Марк Леви

Другое счастье

Marc Levy

Une autre idée du bonheur

© Editions Robert Laffont / Susanna Lea Associates, 2014

© Фото автора на обложке, Denis Le2cuyer & Marc Hansel

© А. Кабалкин, перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательская Группа Азбука-Аттикус», 2014

Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается Полине, Луи и Жоржу

Нет случая,

Есть только встречи.

Поль Элюар

Он держал в руках ее дневник, жадно вчитываясь в слова, начертанные на бумаге, пытаясь узнать себя в том или ином персонаже, уловить отголоски их разговоров в кафе в Гринвич-Виллидж, вспомнить какой-то эпизод, украв его у времени. Переворачивая страницы, он слышал биение ее сердца, задыхаясь от любви, память о которой замело, как следы на снегу.

Опускался вечер, а он все читал, сидя за столом в своей единственной комнате, забыв об ужине, забыв о том, что приближается ночь. Ничего лишнего у него не было, зато имелось все необходимое для жизни. Когда сквозь жалюзи стал просачиваться рассвет, он закрыл рукопись и, положив руки на колени, глубоко вдохнул, чтобы сдержать слезы.

Она рассказывала о своей жизни, ни разу не назвав его имени, не намекая на ту роль, которую он сыграл, на выбор, сделанный им ради нее. Он гадал, безразличие это или горечь, пережившая время.

Он подошел к раковине, посмотрел на себя в потрескавшееся зеркало, косо висевшее на гвозде, и не узнал в нем человека, которого искал на страницах дневника. Возможно, потому Ханна и стерла его из своего прошлого. Странная вещь воспоминания, сказал он себе, умывая лицо ледяной водой. Некоторые питаются ими, как будто от них зависит жизнь, как будто они спасают их от смерти; а другие избавляются от них, чтобы оставшееся им время было светлее.

Он приготовил себе завтрак: кофе, яичница с кусочком сала в чугунном ковшике на плитке. Ей следовало бы хотя бы намекнуть, дать хоть подобие ответа на вопрос, возникший после ее смерти, подсказать, где искать. А если нет, то лучше бы сожгла эти странички или унесла их с собой!

Он опустил тарелку в раковину и снова уселся за стол.

– Господи, Ханна, нельзя же до такой степени отвергать истину! – пробормотал он и стал яростно тереть щеки, чтобы не заснуть.

Потом, глянув на часы на стене, поднялся и открыл шкаф: пора было собирать вещи. Он взял три рубашки, нижнее белье, шерстяную куртку и пуловер. Положил в карман пальто конверт со всеми своими сбережениями, снял с вешалки шляпу и плащ, убедился, что револьвер поставлен на предохранитель, и спрятал его на дно сумки. Потом опустился на колени, загасил угли в плите, проверил шпингалеты на окнах, погасил свет и открыл входную дверь.

Утреннее солнце стояло низко – еще только кончалась зима. Дорога вилась в направлении шоссе. Ему предстояло дойти по ней до перекрестка, а оттуда преодолеть еще шесть миль до холма с распятием, где была автобусная остановка. Надо было торопиться, сильный встречный ветер замедлял шаг. Но он был признателен ветру: так его не учуют волки. Хотя было бы даже неплохо, если бы звери увязались за ним: он бы с наслаждением разрядил в них всю обойму. Сразу за этой мыслью последовали угрызения совести: нашел на ком сорвать злость! С волками у него был заключен пакт о ненападении. Когда он отправлялся на охоту, они следовали за ним на почтительном расстоянии. Если ему выпадало подстрелить добычу, они ждали, пока он ее разделает, а потом лакомились мясом, которое он им оставлял на костях. Когда он заготавливал дрова, она наблюдали за ним с холма, пока он не давал им понять кивком головы, что возвращается домой и что его оружие заряжено. Волки как будто уяснили правила, ни один ни разу не приблизился к Томасу Брэдли, так что ему не пришлось по ним стрелять.

До остановки он добрался уже к полудню. Его домик давно скрылся за горизонтом. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась плоская равнина.

Вот и автобус. Было еще слишком далеко, чтобы можно было расслышать мотор, но столб пыли из-под колес служил верным признаком его приближения. Эта вылазка могла стать самой серьезной ошибкой Тома за последние тридцать лет. Как не думать об этом, рискуя столкнуть воспоминания, сопровождавшие его жизнь, с реальностью, грозившей поставить на ней крест?

Том поднял руку, давая водителю сигнал остановиться. Когда двери автобуса открылись, он улыбнулся. Это была насмешка над самим собой, запоздалое признание того, что все эти годы он скрывал под маской бесстрашия свою уязвимость перед женщиной.

– Зато какая женщина! – сказал он водителю, отсчитывавшему ему сдачу.

Двадцать долларов за первый этап прекраснейшего из путешествий, о котором он столько мечтал. Он дойдет до самого конца, единственное, что могло бы ему помешать, – это смерть в пути. Но пока он сможет дышать, он будет ее искать.

Том Брэдли давно предвкушал этот момент. Если бы он был честен с собой, то признал бы, что всячески его приближал. И когда накануне молоденький полицейский – сколько он обучил таких за свою профессиональную карьеру! – постучался в его дверь и вручил конверт с рукописью и записку от его друга судьи Клейтона, он вынужден был напомнить себе, что эта жизнь, от которой он постепенно отдалялся, еще не свела с ним счеты.

Занимая место в хвосте автобуса, Том Брэдли прищурил глаза и не удержался от смеха. Это был не конец, наоборот, начало большого приключения.

1

Встретив Милли, можно было бы подумать, что она живет в стиле «рок-н-ролл». Это первое впечатление возникало из-за ее сходства с молодой Патти Смит[1], но оно было обманчиво. В жизни Милли не имела ничего общего с рок-н-роллом. Оставаясь одна – а это случалось часто, – она без конца слушала классическую музыку, потому что с ее одиночеством могли сладить только Бах, Григ и Гленн Гульд.

* * *

Милли Гринберг уехала из Санта-Фе, получив стипендию в Университете Филадельфии. Две тысячи двести миль и шесть штатов отделяли ее родной город от того места, где она жила теперь, – расстояние между ее юношеской и взрослой жизнью. И все же лекции по праву в Пенсильвании были для Милли так же скучны, как ее детство в Нью-Мексико. Продолжить учебу ее заставили три причины: жизнь, которую можно было вести в кампусе, появившийся у нее настоящий друг и то, что ее, несмотря на нелегкий характер, ценили преподаватели. Милли держалась в стороне от стаек девиц, которые с утра до вечера только и делали, что кокетничали, постоянно подкрашивались в перерывах между занятиями и следили по новостям только за жизнью модных идолов, интересуясь их похождениями и неприятностями больше, чем судьбами мира. Она не встречалась с парнями, растрачивавшими на спортплощадках избыток тестостерона и слишком накачанными: они щеголяли в шлемах, и щеки у них вечно были разрисованы цветами университетской команды по американскому футболу. Милли была незаметной и усердной студенткой: учитывая тот факт, что юриспруденция навевала на нее смертную тоску, это говорило о ее решимости чего-то добиться в жизни. Чего именно, она понятия не имела, просто знала, что ее ждет необычная судьба, которая рано или поздно раскроет ей свою загадку.

После второго курса университет отказался продлить ей стипендию, предложив взамен сделку, которую миссис Берлингтон назвала «взаимными услугами»: Милли должна была подрабатывать помощницей-стажеркой в юридическом отделе (состоявшем из одной миссис Берлингтон), получая за свои труды пять долларов в час, медицинскую страховку и служебную жилплощадь. Милли согласилась не раздумывая: не потому, что ее заинтересовала работа, тем более не из-за зарплаты, а из-за возможности не расставаться с кампусом. Слишком она к нему привыкла.

Каждый день Милли завтракала в «Таттлмен Кафе», в 8.53 пересекала большую лужайку, в 8.55 проходила мимо библиотеки Гутмана и входила в административный корпус, где в 8.57 начинался ее рабочий день. В 11.50 она заказывала по Интернету сэндвич с пастромой для миссис Берлингтон. В 12.10 пересекала лужайку в противоположном направлении, забирала в кафе «Камбар Кампус Сентр» сэндвич миссис Берлингтон и весенний салат для себя – это позволяло еще раз пройтись перед библиотекой. Перекусив вместе со своей начальницей, она в 12.30 возвращалась на рабочее место. В 15.55 убирала в ящик письменного стола свой блокнот, куда записывала распоряжения миссис Берлингтон, сверху укладывала фотографию в серебристой рамке своей улыбающейся бабушки, запирала ящик на ключ и в 16.00 уходила.

Последняя за день прогулка через кампус, в этот раз в сторону стоянки, а там Милли забирала единственное свидетельство того, что она не совсем обычная скучная служащая, – «олдсмобиль» 1950 года с откидным верхом. Раньше машина принадлежала ее бабке, но за несколько лет до своего отъезда из Санта-Фе Милли получила ее в подарок. Теперь за эту машину, с которой она сдувала пылинки, словно настоящий коллекционер, ей дали бы не меньше восьмидесяти тысяч долларов. Кабриолет, сошедший с конвейера за тридцать лет до ее появления на свет, служил для нее страховкой на тот случай, если произойдет нечто непредвиденное и очень серьезное, возможно даже угрожающее жизни. Жизни, которая ее, только что отпраздновавшую тридцать первый день рождения, вполне устраивала.

В 16.06 Милли садилась за руль, включала радиоприемник, распускала волосы, поворачивала ключ зажигания и радостно прислушалась к восьмицилиндровому двигателю, добавлявшему басов к фуге Баха, симфонии Мендельсона или еще какому-нибудь классическому музыкальному произведению.

С этого момента в Милли появлялось что-то от звезды рок-н-ролла. С развевающимися на ветру волосами – в любую погоду, лишь бы не было дождя – она ехала на станцию обслуживания «7-Eleven», где выпивала кока-колу за два доллара семьдесят центов, а жажду автомобиля утоляла двумя галлонами бензина, выкладывая за них семь долларов тридцать центов. Каждый вечер, наблюдая за мельканием цифр на шкале колонки, она вычисляла, сколько минут потратила на печатание надиктованной миссис Берлингтон ерунды. Здесь она тратила за пять минут десять долларов, там набирала за утро тридцать тысяч знаков. Остальной ее заработок уходил на ужин (так как сэндвич для миссис Берлингтон оплачивался юридическим бюро, Милли быстро сговорилась с работником кафе «Камбар», что в стоимость сэндвича с пастромой включалась и цена ее весеннего салатика), кое-какую одежду, пополнение коллекции дисков, кино по субботам и, главное, на уход за ненаглядным «олдсмобилем».

Работника кафе «Камбар» звали Джо Малоне. Наградил же Бог имечком! Полное его имя было Джонатан, но на безупречный музыкальный слух Милли «Джонатан Малоне» звучало хуже. Джо, получивший благодаря ей имя, достойное персонажа гангстерского фильма, был стройным молодым человеком, наделенным поэтическим талантом. Разве не удавался ему день за днем ловкий фокус – в любое время года сооружать для Милли восхитительный весенний салат?

Джонатан Малоне был по уши влюблен к некую Бетти Корнелл, но та никогда в жизни не посмотрела бы на работника кафетерия, пусть тот и проглатывал, не жуя, все написанное Корсо, Ферлингетти, Гинсбергом, Берроузом и Керуаком. Джо знал их книги чуть ли не наизусть – и все зря! Он очень старался вкладывать поэзию в свои сэндвичи и салаты по пять пятьдесят и не оставлял надежды когда-нибудь продолжить образование, чтобы потом открывать чудесный мир слов девушкам, копирующим Бритни Спирс, Перис Хилтон и живые манекены, страдающие анорексией. Милли часто ему повторяла, что у него душа евангелиста, для которого стала религией литература.

После заправочной станции Милли выезжала на автостраду № 76 и мчалась с максимально разрешенной скоростью до следующего съезда, откуда возвращалась к себе.

Жила Милли в деревянном домике на Фламинго-роуд, сразу за местной водокачкой. Непритязательный квартал, но не без некоторого шарма. На Фламинго-роуд заканчивался город и начинался лес.

Вечера Милли посвящала чтению. Исключениями служили пятницы, когда к ней приходил ужинать Джо. Они смотрели вдвоем очередную серию своего любимого телесериала: в нем женщина-адвокат, жена будущего сенатора, страдала оттого, что в прессу просачивалась правда о связи ее мужа с девушкой по вызову.

Потом Джо громко декламировал стихи, которые сочинил за неделю. Милли внимательно слушала, потом требовала повторить, теперь под музыку, которую подбирала к стихотворениям Джо.

Музыка прочными узами соединила их с первой же встречи. Музыка их и познакомила.

* * *

Джо подрабатывал, играя на церковном органе. Его музыкальное призвание оплачивалось по твердой ставке – тридцать пять долларов за приглашение. Он обожал похороны.

Разве сравнить их с венчанием! Венчание страшно затягивается, гости долго усаживаются, невеста опаздывает, конца службы не дождешься, знай себе играй, пока новобрачные и все приглашенные не спустятся с паперти. Достоинство похорон – в безупречной пунктуальности усопших. К тому же кюре, испытывавший священный ужас перед гробами, перепрыгивал через целые разделы своего требника и завершал службу строго через тридцать пять минут после начала – хоть часы по нему проверяй.

Доллар в минуту – золото, а не работа! Джо, не единственный музыкант, которого кюре приглашал играть во время церковных служб, не забывал просматривать рубрику «Некрологи» в местной воскресной газете, чтобы первым попасть в график следующей недели.

Как-то раз на отпевании в среду, заиграв фугу Баха, Джо обратил внимание на вошедшую в церковь молодую женщину. Церемония близилась к концу, прихожане уже поднимались с мест, чтобы проститься с миссис Гингельбар, бакалейщицей, погибшей по нелепой случайности под высоченной пирамидой ящиков с арбузами, придавившей ее. Бедная миссис Гингельбар умерла не сразу, ее агония продолжалась всю ночь, и в конце концов она задохнулась под кучей бахчевых – виновников ее смерти.

Появление Милли в джинсах и в футболке с глубоким вырезом, с распущенными волосами, привлекло внимание Джонатана: уж слишком она отличалась от всех собравшихся. Органисту везет: с его рабочего места можно разглядеть все, что происходит в церкви.

Джо частенько веселил заскучавшую Милли, рассказывая о забавных ситуациях, свидетелем которых становился постоянно. Чьи-то шаловливые руки задирали юбку на соседке, какая-то дама нежно поглаживала причинное место соседа, болтуны громко перешептывались, напрочь позабыв, где находятся, кто-то, задремав во время службы, неприлично клевал носом. Мужчины выворачивали шеи, разглядывая красивую женщину, а на ту, которая старалась привлечь всеобщее внимание, вовсе не смотрели. Когда кюре, известный своей шепелявостью, в очередной раз произносил нечто невразумительное в самый патетический момент службы, публика громко смеялась. Мобильный телефон под Библией или посторонняя книга под требником – ничто не укрывалось от взора органиста.

В ту среду, лишь только закрылись церковные двери, Джо спешно покинул орган и бросился вниз по винтовой лестнице, ведшей к исповедальне. Траурный кортеж миссис Гингельбар уже двинулся к кладбищу, соседствовавшему с ризницей, а молодая женщина так и осталась сидеть на скамье.

Он подсел к ней и, не вытерпев, нарушил молчание: спросил, не родственница ли она усопшей. Милли призналась, что не была даже с ней знакома, и не успел Джо поинтересоваться причиной ее появления на отпевании, стала хвалить его аппликатуру и то, как он чувствовал и интерпретировал музыку Баха. Тот миг положил конец двум одиночествам. Джо никогда прежде не слышал, чтобы кто-то так хвалил его игру. Милли с самого своего приезда в Филадельфию даже не думала о том, что у нее может появиться друг.

Джо схватил ее за руку и потащил к винтовой лестнице. Вид на неф с галереи привел ее в восхищение. Джо усадил ее спиной к трубам органа, взметнувшимся ввысь, сел за клавиши и вдохновенно исполнил токкату ре минор.

Милли показалось, что музыка пронзает ее насквозь, проникает в самое сердце, бьется в ее жилах. Божественное ощущение – когда твои кровеносные сосуды превращаются в нотный стан! Увы, этот частный концерт был прерван появлением кюре: удивленный тем, что церковь не встречает его тишиной, он тоже поднялся по лестнице. Обнаружив Милли, сидящую с открытым ртом и объятую восторгом, он сделался подобен экзорцисту, узревшему дьявола. Джо перестал играть и в ответ на вопрос кюре, что это за женщина, забормотал что-то невнятное.

Милли протянула кюре руку, поздоровалась и без малейшего смущения сообщила, что она сестра музыканта. Кюре нахмурился, положил на лавку причитавшиеся Джо тридцать пять долларов и попросил обоих покинуть церковь.

Выйдя на паперть, Джо, тогда еще звавшийся Джонатаном, пригласил Милли вместе пообедать.

Прошло десять лет, но в годовщину знакомства они иногда приносили букет тюльпанов на могилу миссис Гингельбар.

* * *

Однажды случилось неприятное событие, еще больше сблизившее Милли и Джо. Оно было связано с ее работой.

Кто-то взломал сервер университетского кампуса. Ректор университета заподозрил неладное, заметив, что студентов не очень-то беспокоит приближающаяся годовая сессия. Еще более странным ему показалось поведение преподавателей, не желавших ставить оценки ниже восьмидесяти. Быстро выяснилось, что кто-то получил доступ к экзаменационным темам.

До этого юридическое бюро университета занималось нехитрыми вопросами: проверкой страховых полисов, выдачей всевозможных справок и удостоверений, составлением различных административных документов (ректор обожал издавать распоряжения о поведении студентов в кампусе, в особенности что-то запрещать). Поэтому, когда ректор ворвался в помещение юридического бюро и объявил, что университет впервые в своей истории вынужден подать иск, да еще уголовного свойства, артериальное давление миссис Берлингтон достигло небывалой высоты, значительно превзойдя средние значения студенческих экзаменационных оценок.

