись к процессии в долину мученичества. Поначалу только Хамид и его родственники хотели сопровождать шейха Абдуллу, но от Мохаммеда было никак не отделаться, Салих скучал в провинции, а Омару хотелось вновь насладиться обществом шейха, так что нашелся повод и для Саада. Это будет их последняя совместная поездка. На следующий день, они знали, уезжает караван в Мекку, а с ним — и чужеземный шейх. Окольными путями покидали они город, чтобы избежать щупальцев караванов. К Джабал-Ухуд. К подножию горы. Где была проиграна великая битва. Хамид с родственниками поскакали вперед, они не все еще успели обсудить. Когда же твоя свадьба, Омар, спросил шейх Абдулла. Я отговорил отца от этой идеи. Когда он увидел, добавил Саад, сколь благоприятное влияние оказал Аль-Азар на его беспокойного сына, то решил послать его обратно в Каир. Но уже не как нищего студента. Если хочешь учиться — приезжай в Мекку, сказал Мохаммед. Она недостаточно далека от переменчивого настроения его отца. Смеясь, они приближались к полю брани. За их спинами — город в пыльном тумане, который отсюда кажется крепостью. Только высокомерный покинет ее, чтобы искать битвы на открытом поле. Тем более когда противник превосходит числом. Один из дромадеров заревел и принялся бить копытом землю. Хамид со спутниками остановились.

Здесь, именно здесь, возбужденно указывал он на неприметные камни, случилось предательство. Откуда ты знаешь? Дед показал мне это место. А откуда он знал? Я тоже у него спросил. Его ответ был удивителен. Один из наших предков, сказал он, был в числе тех трех сотен, что бросили Пророка в беде. Неужели ты помнишь об этом, спросил я. Конечно нет, об этом не может помнить даже дед его собственного деда, но ему это приснилось. Так он мне сказал. И что же было в том сне, спросил я. Мы бежали с поля битвы, сказал он, к городу, мне было плохо, словно я был болен, я то и дело оборачивался, я спотыкался, но не мог оторвать взгляда от Пророка, а он стоял, спокоен, и кричал мне вслед голосом, разившим как молния: Страх не спасет от смерти никого. Проснувшись, я выехал из дома во тьме, пока мой прерванный сон еще кровоточил. И я узнал это место. Это было здесь? Да, именно здесь.

Они молча поскакали дальше, к отвесным склонам горы, которые возвышались как зазубренные, обожженные стальные пластины. Достигли мустара, места стоянки, где Пророк был несколько минут погружен в себя, прежде чем поскакал на битву. Прямоугольная ограда из белого мрамора, внутри которой паломники могли молиться. Мы исполним два раката, предложил шейх Абдулла. До места сражения им оставался небольшой подъем. Пологий отрезок воспоминаний о проигранной битве, о пролитой крови неразумных и мстительных. Из этой пустыни напала армия неверных. Воины Мекки атаковали из речного русла, изгибавшегося вдали.

— Они, очевидно, ничего не понимали в стратегии.

Все изумленно повернулись к шейху Абдулле.

— Что? О чем вы?

— Битву можно было провести иначе. В местности, где имеется так много естественной защиты, это — самое неподходящее пространство.

— Вы-то, индийцы, наверное, более хитроумные бойцы?

— Лучников следовало расположить за обломками скал, широким фронтом.

— Вы его слышите? Наш брат хочет задним числом выиграть битву при Ухуде. Какое несчастье, что в Медине нет индийских советников.

— Какой бы ни была стратегия, плохой или хорошей, но начало складывалось для нас удачно. Несмотря на то, что мекканские женщины распаляли своих мужчин. Их голоса долетали до наших воинов. Если вы будете сражаться, орали они подобно павлинам, мы обнимем вас, мы расстелим для вас мягкие подстилки, но если вы струсите, то мы никогда больше не отдадимся вам. Нас было семь сотен, неверных — три тысячи, и все равно мы погнали их прочь. Может, противники намеренно отступали? Но нет, они защищались изо всех сил. Если бы только наши лучники послушались приказов Пророка. Но едва они оказались в лагере противника, как нарушили боевой порядок, предавшись грабежу. Враг смог напасть на нас со спины.

— Стратегия, о чем я и говорю.

— И великий полководец бессилен против непослушания соратников.

— Нас оттеснили назад, мы сражались, как мусульмане, сплоченно и упрямо. Мы не разбежались, а собрались около палатки Пророка, да будет ему мир, и отчаянно боролись. Пророка ранили. Пятеро неверных поклялись убить его. Один из них, ибн Кумайя, да обрушатся на него все проклятия Бога, бросал камни один за другим — со шлема Пророка, да будет ему мир, отломились два кольца, они вдавились в его лицо, кровь потекла у него по щекам, по усам, он вытерся полой одежды, чтобы ни капли не упало на землю. Другой неверный, Утбах бин Аби Вакка, да обрушатся на него все проклятия Бога, бросил большой и острый камень, который ударил Пророка по губам. Его нижняя губа треснула, он потерял передний зуб. Несколько передних зубов. Этого нет в традиции. Ты, что, сомневаешься в словах муфтия? Нет, ни в коем случае, если муфтий одновременно дед этого заявления. Сойдемся на двух зубах. Нашему знаменосцу отрубили правую руку, он схватил знамя левой рукой, ему отрубили левую, тогда он культями прижал древко к телу, его пронзило копье, но прежде чем упасть, он передал знамя другому. Битва проиграна.

— А эти купола? Мы должны выполнить два раката, это место, где Хамза был убит копьем раба Вахши.

После молитвы они стоят вместе, взирая на страшную картину, разыгравшуюся между этими скалами и городом в дымке. Конец проходит в их мыслях. Никто не станет проговаривать эту часть истории. Достаточно того, что ужасы пеленой проплывают через их умы. Взрезанный живот, вырванная печень, впившиеся зубы — это дань клятве, потом — отрезанные нос, уши, гениталии. Что за чудовище, Хинд, жена Абу Суфьяна, помесь амазонки и сфинкса. Воплощение всех ужасов мужчины.

В печали скачут они обратно. Снова была проиграна битва при Ухуде, и вокруг — вражеские жены оскверняют трупы их павших предков.

* * * * *

Небо — пустая голубизна. Плоская бесконечность пустыни оказалась мала, чтобы принять караван. Караван немыслимой длины — когда последний дромадер отправился в путь, первый уже добрался до места ночной стоянки. В покрытой шрамами пустыне передвигалось целое общество. От богатых паломников в носилках, закрепленных на деревянных палках между двух дромадеров и окруженных толпами слуг и стадами животных. До такрури, самых бедных путешественников, которые не имели ничего, кроме деревянной чаши для даров чужого сострадания. Для них не было никаких животных, а если они теряли силы, то все равно ковыляли дальше, опираясь на тяжелые дубины. Здесь были и передвижные кофевары, и продавцы табака. Охранялся караван двумя сотнями албанских, курдских и турецких башибузуков, внушавших шейху Абдулле еще меньше доверия, чем тот офицер в каирском караван-сарае. Каждый солдат был вооружен по собственному усмотрению, словно желая утвердить свою индивидуальность среди общей для них всех неряшливости и нечистоплотности. Сирийские дромадеры оказались могучими животными, и их собратья из Хиджаза выглядели рядом с ними недорослями. Шейх Абдулла часто отъезжал на возвышение, наблюдая за проплывающим мимо караваном, как за густой вереницей картин. Картин диковинных — около дромадера бежал слуга с кальяном в руках, длинная трубка которого поднималась к плетеному сиденью господина; картин плачевных — первое животное околело от жары, и такрури сражались со стервятниками за падаль.

Чем богаче караван, тем чаще нападения. Караваны, сказал Саад, как куски жареного мяса, которое тащат по пустыне. От муравьев до койотов, все пытаются ухватить свой кусок. На нас обязательно нападут бедуины, но, разумеется, вероломно, со спины, не оставляя возможности для честной битвы. Несколько разбойников ночью проникнут в лагерь, одни вспрыгнут сзади на дромадеров спящих хаджи, заткнут животным пасти своими абба и будут бросать соплеменникам вниз все, что покажется им ценным. Если их обнаружат, они станут кинжалами пробивать дорогу к свободе. На вторую ночь схватили молодого бедуина. Он не роптал и не жаловался, а неподвижно сидел на корточках, ожидая известного ему наказания. Перед отъездом каравана его посадили на кол и оставили умирать от ран или быть сожранным дикими зверьми. Шейх Абдулла удивил всех, выразив ужас. И все равно, заметил Саад, это не отпугивает бедуинов. Они гордятся своим мужеством и разбойничьей ловкостью. Они будут пытаться снова и снова.

* * * * *

Пыль, шум, вонь — город волочится по пустыне, и пустыня сопровождает его. Несмотря на предупреждения о мародерах-бедуинах, шейх Абдулла мучительно (проклятый палец все еще воспален) взбирается после заката на ближайший холм. Однажды он подскальзывается и старается найти опору в осыпающихся камнях, хватаясь в падении за терновник. Потом несколько минут выдирает из ладоней шипы. Он сполна наслаждается тем кратким временем, что осталось ему на холме. Он никогда не бывает один. Спутники опекают его безжалостно. Неутомимый подхалим Мохаммед крутится рядом, как хлопотливый молодой кузен. Теперь и Саад ищет его общества, сменив прежнюю немногословность на безостановочную болтовню. Чем ближе Мекка, тем интенсивней советы Салиха. Стоит шейху Абдулле куда-то собраться, как все строго спрашивают, куда он направляется, словно он обязан давать отчет.

Тем временем последние следы солнца покрыла смола ночи. Вспыхивают отдельные костры, рассеянные по долине, как звезды. Позднее он пойдет гулять и подсядет к одному из костров. Многое из того, что он слышит, это глупость и заносчивость, но порой он настораживается, стараясь не упустить ни слова. Например, когда рассказывает безликий египтянин, который служил ранее у Мухаммеда Али-паши и много путешествовал, разведывая дороги на юг для невольничьих караванов, он забирался все глубже и глубже в страны черных людей и достиг конца пустыни, где не знали про сухость, достиг огромных озер, конца которых он не мог увидеть, но черным людям были известны другие берега этих озер, которые они называли Ньясса, Чама и Уджиджи. Но самое громадное озеро расположено на севере, оно называется Укереве, это круглое море внутри земли. Шейх Абдула потуже укутался в накидку. Этой ночью, невзирая на неполноценный сон Мохаммеда, ему следует все записать, на обрывках бумаги, которые он немедленно спрячет в шкатулке с лекарствами, под гранулятом. Кто знает, может, эти сведения ему пригодятся.

* * * * *

Паломникам довелось пережить множество мелких набегов, но лишь после того как они, сняв свои одежды, завернулись в два паломнических покрывала: одно оборачивается вокруг бедер, другое — вокруг плеч, лишь тогда произошло то нападение, которого они боялись со дня выезда из Медины. В аль-Сарибе их побрили и подстригли, они подрезали себе ногти и, насколько это было возможно, помылись. Они выехали с чувством, что поездка окончена. Впервые зазвучали крики, которые теперь будут сопровождать их вплоть до дня стояния на горе Арафат — Лаббайк, Алаххума, лаббайк, зазвучало со всех сторон. Во время пути группа шейха Абдуллы оказывалась по соседству с различными паломниками. Сейчас они поравнялись с отрядом ваххаби, ведомых литаврами и зеленым флагом с яркими белыми буквами символа веры. Они скакали двумя рядами и имели именно такой вид, как прибрежные жители представляют себе диких людей гор: темнокожие, со свирепыми взглядами, волосы сплетены в толстые косы, каждый вооружен длинным копьем, мушкетом или кинжалом. Они сидели на грубых деревянных седлах, без подушек и стремян. Женщины не отличались в этом от мужчин, они сами правили дромадерами или сидели на маленьких седельных подушках позади мужей. Они не ценили чадру и ни в коей мере не походили повадкой на слабый пол.

С такой устрашающей толпой за спиной они въехали в очередное ущелье, по правую руку — высокая гора с руслом у подножия, по левую — отвесная стена. Дорога перед ними казалась закрыта силуэтом холма, теряющегося в синей дали. Верхние слои воздуха еще были освещены солнцем, но внизу, где лежал их путь, между скалой и отвесной стеной, расползались широкие тени. Голоса женщин и детей стали тише, постепенно замолчали выкрики «лаббайк». На вершине горы справа появилось небольшое дымовое облачко, и в следующее мгновение грянул залп. Дромадер, тяжело ступавший неподалеку от шейха Абдуллы, завалился на бок. Его ноги один раз дернулись, и животное оцепенело. Порядок каравана взорвался криками и ревом еще до того, как последовали новые залпы. Каждый погонял свое животное, чтобы скорей выбраться из гибельной теснины. Поводья путались, дромадеры сталкивались головами, никто не мог продвинуться вперед, выстрелы вырывали из яростной давки отдельных животных и отдельных людей, которые падали замертво или были затоптаны. Солдаты суетились, отдавая друг другу приказы. Одни только ваххаби отреагировали мужественно и обдуманно. Они поскакали вперед, их косы развевались на ветру. Некоторые, останавливаясь, целились наверх, в нападавших. Несколько сот людей полезли на скалу. Вскоре выстрелы стали реже и в конце концов совсем замолчали. Шейх Абдулла мог только наблюдать. Рядом с ним стоял Салих. Чем ближе ты подходишь к цели твоей жизни, сказал он, тем опасней. Представь себе — умереть на расстоянии всего дня от Каабы! Прочитав краткую молитву, они вновь сели верхом. Неистовый мрак грозил поглотить караван. Люди безо всякого приказа подожгли сухие кустарники вдоль дороги. Расщепленные скалы по обеим сторонам возвышались над ними, как недовольные исполины. Им открылся спуск еще глубже в ущелье. Дым факелов и горящих кустарников висел над ними балдахином, зарево пожара делило мир на две мрачные части стигийским красным цветом. Дромадеры спотыкались, незрячие в ночи и ослепленные резким светом. Некоторые сползали по склону в речное русло. Если они были ранены, то никакая земная сила не могла их вынуть — паломник перекладывал груз к друзьям, если они имелись, и продолжал путешествие на спине другого животного или пешком. Когда на рассвете они выбрались из ущелья, то были измучены до самых костей; слишком усталые, чтобы чувствовать облегчение.

На следующий день они въехали в Мекку.

* * * * *

В месяц шаабан года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Кади: Мы совсем не продвигаемся. Нам следует заняться более драгоценными заданиями и оставить это дело в покое.

Губернатор: Наоборот. Все, что нам удалось узнать до сей поры, вынуждает нас раскапывать дальше. Мне еще никогда не попадалось дело настолько темное.

Кади: И кого мы еще можем опросить?

Губернатор: Не кого, а как.

Шериф: Вполне допустимо, что кто-то рассказал нам не всю правду. На вежливый вопрос обычно получаешь вежливый ответ.

Губернатор: Мы должны спрашивать более настойчиво.

Шериф: Надо быть осторожным, если мы решим вызвать кого-то для настойчивых расспросов.

Кади: Омар-эфенди даже не рассматривается, он внук муфтия…

Губернатор: О чем мы, разумеется, помним.

Шериф: Может, Салих Шаккар?

Губернатор: Кто из них точно говорит правду — это он.

Шериф: Почему?

Губернатор: Он турок, он уважает султана и любит Стамбул.

Кади: Да, это гарантии против лицемерия.

Губернатор: Хорошо подходит Хамид аль-Самман. Он делил кров с чужеземцем.

Шериф: На меня он произвел впечатление порядочного человека.

Губернатор: Он был замкнут, а его сведения — скудны, как копченое мясо.

Шериф: Нет, не Хамид.

Губернатор: Почему?

Шериф: Ну, раз вам обязательно нужно знать, то я выяснил, что он состоит в родстве с одной из моих жен, а отношения с ее семьей чрезвычайно важны для меня.

Кади: А Саад?

Шериф: Бывший раб.

Губернатор: Черный.

Кади: Демон. Это нехорошее прозвище.

Губернатор: Он много путешествует, был также в странах неверных. Даже в России! Это должно вызывать подозрения. Кто знает, кому он на деле предан.

Шериф: У него не будет сильных заступников.

Губернатор: Он часто бывает по делам в Мекке.

Кади: Посмотрим, сколько в нем помещается богобоязненности.

* * * * *

Он был готов ко всему, даже к тому, что его разоблачат и убьют, но ему и в голову не могло прийти, что чувства пересилят его. Он не может идти, ему приходится все время останавливаться. Ничто внутри него не противится восходящей глубокой радости. Вокруг него на всех лицах бушует почитание. Перед ним стоит идея, Кааба, наглядная и четкая идея, покрытая черным; материя — свадебное покрывало, золотая кайма — песнь любви. О, наисчастливейшая ночь. Он проговаривает волшебные фразы, он понимает их. Невеста всех ночей жизни, дева среди всех дев времени. Водоворот паломников течет против направления стрелки часов. Шейх Абдулла возбужден. У сотни людей вокруг него сейчас исполняется желание всей жизни, и словно эти воплощенные мечты заполняют и его. Он отдается на волю водоворота, чтобы семь раз обойти застывший куб. Как требует долг. Вначале беглым шагом, как поучает его провожатый, лучше дальше, а не внутри, где силен напор. Вообще-то пока ему нельзя смотреть на Каабу — непостижимое средоточие. Но он не может отвести от нее взгляда. Позднее, когда он к ней так близок, что может вслед за другими паломниками, протянув руку, дотронуться до покрывала, он растворяется в своем чувстве, мучительном лишь до поры, пока он не перестает ему противиться. Поток определяет все: направление, скорость, паузы, когда останавливаются, чтобы воспринять благословение, исходящее из черного камня, и выкрикнуть: Во имя Бога, Бог — велик. После заключительного круга он пробивается к камню — Мохаммед помогает ему проложить дорогу — он наклоняется как можно ближе к блестящему камню, дотрагивается до него, удивляясь, насколько мал он, наверно, ранее бывший белым, как известь, пока многие греховные руки и губы, которые гладили и целовали его, не сделали его все чернее и чернее. Легенда предлагает объяснение, совпадающее с его душевным состоянием. Он ее вечером запишет и добавит свою гипотезу, что камень, очевидно, является метеоритом.

Он — один из многих, чьи мысли и молитвы кружат вокруг камня, он — часть круга, который расширяется, проходя по Мекке, по пустыне и по стоянкам, до Медины, до Каира, и дальше — до Карачи и Бомбея, и еще дальше. Камень упал в людской океан, и волны ударили до самой далекой глуши. Он совершил положенные семь обходов. Молитву у отпечатка ступни Ибрахима. Он пьет воду из источника Замзам. Паломники поздравляют друг друга, в том числе паломники из Индии. Он скуп на слова. Мохаммед за ним наблюдает. Конечно, прекрасно считать всех людей братьями и сестрами. Но подозрение начинает кружить вокруг Каабы, сгущаясь с каждым кругом. Если тебе близок каждый человек, о ком ты будешь заботиться, с кем вместе страдать? Сердце человека — сосуд с ограниченной возможностью наполнения, напротив, божественное — принцип вне меры. Это не сходится вместе. Порядок, предвещаемый Каабой, вдруг кажется ему подозрителен. Он поворачивается спиной ко всем ближним и пьет второй стакан воды Замзама. Зачем нужен центр? Из-за солнца? Из-за короля? Из-за сердца? Покажи мне направление, где Бога нет, ответил гуру, когда его упрекнули, что его ноги неуважительно указывают против Мекки. Вот что отвечает духу изобретателя, а говоря точнее — духу неизобретенного, несозданного. Поверхностная форма необходима тем, кому недостает фантазии. Тем, кто может представить вездесущее лишь как каменную форму, вышивку на ткани, эскиз на полотне. Вода была неприятна на вкус и отдавала серой. Но она не иссякала. Вода подарила жизнь этому месту и логичным образом была включена в его мифологию. Больше он пить не будет, если в том не будет необходимости, чтобы не уподобляться человеку на камнях перед мечетью, на которого указал ему Мохаммед — больной, поклявшийся выпить столько воды Замзама, сколько надо, чтобы окрепнуть. А если он не выздоровеет, спросил он у Мохаммеда. Тогда все дело, понятно, в том, что он оказался не в силах выпить нужное количество воды, прозвучал ответ, и, как часто бывало, он не понял, повторял ли юноша зазубренную глупость предков или потешался над ней. Многие хаджи, добавил Мохаммед, приказывают отнести им в дома полные ведра воды Замзама, и обливают ей тело, потому что она очищает также сердце. От внешнего к внутреннему. Мы в Мекке делаем наоборот.

Скептицизм шейха Абдуллы растет с каждым шагом, с которым он удаляется от Каабы.

* * * * *

В месяц рамадан года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Губернатор: Это неприемлемо. Вы себя переоцениваете. Мы принудим вас взять назад эту фетву.

Шериф: Я убежден, что мы сможем отыскать компромисс, которому обе стороны…

Губернатор: Проклятия Бога на ваши гнилые компромиссы.

Кади: Наш праведный приговор не склонится перед волей фараона.

Губернатор: Вы в безумии. Вы подвергаете сомнению право калифа.

Кади: Он тоже подчиняется законам Бога.

Шериф: Вы должны постараться понять, Абдулла-паша, и ко мне, и к кади приходили жаловаться все главные торговцы города. Никто из них не одобряет ваших постановлений.

Губернатор: Из корыстных соображений.

Шериф: Они опасаются полной отмены рабства.

Губернатор: Вы прекрасно знаете, что запрещена лишь торговля рабами.

Шериф: Без торговли рабами вскоре не станет возможным и содержание рабов.

Губернатор: Даже если у нас разные взгляды, кади все равно не имеет права открыто заявлять, что после этого указа турки стали неверными.

Кади: А что вы еще вздумаете установить? Вы полагаете, мы не видим, что творится в других местах? Если мы не станем защищаться, то какие вы еще измыслите запреты, какие еще позволите себе новшества? Может, вместо азана будет ружейный залп? Или женщинам разрешат появляться на улицах непокрытыми и дадут им право объявлять о разводе?

Губернатор: Вы преувеличиваете безо всякой меры. Запрещена только работорговля.

Кади: Почему?

Шериф: У меня есть некоторые догадки. Калиф находится под давлением, потому что фаранджа требуют выполнения его части соглашения, после того как они помогли выиграть войну против Москвы.

Кади: Стамбульские махинации не могут служить меркой для блага священных городов.

Губернатор: У вас не получиться закрыть дверь перед ходом истории.

Кади: Ход истории? Даже если такое и существует, мы должны ему сопротивляться. Если так пойдет дальше, то настанет день, когда неверные будут селиться в Хиджазе, вступать в брак с мусульманами и, в конце концов, переделают весь ислам.

Губернатор: Это арабы и сами устроят. Они живут без чести. Они не уважают калифа. Мы пытаемся действовать добром, а что происходит? Мы платим вождям племен пошлину зерном и тканями, а они вооружают своих людей и нападают на караваны.

Шериф: Не очень-то обдуманно кормить собственного врага.

Кади: С тех пор как вы завоевали нашу страну, больше нет справедливости. Вы пожинаете лишь то, что сами установили. Когда вы хватаете разбойника, то не решаетесь его обезглавить. Это дает сигнал. Вы поставили произвол верховным судьей.

Губернатор: Хадж стал безопасней, и если бы мы объединили наши усилия, то могли бы принудить к миру и бедуинов внутри страны.

Шериф: Мы же поддерживаем вас везде, где можем, но у нас связаны руки, не забывайте, что у нас теперь не так много влияния, как прежде.

Губернатор: А что же изменилось?

Шериф: Корабль — вот враг, к которому мы не были готовы. Сколь славными были времена, когда следили за порядком мои предки — шесть караванов и народные полчища, сопровождавшие господ в паломничествах. Вы знаете, что последний из Аббасидов стоял лагерем у горы Арафат со ста тридцатью тысячами голов животных? А сегодня, как сегодня обстоят дела? Лишь три каравана приходят в наш город, да возвысит его Бог, всего несколько десятков тысяч паломников, а караваны из Стамбула и Дамаска скоро превратятся в церемониальные процессии. Если так пойдет дальше, у нас скоро не будет хватать денег на исполнение наших обязанностей.

Кади: Ваша бедность, возможно, станет спасением. Пропадут сокровища, которые манят сюда ваххаби.

Шериф: Ваххаби будут стараться захватить нас, даже если мы все будем одеты в лохмотья.

Губернатор: Не преувеличиваете ли вы свою нужду? Вы получаете четверть всех сборов. И если я не ошибаюсь, то паломники, приплывающие на корабле, приносят подарки для Большой мечети, да сделает ее Бог еще почтенней и величественней. А что насчет лицензий, которые вы даете проводникам, или это перестало быть доходным предприятием? Султан не так-то счастлив вашими обширными полномочиями, которыми вы по-прежнему обладаете.

Шериф: Пусть бы ваши солдаты обезопасили дороги! Караваны грабят так часто, что нам достаются лишь крохи. Это как тащить кусок льда по пустыне.

Кади: Требуется обновить веру. Если ренегаты управляют миром, нам надо отыскать путь к чистой покорности.

Губернатор: Довольно болтовни. Я расскажу вам историю, которую очень ценит султан. Лев, волк и лис выходят вместе на охоту. Они убивают дикого осла, газель и зайца. Лев просит волка разделить добычу. Волк не сомневается долго: Дикий осел идет тебе, газель — мне, а заяц нашему другу лису. Лев замахивается и сносит своей лапой голову волка. Потом обращается к лису: Теперь ты дели добычу. Лис низко склоняется перед львом и говорит мягким голосом: Ваше величество, раздел несложен. Дикий осел будет вашим обедом, а газель — вашим ужином. А что касается зайца, то он станет вашим лакомством между двух трапез. Лев довольно кивает: Какой такт и благоразумие ты высказываешь. Скажи, кто научил тебя? И лис отвечает: Голова волка.

* * * * *

Днем краски пустыни словно смыты прочь, и пустыня приходит в Мекку, несмотря на ее высокие постройки и узкие переулки. Краток переход к ночи, когда возвращение оттенков цвета примиряется со скупостью дня. Шейху Абдулле, нашедшему себе удобное место под колоннадой, кажется, словно разноцветный веер выпал из руки человека в белом одеянии. Он изумлен многочисленным оттенкам белого, которые вдруг находит на ихраме. Чуть позже зажигают факелы, Большая мечеть сверкает, и небо чернеет. Молитвы, окружающие его, действуют заразительно. Он тоже хочет погрузиться, но не знает во что. Декламируя Коран, он то и дело спотыкается на своих мыслях о смысле суры. Он пытается молиться, но вскоре прекращает, когда ему становится ясно, что он воспринимает молитву лишь как коллективный акт. У него не получается принудить себя к одиночному молению. Он поднимается и ищет возвышенное место, с которого может взирать на головы кружащих вокруг Каабы. Если язык отказывается от молитвы, он станет молиться глазами. Человечество вращается вокруг мнимого ядра, в равномерном темпе, словно на гончарном круге Бога. Он может наблюдать это кручение часами. Оно представляется ему то вечным двигателем самоотверженности, то слепым танцем.

Он чувствует, что это место приняло его. Окружило его покоем. Огородило от всех ловушек и каверз жизни. Он врос в аль-ислам быстрее чем полагал, он перепрыгнул покаяния и лишения, сразу отыскав дорогу к небесам. Никакая иная традиция не создала столь прекрасного языка для несказанного. От пения Корана до стихотворений из Коньи, Багдада, Шираза и Лахора, с которыми ему хочется быть похороненным. Бог в исламе избавлен от всех качеств, и это кажется ему верным. Человек свободен, не подчинен никакому первородному греху и вверен разуму. Конечно, эта традиция, как и все прочие, едва ли в состоянии сделать человека лучше, поднять сломленного. Но в ней живешь более гордо, нежели в виноватой и безрадостной низине христианства. Если бы он мог верить, верить в детали традиции — а верить в общее не нужно, ибо это высшее познание — и если бы он был властен свободно решать, то сделал бы выбор в пользу ислама. Но это невозможно, слишком много стоит на пути — закон страны, закон аль-ислама, его собственные раздумья — и в минуты, подобные этой, ему жаль. Он наслаждается раем, который его окружает, но жизнь после смерти неприемлема, даже при самой доброй воле, равно как и баланс, который Бог якобы подводит, чтобы населить свое царство. Бог — все и ничто, но он — не бухгалтер.

* * * * *

Этим вечером над Меккой взошла новая луна. Они сидели у отпечатка ступни их предка Ибрахима. Что ты сейчас чувствуешь, спросил Мохаммед. И он ответил, согласно ожиданиям: Это самое счастливое новолуние моей жизни. Он произнес это, и взвесил это, и нашел, что это не так уж и неверно. И он добавил, для ушей юного осведомителя, который не сдавался, подкарауливая его возможный промах: Пусть Бог во всей его силе и власти вразумит нас на благодарность ему за его милость и пусть подарит осознание его бессчетных благ, нам дарованных, вплоть до принятия в рай и до награды привычной щедростью его благотворных деяний, и помощи, и поддержки, какие он нам милостиво посылает. Аминь, растерянно пробормотал Мохаммед. И шейх Абдулла захлопнул книгу вопросов ревностным — Аминь, поднявшимся в воздух, словно один из мекканских голубей.

Позднее, когда Мохаммед отошел, чтобы попить воды Замазама, он набросал эскиз мечети, разрезал бумагу на множество тонких полосок, пронумеровал их и положил в свой хамайл.

* * * * *

В месяц шаввааль года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Губернатор: Готовы ли вы оказать нам помощь в поиске правды?

Саад: Я пришел в ваш город в мире. Чтобы заниматься торговлей. А вы меня заперли. Вы меня обесчестили.

Шериф: Вас отделяет всего несколько искренних ответов от вашей свободы.

Саад: Чем заслужил я эти мучения?

Губернатор: Вы отказались нам помочь.

Саад: Я не отказываюсь.

Губернатор: Мы хотим вам верить, но от вас требуется пойти нам навстречу.

Саад: Есть кое-что, о чем я умолчал.

Губернатор: Ага, вы что-то от нас скрывали!

Саад: Я не знал, что это важно. Он писал какие-то закорючки на своем ихраме.

Кади: Прямо на ткани?

Саад: Да.

Губернатор: И что он писал?

Саад: Было невозможно прочесть.

Губернатор: Ты не мог это увидеть или не мог разобрать?

Саад: Я не пытался.

Губернатор: И тебе не показалось, что это достаточно важная информация, чтобы нам о ней рассказать?

Саад: Он был порой странен. Как любой дервиш. Я думал, может, это молитва или благословение, дарованное ему Каабой.

Губернатор: Ты видел, как он что-то записывает, только в Большой мечети?

Саад: И еще однажды.

Губернатор: Где?

Саад: На улице.

Губернатор: Где? Точнее.

Саад: Неподалеку от казарм.

Губернатор: Что вы там делали?

Саад: Гуляли.

Губернатор: Почему именно там?

Саад: Не только там.

Губернатор: Что еще? Что еще ты скрывал от нас? Говори.

Саад: Он убил человека.

Кади: Что?

Саад: Во время каравана из Медины в Мекку. Я видел, как он чистил кинжал. А на следующее утро нашли мертвого паломника, заколотого.

Кади: Убийца!

Губернатор: Ты помогал ему?

Саад: Нет!

Губернатор: Но ты же никому не рассказал?

Саад: Я видел только окровавленный кинжал. Быть может, на него напали, быть может, это была честная борьба.

Шериф: Ты у него спрашивал?

Саад: У меня не было на это права.

Губернатор: Сколько он тебе заплатил?

Саад: Ничего. За что он должен был мне платить?

Губернатор: За твои услуги.

Саад: Я по своей воле помогал ему, несколько раз.

Губернатор: Еще хуже, предатель из убеждения.

Саад: Кого я предал?

Губернатор: Калифа и твою веру.

Саад: Я никого не предавал.

Губернатор: Ты лжешь.

Саад: Я никого не предавал.

Губернатор: Мы выбьем из тебя ложь. Уведите его.

* * * * *

Губернатор: Говорят, ты раскаялся и готов во всем признаться.

Кади: Давайте уж закончим.

Саад: Я помогал ему.

Губернатор: Чем?

Саад: Он задавал вопросы, я отвечал на них. Если я не знал ответа, то старался его разузнать.

Губернатор: О чем вопросы?

Саад: Обо всем. Он был очень любопытен.

Губернатор: Примеры, приводи примеры, пока мы не вернули тебе обратно боль.

Саад: О наших обычаях, наших привычках, о тайнах караванов и торговли.

Губернатор: Про оружие?

Саад: Да, оружие его очень интересовало.

Губернатор: Какое оружие?

Саад: Кинжалы с золотом.

Губернатор: Ты насмехаешься над нами.

Саад: Нет, поверьте мне. Старые кинжалы искусной работы очень-очень привлекали его.

Губернатор: Когда он с тобой заговорил?

Саад: Незадолго до того, как мы прибыли в Медину. Он стоял на страже, я проснулся рано. Он начал разговор.

Губернатор: Почему ты это сделал?

Саад: У меня не было причины.

Губернатор: Может, ты хотел отомстить?

Саад: Кому?

Губернатор: Нам всем.

Саад: И что же это за месть?

Губернатор: Но у тебя должен быть мотив, проклятый негр.

Саад: За деньги?

Губернатор: Точно, это были деньги…

Саад: Мои дела шли плохо…

Кади: Я с самого начала чувствовал, что ты продашь свою честь и верность тому, кто больше заплатит.

Губернатор: Видишь, сколько всего ты можешь рассказать нам при доброй воле.

Саад: У меня добрая воля.

Губернатор: Упоминал ли он, кто его послал?

Саад: Он никогда не говорил. Он ни разу не упоминал про Москву.

Губернатор: Москву? При чем тут Москва?

Саад: Я хотел сказать, те, кто послал его, он никогда не говорил о них.

Губернатор: Что! Он намекал тебе, что он — русский?

Саад: Нет, он был индийцем. Но раз он шпионил, то значит…

Губернатор: Для Москвы?

Саад: Нет, не для Москвы?

Губернатор: Скажи нам правду…

Саад: Но я же сказал, я подтвердил, что он шпион. Я не могу знать, чей шпион. Если не московский, то может, вице-короля?

Шериф: Он ничего не знает!

Губернатор: Что-что?

Шериф: Это очевидно, что он ничего не знает. Все рассказы — плод его фантазии.

Губернатор: Это правда? Да я прикажу содрать с тебя кожу, паршивый пес.

Саад: Это боль заставила меня.

Губернатор: Ты дважды обманул нас!

Саад: Как прикажете. Как прикажете.

Губернатор: Я хочу наконец-то узнать правду!

Кади: Шейх, правда — не глухая.

Губернатор: Вас это забавляет, так? Вы потешаетесь над нашими трудностями.

Кади: Найти правду, это трудность для всех нас, шейх. Для всех, и это деликатное дело никому из нас не приносит радости.

Шериф: Его признание бесполезно.

Кади: Это была хорошая выдумка, настоящее сочинение. Прямо мекканские откровения.

Губернатор: Что это значит?

Кади: Ах, я и забыл, что знание классиков теперь не требуется, чтобы занять высокий пост. Это значит, что его признание столь однобоко, что понять его могут лишь он сам и Бог.

Шериф: Время для молитвы зухр.

Кади: А этот человек?

Губернатор: А что с ним?

Кади: Я настаиваю, чтобы его помыли и выдали ему приличную одежду. Или он должен совершать молитву в таком виде? Мы не хотим же брать на себя вину!

Губернатор: Сомневаюсь, что он физически в состоянии читать молитву.

Кади: Пусть это он решает. Мы должны лишь убедиться, что он может молиться, если захочет.

* * * * *

Лаббайк, Аллахумма, лаббайк. Призывы повторялись днем и ночью, они были у всех на устах, они раздавались по каждому поводу и в каждом месте. Паломники приближались с ними к Большой мечети, с ними заходили к брадобрею, ими приветствовали знакомых на улице — лаббайк был звуком фанфары, звеневшим на больших и малых паломничествах, звуком, который освещал даже паузы. Но на восьмой день месяца зуль-хиджжа призывы гремели армейским маршем. Многие вышли из Мекки к горе Арафат, к вершине паломничества, где они будут стоять перед Богом, созерцая его присутствие, невзирая на жару и слабость.

Шейх Абдулла ожидал, что вслед за пребыванием в Большой мечети, за лицезрением Каабы, грядут новые взлеты на склонах горы Арафат и в пыльной мировой деревне Мина, которые усилят его переживания, однако все произошедшее в пустыне за чертой священного города, заставило его сожалеть о том, что он покинул Мекку. Хотя их несли в удобном паланкине, пораньше, по совету юного Мохаммеда. Кто слишком поздно прибудет на гору Арафат, сказал он, тот не отыщет места поближе для своей палатки. Не только глаза замечали множество мертвых животных по обочинам. Бесчисленные трупы были попросту сброшены в канавы. Бедуины в их группе засунули в ноздри куски хлопка, другие плотно закрывали носы и рты платками. Они достигли Арафата, пригорка посреди атлантов, могучей горы метафизики. Пустынность, окружавшая гору, была вспахана паломниками. Разбив палатки у подножья, они предавались наполовину немым диалогам, которые выведут их из этого дня. Одни паломники бормотали, другие беззвучно двигали губами. Наверняка в их мыслях перечислялись все слабости и все ошибки, наверняка они подправляли каталог недостатков, принимая в него запоздавших гостей. Пугались ли они общего сбора? Заботились ли о своей искренности? Настолько, что укорачивали список намерений, чтобы не обещать перед Богом того, до чего не доросли, в этот день неприкрашенного баланса?

В массовый самоанализ ворвался треск пушки. Он объявил о послеполуденной молитве. Они уже слышали барабаны и звон. Идем, крикнул Мохаммед, приехала процессия шерифа. Они пробились вперед, пока не увидели процессию, взбиравшуюся по тропинке на гору. Во главе шла капелла янычаров, за ними следовали носители жезлов, раздраженно расчищавшие дорогу. За ними — многочисленные всадники, у каждого в руке — чрезмерно длинное, украшенное кистью копье, которым они погоняли племенных лошадей шерифа, чистокровных арабских скакунов со старыми и потрепанными чепраками. За конями ступали черные рабы с мушкетами, сопровождаемые зелеными и красными флагами с подветренной стороны, для защиты высокого господина, мекканского шерифа с придворными и семьей. Мохаммед мог назвать любого в сиятельной группе. Шериф оказался пожилым человеком, аскетом с довольно темным цветом лица, который получил от матери, рабыни из Судана — Мохаммед отлично разбирался во всех семейных делах. Он выглядит не особенно внушительно, но никто не сравнится с ним в хитрости, сказал он с глубоким восхищением. Рядом с шерифом, чей застылый взор вдруг метнулся по толпе, как скорпион по песку, скакал человек на голову выше шерифа, грубую фигуру которого едва ли смог бы прикрыть ихрам шерифа. Его модная тонкая бородка была контрастом пышной бороде шерифа. Это турецкий губернатор, сказал Мохаммед. Его никто не любит. И я думаю, ему это по нраву. В отличие от шерифа, губернатор, казалось, не обращал внимания на толпу. Чуть позади них держался молодой человек с округлым лицом и мягкими чертами, женственность которого подчеркивалась неравномерно растущей бородой. Он был единственным погруженным в себя — и часть процессии, и словно вне ее. О нем Мохаммед мог сказать немного — это кади, протеже самого могущественного алима в недавнем прошлом города, и потому уже в молодые годы достигшего почестей, опережающих судьбу. Процессию поглотила густая толпа, позади которой высился гранит Арафата скупым напоминанием о причине всеобщего собрания. Пилигримы карабкаются вверх по склонам. Вдруг наступает полная тишина — знак того, что проповедь началась, однако ее содержание не долетает до них. Шейх Абдулла видит старика на дромадере, который сопровождает речь жестами. В проповеди, узнает он позднее, как и каждый год, вспоминались Адам и Хава, и слезы, пролитые Адамом на этом месте во время молитвы, длившейся месяц, так что возникло озеро, в сладкой воде которого веселились птицы. Части проповеди выделялись выкриками стоявших навытяжку паломников, их «аминь» и «лаббайк», вначале одиночными, тихими и осторожными, но постепенно набиравшими силу и интенсивность, так что захватывали даже дальних паломников. В конечном итоге все окружавшие шейха Абдуллу были близки слезам — Мохаммед опустил лицо в белый платок — и многие всхлипывали, хотя никто не слышал ни единого слова. Эмоциональное содержание проповеди было хорошо знакомо каждому. Что началось слабым костром, переросло в пожарище. Чем краснее становился вечер, тем уплотнялись мольбы паломников. Они молились о прощении, о страхе божьем, о легкой смерти, о позитивном итоге в судный день, о воплощении молитв в жизни. Вряд ли был хоть один, кто в тот час стоял вне молитвы.

С заходом солнца раздались поздравления… Ид ким мурабак… Ид ким мурабак. Хадж свершился с концом дня. Грехи были прощены, паломники стали новорожденными детьми, и с этого момента имели право называться хаджи. Шейх Абдулла обнял Саада, Мохаммеда и его дядю. Он чувствовал чистую гордость и упивался ею без задних мыслей. Все казались расслабленными и словно парили. Вот уже первые паломники тронулись в путь. Каждый поспешно собирался, бросая кое-как перевязанные палатки на спины животных и погонял их. Мы называем это «гонки от Арафата»! Мохаммеду нравилась роль просвещенного комментатора. Паломники бежали вниз по склону с пламенными криками. Я стою перед тобой, Бог, я стою перед тобой. Хотя погрузкой занимались они все, но их дромадеры были готовы к отходу лишь в темноте. Всё стремилось к дороге на Мину. Земля была исколота оставленными кольями палаток. Шейх Абдулла видел, как одни носилки были смяты в суматохе, как пешеходы попадали под копыта, как упал дромадер, как один паломник оборонялся палкой от других, он слышал голоса, искавшие животное или жену с ребенком. Паломники торопились вперед по долине, казавшейся ночью тесней и уже, они достигли лощины аль-Мазумайн, обозначенной бесчисленными факелами, горевшими столь ярким светом, будто их питало возбуждение толпы. Искры летали над всей низиной, подобно земному звездопаду. Артиллерия пускала залп за залпом, солдаты празднично палили из винтовок, капелла паши играла где-то далеко за спиной. Вспыхивали ракеты, как старательно пояснил Мохаммед, пущенные процессией шерифа, а также иными состоятельными паломниками, желавшими поведать небесам, что они теперь хаджи, и, возможно, вспышки были видны в их родных местах. Животные бежали быстрой рысью, было много причин для спешки и оглушительных воплей, с которыми толпа двинулась через перевал из Мазамайна к Муздалифе и Мине. Часа через два пути они разбили беспорядочный лагерь. Каждый лег на первое попавшееся место. Никто не ставил палаток, кроме пашей, которым принадлежали и высокие лампы, светившиеся в ночи, под артиллерийские залпы, продолжавшиеся без передышки, как неутомимый припев. В суматошном беге с горы Арафат многие потеряли дромадеров, и пока шейх Абдулла, укутанный в ихрам и грубое одеяло, напрасно силился уснуть, до него доносились хриплые блуждающие голоса.