Впрочем, работа над иском заняла у миссис Берлингтон всего полдня, столько же времени ушло у Милли на его оформление. Обе, особенно миссис Берлингтон, предпочли бы, чтобы этот труд потребовал гораздо больших усилий и соответствовал вопиющему характеру упомянутых в иске фактов. Поэтому они, не обсуждая ситуацию напрямую, согласились повременить несколько дней, прежде чем докладывать, что задание выполнено и что юридическая служба готова к отчаянной битве с бессовестными пиратами, посягнувшими на систему.

На протяжении всей этой необычной недели при каждой встрече с ректором в коридоре Милли напускала на себя вид крайней озабоченности, приличествующий сотруднице, которая осознает драматизм создавшейся ситуации. В результате он при виде ее был вынужден изображать подобие улыбки. Какая ни есть, а все-таки улыбка, аллилуйя!

И поскольку миссис Берлингтон, сохраняя это в тайне, уже вернулась к текущим делам, Милли, борясь с нарастающей скукой, решила провести собственное расследование.

Джо Малоне был поэтом и, если б стал преподавателем, любой студент о таком бы мог только мечтать. Но кроме этого, он был превосходным исполнителем, и ему не важно было, на каких клавишах играть – органа, фортепьяно, клавесина или компьютера. Из всего немногочисленного окружения Милли, в которое входили только миссис Берлингтон, сам ректор университета, соседка на Фламинго-роуд миссис Хекерманн и Джо, помочь ей в установлении личности похитителя экзаменационных билетов мог только Джо, ее единственный настоящий друг.

Во вторник, на следующий день после того, как было обнаружено преступление, Милли и Джо устроили под покровом ночи вылазку, не совсем законную, зато необходимую для расследования, которое в случае успеха принесло бы университету неоспоримую пользу.

Милли вернулась в кампус и поставила свой «олдсмобиль» на стоянку в 20.30 – как раз в это время у Джо кончалась смена. Дождавшись его, она позволила ему прямо в машине выкурить сигарету: верх был поднят, зато окна открыты с обеих сторон. Прождав полчаса в полном молчании, они двинулись по аллее вдоль библиотеки, наименее освещенного здания из всех. Благодаря магнитному ключу Милли они без всякого труда проникли в административный корпус, где находился компьютерный зал. Джо решил действовать на месте. Если полиция отреагирует на жалобу и поведет собственное расследование, то узнает обо всех попытках проникновения на сервер извне. Значит, исключалась работа с его персонального компьютера, как и из интернет-кафе города: все они из соображений национальной безопасности были с некоторых пор оборудованы камерами наблюдения.

Джо, постоянно восхищавший Милли своей проницательностью, подозревал, что хакер рассуждал так же. В кибератаках такого рода наилучший способ не попасться состоит в том, чтобы присосаться прямо к зверю, из которого собираешься пить кровь – совсем как клещи, только те предпочитают жестким дискам собак.

Они тряслись от страха, пробираясь в темноте по коридору первого этажа. Необходимо было, соблюдая тишину, уложиться в полчаса между 21.00 и 21.30: в это время уборщики еще трудились на других этажах.

Джо, зажав зубами лампу, открыл дверцу аппаратного шкафа, нашел, куда присоединить свой лэптоп, и защелкал по клавишам. Он запросил память сервера, определил день и час взлома и обнаружил неопровержимое доказательство того, что кто-то здесь действительно хорошо поработал. Хакера, видимо, спугнули, и он ограничился малым, а главное, оставил на месте преступления неопровержимую улику – флешку. Экзаменационные билеты были скачаны с сервера через USB-порт с передатчиком Bluetooth. Джо поднял на смех беспомощных факультетских айтишников, не сумевших обнаружить такие элементарные вещи.

– Их было минимум двое. Один здесь, другой снаружи, скорее всего, под окном – далеко эта штука не пробивает, – прошептал он, забирая орудие преступления.

Милли предположила, что пират оставил на нем свои отпечатки, и Джо теперь оставалась самая малость: проникнуть в сервер полиции для выяснения его личности. Он покосился на нее не без удивления и улыбнулся, растроганный тем, что она считает его способным даже на такой подвиг. Следуя собственному плану, гораздо более простому, он сунул флешку себе в карман, сверился с часами и сказал, что пора сматываться.

На обратном пути им пришлось искать убежища в рабочем кабинете Милли и прятаться там под столом миссис Берлингтон. Один из техников бригады обслуживания изменил своим правилам и взялся обрабатывать линолеум в коридоре полировочной машиной, чем помешал их бегству. Друзья забились под стол и затаили дыхание. Не дышать стало совершенно невозможно, когда Милли извлекла у себя из-за спины предмет, упершийся ей в поясницу, – домашнюю тапку. Представив себе, как серьезная, склонная к поучениям миссис Берлингтон разгуливает в домашних тапочках, Милли так громко прыснула, что Джо пришлось зажать ей рот ладонью. Это был единственный раз, когда между ними возникло напряжение. Этого не бывало с ними прежде, не будет и впредь. Просто Джо почувствовал, как кончик языка подруги скользит по его ладони, вдоль линии жизни. Скорчившись под письменным столом миссис Берлингтон, они обменялись в темноте удивленными взглядами, потом Милли сообщила, что в коридоре все стихло, значит, можно уходить.

Дома у Милли Джо вставил флешку в свой компьютер и бомбардировал ее алгоритмами до тех пор, пока она не сдалась и не выдала ему пароль владельца. Джо торжественно пообещал сделать все возможное, чтобы найти злоумышленников.

Назавтра, устроившись за своей стойкой в кафе «Камбар Кампус Сентр», Джо начал поиски при помощи своего магического средства и мобильного телефона. Он «прозванивал» каждого входящего студента. Поскольку подавляющее большинство заглядывало сюда как минимум раз в день, потребовалось немного времени, чтобы выяснить, что одним из двух хакеров был Фрэнк Рокли. Джо скрывал улыбку, наслаждаясь своим открытием. Фрэнк Рокли был капитаном университетской бейсбольной команды. Джо не терпелось выяснить, как поступит ректор, узнав имя преступника за три месяца до чемпионата университетов, имевшего первостепенное значение для престижа и финансирования данного образовательного учреждения.

Велико же было его удивление, когда Милли ничуть не обрадовалась. Он ждал взрыва веселья, но она выслушала его с грустным видом. Он не удержался и спросил, в чем причина.

И тогда Милли поведала ему тяготившую ее тайну. Она, испытывавшая раньше только презрение к парням, подсевшим на наркотик спорта, и считавшая их, чаще всего несправедливо, невежественными грубиянами, с некоторых пор прониклась к Фрэнку Рокли нежными чувствами.

– Все дело в его глазах, – призналась она, усевшись на скамейку рядом с Джо. – У него взгляд человека, у которого было невеселое детство. Как мне стало известно, отец требует, чтобы он сделал блестящую карьеру, а сам он хотел бы работать в какой-нибудь неправительственной организации и колесить по миру.

– Как ты узнала? – спросил ее Джо, вспоминая о волнении, испытанном накануне под столом миссис Берлингтон и хваля себя за то, что не сказал тогда ничего лишнего.

– Как-то вечером, когда я садилась в свою машину, он подошел и сказал, что считает меня элегантной. Странно было услышать от него это словечко – «элегантная»… Мы поговорили. Кажется, в тот вечер у него на душе скребли кошки. Спустя неделю мы столкнулись в секретариате, он обрадовался. Мы попили кофе…

– Не у меня в кафе, – уточнил Джо.

– Нет, дело было утром. Мы пошли в «Таттлмен». Короче, он поведал мне свою историю, и я заметила…

– …что он тебе нравится?

– Ну да, что-то в этом роде.

– Ты ему об этом сказала?

Милли хлопнула Джо по плечу:

– Ерунда, пройдет, не о чем говорить!

Джо поинтересовался, намерена ли она выдать Фрэнка, и Милли напомнила, что они не полицейские. К тому же им обоим было бы нелегко объяснить ректору, как они вывели компьютерного пирата на чистую воду.

– Ты хочешь знать, кто ему помогал?

– Ты его знаешь?

– Не его, а ее, – уточнил Джо.

– Вот оно что! – И Милли со вздохом встала.

– Раз твой интерес исчерпан, зачем мы вообще за это взялись?

Вместо ответа она поблагодарила Джо, чмокнув его в щеку, и заверила, что провела потрясающий вечер и что их ночная вылазка станет одним из самых приятных ее воспоминаний. После этого она как ни в чем не бывало назначила ему встречу на завтра, чтобы сходить в кино; могла бы и не напоминать, они и так каждую субботу встречались перед многозальным кинотеатром «Уэст Ридж Пайк».

Провожая Милли взглядом, Джо вспоминал, как они познакомились в церкви.

Их десятилетняя дружба сохранилась благодаря взаимной откровенности, походам в кино по субботам, долгим беседам на низенькой каменной ограде водокачки и в немалой степени благодаря молчанию вдвоем. Зимой, лишь только начинали лететь первые снежинки, они забирались на крышу дома Милли и оттуда любовались, как одевались в белые одежды ели и высокие сосны в лесу. Они выкуривали по нескольку сигарет и болтали до тех пор, пока холод не загонял их в комнату.

* * *

Милли не выдала ни Фрэнка Рокли, ни его сообщницу, хотя готова была это сделать, когда узнала, что они встречаются. Она видела, как они целуются в кино, причем так самозабвенно, что казалось, будто они навеки присосались друг к дружке. Милли пришла к заключению, что в прошлой жизни Стефани Хопкинс была лягушкой, иначе откуда эта способность так широко разевать рот? Будучи по натуре оптимисткой, Милли приободрилась, заметив, что Фрэнк смутился, когда она их засекла; молодой человек чувствует в подобных ситуациях замешательство, только если не уверен в своих чувствах. Надо дождаться, пока Фрэнк основательно познакомится с грудью и с ягодицами своей лягушки, после чего их история отойдет в прошлое.

Знакомство с интимным рельефом Стефани Хопкинс затянулось у Фрэнка на целых два месяца: с грудью третьего размера расстаться было нелегко.

Как-то утром Милли увидела Фрэнка за столиком кафе «Таттлмен»: он читал учебник права. Она подошла с задиристым видом, положила перед ним флешку, которую выклянчила у Джо, и удалилась не оборачиваясь; она мысленно считала время, которое потребуется Фрэнку, чтобы ее догнать. Но он не стал ее догонять: видно, не просто так его назначили капитаном команды! Это только усилило чувства, которые испытывала к нему Милли. Спустя десять дней она заплатила ему той же монетой: при встрече он пригласил ее поужинать, а она ответила, что подумает.

Взаимное маневрирование продолжилось бы, если бы не Джо, вздумавший читать ей мораль. Будь у него малейшая надежда на интерес со стороны Бетти Корнелл, он бы не стал рисковать, не позволил бы себе этих ребяческих игр. Милли признала, что он прав, и в ближайшую субботу вечер, а затем и ночь провела в обществе Фрэнка.

* * *

Времена года меняются стремительно даже в пригороде Филадельфии. Фрэнк оставил пост капитана команды; завершив учебу, он поступил в отцовскую адвокатскую контору, расположенную в центре города. Они с Милли по-прежнему были вместе. До того чтобы съехаться, еще не дошло, но они об этом говорили, как и о том, чтобы впоследствии пожениться. Фрэнк много работал и каждую субботу снимал напряжение, играя в бейсбол. Милли это позволяло ходить в кино с Джо. После сеанса они прохаживались по галереям торгового центра и вели нескончаемые разговоры. Покупая себе одежду, она иногда дарила Джо футболку или рубашку и приглашала поужинать.

Когда наступала зима, они забирались на крышу дома Милли и сидели рядышком, наблюдая, как падает снег.

Милли в основном все устраивало. Да, ее жизнь была несколько однообразна: работа в кампусе (миссис Берлингтон теперь доверяла ей составление отчетов, которые раньше диктовала), пять ночей в неделю с Фрэнком, субботы с Джо, – но это полностью ее устраивает.

В те вечера, когда Фрэнк замечал у нее отсутствующий взгляд, он начинал рассказывать ей о своих мечтах, о желании освободиться от отцовского гнета, поступить в какую-нибудь НПО и отправиться в путешествие вместе с Милли. В такие вечера девушка снова думала о той судьбе, в которую всегда верила, и порой гадала, постучится ли она когда-нибудь в ее двери.

* * *

В первый день весны, садясь в 16.06 в свой «олдсмобиль», дожидавшийся ее на стоянке, она и не подозревала, что скоро эта судьба ее найдет.

2

Она дала себе слово, что эта ночь будет последней, которую она проведет здесь, и, в несчетный раз обдумывая свой план, гадала, какой будет жизнь в большом мире. Она так многого была лишена! Телевидение и газеты служили подобием связи с современностью, но они давно уже ее не интересовали, и она нашла прибежище в книгах из библиотеки. Она понимала, что ничего или почти ничего не знает о мире, в который собралась отсюда выйти.

Она закрыла дневник и попыталась вспомнить тот день, когда сделала первую запись. Это было накануне Рождества, лет девять, а может, десять назад – уже и не вспомнить. Все те же движения, те же действия – как тут не запутаться? После перевода ее существование заметно улучшилось, и та рождественская трапеза ощущалась как праздник. Тогда подали пирожные с легким привкусом рома, печенье со странным названием, одно оно, помнится, вызвало у нее урчание в животе, а вот остального никак не вспомнить! Надо было ставить в дневнике даты. Ей все больше изменяла память, как ни тренировала она ее каждый вечер, прежде чем уснуть.

Она смотрела в зарешеченное окно, на оранжевый отсвет фонарей, освещавших двор, и представляла себя кем-нибудь из книжных героев, перенесшихся из прошлого в непонятное настоящее. Это были такие смешные мысли, что трудно было сдержать смех.

Она засунула тетрадь под матрас, сходила в туалет и улеглась с начатым накануне романом, зная, что скоро велят гасить свет. Она, так гордившаяся в молодости богатством своего лексикона, теперь сталкивалась с уймой слов, смысл которых не могла постигнуть. Что такое «Твиттер», если не подражание воробьиному чириканью? Совершенно непонятно, зачем героине романа уподобляться этой птичке после возвращения из ресторана – что еще за способ поведать об ужине в обществе полицейского, оказавшегося грубияном? Бессмыслица какая-то! А это что за нелепость: публиковать фотографию этого невежи в «Фейсбуке» – вероятно, это какой-то новомодный журнал, – едва вернувшись домой?

Спальню уже затопила темнота, а она все еще лежала с открытыми глазами и считала секунды – в этом она никогда не ошибалась, – пока их не набралось две тысячи восемь. Свет тушили в девять вечера, значит, уже полночь, время, когда происходит смена дежурных. Она достала из-под койки мешок с грязным бельем, в котором спрятала свои вещи, поколебалась, захватить ли роман, потом тихо встала. Подойдя к двери, она совсем чуть-чуть повернула ручку, лишь бы вышел из паза язычок замка, медленно отворила дверь и вышла в коридор. От угла с поилкой ее отделяло пятьдесят шагов.

Спрятавшись в этом углу, она, затаив дыхание, дождалась, когда мимо пройдет завершающая обход надзирательница, а потом продолжила путь.

Дежурная санитарка пошла спать, когда погасили свет. После того как однажды она не смогла вовремя отпереть дверь своей каморки, когда одна из пациенток порезала себе запястья, она перестала запирать помещение на ключ. Агата стянула у нее этот ключ, она на такое большая мастерица. Когда кто-то из пациенток вопит во все горло от боли, сознательная санитарка забывает о ключах. Агата симулировала все мыслимые недуги, лишь бы поблаженствовать в отдельной палате; кроме того, она только притворялась, что глотает выписанные ей лекарства.

Войдя в каморку, она закрыла за собой дверь и улеглась прямо на пол. В противном случае через дверь виднелась бы ее тень: тусклой лампочки, освещавшей застекленный шкаф с медикаментами, было для этого достаточно. Она дотянулась до вентиляционной решетки, которая не была закреплена: Агата, бывая здесь раз за разом, вывернула все шесть болтов. Дав ей успокоительное, санитарка всегда оставляла ее отдыхать. Агата пролезла в вентиляционную шахту, ведущую в техническое помещение, где хранили свои принадлежности уборщики. Они с санитаркой часто подслушивали через эту шахту их болтовню. Это она объяснила Агате, откуда доносятся голоса.

В подсобке она сняла пижаму, переоделась в собственную одежду и залезла в большой контейнер для бумаг, картонных упаковок, пластиковых бутылок и другого сухого мусора, в который удобно было зарыться. Теперь оставалось считать секунды до половины первого.

Когда дверь подсобки открылась, у нее отчаянно забилось сердце. Колеса контейнера, где она спряталась, с пронзительным скрежетом покатили по линолеуму коридора. Уборщик, толкавший контейнер, остановился высморкаться, потом отправился дальше. Агата услышала, как в замке двери, ведущей во двор, поворачивается ключ. Уборщик еще разок высморкался, открыл крышку контейнера, чтобы выбросить использованный бумажный платок, и дотолкал контейнер до погрузочной площадки. Там все стихло.

Через тысячу восемь секунд она услышала урчание мотора, резкий предупредительный сигнал при движении мусоровоза задним ходом, звук раздвигающихся гидравлических домкратов, которым предстояло поднять контейнер с земли.

Агата сто раз представляла этот момент, безусловно самый опасный. Она сжалась в комок, накрыла голову руками, постаралась расслабить мышцы. Ей доводилось выполнять и более опасные акробатические трюки, но теперь мышечный тонус был уже не тот, гибкость оставляла желать лучшего. Петли крышки на контейнере залязгали, она почувствовала, что скользит, и не стала с этим бороться, сберегая силы. Контейнер кренился все сильнее, а потом, оглушенная шуршанием бумаги, картона и пластиковых бутылок, она вывалилась в разинутую пасть мусоровоза.