* * * * *

В месяц зуль-када года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Мохаммед: Я никогда не выпускал его из вида. Я был уверен, что он когда-нибудь выдаст себя. Я хотел его разоблачить. Я попросил моего дядю сопровождать нас на Арафат и в Мину, чтобы он мог помогать мне. И это было правильно. На горе Арафат я потерял их. Я подошел ближе к проповеди, потому что ее не было слышно от нашей палатки, но шейх Абдулла, видимо, опасался, что мы слишком поздно отправимся в дорогу, потому погнал нагруженных дромадеров. Когда я вернулся на наше место, то не смог их найти. Мне пришлось идти в Мину пешком. Я искал их несколько часов, потом, отчаявшись, лег спать на песок. Мне было холодно в одном ихраме. Но дядя был в носилках вместе с шейхом Абдуллой и наблюдал за ним. Случилось нечто странное, нечто удивительное. Шейх Абдулла стал кидаться из стороны в сторону, будто он страдал от всех тех грехов, в которых только что признался. Он что-то лепетал, и его конвульсии становились все сильнее, носилки были в опасности, и дядя попытался его успокоить, стал говорить с ним. Но шейха Абдуллу было не остановить. Он кричал на него, плюясь словами. Ты виноват, видит Бог, ты виноват. Высунь свою бороду наружу, дай мне покой, и Бог смилуется над нами. Мой дядя подчинился, он выглянул наружу, смотрел вперед, прислушиваясь, что происходило за его спиной. Шейх Абдулла был все еще неспокоен, по потом конвульсии прекратились. Я всегда сомневался, что шейх Абдулла был дервишем, но этот случай заставил меня задуматься.

Губернатор: Твой дядя, очевидно, не обладает твоим острым рассудком. Шейх разыграл свой приступ!

Мохаммед: Откуда вы знаете?

Губернатор: Так написано в его книге. Он сымитировал приступ, чтобы посмотреть назад и зарисовать гору Арафат.

Мохаммед: Значит, мое подозрение было верным с самого начала. Как же я его не раскрыл, я должен был его раскрыть.

Кади: Но все-таки ему пришлось быть осторожней.

Губернатор: Осторожней? Да, по-моему, он пользовался полной свободой. В книге указаны даже точные размеры и расстояния. Похоже, он измерил Большую мечеть, да возвысит ее Бог. Ты можешь объяснить, как это возможно?

Мохаммед: Не представляю.

Шериф: Быть может, он считал шаги?

Губернатор: Чересчур неточно и трудновыполнимо в толпе.

Шериф: Думай, ты умный мальчик, думай.

Мохаммед: О, Бог, он измерял все палкой, на которую опирался. Он чуть прихрамывал, он уверял, будто свалился с дромадера на пути из Медины в Мекку. Я этого не видел, но он был жалким наездником. А эта палка часто падала у него из рук, тогда он садился и двигал ей. Ему хотелось провести всю ночь у Каабы. Мы долго молились и разговаривали с какими-то купцами. У меня глаза слипались. Я проснулся, когда кто-то споткнулся об меня, но шейха Абдуллы поблизости не увидел. Я встал и огляделся, обнаружив его в конце концов неподалеку от Каабы, он крался вокруг. Он то и дело хватался за кисва, внизу, где она растрепана, и мне казалось, будто ему хочется оторвать кусок. Он оглядывался на стражников, но вы же знаете, как они внимательны, и своего не упустят, один из них, приблизившись, грозно занес копье. Я за руки оттащил шейха Абдуллу от Каабы. Я знаю, что многие отрывают лоскутки ткани, и на это закрывают глаза, но все же, как мог такое сделать уважаемый человек?

Кади: Однако удивительно, что этот чужеземец пишет в книге, будто ты сам подарил ему кусок кисва.

Мохаммед: Он это пишет?

Кади: Да. Он пишет кое-что о тебе.

Мохаммед: Да, верно, но это было позже, на прощание.

Кади: Где ты его взял?

Мохаммед: Купил у какого-то офицера.

Кади: У тебя так много денег?

Мохаммед: Мать дала мне деньги, ей хотелось, чтобы мы подарили ему что-то непреходящее.

Кади: И потому она дала тебе все деньги, которые ваш гость уплатил за ночлег в вашем доме, чтобы потратить их на прощальный подарок? Невероятная щедрость.

Мохаммед: Он чрезвычайно понравился ей. Я вспомнил еще кое-что, что необходимо рассказать вам, это явно очень важно. Однажды, на большой улице в Мине мы увидели офицера нерегулярных войск, который был абсолютно пьян, он расталкивал локтями всех, кто попадался ему на дороге, и обругивал каждого, кто смел возмущаться. Когда мы проходили мимо, он остановился и с громким криком бросился обнимать шейха Абдуллу. Но тот его оттолкнул. В чем дело, друг, воскликнул пьяный, но шейх быстро отвернулся и поспешил прочь. Он отрицал потом, что знает его, и это показалось мне странным.

Губернатор: Он знал его.

Мохаммед: Вам это известно?

Губернатор: По Каиру.

Кади: Они там вместе пьянствовали.

Мохаммед: Так я и знал.

Губернатор: Все, к сожалению, не так просто. Очевидно, у этого человека столько сильных сторон, что его слабости не могут полностью изобличить его. Ты можешь идти, юноша. Ты хорошо послужил Богу и твоему повелителю. И получишь достойную награду.

Губернатор: Кстати, я слышал, будто Саад, негр, вновь схвачен.

Шериф: Мы не знаем, что с ним делать; я боюсь, что его рассудок помутился. Стражники задержали его около Большой мечети, потому что он без повода кружил вокруг Каабы день и ночь, что явно преувеличено, но само по себе не так и плохо, но при каждом шаге он истово восклицал: Я посягнул на истину, я больше не человек, и так кричал он снова и снова. Никто не мог отвлечь его от такого поведения, весьма неуместного, он мешал остальным паломникам. Его крик был полон боли, рассказал мне его величество шейх аль-Харам, и должен признаться вам, глава евнухов был очень возбужден, потому что черный человек кричал с такой болью, будто увидел ад.

* * * * *

Сегодня, сказал довольный Мохаммед после утренней молитвы, сегодня мы будем бросать камни в дьявола. Камни, которые они набрали ночью, лежали горками по семь штук в каждой, и шейх Абдулла скрыл ухмылку, заметив, что снаряды Мохаммеда отличались чрезмерной рьяностью размеров. Ему с самого начала было трудно всерьез относиться к побиванию камнями грозного Вельзевула. Этот обычай прогонял чистоту ритуала, и они переносились на ярмарку, где стрелковый тир был главным аттракционом и посетителям предоставляли семь бросков по каменному идолу. Следи, чтобы не потерять их по дороге, а если вдруг уронишь, то ни в коем случае не поднимай чужих камней, которые уже бросал кто-то другой, поучал его Мохаммед. Видимо, считается, будто уже использованные камни не причинят дьяволу вреда, подумал шейх Абдулла, но посмотрел на Мохаммеда взглядом, преисполненным усердия. За двенадцать месяцев между двумя паломничествами здесь наверняка вынимают все камешки из долины, невозможно поверить, что ежегодно в употребление поступают девственные снаряды. Даже в пустыне резерв камней не бесконечен. Удостоверься, продолжал юный ментор, что ты каждым броском попадаешь по столбам. Камни держи так… Еще не встретив дьявола в коварно узкой долине Мины, шейх Абдулла почувствовал почти сострадание к нему, чей торс ежегодно осыпали сотни тысяч камней. Однако он состоял из скальной породы, значит, подобное встречало подобное, не грозя принципиальными переменами. Равновесие сил сохранялось, и камнем дьявол мог быть побит столь же эффективно, как пригоршней воды — орошена пустыня. Давай же, наконец, пойдем, пылко сказал он, и был вознагражден довольным взглядом Мохаммеда.

Поскольку Мохаммед-паломник педантично следовал временным указаниям, они попали вскоре в людскую лавину — а позже шейх Абдулла узнал, что те, кто умел договариваться с Богом, дьяволом и самим собой, выходили на побивание раньше предписанного времени или вставали ночью, чтобы исполнить долг в лунном покое. Подобное правонарушение было немыслимо с Мохаммедом, хотя украдкой, как давно уже подозревал шейх Абдулла, тот не прочь был пробраться сквозь кустарник компромиссов. Дорогу перегородил узколицый человек, из глаз которого выпрыгивал экстаз. Схватив шейха Абдуллу за плечо, он потряс его. Не трать сил, брат, я уже выколол дьяволу глаза. Но и слепой шайтан, возразил шейх Абдулла, плетет опасные соблазны, равно как и слепой человек уязвим для заблуждений. Перед тобой — великий дервиш из Индии, прибавил Мохаммед, его мудрость не подпускает к нему шайтана. Оба глаза, орал мужчина, оба глаза! И растворился в толпе.

Хаджи были подобны лавине, грохотавшей по долине, когда они приближались к столбам и замечали их. Шейх Абдулла ощутил напор со всех сторон. Толпа качалась, как корабль на больших волнах, и с рокотом неслась куда-то, крик накатывал на крик, и последние остатки осмотрительности и терпения были растоптаны, прежде всего дромадерами и лошаками важных господ. Столбы оказались разочарованием, они выглядели примерно так же грозно, как мильные камни по обочинам римских дорог, как мегалит, как безымянная гробница. И все же они воспламеняли фантазию многочисленных хаджи вокруг него, чьи лица сжались в яростные гримасы, когда они принялись кидать камни, пока со слишком большого расстояния. Многие хаджи попадали не в дьявола, а в собственных братьев и сестер. Шейх Абдулла быстро расстрелял свои патроны. Вместо молитвы перед каждым броском он говорил: Да спасет нас Бог от насилия, и от выпадов толпы, и от необузданной страсти. Но спасения не было. И не могло быть в толпе, где каждый был смертельным врагом каждому, мечтая лишь о том, как бы живым выбраться из ритуала. Его все выталкивали дальше вперед, и, не заметив опасности, он оказался пеной на штормовой волне, швырявшей его в столбы. Камни летели на его голову, и один чуть не попал в глаз.

Сбежать от побивания камнями оказалось труднее, чем добраться до него. Бросив семь камней, хаджи искали путь для отступления, и рвались прочь, пробивая себе выход и невзирая на сопротивление. Они наваливались на оказавшихся перед ними мужчину или женщину всем своим весом, и не пускали никого, кто стремился в противоположную сторону. Удар по затылку подарил шейху Абдулле откровение, открыв ему глубокое значение ритуала: побиение камнями было упражнением в слишком человеческом после высокого полета очищения. Каждый приближался к дьяволу в себе самом, сердца паломников вновь каменели, и потому не было никакой ошибки, что камни падали на самих паломников. Напротив, в образе ближних люди побивали дьявола, столбы же стояли лишь для развлечения. Во время хаджа он пережил вечный двигатель самопожертвования, теперь его протащило через вечный двигатель насилия, и вдруг ему на ум в сердце ислама пришли слова Упаничче, когда тот объяснял ему учение об адвайте: пока наши ближние остаются для нас — другими, мы не перестаем их ранить. При таком рассмотрении дьявол скрывался в различиях, которые люди возводили между друг другом. Его проницательность была подтверждена волной плевков, приземлившейся на его лице.

* * * * *

Уже на третий день хаджа на большой площади, в нишах и углах между палатками и домами, в паломническом лагере начинает скапливаться всякая мерзость. Пол покрывают экскременты, остатки гнилых овощей и тухлых фруктов. Ему противно здесь проходить. В особенности сегодня, когда воздух отравлен вонью гигантской скотобойни. Когда перерезаны шеи тысяч животных, коз и верблюдов. Мясо дарят, жарят, едят; остатки — кишки и внутренности, куски шкуры и жира, засохшие ручьи крови клеймят землю. Долина Мины — самое жуткое место на свете, какое мог себе представить шейх Абдулла. Умершего бросают лежать, а когда начинается разложение трупа — его скидывают в один из рвов, выкопанных для остатков забитого скота. Чумной компост плоти. Число умерших растет, что неизбежно, учитывая тяжести хаджа, легкое одеяние, отвратительные приюты, нездоровую пищу, недостаточное питание. Некоторые паломники были забиты камнями, когда им пришлось вторично сражаться с дьяволом, у которого за ночь выросли три ноги — три столба, и потому им надо было кидать трижды по семь камней. Это было в три раза невыносимей, чем в прошлый день, и в три раза опасней.

Время, проведенное в Мине, он воспринимает испытанием на прочность. Другим паломникам не лучше. Свежий провиант кончился, равно как и внутренний огонь. Весь день проходит под знаком сумеречности. Кто двигается — тот тянет себя сквозь часы, медлительно расплывающиеся по сброшенному плащу обязанностей. Смерть набирает силу — уже ни одна молитва не заканчивается без сала джаназа, которую читают по недавно почившему. Шейх Абдулла решает на спине осла проехать последний отрезок пути — в Мекку, где заповедь часа — болезнь и умирание, и даже Большая мечеть наполнена трупами и больными, принесенными к колоннаде, чтобы они исцелились от вида Каабы или же, одухотворенные, скончались в священном пространстве. Шейх Абдулла видит изнуренных хаджи, которые еле волочат свои бессильные тела в тени колоннады. Если у них нет сил протянуть руку за подаянием, то кто-нибудь жалостливый ставит рядом с их циновкой плошку, куда падают редкие пожертвования. Когда эти несчастные чувствуют, что последний миг близок, они закрывают себя лохмотьями, и порой проходит немало времени, как рассказал Мохаммед, прежде чем кто-то обнаруживает покойников. На следующий день, после очередного тавафа, они неподалеку от Каабы натыкаются на скорченную фигуру, очевидно, умирающего, который ползет прямо в руки пророка и ангелов. Шейх Абдулла останавливается и наклоняется над ним. Хрипением и слабым, но понятным жестом человек просит обрызгать его водой Замазама. Когда они исполняют его пожелание, он испускает дух; они закрывают ему глаза, и Мохаммед отходит, чтобы сообщить об этом — вскоре несколько рабов тщательно вымоют место, где лежал умерший, а через полчаса они погребут незнакомца. Сколь долго и тягостно прибытие человека на этот свет, сколь быстро мир избавляется от него, когда он становится всего лишь материей. Мысль огорчает шейха Абдуллу, но он чувствует, что это правильное место, где можно с ней примириться. Он сидит прямо, устремив взор на Каабу, и представляет себе, что лежащий при смерти мужчина — это он сам. Чувствует ли он еще капли воды, падающие ему на лицо? С чем ему приходится прощаться?

* * * * *

В месяц зуль-хиджжа года 1273

Да явит нам Бог свою милость и покровительство

Губернатор: Простите меня, что я пригласил вас в эти дни на последнюю встречу, но я немедленно должен отбыть на Ид-аль-Адха в Стамбул и привезти с собой конечный отчет.

Шериф: Почти год минул с тех пор, как мы начали заниматься этим делом, безусловно, значительным, но мы сделали все, что могли, однако, если мне позволено будет такое сравнение, напрасно зарились на новолуние истины.

Губернатор: Нам осталось выслушать последнего свидетеля, возможно, он поможет нам разрубить узел. Это Салих Шаккар, которого нам наконец удалось найти — он вернулся в Мекку с большим караваном. Десяток моих людей разыскивали его. Я уже опросил его, немного, но не узнал пока ничего нового, однако, может, что-то прояснится в нашем совместном разговоре.

Кади: Пусть даже небо почернеет, мы будем продолжать искать новую луну.

Шериф: Это последний раз, как сказал губернатор, последний раз. Сказать по правде, мне будет не хватать наших встреч, они были мне развлечением, так поучительны и любопытны.

Кади: Развлечением?

Шериф: В своей странноватой манере.

Губернатор: Итак, я вызываю свидетеля.

Губернатор: Подумайте. Наверняка, он высказывал какое-то мнение. Любой человек порой оценивает окружающее.

Салих: Он очень резко осуждал несправедливость мира и выражал удивительно много сочувствия бедным паломникам. Словно они были его родственниками.

Губернатор: Да…

Салих: Он мог возмущаться и говорить гневно. Однажды он даже ругал калифа.

Губернатор: Да?

Салих: Он ругал богатство высших чинов, их щедрость к провожатым больших караванов. Ругал коррупцию, которую замечал повсеместно. Но бедные паломники, как часто повторял он, полностью забыты, им нет никакой помощи и ничего не делается для их безопасности.

Кади: И что же требовалось сделать, по его мнению?

Салих: Починить колодцы — хорошо, но этого недостаточно. Надо бесплатно допускать к ним бедных паломников. Преступление, что воду продают, а неимущих стража прогоняет прочь. Ни один человек не должен мучиться от жажды и голода.

Кади: Он говорит как истинный мусульманин.

Салих: Многочисленные больные и умирающие по обочинам — они очень заботили его, и я вспоминаю, как однажды спросил, а есть ли в его Индии страждущие люди, и он ответил, что есть беднейшие из бедных, и их гораздо больше, однако правители — и британские наместники, и индийские короли — никогда не считали, будто люди могут быть равны друг другу. Но в стране истинной веры, тем более по соседству с обителью Бога, такое положение дел граничит с богохульством.

Кади: Сильные слова. Отважные слова. И некоторые молодые улемы высказывают похожие вещи.

Губернатор: Вы подозреваете какую-то связь?

Кади: Нет, но легко понять, каким образом человек попадает на эту дорогу и шагает по ней до логичного конца.

Шериф: Продолжайте.

Салих: Он полагал, что нужно построить лазареты, штук шесть только между Меккой и Мединой. А также общедоступные постоялые дворы, в достаточном количестве. Это не так дорого, как он уверял.

Губернатор: Дешево для того, кому не нужно тратить деньги.

Кади: Что еще?

Салих: Расточительство. Оно было для него бельмом на глазу, он часто приговаривал, что Бог презирает незнание меры.

Губернатор: А что еще ему хотелось искоренить?

Салих: Болезни.

Губернатор: Болезни?

Салих: Да, он же был врачом, как вы и сами, наверно, знаете.

Губернатор: Ну-ка, интересно, что же он говорил о болезнях?

Салих: Он утверждал, что паломники должны проходить государственный медицинский осмотр сразу по прибытии, в Джидде или в Янбу, и необходимо следить, чтобы повсюду было достаточно воды и поддерживалась чистота. Больных надо по возможности быстро отделять от остальных паломников. А умерших людей, а также трупы животных, надо быстро убирать. И еще многое в этом направлении, но я не могу вспомнить все детали. Я говорил, уже прошло несколько лет.

Губернатор: Очень интересно. Благодарю вас, шейх Салих Шаккар. Мы возблагодарим вас за неудобства, которые вам причинили. Вы можете идти теперь.

Шериф: И что же в этом очень интересного?

Губернатор: В последнем письме визирь поделился со мной беспокойством по поводу того, что британцы и французы попытаются использовать угрозу болезни как предлог для продвижения собственных интересов в этом регионе. Они уже уверяли, будто в их странах наблюдается опасное распространение эпидемий, исходящих от хаджа, и будто Мекка, да возвысит ее Бог, является источником многочисленных инфекций, и будто хаджи разносят заразу во все страны света.

Кади: И они не совсем неправы. Холера стала верной спутницей хаджа.

Шериф: А кто ее привел и откуда она появилась, эта холера? Из Британской Индии, мы раньше такой болезни не знали. Сегодня многие паломники прибывают уже больными, другие серьезно ослаблены, больные заражают слабых, а потом говорят, будто во всем повинна Мекка, да возвысит ее Бог.

Губернатор: Британцы уже множество раз уверяли, что якобы имеют право вторгнуться в Джидду из-за этой угрозы здоровью.

Шериф: Возможно, их знания могут оказаться полезны, и не стоит сразу отказываться от помощи только потому, что она исходит от неверных. Речь идет о наших больных братьях и сестрах.

Губернатор: Я знаю, что вы охотно сплетете договоренности с фаранджа. Вы воображаете себе, будто сохраните таким образом независимость. Но вы серьезно ошибаетесь! Британцы проглотят и вас, и все ваши привилегии. А если их посланцы будут к вам хорошо расположены, то вам назначат небольшое возмещение, скромную свиту и несущественную должность. Но с вашим роскошным дворцом в Маабида вам вскоре придется распрощаться.

Шериф: Что вы такое говорите? Я не понимаю намерения ваших слов, я уважаю калифат и не имею ни одного из тех устремлений, какие вы мне приписываете, точно не по моей доброй воле, должен добавить.

Губернатор: Высокая Порта тоже уважает шерифа Мекки. Нам следует об этом помнить и хранить наше взаимное уважение. В качестве знака нашей доброй воли мы решили увеличить гарнизон в Джидде.

Шериф: Мы продолжим этот разговор после вашего возвращения. Передайте калифу наше глубочайшее уважение и нашу не менее искреннюю благодарность, когда будете ему докладывать. А также, конечно, нашему старинному другу визирю.

Губернатор: И какое же заключительное мнение должен я передать по данному делу?

Кади: Особенно в эти дни, в дни очищения, мы не должны забывать: если Бог благословляет человека присутствием в священных городах, то он благословляет и неверных. Он открывает человеку сердце, чтобы он стал отзывчивым, и открывает ему глаза, чтоб он стал зрячим. Милость Бога безгранична, и, конечно, ее не остановить ни происхождению, ни намерениям человека. Кто мы, чтобы приближаться с мерной лентой к его милосердию? Мы не можем знать, когда и как этот шейх Абдулла, этот Ричард Бёртон стал мусульманином, остался ли он мусульманином, вступил ли он в хадж как мусульманин, насколько чистым было его сердце, насколько искренними — его намерения. Без сомнения, он много пережил в путешествии, что затронуло и изменило его. И без сомнения, он познал бесконечную милость Бога.

Губернатор: Вообще-то нас не столько заботило спасение его души, как его тайная миссия. Полагаю, мы с уверенностью можем сказать, что он не нашел ни помощников, ни помощников помощников среди мужчин Хиджаза. Это должно нас успокоить. Но все же, несмотря на наши усилия, нам не удалось узнать, собирал ли он информацию, которая нам может повредить.

Шериф: И поскольку нам этого никогда не распознать, пусть наш рассудок скажет слова просветления. Этот чужак приехал в одиночку. Что бы он ни разузнал — что может сообщить один-единственный человек? Пусть даже он был шпионом, хитрейшим и искуснейшим шпионом, что может наблюдать простой паломник, как может он нанести урон будущему калифата и священных городов, да возвысит их Бог.

Кади: Да славен Бог, который хранит их честь до Дня воскресения.

Губернатор: Будем надеяться, что вы правы, шериф. Ведь если калифат утратит влияние в Хиджазе, место его немедля займут силы, у которых мы встретим гораздо меньше понимания наших традиций.

Кади: Против этого мы будем обороняться.

Губернатор: Оружием или молитвами?

Кади: Оружием и молитвами, как это делал наш пророк, да дарует ему мир Бог. Такая битва обновит нашу веру.

Шериф: Лучше, чтобы до этого не доходило. Мы должны беречься от спешных новшеств.

Губернатор: Нельзя забывать, сколько каждый из нас может потерять.

* * * * *

Новолуние освободило его от осмотрительности, которой обычно требуют неосвещенные улицы Мекки. Он может, не отвлекаясь, следовать своим мыслям. Он покидает Мекку с облегчением и сожалением. О чем он точно не будет тосковать — так это о назойливом сопровождении Мохаммеда. Прошлым вечером юноша требовал от шейха Абдуллы признаться, что он не тот, за кого себя выдает. Разве я когда-то утверждал, будто я — хороший человек, ответил он. И Мохаммед воздел руки небу и прокричал: вас, дервишей, словами не поймаешь! Он будет тосковать по спокойствию Большой мечети, в которой с удовольствием остался бы дольше. Не навечно, как некоторые паломники, но еще на несколько дней или недель. Ему предстоит возвращение, и, как всякое возвращение, это будет поездка без особенных восторгов. Он быстро доедет до Джидды. На пути не будет никаких опасностей — Мохаммед, как обычно, все разузнал, остерегайся таможенников, предупреждал он, это они научили москитов пить кровь. Затем будет переезд в Суэц, хотелось бы надеяться, более удобный, чем невзгоды на «Силк аль-Захаб». Он решил остаться на некоторое время в Каире. Чтобы постепенно отпала пуповина, связующая с хаджем. В Каире он будет расшифровывать свои заметки, склеивать разрезанные бумажки, записывать наблюдения в необходимой полноте. Если что и доставит ему радость — то именно этот процесс письменного воспоминания. Однако он не все подряд запишет, не все — доверит бумаге. Он не будет скупиться на внешние детали и уделит большое внимание естественным наукам, чтобы устранить ошибки предшественников. Неточности чрезвычайно раздражают его. Но чувств своих он не выдаст. Всех чувств — не выдаст. К тому же он не был в них всегда уверен. Не стоит пускать в мир новые неясности. Это будет неподобающе, нельзя себе такого позволять. Да и кто в Англии может последовать за ним в сумеречное царство, кто поймет, что ответы таинственнее вопросов?

III. ВОСТОЧНАЯ АФРИКА

В воспоминании расплывается письмо

Сиди Мубарак Бомбей

Занзибар, остров, пал жертвой собственной гавани. Риф открывался — воротами в коралловом валу. Чужакам оставалось лишь убрать паруса да поднять собственные флаги. Паруса латали и шнуровали, пока не придет время нового плавания. Флаги трепетали, пока их не изгонят другие флаги. Султанский штандарт скользил вниз, и Сиди Мубарак Бомбей, сидевший на своем законном месте пирса, ухмыльнулся, будто до сих пор не мог поверить, сколько же глупостей он повстречал на своем веку. Все идет к погибели, промолвил голос слева. Ничего не изменится, возразил более старый голос справа. Поднимался новый стяг, лихой, как объявление намерений: красный вышел в отставку, его место заняли стрелоподобные солнечные лучи, устремленные по синему небу во все стороны, а рядом, наверное, в честь больших и тяжелых кораблей, вставших на якорь перед бухтой, черный крест — штандарт правителя, которого белокожие называли император. Воистину, пробормотал старик, ни один день не сядет там, где уже сидел другой. Простившись с мужчинами, делившими с ним его удивление, он направился в старый город, где узкие переулки сводили на нет радушное приглашение рифа.

Кто причаливает к Занзибару, тот еще не прибыл. Для этого требуется время, а времени белокожим недостает. Их любопытство улетает прежде, чем гаснет их аппетит. Им по плечу волны и ветер, но не лабиринт фасадов. Старик тащился вдоль шершавых построек из окаменевшего коралла, теснимый прохожими, торопившимися сквозь ранний вечер. Обошел стороной хлопотливый соляной рынок, прошел, чтоб короче, через мясной рынок, уже покинутый и потому невонючий. В переулках стало народа поменьше, и проходящие мимо здоровались с ним. Он добрался до мечети своего квартала. Из медресе по соседству раздавалось многоголосое чтение суры. Старик остановился, опершись руками о стену дома. Камень был морщинистый и прохладный, он успокаивал, как знакомое лицо. Он закрыл глаза. Сура Ихлас — звучный плеск, пустое обещание: нет ничего вечного, пусть даже о нем вдохновенно говорят детские голоса. Истина рассеивается ночью, и ее каждое утро нужно искать заново. Кто-то подошел. — Пришло уже время тебе увидеть мечеть изнутри. Голос имама был тверд. Старик не стал открывать глаза. Это смутит имама, уверенного в мощи своих ясных светящихся глаз. — Тебе никогда не бывает страшно, баба Сиди? Смерть скоро придет за тобой. Старик потер ладони о шероховатую стену. — Я запутался, — сказал он, спустя немного, так медленно, словно каждое его слово ступало с робостью. — Я не знаю, превращусь ли я в труп или в духа. — Твои мысли слепы, баба Сиди, они ведут тебя в пропасть. Старик открыл глаза. — Я знаю мечеть изнутри. — Как так? — Я молился в ней, когда ты был еще в Омане. Я собирался в путешествие, я был в пути три года, пешком я пересек полмира… — Я знаю, каждый знает твои истории, баба Сиди. — Нет, ты не знаешь мою историю, не знаешь ее по-настоящему, и я тебе не расскажу. — Чего ты боишься, баба Сиди? — Боюсь языка простаков, которым ты и тебе подобные пересказывают любой опыт. Я видел столько, что это не поместится в маленьких пустых комнатках, которые ты строишь.

Старик отвернулся и пошел вниз по переулку к своему дому. — Неверные вскружили тебе голову — крикнул ему вслед имам, — об этом все знают! Ты слишком долго с ними общался, ты был в их власти, и это навредило тебе. Твое левое плечо тяжелее правого. Старик вышел за пределы слышимости. Ко всем прочим неясностям присоединилась эта: зачем имам все время его подкарауливает, словно он — единственный открытый долг в общине. Раздумывая, он скупился на приветствия, и, наконец, остановился у сводчатой двери с открытой левой створкой. По дереву плыли рыбы на волнах, вырезанные рукой послушной и спокойной, как штиль. Боковые притолоки украшали финиковые пальмы, а на уровне глаз его младшего внука цвел лотос. С каждым вопросом малыша он заново исследовал ворота. С арки свисали клочки бумаги, которые его жена ежеутренне тесно исписывала молитвами, словно не доверяя неизменной каллиграфии по дереву, отказывая ей в способности отпугивать джиннов. Старик выкрикнул свое желание во внутренний двор, где собиралось все, что было недостаточно чисто для первого этажа, и сел на каменную скамью у внешней стены. Пока рано, друзья соберутся позже, но он не ощущал потребности, как обычно, пойти прилечь, вздремнуть перед вечерним напряжением. Салим вскоре принесет ему кокосового молока. Он обнимет младшего внука и немного порадуется его нахальству. Потом вытянется на скамье, положив голову на каменную спинку.

День требовал очередной молитвы. Старик, лежащий на бараза перед своим домом, уставил один глаз на ручеек событий, струящийся мимо. Мысли пробивались сквозь его сонливость — вахтенная смена флагов, закат кроваво-красного знамени султана, за которым он однажды последовал в неведомое, так заразительна была самоуверенность обоих чужаков — один светловолосый и краснокожий, другой темен, как араб, и покрыт шрамами, как воин, — слепо веривших, что их величие и флаг султана произведут желаемое впечатление на правителей внутри страны. И их уверенность, к его позднейшему удивлению, оправдалась. Он все пережил, и это, и еще три путешествия. Он выжил.

А потом, много позже, едва он впервые стал дедом, опять возник какой-то мзунгу, еще более светлокожий, чем все предыдущие — слава старика, видимо, указала ему дорогу. Суетливый человек, неловок, как бвана Спик, честолюбив, как бвана Стэнли. Настаивал, чтобы Сиди Мубарак Бомбей провел его внутрь материка. Они сидели во внутреннем дворе — вазунгу считали, будто невежливо говорить с ними на улице, но стоило пригласить их во внутренний двор, как на их лицах отражалось презрение к снующим повсюду собакам и курам, спящему в углу рабу, у которого из открытого рта вытекала слюна, — и он в мыслях поигрывал с идеей нового, пятого путешествия, как вдруг услышал голос, упавший из окна дома как дубинка. Да если ты меня еще раз оставишь… мзунгу не знал языка, но понял интонацию… я выцарапаю из твоей жизни остатки радости! Страх, липкий, как перезрелое манго, вдруг овладел им. Не из-за угроз жены. Он в первый раз ощутил страх, что не вернется. Мзунгу требовал сведений, которые пахли кровью и проклятием — в нем все было безмерно. Казалось, он верил, что мир таков, каким он вообразил его в своей голове. А если мир его разочарует, то станет ли он переделывать мир? Не беспокойся, крикнул он жене. Ты от меня не отделаешься! Пару мгновений он размышлял, не сбить ли с пути этого одержимого, не дать ли ему ложные сведения, но сразу отказался от мыслей, в этом не было толка. В свое время он игрался с вазунгу, но тем не менее они всегда добирались до цели. Иногда полуслепые, или полубезумные, парализованные и измученные, но всегда в полном сознании собственного успеха. А сегодня они даже подняли свой флаг над Занзибаром. И старик не удивился, приметив около центральной мачты, среди важных вазунгу того необузданного бвану Петерса, что однажды приходил к нему домой, а теперь стоял, окоченевший и сияющий от гордости, в роскошном мундире. Мир сейчас действительно выглядел так, как он себе его представлял.

— Чего ты качаешь головой?

— Я качаю головой об одном господине, который все время мешал мне глупыми вопросами.

— Других вопросов ты и не поймешь.

— Откуда тебе знать? Других ты и не задаешь.

— Ассаламу-алейкум.

— Валейкум-иссалам.

— Мир в порядке?

— И да, и нет.

— В семье все хорошо?

— Дом полон здоровья.

— И золота?

— И золота, и кораллов, и жемчуга.

— И счастья?

— Хем!

— Мархаба.

— Мархаба.

— Чувствую, мне очень хочется крепкого кофе.

— Угощайся.

— Если он вкусен, я доверю тебе, что узнал про казначея султана.

— Флагом султана скоро будут пыль вытирать.

— Потому казначей предложил свои услуги вазунгу.

— На этих не произведешь впечатления родословной. Для них важны лишь твои умения.

— Им тоже нужны кровопийцы, а кто подходит для этой роли лучше испытанного казначея. Кто хорошо служил прошлым, будет еще лучше служить будущим правителям.

— Да, прав ты, сразу признаю. Садись же, наконец, а то еще люди подумают, мы с тобой поссорились, а потом, чего доброго, начнут верить твоей болтовне.

— Доброта всегда украшала тебя.

— Старая привычка, от которой никак не избавиться. Я как раз думал, только помолчи сейчас, не прерывай меня сразу же, я думал про самоуверенность вазунгу, как плохо я их знал вначале, как мало я их понимал, а сегодня, сегодня они показали нам свой флаг, на самой высокой мачте острова. Вообще, первая поездка была откровением… ах, Салим, подойди ко мне, подойди, мой малыш, присядь к нам… откровением, пусть не совсем неожиданным, ведь почему я пошел с ними — из-за этой уверенности, которую я чувствовал от темного мзунгу с самого начала, уверенности, что вместе с ним мы можем добраться куда угодно. Лишь позже я узнал, что все наоборот, им нужны были мы, чтобы куда-то добраться. Но они были полны уверенности. Понимаешь?

— Ты уже был знаком тогда с бабушкой?

— Нет, Салим, я не был еще знаком с твоей бабушкой, но в одном можешь мне поверить: я отправился в путь не для того, чтобы с ней познакомиться. Скорее, было так, что меня позвали предки обратно в страну, из которой я родом и куда я никогда не вернулся. Мне было примерно столько лет, как тебе, мое утреннее солнышко, когда они на меня охотились, когда они меня поймали, когда они меня утащили, арабы с тяжелыми одеждами и громкими ружьями, о которых я столько слышал, о, да, о которых нас столько раз предупреждали, но будешь ли ты верить в джинна, которого никогда не встречал? Что ты будешь делать, если он вдруг нападет на тебя, мой солнечный лучик? Ты не знаешь! Они напали на нас быстрей, чем смерть, они были повсюду, стреляли из своих громких ружей, орали приказы, которые как раскаленное железо впечатались в мои уши, ранив меня, смешавшись с криками наших матерей, и бабушек, и сестер, и сегодня еще, едва я слышу крик, похожий на тогдашний крик, когда лудильщик кричит, браня слугу, когда ловец жемчуга кричит, вернувшись домой, усталый и угрюмый, тогда я вновь все слышу, я слышу все те крики, и вновь все вижу, вижу наши пятки, которые мчатся к озеру, о да, я вижу пятки моего страха. Кто знает, почему мы стали искать спасения у озера, вместо того чтобы спрятаться в лесу, как это сделали другие, так я полагаю, ведь после, когда нас выстроили, приковав наши руки к палке, то я не увидел нескольких моих братьев, их не было среди нас, и это стало единственной радостью, какую я еще чувствовал. Я был мал, как ты, хотя мне было достаточно лет, чтобы меня вскоре мог съесть нож, еще птичка, которая может сесть и тут и там, птичка, которой не нужно ходить в медресе, не нужно торчать во дворе, которая прыгает в лесах и в траве, плещется в озере, пока кто-нибудь следит за крокодилами, хлопая по воде, когда они приближаются. И пришел день, одетый в маску незнакомца, день, когда мне переломали и крылья, и ноги, так что я не знал уже, кто я, может, просто кусок мяса, который тащили по раскаленной земле. Маски незнакомцев говорили языком кнута. Мой дорогой, ты не знаешь язык кнута, даже прут тебе не знаком, твой отец забывает всякий гнев при взгляде на тебя, ты не знаешь, что язык кнута оскорбляет раньше, чем приносит боль, он наказывает раньше, чем угрожает, он пронизывает все чувства, заставляет упасть на колени, заставляет плестись дальше, о, как хочется с корнем вырвать этот язык, но наши руки были скованы, а когда мы однажды ночью отдыхали, однажды, ведь многие ночи нам приходилось пробегать насквозь, тогда были скованы и наши ноги, и если сегодня, три жизни спустя, ты посмотришь на запястья твоего деда, здесь, видишь, шрамы этих дней, когда умерла моя первая жизнь, моя детская жизнь, жизнь с моими предками и моими родными. Никогда больше я не встретил человека, который знал бы мою деревню, который посылал молитвы тем же предкам, что и я, и прошло много сезонов дождей, прежде чем я повстречал кого-то, кто знал мой язык.

С того дня я был один. По ночам было всего ужасней, по ночам гиены подкрадывались к нам, и мы их слышали, арабы их тоже слышали, они бросали камни в темноту, которые откликались то стуком, то скулением, потом арабы улеглись спать вокруг надежного огня, а мы кричали, и наш крик был единственным оружием против гиен, рыскавших вокруг, тупое оружие, растущее от нашего страха, когда гиены подкрадывались ближе, ты не поверишь, мой друг, как может кричать человек, пока его голос не сорвется, и ты услышишь такое, чего никогда не слышал и не должен слышать. Мы не могли взглянуть в разорванное лицо наступившего утра, наши братья перестали быть людьми, куски мяса свисали с их тел, падаль, а их духи молниями взлетали к вершинам деревьев, калеча и деревья, и любого, проходящего мимо. Когда мы добрались до гавани, мы все были мертвы, душевно мертвые, живо-мертвы, мертвецы на живых ногах, мертвецы с глазами, как раздавленные фрукты. Я не чувствовал запаха моря, запаха гнилых водорослей, не слышал шум волн, не ощущал соленого вкуса воздуха… Здесь, в этом городе, на площади, где вазунги сегодня строят себе дом для молитв, там меня выставили, и три беспощадных солнца прошло, прежде чем меня кто-то купил, какой-то баньян за пару монет. Он взял меня в свой дом, где другие, подобные мне, но с которыми я не мог обменяться ни единым словом, дали мне поесть и показали, где я могу помыться.

Мужчина, обладавший моей второй жизнью, был благородным человеком, мой мальчик, которому его собственные старые законы не позволяли торговать животными, как запрещали и еще много чего. Он жил среди множества невидимых законов, которые должны были охранять его, как та проволока над нашими воротами бережет нас от воров, но его законы охраняли его так, что посадили его под замок. Законы молчали, как пойманные с поличным обманщики, когда он покупал людей, словно покупает мясо, но законы запрещали торговать раковинами каури, потому что он может вызвать смерть моллюска, и он их держался, но торговал рогами носорогов и кожей бегемотов, и торговал слоновой костью, и этим он грешил против своих законов, однако, покупая человека, он был прав, об этом его законы молчали. Этот баньян не стал меня продавать дальше и не послал меня работать на какой-нибудь плантации, он оставил меня в доме. Он дал мне работу, от которой я опять окреп, и однажды забрал меня в город своего происхождения, по ту сторону моря, на расстоянии многих дней влажной еды и гнилостных снов, и если ты хочешь знать название этого города, мой талисман, то должен произнести имя твоего деда. Нет, другое… последнее! Бом-бей, правильно. Благодарение предкам за это благословение, за этого мягкого человека с его странными законами, потому что иначе я не сидел бы сейчас здесь, на этой бараза. Мы поплыли под парусами на огромном доу, это не жалкое мтепе, какие ты знаешь, не эти лодочки, что плавают до Чанганйики, нет, могучий гордый корабль, который скакал по волнам…

— Словно ему принадлежат все кони этого мира.

— Ассаламу-алейкум, баба Илиас. Мы уже тебя ждали.

— Так-так, баба Илиас, чего ты на этот раз выдумал, водяных лошадей?

— Лошади не возят корабли, и лошади не скачут по морю, но так можно выразиться, я говорю так, и другие это ценят, только не баба Ишмаил, у которого уши заколочены железом. Вместо языка понадобятся гвозди, чтоб к нему пробиться.

— Ты умеешь говорить, баба Илиас, и мне почти жаль, что понапрасну тратишь силы, вместо того чтобы читать нам хутба.

— Да сохрани меня Бог от таких искушений.

— Он может порой нас обольстить словами, этот баба Илиас, но все-таки слова ему не прислуживают.

— Может, мама Мубарак прислужит нам и принесет мне обещанный кофе?

— Может быть, может быть.

— Тебе не было грустно, дедушка, когда ты потерял свое имя?

— Грустно? Зачем грустить нашему баба Сиди? Он сам себе дал новое имя.

= = = = =

Бёртон стоит по щиколотку в воде, ожидая, когда же отправится в дорогу, ожидая этого со дня прибытия в Занзибар более шести месяцев тому назад. Оно должно наконец-то начаться, его путешествие вглубь континента, самое честолюбивое предприятие его жизни. Его ожидают высочайшие почести. Награды, дворянский титул, пожизненная рента. Предстоит разгадать загадку истока Нила, которая занимает умы более двух тысячелетий. Это откроет целый континент. Он не боится своего честолюбия. Не может быть цели лучше, чем вписать смысл на белые пятна карты. О, проклятое ожидание, но оно скоро пройдет, скоро окончатся праздные переговоры. И одним ударом он сбросит кандалы привычки, груз рутины, рабство постоянного дома.

Невозможно было лучше подготовить экспедицию. Они сделали все — нет, он сделал все, что было в его власти. Его компаньон, Джон Хеннинг Спик, до сей поры благородно чурался работы. Очевидно, за неимением знаний. Аристократичная голова. Легко с ним не будет. Первым предупреждением был сомалийский опыт, когда на них напали ночью и они едва смогли спастись. Спик предъявлял претензии ко всем, но только не к себе. Он крепкий парень, отличный стрелок и в конечном итоге вроде бы уважает Бёртона — как путешественника с большим опытом и начальника экспедиции. Он не станет сомневаться в его авторитете. К тому же он занимает хорошее положение, и значительная часть средств поступила из его собственного кармана. А с деньгами у них туго. Ситуация смехотворна — заполнение белых пятен под угрозой срыва из-за нескольких грошей. Вот что значит, когда завоевание мира отдают на откуп мелким лавочникам. Они вечно экономят не там где нужно.

Он прогуливается по берегу. Солнце ныряет в воду. Пляж — как тонко перемолотая морская соль, пропитанная золотой краской. Он опускает руки в длинную волну и смачивает лицо. Проводит пальцами по волосам, до затылка. Стоя по щиколотку в Индийском океане, он устремляет взгляд вдаль, за пенные венчики волн, за сгорбленную синеватую спину, расплывшуюся непостижимым обещанием, за изгиб земли, дальше — к портам Бомбея и Карачи, к бухтам Кхамбата и Суэца, к Аравийскому морю. Он так много узнал, так много написал и предоставил надлежащим организациям и общественности. И его хоть раз наградили? Те, кто выносят вердикт о ценности подчиненных, отмалчиваются о нем и о его достижениях.

Пляж покинут солнцем — растянутая серость. Он больше не один, впереди — собачья стая, вокруг их лап плещется морская вода. Морды измазаны кровью. Не успев еще задуматься, он видит гниющий труп, на который они набросились, обрадовавшись подарку, глаза полны подозрительности, не зарится ли этот пришелец на их добычу, светлую, как тунцовое мясо. Работорговцы выбрасывают за борт испорченный товар, думает он. Делая море и душеприказчиком, и наследником. На лодке в порт привозят только ликвидное здоровье. Потери, заранее учтенные в расчетах, доплывают с опозданием. Бёртон отворачивается — самое время попрощаться с Занзибаром.

На террасе отеля «Африка», как и ожидалось, сидит Джон Хеннинг Спик, для друзей — Джек. С вечерней рюмкой в руке он, наслаждаясь, обозревает городок. Наверняка развлекает соотечественников и собутыльников, по большей части торговцев и представителей судоходств, охотничьими историями из Гималаев. Удивительно, как много он пережил в Тибете, учитывая, с какой охотой он просиживает все время на этой террасе. Псы на пляже кажутся отсюда резвящимися детьми. Если бы предложить Спику прогуляться, тот серьезно возразит: Занзибар слишком мал, слишком беден дикими животными, зачем мне мучиться под солнцем. Бёртон почти дошел до овального стола у перил — на заднем плане застыли официанты, чьи костюмы вдохновлены, очевидно, беглым перелистыванием «Тысячи и одной ночи», — когда Спик повернул голову и заметил его. Мгновенно прервав свой словесный поток, он нарочито громко приветствует Бёртона, словно желая привлечь внимание всего стола к нежданному посетителю.

— Ты несешь нам хорошие новости?

— Мы слышали, экспедиция готова.

— Но есть одна проблема. Она никак не начинается.

— Успехов!

— Когда вы вернетесь в Занзибар, я устрою праздник, господа, какого вы еще не видели.

— При его-то жадности закрадывается подозрение, что он надеется на ваше невозвращение.

— Я почти чую недоверие арабов.

— Но мы находимся под личной защитой султана.

— Это лишь относительно, Джек. Честное слово на Востоке, которое тебе торжественно дается, — это лишь заявление о намерениях, гарантия возможного поведения.

— Как это верно, как верно! На вашем месте, джентльмены, я ни минуты не полагался бы на белуджей, которых вам дает в сопровождение султан. Даже если они сами — люди честные, в чем я весьма сомневаюсь, то я не понимаю, в каком бреду султан решил вложить им в руки мушкеты — каждый из них действует только себе во благо.

— Один из моих источников, кстати, докладывает: при дворе плетутся яростные интриги против вас. Некоторые ближайшие советники султана убеждают его, будто ваша экспедиция — всего лишь повод для Британской империи, чтобы обосноваться в Восточной Африке. Надолго. Что в конечном итоге лишит султана его власти.

— Они боятся за свою торговую монополию.

— Прежде всего они боятся за доходную работорговлю. Они следят за новостями из Европы и осведомлены гораздо лучше, чем мы себе представляем.

— И пусть боятся. Я великий ходатай страха.

— Ричард, мы все наслышаны о ваших замечательных достижениях. Мы восхищаемся, поверьте. Но все-таки не теряйте бдительности. Прежде вы ездили по худо-бедно цивилизованным областям. Там были люди, умеющие писать, там были постройки старше чем, последний сезон дождей. Сейчас же вам предстоит путешествие в абсолютно дикую местность, возможно, даже к каннибалам.

— Абсолютно дикая местность? Такое бывает?

— Вы еще не были в этой части света. Не обольщайтесь, глядя на Занзибар. За той пустыней на материке вас не ждет никакой таинственный город — ни Мекка, ни Харар, или как там еще они называются. Лишь дикая страна, не прирученная рукой человека.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

— И что, дедушка, все люди, что пришли из того далекого места, назывались Бомбей?

— Нет, некоторые из нас называли себя по тем местам, откуда они родом, о которых они вспоминали, они называли себя кундучи, они называли себя малинди, они называли себя багамойо. Но я решил присвоить себе имя города, где родилась моя третья жизнь — Бомбей. А раньше некоторые звали меня Мубарак Миквава, потому что я происхожу из людей яо, о чем я сам не знал, я был человеком яо, о том не зная. В детстве я никогда не слышал про яо. Дед никогда не говорил: мы — люди яо, отец никогда не говорил: мы — люди яо. Лишь став рабом, я обнаружил, что я — яо, но мне это уже было не нужно. Яо — это хорошо звучит, но я не хотел, чтобы мне целую жизнь напоминали о стране, которая для меня погибла, я не хотел, чтобы с каждым окликом мне напоминали о том, что я уже однажды умер. Дорога, которая ждала меня, была важнее той, что позади меня, если вы можете меня понять.

— Конечно, мы понимаем тебя, это как с направлением молитвы.

— Когда солнце встает, никто не думает о закате.

— Баба Илиас, твои поговорки сидят так же криво, как одежда баба Ишмаила.

— Другие рабы остались в Бомбее, они взяли себе местных женщин и были довольны жизнью сиди.

— Жизнью сиди? Я и не знал, что ты из собственного имени наколдовал целый народ.

— Сиди там называют всех, кто темнокожий и родом из-за моря. Некоторые из них были мне такими же чужими, как жители Бомбея, но для местных мы были едины, они не различали нас ни по цвету кожи, ни по лицам.

— И все они были истинно верующими?

— Если б я знал, как выглядит истинная вера, я смог бы ответить на твой вопрос, баба Квуддус. Они чтили молитвы, нерегулярно, они читали благородный Коран, временами, когда дела были плохи, а на праздники собирались в одном доме, и в середине самой большой комнаты этого дома стоял гроб человека, покрытый зеленой тканью, а на стенах висели дубинки, калабасы, чем-то похожие на те, какие я помнил по своей деревне, орудия святого человека, который охранял сиди с незапамятных лет. Праздник начинался барабанами, бить в них могли только потомки этого святого. Мы танцевали вокруг гроба и пели, потом выбегали на узкую улицу и танцевали и пели дальше, и это звучало для меня детством, это звенело, как моя первая жизнь, и я вдруг чувствовал себя на родине в том чужом городе.

— А молитвы?

— Мы говорили молитвы, но эти молитвы были направлены не к Богу, нет, а к тому, кому вы никогда не молились, в этом-то я уверен, его имя вам никогда не придет в голову, даже если вы целый вечер будете думать. Хотя догадаться вообще-то нетрудно.

— Ты считаешь, что у нас плохая память?

— Не подсказывай. Сейчас сам вспомню.

— Как мог ты о нем забыть. На днях сам баба Сиди позабыл его имя, а ты сказал ему.

— Это было недавно.

— Ну скажи же!

— Мы молились Билялю, потому что Биляль считался нашим первым и самым могущественным предком.

— Но это ширк!

— Ах, баба Квуддус, да что такое ширк, а что — нет? Что было правдой с самого начала и что останется правдой на все времена?

— Благородный Коран, ты и сам знаешь.

— Биляль не заменяет благородный Коран, но дополняет его, он спутник рабов или тех, кто раньше был рабом, спутник людей, которые нуждаются в парочке собственных слов для ободрения и утешения. Не забывай, именно у сиди, у этих людей, которых ты обвиняешь в отступничестве, я научился молиться, у них я выучился сурам, у них я встретил людей, объяснивших мне части Корана.

— Дедушка, а как ты оттуда вернулся?

— Баньян заболел, в один день болезнь почти не притронулась к нему, а на другой день смерть уже схватила его, а на следующий день его сожгли, на берегу в Бомбее, и я настоял на том, чтобы присутствовать, хотя этот вид печалил меня. Я благодарил его, пока огонь поглощал его, несмотря ни на что благодарил его, пока он сморщивался и лопался и в конце концов прогорел до пепла, медленно, это длилось с полудня почти до захода солнца, долгое время, время моей последней службы ему, и даже после этого он сгорел не полностью, еще осталась тазовая кость.

— Как отвратительно!

— Только представьте себе, как он мечется в аду, одна лишь кость, с которой при любом движении сыпется зола.

— Как может он вообще двигаться, если состоит из одной-единственной кости?

— Безумие.

— Да подарит Бог этим несчастным чуть больше разума.

— Не знаю, правы ли вы. Выть вместе с гиенами кажется безумным лишь тому, кто сам — не гиена.

— Баба Илиас, может, при случае поведаешь нам, какое отношение имеют гиены к сожжению трупов.

— Я так и не узнал, как ты вернулся на Занзибар.

— Мой господин распорядился в завещании, что после его смерти я получу свободу…

— Кофе, сколько кофе?

— Есть только одна женщина, которая меня так перебивает.

— Наговориться-то ты успеешь. Дай нашим гостям хоть чем-нибудь спокойно насладиться. Мадафу, кто хочет мадафу? Наш сын принес сегодня свежие кокосы.

— Скажите наконец, чего вы хотите. Не будет мне покоя, пока она не получит от вас ответ.

= = = = =

Лодки приплыли и теснятся у причала, как козы в загоне. Пряди облаков разбросаны по небу, голоса дерутся за выгоду. Женские руки чистят мелких макрелей, бросая кишки рядом с сохнущими сетями, а остальную рыбу — в корзину. Некоторые мужчины врачуют лодки неторопливыми движениями, как будто свет дня требует новой страховки. Посредине всего стоит чужак. Просто стоит, не двигаясь. Стоит, видимо, давно, потому что ни рыбаки, ни торговки на него внимания уже не обращают. Словно он — часть жизни. Только дети крутятся рядом, ощупывая концы его куртки, чтобы найти лазейку к многочисленным карманам. Он — губка, впитывающая все, напряжен и полон жадного любопытства. Он провел беспокойную ночь. Это его последний день на острове. Он рано вышел из дома, из этого серо-коричневого винного ящика, где размещается британское консульство, пахнущее консулом, который никак не наберется сил поплыть навстречу собственной смерти. Когда Бёртон выходил из здания, его остановил голос. Консул лежал на веранде, закутанный в одеяла.

— Доброе утро, Дик.

— Доброго в нем лишь то, что он пришел на смену ночи.

— Плохие сны?

— Вообще никаких снов.

— Может, это хороший знак?

— Знак? Предпочитаю сам ставить знаки. Кстати, я рад слышать, что вы решили вернуться домой.

— Домой? Ну да, когда-нибудь я вернусь.

— Когда-нибудь? Вчера вечером вы были готовы отдать приказ собирать чемоданы.

— Мы говорили несколько экстатично, мой дорогой. Вначале мне надо позаботиться о том, чтобы вы удачно отправились в дорогу.

— Единственное, о чем вам надо заботиться, — так это о том, чтобы поправиться. Возвращение домой — это лучшая медицина.

— Здоровье, да, с ним в тропиках не очень-то хорошо обстоят дела. Вы, кстати, знаете, от чего умирают состоятельные занзибарцы, я имею в виду, если их не настигнет холера, малярия или оспа?

— От отравления?

— Нет, дорогой мой. Вас тянет на драматизм. От запоров. Много лет тому назад французский врач, мой друг, объяснил мне, что виной всему леность. Они умирают от лени, и эту лень могут себе позволить лишь потому, что богаты. Они становятся жертвами своего социального положения. Что это, как не божественная справедливость.

— Может, есть и другое объяснение. Прозаичней. Хотя морали в ней поменьше. Те многочисленные афродизиаки, которые они глотают, наверняка не совсем безобидны.

— Ваша специальность, Дик, ваша специальность.

— Богачи этого острова? У них же зависимость от тонизирующих средств. Словно Занзибар лежит под колпаком импотенции. Какой их любимый препарат? Пилюля из трех частей амбры и одной части опиума, причем едоки опия меняют меру согласно собственной зависимости. Пилюли принимает каждый, не важно, нужны они ему или нет.

— Леность и похоть, вот так вот. Между этими двумя полюсами человек и отдает концы.

— Поезжайте домой, консул. Поезжайте, наконец, домой.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

— Скажи, баба Сиди, я так и не могу понять, чем ты занимался во время путешествий.

— Хороший вопрос.

— Ты грузов не носил…

— Верно.

— Ты не сражался…

— Верно.

— Ты не готовил еду…

— Верно.

— Ты не стирал…

— Для этих заданий были другие.

— Так что ж ты делал?

— Я их вел!

— Повтори, пожалуйста, еще раз, брат.

— Я вел экспедицию.

— Ты? Но ты же ни разу не был на том большом озере, которое они искали.

— Нет.

— И как же ты их вел?

— Если никто не знает дороги, то каждый может быть проводником.

— Хоть я и не знал дороги, но ее не трудно было найти. Существовала лишь одна дорога вглубь материка — путь караванов, торговавших людьми. Не думайте, раз вы чего-то не знаете, то этого никто не знает. Были арабы, которые ходили этой дорогой так часто, как некоторые наши торговцы в Пембу. И были носильщики, кормившие себя и своих близких тем, что таскали тюки от бухты, по пятьдесят или по сто дней вглубь страны и обратно. И не забывайте, для ежедневной дороги проводники не нужны. У меня было много заданий, больше чем достаточно, я вел переговоры, я расспрашивал, я был правой рукой бваны Спика, я был биноклем бваны Бёртона…

— Что это?

— Прибор, с которым все то, что далеко, подходит близко.

— Как время?

— Ты можешь держать время у глаза?

— Представьте себе, как бвана Спик правой рукой хватает бинокль бваны Бёртона, ох, да это же тяжелый Сиди!

— Почему бы тебе однажды не направить свою насмешку против тебя самого?

— Ну нет, ты же знаешь, бритва не может сама себя брить.

— Ах да. Было еще одно задание, очень важное, я должен был переводить, потому что бвана Бёртон и бвана Спик не могли объясниться с носильщиками, у нас был только один общий язык, язык баньяна, а среди людей Занзибара лишь я один владел этим языком.

— А почему вазунгу говорили на языке баньяна, дедушка?

— Они оба жили в том городе, где я тоже…

— В том городе, который называется как ты.

— Да, мой любимый, ты правильно понял, в том городе, чье имя я ношу. Бвана Бёртон, он говорил как баньян, быстро и правильно, он мог изгибать язык так, как безумные голые люди в стране баньяна умели изгибать свое тело. Зато бвана Спик говорил как дряхлый старикан, он искал слово как монету, которую спрятал в сундуке, он не умел соединять слова друг с другом. Можете представить себе, как долго и утомительно текли беседы между мной и бваной Спиком, по крайней мере, поначалу, прежде чем он немного научился, и я немного научился, и горшок с нашим общим языком наполнился, потому что его было трудно понимать, его хиндустани был еще хуже моего хиндустани. Я переводил на кисуахили то, что, как мне казалось, я понял из его хиндустани, а внутри материка нам приходилось искать человека, знакомого с кисуахили, кто переводил бы вопросы бваны Спика дальше, на местный язык, но как бы этот человек ни старался, он все равно не понимал все полностью. Потому он выбрасывал непонятное или заменял его собственными домыслами, так что у ответов, которые мы в конце концов получали, порой не было даже дальнего родства с нашими вопросами. Это длилось и длилось, и, не имея терпения, никто не выдержал бы медлительной походки наших разговоров. Это было одинокое путешествие для бваны Спика, он только с одним-единственным человеком мог говорить на своем языке, с бваной Бёртоном, а когда между ними поселялась ссора, они месяцами друг с другом не разговаривали. Тогда он молчал, бвана Спик, и вместо него говорило его ружье.

— Он стрелял в людей? И сколько он убил?

— Он стрелял только в зверей, только в зверей, мой малыш. В очень-очень многих зверей. Если существует загробное царство для животных, то с тех пор там тесно, как в мечетях на рамадан.

— Ему не с кем было поговорить, быть может, поэтому ему приходилось убивать.

— Если бы это было верно, баба Адам, то немые были бы самыми опасными убийцами.

— Он часто был одинок, это верно, и становился все более одинок, чем дольше продолжалось путешествие. Бвана Бёртон умел находить язык почти с каждым, с работорговцами он говорил на арабском, с солдатами, с белуджами, — на синдхи, только со своим другом, с бваной Спиком, он терял язык. Он даже выучил кисуахили, медленными шагами, потому что он ему не нравился, язык наш.

— Как же так? Это самый лучший язык!

— Так уверяет каждый, кто не знает второго языка.

— Арабский самый лучший.

— Кисуахили — как мир, в котором есть лишь прекрасная природа.

— Что ты хочешь этим сказать, баба Илиас? Что реки происходят из Персии, горы — из Аравии, а леса — из Улугуру?

— Примерно так. Ты начинаешь понимать.

— А песок — из Занзибара. А небо?

— Небо — это не часть природы.

— А она не покажется голой, без неба?

— Как канга, обернутая вокруг чресел земли.

— На закате.

— Ну, что я говорил. Ваши уши сами слышали, как прекрасно звучит кисуахили, даже из болтливых ртов.

— Мы говорим не про наш, а про его вкус. Ему не нравилось, что перед словами всегда требуется что-то ставить, это похоже на намордник, говорил он, позади него слова уже не те, что были раньше. И все-таки он научился, он кое-что выучил, и когда мы вернулись, он говорил на кисуахили столько, сколько ему было нужно.

— А другой вазунгу?

— Ни слова. Не мог сказать даже «быстро» или «стой».

— Неравные люди.

— Очень неравные. Как это понять, почему два таких разных человека собрались вместе в дорогу, где приходилось вкладывать свою жизнь другому в руки. Уже их внешности были весьма неодинаковы: один крепкий и темный, другой — стройный, гибкий и светлый, как брюхо рыбы.

— Не каждой рыбы.

— Они были неодинаковы по своему существу: один — громкий, открытый, бурный, другой — спокойный, сдержанный, закрытый. Неодинаковы в поведении: один — взрывной и терпимый, другой — владеющий собой и злопамятный. В одном жили страсть и голод ко всему на свете, и он всегда давал волю и страсти, и голоду, другому тоже были знакомы сильные желания, но он их связал, а если те порой вырывались, он сразу затаскивал их обратно.

— Но раз они годами вместе путешествовали, то и что-то общее их должно было связывать?

— Тщеславие и упрямство. Они были упрямей, чем тридцать ослов, с которыми мы вышли из Багамойо. И они были богаты, неизмеримо богаты. Более сотни мужчин понадобилось, чтобы тащить их богатство, мужчин, которые шли босиком и не имели ничего.

= = = = =

Все собрались в Багамойо, где бесчисленные рабы сложили с себя груз сердец, как рассказывало название этого места, точки отправления всех караванов вглубь материка. Все ждут команды к отправке. Носильщики, босые и скудно одетые, даже в день выхода украшенные лишь несколькими полосками кожи или пучками перьев. Некоторые привязали на голени колокольчики, позвякивающие, к радости многочисленных детей, которые прервали игру в прятки среди пузатых деревьев. Ткани для торговли свернуты в рулоны, в заплечные валики — пять футов длиной, укреплены ветками, так что получился груз фунтов на семьдесят. Больше на носильщиков взваливать нельзя, ведь им приходится тащить еще и собственные пожитки. Ящики висят на двух жердях (легкие — в конце, тяжелые — в середине), их понесут двое.

Бёртон переговаривается с кирангози, Саидом бин Салимом, который будет шагать впереди, церемониймейстер экспедиции. Словоохотливый человек, этот представитель султана, которому и в страшном сне не приснится, что можно умалить его значимость. Приказы проходят через него, но он произносит их как свои собственные. Его верность незатейлива — он уважает руку, кормящую его. Он отдает приказ, и в первый раз бьют в литавры. Процессия носильщиков отрывается от тени площади и неповоротливым питоном ползет к аллее, уводящей внутрь континента. Деревья манго посажены так тесно, что их ветви сплелись. Под этим балдахином никогда не бывает всецело дня. Бёртон подходит к Спику, который неподалеку общается с лежачим под навесом консулом. Вместо того чтобы поехать домой, он проводил их до Багамойо. Чтобы все проинспектировать, заявил он. Чтобы навсегда проститься, предположил Бёртон. Как будто хочет сказать: вы отправляетесь в неведомое, я — в смерть.

Только посмотрите на этого клоуна, говорит Спик. Зачем ему пурпурное одеяние? И вся эта мишура на голове? Похоже на гнездо грифа, замечает Бёртон, и они вместе смеются коротким неподобающим смехом. В камуфляже нет смысла, нас будет заметно за много миль и против ветра. Разумеется, это преднамеренно, говорит консул. Он высоко держит красный штандарт султана, чтоб предупредить издалека всех и каждого, что идет караван из Занзибара, который находится под личной защитой султана. О нем я не беспокоюсь, сказал Бёртон, скорее — о нашем защитном отряде. Мимо них промаршировали тринадцать белуджей, вооруженных мушкетами, саблями и кинжалами, а также мешочками с порохом, который каждый прицепил на свой манер. Их главарем был одноглазый, длиннорукий и изъеденный оспой Джемадар Маллок. Я пообещал им вознаграждение, сказал консул, когда они приведут обратно вас обоих невредимыми. Белуджи вжимали ружья в плечи и шли чеканным шагом, но вразнобой, словно пародируя воинский шаг. Они напомнили Бёртону о сборище сипаев в Бароде, которых он с трудом заставлял повиноваться, и о башибузуках, которыми он с горем пополам командовал в Крымской войне. Однако сипаям еще была ведома дисциплина, в отличие от этой толпы, что тащилась мимо него, нелепо подергиваясь, а башибузуки были более диковатые и воинственные, чем эти потомки факиров, матросов, кули, попрошаек и воров, дети пустынной страны, прогнавшей прочь множество своих сынов, которые ее, тем не менее, воспевали в унылых песнях — и скудная долина, которой бежали предки, расцветала в воспоминаниях.

Консул передает Бёртону рекомендательное письмо султана. Это важно, говорит он, по крайней мере на первой части пути. Затем вы вторгнетесь в области, где никто не знает о существовании султана, в лучшем случае кто-то когда-то слышал, но смутно, как о герое чужой легенды. Бёртон бережно складывает письмо и кладет в кожаный чехол, к своим двум паспортам, письму с благословением от кардинала Виземана и диплому шейха Мекки, подтверждающему его хадж. Он отлично подготовлен во всех отношениях. Он прощается с консулом быстрым пожатием руки, которого сразу же стыдится, признаваясь себе, что почувствовал отвращение к пятнистой коже больного.

Во время первых миль он не может думать ни о чем ином, кроме возможных упущений. Достаточно ли у них товаров для обмена? Если кончатся ткани и жемчуг, то как им прокормиться? Его взгляд останавливается на рулонах, покачивающихся над головами носильщиков, рулоны мерикани — небеленой хлопчатобумажной ткани из Америки, рулоны каники — индийской ткани, крашенной индиго. Должно хватить, иначе они умрут с голода. Когда короткая аллея сворачивает в бесформенность кустарников, море становится далеким прошлым. Их поглотят травы, доходящие до плеч. Они следуют за рекой, которую редко видят. Почва тверда, кусты — бесконечны. Местные жители, очевидно, избегают караванов. Они проходят мимо развалившейся хижины, мимо первой деревни, где перед хижинами сушат мелких рыб и свалены в кучи свежие фрукты. Вне деревни их снова поглощает первозданное пространство, бесформенно-устрашающее, которое легко может запугать человека. Им придется ежедневно отстаивать здесь себя, думает Бёртон, задача, о которой их никто не предупреждал.

Об этом не обмолвился даже Тулси, мастер кликушества, один из подобострастных индийцев, делавших вид, будто приносят пользу, хотя они всего лишь запускали лапы в экспедиционную казну для пошлин и поборов, а взамен изрекали дурные пророчества, как будто это действенная помощь от ужасов, поджидающих в глубине континента. Прошлым вечером, в своем доме в Багамойо, Тулси подал к сладким гуляб-джамун клейкие бабьи страшилки о дикарях, сидящих на деревьях и стреляющих отравленными стрелами в небо, причем с таким искусством, что, падая, стрела пронзает мозг путника до самой шеи. Беззаботные люди умирают с закрытыми ртами. И как же нам от них защититься, спросил Бёртон. Избегайте деревьев! В лесу? Может, нам еще и неба избегать? К Тулси со словоохотливой помощью поспешил Ладха Дамха, еще один индиец, взимающий пошлины по поручению султана. Некоторые главари поклялись, что не потерпят белых в своих царствах. Убивайте первую саранчу, посоветовал им некий предсказатель, если хотите спастись от бедствий. И это были только первые строки в перечне опасностей: носорог, впавший в ярость, может убить сотню человек. Армия слонов может напасть ночью на лагерь. После яда некоторых видов скорпионов у человека не хватает времени выговорить имя бога. Им придется неделями странствовать в поисках пищи.

Индийцы были уверены, что британцам не суждено пройти и половины пути. Они часто переговаривались об этом в его присутствии, убежденные, что никто не понимает диалекта гуджарати. Ладха Дамха спросил, достигнут ли они когда-нибудь озера Уджиджи? И его бухгалтер отвечал, втянув в себя сопли: «Разумеется, нет! Да кто они такие, что так уверены, будто смогут живыми пересечь страну Угого!» «Ох, любезные, — сказал им на прощание Бёртон на изысканном гуджарати, которому его обучил Упаничче, — считаете себя такими хитрыми? Я пересеку страну Угого, я достигну великого озера и я вернусь обратно, и тогда вновь остановлюсь здесь».

Он немного отстал. Он может себе это позволить, по-видимому, каждый здесь понимает, какова его роль в этом марше. Он замедляет шаг, так что лишь слышит, но не видит последних носильщиков. Сто двадцать человек, все под его началом. Экспедиция обязана стать удачной. Он добрался так далеко, что ему осталось лишь вытянуть руку и сорвать положенную ему славу — ради этого он игнорировал приказы, приказы высших чинов в Ост-Индском обществе, он залез в большие долги и пошел на риск, взяв в спутники ненадежного рекрута. Консул был не так уж и не прав, когда говорил, что предзнаменования не наилучшие, и начало поездки могло быть удачней. Друг, замечательный врач, который должен был ехать с ним, оказался нездоров; Саид ибн Султан, надежный союзник, умер незадолго до их прибытия на Занзибар; а консул, готовый им помочь как никто другой, лежит на смертном ложе, точнее, в смертном гамаке. В случае провала — он не должен об этом думать, раз он вообще не знает страха, то должен подавить и страх перед провалом — его ожидает полк в Индии. Возвращаться туда? Нет, ни за что.

Они стремительно пересекли сочные заросли, однако такой темп им сохранить не удастся. Ноги ослабеют, пейзаж встанет у них на пути. Они будут спотыкаться, скользить, увязать, брести по трясине. Ноги станут заплетаться. Еще, наверное, час, и прозвучит сигнал к остановке. Он ускоряет шаг.

Саид бин Салим нашел отличное место для первого ночлега. Срубленные стволы деревьев, обугленные сучья, широкая просека — до них здесь уже ночевали. Распаковав все, чтобы еще раз проверить экспедиционный инвентарь, они выясняют, что оставили в Багамойо один из компасов. Один лишь Бёртон знает, где этот компас отыскать. Ему придется пройти весь путь обратно. К его удивлению, Сиди Мубарак Бомбей вдруг сам вызвался сопровождать его. Хотя это будет дорога миль на шесть. Бомбей — так он его называет мысленно и так обращается к нему — для него не незнакомец, они уже разговаривали пару раз, но сейчас, во время этого сурового марш-броска, который превышает их дневную нагрузку раза в три, они впервые надолго остаются наедине. Разговор с глазу на глаз, думает Бёртон, какая редкость на Востоке. Первые полчаса они идут молча рядом, Бёртон — длинными шагами, Бомбей — с повышенной частотой. Ему жаль, начинает разговор Бёртон, что он недостаточно владеет кисуахили, чтобы беседовать на языке Сиди Мубарака Бомбея. Это не мой язык, говорит Бомбей, мой язык погиб. Бомбей дружелюбно ухмыляется. Когда черты его лица приходят в движение, не важно в каком направлении, то покидают гавань безобразного. Как будто Бомбей при каждой улыбке чинит свое лицо. Не считая, конечно, челюстей — зубы обречены на вечное гниение. Он коренаст, необычный парень среди эти людей. Утратил когда-то свою ленивую природу, путешествуя в чужих краях. Разумеется, рабство — это некрасивое дело, точнее, невыносимое, однако, не будь его, Сиди Мубарак Бомбей остался бы среди этих отупленных фигур, что сидят на обочине, едва в силах разродиться усталым приветствием.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Есть вопросы, которые лезут вперед, вопросы, которые тянут за собой любопытство, словно ветки костра. Откуда вы пришли? На это было легко ответить. Из Занзибара, с берега, из Багамойо. Но за вопросами следовали все новые вопросы, это тропа, не знающая конца, и уже на второй вопрос ни бвана Бёртон, ни бвана Спик не знали верного ответа: куда вы идете? В тени каждого мбую, и каждого мтумбви, и каждого миомбо нас встречал этот вопрос, он вспархивал, как испуганная птичья стая, он шел за приветствием так естественно, как волна за волной, как кази следует за казкази. Бывают вопросы как тявкающие псы, и вопросы как шипы, которые впиваются в кожу и их невозможно вынуть, вопросы, не дающие покоя.

— Вопросы женщин к мужчинам.

— Если хочешь продолжать историю, баба Бурхан, то продолжай.

— Нет, нет, я только дополняю, как уши дополняют язык.

— Когда вы дополните друг друга до самого конца, то может, мы услышим, что случилось дальше?

— А ты этого не знаешь, баба Али? Ты недавно переселился в наш квартал?

— У истории каждый раз чуть новое лицо.

— Откуда вы пришли? Куда вы идете? Вот вопросы, ожидавшие нас в тени каждого мтумбви и каждого миомбо. Какие простые вопросы, скажете вы, даже дети знают, куда они идут. По крайней мере знают, куда хотят идти.

— Дети-то могут ответить на такие вопросы, конечно, но вот взрослые?

— К великому озеру! Так отвечали вазунгу, если вообще давали ответ, но вопрошавшие не знали никакого великого озера, а те, которые слышали о великом озере, не могли поверить, что кто-то может собраться в далекий путь с сотней носильщиков и с двадцатью солдатами, может выйти навстречу всем опасностям лишь для того, чтобы достигнуть великого озера. Что нужно вам от этого озера? — спрашивали тогда люди. Нам ничего не нужно от великого озера, отвечал бвана Бёртон, мы только хотим увидеть его своими глазами, потому что мы хотим узнать, где оно находится и какой оно величины. И люди в тени мбую, и мтумбви, и миомбо, они качали головой, они умели различить лицо лжи, и их недоверие набухало. Ох, эти чужаки, бормотали они, у них недобрые намерения, эти чужаки, шипели они, пришли ограбить нашу страну. Они боялись, о, да, они боялись нас, но еще сильней они боялись последствий нашего появления. Эти чужаки принесут несчастье! В одной из деревень умер человек, вскоре после того как мы разбили лагерь, молодой человек, который прошлым днем еще работал у себя на поле. Вот видите, жаловались люди, признайтесь, это первое несчастье, которое наслали вы на нашу страну. Так они жаловались, и в жалобах постепенно исчезал страх, и у бваны Бёртона были добрые советчики, раз на следующее утро он понукал нас быстрее уходить. За пределами деревни нас провожали только дети, они бежали рядом, они кричали «мзунгу», «мзунгу», они кричали «вазунгу», «вазунгу», они смеялись и размахивали руками. Что означает «мзунгу», спросил меня бвана Бёртон. Тот, что заблудился, ответил я ему, тот, кто ходит по кругу. Они так думают про нас? Он был удивлен. Но мы же движемся прямо к нашей цели, сказал он. Этим людям кажется, ответил я, что мы заблудились.

— А ты сам? Ты удивился его удивлению?

— Караван из удивления!

— Зачем сто носильщиков? Разве вам не хватало животных?

— Баба Ишмаил обязательно бы продал тебе трех своих длинноногих лошаков, жующих больше кхата, чем он сам.

— У нас были животные, конечно, у нас были вьючные животные, пять лошаков и тридцать ослов, тридцать бессильных, упрямых и совершенно ненадежных ослов. Через три месяца осталось одно-единственное животное, остальные околели. Но я скажу вам, что люди были еще меньше подготовлены к этому путешествию. Начиная с кирангози, шагавшего во главе и служившего только себе и султану. Затем шли белуджи, которые вообще-то должны были защищать нас, но как они могли оборонять нас своей трусостью, было неясно с самого начало и осталось неясным до самого конца. Мы быстро поняли, что белуджам нельзя доверять, они мать родную продадут тому, кто больше предложит. Следом шагали носильщики, честные носильщики, на которых бвана Бёртон и бвана Спик тоже не могли положиться, хотя они много несли и все выносили, но лишь до той ночи, когда кровь у них восставала и они убегали или пытались убежать. Они были из людей ньямвези, которые, вы знаете, раньше охотились на слонов, пока не решили зарабатывать на жизнь, бегая по земле с грузом на голове, и они знали, что лишь половина из них вернется домой, причем с таким заработком, что вскоре вновь придется отправляться в путь, с тюком на голове и со смертью перед глазами. Но иногда они не выдерживали и сбегали, часто с теми же тюками, которые носили, они дезертировали, так называли это бвана Бёртон и бвана Спик, и я был сбит с толку, потому что на их языке это слово обозначает пустыню, но сколько я не напрягался, не мог уловить связи между пустыней и побегом. Если беглых ловили, то их секли во имя справедливости при караване первого и караване второго путешествия. Однако при третьем путешествии, где командовал человек, обрекавший на смерть все, что становилось у него на пути, там их иногда вешали.

— Только потому, что они убегали?

— Кто убегает в дикой местности, тот подвергает опасности целый караван, поучал нас человек, обрекавший на смерть все, что становилось у него на пути. Побег — это попытка убийства других, говорил бвана Стенли. Оставаться в караване — это самоубийство, шептали мы за его спиной. Я оставался, я должен был остаться, пережив первое и второе путешествие, я знал, что выживу в любом. Но носильщики из людей ньямвези, гордившиеся своей работой и своей славой, у них не было такой уверенности, и они сбегали по ночам, и иногда мы их преследовали, а иногда махали рукой, а иногда на них нападали другие караваны и приводили их к нам, и тогда их секли, и брали для этого карбач, сплетенный из жесткой кожи бегемота, страшное оружие, особенно когда он новый, ровный и острый, как лезвие ножа, их секли, пока спина не покрывалась кровью, или их вешали. Говорю вам, тот, кто придумал это наказание, не знал различия между умом и глупостью. Ни один удар кнута в этом мире не помешает тебе пойти дорогой, к которой стремится твое сердце. Когда страх, или отчаяние, или ярость, или тоска становятся сильней, чем мысли, умеющие рассчитывать и взвешивать, тогда ты делаешь то, что скажет сердце, пусть тебе грозят любые адские муки этого и следующего мира. Кто придумал наказание, тот мало знал о ценности человека.

— Баба Сиди, ты знаешь ценность человека, конечно, никто из нас не сомневается, но и ты не постигаешь все, что мог бы постичь. Без угрозы адских наказаний человек не ведал бы ни чести, ни меры.

— Я своими глазами наблюдал, баба Юзуф, как наказанные при следующей же возможности повторяли то же самое, от чего их пытались отучить. Кнут не оставляет долгих следов на такой коже, которую сбрасывают. Поверьте, друзья, человек меняет кожу как змея. Есть лишь одна возможность, чтоб наверняка удержать человека от поступка: убить его.

— Очевидно, бвана Стенли это понял.

— Ну и какая ему от этого польза? У него становилось одним носильщиком меньше.

= = = = =

Из Кингани в Бомани, из Бомани в Мкваю-ля-Мвуани, каждый вечер он тщательно записывает названия, это грунтовка его отчета; из Киранга-Ранга до Тумба-Ихере, из Тумба-Ихере до Сегезера, пока они находятся в области устоявшихся названий, подтвержденных и бумагами, и информантами по дороге — вблизи побережья царит единодушие в вопросах номенклатуры; из Деге-ла-Мхора до Мадеге-Мадого, из Мадеге-Мадого до Кирури-в-Кхуту, каждое место охвачено геометрически и гипсометрически — аккуратный список не допустит ошибок и оградит от несчастья. Пока — самое начало, он не прячется ни от одной проблемы, он уверен, что все решается несложным приемом, все исправимо небольшой подгонкой. Пока все получается наладить. Природа предлагает некоторые открытия. Деревья, столь замечательно адаптировавшиеся к долгим периодам засухи, называются миомбо, и он может различить три вида: джулбенардия, брахистегия и изоберлиния, последняя служит кормом для слонов. Высокие деревья с прямыми стволами и желтой корой (Taxus elongatus или ему родственные); карликовые веерообразные пальмы (Chamaeros humilis, наверняка); китайский финик (Zizyphus jujuba, называемый деревом джуджуба); местные сорта дум-пальмы и чилибухи, различные лиственные: стеркулия со светло-желтой корой и густой круглой кроной; капок с длинными стручками, темно-коричневые снаружи и белые и мягкие внутри. При наблюдениях он не позволяет себе никакой халатности: желтые плоды не срывают, но, скорее всего, собирают с земли, цветом и вкусом плод похож на манго, большие семена ядовитые или горькие — разве природа не предупреждает горечью о яде? — их все выплевывают. Зелень первых недель — цвет возделывания, парцеллы по обеим сторонам реки густо усажены рисом, кукурузой, маниоком, бататом и табаком. Это плодородная земля — Бёртон ясно видит ее благополучное развитие, нужна лишь направляющая рука.

Чем сильнее растет его уверенность, чем больше он разгадывает чужую землю, тем проще для него обезоружить ее угрозы. Он привыкает к безжалостно настойчивым барабанам вдалеке, в которых джемадар готов подозревать все мыслимые ужасы, и потому отдает своим тринадцати солдатам приказы к нелепым ложным маневрам. Он привыкает к медлительности стариков, деревенских старост, чьи имена звучат как оговорки. В Киранга-Ранга впервые пошел дождь, в Тумба-Ихере они в последний раз видят дерево манго. В Сегезера впервые ссорятся белуджи, их приходится растаскивать, прежде чем в дело вступают кинжалы; в лесах около Деге-ля-Мхора они замечают мартышек, которые столь проворно катапультируются сквозь макушки деревьев, что выстрелы Спика гулко раздаются в ветвях, и с каждым эхом он теряет уважение каравана, потому что направил ружье против мартышек и потому что промахнулся. В Мадеге-Мадого сдох первый осел, остальные животные околели в последующие дни, исчез первый носильщик, настроение экспедиции падает как барометр. Неожиданно рано приходится нагружать верховых животных, и скоро даже руководители экспедиции вынуждены идти пешком.

Бёртон шагает вряд ли медленнее осла, но едва он покидает спину животного, меняется его восприятие. Внимание поглощено собственными шагами, нанизыванием сотен и тысяч шагов. После свежести раннего утра, когда его взор все вокруг замечает и его ум все впитывает, он постепенно сосредотачивается, разгоряченный и недовольный, на собственных шагах, игнорируя все, кроме камешков, шипов, листиков, скрипящих и шелестящих под его сапогами, — крошечные дорожные разметки, придающие безотрадности изменчивое лицо, маргинальные перемены, на которые он обращает внимание, чтобы хоть за чем-то следить, на гниющие плоды, упавшие с деревьев, не совсем круглые и не совсем желтые, раздавленные, испорченные плоды с коричневыми пятнами, испускающие назойливый запах ферментации.

В первые недели на холостом ходу между проверками и наблюдениями он вычищает мусор из головы, выметая все те воспоминания, которые оставили в нем свои жала, крючковатые, вросшие в него жала. Он не имеет представления, творится ли что-то похожее со Спиком, идущим в авангарде, в то время как он сам сопровождает отстающих — подобные темы подразумевают фамильярность, которой между ними нет. Ранения прошлых лет становятся свежи: им вновь овладевает гнев, как тогда, когда он узнал о предательстве начальства в Синдхе, — и заново полыхающая ярость гонит его через следующую гряду холмов. Он скорбит о Кундалини, так же ожесточенно, как тогда, он скорбит до того горизонта, где растет баобаб — толстокожий мемориал. Он вновь страшится, что его разоблачат как богохульника, как тогда, между Мединой и Меккой. Его шаги продираются сквозь гнев, сквозь горе, сквозь страх, и так проходят часы, и дни, и недели. Все утраченное в его жизни вновь всплывает на поверхность, каждое унижение, разочарование, каждая рана. Он чувствует себя на лодке без руля среди бушующих волн, ему надо перегнуться через борт и собрать весь выброшенный в море балласт, каждую вещь по отдельности, пусть она опутана водорослями или разъедена солью, он терпеливо держит ее в руках, разглядывая со всех сторон, чтобы удостоверится, что ту или другую сторону уже не разглядеть, и он откладывает ее лишь тогда, когда перестает ее чувствовать, потому что она растворилась в невозмутимости, но не в забвении.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Вначале никто из нас не знал, что нас ожидает, никто не мог предвидеть, что нам суждено пережить, а если бы мы знали, то никто из нас не сделал бы ни шага по этому пути шрамов и лишений. Мы были полны незапятнанных ожиданий, вначале, когда наши шрамы еще были ранами, когда враг еще был братом, и наша надежда была богаче опыта. Никто из нас не был готов к тому, что на нас обрушилось, даже носильщики, из людей ньямвези, которые уже однажды, хотя бы однажды, шагали по этой земле. Они несли груз караванов, стремящихся к наживе, но теми караванами не погоняло тщеславие достигнуть мест, где еще не был ни один человек. Носильщики терпели приказы людей жестоких, жадных и коварных, но не безумных. Ни один из нас не гнул спину под тяжестью каравана, ведомого вазунгу, а вазунгу, братья мои, это странные люди, я знаю их, я отличаю их друг от друга, но я никогда не смогу понять их. Они верят, что высшее призвание человека — попасть туда, куда не могли добраться его предки. Как понять их нам, ведь мы боимся пойти туда, где никто еще не был? Как нам разделить их счастье, когда им удается выполнить задание, которое они сами на себя взвалили? Видели бы вы выражение их лиц, они были счастливы, как отец, держащий в руках своего первенца, счастливы, как недавно влюбленный, когда к нему подходит его красавица…

— Или как лицо баба Ишмаила, когда он вытягивает на берег лодку, полную рыбы.