Захват потащил мусор в глубину бункера. Агата раскинула руки, уперлась ногами и удержалась на краю. Пустой контейнер вернулся на площадку. Зверь как будто насытился, захват отодвинулся, Агата забилась под коробки, не попавшие в жуткие челюсти.

Мусоровоз тронулся с места, рыча сцеплением, остановился, давая воротам отползти в сторону, потом стал набирать скорость.

За ними не ехало ни одной машины, ее тайник не освещал свет фар. Агата подняла голову и уставилась на разматывающуюся за мусоровозом ленту асфальта. По обеим сторонам дороги тянулись к небу сосны. Ее овевал сладкий воздух, и она знала, что никогда не забудет эту ночь с запахом свободы.

Мусоровоз выехал из леса, миновал один поселок, другой. Дальше потянулись пригороды. На первом городском светофоре она вылезать не стала: перекресток был пустынный, но, как ей показалось, слишком освещенный. Третья остановка на светофоре ей подошла: темно, вокруг ни души. Она выскользнула из бункера на дорогу, но осталась позади мусоровоза, чтобы водитель не увидел ее в зеркале заднего вида. Когда он тронулся, она спокойно зашагала, изображая спокойный переход через дорогу. Если бы водитель заметил ее, то принял бы просто за ночного пешехода.

Дойдя до тротуара, она продолжила путь, опустив голову. Мусоровоз исчез, и она сделала над собой усилие, чтобы не издать крик радости: праздновать победу было рановато. Два часа она шла не останавливаясь. У нее уже болели ноги, гудели барабанные перепонки, в легких полыхал пожар, голова и плечи отяжелели. Чем дальше она шла, тем сильнее становилась боль, и она уже боялась, что этому не будет конца.

Задыхаясь, она задрала голову. Давным-давно она перестала верить в Бога, а теперь взмолилась: неужели Ему мало тридцатилетней кары? Чего еще Ему от нее нужно? Что она совершила, чем навлекла такую немилость?

– Ты мог все у меня отнять, и Ты сделал это, но от своего достоинства я не откажусь! – крикнула она, грозя небу кулаком.

Судя по рекламному щиту, до торгового центра оставалось несколько кварталов. Она решила дойти, даже если это значило бы истратить последние силы.

Добредя до огромной безлюдной стоянки, она испытала приступ головокружения и была вынуждена присесть на капот ближайшей машины, иначе не устояла бы на ногах.

Вот и телефонная кабина – первая, которую она увидела за весь свой путь. Она уже боялась, что телефонов-автоматов больше вообще не существует. Порылась в кармане, нашарила украденные у санитарки деньги – несколько бумажных долларов и мелочь, завернутую в бумажку, чтобы не звенела. Она опустила в прорезь две монеты и набрала номер.

– Это я, – прошептала она, – приезжай за мной.

– У тебя получилось?

– Стала бы я тебе звонить в такое время, если бы не получилось?

– Где ты?

– Понятия не имею. Какой-то торговый центр, называется «Ньютон Сквер шопинг сентр». Тут рядом китайский ресторан «Альфа Драйв». Умоляю, поторопись!

Человек, которому она позвонила, ввел в строку поиска продиктованное Агатой название.

– Буду через десять минут, максимум через пятнадцать. У меня «Шеви Волт». Никуда не уходи, жди меня.

Он повесил трубку. Агата сделала то же самое со словами:

– Черт возьми, что такое «Шеви Волт»?

* * *

Сев к нему в машину, она словно язык проглотила: молча любовалась пейзажем, опустив стекло.

– Это ты напрасно! Повсюду камеры, тебя могут опознать, – волновался мужчина за рулем.

– Какие еще камеры? – отозвалась она. – Мы в Америке или в мире Оруэлла?

– Там и там, моя дорогая, – ответил водитель.

– Не называй меня так, не люблю.

– Теперь, на свободе, ты предпочитаешь обращение «Ханна»?

– Отстань, Макс. Я на свободе, и я устала.

– Если хочешь остаться на свободе, лучше подними стекло.

– До шести утра они меня не хватятся. Даже после этого они вряд ли поднимут шум и пустят по моему следу полицию. Я больше никому не интересна.

– Если бы было так, я бы не колесил глубокой ночью по городу, – возразил Макс.

Агата повернула голову и уставилась на него.

– А ты постарел! – сказала она.

– С моего последнего посещения?

– Нет, с последнего раза, когда мы улепетывали в машине вдвоем. Только в тот раз был слышен мотор и ты ехал быстрее.

– Тогда не было радаров, а двигатель был бензиновый. Этот – электрический.

– Пересели на электрические тачки? Проклятье, к этому нелегко будет привыкнуть. Куда ты меня везешь?

– Не к себе. Это было бы опрометчиво: я стану первым подозреваемым, я ведь тебя навещал.

– Я думала, ты делал это под вымышленным именем.

– Под вымышленным, только в комнате посещений тоже камеры, меня быстро вычислят.

Агата вздохнула.

– Я не виноват, что времена изменились, Ханна.

– Виноват. Мы все отчасти виноваты, раз потерпели поражение. И вообще, называй меня Агатой, Ханны больше нет, во всяком случае, в этом мире.

– Мы все постарели. Ты это предрекала. У меня под Вэлли-Фордж загородный домик, мы скоро туда приедем.

Дорога вела через мелкий лесок. Они проехали несколько миль, свернули на проселок в густом лесу и наконец добрались до тупика. Макс вылез первым, обошел свой «Шеви», открыл дверцу Агаты и помог ей выйти. Потом зажег фонарь и взял ее под руку.

– Отсюда уже недалеко, каких-нибудь тридцать метров. Тебе здесь будет хорошо. Отдохнешь несколько дней, наберешься сил, а там видно будет.

В луче фонаря возник бревенчатый фасад. Макс достал ключи, отпер дверь и пригласил Агату войти. От щелчка выключателя загорелась свисавшая на цепи люстра. Потолок в комнате был невероятно высоким. Монументальный камин, толстый ковер, кожаные честерфилдские кресла справа и слева от камина. Напротив камина стоял обеденный стол из темноствольной канадской березы в окружении восьми стульев из той же древесины. Здесь же был письменный стол из красного дерева с кожаным креслом под пледом. Вдоль стены тянулась лестница на галерею второго этажа.

– Жилые комнаты наверху, – сказал Макс по пути в кухню.

Агата побрела за ним.

– А у тебя здесь красота! – похвалила она.

– Да, неплохо, – согласился Макс, наливая ей бокал вина.

– Богато, я бы сказала. Представляю, во сколько тебе все это обошлось!

– Купил-то я домик за бесценок, а вот ремонт влетел в копеечку.

– Значит, пока я томилась в застенке, ты зашибал деньгу?

– Мне повезло. Ты хотела, чтобы я ночевал под мостом?

– Ничего я не хотела, Макс. Рада, что ты выскользнул из невода. Спасибо за вино, я выпью его позже, первым делом мне хотелось бы немного освежиться.

– Ванная на втором этаже. – Макс указал на одну из двух дверей, видневшихся за ограждением галереи.

Поднимаясь по лестнице, Агата рассматривала фотографии на стенах. На одной из них был запечатлен Макс щека к щеке с молодой женщиной. Перед этой фотографией она задержалась.

– Сколько лет твоей дочери? – спросила Агата шедшего за ней следом Макса.

– Тридцать, – процедил он сквозь зубы. – Левая дверь – спальня, правая – ванная.

– Спальня всего одна?

– Очень удобная кровать, спать будешь без задних ног.

– А ты вернешься к дочери?

– Ты голодна? – ответил Макс вопросом на вопрос, вскидывая голову.

– Подыхаю с голоду! – С этими словами Агата скрылась в ванной.

Она так давно не видела ванны, что приблизилась к ней с трепетом антиквара, наткнувшегося на бесценную реликвию. Сначала она села на край ванны, заткнула сток и, прежде чем пустить струю изумительно чистой воды, любовно погладила кран.

Найдя на полочке в нише графин с солью для ванны, она сняла с него крышечку, понюхала содержимое и почти все высыпала в воду. Персиковый аромат растрогал ее до слез.

В первые двадцать лет неволи ей приходилось многим жертвовать, чтобы добиться собственного куска мыла, не говоря о сражениях, в которые приходилось вступать, чтобы его отстоять у воровок. Взглянув на свое отражение в воде, она поболтала в воде рукой, чтобы лишний раз себя не видеть.

Раздевшись, она все-таки не могла не взглянуть на себя в зеркало. Кожа, грудь, бедра сохранили упругость, в волосах не было заметно седины. Она повернулась, изучая ягодицы, и испытала чувство гордости: все же она сумела сохранить себя за все эти годы. Она улыбнулась при мысли, что еще способна соблазнять мужчин.

Вода была слишком горячей, но она смело погрузилась в нее по шею. Она давно забыла это ощущение – вода, выталкивающая восхитительно легкое тело; она дала себе слово, что теперь не будет лениться и будет принимать ванну всякий раз, когда возникнет желание. Она заплатила долг, отдала больше, чем следовало. Теперь никто ничего не посмеет ей запретить, никакие правила не принудят ее делать что-либо помимо воли.

Внутренний голос воззвал к рассудку: она так рисковала, так долго ждала не ради того, чтобы нежиться в ванне, а ради обещания, которое она выполнит, чего бы это ей ни стоило.

Прогнав оцепенение, она вышла из ванны, растерлась полотенцем с ног до головы и завернулась в потрясающе мягкий купальный халат.

Теперь пригладить волосы, наложить на щеки немного румян из коробочки на раковине, спустить из ванны воду. Сделав все это, она спустилась в гостиную, где уже упоительно пахло едой. Макс, накрыв стол скатертью, водрузил на него тарелку с оладьями, сдобренными кленовым сиропом. Он отодвинул стул, усадил Агату, сел напротив и стал сверлить ее взглядом.

– Над тобой возраст не властен, – проговорил он, беря ее руку.

Агата вонзила вилку в стопку оладий.

– Если хочешь, чтобы мы легли вместе, я не против, только избавь меня от своих дурацких комплиментов. В былые времена ты не ходил вокруг да около.

– Тогда мы свободнее распоряжались своими телами, чем теперь.

– А что, в смысле постели тоже произошли перемены?

– А как же! – Макс вздохнул. – Снова правит пуританство, а тут еще СПИД. От него умерли Джереми, Селия, Фрэнсис и Берни, и это я еще не всех вспомнил.

– Но хоть кто-то выжил? – осведомилась Агата.

– Ты, я, Люси, Брайан, Рауль, Вера, Квинт, Данкинс – уж не знаю, помнишь ли ты его, – Дэвид, Билл, с десяток других.

– Кем все они стали?

– Университетскими преподавателями, писателями, журналистами. Большинство – примерные буржуа.

– Как ты?

– Мне чуждо притворство.

– Что толку притворяться, с такими-то хоромами?

– Дэвид по-прежнему за решеткой, Квинт разводит в Аризоне лошадей.

– Квинт разводит лошадок? Я балдею!

– Он среди нас самый успешный, разбогател, как Крез. Его хозяйство занимает сотни гектаров.

– Расскажи мне о Дэвиде.

– Ему никогда не выйти, ему влепили семьдесят пять лет… Тебе-то зачем понадобилось бежать, ты ведь уже отмотала почти весь свой срок?

– Еще шестьдесят месяцев за решеткой – это немало, поверь. Я больше не могла, и потом, я же тебе говорила, я должна кое-что сделать, пока не поздно.

– Никак нельзя было с этим подождать еще пяток лет?

Агата собрала пальцем остатки сиропа с тарелки и облизала палец.

– Ты раздобыл то, о чем я просила?

– Да, только это не здесь, я слишком торопился тебя забрать. У тебя был такой загробный голос! Привезу завтра, вернее, уже сегодня, вместе с провиантом. На первое время у тебя есть чем подкрепиться: яйца, хлеб, в холодильнике молоко. Не пользуйся телефоном, мне не звонить ни в коем случае, этого требует осторожность. Не беспокойся, я вернусь еще до того, как ты проснешься.

Макс встал и, прежде чем уйти, поцеловал Агату в губы.

Как только он вышел, она быстро обшарила комнату, обыскала все ящики, не представляя, чего ищет. Пора ей избавиться от этой своей мании!

Она вышла на крыльцо. Небо уже окрасилось цветом зари. Ее исчезновение скоро обнаружат, если уже не обнаружили. Она поежилась, вернулась в дом и поднялась наверх, спать.

* * *

Спала она крепко, как Макс и обещал. Проснувшись, потянулась, встала с кровати и спустилась в купальном халате вниз.

Сквозь жалюзи в гостиную просачивался свет. Агата огляделась. Ни одна из фотографий на стене, ни один предмет на письменном столе, ни одна безделушка на буфете – ничто здесь не свидетельствовало о прошлом ее и ее друзей. Она пожала плечами и отправилась в кухню.

Там она взяла из холодильника нарезанный хлеб и джем, потом стала открывать ящики в поисках кофе. Кофе хранился в банке, в алюминиевых капсулах. Она покрутила банку, подцепила ногтем крышечку, кое-как вскрыла капсулу.

– Придумали же, держать кофе взаперти! – пробормотала она себе под нос.

Не найдя ни кофейника, ни кофеварки, она высыпала порошок из капсулы в чашку и вскипятила воду.

Завтракала она за столом в гостиной.

Ей стало казаться, что день уже клонится к закату. В испуге она вернулась на кухню и увидела время на часах, встроенных в старую газовую плиту: было уже пять часов вечера! Почему Макса все еще нет?

Звук шагов перед домом напугал ее еще сильнее: она знала, что это не Макс. С тех пор как удар дубинкой раздробил ему колено, Макс хромал. По ступенькам крыльца поднимался обладатель гораздо более легкой походки.

Агата вскочила и спряталась за дверью. Молодая женщина с плетеной корзинкой ахнуть не успела, как оказалась на полу. Обернувшись, она сказала сбившей ее с ног Агате:

– А Макс говорил, что вы страшно устали…

– Кто вы такая?

– Хелен.

– Уставшей я была вчера. – Агата вспомнила улыбающееся лицо на одной с Максом фотографии на лестнице. – Вы его дочь?

– Нет, жена!

– Утешили, – сказала Агата, помогая ей встать. – Хоть что-то в этом странном мире осталось прежним.

– Он не смог приехать, – стала объяснять Хелен, поднимая свою корзинку. – Сегодня перед нашим домом появилась полицейская машина. Он испугался, что за ним следят.

– А о существовании этого шале они знать ничего не знают?

– Оно записано на мое имя. Раньше оно принадлежало моему отцу.

– Вот хитрец!

– Кто, Макс? Что он вам наплел?

– Ничего, – ответила Агата. – Извините, что сбила вас с ног. Старая вредная привычка.

– Я знаю…

– Ничего вы не знаете! – перебила ее Агата. – Если копы нагрянут к вам сегодня утром, то не позже чем через два дня они пожалуют сюда.

– Макс того же мнения, потому и отправил меня за вами.

– Почему-то я не удивлена. Он предпочитает командовать боевыми действиями, а не самому быть на передовой. Я его не виню, у него неплохо получается.

– Не судите его строго, ему тоже досталось. Он смелый человек.

– Будь у нас время, я бы вам порассказала, что значит, когда человеку по-настоящему достается. Что в корзине?

– Все, что вы просили у Макса. Я сварю вам кофе, а потом мы уедем, – сказала Хелен, направляясь в кухню.

– У вас не кофе, а настоящая дрянь. Ничего не нашла: ни кофеварки, ни кофейника!

Хелен вынула из банки капсулу, вставила ее в эмалированный аппарат на столе, подставила чашку под кран аппарата и нажала кнопку. На глазах у Агаты, делавшей вид, что ничего другого не ждала, в чашку полился кофе.

– Вы с ним переспали? – спросила Хелен, протягивая ей чашку.

– Ценю вашу прямоту! Почему вы спрашиваете?

– Потому что на вас мой купальный халат на голое тело.

– Он такой мягкий, никогда раньше такого не надевала! Нет, я не спала с вашим мужем.

– Мы только обручены.

– Не волнуйся, милочка. Сравни меня с собой: ты моложе меня лет на двадцать!

– Вы очень красивая женщина, к тому же он вас часто навещал.

– Раз в год – разве это часто? Правда, он был единственным, кто это делал.

– Он вас очень любил.

– В те времена все друг друга любили. Успокойся, между нами никогда не было ничего серьезного, простое товарищество.

– Вы не будете возражать, если я попрошу вас одеться? Я бы не хотела, чтобы мы здесь задерживались.

Агата наклонилась к корзинке. Там лежали два конверта. В одном были две пачки стодолларовых купюр. Она пересчитала деньги – получилось десять тысяч. Второй конверт был больше первого, в нем лежали документы, которые она пробежала глазами, прежде чем вернуть на место.

Теперь можно было идти одеваться.

– Возьмите в шкафу в спальне что хотите! – крикнула Хелен ей вслед. – У нас с вами, похоже, один размер. Там на полке дорожная сумка, сложите в нее то, что вам понадобится. Белье в комоде. Какой у вас размер обуви?

– Тридцать девятый.

– Как у меня. Обувь тоже в шкафу.

Агата остановилась, не дойдя нескольких ступенек, и оглянулась на Хелен.

– Почему ты это делаешь?

– Потому что у меня больше вещей, чем мне нужно. К тому же это будет поводом подкупить еще.

– Я не об этом спрашиваю. Что тебя заставляет рисковать ради незнакомого человека?

– Какая же вы незнакомая? Макс столько мне о вас рассказывал, что вы стали частью моей жизни. Вы даже представить себе не можете насколько.

– Брось эти игры! Если меня поймают в твоей компании, то ты окажешься сообщницей побега.

– Давайте поторопимся, договорим по дороге.

Уже через несколько минут Агата спустилась вниз с сумкой.

– Я взяла только самое необходимое, – сказала она Хелен.

Подойдя к корзине, она засунула конверт с деньгами в один карман заимствованной куртки, конверт с бумагами – в другой карман.