— Или как лица детей, когда приходит первый дождь.

— А может так: как выражение на лице баба Сиди, когда он может рассказывать друзьям о своих триумфах.

— Ну, так вы знаете это счастье, хорошо, тогда мне не нужно вам дальше описывать, какое счастье появлялось на их лицах, когда они достигали цели, которой до них не достигал еще ни один вазунгу. Но каждая вещь отбрасывает тень, и вы представить себе не можете, как омрачались их лица, если они узнавали, что они не первые, что кто-то обогнал их, грозовые облака собирались на их лицах при малейшей опасности, что кто-то может их обогнать. Я никогда не забуду ошеломление бваны Спика и бваны Гранта, когда на берегу самого большого из всех озер они встретили другого мзунгу, торговавшего там уже много лет, по имени Амабиле де Боно, родом хоть и не из их страны, но с острова, завоеванного их королевой. И вы не можете представить себе тревогу на лице бваны Стенли на протяжении всех тех долгих месяцев, когда он предполагал, что бвана Камерон обгонит его с другим караваном, что бвана Камерон станет первым, кто пересечет страну от места восхода солнца до места захода солнца. В нем было напряжение, заставлявшее его каждый вечер ругаться и говорить самые отвратительные слова о человеке, с которым он даже не был знаком. Я пытался успокоить бвана Стенли. Неужели бвана Камерон сорвет все, что растет по дороге, и вам ничего не оставит? Он грубо ответил мне, что я ничего не понимаю. Тогда меня разозлил его ответ, но сегодня я охотно подтверждаю: я не понимаю вазунгу.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, баба Сиди, всегда есть кто-то, кто проснулся раньше тебя. Когда я был молодым человеком, мой отец работал у одного араба, который с двумя другими арабами и сорока носильщиками пошли к большому озеру, о котором ты говоришь, все время на запад, а когда дошли до озера, то построили лодку, и на этой лодке переправились через озеро и посетили страну, которая называлась Муата-Газембе, я запомнил это название, Муата-Газембе, потому что оно звучало для меня как команда стрелять, и потом, еще через шесть месяцев, эти арабы достигли другого конца земли, другого берега, и солнце зашло перед ними, и они встретили там вазунгу, построивших торговый форт, но то были другие вазунгу, чем те, которых они знали по Занзибару, люди из португальцев, а место, которое они основали, называлось Бенгуэла.

— Ох, это значит, они пересекли всю землю, если бы бвана Стенли или бвана Камерон об этом узнали, эта новость отравила бы много горшков их гордости. Они не могли бы больше хвалиться тем, что первыми прошли всю землю с востока на запад, им пришлось бы научиться быть следами ног в чужих следах, пришлось бы свыкнуться с мыслью, что они — последователи других. Для них каждая деревня, каждая река, каждое озеро, каждый лес казались девственницей, и в них жила страсть как у великанов, и чтобы ее удовлетворить, им надо было обладать всеми девственницами. Ради этой прихоти они готовы были вынести все, они терпели холод, терпели лихорадку, терпели укусы и уколы клещей, и комаров, и мух, уколы, вызывавшие опухоли, выраставшие за ночь и чесавшиеся так, что нам казалось, мы сходим с ума. И все, что терпели вазунгу, должны были терпеть и мы. Это была самая ужасная мысль, залезшая в мою голову, друзья мои, вскоре после нашего отправления. Мы были пленниками каравана, подчиненные безумной идее двух вазунгу, безумной идее пройти через ад, чтобы добраться до цели, о которой никто толком не знал, где и какая она. И для нас не было никаких шансов спасения, только оплата, небольшая оплата, половину которой нам уже выдали, и те, у кого были в Занзибаре семьи, оставили деньги жене и детям. С каждым уколом колючих шариков акации я все ясней понимал, на что я согласился. Для меня не было пути назад. Носильщики, те могли попытаться убежать, потому что знали дорогу домой, потому что мы шли навстречу их дому, потому что никто в деревне не призвал бы их к ответу, но я — даже если бы я смог в одиночку пробиться через леса и степи до побережья, если бы я не околел в этом одиноком путешествии, не попал бы в зубы дикого зверя или в сети работорговца, то все равно не смел бы показать свое лицо здесь, на Занзибаре, ведь я был избранником самого султана, ведь он послал меня сопровождать этих вазунгу и помогать им, до самого возвращения или самого конца. Я должен был идти дальше и терпеть уколы, для меня был лишь один выход — дорога через ад.

— Ты опять там плюешься большими словами, старый бахвал? Ох, как разошелся!

— Да что ты слышала, женщина?

— Если бы ты в своей жизни обращал внимание хоть на что-нибудь, кроме своих россказней, то заметил бы, что ты и твои друзья перегородили весь переулок.

— Ставни трещат от твоих ругательств. О чем ты говоришь?

— К твоим завираниям прилипло столько слушателей, что никто не может пройти по улице. Вон там повозка, если бы ты встал, то увидел, бедняга целую вечность ждет, когда ты кончишь чесать языком.

= = = = =

Перемены, когда они приближаются к очередной деревне. Мушкеты палят в воздух, даже самый измученный носильщик собирается с силами и встает в строй гордого каравана, который разглядывают дети и женщины — разумеется, из укрытия на них устремлены и мужские глаза. Во время таких парадов Бёртона не покидает чувство, что все участвуют в сценическом действе, с театральной манерностью, которая покидает их, едва они поворачиваются спиной к деревне: плечи опускаются, настроение еле волочится по земле.

Компенсация — вечером у костра. Иногда, разговаривая со Спиком, он не слышит собственных слов за шумом песен и веселья. Бьют барабаны, звенят колокольчики, трещит какой-то железный лом. Один из белуджей, Убаид, достает саранги, и все бездельники лагеря собираются, заслышав мощный скрежет, словно он чистит чешую с гигантской рыбы. Хуллук, караванный шут, изображает танцовщицу науч, выступая с отменным беспутством. После щедрой доли ломаний и гримас он решается на большее, решается углубить свою роль. Он встает на голову и, дергаясь, покачивает бедрами. По соседству с тощими костями его пятки кажутся набухшими, как хлеб, в который переложили дрожжей. Потом, по-прежнему стоя на голове, он переплетает ноги, как в позе портного, и в таком виде издает крики голодного пса, грустной кошки, дерзкой обезьяны, упрямого верблюда и вопли рабыни, заманивающей к себе на ночь всех мужчин в лагере сладострастными обещаниями. В конце концов Хуллук неожиданным и удивительно текучим движением перемещается по земле и оказывается смиренно сидящим перед Бёртоном, передразнивая теперь и его лающие приказы, так долго и настырно, пока не получает доллар за свое бесстыдство, который Бёртон дает охотно, потому что в общем смехе лагерь позабыл тяготы дневного похода. Но когда шут требует еще одну монету, то получает пинок и ретируется с подвываниями, с преувеличенными жалобами отвергнутой любви, и смешки бегут за ним следом, как бездомные собачонки.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Это были тяжкие дни, братья мои, коварные дни, когда мы получили раны наших сегодняшних шрамов, дни, тянувшие нас в еще более мучительные ночи. Воздух не двигался, москиты жужжали, грубые лапы холода подкрадывались к нам, как разбойник, который снова и снова обшаривает свои жертвы. Казалось, ночь хочет украсть у нас все, что было внутри нас. Однажды полчища черных муравьев выгнали нас из палаток, они кусали нас между пальцами рук и ног, они впивались в каждое мягкое место на наших телах. Лошаки, кожа которых тоньше, чем у баба Али, орали и орали, до бешенства, и каждому из нас казалось, что еще один укус — и он тоже распрощается с рассудком. Джемадар, обычно выступавший так надменно, будто был младшим братом вазунгу, теперь крался по лагерю, как позабытый всеми предок. Да не только он, все потеряли голову, белуджи и носильщики. Все перешептывались у костров, советовались, и решение, которое выползало из шепота, звучало: бежать. Я молчал. Закрывая уши, потому что не хотел в этом участвовать и не хотел обманывать бвану Бёртона. Когда мы, наконец, обрели сон, сон, у которого был вкус холодного масала-чая без сахара, то знали, что нас ждет: следующее утро взойдет в новом отчаянии, в новом одиночестве.

— Одиночество вдовы.

— Вдовы, у которой только что умер второй муж, и она решила больше не выходить замуж.

— Баба Илиас, какое просветление на тебя нашло? Вот твои слова, которые я действительно могу себе представить.

— Не мои, а одного друга-сомалийца.

— Тогда в будущем держи наготове мудрости твоего друга, вместо того чтобы полагаться на свои силы.

— Как это возможно, баба Сиди? Вы все время страдали? Разве я тебя плохо знаю? Я не могу себе представить, что у тебя не было никакой радости.

— Конечно, ты прав. Страданья дней и ночей мы не смогли бы перенести без радостей вечера. Я говорю не про еду, о нет, еды поначалу было достаточно, не больше чем достаточно, кто столько ходит и столько носит, как мы, тот и ест много и не морщит нос над тем, что лежит в его жестяной тарелке, нет, я думаю о времени после еды, когда мы добирали счастье, которого были лишены при свете солнца. Мы танцевали и пели, а когда заметили, какими жадными глазами оценивают наши танцы и песни бвана Бёртон и бвана Спик, то стали подшучивать над ними. У одного носильщика были кривые ноги, которыми он, танцуя, дрыгал во все стороны, мы смеялись над его неуклюжей ловкостью и над его сомнительной песенкой, звучавшей примерно так:

Привет, я — Фрий, привет я — Фрий,

Мой братец Спик, мой братец Спик

Пропал навек, пропал навек,

Забьем же жирную корову,

Чтоб он нашел себе покой.

А в конце песни мы изо всех сил кричали: Амииииииииинь! Словно это была молитва, чтобы победить всех джиннов. Услышав нашу песню, но, разумеется, ничего не поняв, бвана Спик, наверное, подумал, что это хвалебная песнь в его честь, тогда он вышел из палатки, подошел к костру и спел нам одну из своих песен, которой было бы место на плечах у скорбящего и которая хорошо подошла бы для похорон. Но он пел во все горло и от всего сердца, и в конце песни мы все громко выразили наше восхищение, и за это он показал нам какой-то танец, который, к сожалению, быстро прервал, видимо, услышав наши смешки. Да, братья мои, это придало нам силы, когда нам позволили узнать, какими смешными бывают вазунгу.

= = = = =

Они вторглись в тропический лес. Теперь ничто не будет как прежде. Горизонт проглочен. Тропу преграждают решетки лиан, каждая толщиной с канат. Раскинувшиеся кроны сплелись в темно-зеленую крышу, опирающуюся на серые столбы, как священная роща, куда проникает лишь тенистая сторона шумов. Черная скользкая земля под густыми зарослями глотает каждый их шаг. На болотистых местах можно полагаться лишь на древесные корни. Пучки травы остры, как заточенные клинки, деревья во власти эпифитов, рептилиевидных паразитов, которые разрастаются на верхушках фальшивыми птичьими гнездами. Тропу душат ползущие и вьющиеся. Кто убивает дорогу, бормочут носильщики, тот убивает и путника. Вдобавок вонь, как будто за каждым деревом лежит труп. Тюки падают с ослов, белуджи проклинают несчастье, но предоставляют погрузку другим. Если они видят от неба больше, чем обрывок грязного савана, то оно — густое, серое, низкое, как дым, который нельзя прогнать. Воздух облекает их кожу миазмами, грязевой пленкой, которую не смыть, даже если бы они нашли воду и тщательно потерли бы кожу.

Они с самого начала знали, что это лишь вопрос времени — когда в них проберутся первые болезни. Но они не предусмотрели, что малярия одолеет их обоих одновременно. Они остановились вскоре после границы деревьев, где первые просеки расширяются в степь. Бёртон лежит на земле, не в силах пошевелиться, и ощущает внутри себя другое, враждебно настроенное существо, которое хочет спутать его планы. Однажды он восклицает: прежде чем я продолжу, я хочу знать, в чем дело. Вы не можете принудить меня к этой бесконечной борьбе, не предоставив никакой перспективы. Те, кто отвечают ему, не давая верного ответа, — головы, растущие из груди, которые вылизывают его волосатыми языками, морщинистые бабы, стегающие его кнутами, и он орет, что они его с кем-то спутали, а они вероломно посмеиваются и хрипят песню, непонятную поначалу, потом он выхватывает обрывки, слова падают на него, как бабочки без крыльев, и он пытается поймать их сетью, вырастающей из его рук, и когда он ловит все беглые слова, то долго-долго смотрит в сеть, пока у него получается собрать смысл: нет большего блаженства, нет большего счастья, чем треск костей, которые мы ломаем, с раннего утра до глубокого вечера. Он смотрит наверх, ведьмы восторженно кивают, ты понял нас, а теперь дай нам свои руки-ноги. Мы просверлим в них дыры и будем плевать туда, у тебя столько волос, это прекрасно, мы вырвем из тебя их все по очереди. Дай нам свое тело, мы обещаем тебе совершенную боль.

Он просыпается. Кажется, будто вся выпитая жидкость вышла из него потом. Язык — гусеница, которая ворочается в коконе горечи. Ноги слушаются его против воли. Он опять вытягивает их. Зовет Бомбея, который носит ему воду. Спрашивает про Спика. Оказывается, он уже встал.

Бёртон ползет к выходу из палатку и выглядывает наружу. Небо затянуто. Он чувствует, будто с него снят какой-то огромный долг. Спик неподалеку. Видеть его — утешение. Он здоровается. Слова вязко стекают у него изо рта. Лицо Спика тугое, словно его кожу натянули для просушки на барабан. Он подходит к палатке, наклоняется к Бёртону. Первая атака отбита, говорит он. Потом протягивает руку и мягко дотрагивается до щеки Бёртона. Это кажется нелепым, но это знак единения. У Бёртона появляется надежда. Я немного отдохну, говорит он. Потом можем идти дальше. Увидимся. И вновь уползает в палатку.

Спик, моя путаная загадка Спик, думает он в хрупкой тишине, которая приходит за лихорадкой. Не следует его судить несправедливо, лишь потому что его трудно оценить. Пока он проявил себя надежным. Он исправно выполняет свои обязанности; он ни разу не жаловался на тяготы пути — если делить людей на спартанский и афинский типы, то Спик, без сомнения, принадлежит Спарте. Углубленный в себя, спокойный и уравновешенный. Пусть хорошее настроение для него — редкость, но он не бывает унылым или недовольным. Конечно, кое-что в нем раздражает. С самого начала крайне мешала его безграничная незаинтересованность, которую Спик выказывает всему окружающему его миру. Все пейзажи, по которым они до сей поры шагали, казались ему скучными, люди — неинтересными, единственное, что будит в нем страсть — это дикие животные, которых он может подстрелить. Словно бы он мог приблизиться к жизни, лишь завладев ею.

Бёртон был предупрежден: когда Спик — вскоре после их знакомства — вернулся из прогулки вглубь страны, не так далеко от сомалийского берега, его носильщики принесли столь тяжелый груз, как будто Спик намеревался нагрузить новый Ноев ковчег. Реприза с обратным знаком — каждый зверь был представлен отличным экземпляром, но не только мертвым, но еще взрезанным и выпотрошенным. Я — охотник, объяснил Спик, взойдя на борт, и коллекционер. Поэтому мне нравится в этих широтах.

К сожалению, его удовольствие быстро износилось. Не очень-то хороший знак, если ему скучно уже через несколько недель. А что будет через несколько месяцев? Спик ему улыбнулся, действительно улыбнулся, это хорошо, он показал себя надежным, так почему же у него неспокойно на душе, почему он предвидит разочарования, которые посрамят его знание людей, в который-то раз.

Лихорадка подбирается. Он выпивает несколько глотков, готовясь к новому приступу.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Бывали дни, когда мы просыпались ранним утром, задолго до рассвета, и первое, что чувствовали — боль, которую нам готовит день. Чтобы подняться в такое утро, потребно мужество, когда мерзнешь, все твои надежды — насмешка, ты ощущаешь тяжесть тюков, которые взваливают на плечи собратьям по несчастью, в суматохе отвоевывая груз полегче, чувствуя, что ноги вросли в землю и хочется сжаться в клубок — ты беззащитен, не в силах больше выносить побои дня и мечтаешь, чтобы бездна все поглотила. В подобные утра мы ясно видели, что начало лежит далеко позади, но конец еще дальше, и мы видели наше злосчастье и понимали, как сильно мы нуждаемся в помощи. Земля перестала нам улыбаться, настало время найти мганга.

— Храни нас Бог!

— Нет, Сиди, только не повторяй эту историю, что за стыдоба!

— Ах, даже не знаю, зачем так волноваться, баба Квиддус, мне-то кажется, нашим братьям в удовольствие послушать немного стыдобы, особенно за чужой счет. Кроме того, это же не я предложил, в то время я вообще ничего не знал о мганга. Это было желание Салима бин Саида, это было желание всех ньямвези. Хотите встретиться с колдуном? Может, подождете, пока пройдем этот отрезок пути? Вазунгу отреагировали так же, как вы, так, как я от них ожидал. Главным образом бвана Спик, почти ничего не знавший и почти ничего не понимавший, но уверенный, что видит насквозь все на свете. Бвана Бёртон тоже отозвался пренебрежительно, пустая трата времени, сказал он поначалу, но потом задумался — он был человеком, который при случае проверяет свое мнение, как люди в деревне проверяют дома после сезона дождей, и иногда он изменял мнение, иногда даже строил весь дом заново. Он тихо проговорил: «Чем это может навредить? — Не вижу, — ответил я, — чем это может навредить. — Наоборот, — его голос окреп, — это может принести пользу». Итак, он выступил перед всей экспедицией и одобрил это предложение с огнем в словах, а когда мы нашли мганга, он отозвал меня в сторону и попросил, чтобы я пообещал этому человеку подарок, за хорошее пророчество, добавил он, держа вдруг в руках плетеную шапку из Индии, красивую белую шапку, потирая ее большим пальцем, словно ему было приятно касаться ткани. Мганга, которому мы доверились, был человеком высокого рождения, его достоинство на голову превосходило его самого, вокруг лба у него была обмотана пестрая ткань, вокруг шеи висело множество бус, и все бусы были из разных жемчужин, из разных раковин. Такого человека я желал бы иметь на нашей стороне, потому что я чувствовал, внутри него копилась сила, которая в любое время могла вырваться наружу. Когда молчание легло на всех нас, он взял крепкую щепотку нюхательного табака, достал флягу гурде, где хранилось его лекарство, и принялся трясти ее, а внутри что-то побрякивало, словно она была полна камешков. Его голос гремел откуда-то снизу, как будто уходил корнями в землю. Я никогда не слышал такого голоса. Хотя это был голос мганга, но принадлежал он не ему одному. Проясняясь, голос постепенно становился воздушным. Говорю вам, братья мои, никогда раньше со мной такого не происходило. Я был поражен, однако все это казалось мне знакомым, как человек, которого встречаешь впервые, но чье лицо словно бы уже видел. Я был в его власти. Когда голос стал высоким и легким, так что птицы не смогли бы поспевать за ним, мганга отложил гурде на землю, она откатилась в сторону и лежала, чуть покачиваясь, а мне вдруг захотелось, не знаю почему, я был тогда себе чужим, мне захотелось дотронуться до тыквы, я протянул к ней руку, но она лежала далеко, а я не мог пошевелить ничем, кроме руки. Мганга вынул два козьих рога из своего мешка, джутового мешка, про который я не хочу упоминать сейчас, но обязательно должен рассказать кое-что позже, они были связаны змеиной кожей, эти козьи рога, и украшены маленькими железными колокольчиками. Взяв рога за самые кончики, он принялся описывать ими круги, он направил их на бвану Бёртона, он направил их на меня, на носильщиков и на белуджей, и я не мог видеть ничего другого — только рога, танцевавшие перед моими глазами, и не мог слышать ничего другого — только бормотание, шепот и плевки мганга, который изгибался из стороны в сторону, все сильней и сильней встряхивая рогами, отчего колокольчики звенели все громче. Меня била дрожь. Потом я узнал, что все остальные тоже дрожали и тоже приросли к месту. Если бы мганга что-то приказал, я бы все выполнил. Я чувствовал, что он был в согласии с духами, был связан с духами предков, и в меня пришла боль, словно забытые предки вырезают мое сердце, потому что мганга, подумалось мне, соединялся с духом своего отца и с духом своего деда, а я даже не знал, как выглядят мой отец и мой дед, как звучат их голоса. Открой меня, молча умолял я его, покажи мне дорогу обратно. Но мганга уже был готов, он распахнул глаза, вы никогда не видели таких покрытых коростой глаз, только дурак бы не ощутил страха перед тайнами, пылавшими за этими глазами. Отвернувшись, он вымолвил приговор, прозвучавший как слова святого человека: у вас есть враги, но ваши враги не могущественнее вас и не отважнее вас. Ваше путешествие пройдет успешно. При этих словах мы вдохнули, медленно, словно не были еще уверены, можно ли позволить себе этот вдох. Будет много споров, но мало убийств. Вы встретите много слоновой кости. Вы вернетесь к женам и семьям. Один из тех, у кого жены нет, найдет жену во время этого путешествия, другой вознаградит верность ждущей женщины, а третий покинет женщину, которую ему подарят. Прежде чем вы решитесь пойти к большому глубокому озеру, вы должны принести в жертву пеструю курицу. Это было легкое задание, будущее, открывшееся нам, успокаивало, мы вздохнули с облегчением и были довольны.

— А мешок, что ты хотел сказать про мешок?

— Это был джутовый мешок, какие мы используем для риса или приправ, джутовый мешок из Занзибара, на котором стояло имя, имя одного из главных торговцев нашего города, вы все его знаете, это было имя баньяна, купившего меня на невольничьем рынке за пару монет, когда я был мальчишкой.

— В тот день на тебя напали джинны, баба Сиди. А потом молитвы вновь освободили твой рассудок.

— После того случая я никогда больше не молился, по крайней мере не так, как ты понимаешь молитву.

— Как это положено!

— Но не мне, вот что я понял, когда мганга тряс рога, повернувшись в мою сторону. Я подчиняюсь Богу, но пять молитв, они предписаны не мне. Может, тебе, баба Квуддус, может, арабам, но не мне. У меня есть предки, и зовут их не Мухаммед и не Абу Бакр, и даже не Биляль, у меня иные предки, только я не знаю их имен. Истинная вера не может мне назвать их имена. Она бессильна. Истинная вера, она обещает лучший завтрашний день, но я хочу найти дорогу во вчерашний. Истинная вера, она утверждает, что есть лишь одно направление, в сторону Мекки, потому что есть лишь одна середина, Всемогущий, но в глазах мганга я увидел другое направление, много других направлений, и ты прав, мой рассудок, возможно, был в плену, но мое сердце стало свободным.

— Когда сердце плачет об утрате, тогда дух веселится о подарке. Старая арабская поговорка.

— Так вот почему, брат, вот почему ты даже в пятницу избегаешь молитвенной общины. Ты еще ни разу не объяснял нам это так подробно.

— Сегодня вечером я должен рассказать такое, о чем раньше молчал, потому что это важно, пусть даже слова печальны и серьезны.

— Не сердись, баба Сиди, но я буду и дальше молиться за тебя. Пусть Бог решит то, что мы не можем прояснить.

— Молитесь себе спокойно, сколько хотите. Но в поклонах между молитвами царит любопытство, и я хочу знать, как шла дальше история. Произвела ли на вазунгу впечатление сила мганга?

— Бвана Бёртон посмеивался, он был доволен, он был собой доволен. Он хлопнул меня по плечу, это такой ужасный обычай у вазунгу, и сказал: «Подарок в нужный момент далеко поведет путешественника». Я пытался объяснить ему то, что не требовало объяснений. На святого человека не повлияет шапка, пусть даже прекрасно сплетенная в Сурате. «Мганга, — терпеливо ответил я, как будто говорил с ребенком, — был одержим духом, это каждый мог увидеть. — Тем лучше, — сказал бвана Бёртон с жирной ухмылкой, в которую я охотно всадил бы нож, — значит, наш подарок подкупил духа. — Духов невозможно подкупить, — сказал я, а он возразил: Если с ними можно общаться, значит, их можно склонить на свою сторону». Он был не прав, бвана Бёртон, я был уверен, что он не прав, но я не мог это доказать ему. Мне было стыдно, потому что я вообще не предлагал мганга эту шапку, я не хотел его оскорбить. Кроме того, она так хорошо смотрелась на моей голове.

— Так значит, этот человек не боялся духов.

— Нет. Но находил для них применение. После этого вечера он полюбил грозить давой каждому, кто ему противился. В его языке есть странное название для давы — они называют его черным ремеслом. Мне кажется, он с удовольствием занимался бы этим черным ремеслом. Ты смеялся над мганга, но ты всерьез веришь в силу давы? И он ответил мне на языке, который в его стране является языком черного ремесла: Ignoramus et ignorabimus, — сказал он, и это прозвучало в моих ушах так прекрасно, что весь следующий день мои шаги качались в такт этой волшебной формулы: Igno-ramus-et’igno-rabimus.

— Что это значит?

— Не знаю, я уже забыл значение.

= = = = =

Хонго. Всегда. Везде. Едва они успевают прийти, как его требуют. Прочная часть приветствия. Что за прием! Платите хонго, иначе мы вас не пропустим. На каждой стоянке. Примитивные вожди, которые замахиваются на княжеские привилегии. Хонго! Бастард всех торговых пошлин этого мира. Вы должны платить. Абсолютно ни за что. Этим карликовым тиранам кустарников. Бесчисленному числу загребущих лап. В каждой деревне есть глава, которого называют пхази. Или что-то вроде. Титул меняется, чем глубже они продвигаются. Но не ненасытность. Когда им передаешь подарок, они уже выпучив глаза смотрят, нет ли еще чего в поклаже. У деревенского главы есть советчик. Мвене гоха, верховный казначей, что за абсурдное название, начальник казны — скорее начальник глиняного горшка; он — правая рука вождя и самый прожорливый рот, под его началом командуют три ранга старейшин, сенат под альбицией. Попасть им на глаза — означает вымогательство новых подарков. Для надежной поездки. Хонго рядится то просьбой, то угрозой. Чужаки, может звучат приветствие, какую прекрасную вещь привезли вы нам с побережья? А когда прекрасная вещь пройдет по всем рукам, то говорят: мы все еще чужие друг другу, но боль нашей чуждости успокоилась. Это вымогательство, ругается Бёртон. Но никто не переводит его слова. Его подарки роскошны. То сорок отрезов ткани, то сотня коралловых бус, но этого не хватает, потому что приходится делиться со вторым и с третьим рангом, а деревенский глава — одному из них было так тяжко нести свой царственный титул Большого Человека Великого Преимущества, что он никогда не показывался народу трезвым — вынужден кормить целую деревню с женщинами и детьми. С такой точки зрения подарки казались весьма скромны, мелкая благодарность зависимого гостя. Как вообще мыслят себе развитие эти существа, если они потрошат первых же посетителей, прибывших в их страну с мирными намерениями. В их же интересах способствовать торговле, а к этому явно не ведет обложение всей страны хонго. Бёртон беспокоится. Им еще далеко до Казеха, но запасы уже на исходе. Надо только дотянуть до Казеха. Оттуда он может организовать пополнение запасов с побережья. Надо брать с собой тысячу носильщиков, чтобы соответствовать их запросам о щедрости. До чего же противно, что приходится запихивать в глотку этих паразитов столько нужных вещей. Они же подавляют собственное население. Когда их финансы истекают, они организуют набеги на соседей, уводят их женщин и детей и продают их ближайшему каравану работорговцев — цена за них добавляется к хонго как добавленная стоимость. Собственных подданных они могут продавать в рабство при супружеской измене или черной магии, смотря по тяжести преступления. О вине или невиновности решает единолично мганга, обычно путем испытания кипящей водой. Если рука, погруженная в кипяток, покроется волдырями, значит, вина доказана. Разоблаченную колдунью немедленно сжигают. Они многократно миновали кучи пепла с почерневшими человеческими костями и обломками полусожженных дров. Это тоже хонго, которое платят те несчастные, кому довелось жить в этих широтах. Дальше. Мы должны выдержать все хонго, чтобы добраться до Казеха.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Для бваны Спика не было ничего важнее его ружей. Каждый вечер он их чистил и смазывал, обходясь с ними любезней, чем с вьючными животными. В течение дня он никогда не выпускал оружие из рук, выслеживая только одно. Мы смотрели на дорогу, на небо, на женщин на обочине или на корни в земле, а бвана Спик высматривал только животных. Внезапно мы слышали выстрел и, если оборачивались достаточно быстро, то видели, как с неба падает птица или как антилопа проваливается сквозь кусты. Такое случалось по нескольку раз в день, и мы привыкли, это стало для нас естественным. Бвана Спик не готовился специально, он не подкрадывался к жертве, самое большее — отходил на несколько шагов с тропы и стрелял. И попадал всегда. Поначалу — отдельные жертвы, пока мы не попали в страну многих, многих животных, мы пересекли эту страну, мы прошли ее насквозь, и оставили после себя страну многих мертвых животных.

— Как так?

— Ты откроешь нам эту загадку?

— Тут нет загадки, друзья мои, или все-таки есть загадка в том, что такое человек и зачем он делает то, что делает.

— Загадка все сложней.

— Братья, большинство из вас ничего не знает об охоте. Вы никогда не покидали Занзибара, а дикие звери Занзибара — это разве что пролетающие в небе птицы. Вы мастера рыбной ловли, но ловля рыбы — это не охота. Охота для занзибарца — это прогнать обезьян с поля. Мои предки, вот кто были мастерами охоты, они охотились терпеливо, потому что лес принимает только терпеливого охотника, и их оружие было не острее, чем зубы диких зверей. Они с почтительностью отправлялись на охоту и с почтительностью возвращались с нее. Когда получалось убить большую антилопу, большим был и праздник в нашей деревне. Вот какими охотниками были мои предки, и братья, которые были в моей первой жизни, до сих пор такими остаются, я в этом уверен.

— Разумеется, баба Сиди, разумеется. Но к чему ты это говоришь? Хочешь воспитать охотников из нас, из седобородых?

— Я очень рад, что ничего не должен знать об охоте. Вы помните эту историю, как Ходжу послали на охоту на львов, и он возвращается, сияя, и у него спрашивают, сколько львов он убил, и он отвечает: ни одного-единственного. А на скольких львов ты охотился, и он отвечает: ни одного. Ну а сколько львов ты видел, продолжают расспрашивать его, и он отвечает: ни одного. А чему ж ты так счастлив, спрашивают, и он отвечает: «Когда идешь на охоту на львов, то не встретить ни одного льва — это более чем достаточно».

— Ох, баба Ибрахим, ох-ох, хорошо, я не помнил эту историю, а она-то замечательная.

— Пусть Ходжа остается Ходжой, а вы слушайте меня. Мы достигли саванны, где стада животных расстилаются по земле как ковер и где я чуть язык не проглотил. Бвана Спик требовал, чтобы я его сопровождал, и мы бродили по равнине, пока он не находил подходящего места, например, холма или широкого баобаба. Он располагался там и начинал стрелять, так что у меня болели уши, и если бы кто-нибудь мог наблюдать за этим, он увидел бы, как звери падали один за другим, словно брошенные тюки. После первого выстрела они пытались убежать, испуганно фыркали, и хотя они были далеко, я ощущал ужас, вырывавшийся из их ноздрей, они не знали, где скрыться, стада были огромны, и бване Спику хватало времени для многих следующих выстрелов. Звери, в которых он попадал, звери, которые падали, я считал их десятками, а потом уже их не видел, их глотала пыль из-под их копыт, и оставалась только масса жизни и масса смерти и дикий вихрь между ними.

Посмотри, как кобылицы,

Мчатся, искры высекая,

На рассвете в бой бросаясь,

Чтоб разбить в фонтанах пыли

Стройные ряды врага.

— И есть продолжение, баба Квуддус, славное продолжение, каждое слово бьет в цель, как выстрелы бваны Спика:

Истинно, неблагодарность отличает человека,

Истинно, он сам свидетель,

Истинно, что только жадность движет им.

— Во имя Бога.

— Едва бвана Спик мог сделать выстрел, в котором сидела смерть, он стрелял. Он выглядел как возбужденный ребенок, и иногда возбуждение заставляло его бежать вслед за стадами длинными сильными прыжками, и он стрелял вслед убегавшим стадам. Он не мог прицелиться в какое-то животное, это было невозможно, он целился туда, где его пуля могла найти кровь. И его лицо при этом сияло, как лицо баба Бурхана во время Бакри Ид, он был наполнен счастьем и опьянен.

— А ты?

— Я должен был подавать ему ружья, я должен был носить их, следить за ними, это были отвратительные дни, когда он охотился.

— А в каких зверей он стрелял, дедушка?

— Он стрелял во все, что двигалось. В этом он был нетребователен. Даже в крокодилов и в бегемотов, что было особенно противно, потому что нам приходилось ждать на берегу, пока их трупы не всплывут.

— Почему они не остаются под водой?

— Потому что в их животах скапливаются газики, какими и ты пукаешь, мое солнышко. Представь: тысячи таких газиков собираются внутри бегемота, и он раздувается, становясь круглым и набитым, как один из моих лучших друзей.

— Я знаю, дедушка, о ком ты говоришь, я точно знаю.

— Хорошо, мой дорогой. Но держи это при себе.

— Почему? Он сам тоже знает.

— Значит, вы ели много мяса.

— Нет! Слушайте, и вы испытаете новое изумление. Бвану Спика совсем не интересовало мясо. Даже рога. Мы торопились дальше. Мы оставляли убитых животных, и я не знаю, ел ли их кто-нибудь, потому что не всегда рядом были деревни. Лишь однажды, когда он подстрелил беременную антилопу, то приказал нам ее разрезать и сварить для него ее плод.

— Нет!

— Мы отказались, сначала — носильщики, к которым он обратился в первую очередь, а потом он отдал приказ мне, и я тоже отказался, как мог я сделать что-то подобное, я вызвал бы в этот мир духов, которые преследовали бы меня все дни моей жизни. Он пришел в ярость и ударил меня по лицу.

— Он ударил тебя!

— Я потерял один зуб впереди, вот, смотрите, вот этой дырой я обязан бване Спику.

— И ты позволил ему?

— А что я мог сделать? Он был хозяином каравана. Он поносил на нас, что мы сошли с ума и верим в какие-то глупости.

— А другой мзунгу?

— Он не хотел участвовать в этом споре. Его слова часто были жестокими, но он сам? Я никогда не видел, чтобы он убивал. Я не знаю, что он думал про охоту бваны Спика, но он несколько раз отказывался сделать привал, когда бване Спику местность казалась весьма подходящей для охоты. Бвана Спик тогда очень злился, но скрывал это от бваны Бёртона. Только когда мы оставались наедине, тогда он бранился, и хотя я почти ничего не понимал, но слышал ярость в его голосе. Чем дальше мы ехали, тем чаще они друг с другом не соглашались. Думаю, бване Спику было трудно чувствовать себя подчиненным. У каравана — два начальника, так полагал он, два вожака, которые вдобавок соперничали друг с другом. Я ошибся, я-то думал, они друзья, но позднее, гораздо позднее, во время моего второго путешествия, когда я лучше стал понимать английский и бвана Спик стал говорить со мной откровенней, тогда я понял, что в первой половине путешествия он стоял на пороге ненависти, честолюбие сожрало его чувства благодарности и союза, а когда дошло до самого главного спора, тогда его ненависть выплеснулась и потопила все. Еще перед концом путешествия, перед тем как мы вновь достигли спасительного побережья, он обвинял меня, что якобы я помогал бване Бёртону отравить его. Вот как сильна была его ненависть.

— И тем не менее он взял тебя в следующее путешествие?

— Я не понимаю, как ты мог опять сопровождать его. Он же тебя ударил.

— Он образумился. Он нуждался во мне и ценил мою службу. Мы хорошо подходили друг другу. Со мной он чувствовал себя вожаком, а я научился обуздывать нетерпение и ждать, пока он соберет фразу на языке баньяна, и тогда я мог дать ему сведения, которые ему хотелось узнать, и ему не приходилось выпрашивать их у бваны Бёртона. Он доверял мне все больше и больше. На втором путешествии я узнал все, что было от меня скрыто на первом. Бвана Спик был человеком с нежными чувствами, а бвана Бёртон растоптал его чувства. Он показывал, каким дураком его считает. Он умел обращаться с человеком очень надменно. Тогда бвана Спик стал мстить ему, он растил в себе презрение ко всему, что бвана Бёртон сделал раньше и чем занимался в этом путешествии. Вот какие отношения у них были: бвана Бёртон презирал бвану Спика, потому что тот не думал ни о чем, кроме стрельбы по животным, а бвана Спик презирал бвану Бёртона, потому что тот не интересовался охотой.

= = = = =

Каких бы усилий ни требовал день, какие бы трудности ни ставил, но вечерами — когда Бомбей раскладывал стул и пульт во временном рабочем углу палатки — Бёртон садился и записывал все, что пронаблюдал, измерил и узнал. Пусть снаружи бушует гроза, пусть под сапогами собирается вода и до него доносятся приказы Спика о том, как покрыть грузы брезентом. Он пишет, даже если пальцы в лихорадке едва удерживают ручку, а воспаленным глазам не различить чернильницу, куда он обмакивает перо. Пишет, даже если испытывает единственное желание — вытянуться и скорее забыть этот день.

Дело не в тренировке самодисциплины, он полагает своей обязанностью пробуждение к жизни этой страны посредством письма. Человек его размаха не страшится серьезных заданий, но все же даже он смущается, задумавшись о том, каким значением будут обладать его записи. Он побеждает неуверенность деталями, всеми деталями, какие получается выжать из бесед, пока не остается ни капли полезной информации.

Первейшую роль в поиске сведений играет Бомбей. Когда они оба напрягаются, то могут выразить друг другу практически любую мысль, используя хиндустани, который опирается на столбы арабского и колонны кисуахили. Особенно когда речь заходит о местных обычаях и о безграничных суевериях, тогда Бомбей — самый надежный помощник, поскольку ему более или менее знакомо то, что им встречается, и одновременно в его отношении присутствует необходимая доля отчуждения. Только что закончен очередной интенсивный разговор с Бомбеем — Бёртон сидел и внимательно слушал, делая пометки, чтобы ничего не ускользнуло; теперь Бомбей встал сзади, чтобы массировать ему плечи и спину, а Бёртон открывает записную книжку и заносит очередное наблюдение:

Следовательно, ваньика, как и наши философы, считают, что кома захватывает субъективное, но не объективное существование; тем не менее их основным догматом веры остается колдовство. Все их болезни возникают из одержимости, и ни один человек не умирает так, что мы назвали бы это естественной смертью. Их ритуалы направлены либо на отведение зла от себя самих, либо на насылание его на других, и primum mobile их жертвоприношений — это мганга, знахарь и колдун. В решающий момент дух, которого заклинали покинуть тело, называет какой-либо объект, обозначаемый как «кехи», к примеру, стул, который вешают на шею или прикрепляют к рукам и ногам — в нем теперь и будет находиться дух, не обременяя самого носителя. Эта идея лежит в основе многих суеверных практик: негр имеет представление о «благосклонно настроенном целебном средстве», это объект, как, например, коготь леопарда или нитка из белых, черных и синих бусин, которую называют мдугу га мулунгу (бусины духа) и носят на плече, или лохмотья, снятые с больного и повешенные или привязанные к дереву альстония, называемому в Европе «чертовым деревом». Дух демона выбирает «кехи» вместо больного человека, таким образом, благодаря обоюдной договоренности, обе стороны счастливы. Некоторые, прежде всего женщины, обладают дюжиной духов-мучителей, каждый из которых снабжен своим личным талисманом, причем один забавным образом называется «баракат», что значит по-арабски «благодать» и соответствует имени эфиопского раба, доставшегося Мухаммеду по наследству.

Бёртон откидывается назад, перечитывает абзац и удовлетворенно закрывает записную книжку. На его взгляд, данная тема достаточно рассмотрена для первого раза. Антропология в этих широтах получает наиболее интересное поле деятельности, поскольку предстоит охватить и выстроить в систему многочисленные племена и их культурные особенности. Напротив, их религия, если такое понятие вообще применимо в данной связи — Бомбей заверил его, что в этих языках нет эквивалента для слов, подобных «дхарма» или «диин», — представляет минимальный интерес, и он сомневается, что исследователи, которые пойдут по просеке, которую он прокладывает своей экспедицией, уделят данной области какое-то особенное внимание.

Кроме того, как только сюда вступят миссионеры, от местных суеверий мало что останется. Африка — это не Индия, кехи весит гораздо меньше кармы, и служители Бога стервятниками набросятся на каждую языческую душу. Все более или менее ясно, лишь одно смущает его: Бомбей, у которого голова — совсем не слабое место и в чьем имени Мубарак кроется обещание высшего и великого, и этот Бомбей, знакомый с богатством аль-ислама, очевидно, глубоко тронут шарлатанством, потрясен плутовством колдунов. Неужели яд детского воспитания сидит так глубоко, что Бомбей не в силах от него освободиться, хотя уже повстречал много иных, более удовлетворительных истин? Или он поддался безумию и это его собственная лабильная реакция на тяготы пути? Надо держать его под наблюдением, ведь если Бомбей пропадет, они лишатся хорошего человека.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Слушайте, братья, слушайте внимательно, ибо теперь приходит часть, которая интересна каждому из вас, теперь начинается история женщин в этом путешествии, женщин нашего каравана. Когда караван отправился в путь, мы, мужчины, были почти в одиночестве, не считая нескольких жен носильщиков, нас было больше сотни мужчин, и никто из нас не был стар, никто не был слаб. Это было неправильно, что нам выпало идти дорогой, о который мы ничего не знали, нам пришлось вытерпеть все, что стоит между жизнью и смертью, и при этом нам было отказано в сопровождении женщин. Это неправильно, ибо наши ночи были более одиноки, чем наши дни. Прошло немного времени, и караван уже стал раздуваться, появилось больше округлостей, и все больше мужчин не принимали вечерами участие в наших песнях и в наших танцах; чем дольше продолжалось путешествие, тем больше женщин сопровождали нас. Бвана Бёртон и бвана Спик беспокоились, какое влияние окажут женщины на караван.

— Откуда появлялись женщины?

— По большей части их выкупали у работорговцев, встречавшихся нам, а иногда женщина шла за мужчиной, потому что ему удавалось убедить ее или ее родителей деньгами или языком. Такие пары сохранялись дольше, потому что, покупая женщину, ты не знал, что покупаешь, и не было никого несчастней одного бедняги, которому досталась женщина по имени «Откудаязнаю». Она была крепка, как бык, как роскошный блестящий бык, обладать которым гордился бы любой мужчина, поэтому она стоила шесть тканей и большой моток проволоки, Саид бин Салим купил ее и сразу же обжегся, потому что она была сварливее, чем старый одинокий буйвол. Она была родом из тех людей, которые продевают себе в верхнюю губу костяной диск, поэтому ее губа оттопыривалась, как утиный клюв. Один вид ее внушал уважение, а ее поведение нагоняло на нас страх. Саид бин Салим передал ее самому крепкому из носильщиков, мужчине по имени Гоха, но даже он оказался перед ней беспомощен, она с самого начала обращалась с ним презрительно, и я не знаю, грела ли она его по ночам, но я знаю то, что вскоре знал каждый из нас: она быстро одарила его одним, а потом еще дюжиной соперников. Она разбивала любой предмет, который ей давали, потому что не желала ничего носить — она вывела из равновесия весь караван, мы ни о чем другом не могли говорить, каждый подозревал другого, что тот ее тайно желал, да, братья мои, как это ни удивительно звучит, но чем заносчивей она себя вела, тем похотливей мы становились. Вы бы только видели ее крепкие руки и ее крепкие бедра, между ними лежал рай, так думали мы, и у этих мыслей, у этих картин было время многих пыльных и одиноких шагов, чтобы расцвести внутри нас. Никакие ее поступки не могли затушить то, что в нас горело, ни ее оскорбления, ни ее резкость. Она почти каждый вечер убегала прочь, и каждый раз ее хватали мужчины, добровольно вызывавшиеся на поиски, и когда ее приводили обратно, в ней не было ни раскаяния, ни стыда. Она была неповторимой, неповторимо тяжелой, и любая лодка, в которую она бы села, пошла бы ко дну. Поэтому Саид бин Салим решил в конце концов обменять ее на несколько больших мешков риса одному арабу в Казехе, и это была самая дурная сделка, которую тот опытный торговец сделал в своей жизни, потому что на следующее утро он пришел к нам и горько пожаловался, что она расколотила ему череп. Мы смеялись и смеялись, и были рады, что отделались от нее, хотя втайне наши чресла все еще мечтали, как было бы прекрасно лежать в ее руках.

— Я знаю такие мечты, они проходят долго, как раны от ожогов.

— Как опухоль на голове!

— Их место должны занять новые мечты.

— Должна появиться новая женщина, тогда старую смоет, как отпечаток листа.

— Покажи мне отпечаток листа, баба Илиас.

— Именно это я имею в виду, каменная ты голова, воспоминание о женщине вдруг становится таким мимолетным, как отпечаток листа.

— С тобой что-то не в порядке, баба Илиас, ты должен постоянно объяснять, что именно ты хотел сказать.

— Все дело только в слушателе, баба Юзуф. Кто не хочет понять, тот спотыкается о собственные вопросы.

— Подойдите ближе, братья мои, подойдите ближе. Салим пошел спать, и угрозы, какие порой сыпятся на нас, умолкли, неизвестно по какой причине, и мы должны порадоваться удаче, пока возможно. Среди вас нет ни единого человека, которому неизвестно, что из моего первого путешествия я вернулся с женщиной, с молодой женщиной, в какую я влюбился с первого взгляда, как увидел ее, у реки, где она с другими женщинами деревни стирала наши вещи. Утро благоухало проснувшимися растениями, цветами в росе, и мне было нечего делать, у меня не было работы, и мои ноги понесли меня к реке кружными путями, я продирался сквозь кусты и вдруг очутился у воды, а недалеко от меня оказались молодые женщины деревни — они, согнувшись, били одеждой по лежащему в воде камню, плоскому, как стол. Я говорю, женщины из деревни, но на самом деле имею в виду лишь одну женщину, завладевшую моим взглядом. Я не видел ее лицо, но то, что я видел, так обрадовало меня, что хотелось смотреть так долго, сколько возможно. Я не двигался, я уставился на эту женщину, ее тело блестело от капелек воды, где веселились шаловливые лучи утреннего солнца, ее кожа была темна, так же темна, как моя, и ее движения были сильными и крепкими, как и мои в ту пору. Долго стоял я у берега, захваченный видом этой девушки, пока не решился подойти ближе. Я не сообразил, что девушки меня не заметили, и удивился, когда первая, увидев меня, издала резкий крик, и все остальные завертелись в воде, как рыбы, что стараются ухватить кусок еды. Я остановился, мои руки пытались извиниться, женщины оборачивались, чтобы разглядеть меня, и отворачивались, чтобы спрятать наготу, они были взволнованны и испуганны, а девушка, в какую я влюбился, вела себя скромно, но смотрела прямо на меня улыбающимися глазами, и в этом взгляде лежала самая главная задача моей жизни. Мне хотелось теперь навсегда видеть эти глаза, и не только, мне хотелось теперь навсегда обладать девушкой со смеющимися глазами. Ты кто, спросила меня одна из старших девушек. Я — Сиди Мубарак Бомбей, ответил я, вождь каравана. Ах, сказала молодая женщина, в какую я влюбился, значит, это твои вещи мы тут стираем? И она высоко подняла штаны, которые как раз были у нее в руках, и помахала ими, все девушки рассмеялись, и я рассмеялся вместе с ними, потому что я не мог сделать ничего иного и потому что смех делает человека красивее, и мне нужно было придать моему изношенному лицу столько красоты, сколько возможно. Такого я не ношу, ответил я, когда смех истощился. Так-так, крикнула другая девушка, значит, ты не особенно важен, тебе нельзя носить господские вещи. Они неудобные, запинаясь, сказал я. А что же ты носишь, человек с побережья, спросила девушка, в какую я влюбился. Платок, подобный этому, а когда холодно и по праздникам я надеваю канзу. Тогда, может, я стираю для тебя, крикнула другая девушка и высоко подняла канзу. Я благодарен тебе, сказал я, даже если это, может, и не мое канзу. Давай поменяемся, предложила девушка, в какую я влюбился, они обе скомкали одежду и бросили друг другу, а крики и смешки других девушек слились в бурный шум, из которого я был исключен. Проверь вначале, подходит ли вообще это ему, крикнула другая девушка. И моя девушка развернула канзу и протянула его ко мне на вытянутых руках, разглядывая меня поверх воротника. Я не могу так оценить, крикнула она. И крики других девушек вымочили меня насквозь, как густой ливень, я не мог различать их, так много криков, воспламенявших и подстегивавших меня. Подойди к ней, слышал я, или ты боишься, слышал я, дай тебя измерить, слышал я, да он воды боится, слышал я, и вдруг я оказался перед девушкой, в какую я влюбился и которая держала в руках белое канзу. Я постарался улыбнуться, но вдруг молодая женщина завыла, болтая языком, как это делают люди в тех местах на похоронах, и смех со всех сторон забушевал сильнее, когда она самым громким своим голосом крикнула: ах, какой маленький. И правда, я и не заметил, она была выше меня, несколько выше, и раз канзу доходило ей почти до носа, это не могло быть мое канзу, и мое сердце съежилось, потому что как было бы прекрасно, если бы она протягивала мне мое канзу. Ты осторожней, крикнула другая девушка, еще потеряешь его в этом канзу, и смех уже стал водопадом, стал буйным потоком. Но девушка, стоявшая передо мной, не особенно красивая девушка, нос чуть кривоват и чуть длинноват, подбородок слишком острый, но такая, какой я еще ни разу не видел, с глазами как две резвые, бойкие и задорные антилопы дик-дик, эта девушка больше не смеялась, а задумчиво смотрела на меня, слегка наклонив голову, канзу скользнуло вниз, и взгляд, в котором мы запутались, был словно навес из пальмовых листьев, защищавший нас от ливня смеха. Так мы стояли, пока кто-то не крикнул, что пора вернуться к работе, и девушка, качая головой, отвернулась от меня, и все остальные разом повернулись ко мне спинами, и наклонились, чтобы вытянуть из воды одежду. Я не мог там дольше стоять, как будто я ива, мне нужно было уходить, хотя я мог бы еще часами смотреть на нее, на ту, в какую я влюбился.

Я вернулся в лагерь, медленно, мои мысли были словно на маленьком огне, так что и не вскипали, и не успокаивались, и я обнаружил, как плохо, что мне нечем было заняться в тот день в деревне. Куда бы я ни смотрел, я видел перед собой только молодую женщину, смеющуюся девушку со штанами в руке, потом с канзу в руке, ее серьезный взгляд, вдруг сменивший улыбку, и ее заднюю часть, я знаю, что говорю как юноша, который пока не научился обуздывать свой язык, но ее задняя часть прогнала из моей головы все мысли. Это было несчастье или это было счастье, зависит от того, спросите ли вы ее или спросите вы меня, зависит от того, когда вы спросите меня и когда вы спросите ее.

= = = = =

— Что ты пишешь?

Опять этот Спик. Заслонка палатки ему не помеха, чтобы вторгнуться и мешать. Не знает, чем занять время; сейчас опять начнет обсуждать проблему, которую себе со скуки выдумал. Я занят, Джек, документирую последний этап экспедиции.

— Чего там особенного можно описывать, — спрашивает Спик. Все выглядит одинаково, одна и та же монотонная подливка, без разницы, лес или степь. Люди еще скучнее, чем природа, они всюду выглядят одинаково, повсюду одинаково тупое выражение на лицах, зачем мы тратим время на рисование карты этой страны — белое пятно, вот наилучшее описание того, что нам здесь открывается.

Бёртон чувствует, что сыт по горло собственной сдержанностью. Он так и не научился следить за своими словами.

— Знаешь, Джек, меня должно было насторожить, что за десять лет в Индии ты не смог научиться ничему, кроме этого заикания на хиндустани. Нечего оправдывать слепоту, к которой ты сам себя приговорил. Именно люди — самое интересное в этой земле, ты еще увидишь, что именно учение о человеке станет наукой будущего для этого континента.

— Ну, ты-то охотно копаешься в любой грязи, это я уже заметил, тебе свойственно извращенное увлечение всякими сорняками и вредителями, это всем известно, но объясни уж мне, пожалуйста, что было такого интересного в сегодняшнем дне, в этой деревне, где все напились вповалку. Это-то ты хоть заметил, Дик? При твоей проницательности трудно пропустить целую пьяную деревню. Хотя был еще ранний вечер.

— Я полагаю, что об этой попойке можно написать целую книгу. К примеру, о варке пшеничного пива. Здесь каждый житель деревни — мастер-пивовар, это до тебя дошло? Часто работу перенимают женщины. Половина пшена вымачивается в воде, пока оно не даст ростки…

— Меня не интересует, как это пиво варят. Меня интересует только воздействие. У вождей уже к полудню низкий голос, пламенно-красные глаза и навязчивые повадки пьяниц.

— А повод для попойки? Его ты понял? — спросил Бёртон.

— Да, я знаю повод, и он ни в коем случае не примиряет меня с попойкой. Рано утром были похороны, какого-то старика закопали в землю, но довольно быстро, когда мы появились, не чувствовалось ни тени печали, наоборот, все смеялись, радовались и болтали.

— Как в Италии, — заметил Бёртон, — главный праздник жизни — это собственные похороны. В Меддзоджорно есть такая песня: «До чего ж там весело было, с моим собственным трупом».

— Полная бессмыслица, Дик: эти дикари не контролируют свои прихоти. Ну как же может целая деревня напиться среди белого дня? Не удивительно, что они так бедны.

— Бедны? Да, они бедны, но остроумны. Знаешь, что они ответили, когда я попросил спросить у них, почему у них такое буйное веселье? Из-за умершего человека, ответили они, мы радуемся за него, потому что он наконец-то попал туда, куда уже давно хотел добраться.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Мы еще на несколько дней остались у той деревни, потому что и бвана Бёртон, и бвана Спик, оба мучились тяжелыми приступами лихорадки, и нам всем следовало немного отдохнуть, так что я мог каждое утро ходить на реку и наблюдать за молодой женщиной, в какую я влюбился, и чем больше я на нее смотрел, тем больше я хотел ее получить, и в конце концов я решил, что не покину деревни без нее. Я обратился к деревенскому пхази, и он привел меня к дому ее родителей, сидя перед домом, я беседовал с ее отцом, и его первый ответ вселил в меня мужество, потому что он объявил, что готов отдать мне дочь, но вторым ответом он украл у меня надежду, потому что потребовал за невесту такую цену, которую я не смог бы дать, даже если бы мне выдали остаток моей платы за путешествие. Я не мог освободиться от тоски по этой девушке и понимал, что придется навсегда проститься с ней. В ту ночь мне наконец дали задание, я должен был охранять лагерь, я ходил вокруг, прислушиваясь к необычным звукам, я сидел на стволе дерева, и этот ствол, несомненно, по воле тех, кто управляет судьбой, находился неподалеку от склада наших мотков латуни. Вот я сидел, а мой взгляд раз за разом падал на проволоку, и после каждого обхода я садился на то же самое место, глядел на проволоку и думал, почему это латунь лежит именно там, где я сижу, и я думал, что латуни поразительно много, и кому помешает, если от проволоки немного убудет, разве заметят, если от такого количества пропадет совсем немного, и я прислушивался то к темной ночи, то к моим мрачным мыслям, и я услышал совет, звучавший убедительно, и я увидел решение, очень простое. Разумеется, бвана Бёртон обвинил меня потом в воровстве, но он ничего не мог доказать, а когда спросил, как я получил девушку, которая на следующий день пошла вместе со мной, я утверждал, что хорошо заработал на одной услуге для пхази, и этого хватило на приданое, и хотя он мне не поверил, но ничего не мог поделать — мои ответы были спокойны и уверенны, но не потому что я гордился моим поведением, но потому что я знал, что поступил правильно. Кроме того, вазунгу уже полностью полагались на меня, и если бы потеряли меня, то пропала бы связь между ними и страной, по которой они шли. Так я смог забрать эту девушку, которую все вы знаете, некоторые из вас молодой женщиной, некоторые из вас — матроной, и эта девушка, в какую я влюбился, оказалась доброй добычей не только во время долгого путешествия, еще предстоявшего нам, но и в доме на Занзибаре, который мы основали после нашего возвращения и наполнили жизнью, и потому я говорю вам сегодня — когда я взял с собой эту девушку, я совершил главное завоевание моей жизни.

— И что, вы ему верите? Верите этой завшивленной истории?

— Ох, ох, у моего шепота слишком длинная шея.

— Ваши уши — это срам. Ваши уши — всеядные животные. Помойные воронки. Вы что, не понимаете, у него есть истории, которые сочатся из его гордости, а гордость его превосходит караваны, которые он якобы вел через всю страну, и есть истории, к которым его понукает смирение? Вы хоть раз спросили, каким было для меня это завоевание? Почему вы ни разу не удивились, как прекрасная молодая женщина — прекрасная, ведь когда он меня желал, то меня желали и другие, — была готова пойти с ним, с бродягой, который вел двух безумных вазунгу к какому-то большому озеру. Или к двум большим озерам, да хоть на край света. Пойти с мужчиной, который тогда — тут уж вы мне точно на слово поверите — выглядел ничем не лучше, чем сейчас. Наоборот: белые волосы, которые опутали сейчас его лицо — вот это поле с бататом, которое мы из вежливости называем лицом — так вот, белые волосы придали ему немного привлекательности. А в ту пору он был симпатичен как крокодил, а если б я получше знала его натуру, то сравнила б его с гиеной. Слушайте-слушайте. Тогда поймете, как это ничтожно — знать лишь часть истории. У моих родителей было слишком много детей, все мои братья и сестры были очень сильными, очень здоровыми, мы много ели, а мой отец, уже дряхлый, едва мог нас всех прокормить. Брат моего отца помогал немного, но этого не хватало. Мы не голодали, наша деревня была не то что этот город, где мы сейчас живем, у нас-то никто не мог быть счастлив набить живот в одиночку. Но нам часто хотелось есть. Поэтому, только поэтому предложение этого бродяги показалось наградой от предков. Когда он заплатил за меня столько, сколько потребовал мой отец, это значило, что семья продержится до следующего урожая, а я, пока жива, буду в хороших руках. Так представлялось моему отцу, и мать не возражала. Но я боялась. Когда вы сейчас меня видите, то думаете, наверное, как такое возможно, эта женщина ничего не боится, потому что вам знакома только сила, которой я научилась. А попробуйте представить, что тогда я была тонкой и нежной, и боялась веса, которым нагрузит меня мужчина. Я не хотела, чтоб меня отдавали ему в жены, я так и сказала матери. Но это не помогло. Она попросила меня молчать и доверять решению отца. Этот уродливый чужак заплатил на следующее утро моему отцу нужную цену — разумеется, мы не знали, каким образом он меня заполучил, — и мне пришлось проститься с моим сестрами и моими братьями, с моими ровесницами, с моими родителями. И я добавлю вам еще кое-что, раз этот мужчина считает, что должен распускать сплетни о моей задней части, он не завоевал меня своими робкими жестами и уж тем более не латунной проволокой, которую он отдал моим родителям, нет, я не допустила, чтобы меня завоевывали, я в первую ночь сказала ему: «Ты сможешь прикоснуться ко мне только когда я разрешу, а до той поры мы будем спать раздельно, и смотри, если не будешь уважать мое желание, то клянусь, я отрежу тебе то, что, как ты воображаешь, делает из тебя мужчину».

— Но, если мне можно спросить, мама Сиди, разве твой отец был не прав? Разве тебе не хорошо жилось?

— Говори теперь правду, женщина.

— Мой отец видел то, чего ни один человек не может видеть. Пусть этот мужчина шлялся где-то далеко, но он всегда надежно возвращался домой. Но если вы желаете услышать правду, то вот она: у меня никогда не было иного мужчины, так что я не могу сравнить, как мне жилось бы с другим.

= = = = =

У них закончилась вода. В пустоши Угого. Страна без свойств облегчения. Туманообразные облака вьются на самом верхнем из небес. Туда не доберется ничье желание. Невидимая печь под ногами опаляет все. Эта страна — нищий, Спик и Бёртон осматривали его чахнущее тело с вершины гор Рубехо. Нищий с желтоватой кожей, заросшими ребрами, пронизанный водотоками, шрамами ежегодных потоков, которые стегают его обессиленное тело. Они долго стояли на краю крутого разлома. Исключительно усилие над собой заставило их спуститься в пустошь. Самые опытные из носильщиков предостерегали их от этой страны. Пройдет месяц, пока они увидят ближайший холм или долину. Но, несмотря на все эти неминуемые тяготы, вода не должна была кончаться. Это было излишне. Некоторые из носильщиков — без сомнения, нарочно, Бёртон был в этом уверен, ведь они не думают дальше своего плевка — оставили несколько полных бурдюков. Будущее само о себе позаботится, так они полагали, если у них вообще возникла хоть одна мысль. Потеря обнаружилась лишь спустя два дня пути, когда вода в наличных бурдюках стала подходить к концу. Ничего страшного, подумал он сначала. Надо экономить и обходиться меньшей дозой. Он не мог знать, что они забрели в засуху. В каждой деревне, куда они, хрипя, добирались, оказывалось, что последний колодец иссяк, последний пруд высох. Это были даже не колодцы, а углубления с кое-как укрепленным краем. Хижины осиротели, а редкие встречавшиеся им люди изборождены морщинами, их губы потрескались, как почва. Не отводя взгляда от знакомых акаций, они ожидали смерти. Он приказал расходовать оставшуюся воду только для питья. Если они будут бережливы, то протянут еще три, может, четыре дня. Он отдает приказ использовать полнолуние и шагать целую ночь. Он угрожает, что бросит здесь тех, кто протестует, без единой капли воды. День и ночь они процарапывают себе дорогу по равнине. Они пересекают глубокие речные русла, они проваливаются в зыбучий песок, они с трудом выбираются на другой берег, держась за перекрещенные корни — они учатся ненавидеть реки, по которым не течет вода. Лишь баобабы вздымаются из однотонности. Солнце начинает рычать уже в девять часов. Колючие волоски злаков впиваются им в ноги, мухи цеце прокалывают самую плотную ткань в любой неосторожный момент. Шипы многочисленней чем листья. Изо рта испарилась всякая влага. В десять солнце заливается лаем. Они считают шаги, перед тем как в следующий раз утереть пот. Грозные пророчества пришли на смену песням, которые все раньше насвистывали. Они больше не могут смочить губы языком. В одиннадцать солнце впивается зубами. Прежде чем Бёртон поднимает тяжелую голову, он борется с вязкой мыслью, нужно ли это усилие. С нёба отламывается известка и комьями падает на распухший язык. Самое время передохнуть, но деревья, умеющие выживать без воды, предлагают лишь скелетоподобную тень. В ближайшей деревне, судя по ее виду, обитает лишь свист ветра. От обезглавленного баобаба — зачем убежавшим понадобились ветки? — торчат лишь сплетенные палки. Мертвая деревня, и носильщикам в глубине их шушуканья понятно, что настал канун дня возвращения духов, которые будут оплакивать высохшие реки, когда пройдет еще год без дождя. Внезапно — движение позади застылого глиняного дома, кто-то пошевелился, прокрался и — заспешил испуганный петух, красный как издевка, белый как бесплодное облако. Его гребешок летит над полопавшейся землей. Никто не двигается, кроме Спика, который спокойно берет ружье и стреляет. Мяса на петухе немного, никто из носильщиков не хочет его есть. Каждый выпивает положенный глоток воды, и они ковыляют дальше. Бёртон знает, как бессмысленно было подвергать сомнению их страх перед деревней. Все головы понуры. Кажется, что вместе с петухом подохла их последняя надежда на перерождение.

Бёртон останавливается, поджидая, пока его нагонит Спик. Они долго глядят друг на друга. Обсуждать им нечего. Словами не унять той неуверенности, какая перед ними лежит. Они соглашаются на том, что выдавливают на своих похмельных лицах гримасу ободрения. «Да, ты любитель себя помучить», — говорит Бёртон Спику. И тот отвечает: «Хоть что-то общее у нас есть».

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Братья, друзья мои, посреди страны вагого предки чуть не забрали меня к себе. Они долго размышляли, и пока они размышляли, затвердел мой язык, и моя глотка, и мои десны, я больше не ощущал языка, плоть внутри моего рта разрывалась, но из трещин не капало ни капли крови, я кусал губы, чтобы почувствовать хотя бы мягкий, округлый вкус крови, но крови не было, может, я кусал недостаточно сильно, может, кровь моя уже испарилась. Вот проходит и моя третья жизнь, подумал я, из моей первой жизни меня украли, в конце моей второй жизни мне кое-что вернули, а теперь у меня отберут все посреди страны вагого. Отчаяние — это мужчина, говорим мы, а надежда — женщина, а может быть, надежда — мганга, подобный тому мганга, которого мы разыскали, и который дал нам в дорогу другие надежды. Почему это он должен ошибиться, думал я, пусть язык скрючится, но я все-таки выберусь из этой пустыни. И мы были спасены, наши спасители нагнали нас, это был другой караван, и те люди знали, где мы можем найти воду меньше чем через день пути. Это был не какой-то караван, а караван самого Омани Кхалфана бин Кхамиса, и если вы еще никогда не слышали про этого человека, то знайте, он был страхом и ужасом и ничем больше, хотя и спас нас в пустыне вагого, после двух дней и двух ночей без капли воды. Когда сегодня вы слышите имя Омани Кхалфан бин Кхамис, то думаете о торговле и о богатстве, но кто раньше путешествовал, тот дрожит при его имени. Этот человек был союзником молнии, он был фараоном своего каравана, а его сердце, как шептали нам его рабы, когда мы разделили с ними ужасы похода, его сердце находится не в теле, оно закутано в тяжелые платки, оно покоится в сундуке с его добром, и лишь по ночам, после последней молитвы, на которой он, как и на любой молитве, присутствовал, не участвуя в ней, потом, в одиночестве палатки, он доставал его, разворачивал платки и смотрел на свое сердце, поскольку даже такой человек, доверительно говорили нам его рабы, многократно оглянувшись через плечо, который живет без сердца, должен порой проверить, все ли с ним в порядке.

Несколько дней подряд мы сопровождали караван Омани Кхалфана бин Кхамиса, мы должны были равняться на него, потому что зависели от него. Он не допускал передышек, он не разрешал перевести дыхание, это была скорость для бешеного буйвола, для льва на охоте, а не для человека с узкими плечами и ногами, как ветки терновника. Он погонял своих носильщиков всеми способами, он не доверял лишь силе своих слов, которые немилосердно били тебя, он использовал любую хитрость, на которую способна голова человека, он выдавал еду на три дня и заявлял, что в следующий раз носильщики получат еду, когда достигнут места, лежавшего в неделе пути. Голод подстегивал носильщиков, их одеждой были полоски шкур и лоскутья, они теряли силы, но голод гнал их вперед. Однако воля может достичь лишь того, что позволяет тело, и некоторые падали, но никто не поднимал их, у них забирали груз и делили его по другим, а людей бросали лежать, все равно, была ли поблизости деревня или они шли по местности, которую делили с дикими хищниками. Некоторые пробовали убежать. Тогда он приказывал палачам их догнать и кроваво наказать. Омани Кхалфан бин Кхамис, запомните это имя, если не знаете его, потому что придет день, когда у вас потребуют назвать по именам чудовищ, которые превращают мир в ад, которые отбирают у людей то, что дал им Творец, тогда вы назовете это имя, и назовете его дважды, ибо столько плохого он сделал. Но мы благодарны ему жизнью, он спас нас, потому что догнал нас и привел к воде. Когда мы набрались сил, мы отделились от его каравана, потому что сам бвана Бёртон, который любил представлять себя младшим братом дьявола, сказал мне, что нам следует опасаться людей, про которых мы не знаем, была ли у них мать. Бвана Бёртон сам иногда говорил как человек без матери, но только говорил, а его поступки противоречили его словам, он был гораздо более податливым и милосердным человеком, чем изображал из себя.

— В последнее время какие-то вагого приехали в Занзибар, и я слышал, что с ними то и дело проблемы.

— Они такие, эти вагого. Такими нам их и описывали, пока мы с ними не познакомились. Нас предостерегали, чтобы мы береглись их. Они оказались жалкими лжецами и ужасными ворами, эти вагого, живущие в лесах без деревьев, которые слышали о нас столько же, сколько мы о них, и которые встречали нас жадными расспросами и предлагали глоток козьего молока, лишь когда у них кончались вопросы. Правда ли, спрашивали они, что у белокожих всего один глаз и четыре руки? Нет, отвечал я. Это неправда. Правда ли, спрашивали они, что у белокожих много знаний? Нет, отвечал я, они даже с магией незнакомы. Правда ли, спрашивали они, что когда они идут по стране, то перед ними падает дождь, а после них остается засуха? Нет, отвечал я, им тоже приходится проходить через засуху. Правда ли, спрашивали они, что белокожие вызывают пятнистую болезнь, потому что варят арбузы и выбрасывают косточки? Нет, отвечал я, это сказки беременных женщин. Правда ли, что они вызывают эпидемии скота, потому что кипятят молоко и делают его твердым? Нет, отвечал я, это тоже неправда. Правда ли, спрашивали они, что белокожие с прямыми волосами являются хозяевами большой воды? Нет, отвечал я, они плавают по морю на лодке, в которую поместится вся ваша деревня, но в шторм они утонут, как утонем и мы с тобой. Правда ли, спрашивали они, что они пришли, чтобы ограбить нашу страну? Чушь! Полнейшая чушь! Так говорил бвана Бёртон всякий раз, когда его злили слова другого человека. Эти варвары, говорил он, чем меньшим они владеют, тем сильнее боятся, что кто-то хочет отобрать у них это немногое. Они напоминают мне тех исхудавших мужчин в Сомалии, которые умирали с голоду на наших глазах, и все же им хватало силы, чтобы громким голосом подозревать нас, что мы якобы пришли разведать богатства их страны. Какое там богатство? Не знаю, почему, но при этой теме бвана Бёртон впадал в ярость. Как вы не понимаете, кричал он на меня, словно я был источником всего недоверия, какой гигантской жертвой будет для нас решение поселиться в вашей стране, и каким это будет чудесным благословением для вас. Это не моя страна, сказал я ему, и я не могу перевести вам страхи этих людей. Но в сегодняшний день, братья мои, я еще больше сомневаюсь в словах бваны Бёртона, его слова изобличили флаги, которые вазунгу поднимают сегодня здесь, в Занзибаре. Потому что эти вазунгу, как я их знаю, уж точно не собираются жертвовать собой ради нас.

— И все-таки они пришли и вроде как хотят тут остаться.

— Вопрос в том, хотят ли они отобрать у бедняков то немногое, что у них есть, или эти бедняки не такие и бедные, как кажется?

— Второе, баба Адам, конечно, второе. Не без основания бвана Бёртон несколько раз повторял мне: эта земля может стать богатой, ты даже и не веришь, насколько богатой она может стать. Вспомнив о богатстве Бомбея и о богатстве Занзибара, я посмотрел на землю, на потрескавшуюся пашню, и не поверил ему. Должно быть, я ошибся.

= = = = =

Они пробились сквозь степи, тропики, пустыни и бесполезную страну, после этого Казех, маленький, пыльный и сухой Казех предстает оазисом, городом мира. После 1000 миль, 134 дней пути. Они входят в городок, словно за все путешествие не пережили ни единого унижения, ни единой травмы. Ранним утром белуджи вынули из своих мешков элегантную одежду, предусмотренную как раз для таких торжественных поводов, и преобразившись, повели караван, гордо выступающий у всех на виду — развеваются знамена, поют рога и мушкеты, салютуют снова и снова, хоть до глухоты. Местные жители, вышедшие на дорогу все, вплоть до самого древнего старика, принимают вызов и отвечают на бушевание каравана, на крик — криком, на шум — шумом, на свист — свистом. Их приветствует вся деревня, и все же Бёртон не может различить того, кто должен руководить церемонией приветствия. Вдруг он замечает трех арабов в белых ниспадающих одеждах. Они выходят вперед и тепло приветствуют Бёртона на своем родном языке, поскольку Омани Кхалфан бин Кхамис уже раньше появился в Казехе и подробно рассказал о чужаке, бегло и в совершенстве говорящем по-арабски. Они наслаждаются редким удовольствием, используя все мыслимые формулы приветствия. Они просят его, если он будет столь любезен, последовать за ними, и по их целеустремленности, по тому, как эти трое выстраиваются в ряд, не обменявшись ни словом, Бёртон догадывается, что заранее решен вопрос о том, кто его будет принимать. Бёртон осекается. Он что-то забыл. Развернувшись, он замечает Спика, шагах в десяти позади него, с холодным и гладким лицом. Бёртон спешит к нему, извиняется. «Я должен наладить с ними контакты, — объясняет он, — это важно для нас». «Иди-иди, — говорит Спик с наигранным пониманием, — раз это так важно. Я пока присмотрю за порядком в лагере».

Арабы показывают ему открытую площадь, где разбивают лагерь караваны, и объявляют, что для него готов дом торговца, вернувшегося на Занзибар. Во время короткого пути они рассыпаются в извинениях, что ему приходится так долго идти пешком, и Бёртон клянется, что это ему нисколько не в тягость. Когда они заходят в дом с навесом, он замечает, что стены свежевыкрашены, а пол недавно выметен. Его знакомят с прислугой, и арабы передают ему дом, добавляя, что зайдут за ним, когда он отдохнет и освежится. Бёртон прощается со словами благодарности. Спустя некоторое время они просят его к столу, для утоления его голода по нормальной еде и их любопытства о его экспедиции. Это открытое приглашение, но Бёртон объясняет Спику, занявшему тем временем вторую комнату в доме, что будет лучше ему одному общаться с арабами, поскольку на своем родном языке и в присутствии того, кто знает и уважает их обычаи, они расслабятся и откроются. Конечно, Дик, говорит Спик, я не буду стоять у тебя на дороге. Тон его голоса нисколько не изменился.

Трапеза навсегда запомнится ему, фаршированная коза, сочный рис и индейка в отменно приправленном соусе, куриные потроха и маниок, тушенный в арахисовом креме, омлет с изюмом, на котором тает топленое масло. Но главное, он в первый раз узнает, причем из надежного источника, что есть не только одно большое озеро, но два, одно прямо на восток, другое — прямо на север. Однако его хозяева, все собравшиеся арабы Казеха, не знают, вытекает ли Нил на север из одного из этих озер. Они обещают найти новые сведения, они обещают помочь, насколько смогут, но вначале ему требуется засвидетельствовать почтение королю — королю Саиди Фундикира, который правит из расположенной неподалеку Ититемьи. После еды они приглашают его на молитву, они полагают, что так великолепно говорить по-арабски может только мусульманин, и они разочарованы, когда Бёртон отказывается. Ему приходится отказаться, из-за Саида бин Салима и белуджей, ежеутренне почитавших молитву, которые не поймут его, если он в роскошной обстановке Казеха вдруг вспомнит о почтении, которым пренебрегал на протяжении всего путешествия. Жаль, потому что он вдруг ощущает сильнейшую тоску по зикру, по общему, самоотверженному хору.

На следующее утро они отправляются, чтобы оказать королю ожидаемое почтение. Прибыв ко двору, они обнаруживают короля в тени королевского дерева — тело, отечное вне всякой меры, правитель, который ни на грош не ценит движения. Приветствуя гостя, бьют в огромные барабаны, в королевские барабаны, в которое разрешается бить только посвященным — арабы прекрасно осведомлены, с удовольствием констатирует Бёртон. Король Саиди, который в Европе наверняка имел бы титул Фундикира Первый, не удостаивает его взглядом, он не смотрит в глаза никому из смертных. Какой-то человек шепчет ему на ухо, возможно, описывая, что король мог бы увидеть, если бы открыл глаза и повернул голову. Один из арабов, превосходно освоивший язык ньямвези, берет на себя переговоры, они звучат отточенно и подобающе. Король, которому многие годы чересчур хорошей жизни ослабили спину, молчит, степенно поднимая и опуская голову, однако Бёртон не может разгадать, являются ли эти кивки многозначащими символами или же досадной привычкой.

Ноги, объясняет араб рядом с Бёртоном, больше не держат его после многочисленных болезней. Поэтому он лежит и передает все решения своему мганга. Тому молодому человеку, который что-то говорит королю. Король не проявляет никакого интереса к подаркам, преподнесенным Бёртоном. Нам не повезло, шепчет араб Бёртону, что мганга сегодня опять ищет истину, которая спряталась, и хотя этот мганга особенно могущественный мганга, ему потребуется целый день, чтобы напасть на ее след, и нас удержат здесь на целый день, потому что полагается, чтобы гости присутствовали при поиске истины. А раз мы присутствуем, мганга устроит особенно внушительное представление. Этот мганга развил непогрешимую стратегию для удержания собственной позиции: он обвиняет в колдовстве всех родственников короля, которые тщеславием или своенравием вызывают его недовольство.

Предсказание араба, похоже, верно. Через некоторое время гости тоже рассаживаются на земле. Чтобы стать свидетелями щедрых бормочущих арий, произносимых мганга с безучастной поспешностью. Без видимого повода ему приносят курицу, роскошный экземпляр, которой он сворачивает шею плавным движением, словно срывает цветок, а потом распарывает ее, чтобы осмотреть внутренности. Черные места и пятна вокруг крыльев могут разоблачить измену детей, шепчет араб, сидящий рядом с ним, такие же пятна на позвоночнике будут приговором для матери или бабушки; гузка докажет вину жены, ляжки — выдадут конкубин, а ноги — некоторых рабов. Бормотание продолжается, курицу разделывают на части, но никаких пятен на мясе не видно, только тень на лице мганги и долгое молчание в конце. Он вскакивает, и голос вырывается из него, как гной из проколотой раны, раздираемый яростью, он провозглашает, что темные облака закрыли ему обозрение, толстые темные облака, он сможет что-то ясно увидеть, лишь когда белокожие уйдут. Хитрая бестия, думает Бёртон, использует даже наше присутствие для своих происков. Таким образом он оставляет королевских родственников в неведении насчет исхода своего исследования, если такое слово вообще можно тут употреблять, и заодно принуждает чужеземцев не оставаться в Казехе чрезмерно долго. Король едва заметно кивает, когда они прощаются. В неожиданном исходе дела есть кое-что хорошее: им не придется провести весь день в тени самого огромного из всех деревьев в королевстве. У него были хорошие родители, у этого мганга, он умеет использовать власть. Он не продажен, говорит один из арабов, и это единственная хорошая вещь, которую я могу про него сказать. Он живет в хижине на отшибе, как подобает подобным людям. Умеет себя продать, думает Бёртон, и наверняка многие впечатлены его аурой. В Лиденхолле такого назвали бы карьеристом, гладкий, как сталь, и явно циничней владельца борделя. Никому не удастся убедить его, будто этот тип сам верит той ерунде, которую с такой помпой преподносит.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

В Казехе, в этом месте, где мы могли отдохнуть от невзгод путешествия, произошло нечто чудесное, оно наполнило мое сердце так сильно, что счастье сияло из моих глаз, из моего рта, из моей кожи. Я встретил человека, с которым мог разделить то, что уже много сезонов дождей не мог разделить ни с кем, я встретил человека, заговорившего со мной, который был родом не из Казеха и не из страны ньямвези, а вы знаете, чужаки тянутся к другим чужакам, я встретил человека, которого занесло в те края столь же странными путями, что и меня, человека, знавшего мой язык, владевшего языком моей первой жизни, но, как и я, не говорившего на нем со дней детства. И вот мы сидели, жадные друг до друга, как молодые влюбленные, под широкой альбицией, и разговаривали, робко, вначале осторожно, ощупывая языком каждое слово, прежде чем выговорить его, разглядывая его, как подарок, который нам только что преподнесли, и мы шарили в наших головах в поиске забытых слов, как в сундуке, не открывавшемся со дней нашего детства. Солнце проплывало над нашими головами, пока мы говорили, пока, разговаривая, становились детьми, пока не стали болтать так взволнованно и быстро, будто сидели на берегу родного озера, потешаясь над гревшимися на отмели крокодилами. Этот человек стал мне другом, казалось, мы рождены с ним в один и тот же день, и каждый разговор наш был драгоценностью, которую я клал в сокровищницу, и она становилась все тяжелее, и, наконец, переполнилась к тому времени, когда нам пришлось покинуть Казех. Мой первый язык зацвел — и это было не единственное благословение нашего братского союза, о нет, этот человек был близок могущественному мганга той страны, он представил меня ему, и он говорил о нем восторженным голосом, так хвалил его, что я ожидал увидеть старика, чей опыт серебром завивался на бровях, человека, который уже обучил своих внуков ходить и говорить, но представьте мое изумление, когда вместо старика оказался высокий и вовсе не согбенный человек, а когда он откинул шкуру, появилось молодое лицо с ясными, как источник, глазами, мганга был мне ровней по возрасту, и я мимолетно засомневался, не слишком ли много наобещал мне мой новый брат. Сомнение это продержалось только на первых фразах, которыми мы обменялись, а потом я забыл возраст мганга, не видел его внешность и только слушал — голос, у которого не было возраста, слова, столь полновесные, словно он носил их с собой несколько жизней. Он ощутил во мне жажду выучить все то, что до сих пор скрывалось от меня, и позднее, уже при прощании, он сказал мне: взрослые ученики вырывают знания у учителя, а молодые, напротив, ждут, чтобы учитель затолкал в них знания, вы же знаете, человек может с силой брать, но не давать. Так, в долгие дни, пока мы оставались в Казехе, он провел меня по лесам знаний, в которые я раньше не вступал, по лесам, где растут травы, я имею в виду настоящие травы, все те различные травы, что полезны для разнообразных случаев. Знание об этих травах благословенно, потому что они помогают в родах, и прогоняют головные боли, и успокаивают кровавые раны, но они бывают и опасными, потому что могут отравить человека, и не только человека.

— Мганга был твоим другом.

— Он прикоснулся к моей жизни. Каждый день он проводил со мной немного времени, со мной и моим новым братом, хотя забот у него было много, и порой мы всего лишь беседовали, и порой не замечали, что воспринимаем его мудрость, она была как сахар в кофе, приятна и прекрасна, но лишь спустя время я догадывался, как глубоко забрались в мою память его слова и какой ценностью они обладают.

— Что же это за мудрость, баба Сиди? Ведь и мудрость состоит из отдельных частей.

— Он научил эту глыбу земли в образе человека быть вежливым.

— Ох, мама, мать Хамида, как прекрасно, что ты нас не забыла.

— Он обучил его уважать женщину. Потому что раньше ваш друг был человеком, немного разбиравшимся лишь в мужской жизни.

— Она права. У меня не было воспоминаний о моей матери, в хозяйстве баньяна женщин не было, а на Занзибаре я жил с несколькими братьями в маленьком домике. Я уже провел одну целую и половину другой жизни без женщин.

— Я была благодарна этому мганга, вы и представить себе не можете, как благодарна ему я была.

— Он умел так красиво говорить, я запоминал все, что он говорил, я не мог забыть его слова, как будто моя голова сама записывала. Он говорил узорами, которые складывались в смысл только на расстоянии. Когда ты придешь, например, так говорил он, в край, где ты чужой, где тебя не знают, ты однажды почувствуешь голод. И когда ты встретишь женщину, которую не знаешь, то захочешь попросить у нее еды. Тогда поприветствуй ее и ты скажи ей: «Женщины рожают своих детей везде одинаковым образом, боль одинакова и счастье одинаково». Это мера вежливости. Так говорил он и ставил паузу где-нибудь на тихом средоточии своей мудрости.

— Я тоже слушала, я сидела в нескольких шагах позади мужчин, повернув лицо к земле, но слушала внимательней всех прочих, и все, что я слышала, я сразу же применяла к этому чужаку, который был теперь моим мужем, и постепенно разрешилось мое беспокойство о том, как мне с ним обходиться.

— Это гораздо лучше, продолжал мганга, чем если ты скажешь: я голоден. Женщина накормит тебя, потому что ты напомнил ей о ее собственных детях, о любви, которую она испытывает к своим детям. Она встанет на место твоей матери, и назовет тебя «мой сын», и начнет готовить для тебя ту еду, какая у нее есть.