– Я готова.

Стоя на крыльце, она наблюдала, как невеста Макса запирает ключом дверь.

– Что такое? – спросила та.

– Ничего, просто у вас двоих такая красивая жизнь…

– У нас тоже есть кое-какие проблемы, – ответила Хелен, спускаясь с крыльца.

Подойдя к машине, она жестом пригласила Агату за руль.

– Ты с ума сошла? Я тридцать лет не водила машину.

– Это как плавание: никогда не забывается.

Агата села в водительское кресло и протянула соседке руку:

– Где ключи?

– В бардачке.

– Ну так достань и дай мне, как мне иначе тронуться?

– Это лишнее, все на электронике. Нажимаешь кнопку – и готово.

Зажглась приборная панель, из-под капота донесся легкий, как дыхание, шум. Агата уставилась на дисплей с цветными схемами, показывавшими зарядку аккумуляторов.

– Прямо как в космическом корабле! Я в шоке! Руль-то еще нужно крутить? Вдруг нас остановят? Я же без документов. Жаль будет, если тебя посадят из-за такой ерунды.

– Хватит ворчать, поезжайте. Скоро стемнеет. Если вы не станете превышать допустимую скорость, нас никто не остановит.

Машина выехала по проселку из лесу и остановилась на перекрестке.

– Направо, – подсказала Хелен.

– Какие проблемы? – спросила Агата.

– Вы это о чем?

– Там, на крыльце, ты сказала: «У нас тоже есть проблемы».

– Вас это не касается.

– Совсем скоро ты высадишь меня на обочину, и мы больше не увидимся. Хочешь излить душу человеку, способному тебя выслушать, не осуждая, – валяй! Сейчас или никогда!

Хелен поколебалась, потом глубоко вздохнула.

– Вы правда с ним не переспали?

– Сказано тебе: нет! За кого ты меня принимаешь? Это оскорбительно, в конце концов!

– Вы сбежали из тюрьмы. Знаю, вы возразите, что либидо – как аппетит: чем меньше ешь, тем меньше хочется.

– С какой стати я буду говорить такие глупости? Что, с Максом все так плохо?

– Иногда бывает нелегко, вы необычные люди.

– Ошибаешься, мы были самыми обыкновенными: сыновья и дочери фермеров, рабочих, коммерсантов. Студенты – этим все сказано. Ну, были среди нас детишки богачей, даже одна дочка сенатора, пусть покоится с миром. Просто то, что с нами творилось, выходило за рамки обыкновенного, а главное, среди нас были свихнутые, хотя были и нормальные. Как я поняла, большинство теперь стали добропорядочными гражданами – я о тех, кто выпутался, вроде Макса.

Хелен открыла бардачок, достала револьвер и положила его Агате на колени.

– У каждого свое понимание обыкновенного. Он попросил меня отдать вам это.

– Убери туда, где взяла, – потребовала Агата.

– Как вы с Максом познакомились? – спросила Хелен, забирая револьвер.

– Я хотела тебя спросить о том же, – парировала Агата. – Ну, слушай. В первый раз мы встретились на демонстрации, которую стала разгонять полиция. Максу ударом дубинки раздробили колено, он истекал кровью, полицейский собирался продолжить, и, если бы я не вмешалась, Максу была бы крышка. Я пнула полицейского изо всех сил, и он потерял равновесие. И потащила Макса в боковую улочку. Та еще глупость: улочка оказалась тупиком. Если бы тот коп за нами побежал, нам обоим была бы крышка. Но в тот раз нам повезло. Мы спрятались за мусорными баками. Я зажимала Максу рану, чтобы он не истек кровью, а ему хотелось изображать крутого парня, вот он и молол всякий вздор. Среди его вздора попадались, правда, и смешные шутки. Так у нас с ним возникла взаимная приязнь. Когда вокруг стихло, я переправила его в больницу. Ну вот, ты все и узнала.

– Он так и не пожелал сказать мне, за что вас посадили.

– Лучше сменим тему. Поговорим теперь о тебе.

– Мне понадобился адвокат, друзья порекомендовали Макса: гонорары он брал умеренные и прослыл опытным в своей сфере.

– Что за сфера?

– Гражданские иски, брачные контракты, разводы, наследства.

– А ты при чем?

– Я собиралась замуж.

– А очутилась в его постели? Ловко!

– Жизнь полна неожиданностей. Я вошла в его кабинет, наши взгляды встретились, и меня словно подбросило в воздух! Уходила я от него сама не своя.

– И твой брачный контракт отправился в мусорную корзину. Ты что-то говорила о проблемах?

– До мужчин иногда медленно доходит. Я десять раз заставляла его переписывать мой брачный контракт, пока он меня не спросил, действительно ли мне хочется замуж. Я ему говорю: это смотря за кого. Только тогда его осенило!

– Да уж, Макса не назовешь воплощением смелости, зато у него есть другие достоинства.

– У вас с ним было по-другому?

– С чего ты взяла? Повторяю, мы были просто приятелями!

Хелен порылась в сумке, достала сделанный «Полароидом» снимок и положила его на приборную панель. На снимке Макс и Агата, оба по пояс голые, обнимались на лужайке.

– Какое близкое приятельство! – прокомментировала Хелен.

Агата мельком глянула на фотографию и снова стала смотреть на дорогу.

– Это Вера сняла. Вспоминаю те счастливые деньки! Наша компания полдня ходила на голове в Центральном парке. Покурили мы там от души, видишь, как хохочем? Где ты это раскопала?

– Среди вещей Макса. У него там целая коллекция.

– Ему полагалось все это сжечь.

– Я сделала это за него. Ну и бесился он! Две недели потом со мной не разговаривал.

– Давно случилось это твое несостоявшееся замужество?

– В конце лета будет десять лет, как мы с Максом вместе.

– Сколько тебе было лет, когда он тебя подцепил?

– Примерно как вам на этом снимке: двадцать два.

– Он-то был гораздо старше, наверное, это тебя и соблазнило. Ты так меня боишься?

– Что вы хотите этим сказать?

– Макс знает, что мы едем в этой машине вдвоем?

– Естественно!

– Твое великодушие и желание помочь мне сбежать – это все потому, что ты испугалась моего появления.

– Возможно, – согласилась Хелен.

– Это ведь ты запретила ему приехать?

– Максу ничего нельзя запретить. Я попросила, он согласился.

– А как же полицейская машина у вашего дома сегодня утром?

– Не было никакой машины, – призналась Хелен.

– Впервые ты сказала что-то, что касается меня. Все остальное – ваше дело. Я дам тебе один совет, хотя ты о нем и не просила: старайся его любить, не давай волю ревности, она заставит тебя его возненавидеть. Никто никому не принадлежит. Сделай его счастливым, и ты его сохранишь. А теперь высади меня где-нибудь в городе и дуй к нему.

– Это вы высадите меня где-нибудь. Он велел мне отдать машину вам.

– Чьи деньги в конверте, его или твои?

– Его.

– Тогда ладно.

– Скоро будет торговый центр, высадите меня на стоянке, я вернусь домой на такси. Теперь о вас. Макс ввел в навигатор координаты пригородного мотеля. Там вы сможете переночевать.

– А ты можешь мне подсказать, что такое навигатор.

Хелен засмеялась:

– Я вам покажу.

Через десять минут Агата затормозила по просьбе своей пассажирки. Хелен вышла из машины и оперлась о дверцу.

– Я часто задумывалась, захотелось ли бы мне вступить в вашу организацию, но так и не нашла ответа на этот вопрос. Вот номер моего мобильного, это линия без абонента, звонки анонимные. Если вам что-то понадобится, звоните без колебаний. Желаю удачи!

Агата не поняла, о какой линии она толкует, но взяла протянутую Хелен бумажку.

– Спасибо вам обоим. Передай Максу, что я не забуду того, что он сделал, и что мы с ним квиты. Завтра я позвоню и скажу, где тебе забрать машину. После этого ты обо мне уже не услышишь.

* * *

Агата покатила дальше. Через несколько миль она съехала на обочину, вынула из обоймы револьвера все патроны, кроме одного, выбросила их в окошко и снова тронулась. При каждой подсказке направления она вздрагивала и бранилась, но, доехав до мотеля, поблагодарила навигатор, словно это было живое существо.

За номер она расплатилась наличными. Он оказался совершенно безликим, зато чистым. Ванна была такая низкая, что пришлось бы распластаться на дне, чтобы вода накрыла тело.

Она переоделась в позаимствованный у Хелен пуловер и отправилась ужинать. Завтрак в обеденное время не утолил голод, пора было подкрепиться. Она перешла через дорогу, высмотрев напротив мотеля ресторанчик.

Она не сомневалась, что ее уже ищут. Уже назавтра ее фотография появится в газетах, возможно, ее уже показали по телевизору. Немного дрожа от этой мысли, она вошла в ресторан, пропитанный запахом подгоревшей еды.

Никто не обратил на нее внимания. На тарелках едоков громоздилась еда. Она подсела к пустому столу за перегородкой и жестом попросила у официантки меню.

Она мечтала о вкусной еде, по которой так долго скучала, и заказала сразу много, а в довершение попросила второй кусок шоколадного торта.

– Какой у вас хороший аппетит! – не выдержала официантка, подавая ей кофе.

– Где здесь можно купить карту штата?

– А вы откуда?

– С Западного побережья, – соврала Агата, хотя это было ложью только наполовину. Ведь тридцать лет назад она жила именно там.

– Карту спросите на заправке, она на этой же улице, только немного дальше. Вы остановились во «Фламинго»?

– «Фламинго»?

– Мотель напротив. Он так называется из-за розовых стен, – объяснила официантка.

– Значит, во «Фламинго». А вы откуда знаете?

– У нас едят одни и те же люди: те, кто поблизости работает или живет. Новые лица – только путешественники, останавливающиеся переночевать во «Фламинго». Что вас к нам привело?

– Ничего, я проездом.

– Тогда мне остается только пожелать вам хорошего вечера, – сказала официантка, кладя ей на стол счет.

Агата взяла из вазочки ментоловую конфету и спрятала ее в тот же карман, из которого достала большой конверт, захваченный из номера. Она внимательно прочла подготовленный Максом доклад и изучила приложенные к нему фотографии. Если ему вдруг придется расстаться с карьерой адвоката, то из него получится хороший детектив. Она сложила листы, расплатилась и вернулась в мотель.

Улеглась в постель и стала переключать телеканалы, пока не набрела на выпуск новостей, который досмотрела до конца.

О ее побеге не было сказано ни слова, что ее обеспокоило. Она видела единственную причину этого умолчания: что ее разыскивает не полиция, а Федеральное бюро расследований. Один заключенный рассказывал ей, что когда ФБР кого-то сажает, то этот человек принадлежит Бюро до конца срока, каким бы длинным он ни был. Тем хуже, сказала она себе, однажды она уже задала им жару, теперь придется заняться тем же самым. В этот раз она уже не сдастся.

Она выключила телевизор, пожалела, что не запаслась книгой, и погасила лампу у изголовья.

3

Том Брэдли сошел с автобуса совершенно обессиленный. За время поездки, занявшей почти два дня, он сделал четыре пересадки. Сначала доехал от Айронвуда до Сент-Игнаса в Мичигане – туда он добрался накануне вечером. За ночь добрался до Бей-Сити, умудрившись немного подремать в дороге. На рассвете выехал в сторону Детройта и там сделал последнюю пересадку, прежде чем прибыть в середине дня в Питсбург. Он с радостью посидел бы в баре, утолил бы жажду, но время поджимало.

На платформе автовокзала он изучил карту автобусных маршрутов. Конечный пункт одного из них, городского, находился всего в двух милях от цели его путешествия. Он посмотрел на часы и прикинул, что будет на месте до наступления темноты.

Так и вышло. С чемоданчиком в руке он подошел к кокетливому домику с квадратной лужайкой и аккуратно подстриженной изгородью из жимолости. Преодолев три ступеньки крыльца, он постучал дверным молоточком.

– Я ждал тебя раньше, – проворчал судья Клейтон, открывая ему дверь.

– Я живу не по соседству, а машины у меня давно нет, – ответил Том.

– Но ты же не пешком сюда притащился?

– Почти пешком. И на автобусе.

– С самого севера Висконсина? Забыл, что существуют самолеты?

– Не люблю отрываться от земли. Ты меня впустишь или продолжим разговор через дверь?

– Первым делом марш в душ! – распорядился судья. – Ванная на втором этаже. От тебя смердит, как от старого козла, смотреть на тебя вообще невозможно. Я жду тебя в гостиной.

Том подчинился приказу. Через четверть часа он спустился совсем другим, во всем чистом. Судья Клейтон ждал его, сидя на диванчике. На столике для гостя был приготовлен чай и сухое печенье.

– Полагаю, документы, которые я тебе отправил, имеют кое-какое отношение к твоему визиту, – начал судья, предложив ему сесть напротив.

– Получил позавчера и вчера выехал.

– Угораздило же тебя забраться в такую даль! Неужели тебя не привлекает более удобная жизнь?

– Меня устраивает та жизнь, которую я веду, – ответил Том. – Там я свободный человек.

– Среди волков?

– У каждого своя территория. Мы друг друга уважаем. Это звери редкого ума, иногда даже умнее людей. Среди них не заводятся наемные убийцы, и убивают они только ради пропитания.

– Ты был одним из лучших сыщиков среди всех, кого я знал. Ты заслужил лучших условий отставки.

– Что ты об этом знаешь? Старость в этом доме – это и есть твое представление о счастье? Приглашаю тебя к себе в гости зимой, так ты вспомнишь молодость. Возможно, я ввалился к тебе с запахом козла, но у тебя здесь смердит старостью и затхлостью. Что ты видишь, когда утром открываешь окна? Лужайку да подстриженную живую изгородь? А мои угодья – лес, вместо календаря у меня времена года, вместо часов – солнце.

– Ты живешь отшельником. Одинокая старость – не дело. Но мы встретились не для того, чтобы опять ругаться. Давай лучше поговорим о твоей подопечной.

Том взял чашку с чаем, встал, отошел к окну и там замер, отвернувшись от судьи.

– Когда она сбежала?

– Трое суток назад. Как только я об этом узнал, сразу переслал тебе документы через твоих бывших коллег.

– Зачем она это сделала? Главное, почему сейчас? – Том обернулся.

– Это вызов, вполне в ее духе. И конечно, это с ее стороны непростительная глупость. Ей оставалось всего пять лет отсидки; срок могли бы сократить, и она бы вышла через два года. – Судья вздохнул.

– Наверное, она так долго ждала, что больше уже ни на что не надеялась. Сколько ходатайств о досрочном освобождении отклоняется? Сколько раз она надеялась, что ей сократят срок? И каков результат? – повысил голос Том.

– Должен тебе напомнить, что десять лет назад я добился ее перевода в исправительное учреждение с облегченным режимом, без камер, со свободой передвижения. И вот как она меня отблагодарила!

– Свобода передвижения внутри помещения и на крохотной территории – о чем ты говоришь? Разве это жизнь?

– Это ее сознательный выбор.

– Ничего себе выбор! – воскликнул Том.

– Ты все знаешь не хуже меня. Потому я и боюсь, что она кое-что втемяшила себе в голову. По этой причине я тебя и вызвал. Я использовал все свое влияние, чтобы ее бегство держали в секрете, но добился только короткой отсрочки.

– Сколько? – спросил Том.

– Пять дней – это все, что мне удалось выбить. По прошествии пяти дней ее начнут искать.

– Во второй раз она не сдастся.

– Я того же мнения, это было одной из причин потревожить тебя в твоем логове.

– Лучше признайся, что, если случится резня, это изрядно попортит твой послужной список, а тебе этого не хочется, тем более за несколько месяцев до выхода в отставку. Еще меньше тебе хочется, чтобы начальство снова заглядывало в твое личное дело. Тебе есть что терять. Вот зачем ты потревожил меня в моем логове, как ты сам выражаешься.

– Я рисковал ради нашей с тобой дружбы. Теперь ты все знаешь. Поступай, как считаешь нужным.

Том пристально посмотрел на судью.

– Мне нужно передохнуть, чтобы как следует разобраться, что к чему.

– Ты рассчитываешь на успех?

– Среди бумаг, которые ты мне переслал, есть тетрадка, которую она оставила под своим матрасом. Из нее наверняка можно выудить ниточку, что-то понять. Я еще этого не сделал, но уверен, что это возможно.

– Оставила под матрасом? Позволь усомниться. Она наверняка пытается пустить нас по ложному следу.

– Чутье подсказывает мне противоположное.

Судья поманил Тома к себе в кабинет, где сел в кресло, выдвинул ящик письменного стола и протянул ему два листка:

– Вот предписание, развязывающее тебе руки. Второй документ я получил сегодня утром от МС[2]. Подпишешь – и можешь приступать к выполнению своих обязанностей.

Том пробежал глазами первый листок и схватил ручку, которую ему протягивал судья.

– Они не связали одно с другим?

– Нет, я просто сказал, что мне потребовались твои услуги.

– Небось морду скривили?

– Не в обиду будь сказано, Том, но тебя уже никто не помнит. Я запросил эту бумагу, и мне ее прислали, вот и все.

– Я совершаю непростительную глупость, – пробормотал Том, ставя свою подпись. – Обещаю, это в последний раз.

Убрав предписание в карман, он намекнул судье, что неплохо было бы поужинать.

Клейтон был человеком привычки. В дверях его любимого ресторана выстроилась очередь, но для него и его гостя столик нашелся незамедлительно.

Сделав заказ и дождавшись ухода официанта, они продолжили прерванный разговор.

– С чего собираешься начать? – осведомился судья Клейтон.

– У нее нет документов, во всяком случае пока, кредитной карточки и денег тоже нет. Сколько времени она без всего этого продержится? Сейчас не семидесятые годы.

– Деньги она могла где-нибудь припрятать.

– Помнишь, при каких обстоятельствах она получила срок? Брось, давай говорить серьезно! У нее нет ни малейшего шанса. А поскольку она кто угодно, только не дурочка, то она все это знала, когда готовила свой побег.

– Ты хочешь сказать, что кто-то помогал ей за пределами тюрьмы?

– Да, помощник у нее был, а может, и несколько помощников. Без помощи она бы не пошла на этот риск.

– У тебя есть на подозрении кто-то конкретный?

– Пока что нет, сначала мне нужно составить список ее бывших друзей – тех, кто еще жив и находится на свободе.

– Такой список ничего не стоит получить от твоего начальства.

– Я работаю один и ни перед кем не отчитываюсь. Через пять дней я верну свой жетон, это мое последнее дело. И потом, если бы я запросил такой список у Службы маршалов, то сразу бы всех насторожил. Рано или поздно кто-нибудь непременно стал бы выяснять, что это вдруг я вернулся на службу. Если меня наконец вспомнят, хотя ты чрезвычайно деликатно утверждал, что этого не произойдет, то обязательно свяжут с…

– Ладно, ладно, я понял, – перебил его Клейтон.

– Список нужен мне завтра, не позже середины дня.

Том предложил судье закончить на этом их вечернюю встречу: ему необходимо было выспаться, а для этого следовало подыскать отель. Судья Клейтон предложил ему расположиться в комнате его сына, которой тот давно не пользовался.

На обратном пути оба молчали.

* * *

Следующим утром, спустившись в гостиную, судья Клейтон уже не застал Тома Брэдли: того и след простыл.

* * *

Агата посвятила утро изучению доклада Макса, потом погрузилась в инструкцию по использованию навигатора GPS, обнаруженную в бардачке автомобиля. Овладеть этим прибором стало для нее делом принципа. К середине дня она худо-бедно разобралась, как реагировать на голос в салоне автомобиля, говоривший с нею, хотя она ни о чем не спрашивала. Она, все время сбиваясь, ввела кое-как координаты места назначения, поискала, куда вставлять ключ зажигания – еще одна головная боль, и в конце концов нажала на кнопку.

Загорелась лампочка недостаточной зарядки батарей, но она не испугалась, потому что должна была проехать всего пятнадцать миль, к тому же не сомневалась, что даже в электромобиле датчик уровня «топлива» должен предусматривать какой-то резерв.

Она вырулила на автостраду № 76 и поехала в направлении Филадельфии, не превышая скорость. Но когда до места назначения было уже рукой подать, индикация на бортовых приборах потускнела, потом замигала. Голос навигатора, зазвучавший устало, твердил, что конечная точка поездки находится справа, с медлительностью пластинки на 45 оборотов, включенной на 33. А тут и мотор стих.

Агата выключила сцепление, покатила на «нейтралке» и так добралась до поворота на заправочную станцию. Та виднелась внизу спуска, за перекрестком. Она стала молиться своей счастливой звезде, напоминая, сколько лет та о ней не вспоминала, но на светофоре впереди, вопреки ее мольбам, зажегся красный свет. Что лучше: проскочить перекресток, зажмурившись, не сигналя – клаксон все равно онемел, или позорно застрять на обочине? Агата из осторожности выбрала второй вариант.

Заглохнуть совсем рядом с целью – насмешка судьбы или ее счастливый поворот? Агата привыкла к риску, и такая мелочь не могла сильно ее удручить.

Опять-таки из осторожности, на тот случай, если дальнейшие события станут развиваться не так, как ей требовалось, она пешком отправилась на поиск чего-нибудь, что позволит сдвинуть машину с места. По пути она ломала голову, на что похожа канистра электричества и каким образом заливать ее содержимое в бак.

Перед тем как уйти, она, не желая вызвать интерес у полицейского патруля, вытолкнула машину к самому тротуару.

Заправщик объяснил, что заправочная станция по самому своему определению способна торговать только жидким топливом и что электроавтомобили принято заправлять на дому. В городе имелось несколько пунктов зарядки батарей, но он не знал, где они находятся. Он предложил выручить ее, вызвав машину техпомощи. Агата закатила глаза и побрела обратно.

Перейдя через дорогу, она села за руль и стала ждать.

Стекло было не опустить, поэтому пришлось распахнуть дверцу, чтобы спросить у прохожего, который час. После этого ей осталось только считать секунды. В случае, если Макс ничего не напутал, то до осуществления первой части ее плана оставалось еще шестьсот секунд. Этот план она тщательно продумывала каждый день, засыпая, возвращалась к нему каждое утро, просыпаясь. И так целых пять лет.

4

Милли заперла на ключ свой ящик, попрощалась с миссис Берлингтон и покинула бюро. Она снова выбилась из привычного графика, но что поделать, проект расширения университетских помещений повлек за собой бумажную волокиту, которой не было конца. С начала месяца она трудилась не поднимая головы и уже дважды, подчиняясь начальству, была вынуждена отказываться от своего еженедельного киносеанса. Впереди был единственный момент расслабления – выезд на любимом «олдсмобиле» на автостраду, но он, как всегда, длился считаные минуты.

Пересекая лужайку кампуса, она пожалела, что не захватила зонтик – рождественский подарок миссис Берлингтон. Весна уже наступила, но небо было серое, и постоянно моросило.

Милли села в машину. Она подумывала преподнести Фрэнку сюрприз – заехать за ним на работу, но отказалась от этого намерения – ведь тогда пришлось бы завозить его туда завтра утром. Лучше, вернувшись домой, заказать ужин в их любимом китайском ресторане, доставлявшем еду на дом. Она поехала на заправку, остановилась у колонки, залила два галлона и отправилась в магазинчик за бутылочкой содовой.

Немного погодя она снова села за руль – и громко вскрикнула. В зеркале заднего вида на нее, широко улыбаясь, смотрела незнакомая женщина.

– Поезжай! – скомандовала Агата.

– Простите?

Оглянувшись, Милли обнаружила, что у ее непрошеной пассажирки в руке револьвер.

– Не лучший способ знакомства, – молвила та, – но что поделать? Делай, что я говорю, и все будет хорошо.

– Если вам нужна моя машина, то вам придется меня застрелить.

Агата рассмеялась:

– Машина у тебя – чудо, она навевает мне чудесные воспоминания. Ты удивишься, если я тебе скажу, что девчонкой часто сиживала как раз в таком «олдсмобиле». Тогда они были в моде. Поезжай, чего стоишь?

Милли могла бы попробовать ее разоружить или распахнуть дверцу и позвать на помощь, но незнакомка могла выстрелить быстрее.

– Куда ехать? – спросила Милли, стараясь взять себя в руки.

– На запад.

– Что вам от меня надо?

– Ничего личного. Моя машина сломалась, а мне позарез нужно кое-куда попасть.

– Угрожать мне – это лишнее, достаточно было бы просто вежливо попросить.

– Вот я и прошу очень вежливо: включи передачу и поезжай.

– На запад – это как-то неопределенно, – сказала Милли, поворачивая ключ зажигания.

– Ты права, зачем лишать себя удовольствия быть вежливой, когда есть такая возможность? Пожалуйста, отвези меня в Сан-Франциско.

– В Калифорнию?

– Разве есть города с этим названием в других штатах?

– Вы серьезно?

– У меня револьвер, суди сама.

– Но до Сан-Франциско не меньше трех тысяч миль, нам потребуется на дорогу…

– Меньше: две тысячи восемьсот восемьдесят миль, если по автострадам, но по автострадам мы не поедем: времени у меня вагон, да и быстрой езды я не люблю.

Милли покинула заправочную станцию и повернула на шоссе № 76, надеясь, что ей удастся вразумить пассажирку. Не будь у нее револьвера, она бы вызывала симпатию: от нее веяло задором и отвагой, а Милли такие качества ценила.

– Если ехать с утра до вечера, – заговорила она, – на дорогу уйдет четыре-пять дней. Чистое безумие!

– Иногда безумствовать совсем неплохо! Без этого наступает смертельная скука, уж поверь мне. Я склоняюсь к пяти дням. Ты слишком вымотаешься, если станешь гнать безостановочно, а меня тянет полюбоваться пейзажами.

– Я не могу так долго отсутствовать, меня с работы выгонят!

– Что, хорошая работа? – поинтересовалась Агата.

– В данный момент как раз запарка, но обычно ни шатко ни валко, меня устраивает.

Разговорить ее, думала Милли, подыграть ей, не злить, но и не слишком задабривать, чтобы ничего не заподозрила…

– Тебе примерно лет тридцать, да? – спросила ее Агата.

– Примерно, – подтвердила Милли.

– И тебя в твоем возрасте устраивает работать ни шатко ни валко?

– Какая-никакая, а работа, в наше время это уже немало.

– Понимаю, – сказала Агата, кивая головой. – Что ж, скажешь своему начальнику, что у тебя грипп. Больных не увольняют.

– Еще как увольняют! Заменяют здоровыми. Миссис Берлингтон на это не поведется, непременно потребует медицинскую справку.

– Я выдам тебе справку.

– Вы что, врач? – удивилась Милли.

– Нет, но твоей миссис Берлингтон не обязательно знать такие тонкости.

– Фрэнк будет беспокоиться, я не могу просто так взять и исчезнуть.

– Ты замужем?

– Еще нет. Но через час-два он заявится ко мне. Если я не буду подавать признаков жизни, он обратится в полицию.

– Ну, так не станем зря беспокоить Фрэнка. Он знаком с твоей миссис Берлингот?

– Был знаком еще студентом, только это было давно.

– У тебя есть этот… карманный телефон?

– Мобильник?

– Он самый, мобильник! Позвони ему и скажи, что сегодня вы не сможете увидеться. Ты же говоришь, что на работе у тебя запарка? Вот и решила задержаться.

– А завтра что?

– Завтра видно будет.

Милли достала из кармана джинсов мобильный телефон и взмолилась, чтобы Фрэнк ответил на звонок. Дожидаясь, пока это произойдет, она соображала, какие подобрать слова, чтобы он догадался, что у нее проблемы.

Агата отняла у нее телефон и прикрыла его ладонью.

– Дорогой, мне придется задержаться на работе допоздна, спокойной ночи, птенчик, утенок, как еще вы там друг друга называете? Только это, ни слова больше, тебе понятно?

Милли бросила на нее негодующий взгляд и забрала телефон – как раз вовремя, чтобы услышать длинный сигнал автоответчика. Пришлось повторить с минимальными искажениями продиктованное Агатой сообщение.

– Молодец, что называешь его по имени, – похвалила ее Агата, конфискуя телефон. – Терпеть не могу уменьшительного сюсюканья! Помню, в свое время я бросила мужчину, имевшего неоспоримые достоинства, только за то, что он называл меня «мой пупсик». Я что, похожа на пупсика? Нет? Значит, до свидания!

– Докуда мы доедем сегодня вечером? – спросила растерянная Милли, чувствуя, что первая партия проиграна.

– Как можно дальше от Филадельфии. Остановимся, когда ты устанешь, – ответила Агата.

* * *

Том, вооруженный своим удостоверением, явился в центральное отделение полиции ровно в полдень. Из кабинета инспектора он позвонил своему другу-судье, и тот без промедления переправил ему по факсу список, о котором шла речь накануне.

Он внимательно изучил список и получил от коллеги разрешение поработать на его компьютере.

Из перечисленных в списке десяти человек в районе Филадельфии до сих пор проживал всего один. Том попросил машину без полицейских обозначений. Инспектор проводил его на стоянку.

– Вы недалеко? – осведомился он, отдавая Тому ключи.

– Думаю, да, – подтвердил Брэдли.

– Главное, не выезжайте за границу штата, это все, о чем я вас прошу.

Том пообещал. Когда детектив ушел, он открыл чемоданчик, достал сэндвич и дорожную карту, положил то и другое на пассажирское сиденье и поехал.

В бортовом радио непрерывно звучали вызовы центрального участка, обращенные к патрульным машинам. Тому надоел этот треск, он выключил радио и, впившись зубами в сэндвич, прибавил газу.

Через пять часов он был в Филадельфии. Он наметил побывать у некоего Роберта Графтона, человека пятидесяти с лишним лет с многочисленными приводами. В последний раз он попался на глаза полиции несколько месяцев назад: его задержали за потасовку в баре, на сутки отправили за решетку и освободили под залог в пять тысяч долларов, назначенный для возмещения причиненного им материального ущерба.

Последним известным местом жительства Графтона был обветшалый многоквартирный дом на окраине Филадельфии. Том поставил машину у тротуара и подошел к двум подпиравшим стену парням, без сомнения присматривавшим за пятачком, где с вечера до утра переходили из рук в руки наркотики и деньги.

Он достал двадцатку, разорвал ее вдоль, отдал им одну половину и пообещал отдать вторую при условии, если к его возвращению машина останется в своем нынешнем состоянии. После этого он вошел в подъезд. Револьвер он засунул за ремень сзади.

На лестнице воняло мочой, облупившиеся стены были разрисованы граффити, но на косо висящих почтовых ящиках еще можно было прочесть фамилии жильцов и номера квартир. Поднимаясь по ступенькам, Том гадал, каким образом обитатель такой трущобы умудрился раздобыть денег на залог.

Он добрался до последнего этажа и повернул в сумрачный коридор.

Дверь квартиры 5D была приоткрыта. Он толкнул ее ногой, на всякий случай потянувшись за револьвером. Графтон спал, растекшись в кресле, в грязной рубашке и дырявых джинсах. Совершенно опустившийся человек.

Том подошел и похлопал его по плечу, сунув под нос револьверное дуло. Графтон дернулся от неожиданности, заслонив руками лицо и умоляюще глядя на незнакомца. Его растерянный взгляд, обстановка в комнате – просиженное кресло, шаткий столик на одной ножке, матрас прямо на полу – все было пропитано безнадежностью, все свидетельствовало о том, что человек махнул на себя рукой.

– У меня к тебе два вопроса, – начал Том. – Правда, ответ на первый я вроде и так знаю. Ты не агрессивен, когда у тебя ломка?

Графтон отрицательно покачал головой. Том опустил револьвер.

– Второй вопрос и того проще. – Он достал из кармана фотографию Агаты. – Знаешь ее?

– Нет, никогда не видел.

За всю свою карьеру Брэдли ни разу пальцем не тронул ни лежачего, ни закованного в наручники. Насилие в его арсенале отсутствовало, а его нынешний собеседник, хотя и был без наручников, определенно был не способен оказать сопротивление.

Он помог ему сесть в кресле прямо и протянул очки: они лежали на столике рядом с пустой бутылкой из-под пива. Оправа очков, судя по слою клейкой ленты, давно дышала на ладан.

– Посмотри внимательно, – попросил Том, – и ответь еще раз.

– Да, – выдавил Графтон, поправляя очки на носу, – я ее узнаю. Но это такая давняя история! Насколько я знаю, она мотает огромный срок.

– Ты не навещал ее в заключении?

– Мы не были друзьями, просто иногда встречались на собраниях, не более того. В других ситуациях я ее не видел.

– Здесь поблизости не живут ваши общие друзья?

– Я с этой публикой порвал, как и с миром вообще. Может быть, теперь вы оставите меня в покое?

Ответы Графтона звучали искренне. Подойдя к окну, Том удивился, что его машину по-прежнему сторожат двое парней и что она все еще стоит на четырех колесах. Только это и могло его сейчас утешить: он поставил не на ту лошадь и зря потерял драгоценное время.

Уже уходя, он оглянулся на Графтона:

– Между прочим, кто внес за тебя залог?

– Мой двоюродный брат. Это уже не первый раз – он клянется, что последний. Но такую клятву он тоже дает не в первый раз.

– Чем же занимается твой двоюродный брат? Откуда у него средства на такое великодушие?

– Это его дело. Вы наконец уберетесь?

Том поблагодарил Графтона и был таков.

На улице он расплатился со сторожами и сел за руль.

Достав из сумки личное дело Графтона, он еще раз подробно с ним ознакомился. У него вдруг появилась надежда, что он, возможно, не напрасно приехал в Филадельфию.

* * *

– Почему Сан-Франциско? – осведомилась Милли.

– Тамошние друзья ждут меня к ужину, – сказала Агата.

– Какое терпение! Вы могли бы воспользоваться самолетом, чтобы не заставлять их столько ждать.

Агата показала свой револьвер.

– Сдается мне, в наши дни на борт вряд ли пустят с пушкой.

С ними поравнялась машина дорожного патруля. Полицейский смотрел на них пристально и осуждающе. Агата, глянув на спидометр, немедленно велела Милли сбавить ход и широко улыбнулась полицейскому. Тот удовлетворенно кивнул и прибавил газу.

– У меня подозрение, что с той минуты, как я позволила себе разместиться в твоей машине, ты только о том и думаешь, как бы меня высадить. Не стану тебя осуждать, на твоем месте я вела бы себя так же. А еще ты не можешь не задаваться вопросом, хватит ли у меня духу всадить в тебя пулю. Честно говоря, я сама понятия не имею, хватит ли. Зато ничуть не сомневаюсь, что без малейшего колебания продырявлю эту кокетливую приборную доску, не говоря уж о дверцах и потолке. Ты представляешь, каких бед может натворить такая пушка в автомобиле? Если нет, то послушай меня: дыры будут такие здоровенные, что тебе уже не придется поднимать верх, чтобы ветер растрепал тебе волосы. Попробуй потом найди элементы внутренней отделки для «олдсмобиля»! Вряд ли они еще есть в продаже. А если заменить их ненастоящими, то твоя тачка лишится своего шарма. Так что будь умницей, не дури. Пойми, тебя ждет очаровательная поездка, а через пять дней ты вернешься к своему Фрэнку, своей миссис Берлингот и своим бесценным привычкам. Кстати, о деньгах не тревожься: за бензин буду платить я. Ну как, договорились?

Милли распустила волосы и взглянула на Агату:

– Ладно, даю вам пять дней. Но только, чур, одно условие!

– Сдается мне, ты не в том положении, чтобы ставить мне условия. Выкладывай, поглядим, что ты придумала.