— И этот тип, который перед вами сидит и проверяет язык на прочность, к моему огромному, юному изумлению, последовал этому совету мганга, и многим другим его советам, он открыл меня в те дни, что мы провели в Казехе, он открыл меня глазами нового уважения, и он обращался со мной жестами новой вежливости. Хвала предкам.

— Хвала Богу.

— И хвала матери этого мганга, потому что она подарила мне страсть и, может быть, жизнь, она дала мне травы, которые мешали новой жизни в моем животе. Я ведь этому болтуну, сидящему там внизу с вами, все еще не позволяла сделать того, чего ему больше всего хотелось, я остерегалась не только его чужеродности, я еще боялась забеременеть во время похода, я была уверена, что в этом караване можно произвести на свет только мертворожденного.

— Храни Бог!

— Все стало хорошо. Я варила травы, я пила их сок, и я дозволила, после многих обещаний его новой вежливости, я позволила этому человеку, которому была продана, разделить со мной кровать. А наш первый сын Хамид родился, лишь когда у нас был прочный дом, здесь, в Занзибаре.

— Мать Хамида, моя жена шлет тебе приветы. У нее опять болят суставы, и она просит тебя зайти к ней.

— Сейчас же отправлюсь к ней, баба Ишмаил, пока ужин не протолкнулся вперед меня.

— Хорошо ты это вплел, друг.

— Это правда.

— Разумеется, но эта правда пришлась кстати.

— Этот мганга поражает меня даже на таком большом расстоянии.

— Он вернул мне веру, братья, этот человек показал мне веру, уходившую внутрь меня глубже, чем все остальное, о чем я знал раньше. Благодаря ему я понял, чего мне не хватает. Я бродил по жизни неполноценным, я грустил, словно потерял что-то очень дорогое для меня, но не мог ответить, чего же мне ежедневно не хватало. Однажды вечером мы вместе ели, и он попросил меня разложить на циновке листья банана для всех, кто будет есть. Но нас только двое, сказал я. Я еще пригласил моего отца, сказал он, и отца моего отца. Я замер, потому что знал, что они оба мертвы. Мы принесем пожертвование предкам, неуверенно спросил я. Они буду есть с нами, ответил мганга. Мы сели, рядом с нами лежали два листа, за которыми никого не было. Мганга представил меня своему отцу и отцу отца. А ты, спросил мганга, ты разве не знаешь никого, кого бы ты мог пригласить? И я только молчал.

— Одного я не понимаю, баба Сиди, ты говоришь о вере, но не о молитве. В этой другой вере, как там молятся?

— Там нет предписанной молитвы, какую ты знаешь.

— Как такое возможно!

— Молитва, устроенная как закон, она нужна, если молитва — это исключение, когда ты выходишь из твоей жизни, чтобы помолиться. Но если каждый твой вздох — это молитва, если каждый твой поступок — молитва, если ты почитаешь Бога, потому что находишься в Боге, тогда иная молитва не нужна. Наоборот: это выше всех молитв. Молитва в мечети — не больше чем объявление о наших намерениях, это добрые намерения, видные всем, это как лодка, которую ты на суше делаешь пригодной для моря, но проверить ее можно только на волнах, когда попадешь в первый шторм. Кому тогда нужно знать, хорошо ли выглядела лодка, лежа на берегу? Думаете, что в минуты наших неудач Бог начинает пересчитывать наши молитвы?

— Все верно, баба Сиди прав. Правильно жить — это лучшая молитва.

= = = = =

Бёртон не может объяснить себе, почему Снай бин Амир ему добровольно помогает. По повелению султана? Или потому, что он с самого приезда в Казех облачился в арабскую одежду и всем видом настолько похож на араба, что Бомбей, случайно встретив его где-то между домами, прошёл, словно мимо незнакомца. Он был поражен, этот низкорослый мужчина, когда услышал свое имя и узнал голос бваны Бёртона, который шутливо сказал: «У меня теперь новое имя, и мы с тобой породнились, меня зовут Абдулла Рахман Бомбей». Но неужели лишь его непринужденное обращение с арабами причина того, почему Снай бин Амир пришел ему на помощь в споре с Саидом бин Салимом и белуджами? С его помощью Бёртону удалось в зародыше подавить бессовестные требования поднять оплату и увеличить провиант. Почему Снай бин Амир проводит с ним безгранично много времени, занимательные часы, когда он объясняет Бёртону основные черты языка ньямвези или рисует очертания северного большого озера, называемого туземцами Ньянза? Когда Бёртон не в силах больше скрывать этот вопрос, Снай бин Амир со смехом указывает на долг гостеприимства и на обоюдную симпатию, а потом говорит: Почему ты считаешь, будто мы, торговцы, опасаемся прихода британцев? Наоборот. Наши дел пойдут проще. — А как же рабство, — спрашивает Бёртон. — Работорговля для нас не особенно важна. Мы будем торговать золотом, или деревом, или сахаром. Кто нас прогонит? Посмотри по сторонам, ты считаешь, что толпы твоих соотечественников ринутся на пыльные далекие места, подобные этому, чтобы вести жизнь, которой мы довольны, но которая для них станет несчастьем? Нет, они удовлетворятся работой с нами, так будет для них гораздо приятней и вполне выгодно. — Или же, — думает Бёртон, — вы вернетесь назад и оставите страну тем, кто ничего не умеет.

Ему хорошо в Казехе. Он сидит за маленьким письменным столом, который арабы поставили ему в комнату. Успокоительный перерыв. Негаданно восхитительная интермедия. Нет, на самом деле не восхитительная. Но удовлетворяющая, достаточная, что, быть может, более ценно. Буддийские студенты когда-то в Индии — вспоминает он занимательный парадокс — имели право жить в узких кельях, а когда достигали прогресса в обучении, то получали привилегию оставить отдельную комнату и втиснуться вместе с другим студентом в два раза меньшее пространство. Он провел целый семестр в кустарнике, поэтому ему хватает мудрости ценить место, подобное Казеху. От такой непривычной невзыскательности в нем поселяются сомнения о смысле их операции. Он почти погиб, почти потерял рассудок, его тело вымотано до предела, за которым восстановление здоровья уже вряд ли возможно. И что все перевешивает, какой успех наградой за все жертвы? Он достиг Казеха, деревни. Для буддиста его сомнения предстали бы выражением стойкого тщеславия. Но разве мало того, что он, отправившись завоевать мир, теперь доволен мелким пыльным закоулком? Пусть даже временно. Оазис радует, когда ты ранее пересек пустыню. Теперь он знает наверняка, что есть два озера, и, возможно, Нил вытекает из одного из них. А может, озер — четыре? Равнодушие, которое он ощущает, не может длиться долго.

Позже он сидит за маленьким столом много часов подряд, отвечая на письма, ждавшие его в Казехе, долгожданные письма, которые, однако, отсылают к миру, что расплывается в смутных воспоминаниях. Тяжелое письмо от семьи сообщает ужасные новости о брате, в послании из Занзибара пишут о смерти британского консула. Хоть Бёртон ожидал этой смерти, его глубоко затронуло письмо. Добрый человек так и не уехал в Ирландию. Бёртон должен отправить подробный отчет его преемнику. Хочется надеяться, он не откажется от обещаний предшественника. И еще одна смерть — генерала Нэпьера. У смертного ложа стоял его зять Макмурдо, и едва генерал издал последний вздох, покрыл мертвеца знаменем 22-полка.

«Чем ты тут занят?» — вопрос из уст Спика звучит для Бёртона так, словно он хочет сказать: «Ну, что ты там опять пишешь?» — Записываю мысли, Джек, всего лишь несколько мыслей, пока они не исчезли. — Может, прочитаешь мне? — Не сейчас. Ты знаешь, у меня слабость к мыслям. Я получил письмо сестры. Мой брат ранен в голову, на Шри-Ланке, ранение такое сильное, что он никого не узнает. Он может прожить еще полвека, говорят врачи, так и не узнав ни себя, ни окружающих.

— Мне очень жаль, Дик. Твой брат Эдвард, да? Он был… милый парень, да… такой судьбы я боюсь. Мне безразлично, если меня убьют в Африке, раз уж так суждено, но чтобы накинулась такая лихорадки и держала в плену, пытая, но не убивая, одна мысль сводит меня с ума. Пойдем, нам нужно на воздух, погуляем. Вообразим, будто мы в Девоне.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

— Твое путешествие, баба Сиди, после наших совместных вечеров, стало мне таким привычным, как мои собственные дороги. Только этот мзунгу, бвана Бёртон, как был для меня загадкой с самого начала, так и остался загадкой.

— Потому что я сам не могу разгадать загадку, баба Ишмаил, я не могу его описать целиком, потому что он никогда мне целиком не показывал себя. У меня всегда было впечатление, что он стоит на другом берегу реки, и нет парома, на котором можно преодолеть реку между нами. Думаю, он не был ужасным человеком, он был человеком, которому нравилось представать таким, кто меня ужасал. Я уверен, он никогда не убивал другого человека, но ему нравилось, чтобы все думали, что он на это способен. Бваной Бёртоном владели джинны, которые были чужды всем, джинны, про которых он не мог объяснить никому, ни мне, ни носильщикам, ни белуджам или баньяну, ни даже бване Спику. Жить проще, когда твои джинны знакомы другим людям. Наверное, это было причиной, почему он так редко понимал отчаяние других, он был как старый слон, ушедший от стада, который всегда пьет один из промоины. Бвана Спик был другим, он тоже скрывал свою суть, но когда что-то открывалось, я видел, кто он и что он чувствует. Он мог быть ужасен, но он был мне ближе. Он иногда обходился со мной как с собакой, а иногда — как с другом.

— Разве ты не говорил, что с вазунгу не может быть дружбы?

— Да, верно, я это говорил. Бвана Спик был исключением. Мы провели вместе много месяцев, он доверял мне и под конец ничего от меня не утаивал, даже мыслей. Это очень странно, но ему не казалось неприличным объяснять мне, что люди, подобные мне, значат меньше, чем вазунгу.

— Люди, подобные тебе? Какие это люди?

— Африканцы, сказал он. Я спросил его, имеет ли он в виду людей из Занзибара, или вагого, или ньямвези. А он ответил: да все вы. А когда я у него спросил, как же возможно, что столько разных людей значат меньше, чем он и ему подобные, он сослался на Библию, на святую книгу людей с крестом на груди, и рассказал мне историю про Ноя, то есть Нуха, которую мы тоже знаем, но наша история — другая, как вы сейчас поймете, его интересовали не пророк Нух и его предостережения и угрозы, а его три сына, Сим, Хам и Иафет. Слушайте и поражайтесь, ибо от этих трех сыновей произошли якобы все люди на земле. Однажды Нух, опьяненный, лежал в своей палатке…

— Пьяный пророк!

— Напившись своим собственным вином, и случайно обнажился во сне, и Хам заметил, он увидел срам отца своего и рассказал об этом своим двум братьям, которые, отвернувшись, прикрыли Нуха одеждой, и потому Нух проклял детей и детей детей Хама, отдав их навечно в рабство к другим братьям. Чудная история, до которой нам нет дела, если бы бвана Спик не уверял, будто Хам является нашим предком, нашим самым первым прародителем, и потому мы всегда должны быть в подчинении, так как он и прочие вазунгу происходят от другого брата, я забыл, от какого из двух. Ну, разве не странно, что вазунгу, не имеющие никаких связей с их собственными ближайшими предками, уверяют, будто точно все знают про наших древних предков.

— Надеюсь, ты сказал ему, что об этом нет ни слова в благородном Коране?

— Я промолчал, у меня уже хватало опыта, что нельзя бороться против священных книг.

— Объясни, пожалуйста, баба Сиди, почему же вазунгу против работорговли, если они уверены, что мы как люди значим меньше их?

— Разве вазунгу против работорговли?

— Разумеется, особенно бвана Бёртон, он сильными словами выступал против рабства, о да, он презирал его, и все-таки он позволял брать рабов в наш караван, а когда я спросил у него, как он может быть против рабства, хотя он пользуется рабами, он объяснил, что не хватает свободных мужчин, готовых работать, и у него нет выбора, поэтому он платит плату рабам и относится к ним как к свободным.

— Он, видимо, думал, что если относиться к рабу как к свободному, он станет свободен.

— Это как с подаянием. Если тебе кто-то даст богатый подарок, то разве ты станешь от этого богачом?

— Он уверял, что не может помешать Саиду бин Салиму, и белуждам, и двум баньянам покупать рабов. Он якобы им возражал. Возражал! Вы это слышали, друзья мои? Король каравана осторожно хлопает по плечу человека, который от него зависим и ему подчиняется, а он вежливо просит не слишком усердствовать с рабством, а его подчиненные отвечают, что их закон им это позволяет, отвечают с праведным возмущением, и король каравана отступает, даже не задавая вопрос, верно ли это, он говорит себе: я сделал все что мог, он успокаивает совесть, я дал понять этим дикарям, что мы решительно протестуем против рабства.

— Лицемерие процветает.

— И шагает навстречу лучшим временам.

— Я сказал ему: ты не понимаешь. Это состояние, которое надо полностью прогнать из мира. Дело не в страданиях нескольких людей здесь и сейчас. Речь о страдании тех, кто остался, и о страдании их потомков. Если боль и ужас однажды просочились в землю, то как их изгнать, что очистит страну? Кто убережет ее от ростков зла, которые родятся в потомках, во внуках и в правнуках, которым придется смотреть на другое солнце, не на то, которое видели их предки?

— А бвана Бёртон, что он тебе ответил?

— Ты говоришь путано, сказал он, мганга перевернул тебе голову. Может быть, возможно, он перевернул мою голову, ответил я, но я знаю, что теперь я смотрю в правильном направлении.

= = = = =

Он стоит в воде, по бедра в мутной воде, и всякий раз, когда опускает туда руку, то касается чего-то скользкого. Ощущение вовсе не неприятное, скорее незнакомое. Повсюду ил, куда ни наступи. Им приходится с щекотливыми чувствами наощупь пробираться в темноте, глотающей их ноги. Стоя в воде, он спрашивает себя, не допустили ли они ошибку. Когда у широкой, мирно скользящей вдаль реки они рассуждали, где лучше переправиться. Наверное, там и надо было, хоть вода там была глубже, зато реку можно было окинуть взглядом. И уж явно не здесь, где можно потеряться в густых зарослях внутренней дельты. Природа — неприкосновенна. Как будто река, за которой они следуют, течет ко времени предгрехопадения, как будто они возвращаются к самым ранним началам мира, когда растения буйно размножались и надо всем царили деревья-великаны. Река, называемая, насколько они поняли, Малагарази, ведет к озеру.

Снай бин Амир дал им проводника, молодого человека, наполовину араба, наполовину ньямвези, и поначалу казалось, что самоуверенный человек ведет их верно, пока они не догадались, что он навязал им обходной дороги как минимум на три дня, чтобы навестить свою жену. И потом решил с ней не расставаться, выдав им в качестве проводника своего племянника, который точно так же самоуверенно сбился с пути, но хотя бы ненарочно. Бёртон решил отправить никчемного бездельника домой и идти вдоль по реке, которая на тот момент внушала больше доверия: широкая, усаженная пальмами, шелестевшими на ветру, борассовые пальмы, посаженные работорговцами, как уверял его Снай бин Амир, высокие плодоносные пальмы с пучками опахал над тонкими и абсолютно ровными стволами. То была идиллическая картина, оживляемая беззаботными птицами, над водой и на воде, на ветках и сучьях. Чудесный полет коршунов, кружащих ровно, словно по циркульной окружности; компанейские пеликаны собрались на вечеринку в саду, все клювы опущены, все головы склонены влево; зимородки отвесно падают в воду и так же вертикально выстреливают вверх с рыбой в клюве; цапля-голиаф бездвижно подкарауливает добычу на камне в середине реки.

Крики обезьян-колобусов. Невдалеке. Звучит недружелюбно. Спик смотрит в вышину, словно скудный просачивающийся свет может облегчить его страдания. Похоже, он подцепил трахому. Слизистая оболочка воспалена, веки распухли, левое — совсем плохо. Он не может нормально закрыть глаз. С тех пор как он почти ничего не видит, он не отходит от Бёртона и без пререканий согласен на его руководство. В болоте он несколько раз хватался за него, цеплялся за помятый конец его рубахи, поскользнулся, когда Бёртон поскользнулся, упал, когда тот упал. Несколько дней тому назад, когда Бёртон разозлился на своего нахального компаньона, то в сердцах пожелал, чтобы Спик сломался об эти джунгли, чтобы утратил самоконтроль, а вместе с ним господские замашки, благородные манеры. В деревне, где проводник остался у своей жены, им на дороге попался старик, слепой, его веки вросли внутрь, роговица покрыта шрамами, а ирисы затерялись в обагренных клочках ваты. Бёртон уставился в порченые глаза и не мог оторваться. Ему стало стыдно за то, что порой зрение надоедало ему, и он отозвал свое проклятие: пусть глаза Спика снова станут здоровы.

Усталость. Если он хоть на минуту расслабится, то уснет на месте. Он нагибается под ивой, карабкается на трухлявое дерево, упавшее некоторое время назад. Он смотрит вперед. Не такая уж большая река. Эта внутренняя дельта должна когда-нибудь закончиться. В пяти метрах от него, словно через сводчатое окно, в густых зарослях над потоком выпрыгивает мощный темный павиан, беззвучно и как будто замедленно из-за тишины. Бёртон останавливается и делает остальным знак замереть. Следом выпрыгивает самка, за которую уцепился детеныш, еще несколько мелких особей, а потом опять павиан за павианом, многочисленная стая, без малейшего хруста и не оборачиваясь, словно людей вблизи и вовсе нет, все в чрезвычайной спешке выскакивают из обрамленного ветками проема. Бёртон заворожен этой интерлюдией, чистое движение, возможно, знак, разумеется, знак. За обезьянами! Им надо следовать за обезьянами. Звучат его приказы. Не проходит и получаса, как они стоят на склоне, под ними — широкая, мирно скользящая вдаль река.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Долгий отдых в Казехе, друзья, облегчил жизнь вазунгу, дал им новые силы, но не вылечил их по-настоящему. Они набрали достаточно сил, чтобы пережить путешествие, но их не хватило, чтобы вазунгу остались здоровыми. В болоте вернулась лихорадка, и ее когти страшно изувечили бвану Бёртона, его то бросало в озноб, то он обливался потом, его рвало, снова и снова, а иногда он впадал в безумие, когда джинны нашептывали ему больше злых мыслей, чем пьяному, он не мог чувствовать ноги, свои изуродованные язвами ноги, он был парализован. У меня больше нет мускулов, говорил он тихо, почти не двигая губами, которые были усеяны волдырями. Его глаза затекли кровью, как будто вечернее солнце разбилось и растеклось, словно яйцо, они горели, а он жаловался и жаловался, что он не может вынести пронзительный звук в его ушах, возникавший из-за лечебного средства вазунгу, лекарства по названию хинин, терзавшего бвану Бёртона, но без этого хинина, как он говорил, он давно бы умер. Его переполняла боль, но все же ничто не доставляло ему большего страдания, чем слабость и зависимость. Видели бы вы отвращение на его лице, когда восьми самым сильным носильщикам пришлось нести его, потому что он не мог удержаться верхом на осле. А бвана Спик, тот почти ничего не видел, он пытался скрыть это несчастье, но разве он мог нас обмануть, когда он ни во что больше не стрелял и даже не вынимал ружье из чехла. Рано утром я был ему необходим, потому что его глаза оказывались разбухшими и клейкими, словно они намазаны смолой, мне приходилось отмывать их водой, мне приходилось надевать ему сапоги, и он был раздражен и груб. Оба вазунгу были в те дни полностью в наших руках, и не раз мне приходила мысль, как же им повезло, что они попали к нам в руки.

— Баба Сиди, прости меня, но день уже заканчивается, а я обещал моим внукам рассказать им сегодня вечером историю, может, я расскажу им одну из твоих историй, мне пора уходить, но я не хочу вас покидать, не услышав, как ты добрался до озера, мне так приятно вспоминать об этом…

— Да, до первого великого озера.

— Хорошо, баба Юзуф, я перепрыгну через болото Малагарази и остановлюсь на последнем подъеме, когда умер осел бваны Спика — он лег на землю, словно с последним хрипом полностью израсходовал все свои силы. Бвана Спик был в смятении, он лежал на земле, на боку, вцепившись руками в землю, и ничего не говорил, я думаю, ему не хотелось привлекать внимание к себе, к своему неблагородному положению, но я все равно его поднял, мне пришлось поддерживать его, мы вместе влезали на отвесный холм, на последний, как я знаю сейчас, но тогда это казалось очередным испытанием в ряду многих. До боли ухватившись за мой локоть, он умолял меня описывать ему все, что я мог увидеть, все колючие кусты, взбитые облака, камни как тыквы, не так-то много чего можно было описать, но он был жаден и нетерпелив, едва я переводил дух, как он требовал говорить дальше, и я должен был поклясться, что не утаиваю от него ни малейшего изменения пейзажа. Мы взошли на вершину, отдышались, и я увидел что-то необычное, что возбудило меня, металлическая поверхность мерцала под солнцем. Бвана Спик тоже что-то угадал, он видел немного, но свет и темнота как-то пробивались сквозь его вспухшие глаза, и он возбужденно спросил меня: эти полосы света, Сиди, ты тоже их видишь? Что это? Но я не торопился с ответом, я хотел распробовать радость. Я думаю, бвана, сказал я с размеренностью, я думаю, это вода. И когда я это произнес, то заметил, что вокруг царит ликование, я увидел, как Саид бин Салим исступленно говорит что-то бване Бёртону, сидевшему на плечах самого сильного носильщика и вытягивавшему голову в даль; а Джемадар Маллик ухмылялся как игрок, только что получивший двойной выигрыш, белуджи поздравляли друг друга и остальных, склоняясь в глубоких церемонных поклонах. А бвана Спик, он почувствовал эйфорию и заразился ей, но все же немного жаловался, жаловался на туман перед глазами. Вскоре мы гораздо лучше могли разглядеть озеро, оно лежало под нами, как гигантская синяя рыба, гревшаяся на солнце. Мы были околдованы, мы забыли все муки, все опасности, мы забыли про шаткую надежду на возвращение, о да, мы забыли все, что было плохо, и в первый и в последний раз, братья мои, все мы делили друг с другом одно и то же счастье.

= = = = =

Сегодня — 13 февраля, исторический день для открытия мира, в первый раз цивилизованным глазам предстало озеро, не могущее быть прекрасней, хотя внешность, как верно говорится, обманчива. Озеро показалось им блестящим мазком, сияющей издевкой, убогой оплатой их тягот, убийственным разочарованием, но уже через несколько шагов, когда водная поверхность перестала отражать солнце и открылся широкий обзор, они получили первое впечатление об истинной величине озера, сверкание которого раскинулось далеко. О, эта благословенная вода — в нем вспыхивает эйфория, как долго оттягиваемый оргазм, — окруженная горами, словно лежит в лоне богов, светло-желтый песок, изумрудно-зеленая вода. Солнце ласкает ему лицо, легкий бриз, который он вдруг ощущает, закручивает хлопья на мягких волнах, пара кану скользят по воде, и их движения рождают то таинственное бормотание, которое становится тем громче, чем ниже они спускаются по отвесной тропе. Носилки неудобны, и пару раз носильщики подскальзываются, так что ему приходится хвататься за боковые брусы, но в это мгновение его ничто не может взволновать. Под ними лежит река Малагараси, рыжевато изливающаяся в озеро, и деревня, которая блаженно ластится к мягкому очертанию бухты, если бы сюда перенеслись парки и фруктовые сады, мечети и дворцы, место выглядело бы прекрасней, чем самый волшебный итальянский курорт. Меланхолия? Монотонность? Смыты прочь, здесь и сейчас вознаграждена вся безотрадность, в этот миг он ощущает умиротворение, настолько полное, что готов вынести вдвое больше боли, забот и нужды за эту цену, и не жалел бы.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Братья мои, это правда, я с гордостью рассказывал о моих путешествиях, и моя жена права, иногда гордость заводит меня далеко, поэтому я сознаюсь вам, сейчас, когда мы достигли самого восторженного момента нашего пути, почему я еще и стыжусь каждого моего путешествия, я должен признаться вам, почему я сожалею о каждом моем путешествии. Потому что я своими глазами видел, что не должен видеть ни один человек, потому что я видел начало рабства, и меня вынуждали каждый раз заново переживать мою смерть, и всякий раз я думал, что ужасней не будет, ужасней, чем здесь, в Уджиджи, в цели нашего пути, так думал я тогда. Но вы сами знаете, если человек дает своей жизни достаточно времени, то она преподносит ему что-то еще более ужасное, так я на втором путешествии попал в место более жестокое, чем Уджиджи. Всякий раз встречая караван рабов, в Зунгомеро, в Кифукуру, в Казехе, в Уджиджи или в Гондокоро, я снова умирал моей первой смертью. И верьте мне, повторяющаяся смерть — это не более легкая смерть. Вазунгу, которых я сопровождал, называли себя первооткрыватели, но настоящими первооткрывателями тех земель были работорговцы. Везде, куда бы мы ни приходили, везде они уже побывали. Деревни были если не сожжены, то разорены, если работорговцы не гнали своих жертв по земле, то нагружали ими лодки, набивали битком так, что половиной приходилось жертвовать, это было хонго, которое они платили смерти. Работорговцы на первом озере были самыми подлыми из подлых, это были пожиратели людей, и к стыду своему я повстречал их опять, на обеих больших реках, на реке, которую они называли Нил, и на реке, которую они называли Конго. Из Уджиджи рабов гнали через всю страну, до Багамойо, а на Ниле их переправляли вниз по реке на север, в место под названием Хартум, которое я должен был увидеть собственными глазами, на втором путешествии, а оттуда — дальше, в город под названием Каир, который мне тоже пришлось увидеть, а оттуда — во все части света. Эти пожиратели людей, эти торговцы смертью, они приходили, когда дул попутный ветер, гнавший множество их лодок с севера на юг, проклятый ветер, который был на их стороне и соединял их с охотниками, с бандами, поселившимися в лагерях по берегам Нила, и в месяцы, пока ветер не был на их стороне, эти банды охотились, они собирали добычу в лагерях, окруженных кольями, на берегу большой реки, там они держали жертв, чтобы отправить их по реке на север. Если они не могли найти людей, если жители прятались, если вожди деревень не соглашались продать пленных врагов или опальных соплеменников, то угоняли весь скот и шантажировали деревенских старейшин, предлагая им обменять рабов на скот или умереть от голода. Старейшины были вынуждены призывать их к набегам на соседние деревни. Так они разбойничали, а когда проклятый ветер приходил к ним на помощь, то огороженные лагеря в месте под названием Гондокоро наполнялись людьми, уже испытавшими свою первую смерть. Если есть на земле место, внушающее мне страх, страх, который мучает меня днем и преследует ночью, то это место под названием Гондокоро, не знающее ни жалости, ни милосердия. Единственными женщинами там были больные женщины, которые продавали свои тела, изношенные губки, которые впитывали в себя мужскую похоть. В Гондокоро не было иных детей, кроме детей в неволе. Гондокоро был местом смерти для всех. Для жителей страны и для пришельцев, для мусульман и для христиан. Даже лимонные деревья в Гондокоро умерли. Они стояли двумя рядами, посаженные людьми с крестом на груди из страны немцев — те построили дом для своего Бога, посадили деревья на благо всем, устроили кладбище…

— Кладбище! Сумасшедшие.

— Горстка их тесно лежала в могилах позади лимонного сада. Они не смогли убедить в своей вере ни единого человека. Все построенное ими опять разрушилось, и в Гондокоро не было ни одного человека, кто обратился бы к кресту, зато бесчисленное количество попало во власть алкоголя.

— Ни единого христианина? Сами видите, как слаба эта вера.

— Может, слаба вера людей с крестом на груди, а может, люди были довольны верой своих предков.

— Просто до них не дошла еще истинная вера.

— Она дошла до них, истинная вера, она сидела в сердцах работорговцев, пожирателей людей, ее принес тот же ветер, и она молчала, когда они воровали чужие жизни. Она была как отец, принимающий злодейства сына, потому что это его сын. Что за цена у справедливости, которая не действует так же — нет, которая не действует в первую очередь в собственной семье? Наши братья в исламе, они были хуже дьявола. Они были свирепы, и если какая-то деревня сопротивлялась их набегам, если она сражалась с ними и была побеждена, потому что у них были винтовки, которые возвещают смерть быстрее любого копья, если страна становилась беспокойной и их дела оказывались под угрозой, тогда они брали пленных, много пленных, крепко связывали им руки и ноги, но нет, не чтобы их продать, а сгоняли их на скалу, на скалу над водопадом, где пленники падали в реку, и ужасным было, даже если бы людей убивали скалы, если бы они тонули, но в этой реке кишели крокодилы, и они разрывали людей, едва те оказывались в воде, истощенные люди, легкая добыча, и весть об этом разносилась по всему краю, как нашествие саранчи. А если работорговцы убивали человека в сражении, то отрезали ему руки, чтобы украсть его медные браслеты. Трупы бросали кучей подальше от их лагеря, и уже на следующее утро оставались лишь кости.

— Стервятники!

— Стервятники, как я слышал, начинают с глаз…

— Нам это обязательно знать?

— Потом они клюют на внутренней стороне бедер, потом мясо подмышек и в конце — остатки трупа.

— И это люди, кто такое делает?

— Вы знаете, только другой может назвать тебя человеком, и я никого не встречал, кто называл бы их людьми. Но кто не был знаком с ними, не был знаком по собственному опыту, кто никогда не знал их и кто не задумывался, тот назвал бы их братьями в исламе.

— Один из этих братьев однажды взял в плен всех мужчин в деревне, чтобы получить слоновую кость, которую от него спрятали. Старейшины и женщины сдались, они выкупили свободу своих мужчин за бивни, какие имели, но один из мужчин был беден, у его семьи ничего не было, поэтому за его свободу ничего не предложили. Работорговец отрезал ему нос, кисти рук, язык и части его мужского достоинства, он связал их вместе и надел ему на шею как бусы и отправил так в деревню.

— Ты видел это собственными глазами, баба Ишмаил?

— Нет.

— Тогда, может, эта история неверна?

— Думаешь, я мог бы придумать такое? Я видел этого мужчину собственными глазами и клянусь вам, его нос, его руки и его язык потом не отросли.

— Я расскажу вам то, что сам пережил, хотя говорить об этом больно, и слушать об этом больно, но раз я не могу это забыть, то могу хотя бы рассказать об этом. Мы разбили лагерь рядом с рабовладельцами, потому что вазунгу даже не задумывались, что они соседствуют с дьяволом, и ночью мы услышали выстрел, а утром узнали, что кто-то пробрался в лагерь, отец одной из украденных девушек, он пришел, чтобы еще раз увидеть дочь, и когда охранники его заметили, девушка уже обняла его и оба плакали. Стражники оттащили человека к ближайшему дереву, крепко привязали и расстреляли. Утром мне пришлось пойти с бваной Спиком в лагерь работорговца, я должен был ему переводить, он хотел о чем-то разузнать. Прежде чем мы увидели людей, мы увидели их имущество, которое у них отняли, горшки, барабаны, корзины, инструменты, ножи, трубки, все валялось кучей, словно работорговцы не знали, что с этими вещами делать. Первый человек, которого я увидел, был мужчина, молодой мужчина, который поднимал руку, хотя наручники уже въелись в его тело, но он все поднимал руки, чтобы ослабить давление железного ошейника, и он напомнил мне птицу, пытающуюся поднять сломанное крыло, снова и снова.

Он был один из многих, но когда я внимательно посмотрел на него, то увидел не незнакомого молодого мужчину, сидящего на корточках на земле, я увидел себя в конце моей первой жизни, я увидел в лице мужчины того мальчика, который умер во мне, и меня стали жечь шрамы на запястьях и на шее. Я не хотел видеть других пленников, я опустил глаза, но что за дурак я был, если думал, что смогу сбежать от ужаса, притворившись слепым. Чего я не мог увидеть на земле, то вторгалось мне в нос мерзкой вонью, испарения от людей, которые не могли пойти к воде, которым не позволяли облегчаться за термитником. Которым не давали еды, и они должны были сами искать, рыться в лесу, это было задание пленных женщин, их как раз притащили обратно в лагерь, когда мы стояли там, пытаясь ничего не видеть и ничего не вдыхать. Женщины накопали корней и нашли дикие бананы — их жалкие находки швырнули людям, скованным с собственной затхлой вонью; их швырнули не очищенными и не сваренными, сырыми, такими, как женщины их выкопали из земли и сорвали с кустов; пленники набросились на еду, ползая по земле, они сражались за сырые корни и зеленые бананы, пронзительно крича, потому что ошейники и цепи на руках и на ногах еще сильнее врезались в плоть. Работорговец, к которому мы шли, вдруг оказался перед нами, и после приветствия, для которого бване Спику моя помощь не требовалась, начался разговор, за которым я не мог следить, я не понимал слов бваны Спика и видел по лицу работорговца, как мало он понимал мои слова, его лицо бродило по широкой долине удивления. Бвана Спик заговорил громче, его слова заклинали какое-то убеждение, от которого меня отделяла огромная яма, его заклинания были колодцем, орошавшим чужое поле. Посмотри на этих людей, слышал я свои слова к работорговцу, им нужно пить так же, как и тебе. Они чувствуют жажду так же, как и ты. Чего ты потеряешь, если поставишь им чан с водой. Его лицо помрачнело. Эй ты, гном, заорал он, думаешь, кто-нибудь стал бы тебя слушать, если бы ты не был переводчиком мзунгу? Ты — ничто, и если ты не заткнешь свою пасть, я обвяжу твою шею особенно узкой петлей и брошу к остальным. Его лицо изменялось, как стеатит, и застыло в презрении. Он посмотрел на бвану Спика и ухмыльнулся такой отвратительной ухмылкой, что на нее был лишь один ответ — я должен был выцарапать зубы этой ухмылке. Я не задумывался, кинжал оказался в моей руке, а моя рука поднялась, я ничего не слышал, я ничего не воспринимал, бвана Спик рассказывал мне потом, что я выл, как подстреленный буйвол, и презрение на лице работорговца разлетелось вдребезги, словно стеатит упал на твердый камень. Он был беззащитен, как беззащитен любой человек перед неожиданностью. Не знаю, поранил бы я его или убил бы, и никогда не узнаю, потому что бвана Спик обхватил меня сзади за плечи, его длинные руки обвились вокруг меня, и он зашипел мне в ухо: шанти, шанти — слово, которым баньяны желают друг другу мира, и я не мог этого вынести и был готов направить кинжал против него, но он был силен, удивительно силен, и моя ярость билась о его силу, пока не успокоилась. И пока он продолжал меня удерживать, работорговец зашевелился и обильными жестами объяснил бване Спику, что хочет высечь меня в наказание, но бвана Спик покачал головой и сказал единственное слово, которое он знал на языках порабощения, на арабском и кисуахили, он сказал громко и медленно: хапана, — а потом выкрикнул: ля! — которое просвистело в воздухе, отделив все случившееся от остального дня. Он потянул меня за собой, и поворачиваясь, я вновь увидел скованных людей за кольями и заметил, что они больше не борются за коренья, а молча смотрят на меня, все, но я не понимал, что выражали их взгляды, одобряли они меня или презирали, не знаю, и не могу забыть эти взгляды. Я желал бы вообще не иметь глаз.

= = = = =

Он должен признаться себе, что не может плыть в протекающем каноэ, он даже не верит, что в состоянии удержаться, не свалившись за борт. Лежит сейчас в хижине, на походной кровати. Он принял свое тайное лекарство, эфир, смешанный с водкой, единство двух. Небесный воздух притупляет его нервозность, зарождающуюся истерику, судорожные позывы к рвоте. Спик докладывает, что происходит снаружи, когда возвращается после купания в озере, после посещения рынка. Мои солнечные очки, говорит он, мои серые французские солнечные очки парализовали торговлю. Мне пришлось их снять, чтобы освободиться. Он в хорошем настроении и отдохнул. Он должен найти лодку, на которой они смогут обследовать озеро, чтобы отыскать реку где-то на северном кончике озера. Река Рузизи. Надо узнать, вытекает она из озера или втекает в него. Спик с Бомбеем поплывут к противоположному берегу. Около берега, на острове, живет араб, у которого, по сведениям Снай бин Амира, есть пригодное доу. Я все сделаю, Дик. И Спик выходит из хижины. Вместо того чтобы вернуться через несколько дней, он отсутствует месяц, четыре долгие недели, за которые он ничего не сделал, это отродье неудачи. Если бы только Бёртон мог передвигаться. Ночной холод. Пылающая жара. Влажный холод, язвы на ногах, на руках. Когда он смотрит на свое тело, то ненавидит себя. Он должен лежать на походной кровати, как залог. Одним из них двоих надо пожертвовать. Другого отпустят. Пить труднее, чем думать. Есть невозможно. Во рту разрастаются нарывы. Сок мечтаний, дайте мне немного моего сока мечтания. Подайте мне бутылочку. Где же вы? Вы отказываете мне в соме, утешительнице всех болей? Тогда двойная доза. Боль — индульгенция. Ты убегаешь. Но догоняют. Снова и снова. Так почему б не развернуться? Пойти навстречу! Он прижимается к боли. Свободно падает в боль. Возлюби врага своего. Благодари, что тебя разрезают, обними боль. Язвящее пламя станет пламенем ласки. Он растворяется, растворяется в руках трех красавиц, в янтарных глазах — улыбки, как у танцовщиц на рельефе индийского храма, нежданно встреченного в деревне, больше ничего не породившей, кроме трех обещаний, которые движутся с превосходными умыслами, он кружит вокруг их глаз, вокруг своей жажды, каждое их движение отзывает мужчин в казармы их неполноценности. Он не верит в себя… Они снисходительно улыбаются. Они знают больше него, бронза растекается на их коже, три женщины приглашают его, в руках — его подарок. Сбрасывая, что висит на их бедрах, они нагие оказываются еще сильней, они утягивают его, они знают место, защищенное, мягкое убежище, они укладывают его, их пальцы скользят от пуговицы к пуговице: первая рука, прикасающаяся к его коже, гладит ему грудь, бережно, как заря, он будет пить из нее, словно из свежего ключа, вторая рука, которая к нему прикасается, разогревает его возбуждение, а третья ощупывает до его стонов, никакой ловушки, никаких остановок, он изольется, он насытится заходом солнца. Он в их власти. Но не дорос до них. Им надо больше, а ему нечего дать. Ему не хватает веры в себя, чтобы умереть.

Он видит себя перед занавесом, он гребет на каноэ, элегантный и полный сил, но не продвигается, а с другой стороны занавеса — наблюдатели, они видят тень человека, тень гребца на каноэ, тень огромна и восхищает публику, но лишь он один замечает, что он не приближается к тому устью, куда стремится; дождь течет по занавесу, разделяя тени на полосы, человек все гребет, полосы отделяются от занавеса. Вдоль побережья, на север. Постепенно он видит наблюдателей, и они видят его, в деревне, всего в двух днях пути от речного устья, наблюдатели ждут его объяснений, но он не может говорить, у него язык в язвах, наблюдатели встают, раздирают занавес, глядят на маленького человека в каноэ и одновременно раскрывают рты и говорят в унисон, трезво и небрежно, как продавец в магазине, когда его спрашивают о цене: река втекает, а не вытекает, это было заблуждение, но какое дело, спектакль окончен. Река впадает в озеро, Бёртон лежит на походной кровати, идет дождь, и все промокло, ружья заржавели, мука и зерно размякли, кану воняет их собственными испражнениями, они ночуют среди ила, Спик вернется с доброй вестью. Нет, этого не будет. Он лежит в луже разочарования. Ему не хватает веры в себя, чтобы умереть с честью.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

— Чего я никак не пойму, баба Сиди, почему для них было так важно узнать, насколько это большое озеро, какие реки его кормят и какие реки из него льются?

— Потому что есть одна река под названием Нил, и эта река огромна, я видел ее, незадолго до того места, где она сливается с морем, в стране, которую они называют Египет, и я говорю вам, река была такой широкой, как вода, которая отделяет наш остров от земли.

— И вазунгу хотели узнать, откуда река пришла?

— Что же в этом сложного? Почему бы им не поехать вдоль этой реки?