– Вы расскажете мне всю правду о том, что вас гонит в Сан-Франциско, что заставляет угрожать мне револьвером. Понимаете, если вы намерены кого-то укокошить, то в ваших интересах убедить меня, что ваша жертва – худший на свете негодяй, иначе я откажусь доставить вас к нему.

Агата озадаченно уставилась на нее:

– Похоже, мы с тобой найдем общий язык! – И она громко расхохоталась.

* * *

Том медленно ехал по жилым кварталам, среди цветущих вишневых деревьев и пышных садов, в глубине которых красовались двух-трехэтажные дома.

Свернув на Мервуд-Лейн, он потушил фары и подфарники и стал ждать.

Вечерняя темнота навела его на мысль об его приятелях-волках. Воспользуются ли они его отсутствием, чтобы наведаться к его хижине?

– Пять лет! – ворчал он про себя. – Могла бы потерпеть. Почему именно теперь? Что заставило тебя сбежать?

В одном из окон, за которыми он наблюдал, подняли штору, и он испугался: ему показалось, что за окном мелькнула знакомая тень. Он бросился за ней не раздумывая, подгоняемый долгом, но готов ли он посмотреть ей в лицо, услышать ее голос? Что он сделает, если она прячется здесь?

Ближе к десяти часам вечера приоткрылась одна из двух створок гаражных ворот под домом. Появился мужчина с большим пластиковым пакетом мусора. Дождавшись, пока он выбросит мусор в бак в глубине сада, Том приблизился к нему со спины. Мужчина почувствовал его присутствие и обернулся.

– Чем я могу вам помочь? – спросил он.

– Помощь мне действительно не помешает, – ответил Том, показывая свой жетон. – У меня к вам два вопроса.

– Поздновато даже для одного, вы не находите?

– Если хотите, я могу вернуться завтра, но уже с ордером.

– Какой еще ордер?

– На обыск вашего жилища и рабочего места, на проверку ваших банковских счетов.

– На каком основании вам выдадут такой ордер, хотелось бы мне знать?

– На основании подозрения в оказании содействия побегу федерального заключенного, мистер Пайзер, или мне лучше называть вас Рейнером – ведь такой была ваша фамилия до того, как вы ее сменили? Я – федеральный маршал, вы – адвокат. Вам ли не знать, как к нам расположены судьи!

– Я не специалист по уголовному праву и не понимаю, на что вы намекаете.

Том достал фотографию Агаты. Макс уставился на нее, сохраняя полную невозмутимость.

– Она совершила побег?

– Надеюсь, выступая в суде, вы говорите убедительнее.

– Как видите, я вполне состоялся в профессиональном плане, – парировал Макс.

– Вот именно: вы наслаждаетесь жизнью, рядом с вами красивая женщина. Не идиотизм ли угодить за решетку за сознательное введение в заблуждение федерального агента?

Макс удостоил Тома взглядом, не оставлявшим сомнений в том, что он о нем думает.

– Возвращайтесь завтра с ордером. Мне скрывать нечего, вы меня не запугаете.

Сказав это, он зашагал прочь.

– Сколько раз вы навещали ее в тюрьме? – окликнул его Том.

Макс остановился и обернулся.

– Хорошо подумайте, прежде чем ответить, завтра у меня будет список всех посещений за время ее заключения.

– Меня вы в нем не обнаружите. Я поменял не только фамилию, но и саму жизнь. Прежняя осталась в прошлом.

– Видеозапись в комнате посещений может доказать противоположное, – возразил Том. – Мне известно ваше совместное прошлое, не принуждайте меня копать глубже. В отношении вас не действует срок давности.

– Почему-то мне кажется знакомым ваше лицо… – пробормотал Макс, делая шаг в сторону Тома.

– Это потому, что я – типичный человек из толпы. В этом драма всей моей жизни: многие воображают, что со мной знакомы, хотя я не знаком ни с кем.

– Хотите услышать правду? – спросил Макс. – Вот она: я понятия не имел о ее побеге! Выражение моего лица при известии об этом должно было скрыть мою радость. Давно не получал такой прекрасной новости! Но даже если бы я что-то о ней знал, все равно ничего вам не сказал бы. Да, я ее навещал – и что это доказывает? От всей души надеюсь, что она от вас улизнет. Вам хотелось откровенности – вот вы ее и получили, а теперь убирайтесь с моей лужайки, езжайте куда глаза глядят. Я иду спать, меня действительно ждет жена. Спокойной ночи, офицер.

И Макс опять скрылся за гаражными воротами.

Том вернулся в свою машину. Он был сильно озадачен. Он получил ответ на один из тревоживших его вопросов, но не знал пока, как к этому относиться.

Он поужинал в придорожном ресторане, потом целый час, сидя в машине, изучал в компьютере данные на Макса в федеральных файлах. Не раскопав ничего убедительного, он откинул спинку кресла и заставил себя задремать.

Часа в два ночи, разбуженный грохотом пронесшегося мимо грузовика, он широко открыл глаза. Одна подробность, до сих пор ускользавшая от его понимания, вдруг перестала его озадачивать.

Он тронулся с места с намерением скоротать эту ночь на Мервуд-Лейн.

* * *

Они наматывали мили, почти не разговаривая: каждая была как будто погружена в собственные мысли. Агата довольствовалась тем, что время от времени указывала водительнице маршрут.

– Я проголодалась, – объявила Милли. – И не я одна.

Агата посмотрела на датчик топлива.

– Там еще кое-что осталось.

– Этой стрелке нельзя полностью доверять. И потом, при опустевшем баке пары бензина вредно воздействуют на металл. Во избежание этого я ежедневно доливаю бак, чтобы был полон.

– Никогда не слышала, чтобы людей твоего возраста беспокоило состояние железяки. Ладно, остановишься на первой же заправочной станции.

Но первую заправку Милли проскочила, удивив Агату. Остановилась она только через десять миль, на станции «7-Eleven».

Милли заливала бензин, Агата, захватив с собой ключи зажигания, отправилась в кассу супермаркета и вернулась с большим бумажным пакетом. Милли ждала ее за рулем.

– Это вы напрасно.

– Разве ты не говорила, что голодна?

– Лучше объясните, зачем конфисковали ключи? – Милли помахала запасной связкой. – Я обещала вас отвезти и сдержу слово. Вы тоже меня не подводите.

– Я тебе ничего не обещала. И потом, это слишком длинная история.

– У нас впереди несколько дней. Какой интерес обсуждать погоду? Насколько я понимаю, вы придерживаетесь определенного маршрута?

– Я не лгала, говоря о своих друзьях. Правда, не все они живут в Сан-Франциско, да я и не уверена, что они по-прежнему мои друзья, но все равно хочу нанести им визит.

– С револьвером? – спросила Милли.

Агата взяла револьвер за дуло и засунула его в бардачок.

– Как видишь, я тебе доверяю. По крайней мере, стараюсь.

– Почему вы не арендовали автомобиль?

– Дело в том, что я давно не меняла водительские права. Ты задаешь слишком много вопросов. Езжай себе! Предлагаю найти более приятное местечко, чтобы съесть наши сэндвичи. Надеюсь, ты не возражаешь против мяса индейки?

Пригороды уступили место сельским пейзажам с редкими поселками. «Олдсмобиль» взобрался на холм. На его вершине Милли свернула на проселок и остановилась у переезда через заброшенную железнодорожную ветку. Заглушив мотор, она вылезла из машины и побрела вдоль рельсов. Впереди был старый мост, возвышавшийся над равниной.

Агата догнала ее со своим пакетом. Милли уселась на землю там, где раньше было ограждение, и, болтая ногами в пустоте, взяла предложенный Агатой сэндвич и с аппетитом вонзила в него зубы.

– Завтра мне придется позвонить Фрэнку и миссис Берлингтон и извиниться, – сказала она с набитым ртом.

– Что ты собираешься им сказать? – поинтересовалась Агата.

– Еще не знаю. Что мне пришлось поехать домой.

– А ты сама откуда?

– Из Санта-Фе, Нью-Мексико.

– Они спросят, что ты там забыла.

– Фрэнк – вряд ли. У него нет привычки задавать вопросы.

– Это почему? Он что, не интересуется тобой?

– Очень даже интересуется! – возмутилась Милли. – Я сама виновата: не очень люблю болтать, особенно про себя. И потом, он мне доверяет. Ну, немножко поволнуется, попросит меня ехать осторожно и поскорее возвращаться.

– А миссис Берлингот?

– Миссис Берлингтон! – поправила Милли, грассируя «р». – Ей я объясню, что возникло срочное дело в связи с кончиной матери. Она умерла пять лет назад, но миссис Берлингтон не в курсе.

– Мои соболезнования, – сказала Агата.

– Я очень по ней горюю, – продолжила Милли со вздохом. – Мама была немного без царя в голове, жилось нам несладко, зато мы никогда не скучали. Она не знала, что такое уныние.

– Молодчина! – одобрила Агата.

– А у вас дети есть? – спросила ее Милли.

– Нет, времени не хватило.

– Вы были настолько заняты?

– Можно сказать и так. А ты хочешь детей?

– В данный момент я хочу съесть этот сэндвич, наслаждаясь видом.

– Уже темно, – возразила Агата, – мало что разглядишь.

– Почему же, вон там, вдали, огни какого-то городка, а прямо под нами русло реки. Скоро по ней пройдет паводок из-за таяния снега в горах. Обожаю заброшенные железнодорожные ветки! – Она ласково погладила ржавый рельс, на котором сидела. – Если честно, я вообще люблю все старинное – сама не знаю почему.

– Я догадалась, достаточно твоего автомобиля.

– У старых вещей своя история, – со вздохом сказала Милли.

– Надеюсь, ты не меня имеешь в виду?

– Что вы, вы совсем не старая, моя мама была примерно одного с вами возраста.

– Можешь меня не щадить, это не обязательно, – сухо произнесла Агата.

Милли удивилась:

– Это вы напрасно, я говорю искреннее. Что ж, помолчим, раз вам неохота разговаривать.

Они надолго замолчали, сидя рядышком и глядя в темную даль.

– Я не хотела быть с тобой грубой, – нарушила молчание Агата, бросая вниз обертку от своего сэндвича.

– Как насчет заботы о природе? – спросила Милли.

– У меня бывают такие приступы, но сегодня вечером мне не до природы. Уже поздно, пора искать ночлег.

– В долине мы наверняка найдем, где переночевать.

– Нет уж, сегодня спальней нам послужит твой чудесный автомобиль. Мне осточертела езда, к тому же я люблю природу больше, чем ты воображаешь, и ночь под звездами – предел моих мечтаний.

Агата встала и пошла назад к машине. Милли еще посидела одна, глядя в пустоту под собой. Она бросила вниз камешек и стала считать секунды, пока не раздался звук падения.

Когда она вернулась к машине, Агата сидела, прижавшись затылком к стеклу, и как будто спала. Милли потянулась к дверце бардачка.

– Не вздумай! – пробормотала Агата, не открывая глаз.

Но Милли не послушалась.

– Что ты ищешь?

– Сигареты Джо, он всегда оставляет здесь свою пачку.

– Кто такой Джо?

– Это тоже долгая история, – ответила Милли.

Она завела мотор и нажала кнопку. Верх машины со скрипом откинулся.

– Вы хотели спать под звездами. Получайте, звездное небо в полном вашем распоряжении, – проговорила она, зажигая сигарету.

Агата опустила спинку кресла, заложила руки за голову и залюбовалась открывшимся ее взору зрелищем.

– Ты не представляешь, сколько ночей я провела в мечтах именно об этом.

– Сколько?

– Две тысячи девятьсот пятьдесят три.

Милли, обожавшая цифры и вычисления, подумала секунду-другую и задала логичный вопрос:

– Где вы провели все это время?

– Завтра поговорим, а сейчас помолчи, дай полюбоваться небом.

5

Том проснулся на рассвете. Он мечтал о кофе и, поглядывая на часы, надеялся, что долго ждать не придется.

Около восьми часов к дому на Мервуд-Лейн подъехало такси. Хелен вышла из дому и села в машину.

Немного погодя открылись ворота гаража. Глядя на удаляющегося в седане Макса, Том не удержался от улыбки. Он хвалил себя за наблюдательность, снова оказавшуюся на высоте.

Накануне, провожая взглядом спину Макса, он заметил, что одно из двух гаражных мест пустует. В жилом пригороде, где нет ни автобусных маршрутов, ни магазинов, без автомобиля никак не обойтись. Конечно, Хелен могла отдать свою машину в ремонт, но Том не верил в совпадения.

Ему ничего не стоило проверить свою догадку по базе регистрационных номеров. Так и есть: за Максом Пайзером числилось два автомобиля.

Том мог бы связаться с диспетчерской полиции по бортовой радиостанции, но, соблюдая принятые правила, он первым делом обратился к инспектору с просьбой дать ориентировку на поиск. Он уточнил, что черный «шевроле» ни в коем случае нельзя останавливать, тем более обыскивать.

Закончив переговоры, он стал ждать, пока ориентировку передадут по радио.

* * *

Не прошло и двух часов, как патруль обнаружил черный «шевроле» на тротуаре рядом с шоссе № 76. Том тут же помчался туда.

Обыск автомобиля ничего не добавил к тому, что он уже и так знал. Ему не нужно было терять время и прибегать к помощи полицейских криминалистов, чтобы сделать вывод, что раньше за рулем брошенной машины сидела Агата. Он попросту чуял ее присутствие, как если бы в водительском кресле сидел ее призрак.

Рассказав Максу, что его «шевроле» обнаружен и что в данный момент в нем снимают отпечатки пальцев, от него можно было, наверное, добиться большего красноречия, но Том был не вполне в этом уверен. У него возникло неприятное ощущение, что он вертится на одном месте. Собственно, именно этим он и занимался, не переставая озираться.

Зачем она сюда прикатила? Вокруг не было ничего достойного внимания, кроме станции обслуживания и немногочисленных магазинчиков и заведений обслуживания. Он не пренебрег ни одним, всюду демонстрируя фотографию Агаты, но раз за разом наталкивался на категорический отказ узнавать женщину на фотографии. Нигде – ни в парикмахерской, ни в бакалее, ни в химчистке, ни в лавке скупки старья – ее не смогли вспомнить. Заправщик на колонке тоже развел руками.

Том силился понять, почему Агата рассталась со своим единственным средством передвижения, да еще там, где нет никакого общественного транспорта. Для очистки совести он позвонил в компанию радиофицированных таксомоторов, обслуживавшую эти места, и услышал то, что ждал услышать: по этому адресу, как и поблизости, машины в последнее время пассажиров не брали. Он отправился в кафетерий станции обслуживания, чтобы выпить наконец кофе и съесть хотя бы коржик. Расплачиваясь, он обратил внимание на три видеомонитора у кассы. Один показывал зону вокруг самой кассы, второй – входную дверь, третий – всю станцию, в том числе «шевроле» на тротуаре.

– Ваши камеры ведут запись? – спросил Том кассира, показав ему свой жетон.

– Да, в конце каждой смены мы меняем пленку. Проходят сутки, и пленка используется опять. После трех вооруженных ограблений в прошлом году страховая компания потребовала установить систему наблюдения.

– Мне необходимо посмотреть ваши кассеты, – сказал Том.

Кассир отпер ключом тесную каморку.

– Мы держим записи под замком, чтобы налетчики, убегая, не могли захватить их с собой, – сказал он, гордясь столь хитроумной системой безопасности.

Он усадил Тома на табурет перед мониторами и отдал ему кассеты с пленкой. Том начал с просмотра на повышенной скорости записей наружной камеры, следя за временем, бегущим внизу экрана.

Сердце у него забилось сильнее, когда на экране появилась черная машина. На тротуар выбрался неясный силуэт. Ритм сердцебиения дополнительно ускорился, когда этот силуэт, приближаясь к станции обслуживания, стал приобретать отчетливость. Потом его скрыл от объектива навес.

– Помните эту женщину? – обратился Том к кассиру.

– Что-то я не разгляжу… Четкости недостает. Но у вас в полиции современное оборудование, вы сумеете увеличить четкость.

Том отыскал кадры получше, и кассир передумал.

– Кажется, начинаю припоминать! Это она попросила меня о помощи, когда я обслуживал клиента. У нее машина заглохла, и она что-то несла о канистре электричества. Я сначала подумал, что она издевается, но оказалось, что она это серьезно. С кем только не приходится сталкиваться! Некоторые как с луны свалились!

– Вы не так уж далеки от истины. Что же она сделала потом?

– Понятия не имею, – ответил кассир станции обслуживания. – Я посоветовал ей вызвать машину техсервиса, она отказалась и ушла.

Запись камеры наблюдения подтверждала ее уход. Непонятно было другое: что Агата делала потом в заглохшей машине?

Он продолжил просмотр записи в ускоренном режиме – и вытаращил глаза: через целых два часа она опять вышла из машины, вернулась на станцию и скрылась под навесом, чтобы уже из-под него не выходить.

Он заменил в видеомагнитофоне кассету с записью камеры наружного наблюдения на другую, записывавшую происходившее перед кассой, и нашел на записи тот же временной отрезок, надеясь увидеть Агату. Он не хотел признаваться себе, что ему хочется снова увидеть ее лицо.

Увы, на экране появилась совершенно другая особа, моложе и выше Агаты. Она взяла баночку содовой, расплатилась и вышла.

– Это постоянная посетительница, – подсказал Тому кассир. – Странная какая-то! Приезжает каждый вечер, примерно в одно и то же время, заливает ровно два галлона, берет одну колу и вежливо прощается.

– Она уехала одна?

– Слушайте, кто тут полицейский, вы или я? Когда я с ней здоровался, она была одна. Больше я на нее не смотрел.

Том прирос к видеомагнитофону. Трижды просмотрев эпизод с молодой женщиной, он опять вставил кассету с записью камеры наружного наблюдения. Между моментом, когда незнакомка вышла из супермаркета, и новым появлением ее машины в объективе прошло семь минут. За это время она могла куда-нибудь позвонить, подкраситься, глядясь в зеркальце; возможно, она совместила оба этих занятия. Или произошло что-то совершенно другое?

Номерной знак было не разглядеть, но марка автомобиля была достаточно редкой. Выяснение ее владельца не должно было занять много времени.

– Она расплатилась кредитной картой? – спросил Том.

– За два галлона бензина и колу? – Кассир усмехнулся. – Только наличные! И никаких чаевых. Машину она всегда заправляет сама.

Том вернул ему кассеты и вышел.

В файле автоинспекции Пенсильвании не фигурировало ни одного красного «олдсмобиля», а чтобы распространить поиск на другие штаты, пришлось бы обратиться в Службу федеральных маршалов. Вместо этого Том решил рискнуть. Судя по записи камеры, автомобиль уехал по шоссе № 76.

* * *

Открыв глаза, Милли увидела обращенный на нее пристальный взгляд Агаты. Она потянулась и сладко зевнула.

– Давно вы так на меня смотрите?

– Ты так мирно спала!

– Странно, мне снился тревожный сон: будто бы меня похитила незнакомка, – съязвила в ответ Милли.

– Это не похищение, а просьба о помощи. Ты мою просьбу не отклонила.

– Ага, под дулом револьвера. Называйте это как вам больше нравится.

– Разве ты не согласилась бы?

– Чтобы это знать, надо было, по крайней мере, спросить. Что, если теперь я откажусь везти вас дальше, но, так и быть, доставлю к первой же железнодорожной станции? В двери вагона поезда нет рамки безопасности, вы могли бы захватить с собой вашу игрушку.

– Предлагаю сначала позавтракать, а уж потом принимать решение о нашем совместном будущем.

Милли вместо ответа запустила мотор. Вскоре старый железнодорожный мост скрылся из виду.

– Дорога номер тридцать не сравнится славой с дорогой номер шестьдесят шесть. Это несправедливо, потому что тридцатка первой пересекла всю страну, – сказала Агата, чтобы нарушить молчание.

Впереди появилась конная повозка.

– Вот мы и на территории амишей, – добавила Агата.

Но Милли по-прежнему молчала. Они ехали через настоящую деревню, и у Милли было впечатление, что они пересекли границу эпох и вернулись на три века назад. В поле крестьянин шел за плугом, перед домами не было электрических столбов, на крышах – телевизионных антенн. Белье, сохшее на веревках, ничуть не украшало тусклого пейзажа, местные жители были одеты так, словно поголовно соблюдали траур.

– Как можно вести такой образ жизни в наше время? – не выдержала Милли.

– Отказ соответствовать окружающему миру – их первейшее правило. Мне знакомо похожее мироощущение, не совсем такое, как у них, но в двадцать лет я стремилась к похожему идеалу. У амишей каждый работает, все едят досыта, образ жизни у них простой, защищающий их от несправедливости. Это суровые, но великодушные люди.

– Возможно, но субботним вечером у них здесь, наверное, не очень весело.

– Откуда ты знаешь? – спросила Агата. – Разве они приглашали тебя к своему столу?

Милли обогнала повозку и прибавила газу. Еще поворот – и она вернулась в свой век. Лавочки, торговавшие изделиями мастеров-амишей, соседствовали с современными магазинами и многочисленными ресторанами. Агата попросила Милли остановиться на паркинге дайнера[3].

В ресторане было людно и шумно. Официантка по имени Киша Линдон – имя было вышито на ее розовом фартуке – указала им единственный свободный кабинет. Агата, не заглядывая в меню, заказала на двоих яичницу, картофельную лепешку и тосты. Милли осталось выбрать кофе или чай. Она попросила кофе и принялась насмешливо разглядывать мужчин у стойки.

– Уверена, что кто-нибудь из них с радостью подбросит вас на вокзал. Кто знает, вдруг у кого-то найдется время довезти вас до самого Сан-Франциско?

Агата накрыла ладонью руку Милли и заглянула ей в глаза:

– Признайся, тебе было со мной скучно хотя бы секунду? Ты когда-нибудь бывала на своей красавице-машине в такой удивительной деревне, как та, через которую мы с тобой только что проезжали?

– Несколько лет назад я проехала почти через всю страну – от Санта-Фе до Филадельфии.

– По автостраде!

Милли опустила глаза.

– Тебе когда-нибудь случалось совершать что-нибудь стоящее, требующее самоотдачи, самоотречения, делиться тем, что очень нужно тебе самой? Эта поездка – кульминация моей жизни, много лет я каждую ночь видела ее во сне. Я предлагаю тебе совершить ее вместе. Ты встретишь людей, которых иначе никогда бы не узнала, людей, которые, возможно, изменят твою судьбу. Или ты не веришь в судьбу?

Последний вопрос попал в точку. Милли так долго караулила свою судьбу, что уже сомневалась в ее существовании. Слова Агаты стали ветром свободы, засвистевшим у нее в ушах.

– Услуга за услугу, – сказала она. – Сначала вы выложите мне всю правду. Зачем вам револьвер? Почему вам так важна эта поездка? Вот выслушаю вас – и приму решение.

– Услуга за услугу, – повторила за ней Агата. – Вот примешь решение – и я выложу тебе всю правду.

Милли долго на нее смотрела и наконец согласно кивнула.

– Расскажу, как только тронемся, – сказала Агата.

Официантка как раз принесла им завтрак.

– Вы приехали на экскурсию к амишам? – спросила Киша, расставляя на столе тарелки.

Милли ограничилась односложным «да».

Волосы Киши были выкрашены в ярко-рыжий, чуть ли не оранжевый цвет, косметика на ее лице была почти такой же яркой.

– Первые из них поселились именно у нас, в Пенсильвании. Большинство приехали из Эльзаса в восемнадцатом веке. Между собой они говорят по-немецки, и их так много, что мы тоже начали болтать на их языке – иначе как бы мы с ними общались?

Она бросила влюбленный взгляд на мужа, хлопотавшего за прилавком, и поведала, что они впервые поцеловались еще в школе. Родители у обоих были фермерами, и в молодости обоим приходилось преодолевать вечером по семь миль, чтобы встретиться. Усердным трудом они скопили денег на покупку этого ресторана, долги за который им предстоит выплачивать еще двадцать лет. Но «Линдон Дайнер» – это вся их жизнь.

– Очень вкусно! – похвалила Агата с набитым ртом.

– А вы откуда будете?

– Из Филадельфии, – ответила Милли.

– Там, на стоянке, ваша машина? – спросила Киша у Агаты.

– Моя, – поправила ее Милли.

– Парни будут штабелями ложиться под колеса такой красотки! Только и скажу: такую нельзя не заметить.

Киша положила перед ними счет и ушла болтать с другими посетителями. Милли вытерла салфеткой рот и встала.

– Завтракайте спокойно. Я куплю газету и подожду вас в своей машине. Как я поняла, в таких катаются шлюхи? – И она удалилась в дурном настроении.

Агата оплатила счет. Меньше всего ей хотелось, чтобы Милли обнаружила на первой странице газеты ее фотографию. Она выскочила из магазина и увидела, как та входит в соседний универсальный магазин.

Она вошла, приблизилась к Милли и сделала вид, что разглядывает брелок.

– Обиделась?

– Слыхали, как меня отбрила эта деревенщина?

– Значит, обиделась. Между прочим, она это не со зла. Думаю, в ее устах это даже комплимент.

– Ничего себе комплимент! Получается, Фрэнк клюнул на мою тачку? Она представляет для него больше интереса, чем я сама? – Милли попыталась передразнить визгливый тембр официантки.

– Кто задает эти вопросы – она или ты сама? Одно очевидно: своей манерой одеваться ты бы его точно не привлекла.

– Это еще как понимать? Подумайте хорошенько, прежде чем ответить, до Калифорнии еще очень далеко!

– Так и понимать, что твои вытертые джинсы и бесформенный свитер говорят о нежелании правильно себя подать.

– Зато какой контраст с моей машиной!

Милли раздумала покупать газету. Развернувшись, она подошла к кассе, взяла две шоколадки и пакет чипсов, расплатилась и вышла из магазина.

Агата не удержалась от улыбки. Она села в «олдсмобиль», двигатель которого уже басовито урчал.

– Направление на Геттисберг, – распорядилась она и включила радио.

Милли тут же его выключила.

– Я вас слушаю, – сказала она, выезжая на дорогу.

Агата вздохнула.

– С чего прикажешь начать?

– С самого начала, времени у нас полно.

– Я покинула страну тридцать лет назад и с тех пор не возвращалась.

– И поэтому не поменяли водительские права?

– Совершенно верно.

– Где вы прожили все это время?

– На изолированном от остального мира острове.

– В каком океане?

– Так и будешь каждые две секунды меня перебивать? И не забывай смотреть на дорогу, очень тебя прошу!

Милли обогнала конную повозку, которой правил молодой амиш. Она помахала ему рукой, он ответил на приветствие улыбкой и приподнял шляпу.

– Симпатичный молодой человек! – сказала Агата, оглядываясь.

– Продолжайте. Почему вам пришлось уехать в такую даль?

– Я думала, что мне удастся обо всем забыть. Годами убеждала себя в этом, но, оказывается, напрасно. Когда рвешь все связи с прошлым, отворачиваешься от себя прежней, то забываешь себя. Вот ты возвращаешься иногда домой, в Санта-Фе?

– Нет, – призналась Милли. – Была там всего раз, на похоронах матери.

– Почему?

– Слишком много воспоминаний, и не только хороших.

– У тебя было несчастливое детство?

– Не знаю, счастливое ли, но довольно веселое. Я мечтала о совсем другой жизни, воображала, что родилась в большом городе, знаю своего отца, общаюсь с культурными людьми. Я обожала школу и ненавидела каникулы. Лето было для меня синонимом скуки. Знаю, по-вашему, у меня не все дома. Не стану вас разубеждать. Маленькой девочкой я фантазировала, что выйду замуж за профессора…

– За врача, что ли?

– Ну, нет! – Милли засмеялась. – Я не выношу вида крови, и потом, с моей мамочкой мне и так хватило болезней.

– Твоя мать умерла от болезни?

– Нет, погибла в автокатастрофе. Но она была ипохондриком, вечно что-то у себя находила и ходила с кислым видом. На ее гуру и на гомеопатию ушло столько денег, что на них я могла бы отучиться в Гарварде! А еще я по уши влюбилась в своего учителя английского, мистера Ричарда – самого терпеливого человека из всех, кого я знала. Мне было десять лет, ему сорок; я сознавала, что между нами непреодолимая преграда, и поклялась себе, что выйду замуж за такого, как он.

– Фрэнк – преподаватель?

– Адвокат.

– Вот оно что… – пробормотала Агата.

– Мандела и Ганди тоже были адвокатами.

– Я никого не собираюсь осуждать. К тому же я знавала одного грандиозного адвоката…

– При каких обстоятельствах? – спросила Милли.

– Ты еще с ним познакомишься, – ответила Агата скороговоркой. – Ну вот, не помню, на чем остановилась…

– На вашей жизни посреди неведомого океана. Что заставило вас вернуться?

– Друзья, которых нам предстоит встретить.

Агата опустила щиток от солнца и стала разглядывать себя в зеркальце.

– Я тут позволила себе прочесть тебе нотацию, но то же самое могла бы адресовать самой себе. Знаешь, где нам хорошо бы сделать следующую остановку? У аптеки. Я не прочь приобрести кое-какую косметику. Сто лет ею не пользовалась, разве что позавчера, но это были просто румяна.

– Мы скоро доедем до кого-то из ваших друзей, и вы хотите подкраситься?

– Нет, до друзей еще далеко. Разве нам хочется быть красивыми только для кого-то?

– Если на вашем острове не было косметики, то это местечко как раз для меня. Я ей никогда не пользуюсь.

– И напрасно.

– Фрэнк меня любит такой, какая я есть.

– Подожди, через несколько лет поймешь, как…

Агата прервалась на середине фразы, разинув рот и вытаращив глаза на широкий придорожный щит, оповещавший о близости «Национального рождественского центра» – большого антикварного магазина, торгующего предметами, связанными с Рождеством.

– Вы увидели Богородицу? – спросила Милли.

– Хочу там побывать, – ответила Агата дрожащим голосом.

– Сейчас только март, до Рождества еще целых девять месяцев!

– Это до следующего. А как насчет тридцати прошедших?

Выражение лица Агаты изменилось до неузнаваемости. Милли показалось, что рядом с ней на пассажирском сиденье вдруг очутилась маленькая девочка, которой Агата когда-то была. Ее черты разгладились. Милли глазам своим не поверила.

Она без лишних слов поняла, о чем говорит Агата. По каким-то пока что неведомым ей причинам эта женщина долго жила без всего того, что наполняет обычную человеческую жизнь.

У Милли в жизни тоже случались пропущенные рождественские праздники. Не то чтобы ее матери было не до них, просто они часто сидели совершенно без гроша, а при таких обстоятельствах лучше было притвориться, что этот вечер ничем не отличается от других вечеров. «На будущий год мы устроим настоящий праздник, и я подарю тебе подарок», – говорила мать в таких случаях.

Милли переводила взгляд с дороги на Агату, с Агаты на дорогу. Ей вспоминалось лицо матери, такой способной, такой славной.

За рождественской трапезой, когда за столом не было родственников, а в углу – подарков в яркой упаковке, Милли обнимала мать и клялась, что она вполне довольна, что у нее именно такая мама. Та отвечала, что дочь – это и есть весь ее мир и что зимы им нипочем, пока они вместе. На самом деле Милли недоставало одного-единственного подарка – отцовской любви.

Она включила поворотник и свернула на дорогу, ведшую к этому месту, где обитало неотпразднованное Рождество. Агата, судя по всему, была счастлива.

Оставив машину на стоянке, они вошли в странный магазин, устроенный на бывшем зерновом складе.

Вдоль центрального прохода, огороженного обмотанными гирляндами заборчиками, тянулись столики, шкафчики и полки, загроможденные старыми игрушками. Здесь были шары всех размеров и цветов, ватные снеговики, потертые Санта-Клаусы, деревянные солдатики в красных мундирах и черных киверах, старые барабаны и дудки, несчетные куклы. Милли задержалась перед макетом ярмарки. Среди прочего на ней работали миниатюрные «американские горки»: тележка взбиралась на самый верх, мчалась вниз по склону, закладывала вираж и останавливалась перед будочкой, где ждала очередь из оловянных фигурок. Под рельсом находился крючок с пружиной, который цеплял тележку и с лязгом посылал ее обратно, наверх.

Оставив Милли любоваться этим автоматом, Агата отправилась к металлическому автомобильчику 1950-х годов. Весь помятый, с облезшей в нескольких местах краской, он выглядел непритязательно, но, казалось, улыбался любому, кто обращал на него внимание.

Агата понесла автомобильчик в направлении кассы и по пути опустила его себе в карман. Остановившись перед каруселью, она завела ее ключиком и залюбовалась кружением деревянных лошадок.

– Помню, в детстве у меня была такая игрушка. Невероятно! – восхищенно воскликнула она подошедшей Милли. У той в руках была коробка. – Что ты купила?

– Чудесный макет. Кабинет Диккенса.

– У тебя в детстве было много игрушек? – спросила Агата, по-прежнему завороженно глядя на карусель.

– Я была единственной дочкой, – ответила Милли. – Кого матери было баловать, кроме меня?

– Ты купила этот подарок самой себе?

– Нет, это для Джо. Вечно я не знаю, что ему подарить на Рождество! Он будет в восторге. Выходит, мы не зря сюда завернули.

– А я-то в каком восторге! – воскликнула Агата. – Я могла бы провести здесь много часов. Но нельзя, надо ехать дальше.

Они вышли из магазина и зашагали к машине. Милли положила свою коробку в багажник и села за руль. Агата захлопнула дверцу и опустила стекло.

– Кто такой Джо? – спросила она, как только они тронулись.

– Мой лучший друг.

6

Том гнал на предельной скорости. Час назад, нарушив правило вежливости, которое он сам для себя изобрел, он все-таки воспользовался радио. У него была надежда, что какой-нибудь патруль заметил где-нибудь неподалеку красный «олдсмобиль» 1950 года выпуска. Ему повезло: один полицейский, любитель старинных машин, обратил внимание на такую машину на дороге № 30, вблизи Йорка.

Теперь он надеялся, что ему снова повезет и что Агата все еще едет в этой машине.

Когда дорога привела его в лес, Том испытал острое желание повернуть на север и, наплевав на свое обещание не пересекать границу штата, вернуться домой. Наступило его любимое время дня. В этот час он усаживался в своем дворике и любовался равниной и близкими горами, тонущими в безмолвии.

«Трус! – мысленно одернул он себя. – Куда подевалась твоя смелость? Придется ей тебя выслушать, даже если она не захочет тебя простить. Найди силы, чтобы, по крайней мере, посмотреть ей в глаза! Ты ведь для этого носишься по дорогам, разве нет?»

Звонок инспектора полиции вернул его к реальности. После зарядки батарей электромобиль дал пищу для размышлений. Последние координаты, введенные в бортовой навигатор, совпадали с координатами места, где разрядился аккумулятор.

Том крепко задумался. Зачем Агате понадобилась эта станция обслуживания? Он уже не исключал, что она приехала туда специально, чтобы покрасоваться в объективе камеры наблюдения. Прочь дурацкие мысли, способные завести только в тупик!

В Йорке он собирался пообщаться с продавцами магазинов и с местными полицейскими: кто-то наверняка обратил внимание на приметный автомобиль. Посмотрев на часы, он прикинул, что будет на месте через час.

* * *

– Эту ночь я хотела бы провести в нормальной кровати, и одна, – заявила Милли.

– А вот я с удовольствием приняла бы ванну и улеглась не одна, а с хорошей компанией! Надо было пофлиртовать с кассиром в рождественском магазине: не бог весть что, но на худой конец и такой сгодился бы.

– Вы серьезно?!

– А что, не похоже? – усмехнулась Агата.

Судя по дорожному указателю, до Геттисберга оставалось двадцать пять миль.