— Они пробовали, но она поделилась на две реки, и по одной реке, которую они называют Голубой Нил, они дошли до самого истока, но по другой, которую они называют Белый Нил, они не могли пройти, потому что им перегородили путь болото и водопады. Им надо было найти другую дорогу к источнику. Когда вазунгу дошли до великого озера, то они еще не добрались до своей цели, потому что в Казехе они слышали про два великих озера, так что было возможно, что Нил вытекает из озера Уджиджи, или из другого великого озера, или вообще не из какого. Поэтому бване Спику требовалось раздобыть доу, на котором мы могли бы плавать по озеру, это доу принадлежало торговцу по имени шейх Хамед, который живет на другом берегу озера, это все мы узнали от арабов в Казехе, но бвана Спик не был человеком, способным убедить надменного самодовольного араба отдать ему единственное доу на несколько месяцев. У бваны Бёртона это, наверное, получилось бы, но, как вы знаете, он был заложником смерти. Вначале, после приема, когда нас очень радушно встретили, дела шли хорошо, мы уверенно ждали возвращения доу, но потом проявилось, какая разная одежда была у нашего ожидания, бвана Спик был завернут в грубую шерсть, от которой он ежеминутно чесался, а меня поглаживал чистый шелк. На этом маленьком острове, населенном арабами, было нечем заняться — только болтать и беседовать, доу задерживалось, и разговоры под широким навесом у арабского торговца расслаблялись, и чем меньше бвана Спик их понимал, тем уродливей они ему казались. Однажды он не смог больше держать все внутри себя и признался мне, как отвратительно ему все на этом острове, эти грязные люди, которые валяются, как свиньи, безжизненные, словно поросята на солнце. Такие и подобные вещи он говорил мне, не замечая, что обижает меня, и я предчувствовал плохое, потому что грубая шерсть натирает раны на коже его терпения. Доу вернулось, под белыми парусами оно вплыло в канал между островом и сушей, и бвана Спик вроде воспрянул духом, так что я понадеялся на добрый исход, но лишь коротко, потому что когда доу разгрузили, что для него, разумеется, длилось слишком долго, мы должны были немедленно отправиться в плавание, остался только последний разговор с шейхом Хамедом, передача тканей, прощальная еда, и мы уже развернули бы эти широкие белые паруса и повернули бы спины к острову болтовни. Так представлял себе бвана Спик, я читал все на его лице — это было небо в монсун, где наконец-то показался осколок солнца. Но человеку следует уж лучше прислушиваться к советам детей, чем к собственным надеждам. Шейх Хамед объявил нам, что доу к нашим услугам, но он не может дать нам свою команду, потому что она требуется ему для другого задания, так что он усердно ищет замену, хотя, как мы сами можем себе представить, это очень трудно, в данной местности не много людей, способных плавать на доу. Это был тот самый момент, которого я боялся, когда бвана Спик не мог больше сдерживать постоянную чесотку своего нетерпения. Он потерял лицо в урагане криков и обвинений, он наплевал на достоинство хозяина, и хотя араб спокойно отбросил все злые упреки, хотя настоятельно заверил, что мы сможем найти общее решение, потому что он не ожидает ничего сверх того, что его гость готов дать добровольно, мне стало понятно, что наше задание стало теперь гораздо сложней. На следующий день он не проронил о случившемся ни единого слова; он скупо сказал, что предоставит нам доу с полной командой, но лишь через три месяца, когда те вернутся из следующего торгового путешествия. Нам надо было совершить что-нибудь драматичное, мы должны были расшевелить нашу щедрость, но бвана Спик не из тех, кто слушает других людей, поэтому он проигнорировал мой совет предложить арабу двойную цену и решил покинуть остров. Мы были побиты судьбой, и шторм был излишним, шторм, напавший на нас, когда мы плыли по середине озера, он проглотил бы нас, если бы нас не вынесло на островок, где мы пережидали, бвана Спик в палатке, остальные — завернувшись в брезент. Он позволил мне воспользоваться защитой его палатки. Шторм становился все яростней и выдернул одну укрепленную сторону палатки, все, что мы могли делать, — это ждать. Когда шторм успокоился, бвана Спик зажег свечу, чтобы навести порядок, и вдруг со всех сторон нас окружили жуки, маленькие черные жуки, и бване Спику надо было той ночью отказаться ото сна или, как я, ночевать на досках каноэ, потому что не было никакой возможности прогнать жуков из палатки, он не смог очистить одежду от всех жуков, и один заполз ему в ухо, так что он проснулся от того, что кто-то рыл нору в его ухе. Я не выдержал, сказал мне бвана Спик на следующее утро, я не мог этого выдержать. Летучие мыши порхали в моем мозгу, сказал он, их крылья были больше моей головы, хлоп, хлоп, хлоп, если бы я их только мог поймать, я бы своими руками раздавил бы их, я умолял их оставить меня в покое, я молил Бога, но не знал, как бы мне забраться в мою голову, Сиди, туда не было пути, мне хотелось налить в ухо горячего масла, но я не мог разжечь огонь, все отсырело, я бил по голове кулаками, но хлопанье крыльев не прекращалось, я бился головой о землю — оно не прекращалось, оно было сильнее любой боли, я мог бы отрубить себе руку, но не забыл бы о нем. Я не мог ни о чем больше думать, ничего слышать, ничего чувствовать. Я взял нож, я засунул лезвие в ухо, я понимал, что надо быть аккуратным, но руки дрожали, а я не мог дольше ждать, что-то хрустнуло — и боль, резкая боль как крик, крылья пропали, нож выпал у меня из рук, я лег на землю, и в этот момент почувствовал страх, какого не было никогда в жизни, я испугался опять услышать эти крылья, они могли вернуться. Но они пропали, мое ухо казалось мокрым, потрогав его, я почувствовал кровь на пальцах, но шум пропал. Почему же ты не позвал меня на помощь, спросил я. Да что бы ты сделал, Сиди, как бы ты мог мне помочь? Я поднес бы свечу близко к твоему уху, свет свечи привлек этого жука в палатку, я бы выманил его тем же светом, он выполз бы сам. Так я сказал ему. Но вместо этого он поранил свое ухо, серьезно поранил…

— Подожди, а что сказал тебе этот глупый человек, когда ты назвал ему лучшее решение?

— Ничего. Он только уставился на меня странным взглядом, который я не понял. Стало еще хуже. Ухо воспалилось и наполнилось гноем, лицо бваны Спика перекосилось, и вся шея покрылась желваками. Он не мог жевать, и я варил супы и вливал в него, как в маленького ребенка. Он ничего не слышал этим ухом, там получилась дыра, и когда он сморкался, то из уха раздавался глухой хлопок, нам, конечно, было смешно, а он только сильнее раздражался. Спустя несколько месяцев из уха вышла часть жука, вместе с ушной серой. Но из другого уха!

— Нет!

— Мы знаем, бвана Сиди, мы пришли в ту часть вечера, когда ты подшучиваешь над нами, но нет, на такое мы не купимся. Хочешь сказать, что мертвый жук прополз через его голову и вышел сквозь другое ухо?

— Случаются и более странные вещи.

— Разумеется, но верим мы лжи или нет, зависит не только от ее длины.

— Наше возвращение в Уджиджи было очень неприятно. Бвана Бёртон сбежал от смерти, он совершил очень трудный поступок и ожидал, что мы справились с нашим якобы легким заданием. Он пришел в ужас, и бвана Спик был совсем убит горем, они несколько дней не разговаривали, потом решили все-таки обследовать озеро, и мы опять сели в каноэ, тридцать три дня мы были в пути, только чтобы узнать из надежных источников, что Рузизи втекает в озеро, и если кто-то из нас мнил, будто это конец наших разочарований, то он получил хороший урок, когда мы вернулись в Уджиджи, потому что за тридцать три дня нашего отсутствия, наш верный и добросердечный Саид бин Салим…

— Про которого ты говорил, что он продаст собственную мать?

— Именно он, на него спустилось озарение, что вазунгу явно погибли, и никто не обидится, если он продаст большую часть провианта. Как теперь мы могли вернуться в Казех? Без еды, без товаров для обмена? Что нам было делать — просить подаяние или воровать? Решения не было, чем дольше мы думали, тем ясней осознавали полную безысходность, как вдруг нас вспугнули выстрелы, нас выбили из себя ружейные залпы, какие обычно возвещают прибытие каравана, и действительно, пришел караван с пополнением, который бвана Бёртон заказал уже давным-давно, хотя там были неправильные патроны, зато достаточно тканей, чтобы получить питание на обратную дорогу до Казеха.

= = = = =

Для обратной дороги они выбирают иной маршрут. Противостоять болотам Малагарази можно только единожды. Идиллия, думает Бёртон, это чашка с грязным ободком. В чашке — чай, в блюдце — холодный куриный бульон. Пятна на кончике языка. Горькое время, думает он, и ставит целью отречься от мыслей. По крайней мере пока не доберутся до Казеха. Ты видел эту муху, кричит Спик, огромная, правда, огромная, ты еще никогда таких не видел. Что ж за бедная страна, раз Спик увлекся мухами. На обочине — выдолбленное дерево, из широко разодранных губ вырывается овальный крик. Какие самобытные существа обитают под свежевырезанными крышами? Первый, кого они встречают, идет, опираясь на палку, и объяснений не требуется — вот он, изъян, нога, которая нуждается в подпорке, кожа как сморщенная кора, колена и не видно, у него слева нога слона, а справа — человека, и он молод, его лицо выглядит здоровым, абсолютно здоровым, ни тени горечи, несмотря на калечную ногу, которую он подволакивает, приговоренный к отверженности в деревне, конечно, никто не хочет видеть такого уродства. У следующего жителя такая же порча, на другой ноге, сросшейся еще хуже, только пальцы на ногах человеческой формы, нарыв начинается с подъема. Кожа утолщенная и воспаленная, на некоторых местах надорвана, на других — лопнута. При виде третьего у него обрывается дыхание, тот стоит на двух слоновьих ногах, туловище истощено, иначе быть не может, туловище чахнет, чем сильнее набухают ноги. Они все такие, неожиданно осознает он, все жители этой деревни, молча сидящие перед хижинами или ковыляющие мимо, не приветствуя их, теперь он видит, локти пропали, плечо — размоченная тыква, предплечье — широкий бурдюк с водой, который болтается на кости, левая грудь набухла почти до бедра, брыжейки выползли наружу, угнездившись на правой груди, на левой ноге и наоборот — пороки во всех комбинациях в этой деревне. Болезненное вывернуто наружу. Демоническое. Словно в их телах царит половодье.

Он видит человека с украшением на голове, он единственный сидит на табурете, вокруг него мужчины и женщины на песке, наверняка пхази, с расслабленным выражением на лице он вещает о чем-то непонятном, и ничего не скрывает, его яички величиной со зрелую папайю, левое бедро висит, как переполненное вымя, правая голень вся в нарывах, словно это черви извиваются под кожей; нога заканчивается косолапой стопой, без пальцев, без пятки. Все понятно, думает Бёртон, я понял руководящий принцип этой деревни, здесь вожаком становится тот, у кого самая большая мошонка. Он с удовольствием остановился бы, чтобы поговорить с этими людьми, объяснить им: боги изволят шутить, они совершают ошибки, даже с собственными сыновьями, вы не знаете Ганешу, позвольте рассказать вам о нем, его состояние во многом схоже с вашим. Бёртона уносят дальше, его собственные шаги, невозмутимое движение каравана, словно бы остальные ничего не видели, не заметили, что даже тазовые части у лошаков в этой деревне утолщены и растянуты, как будто ослов скрестили со слонами, и его мучает вопрос, зудит, как песчинка под ступней, что-то смутило его при виде пхази. — Пенис, — приходит ему на ум, — где же был пенис, — он произносит это громко, — я не увидел пенис. И Спик, идущий рядом — как давно уже? — отвечает: нам про это знать не обязательно.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Чувствуете ли вы тоже, друзья мои, как холодает? Время года, разумеется, но это больше, чем просто время года. Я чувствую, будто холод поднимается из камня и проникает в мое тело. Бывают вечера, когда мне не согреться, не важно, сколько покрывал кладет мне на плечи мать Хамида. Холод, он гнездится не в плоти, нет, он проникает в кости, никто не предупреждал меня, как холодны бывают кости, как холодны могут стать колени и череп, так холодны, что я чувствую себя парализованной рыбой, лежащей на дне моря, которая может лишь открывать рот, пока и язык не превратится в кость.

— Ну, ты преувеличиваешь, баба Сиди, твоему языку уж точно не грозит окаменение.

— Даже то, что представляется нам немыслимым, однажды произойдет.

— Подождем.

— А пока мы ждем, мы будем продолжать тебя слушать.

— А я буду продолжать рассказывать, не беспокойтесь, не стройте себе пустых надежд, хотя порой на меня находит подозрение, что слова мои обогнали мои шаги, и мои повествования о событиях скрыли тенью сами дела. Это напоминает мне об одном мальчике, когда я был мал, в моей первой жизни, он хотел удержать мою тень и попросил меня стоять неподвижно, и своими маленькими ручками расцарапывал землю, ровно на том месте, куда падала моя тень, он рыл и рыл, пока не разодрал себе руки, а когда решил, что дело сделано, оказалось, моя тень изменилась. И он стал рыть опять, следуя за каждой переменой в моей тени, пока у него не иссякли силы, а у меня — терпение, и мы отошли в сторону, чтобы рассмотреть тень, которую он задержал, но увидели бесформенную яму, совсем не похожую ни на одну из моих теней, мальчик очень огорчился, а я предложил ему пойти нарвать фруктов. Этот мальчик, я не могу его позабыть, его не было среди тех, кого арабы поймали в день, когда умерла моя первая жизнь, и я часто спрашиваю себя, какие тени он отбрасывал в своей жизни, и когда я мечтаю, то мечтаю и о том, как снова встречу его, сейчас, когда мы оба стали старыми мужчинами, и попрошу его рассказать о себе все, и тогда увижу жизнь, украденную у меня, увижу ее в плоти и крови, пережитую тем человеком, которому не удалось задержать мою тень, и никогда теперь не удастся, потому что я перестал отбрасывать тень. Но с его помощью я увижу, какие тени я мог бы отбрасывать. Это прекрасная мечта и ужасная мечта, такие уж у меня мечтания, они как кушанья, приготовленные влюбленной и покинутой женщиной, блюда сладкие, как сахар, и острые, как стручки баобаба, растущего на кладбище. Таковы мои мечты и мои сны, от которых мне не освободиться, например, мой сон про озеро и цаплю, хотя вообще-то это не сон, а неподвижная тень воспоминания. О втором озере, если говорить точнее, и о прекрасной птице. На самом деле существовало и то, второе озеро, как и заверяли нас арабы в Казехе, и бвана Спик, и я, и несколько носильщиков, мы достигли озера после полумесячного походы, бвана Бёртон остался в Казехе, возможно, из-за своей болезни, возможно, он предпочел общество арабов компании бваны Спика. Мы стояли на небольшом пригорке, а оно лежало перед нами, второе великое озеро, и мы были не такими уставшими, и не такими отчаявшимися, и не такими взволнованными, как в день, когда увидели первое озеро. Все мы, кроме бваны Спика, он неожиданно переменился. С первого же взгляда было понятно, это озеро было больше любого другого озера, которое было нам известно, а бвана Спик знал, что оно больше первого озера. Мы стояли на берегу, удивляясь воде, не имевшей конца, и раздался шелест, цапля взлетела перед нами из тростника, ее первые удары крыльев были тяжелы, словно крылья еще не проснулись, стройная птица, которая не знала закона, закона, гласящего, что ни одно животное не имеет права безнаказанно пролетать или пробегать на глазах у бваны Спика. Цапля поднималась в воздухе, на наших глазах, она набирала скорость и уверенно проплывала над нами — серая, белая, коричневая птица с клювом, как игла компаса. Бвана Спик был крайне доволен, мы это видели, его сердцу редко разрешалось показываться на его лице, он прятал его, как некоторые мужья прячут своих жен, но на том берегу оно скинуло все покрывала. Вот что мы искали, торжественно сказал он и вытянул руку, словно хотел положить ее на озеро, он был по-настоящему счастлив, а мы по-прежнему глядели вверх на цаплю, которая по причинам, навечно сохраненным в неизвестности, кружила над нами, ровно над нами, громыхнул выстрел, конечно, только один выстрел, и цапля упала как камень, а бвана Спик громко развеселился, он тряс ружьем, как колотушкой, и исполнил маленький танец, как вазунгу обычно извращают танец, продолжая ликовать: я достиг нашей цели, я достиг нашей цели. Никто из нас не посмотрел на цаплю, это принесло бы несчастье. Мы уставились на бвану Спика и не понимали, почему он вдруг переменился, почему второе озеро лучше первого и почему должна была умереть цапля, чтобы разделить радость бваны Спика.

— Ассалааму алейкум ва рахматуллахи ва баракатуху.

— Валейкум иссалам.

— Как поживаете, братья?

— Благодарение Богу, благодарение Богу.

— Присядьте к нам, мухтарам-имам, мы слушаем истории баба Сиди, и заверяю вас, сегодня вечером их стоит послушать.

— Не беспокойтесь, истории не кусаются.

— Я не о себе беспокоюсь.

— Вы не пожалеете.

— Ненадолго, ночь еще молода.

— Так мы всегда думаем, ночь еще молода, а она вдруг проходит.

— Вам надо немного отдохнуть, мухтарам-имам, присядьте на бараза, вам станет лучше.

— Посмотрим, станет ли мне лучше. Согласен, я ненадолго разделю ваше общество.

— Мы только что услышали, как баба Сиди достиг озера, огромного, почти как море.

— У Бога много чудес на свете.

— И там застрелили цаплю, ты об этом забыл сказать, баба Квуддус, она тоже относится к истории — и озеро, и цапля, упавшая как комета. Бвана Спик был доволен, его хорошее настроение разбухало, когда он вскипятил воду, глядя на свои часы, и записал все возможные цифры, потому что едва мы стали путешествовать без бваны Бёртона, он подружился с записной книжкой. Знаешь, Сиди, на что мы смотрим? Спросил он. Нет, сахиб, ответил я. Мы смотрим на исток реки, называемой Нил. Где-то на севере могучий Нил выливается из этого озера. Удивительно, что бвана Спик об этом знал.

— Он угадал.

— Да, конечно, угадал, ведь он еще не видел истоков Нила, но он угадал своим рассудком, потому что на нашем втором путешествии это предположение оказалось верным, мы оба стояли на другом берегу этого огромного озера и мы оба видели, как река вытекает из него.

— Нил?

— Этого мы пока не знали, не могли знать наверняка. Но другой мзунгу пошел следом за рекой, и когда я начал третье путешествие, то услышал, что загадка разгадана, все люди теперь знали, что Нил вытекает из второго большого озера.

— Значит, он был прав.

— Бвана Спик был прав, но одновременно все-таки не прав. Одна река вытекает из этого озера, и эта река, называемая Нил, да, но есть еще реки, которые втекают во второе великое озеро, и кто является другом споров, тот может уверять, что у каждой из этих рек есть исток, и все истоки являются истоками Нила, потому что вода, которую эти реки вливают в озеро, кормит реку под названием Нил. Бвана Спик желал немедленно обследовать озеро, он хотел нанять человека, рассказавшего нам про другой берег, хотел купить у него лодку, проплыть по всему озеру, нам потребовалось бы много месяцев для путешествия. Я умолял его подумать о наших скудных припасах, об усталых и недовольных носильщиках, о бване Бёртоне, ожидающем нас в Казехе. Ты не понимаешь, сказал он с пылающим лицом, если я безо всяких сомнений открою вопрос об истоках Нила, тогда приз принадлежит мне одному, тогда я стану человеком, в одиночку решившим величайшую из всех загадок. Он хотел сказать: тогда мне не нужно делиться славой с бваной Бёртоном.

— Ох, человек, не знающий меры.

— Главным образом вазунгу.

— Все мы! Ты уже теряешь меру, если считаешь, будто ты — исключение.

— Мне удалось отговорить его, прежде всего потому, что я поклялся, что все носильщики сбегут, если мы не вернемся вскоре в Казех. Но прежде чем покинуть второе великое озеро, он решил отпраздновать успех какой-нибудь достойной церемонией. Созвав всех, он приказал нам войти в воду, мы по колено стояли в волнах, не удивляйтесь, это озеро такое огромное, что по нему бегут волны, а когда начинается шторм, сказал нам человек, знакомый с другим берегом, волны становятся больше дома, и тот, кто остается в лодке на воде, тот пропал. Зайдите глубже в воду, сказал бвана Спик, так глубоко, чтобы вы могли полностью погрузиться в воду, а после того как ваше тело целиком окажется под водой, выходите и обрейте друг другу волосы, и потом еще раз искупайтесь в этой священной воде.

— Священной? Почему это священной?

— Так он сказал! Я отказался. Никто из нас не умеет плавать, ответил я. Не бойтесь, держитесь друг за друга, а я буду следить за вами. Я перевел его предложение носильщикам. Мои волосы, вскричал один, зачем мзунгу понадобились мои волосы? А что он за это заплатит? спросил другой. Этого человека надо срочно привести к мганга, у него в голове сидит не один только жук. Я объяснил бване Спику, что носильщики отказываются жертвовать волосы и окунаться в воду. Но это была бы такая прекрасная церемония, уверил он меня, ты же знаешь ее по Индии, Сиди, благословенное купание в священной воде.

— В воде замзам не купаются.

— Конечно нет, но баньяны, они верят, что некоторые реки священны, и вместо молитв они купаются. Но мы же не в Индии, сказал я бване Спику, и как нам узнать, что это священная вода. Это исток Нила, разумеется, вода здесь священна. Разве мы можем так запросто решить, какая вода священная, спросил я. А что ты думаешь, как вообще возникли подобные церемонии, ответил он. Какой-то человек в один прекрасный день что-то сказал, что-то сделал, другие ему поверили, повторили за ним, а сегодня мы дрожим от благоговения.

— Он оскорбил нашего пророка, да наградит Бог его миром.

— Не возбуждайтесь, мухтарам-имам.

— Что? Да что ты говоришь? Этот богохульник оскорбил…

— Это было уже давно.

— Может, баба Сиди неверно передал его слова?

— Он не оскорблял пророка.

— Как же? Ты сам повторил его слова.

— Насколько я знаю, он вообще ничего не знал про пророка, то есть он, конечно, слышал про него, ему было немного известно про аль-ислам, но это знание без корней. Он просто хотел в тот момент сделать нечто торжественное, что показалось бы величественным, что отвечало бы тем сильным чувствам, которые вызвало в нем его открытие. Он желал праздника, не знал, как бы нам отпраздновать вместе, как почтить это мгновение.

— Мне недоступно, что вас радует в этих историях, вечер за вечером, так радует, что вы бросаете свои семьи. Мертвые цапли, обрезанные волосы и неверный, изо рта которого говорит дьявол.

— Мы узнаем что-то о мире, имам, это не может навредить.

— Я думаю, имам следует за мудростью, гласящей, что человек, который ничего не знает, не в чем не сомневается.

— Ты хочешь оскорбить еще и нашего имама?

— А вы хотите возмущаться всем, что не выскакивает из ваших собственных ртов?

— Вы бы лучше обратились к чтению благородного Корана, там вы найдете достаточно историй, и это более старые истории, полные вечного смысла. А теперь я прощаюсь с вами, братья. Ассаламу алейкум.

— Валейкум иссалам, мухтарам-имам.

— Он ненадолго остался.

— Дольше, чем баба Сиди в мечете.

— Вы двое вряд ли сойдетесь.

— Может, в следующем мире.

— Скажите, братья, я всегда спрашивал себя, на небе, там тоже читают благородный Коран? Или он только показывает туда дорогу?

— Об этом ты должен был спросить у имама.

— Я слишком поздно подумал.

— Тем лучше.

— А как, кстати, называется второе большое озеро?

— Ньянза. Так сказал человек, знавший противоположный берег. Бвана Спик был недоволен этим именем, ему захотелось другое. Всем местам, которые он замечал на этом коротком путешествии без бваны Бёртона, он сразу же давал имена, как будто раздавал подарки детям из бедных семей. Едва он придумывал какое-то имя, как сразу просил меня известить об этом носильщиков. Я передавал имена им, и они изумлялись такому обычаю, не имевшему объяснения. Может, он помнит только то, что сам назвал, предположил один из них. Прежде чем бвана Спик узнавал, как выглядит другой берег озера, другая сторона холма, другой конец долины, он давал имя озеру, холму, долине. Пока мы еще переводили дыхание после крутого подъема, он уже дал холму, с которого мы впервые увидели озеро, имя Сомерсет. Маленькую бухту внизу под нами он назвал Джордан, одна из скал, торчавших в воде, называлась теперь Бёртон-Пойнт, а залив — Спик-Чэннел. Группа островов получила название Бенгал Архипелага, а само озеро, это озеро, широкое, словно море, он торжественным голосом, как будто выступал перед старейшинами, наградил именем Виктория. Вазунгу до сих пор называют воду Виктория, по крайней мере, они говорили так на моем последнем путешествии, а теперь, когда вазунгу подняли свои флаги над нашей гаванью, кто знает, может, это озеро еще долгое время будет называться именем их женщины. Большинство вазунгу гордятся этим именем, потому что считают, озеро названо в честь королевы, но бвана Спик мне доверился, позднее, вечером — это счастливая случайность, что его мать и королеву его страны зовут одинаково, поэтому он смог посвятить озеро своей матери, без опасения, что его укорят за неуместное название. Но сахиб, у озера уже есть имя, озеро называется Ньянза. Чушь какая, закричал бвана Спик, и я почувствовал, как в нем закипает ярость, как это у него может быть имя, я его только сегодня открыл. Пойми, Сиди, оно пока не существует на картах. Его слова смутили меня, я долго размышлял, и решил в конце концов, ладно, ничего плохого, если у озер, и гор, и рек будет много имен, пусть это будут имена из разных ртов, имена для разных ушей, имена, говорящие о разных свойствах и разных надеждах. Но я написал счет, забыв о таможеннике, я посеял слишком близко к воде, упустив опасность половодья. Вазунгу желают, чтобы для каждой вещи действовало одно название, они несговорчивые ослы, и не желают соглашаться на много разных имен для места. Когда мы вернулись в Казех, где нас ждал бвана Бёртон, и говорили там с арабами про озеро, бвана Спик настаивал на том, что будет говорить исключительно про озеро Виктория. Мне пришлось объяснять арабам, что бвана Спик хотя и говорит Виктория, но имеет в виду Ньянза, на что один из арабов с острым языком спросил меня, почему это мзунгу говорит не то, что имеет в виду, уж не скрывает ли он чего-то. Как обычно, когда становилось сложно, вмешался бвана Бёртон и сгладил все неровности своим арабским языком, который лился из его рта, как растопленное масло. Но иногда, не стану утаивать, бвана Спик просил меня называть ему местные имена, которые он записывал маленькими буковками позади имен, придуманных им. Я узнавал, какие названия были в ходу, и передавал ему, Ньянза — для большого озера, Укереве — для островов на большом озере, поэтому он так и записывал бы к себе в книгу имена своего вдохновения и имена традиции, если бы нас не пригласили однажды на праздник, где мы пили банановое пиво, столько бананового пива, что его вкус приклеился к моему языку на много дней и все было на вкус как банановое пиво: похлебка, мясо, батат. Вы знаете, я не пью, но тогда лишь пиво могло нас взбодрить, нас пригласили мужчины деревни, они сварили пиво в нашу честь, и все носильщики пили, и я пил вместе с ними. Тем вечером мы без оглядки зализывали наши раны, мы громко ругали путешествие и вазунгу, и другой гость деревни рассказал историю о человеке, который живет на противоположном берегу озера и называет озеро Лолве, а когда мы спросили, что это означает, он сказал, это имя великана, который так огромен, что оставляет после себя озеро всякий раз, когда справляет нужду, маленькие озера, средние озера, а однажды он испустил из себя столько воды, как еще никогда, и на следующий день люди с удивлением увидели озеро без берегов.

— Выпил, наверное, слишком много бананового пива.

— Слишком много, о да, чересчур много, красивая история, и из нее вылупилась одна мысль, и всем нам эта мысль показалась замечательной. Мы выдумаем наши собственные названия и передадим их мзунгу, он отвезет наши названия в свою страну, мы дадим такие имена, которые будут смеяться над человеком, который их прочтет, не понимая, что над ним издеваются, имена вроде Великое-Изливание-Мочевого-Пузыря для озера, около которого мы выпили много бананового пива. Эта была прекрасная мысль. И мы тотчас же воплотили ее в дело, мы придумывали имена, продолжая пить банановое пиво, и уже на следующий день наши имена забрались в книгу бваны Спика. Как называется эта река у местных людей? Спросил он меня, и я ответил: люди вакереве называют ее Обезьяна-Со-Вшами. А когда он спросил, какое название у холма, я ответил: этот холм называется у людей вакереве Позади-Толстого-Соска. А когда он поинтересовался, есть ли название у ущелья, я ответил: это ущелье люди вакереве называют Куда-Вторгается-Мужчина-И-Откуда-Выходит-Младенец. Не смотри на меня с таким ужасом, баба Квуддус, это были грубые шутки, я согласен, но не грубей, чем шутка, которой развлекался бвана Спик, захватывая весь мир своими собственными названиями. А если я шепчу, то не от стыда за эти шутки, а потому, что на первом этаже кое-кто нас подслушивает, кому эта история тоже не нравится. Ах, подождите, я еще кое-что забыл, самое прекрасное, название двух холмов, очень похожих друг на друга, имя которых, как вы, наверное, уже догадались, на языке людей вакереве звучит Сиськи-Жирного-Короля. Мы радовались нашей шутке и опять позабыли ее, до второго путешествия, тем временем Хамид, мой первенец, уже мог стоять на ногах. Когда бвана Спик показал мне карты, которые для него нарисовали в его стране, он прочел мне названия тех мест, которые мы вместе с ним видели. Я услышал слово Виктория и услышал слово Сомерсет, а потом он указал на мелкие буквы и объяснил, что они обозначают те названия, которые я ему сообщил, названия, которые употребляют люди, живущие там, и я попросил его прочитать мне некоторые из них, и на самом деле, хотя он пережевывал слова во рту, но их можно было разобрать, и он сказал: Позади-Толстого-Соска, и он сказал: Сиськи-Жирного-Короля, и поверьте мне, братья, никогда в жизни мне не было так трудно сдерживать смех, который готов был разорвать меня.

— Значит, если я поеду в страну вазунгу и куплю одну из этих карт, то прочту там детские шалости баба Сиди?

— О, да, баба Али, но поторопись, эти вазунгу такие добросовестные, возможно, скоро другой поедет в те края, собирая новые знания. Они снова и снова перерисовывали свои карты, это любимое развлечение вазунгу, нет, это не просто развлечение, человеческая гордость зависит от этих карт, и дружба бваны Бёртона и бваны Спика, она окончательно сломалась, столкнувшись с картами.

— Как же такое возможно?

= = = = =

Звук. Звук как укол. Кривой и жалобный звук. Словно целую октаву ухватили за горло. Два крика, кинжалами заколовшие тонкое дыхание его сна. Вначале он думает, эти звуки вырываются из сна, перетекающего в явь, пока не осознает низкого неба своей палатки и узкой брезентовой ограды со всех сторон. Раненые крики приходят снаружи. Он поднимается, берет ружье, выползает из палатки, но не может обнаружить опасности, не видит ее в заспанных рассветных сумерках, звук проникает в его затылок, он водит по сторонам ружьем, готовый выстрелить, не видит ничего, кроме птицы, отвратительной птицы, которая, открывая клюв, выталкивает из себя тот самый звук, что вонзился в его сон. Бёртон ощущает неукротимую злость на крохотную птичку, которая осмелилась на такую громкость. Он хватает ружье за ствол, но маленькая птица умеет летать, она машет крыльями, удаляясь, и оставляет Бёртона без удовлетворения.

День назад они выехали из Казеха, отправившись в последний отрезок обратной дороги. Для этого пути им потребовалось завербовать новых носильщиков. Они стояли перед ним, из какого-то очередного урожая ньямвези, собранные Снай бин Амиром, молодые мужчины, разряженные в своем нетерпении, чрезмерно усердные, освежающе невинные. Некоторые стоят на одной ноге, как аисты на реке Малагарази, опираясь ступней поднятой ноги о колено, положив руки на плечи соседа, непринужденный жест, который не переживет и одной недели, другие сидят на корточках, охватив обеими руками колени и с надеждой устремив взгляд на вождя экспедиции.

Он отправился в путь против воли. Казех вновь стал для него оазисом, и покидать оазис трудно. Придется заново схлестнуться с пустыней Угого. Он не боится, у него нет дурных предчувствий. Все гораздо хуже. Заглядывая мысленно вперед, он уже чувствует ожидавшую его боль и муку. Он знал, это будет не страх, а дискомфорт, непрерывный дискомфорт, проклятие любой обратной дороги. Вдобавок перспективы — безотрадны. Спик тупо уперся на своем нелепом, непонятном решении великой загадки. Его наброски, его картографические догадки не складываются в логическое объяснение. У него реки текут вверх по горам, а вода из озер вытекает в том направлении, куда он повелит. Смешно. Но все же — и эта мысль не давала покоя Бёртону, отравляя возвращение, — все же не исключено, что Спик каким-то искаженным образом был прав, ведь возможно, что при всех неверных деталях главное утверждение оказывается правильным. Едва они ступят на британский берег, как между ним и Спиком вспыхнет диспут, и спор разгорится на общественной арене, причем его многочисленные враги ох как охотно уцепятся за любую возможность, и необоснованные догадки позволят любому желающему убедительно выступить на стороне того, кто ему ближе и родней. Остаться в Казехе он не мог, а возвращаться а Англию, в единственную страну на свете, где он совершенно не чувствует себя дома, было противно. Самые лучшие предпосылки, с ухмылкой подумал он, чтобы вновь ступить в Угого.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Бвана Бёртон сомневался в утверждении бваны Спика, что второе великое озеро является источником реки, которую они называют Нил. Даже если это было бы верно, то требовало бы доказательств, а доказательства не рождались от того, что бвана Спик самолично увидел озеро, о существовании которого они оба и так знали. Пока бвана Спик и я были в пути, бвана Бёртон в Казехе чертил собственные карты, по рассказам Сная бин Амира и других арабов, а когда мы вернулись, вазунгу сравнили длину озера и его очертания на картах друг друга, и оказалось, что в картах бваны Спика и бваны Бёртона почти не было различий, и бвана Бёртон сказал: «Ну вот, видишь, ты напрасно выбивался из сил, мы и так знали все факты».

— Воистину, кинжал не такой острый, как язык человека.

— Однако, когда он внимательней рассмотрел карты бваны Спика и выслушал его доказательства, то бване Бёртону пришлось изменить собственные карты, вы сами знаете, величина животного, которое ты убил, зависит от величины животного, убитого твоим соперником. Его карта должна была показать, что первое великое озеро — исток реки, которую они называют Нил. Как-то вечером я зашел в его комнату, в том доме, где они с бваной Спиком жили в Казехе, и хотел что-то спросить у него, и увидел, что он рисует. Он обрадовался моему появлению и принялся расспрашивать о деталях нашего короткого путешествия ко второму великому озеру. И потом подробно объяснил мне свою карту, словно истина нуждалась в моем одобрении. Названия на карте, которые он читал мне, это были Чанганйика и Ньянза, он наверняка заметил мое удивление, и объяснил, что не может быть идеи безумней, чем клеймить английскими названиями далекие места посреди чужой страны. На карте я различил не только два больших озера, но и горы, и хотя не понял всех его пояснений, но понял, что это горы, никем из нас не виденные, однако он считал, что горы существуют, потому что о них говорили книги, эти горы, которые он называл горы Луны, он двигал по карте туда и сюда, пока они, наконец, не стали на пути доказательства бваны Спика, что исток Нила — это второе великое озеро.

— Одна задница не может сидеть одновременно на осле и на лошади.

— Это, конечно, так, но когда двое спорят, то оба могут быть правы.

— Баба Сиди, моя голова всегда была лентяйкой, а сейчас я вдобавок стар, как и этот вечер, но мне не понять ни слова из того, что ты говоришь.

— Не важно, это не важно, баба Бурхан, речь о двух вазунгу, которые двигают горы туда-сюда, как им понравится.

— Не так уж трудно передвинуть горы, которые ни разу не видел.

— Бвана Бёртон находил то одну, то другую ошибку на картах бваны Спика, и указывал на них, и тогда бвана Спик поправлял свои чертежи. Я видел их в его комнате, он уменьшил одно озеро и увеличил другое, и передвинул горы дальше на север. Я смутился, потому что не мог понять, почему же вазунгу, обычно такие добросовестные, так легкомысленно обращаются с картами, ради которых они рискуют жизнью. Но когда я поговорил с мганга о странном поведении вазунгу, он рассказал мне историю о горах, о трех братьях-горах, которые отправились в путешествие по желанию их отца, короля гор. Тогда-то я понял то, что для меня раньше было закрыто, — карты вазунгу рассказывали сказки, а бвана Спик и бвана Бёртон беспрерывно чуть изменяли их, как и положено хорошему сказочнику.

= = = = =

Раскрытая записная книжка Бёртона охватывает три месяца и десять приступов лихорадки со времени их последнего выступления из Казеха. В некоторые вечера он разбит параличом, в другие — почти слеп. Содержать лагерь в сухости больше невозможно. Дождь сечет по ним уже несколько дней подряд. Когда прекращается ливень, у времени вырастают белые крылья, и они раскрываются во влажном воздухе, но ненадолго, до тех пор, пока число термитов не превзойдет число секунд. Ночи все холодней. Даже его ночные кошмары знобило.

Спик лежит рядом с ним и говорит. О мучениях. Ему становится легче, когда он схватывает их в слова и выталкивает из себя вперемешку со стонами и кашлем. Снаружи журчит дождь. Он уже часто болел, но этот приступ пока самый тяжелый. Все началось со жжения, словно ему к правой груди прижали раскаленное железо. Оттуда боль расползлась, острыми уколами достигнув сердца, селезенки, и застряла там, набросилась на верхнюю часть легкого, освоилась в печени. Моя печень! Печень! Спик вновь погрузился в сумеречное состояние.

На следующее утро он очнулся от кошмара, в котором его тащила по земле стая тигров и каких-то еще чудищ в сбруе из железных гвоздей. Он привстал и схватился за бок. Всемогущая боль. Можно, я кое-что попробую? — спрашивает Бомбей и, получив одобрение Бёртона, он поднимает правую руку Спика, а левую просит его положить под голову, чтобы уменьшить давление легкого на печень. В самом деле, колющая боль отступает. Бёртон смотрит на него уважительно. Едва самое ужасное, казалось бы, прошло, на Спика наваливается новый приступ, похожий на эпилептический. И вновь чудовища вытягивают жилы из его тела и протяжно жуют их, как копченое мясо. После приступа он лежит на походной кровати, руки и ноги истерзаны судорогами, мускулы лица напряженные и одеревенелые, остекленевшие глаза. Он начинает лаять, странно, неравномерно двигая ртом и языком. Почти не может дышать. Сознание его проясняется, и с уверенностью, что смерть близка, он просит у Бёртона бумагу и ручку, чтобы дрожащей рукой написать бессвязное прощальное письмо матери и семье. Но его сердце не сдается. Маленькие железные уколы постепенно отступают. Спустя несколько часов он бормочет, и до полусонного Бёртона доносится: «Ножи убрали в ножны».

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Наше страдание не знало границ, стоило пройти одной боли, как нападала другая, едва мы складывали с плеч одну ношу, как наваливалась другая, и я часто спрашивал себя, как мы это выдерживаем, и как это выдерживают вазунгу, прибывшие из страны, где все совсем иначе, чем у нас: погода, звери, даже болезни. И только позднее, под конец первого путешествия, я понял то, о чем мне следовало бы знать с самого начала, вазунгу не ощущали жизни без этих страданий, только незадолго до нашего возвращения мне стало ясно, что они зависимы от страданий, как другие от алкоголя, или кхата, или ганджи. Поэтому я не удивился, увидев вазунгу опять, не прошло и двух монсунов, Хамид тогда еще не родился. Бвана Спик опять появился в Занзибаре, на этот раз с новым спутником, с тихим человеком по имени бвана Грант, скучным заменителем бваны Бёртона. Да и остальные, бвана Стэнли и бвана Камерон, они всегда возвращались, их тянуло к страданиям, всех, кроме тех, кто не выживал. Как только здоровье опять поселялось в их телах, они обдумывали новое путешествие, нисколько не заботясь о том, чтобы выбрать дорогу попроще и поудобней, о нет, напротив, в следующий раз они искали еще более сильной боли, они на полных парусах подплывали все ближе к смерти, как если бы рыбаку было мало обогнуть риф, но он старался бы это сделать снова и снова, в местах, где лодке не пройти, где ее размолотит о камни.

Бвана Бёртон был самым ужасным, он вообще не желал прерывать страдания, не хотел ждать, пока вернется в свою страну, чтобы поехать дальше. Мы добрались до Зунгомеро и знали, что отсюда всего полмесяца пути до побережья, мы уже видели перед собой наши дома и наши семьи, по крайней мере те, кто имел дома и семьи, до них оставалось всего полмесяца усилий, и тут бвана Бёртон сказал, что нам еще надо отыскать дорогу в Килва. Что за Килва, спросил я, потому что первым осмелился ему открыто возразить. Древний город на юге, ответил он. Это говоришь ты, спросил я, или это говорит из тебя лихорадка? Если тебя не тянет вернуться домой, тогда ты будешь загадкой для каждого человека, тогда тебе придется пройти остаток пути самому, потому что у всех нас только одна цель. Вы будете делать то, что я вам прикажу, крикнул он, с силой, которая хотела повелевать, но голосом, который звучал неуверенно. Я оглянулся, я взглянул на тех, кто выжил, и взгляд объединил нас, мы поняли, что откажемся, сразу, безо всяких переговоров, и носильщики отвернулись, и белуджи отвернулись, и Саид бин Салим и Сиди Мубарак Бомбей отвернулись от бваны Бёртона, оставшегося в одиночестве — сумасшедший, который не мог больше никому навязать свое безумие.

= = = = =

Дождь прекратился наконец-то; земля еще тяжела от многодневных побоев. Он слышит барабаны — или это кажется? — незнакомую барабанную дробь, звучащую более грозно, чем разрывы капель-патронов. Вдобавок — шушуканье, и, прежде чем он успевает выбраться из палатки, оно переходит в какой-то брызжущий звук, все более тревожный, потому что Бёртон не понимает его природу. Снаружи — мгла, освященная невнятными звуками, но он даже не смог осмотреться, как у него вытягивают почву из-под ног. Земля шевелится, и весь склон, насколько хватает его слуха, рушится. Бёртон падает, и вот он уже на боку, с ноющими ребрами и задранной вверх правой ногой, поглощен всеобщим скольжением; он приподнимается, стараясь выпутаться, ищет опоры, но нога — тупой якорь, и он, в плену чудовищной силы, скользит все дальше. Проступает мысль: лагерь, целый лагерь сносит прочь. Мы будем погребены под илом. Он кричит: Джек, кричит он, Джек. Что-то тяжелое валит его с ног, боль — где-то около правой почки, он катится, лицом вжимаясь в землю, крик заполняется илом, бурлящим во рту, словно там копошатся личинки. Он хочет оттолкнуться руками, но они ныряют в глубокое тесто, его затягивает вниз, все дальше, он пропадет сейчас, он будет погребен заживо, черт побери, как несправедливо. Голова бьется о камень, его опять переворачивает, и трет, и размалывает, вдруг илистой почвой лица он ощущает воздух, он вдыхает, и в нос проникает тяжелый дух трясины, он осмеливается откашляться, и вновь кричит: Джек, кричит он, несколько раз, потом кричит: Бомбей. В водовороте шумов нет ни единого человеческого звука, ни даже хрюканья. Где остальные? Это его последняя мысль перед падением в воду, будто склон стряхнул его с себя, он падает в новый холод, не зная, где верх, где низ, но вода вокруг немного успокаивает его. Вода тоже движется, с той же решимостью, но чуть менее истерично. Он чувствует себя надежно в воде, вытягивает отяжелевшие руки и ноги. Страха больше нет. Я точно не утону, думает он, словно всякая иная угроза ничтожна, когда прошла опасность погребения заживо. Порой потоки соединяются, хор в крещендо, ему удается слегка приподнять голову и осмотреться в чернильной тщетности, но иногда его дергают разные голоса, желая засосать жертву, он сжимается, ожидая, что его швырнет на скалу. Или на берег. Ему что-то попадается под руку, нечто длинное и волокнистое, он крепко хватается — и вода несется мимо. Корень — или лиана? — на ощупь кажутся вывихнутой лапой паукообразной обезьяны. Крепко уцепившись за корень, он долго висит спиной к мчащейся воде. Потом тянет за него, первый, осторожный раз. Чувствуя сопротивление, он усиливает попытки. Перебирая руками, вытаскивает себя из воды, и вот уже чувствует ногами твердое дно, но пока не решается идти и выпустить корень из боязни утонуть. Ему кажется, что посветлело, на самую малость. Он распознает кусты, переплетенные ветки, берег, к которому он подтягивается, но когда до него уже можно протянуть руку, что-то бьет, и его отшвыривает обратно, он мотает головой, чтобы освободиться от воды, лает, как астматическая собака, пока не отхаркивает всю воду и его грудь и глотка становятся гладкими. Он думает, что его унесло прочь, но внезапно понимает, что по-прежнему держится. Корень не оторвался вместе со смытым куском берега. И он вновь ползет, на этот раз никаких неожиданностей, узнаются очертания древесного ствола, который он с жадностью обнимает. Когда он отпускает дерево, ему хватает сил лишь скользнуть на землю, глубоко дыша. Он лежит, не шевелясь, не думая. Пока не просыпается инстинкт: ты должен что-то делать. Приподнявшись, он видит чудо. Воинственные ряды облаков отступают, и над рекой и берегом разливается сияние — забытое присутствие полной луны. Он встает, держась за ствол, и проверяет ногой прочность почвы. Подходит так близко к воде, насколько позволяет твердость земли. Он наблюдает за потоком, осмеливается исследовать берег. Неподалеку от места его высадки — отмель. А над ней, запутавшись меж двух деревьев, блестит парусина. Отцепив ее от маленьких кривых шипов и веток, он раскладывает ее на земле. Луна тем временем уже раскидала все баррикады. Пейзаж, предстающий его глазам, лишь отдаленно походит на окружение их ночного лагеря. Река — уже, растительность вдоль берегов — пышнее. Вода течет быстро и равномерно. Горячка оползня прошла. Поток несет осла с вытянутой из воды шеей — словно проклятый лебедь. Вскоре мимо проплывает ящик в тесном сопровождении других предметов, от которых видны лишь углы да ребра, так что их и невозможно идентифицировать. Неужели экспедиции суждено так окончиться: начальник в корке застывшего ила наблюдает, как мимо него вода уносит прочь фрагменты упорного и устойчивого порядка, поодиночке, как отмеренные дозы насмешки? Все то, что они месяцами собирали, теперь одним рывком раскидано и обречено стать сплавным грузом? Если что и запутается в прибрежных кустах или останется в высохшем русле, когда река околеет после краткой славы дождливого сезона, все это будет рассеяно на многие мили. От них никакого прока, они не годны даже для предупредительных сигналов, да и кто сможет понять смысл разбросанных предметов? Он вдруг подскакивает, увидев фигуру, висящую на проплывающим мимо суке. Бёртон торопится к дереву, где оставил длинный корень, хватает его и бросается в воду. За несколько грибков он достигает сука. Левой рукой он хватает фигуру сзади, обнимая за талию, а правой дергает корень, однако он забыл, что ему нужны обе руки, чтобы вытащить себя на берег. Тогда он оборачивает корнем себя и второго человека, завязывая конец, чтобы им обоим удержаться. Теперь они висят, как на канате. Медленно, подстраиваясь под ритм своих переменчивых сил, он подтягивается на канате, пока они не достигают ствола дерева. Он выволакивает человека на берег и укладывает на парусине. Убирает с лица перепачканные волосы и вглядывается в лицо Спика. Без сознания. Жив. В горячке, едва не утонул. Бледное лицо, богатая поросль светлых волос. Бёртон может лишь покрыть его тело парусиной и массировать. Чуть позже падает в полусон, уложив его ноги себе на колени, сдавшись натиску полнейшего изнеможения.

Нагрянуло солнце. Оно наведет опять порядок, оно не злопамятно. Неторопливо расправляет оно свои теплые полотенца поверх лихорадочных следов ночи, с такой самоуверенностью, будто не было причастно к собственному исчезновению. Бёртон сидит у берега и глядит на рожу в воде, которая уставилась на него, как дух утопленника. Кожа отвисает от костей, глаза бешено рвутся из впадин, губы обнажают зубы, коричневые, как гнилая трясина. Спик что-то бормочет. Глаза широко распахнуты. — Как ты, Джек? — спрашивает Бёртон, мягко разминая его правое плечо. — Повсюду мертвецы, — бормочет Спик, — сделай так, чтоб они ушли, эти мертвецы. — Что за мертвецы, Джек? — Сомалийцы, мертвые сомалийцы, они не все мертвы, некоторые умирают сейчас, с поднятыми руками, растопыренными пальцами, они хотят в последний раз до чего-то дотронуться, их руки падают, и когда они умирают, скажи, чтоб они ушли, пожалуйста, путь уйдут. — Попей немного, Джек. — Никто не кричит, как невыносимо, никто не кричит, проклятые сомалийцы, как можно быть тихим во время смерти. — Давай я тебя подниму, Джек, я сниму вот это, понимаешь, все мокрое, надо снять. — Все разрушено, все палатки разрушены, снаряжение разбросано повсюду, везде, и не видно ни одного товарища, все меня покинули, они сбежали, но я не могу бежать, у меня ног нет, я могу лишь ползти. — Так хорошо, тебе будет лучше, Джек, это согреет тебя. — Я умру, сомалийцы приближаются, сомалийцы с поднятыми руками, я умру, я вижу, как из меня вытекает кровь, я вижу копья, вижу, как они в меня вонзаются, у меня столько крови, кто бы мог подумать, сколько крови, а я и не знал, бесконечно много крови. — Я тебя разотру, Джек, чтобы ты согрелся, ты слышишь, надо согреть тебя. — Напрасно все. Кровь, напрасно. Упреки, от него, одни упреки, ничего кроме упреков. Он-то сам всегда лучше, он — Бог, всегда. — Так, достаточно, давай-ка теперь наденем на тебя мою куртку, она уже почти просохла. — А он-то — вор, просто вор. Он ничем не лучше. Мой дневник, мой дневник, порезан на куски, забит, как скотина, всего лишь приложение для его книги, для его славы, моя кровь, вся кровь, для его славы, для него, моя коллекция — отдана прочь, ему все позволено, он же Бог, моя коллекция — в музей, он каннибал, да, точно, каннибал. — Успокойся, Джек, успокойся, ты среди друзей, что ты придумываешь, о ком ты, кто этот человек? — Это не человек. У него и имени-то нет, только прозвище, ругательство. И на его могиле, да будь она проклята, пусть будет написано: Дик. Ничего больше на могиле, просто — Dick.

Бёртон кладет Спика на землю. Он оглушен ненавистью, вырвавшейся у его компаньона. Недопонимания, разумеется, разница во мнениях, и даже весомая, но такой неприкрытой ненависти он не заслужил, к тому же он и сам был тяжело ранен во время того нападения, копье, пронзившее его щеку, оставило заметный след, но все же не такой глубокий, как ранение у Спика, рана его гордости. Коллекция, приложение, смехотворные упреки, да он же хотел ему сделать одолжение, никто не стал бы публиковать мелочные подсчеты какого-то неизвестного офицера, а так его педантичная работа по крайней мере в отрывках стала известна общественности, ну а коллекции гораздо лучше храниться в калькуттском музее, чем неизвестно где. Как же, каннибал, да, ему пришлось доплачивать за публикацию, он ничего не заработал, не извлек ни малейшей выгоды, что за ханжеский упрямец, растянулся здесь, а он о нем еще и заботится, заботится о здоровье этой мелочной душонки, хотя человечество прекрасно обошлось бы без него.

Спик снова уснул, и Бёртон решил заново обследовать берег. Он-то выжил, но какой в этом толк, если он не найдет своих записных книжек. Он завернул их в мешок из-под масла. Он находит множество мелочей, по большей части бесполезных, не считая ящика с сухарями и сушеными финиками. А потом, на другом берегу реки, которая теперь, после своей истерики, смущенно крадется прочь, он замечает нескольких обезьян и поначалу не обращает на них внимания, пока уголком глаза не примечает такого, что его голова дергается: у одной из обезьян в когтях мешок из-под масла, Бёртон не знает, сколько таких мешков было в экспедиции, но он убежден, что обезьяна играет именно с его мешком, где хранится все, над чем он работал годами. Бёртон ревет, он ревет громче обезьян, и они замечают его, обезьяна выпускает из лап мешок, но, словно издеваясь, его выхватывает из сучьев другая; Бёртон ревет, это не слова, это звуки запугивания, не приносящие результата, обезьяна пытается залезть в мешок, отыскала отверстие, и вот держит в лапе записную книжку, значит Бёртон не ошибся; обезьяна заинтересовалась находкой, и мешок выскальзывает из ее лап, Бёртон бросается в реку, ныряет, бьет руками, и когда выбирается на другой берег, мешок стоит прямо перед ним, словно специально подготовленный, но обезьяны пропали, лишь их крики раздаются еще недолго и пропадают, но он знает, что преследование — тщетно. Открывает мешок, пересчитывает книжки. Одной нет, но он едва осознает потерю, потому что замечает кое-что другое — влажность, а он-то считал, что мешки для масла водостойкие. Но вода — повсюду, он ощупывает размоченные черновики, и, чувствуя, как сводит желудок, открывает одну из записных книжек — строчки размыты. Не везде, какое-то читаемое ядро осталось. Как гниение, нападающее на плод снаружи, влага проникла с краев, стерев смысл верхних и нижних строк, вгрызаясь в последние буквы строки, примерно треть, и впечатление подтверждает каждая следующая книжка, которую он листает, треть его наблюдений, исследований, описаний и размышлений растворилась. Какую-то часть он реконструирует по воспоминаниям, но в воспоминании, он знает, расплывается письмо.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

— Бвана Бёртон никогда больше не вернулся в Занзибар после этого путешествия, говоришь ты, только бвана Спик. Разве это не противоречит всему, что ты рассказывал об этом вазунгу?

— Нет, ни в коем случае, баба Бурхан, это честь для меня, что в этот поздний час ты даришь мне столько внимания, поэтому я с удовольствием отвечу на твой вопрос. Бвана Бёртон был зависим, это я понял во время моего второго путешествия, он, как и другие вазунгу, зависел от важных господ своей страны, он не был богатым человеком, каким я его считал поначалу, он был слугой, как и я, он служил другим вазунгу, которым не хватало силы, или храбрости, или воли, или желания, чтобы самим отправиться в путешествие, и потому они выдавали деньги, чтобы люди, подобные бване Бёртону и бване Спику, отправились в путешествие вместо них. Но оба вазунгу к концу путешествия стали заклятыми врагами, и спокойствие могло царить, только если их разделяла великая вода, поэтому было очевидно, что важным господам потребуется выбрать лишь одного для второго путешествия, и хотя бвана Бёртон так много всего знал, но иногда не понимал совсем простых вещей, и умный человек бывает глупым, как ребенок. Конечно, важные господа из страны вазунгу отдали предпочтение бване Спику, потому что он выглядел как один из них, а бвана Бёртон был для них чужим — своим видом, буйно разросшейся черной бородой, все более смуглым цветом кожи, так что его уже было не отличить от араба, и одеждами, какие он носил, — всем этим он отдалялся от внешности, приятной для важных господ, от чистой, красивой внешности бваны Спика: стройное тело, голубые глаза, светлая грива волос, ничто в нем не казалось грозным и чужим. Я сам был свидетелем, как его чтили его люди в конце нашего второго путешествия, когда мы добрались до Каира и поселились в отеле, который назывался Shepheards Hotel, да, друзья мои, я проживал в том же самом отеле, что и бвана Спик, вот как он меня ценил.

— Спросите-ка его, какую комнату он получил! Тогда узнаете: ваш важный герой баба Сиди Мубарак Бомбей спал в маленькой каморке для посыльных, а его друг со светлой кожей и белой гривой, он-то спал в дворцовых комнатах на верхнем этаже.

— Ладно, мама, не перебивай, а то мы никогда не закончим.

— Вы думаете, он стал бы мне дарить на прощание свою куртку, если бы не ценил меня?

— Эту старую куртку? Да она была вся порвана, наверное, ему было удобней ее подарить, чем выбросить.

— Мне вручили серебряную медаль Королевского географического общества, вы и не знаете, кто это, это собрание тех важных господ, которые поручили совершить мое первое и мое второе путешествие. Меня фотографировали, меня публично представляли.

— У тебя еще хватает духу болтать о своем позоре! Да его выставляли как дикое животное, которое поймали, он должен был вместе с другими показывать, как они бегают по саванне, он должен был стоять, замерев, часами, пока люди проходили мимо, глазея на картину, на мертвую картину, сделанную из живых. И самое ужасное, слышите, вы, друзья этого бесстыжего старика, самое ужасное, что эти любопытные еще и деньги платили за право таращить глаза на моего остолбеневшего супруга.

— Ах, да кто тебя слушает, побереги силы. Я-то знаю, как это было, потому что я был там, я знаю, какое нам оказывали почтение, на общественных концертах и торжествах нас представляли как помощников и спутников великого первооткрывателя бваны Спика, нас даже пригласили на прием во дворец вице-короля, и это было не в Каире, не на материке, а на острове, который называется Родос, и мы были такими важными гостями, что нас на корабле доставили на остров и несколько дней обслуживали во дворце, мы ели так хорошо и много, как никогда в жизни, и мы, признаюсь, слишком много пили, потому что алкоголь лился как вода. И только потом мы вернулись на Занзибар, на корабле, это было долгое путешествие, во время которого мы увидели еще другие места, такие места, как Суэц, как Аден, острова, например, Маврикий и Сейшелы, где нам вручили денежные подарки, вот как далеко залетела уже наша слава…

— Бвана! Ты что, не видишь, что тебя уже никто не слушает. Храп баба Ишмаила так громок, что слышен даже в гавани. А все остальные ушли по домам, последним осторожно прокрался прочь баба Бурхан. Ты делишь твою историю лишь с крысами. Хватит молоть вздор, иди домой, я хочу приготовить тебе еду. И не забудь разбудить баба Ишмаила, да растолкай его хорошенько, а то опять сын придет искать его и будет ругать нас.

= = = = =

Спик торопится. Он уже сходил подстричься. Быть может, и сам подрезал себе волосы и бороду. Он спешит к Бёртону длинными уверенными шагами. Бёртон видит перед собой охотника, который ранил зверя и теперь идет по кровавому следу, чтобы еще перед наступлением темноты овладеть добычей. Возможно, сравнение несправедливо.

Он подает руку и говорит на прощание что-то ни к чему не обязывающее, вроде: «Я скоро приеду, следом за тобой. Не задержусь надолго». Все та же любезность свысока, этого парня не изменить. Его не сломили никакие тяготы. Жаль. До свиданья, старик. Можешь быть спокоен, я не стану обращаться в Королевское географическое общество до твоего приезда, мы пойдем туда вместе. Ты приплывешь на следующем корабле, и я дождусь тебя. Не волнуйся. Когда тебя кто-то просит не волноваться, это повод для волнения — мудрость его матери. Кивая, Бёртон бормочет, что желает спокойного плавания. Потом поворачивается и оставляет Джона Хеннига Спика в гавани. Он теперь знает, что этот человек способен на все, на его обещание можно полагаться так же, как на точные расчеты даты Апокалипсиса. Нет, в разладе между ними повинно не его плохое знание людей. Если судьба сталкивает тебя с кем-то, если у тебя нет выбора, то тут не поможет и самое отличное знание людей. Судьба ополчилась против него, вот в чем дело, и против этого он был бессилен.

= = = = =

Сиди Мубарак Бомбей

Женщина, которую он купил за латунную проволоку и удержал симпатией, его жена, трет на кухне кокосовый орех, размачивает рис, кладет куски рыбы в кастрюлю, где варится карри, красное от кайенского перца. Она слышит его голос из соседней комнаты, он по-прежнему говорит, у Сиди Мубарака Бомбея не бывает безветрия, если уж он добрался до истории. Штиля не предвидится. Она не прислушивается, выжимая воду из риса, она следит за подрагивающей болью в левом боку, болью, которая объявилась незаметно, как гость, который поначалу сидит в углу, довольствуясь хлебными крохами, но спустя месяцы боль нагуляла аппетит, и вот уже гость пожирает больше, чем она готова была ему предложить, и ни одна из трав, какие дал врач и какие она растолкла, точно следуя его указаниям, не принесли ей облегчения. За этой болью она следит, пока готовит еду, а ее муж продолжает рассказывать, она поглощена своими хлопотами, но вдруг звучит слово, а возможно, и несколько слов, которые заставляют ее прислушаться, которые указывают на историю, ей пока не известную. После всех лет, проведенных вместе, этот тщеславный, шумный, сгорбленный ворчун все еще может преподнести ей новую историю, может добавить перца, если привычка грозит пресностью. Он все еще может удивить ее, после всех долгих лет, удивить ее воспоминанием о человеке, которого повстречал на своем последнем путешествии, четвертом путешествии, в которое отправился сразу после свадьбы Хамида и о котором редко вспоминает, и сейчас вдруг рассказывает о человеке, украшавшем шею и голову невероятными предметами.

Этот диковинно украшенный человек собирал выброшенное будущее, вот что говорит ворчун там, перед кухней, и она не может понять, что он хочет сказать этими словами, пробивающимися сквозь ее усталость, но все-таки она прекращает готовить и подвигается ближе к проходу, чтобы не упустить ни слова, как незадолго до того старалась не уронить ни зернышка риса. Всякий раз, продолжает ворчун, как этот странный человек находил на дороге металлический обломок, старую патронную гильзу, пустую бутылку, он не мог с собой ничего поделать, он должен был их поднять, осмотреть и не мог больше с ними расстаться, он просверливал отверстие и нанизывал их как бусы, которые постоянно носил на груди, такие странные бусы, где болталась дюжина лекарственных пузырьков, крышка от консервированных сардин, какие-то жестянки. Теперь она понимает: тот человек носил на теле мусор, его украшения были мусором караванов, пересекавших сушу, а Сиди Мубарак Бомбей, ее муж, к странностям которого она не привыкнет никогда, пока еще может что-то чувствовать, был частью четырех из этих караванов, даже их проводником, если она хочет верить его рассказам, и потому он чудным образом радовался незнакомцу, носившему на теле полинявшую кожу его собственных путешествий. Улыбка струится по ее лицу, второго такого и вправду нет, как этот ребячливый старик, удивляющий ее снова и снова.

Когда она сообщает, что еда готова, он примирительно говорит: давай сегодня поедим вместе. Они смешивают карри с рисом, молча лепят пальцами комки и отправляют их в рот. Он ест немного, но она видит, что ему вкусно. Когда он откидывается назад, она тяжело встает и приносит ему миску с водой, чтобы он ополоснул пальцы. Потом уходит прибраться на кухне и подогреть воду, переливает ее в ведро и относит в спальню, после чего кричит: вода тебе для мытья готова. Когда она его видит, на нем только кикои. Она осматривает его узловатое тело, сидя на кровати, с голыми ногами, и вспоминает, как раньше ей, девушке, казалось странным быть вместе с мужчиной, который ростом ниже ее. Она тогда даже опасалась, что его член окажется слишком мал для заполнения ее. Однажды, когда у нее появилось немного доверия к нему, она осмелилась задать вопрос про его рост. Он рассмеялся. Зато я крепкий и меня нелегко повалить. Я беспокоен, но не теряю корней. Таким он и был. Изучи дерево, на которое ты хочешь опереться, однажды посоветовал ей отец. Ей не довелось выбирать дерево, но вес, которым она нагружала мужчину, которому была продана, вес этот он всегда выдерживал. Бвана, говорит она ему, медленно, чтобы насладиться каждым словом, я твоя жена. Давай займемся любовью, бвана, я чувствую желание. На что Сиди Мубарак Бомбей со вздохом поднимает взгляд и степенно подходит к постели. Требуется некоторое усилие, в их-то дни, но потом они ощущают только счастье.

ОТКРОВЕНИЕ

В дни после похорон священник то и дело припоминал события той ночи у постели умирающего, так что воспоминание стало невыносимо. Среди всех упреков, какие он себе делал, один печалил его особенно. Жена англичанина настояла на соборовании si es capax, которое применяют для умирающих без сознания. Но этот Бёртон был в сознании, он заметил это в его глазах, наклонившись над ним. Священник даже не попытался поговорить с ним. Вместо этого он сдался перед напором его жены, не осмелившись спросить, желает ли умирающий святых даров, не говоря уже о том, имеет ли он на них право. А ведь он не знал этого человека. Разве так поступает священник? Должна быть возможность узнать правду. До тех пор душе его не ведать покоя. Может, расспросить слуг? Слуги же все знают. К тому же они ответят более правдиво, чем жена, которой он не может доверять именно потому, что она ревностная католичка. Как все запутано. Угрожающе непонятная ситуация.

На воскресной службе Массимо заметил, что его разглядывает какой-то священник. Весьма благородного вида. Казалось, он интересуется Массимо больше, чем мессой. Он выглядел как те слуги Господа, что стоят рядом с богатыми. Молодой, гладко выбритый мужчина с надменным взглядом. Он явно по ошибке оказался в их квартале. Воскресным утром? И почему он разглядывает его? После мессы, на ступенях, священник заговорил с ним.

— Ты Массимо Готти?

— Да, так зовут меня.

— Я могу с тобой немного поговорить?

— Со мной? Но почему, падре?

— Ты служил в доме синьора Бёртона.

— Это так.

— Несколько лет.

— Девять лет.

— Ты общался с синьором?

— Общался? Я же садовник.

— Говорил ли ты с ним иногда?

— Несколько раз.

— Что ты знаешь о его вере?

— Он был верующим.

— Ты уверен?

— Полностью уверен.

— В чем это выражалось?

— Он был хорошим человеком.

— Да, мы надеемся на это, для блага его души. Но и язычник бывает хорошим человеком.

— Язычник? Он не был язычником.

— Его редко видели на мессе.

— В доме есть капелла.

— Ты видел, как он там молится?

— Я работаю на улице.

— Значит, ты не видел, чтобы он молился?

— Он молился. Я об этом точно знаю. Может, где-то в другом месте. Он был очень сильным человеком. И точно не язычник, язычники — другие.

От глуповатого садовника он не узнал ничего. Служанка. Надо надеяться, она знает больше. С ней нетрудно было заговорить на рынке. Однако он не был готов, что она спросит о причинах его интереса. Что ей ответить? Не мог же он признаться в своих сомнениях. Он солгал и запутался в новых ошибках, чтобы достичь ясности о прошлом грехе. Бог мой, во что же он ввязался. Он заверил служанку, что сочиняет некролог для газеты диоцеза, в котором необходимо осветить все стороны синьора Бёртона. Ах, ответила к его изумлению служанка — ее звали Анна, — так значит, вам надо выяснить, был ли он хорошим католиком?

— Это один из интересующих нас вопросов.

— Я сказала бы: да и нет.

— Ты не уверена?

— Нет-нет, я совершенно уверена. Он очень много знал о вере. Порой он рассказывал мне истории святых, которые я еще ни разу не слышала. А вы знали, что святой Иосафат был индийцем? И на самом деле его звали Буда и что-то вроде того.

— И ты верила этим историям?

— О да, его историям нельзя было не верить.

— Но все же ты сомневалась, что он хороший католик.

— И на то были основания.

— Я слышал, в доме была небольшая капелла.

— Вот-вот, именно это я имею в виду. Он никогда туда не ходил. Капеллу посещала только госпожа и иногда я. Она мне разрешала.

— Может, он молился в своей комнате?

— Я никогда этого не видела.

— Может, он не хотел молиться в твоем присутствии.

— Когда он бывал дома, то обычно целыми днями не выходил из кабинета. А там, падре, не было места для молитвы, не было ни распятия, ни изображения нашего Спасителя.

— Понимаю. Замечала ли ты, чтобы он делал что-то необычное?

— Все, что он делал, было необычным.

— Может, ты заставала его в странной позе? Например, сидя на полу или на коленях?

— Нет. Когда я входила, он всегда сидел на стуле. Или шагал по комнате. Иногда что-то декламировал.

— Что именно?

— Я не понимала.

— Конечно, он же был англичанином.

— Это был не английский язык.

— Ты понимаешь английский?

— Ни слова. Да и зачем. Господа превосходно говорили по-итальянски. Но друг с другом — только по-английски. После стольких лет, а я служила больше одиннадцати лет, можно привыкнуть к тому, как звучит английский язык.

— Тогда что это был за язык?

— Я не могу вам ответить.

— Ты не спрашивала его?

— Да что вы, падре!

— На что это было похоже?

— На стихотворение или на молитву. Что-то простое и все время одно и тоже.

— Как рефрен?

— А что это такое?

— Повторение самого важного. Как мы постоянно говорим: во имя Отца и Сына и Святого Духа.

— Наверное, да. Похоже.

— Были ли это отвратительные звуки, которые вырываются из глотки?

— Нет, вообще-то это звучало красиво.

— Слушай внимательно, походило ли это на: Бисмиллах-хир-рахман-нир-рахим?

— Нет, не так.

— Или так: Лаа-иллаха-илаллах?

— Да. Похоже. Вам это знакомо? Точно, именно так.

— Боже мой!

— Я сказала что-то неправильное, падре?

— Что же я наделал!

— Что такое, падре?

— Он был магометанином, проклятым магометанином.

= = = = =

Вечернее солнце пригладило черепичные крыши, когда он отважился пойти дорогой, которой хотел бы избежать. К епископу, к своему исповеднику. Он описал ему свои сомнения, которые распространились в нем, как грибница. Которые одолели его после разговора со служанкой. Он боялся этой беседы, не решаясь открыто высказать все, что его томило. Однако упреки, которые он себе уже рисовал, пожалуй, не удивили бы его столь сильно, как абсолютно спокойная реакция епископа. Он рассмеялся с тем достоинством, каким обладает человек, живущий в палаццо. Когда тебе по рождению даровано это положение. А священнику, напротив, пришлось учиться, он взбирался по ступеням образования, но все равно его одурачил тот, у кого было больше власти, больше самоуверенности. Вижу, я должен был посвятить вас, невозмутимо промолвил епископ. Видимо, я забыл упомянуть, что я самолично принимал исповедь у синьора Бёртона.

— Вы сами?

— Его супруга настаивала, чтобы он исповедовался. Полагаю, не один год. Она уговаривала его. Умоляла. Это облегчит тебе душу, заклинала она его. Единственное, что даст мне облегчение, ответил он, так это весть о том, что мне не придется скоро умереть. Забавное создание, этот синьор Бёртон.

— Почему же вы согласились исповедовать его?

— Он был британским консулом в нашем городе, а его супруга — верная дочь церкви. Кроме того, говоря между нами, я охотно слушаю людей, которые редко ходят на исповедь. И в самом деле, она оказалась любопытна.

— Любопытна?

— Для начала он заявил, что ему не в чем исповедоваться.

— Какая заносчивость!

— Хотя он больше десяти лет был офицером, хотя он подвергался огромным опасностям на всех континентах, он не убил ни одного человека. Вы даже не представляете себе, какая это большая заслуга, добавил он. Я немного поднажал, и он признал небольшой грешок, petite bêtise, как он выразился. Он никого не убивал, но однажды пустил слух, будто убил араба, увидевшего, что он справляет малую нужду стоя. Однако это была постыдная выдумка, позднее он ругал себя — да вы попытались бы справить нужду стоя в тех одеяниях, сказал он, это же невозможно. Я объяснил ему, что это не тянет на настоящий грех, и в его обильной жизни должно найтись нечто более весомое. Ничего, признался он. Ему ничего не приходит в голову.

— А вы спросили, оставался ли он всегда честным христианином?

— О да, и он отреагировал очень бурно. Вам этого совершенно не надо знать, ваше преподобие, крикнул он, вам лучше даже не касаться этого. Я могу вам еще кое-что предложить, по-настоящему крупный грех, сказал он спустя некоторое время, заметив, что меня не так-то легко удовлетворить, ему, мол, по сей день стыдно за этот грех молодости, в Синдхе, неважно, где это место, Богу известно, и хватит, он был там однажды и быстро уехал. Тут я прервал его, это было уже чересчур. Пардон, сказал он, вся эта исповедь действует мне на нервы, понимаете же, я сам себя не узнаю.

— Я знаю, где находится Синдх, он долго жил там. Среди магометан.

— В Синдхе, рассказал он, какие-то любители без знаний и разума раскапывали археологические сокровища. Археология — такого слова раньше и не существовало — это важная наука, и он последний, кто будет отрицать ее значение, однако в то время он позволил себе шутку, он разбил на куски дешевый кувшин из красной глины, в афинском стиле, на котором были нарисованы этрусские фигуры, а потом закопал осколки на том месте, где рьяные искатели как раз и производили свои раскопки, и разумеется, они нашли эти осколки, и их возбуждение было велико, они гордились находкой, уверяя, что теперь нужно заново переписать историю этрусков, а возможно, даже Древнего Рима. Но это оказалось преждевременно. Он не знает, объяснил ли им все его друг Вальтер Скотт, или же они сами догадались, когда они больше ничего не нашли, но однажды они упаковали вещи и исчезли. Ему до сих пор стыдно. Весьма странная исповедь, не правда ли?

— Многолетняя ложь. И это все?

— Нет, мне удалось выманить из него больше. Он признался, что в тот самый день, когда королева Виктория пожаловала ему рыцарское звание, он торопился к книгопечатнику в каком-то сомнительном квартале южнее Темзы, ему пришлось раньше покинуть прием ради переиздания книги «Камасутра». Это признание не произвело на меня никакого впечатления, пока он не объяснил мне, о чем была эта книга. Я не в состоянии повторить, скажу только, что она насквозь греховна. И оказалось, он не только издал, но еще и сам перевел ее. Затем он доложил мне о плотских утехах, которым он предавался в Африке, с тремя женщинами, настоящий Содом, мне пришлось оборвать его, я услышал уже достаточно. Выдав ему te absolve, я поспешно выдворил его прочь. Подумать только, все начиналось так безвинно, а потом вдруг…

— Но если он так часто лгал в жизни, откуда вы знаете, каким он был в вопросах веры?

— Вы напрасно беспокоитесь. Он был католиком. И баста.

— Откуда вы это знаете?

— Он сам сказал мне: если христианин, тогда уж лучше католик.

— Странноватое исповедание веры.

— Давайте будем реалистами. Кто верит по доброй и свободной воле?

— Но меру свободы определяет Бог.

— А, я вспомнил еще кое-что, он как-то сказал, только посмотрите, какое тонкое чувство юмора: он-де католик, потому что в Триесте, к сожалению, нет элхазитов. Тоска по элхазитам, вы когда-нибудь о таком слышали?

— Но что это значит? Что это значит для меня?

— То, что вам следует как можно скорей позабыть об этой истории.

— Ну по крайней мере он искал Бога?

— Разумеется, и не находил его, как и большинство людей. Он отстаивал необычную точку зрения в данном вопросе. Ни один человек по-настоящему не встречал Бога, объяснил он мне однажды за праздничным столом. Ибо что произойдет в таком случае? Его личность полностью растворится в Боге. Не будет ни «я», ни будущего, он перейдет в вечность. Кому захочется оставаться человеком, если он может быть в Боге. Занимательная логика, правда?

— И какой он делал из этого вывод?

— Что мы хотим искать, разумеется, но ни в коем случае не хотим находить. Именно этим он и занимался всю свою жизнь, сказал он. Он искал повсюду, в то время как большинство людей, напротив, снова и снова заглядывают в один и тот же горшок. И он нахально посмотрел мне в глаза. Он был лукав, надо признаться.

— Вы придерживаетесь мнения, что он католик?

— Скажем так, он католик наполовину.

— Это выше моего понимания. Зачем же вы меня туда послали?

— Потому что я без особенной охоты выбираюсь из постели посредине ночи. А теперь оставьте эту историю, пока она не надоела мне окончательно.

= = = = =

Ричард Френсис Бёртон умер ранним утром, когда черную нить было еще не отличить от белой. Над его головой висела персидская каллиграфия, где было написано:

«И это тоже пройдет».

БЛАГОДАРНОСТЬ

В поиске информации для этого романа мне помогало множество людей на трех континентах. Полный перечень имен будет подобен телефонному справочнику. Дабы избежать длинного многостраничного списка, я сердечно благодарю всех этих людей в одном предложении. Особенную благодарность я выражаю моему издательству и моему редактору Филиппу Лаубах-Киани.

В работе над книгой мне оказал поддержку Фонд Роберта Боша, которому я очень признателен.

ГЛОССАРИЙ

Аарти (Aarti) — индуистский ритуал после захода солнца.

Абба (Abba) — шейный платок.

Аджами (Ajami) — «не-араб», обычно так называют персов, некоторые — пренебрежительно, другие — нейтрально.

Алиф и Баа (Alif и Ваа) — «А и Б», первая и вторая буквы арабского алфавита.

Алим (Alim) — ученый в исламе.

Ангреци (Angrezi) — англичанин (хинди).

Анна (Anna) — древняя мелкая индийская монета.

Аре баапре (Are Baapre) — «о боже», восклицание удивления, восхищения, страха и т.д.

Асте асте (Aste aste) — медленней медленного.

Азан (Azaan) — призыв к молитве в исламе.

Баба (Baba) — «старший человек», уважительное обращение, в том числе к святым.

Бадхахи (Badhahi) — плотник.

Баньян (Banyan) — изначально каста торговцев из Гуджарата, в Восточной Африке — синоним для индийцев. [также баньян — это фикус]

Бараза (Baraza) — каменная скамья у фасада дома, на которой часто сидят посетители, не являющиеся членами семьи.

Башибузук (Bashibazuk) — солдат нерегулярных войск в Османской империи.

Бхай (Bhai) — уважительное дружеское обращение.

Бхаджан (Bhajan) — религиозная песня.

Бхакти (Bhakti) — песенное объяснение в любви Богу.

Бханг (Bhang) — он же каннабис, он же гашиш.

Бхарат (Bharat) — Индия.

Биляль (Bilal) — первый муэдзин в исламской истории, бывший раб из Эфиопии.

Бинди (Bindi) — обычно красная точка на лбу женщины, которая защищает ауру человека в одной из точек концентрации энергии в теле. Изначально тантрический обычай. Вообще-то означает, что женщина замужем.

Бол (Bol) — «говори», тон на табле.

Буркха (Burkha) — черное покрывало на женщине, которое закрывает все, что может возбудить мужчину.

Вакалах (Wakalah) — караван-сарай, гостиница для господ, слуг, животных и товаров.

Ванара (Vaanara) — «или-человек», обезьяна (санскрит); слово открывает происхождение гомо сапиенса.

Вандара (Vaandaraa) — обезьяна (гуджарати).

Гандхарва-виваха (Gandharva-vivaaha) — тайный брак по любви.

Ганеша (Ganesh) — бог, сын Шивы и Парвати, с головой слона и упитанным человеческим телом.

Ганеш-чатурхи (Ganesh Tschathurti) — одиннадцатидневный праздник в сентябре-октябре в честь бога Ганеши.

Гаруда (Garuda) — огромная цапля; в мифологии — птица, на которой летает бог Вишну.

Готра (Gotra) — «то, что защищает корову», то есть загон; в переносном смысле клан, линия предков, которая доводится до какого-нибудь святого (риши).

Гуджарат (Gujarat) — провинция на западе Индии; гуджарати — язык.

Гхоры (Ghoras) — «белокожие».

Гуляб-джамун (Gulab Jamun) — популярные сладости, шарики из теста в сиропе.

Даару (Daaru) — алкоголь.

Дал (Daal) — чечевица, присутствует почти в каждом приеме пищи.

Доу (Dau) — парусное судно, на которых несколько столетий велась торговля в Индийском океане.

Дервиш (Derwish) — человек, бежавший повседневности ради экстаза, мусульманский вариант садху.

Девадаси (Dewadasi) — «божья рабыня», обычно скорее служанка священнослужителя, сакральная проститутка.

Джеллаба (Jellaba) — длинная свободная накидка, иногда с капюшоном.

Джйотиш (Jyotish) — астролог широкого профиля с обширным полем деятельности.

Джубба (Jubbah) — длинный плащ, который носят состоятельные мусульмане, как женщины, так и мужчины.

Диван (Diwan) — «премьер-министр» при дворе махараджи.

Диин (Diin) — вера.

Дик-дик (Dik-Dik) — самая маленькая антилопа в Восточной Африке.

Дукан (Dukaan) — магазин.

Дупатта (Dupatta) — длинный платок, покрывающий плечи и грудь женщины.

Дхарма (Dharma) — имманентная природа человека или вещи, жизненный долг, закон.

Дхоти (Dhoti) — «постиранное», бесшовная одежда, которая заматывается вокруг талии.

Замзам (Zamzam) — колодец в пределах Великой мечети в Мекке; воде Замзама приписывают благословенные свойства.

Зикр (Zikr) — «поминание Бога», форма медитации, практикуемая прежде всего суфиями.

Ихрам (Ihram) — два куска белой ткани; единственная дозволенная одежда во время хаджа.

Имам (Imam) — предводитель, пример; тот, кто руководит молитвой.

Искандер Великий — Александр Македонский.

Каакаа (Kaakaa) — дядя со стороны отца.

Кама (Kama) — любовь, наслаждение; одна из целей человеческой жизни в индуизме.

Канга (Kanga) — бесшовная хлопчатобумажная юбка из Восточной Африки.

Канзу (Kanzu) — длинное белое одеяние, которое носят мужчины на Восточно-Африканском побережье.

Килим, келим (Kelim) — тканый ковер.

Кикои (Kikoi) — восточноафриканский материал с многосторонним применением.

Коббрадул (Kobbradul) — тонкая ткань.

Кофта (Kofta) — мясные тефтели; хотя необязательно из мяса.

Кхидматгар (Kedmutgar) — слуга, который подает еду и помогает на кухне.

Кхабардар (Khabardar) — «внимание».

Кхат (Khat) — листья кустарника (Catha edulis), которые жуют ради их стимулирующего воздействия.

Кхатарнак (Khatarnak) — «опасно».

Кхеласси (Khelassy) — слуга, который занимается опахалами.

Ладду (Laddus) — сладкое блюдо из муки, сахара и топленого масла.

Лахья (Lahiya) — общедоступный писарь.

Лупанарий (Lupanar) — (лат.) бордель.

Маамаа (Maama) — дядя со стороны матери.

Мадафу (Madafu) — кокосовое молоко.

Маикханна (Maikhanna) — предшественница пивной.

Майа (Мауа) — обман, ошибка, иллюзия, другими словами: та самая реальность, которую мы воспринимаем.

Масала-чай — чай, который заваривается вместе с молоком, сахаром и некоторыми приправами.

Махараджа (Maharaja) — «великий царь».

Машаллах (Mashallah) — «благодарение Богу».

Мганга (Mganga) — лекарь.

Мийя (Miya) — «обрезанные», пренебрежительное название мусульман.

Митхайвалла (Mithaiwallah) — продавец сладостей.

Млеччха (Mletscha) — варвар, нечистый, неприкасаемый, человек низкого рождения — одним словом, европеец.

Мтепе (Mtepe) — небольшая лодка.

Мунши (Munshi) — учитель, ученый человек.

Мухтарам (Muhtaram) — арабское выражение уважения.

Нагарские брахманы (Nagar Brahmanen) — «городские» брахманы, субкаста, чьи представители занимали в Гуджарате большую часть государственных постов.

Науч (Nautsch) — танцовщица, образованная куртизанка.

Ниим (Niim) — дерево азадирахта индийская.

Паратха (Paratha) — плоский круглый хлеб, с различными начинками.

Пуранополи — сладкие оладьи с начинкой.

Пхази (Phazi) — деревенский старейшина.

Ракат (Raka) — цикл мусульманской молитвы.

Раки (Raki) — анисовая водка.

Садху (Sadhu) — индусский вариант дервиша.

Санатана-дхарма (Santano Dharma) — «святая вера», распространенное название индуизма для индуса.

Сардарджи (Sardarji) — сикх.

Сафарнамах (Safarnamah) — «рассказ о путешествии».

Сипай (Sepoy) — солдат-туземец под британским командованием.

Сиркар (Sircar) — слуга, который носит кошелек.

Смашаана (Smashaana) — место сожжения, кладбище.

Сутра (Sutra) — афоризм.

Суфий (Sufi) — исламский мистик. «Обретающий в сердце радость, когда приходит время печали» (Руми).

Табла (Tabla) — индийский двойной барабан.

Тава (Tawa) — круглое железное блюдо.

Такийя — в исламе (у шиитов) мнимое отрицание веры в случае угрозы жизни.

Тапас (Tapas) — воздержание, которое дарует энергию.

Таравих (Tarawih) — чтение всего Корана после вечерней молитвы в месяц поста Рамадан.

Тонга (Tonga) — тележка, запряженная лошадью или лошаком.

Тхали (Thali) — популярная индийская еда, состоящая из различных, обычно вегетарианских блюд и соусов.

Улемы (Ulema) — множественное число от алим.

Урс (Urs) — день смерти святого суфия, торжественно отмечаемый на его гробнице.

Фаранджа (Farandjah) — «франки», подразумеваются все западные европейцы.

Фиренги (Firengi) — иностранец, происходит от слова фаранджах.

Хадис (Hadith) — «изречение», подтвержденный и потому неоспоримый рассказ о словах или поступке Мухаммада.

Хаджаум (Hajaum) — брадобрей.

Хутба (Khutbah) — проповедь перед пятничной молитвой в мечети.

Чанганйика (Changanyika) — Танганьика, материковая часть современного государства Танзания.

Чиллум (Chillum) — трубка для курения гашиша.

Чиллумчи (Chillumchi) — большая, обычно медная миска.

Чукидар (Tschoukidaar) — стражник.

Шакунтала (Shakuntala) — самая знаменитая героиня древнеиндийского драматического писателя Калидасы.

Шиваджи (Shivaji) — князь маратхов в XVII в.; для одних — герой, для других — тиран.

Шиваратри (Shivaratri) — ночь в честь бога Шивы.

Ширк (Shirk) — многобожие, анимизм.

Шишиа (Shishia) — ученик.

Эфенди (Effendi) — уважительное обращение к мужчине в Османской империи, соответствует английскому «сэр».

Якша (Yaksha) — полубожественное существо.

Intezaar karna — «ждать».

Pratikshaa karna — «ждать».

Purna-madaha / Purna-midam / Purnaat pumam uda-tschyate / Purnasya purnam-aadaaya / Purnameva ava-shishyate: Это — одно / Другое — одно / Это и другое — одно / Одно без одного / Всегда остается одним.

Примечания

1

Иноязычные термины объясняются в глоссарии в конце книги.

2

Цитируется стихотворение Оливера Голдсмита (пер. А. Ларина). — прим. пер.

Content

Илия Троянов
СОБИРАТЕЛЬ МИРОВ

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕВРАЩЕНИЕ

I. БРИТАНСКАЯ ИНДИЯ

II. АРАВИЯ

III. ВОСТОЧНАЯ АФРИКА

ОТКРОВЕНИЕ

БЛАГОДАРНОСТЬ

ГЛОССАРИЙ

Примечания