– Я так ничего и не поняла в вашей истории. Неясно, по какой причине вы уехали, по какой вернулись. Не из-за друзей же вы забрались в такую даль! И потом, что за загадки? Где он, этот ваш остров? Вам пришлось от чего-то спасаться?

– Не от чего-то, а от кого-то. Когда тебе двадцать лет, любовь иногда толкает на абсурдные поступки.

– Сначала в двадцать, а потом в пятьдесят?

Агата от души рассмеялась.

– Надеюсь, что да. Но я вернулась всего два дня назад, дай сначала отдышаться.

– В кого вы тогда так влюбились?

– В мужчину редкостной красоты. Нет, это неправильно. Лучше сказать, что он был исключительно породистый, каждое его движение было полно изящества, он был воплощением мужского начала и полной противоположностью мачизма. Мачо сомневаются в том, что они настоящие мужчины, поэтому и тянутся ко всяким железкам. А этот по природе был такой мужественный, что ему не было нужды играть чужую роль.

– Он был вашим женихом?

– Иногда ты такое ляпнешь, что я начинаю сомневаться, кому из нас тридцать лет, кому пятьдесят с хвостиком. Я была от него без ума и воображала, что пользуюсь взаимностью.

– А вот это действительности не соответствовало?

– В этом я так и не разобралась. Все было слишком сложно.

– Чем он занимался?

– Тем же, чем все мы: учился.

– Чему?

– Честно говоря, уже не помню. Когда мы познакомились, в университет уже принято было приходить только на демонстрацию. У нас были другие темы для разговоров кроме учебной программы.

– А против чего вы протестовали?

– Не против, а за: за прекращение войны во Вьетнаме, за то, чтобы правительство положило конец этой бойне, за новый мир, в котором возобладали бы гуманизм и социальная справедливость. Увы, наш бунт выродился в утопию. Я была тогда очень, даже слишком молода, вот и примкнула к движению, когда мечта уже умирала. Но идеи у нас были замечательные! Мы не подчинялись законам, были свободны и испытывали эйфорию… – Взгляд Агаты стал отсутствующим. – Свобода все время была у нас на языке. – Мы принадлежали к движению «Студенты за демократическое общество». В него входили сотни тысяч молодых людей, свято веривших в неизбежность революции.

– Вы принадлежали к хиппи? – спросила Милли насмешливым тоном.

– Скорее к битникам. Мы называли себя бит-поколением. Вся наша жизнь была пронизала литературой и джазом, а еще сексом и наркотиками – из-за этого все и рухнуло. Наверное, ты о тех временам ничего не знаешь.

– Джо заболел бы от зависти, если бы узнал, что я вожу компанию с такой, как вы! – выпалила Милли, вдруг очень заинтересовавшись.

– Это еще почему? – весело спросила Агата.

– «Я видел лучшие умы моего поколения разрушенные безумием, умирающие от голода, истерически обнаженные, волочащие свои тела по улицам черных кварталов, ищущие болезненную дозу на рассвете…»[4] – стала пылко декламировать Милли. – Поэма Гинзберга «Вопль» – его фетиш, он читал ее мне десятки раз. Он молится на Гинзберга и Керуака, «В дороге» и «Голый завтрак» Берроуза знает наизусть.

– Не знала, что у них остались поклонники. Приятно слышать, что есть еще молодежь, не довольствующаяся повседневным комфортом. Этот Джо мне уже очень нравится.

Милли не ответила на обидное замечание.

– Кто бы мог подумать, что какое-то стихотворение станет искрой, воспламенившей Америку? – продолжала Агата. – Кто мог угадать, что этот текст обладает разрушительной силой, что несколько запретных фраз покончат с конформизмом, этим намордником для души? Его крик в той или иной степени долетел до всех нас. А тут еще этот судебный процесс! Представь, в 1957 году двое полицейских в штатском из бригады по работе с несовершеннолетними заходят в книжный магазин, покупают экземпляр «Вопля» и арестовывают Ферлингетти, хозяина магазина, под тем предлогом, что он торгует книгами непристойного содержания. В наши дни такое невозможно вообразить, особенно здесь, а тогда – сколько угодно! Процесс получил общенациональную огласку. На стороне защиты выступали самые видные литературные критики, на стороне обвинения – самые яростные апологеты пуританства. Эти идиоты дошли до подсчета бранных выражений в поэме. Вот смеху-то: никогда еще в истории юстиции слово fuck не произносилось столько раз в зале суда! На счастье, судья пришел к заключению, что поэма имеет общественное значение, и отклонил иск. Сторонники цензуры и строгой нравственности получили пощечину. Гинзберг превратился в звезду и сделал бит-поколение контркультурой, от которой никто уже не мог отмахнуться. Твоя мать никогда не рассказывала тебе о тех временах? А ведь это была и ее молодость.

– Почему, рассказывала. Она говорила, что никакого бит-поколения не существовало, что оно исчерпывалось кучкой молокососов, наивных бумагомарак, мечтавших, чтобы их напечатали.

– Каждый имеет право на свою точку зрения, – процедила Агата. – В моей жизни эта поэма сыграла решающую роль. Если бы я ее не прочла, то наверняка прожила бы жизнь совершенно по-другому.

– Как это?

– Мы были небогаты, в студенческие годы приходилось сильно экономить. Почему бы мне не стать секретаршей, не работать с документами? Я ужасно любила читать.

– Так чем вы занимались все эти годы?

Агата, глядя в окно, тяжело вздохнула.

– Путешествовала, – прошептала она.

После этого она молчала до самого Геттисберга, уставившись на убегающую из-под колес «олдсмобиля» асфальтовую ленту.

– А наркотиками баловались? – полюбопытствовала Милли.

– Пробовала много всего вредного, но мне повезло: я не потеряла голову, не впала в зависимость. К тому же насмотрелась на друзей и подруг, отправлявшихся в безвозвратные путешествия, поэтому быстро завязала. А вот что до секса, то ему надо было бы предаваться поактивнее… Эти паршивые наркотики оказались сильнее всех обещаний нового мира, сильнее самой расчудесной студенческой революции.

– Ваши друзья в ней участвовали?

– Да, только их теперь осталась жалкая кучка.

– Что стало с остальными?

– Многих прикончил ЛСД, а не он, так алкоголь и нищета. Других убили.

– Кто?

– Полиция и ФБР по указанию правительства.

– Не понимаю, за что! – воскликнула Милли.

– Это же ясно как божий день! Мы их здорово напугали: четверо студентов из шести считали революцию неизбежной и необходимой. Мы создавали коммуны трудящихся, организации женских коллективов, из нас вырастали первые сообщества геев и лесбиянок. Но хуже всего то, что мы боролись с порядком, продиктованным правящими классами, бросали вызов, и они не могли этого стерпеть. В Геттисберге нас ждут поля сражений, где решалась судьба Гражданской войны. В конце шестидесятых – начале семидесятых годов страна стояла на пороге новой гражданской войны, и потребовались кровавые репрессии, чтобы ее предотвратить.

– Они убивали студентов-пацифистов?

– Десятками! Но мы были не только пацифистами, некоторые вступили в вооруженную борьбу. Уличные сражения, акции неповиновения, покушения с применением взрывчатки происходили все чаще, и участвовали в них сотни.

– Вы тоже этим занимались?

– Не без того, – призналась Агата.

– У вас на руках была кровь?

– Нет, только на лице – от полицейских дубинок.

Агата наклонилась к Милли, раздвинула две пряди волос и не без гордости продемонстрировала длинный шрам на голове.

Машина вильнула в сторону, правые колеса чиркнули по обочине. Милли вцепилась в руль и выровняла ход.

– Сказано тебе: смотри вперед! – крикнула Агата с плохо объяснимым негодованием. – Но нет худа без добра: я вспомнила обстоятельства знакомства с ним. Дело было на кампусе. Он не выпускал из рук кинокамеру и постоянно снимал. Он готовился стать журналистом, хотел сделать это своей профессией. А может, он мечтал о кино? Теперь уже не припомнить…

– Ваш роман длился долго? – спросила Милли.

– Поезжай в направлении Хейгерстауна, мы скоро въедем в штат Виргиния.

Милли удивил вид, с которым Агата это сказала: можно было подумать, что, покидая штат Пенсильвания, она испытывает сильное облегчение.

– Мы с ним были сообщниками целых два года, – продолжила Агата. – Наверное, твоя мать была права, называя нас наивными. Я никогда не переставала о нем думать.

Этот безобидный с виду вопрос навел Агату на новые воспоминания, казалось, напрочь вылетевшие из головы, словно на кошмары, которые после пробуждения забываются.

Она опять слышала вопли студентов под ударами дубинок в облаках слезоточивого газа, видела слезы на щеках друзей, снова переживала те утренние часы января, февраля и марта, когда под ногами длинных похоронных процессий чернел снег. Она снова видела безумные глаза родителей, раздавленных горем и чувством вины, так и не понявших, почему их дети поднялись на борьбу и стали инакомыслящими, и неспособных возненавидеть их убийц.

Некоторые ее друзья никогда больше не видели своих близких, по десять лет не говорили с ними по телефону; она тоже перестала общаться с матерью. Вместе с друзьями она ушла в подполье, оставив близким вместе с призраком своей юности нерешенный вопрос: почему она выбрала мрак безвестности в стране свобод?

– Потому что эти свободы попали в темницу, за высокие стены, которые возводились при попустительстве их поколения, – пробормотала Агата. Ее губы дрожали. – Это стены, за которыми нет прав у меньшинств. Это стены наших тюрем, забитых цветными, стены наших колледжей и университетов, где формируются образцовые студенты, необходимые индустриальному обществу. Это общество пожирает молодежь, которой легко помыкать, которая довольствуется малым. Нашим родителям не хватило отваги поставить под вопрос этот мир с его гомофобией и сексизмом. Они считали идеальным обществом свои комфортабельные пригороды, свои прожорливые автомобили, свои стерильные телевизоры. Наши матери, наглотавшись валиума, с утра провожали мужей, облаченных в серые костюмы. Наши отцы возвращались вечером, накачавшись виски…

– Агата! – окликнула ее встревоженная Милли. – О чем это вы?

Агата покачала головой. Она старалась прийти в себя, но ничего не получалось.

– Он был не такой, – тихо проговорила она.

– Не такой, как кто?

– Не такой, как все остальные. Так всегда думаешь о том, кого любишь. Ты ведь тоже, наверное, считаешь своего Фрэнка ни на кого не похожим?

– Считаю, – созналась Милли.

– В чем его непохожесть? – спросила Агата требовательным тоном.

– Он – сама уверенность, сама любезность…

– Так и хочется тряхнуть тебя, как грушу, чтобы ты перестала прятаться за этой твоей проклятой рутиной! С человеком делишь жизнь не потому, что он любезный, а потому, что рядом с ним ты вибрируешь, хохочешь, паришь в воздухе, забыв о силе тяжести. Потому, что тебе его не хватает, даже когда он в соседней комнате, потому что его молчание для тебя так же красноречиво, как его слова, потому что он любит твои недостатки не меньше, чем твои достоинства, потому что, засыпая вечером, ты боишься смерти и успокаиваешься, только когда думаешь о его взгляде поутру, о тепле его рук. Вот почему ты строишь с кем-то жизнь! А если он еще и любезен, то это ему плюс, но и только.

– Браво, благодарю за блестящий урок. Но имейте в виду, мы уже три года вместе, а вы-то одиноки! Я вам искренне признательна, я последую всем вашим советам. Если в вашем возрасте я буду похожа на вас, то буду счастливейшей женщиной на свете.

Настала очередь Агаты молча проглотить обиду.

Машина въехала в Виргинию и устремилась в направлении Харрисонберга. На протяжении следующих тридцати миль обе женщины молчали, тишину нарушала только лившаяся из динамиков классическая музыка.

Рекламный щит на обочине манил обещанием: «Уникальное предложение «У Райана»! Ешьте столько, сколько сможете! Тот, кто установит новый рекорд, ничего не платит!»

– Что будет, если кто-нибудь все-таки поймает их на слове?

– Спорим? – предложила Милли.

– Включай поворотник. Сейчас проверим, чего я стою! Как ты считаешь, что за рекорд нам предстоит побить?

– Сейчас узнаем, – ответила Милли, заезжая на стоянку.

* * *

Для того чтобы одержать победу, Агате потребовалось полтора часа. На глазах у остолбеневших посетителей она расправилась с куском мяса весом в три фунта. Милли взяла на себя роль тренера: она не отходила от обжоры, обмахивала ее бумажной салфеткой, вытирала ей губы, подливала воды, чтобы она запивала съеденное. В какой-то момент Милли уже была готова поднять белый флаг: ее подопечная побелела и была, похоже, близка к обмороку. Но обжигающий взгляд Агаты призвал ее к порядку. Короткая передышка – и борьба возобновилась. Милли призвала присутствующих болеть за спортсменку, чья самоотверженность не могла не вызвать восхищения. Посетители включились в игру: стали поддерживать обжору криками и сопровождать аплодисментами каждый новый глоток, да еще с пеной у рта доказывали, что она имеет право на короткие паузы. Когда Агата доела чудовищную порцию, ее пронесли по залу на руках под пронзительные крики, среди которых выделялись вопли Милли – та чуть голос не сорвала.

Агата согласилась сфотографироваться вместе с владельцем заведения, демонстрируя свой приз – позолоченную табличку с вытисненным названием ресторана, опрокинула заслуженную рюмочку, способствовавшую пищеварению, и поприветствовала зрителей, как актриса на сцене перед падением занавеса.

– По-моему, сегодня вечером мне будет не до ужина, – простонала она, вываливаясь на стоянку.

Милли помогла ей сесть в машину, заперла приз в багажник и заняла место за рулем.

– Публика хорошо повеселилась?

– Еще бы! – ответила Милли. – У вас, ясное дело, не все дома, но, надо признать, спектакль получился что надо. Где вы научились так лопать?

– Я сейчас не в состоянии поддерживать беседу. И потом, сейчас моя очередь задавать вопросы. Расскажи мне подробнее об этом Джо, знающем наизусть «Вопль».

– Он мой лучший друг. Стать таковым было нетрудно, потому что других друзей у меня все равно нет.

– Мне кажется, все наоборот. Раз он твой единственный друг, то ему пришлось потрудиться, чтобы им стать.

– Может, и так…

– Что же в нем такого особенного?

Долину Шенандоа обволакивал легкий туман, местами скрывавший дорогу. Милли сосредоточенно смотрела вперед.

– Даже не знаю, он такой противоречивый… Когда он играет музыкальное произведение или читает мне свои стихи, я чувствую себя другим человеком. У меня возникает ощущение, будто я вошла в свой порт приписки, место мирное и одновременно полное жизни, где все незнакомо и одновременно хорошо известно. Когда мы ходим вместе в кино, то можем часами спорить о смысле какого-нибудь эпизода или об игре актера, причем никогда друг с другом не соглашаемся. С книгами то же самое. Когда мы принимаемся обсуждать политику, день становится бесконечным. Мне иногда кажется, что он – мой родной брат, которого у меня никогда не было. Думаю, у него такое же чувство. Встретились два одиночества, как говорится.

– Ты уверена, что у вас отношения только как у брата с сестрой?

– Совершенно уверена! – со смехом воскликнула Милли.

– Никогда никакой двусмысленности, ни малейшего желания?

– Никогда!

– Ну, раз ты так уверена… Гляди-ка! – Агата ткнула пальцем в дорожный указатель. – Пещеры Люрей! Всегда мечтала там побывать! Давай съездим! – взмолилась она.

– Будем все время останавливаться – никогда не доберемся до места, – возразила Милли.

– Все равно куда-нибудь всегда добираешься, – пробормотала Агата.

Достав из кармана листок бумаги, она сделала вид, что читает вслух туристический путеводитель.

– Пещеры Люрей считаются одними из самых красивых в стране и являются самыми большими на востоке США… Жалко их пропустить. Представляешь, внутри такой резонанс, что твой голос разносится двенадцатикратным эхом. С ума сойти!

– Ваша взяла, – уступила Милли. – Но учтите, это последнее отклонение от дороги за сегодняшний день. После этого находим отель. Я устала, хочу помыться. Моей машине тоже нужен отдых.

– Так и будет, обещаю, – сказала Агата, убирая свой листок.

* * *

У входа в пещеру Агата приобрела два билета. Посетителям предлагался либо самостоятельный спуск, либо экскурсия с гидом каждые полчаса. Очередная экскурсия начиналась через десять минут, и Агата решила подождать.

Милли воспользовалась передышкой, чтобы отойти в сторонку. Она соскучилась по голосу Фрэнка.

На его мобильном был включен автоответчик. Она попробовала дозвониться ему на работу, но там ей ответили, что он ведет переговоры с важным клиентом. Она оставила секретарю сообщение и обещание перезвонить ему вечером.

Агата уже махала ей рукой: начиналась экскурсия. Милли подбежала к группе и смешалась с туристами, входившими в пещеру.

Гид, вероятно, был местным жителем: брюки цвета хаки, обтрепанная рубашка, борода отшельника почти до пояса, сам морщинистый, почти как стены грота. Он обращался к экскурсантам гортанным голосом, призывая их поднять голову и полюбоваться разноцветными скальными образованиями: белыми, красными, желтыми, черными. Пещера спускалась до отметки восемьсот восемьдесят шесть футов ниже уровня моря – об этом он сообщил очень гордо, словно сам приложил к этому руку. Со сводов свисали гирлянды огромных сталактитов, снизу им навстречу устремлялись, как фейерверки, гигантские сталагмиты. Вокруг несчетных подземных водоемов громоздились сверкающие рифленые колонны. Но как ни великолепно было это зрелище, Милли оно не впечатлило, как и своеобразный орган в одной из пещер: при прикосновении органиста к клавишам молоточки ударяли по разнокалиберным сталактитам, извлекая из них звуки, напоминавшие перезвон церковных колоколов. Милли привалилась спиной к сырой стене. К своему удивлению, звуки не волновали ее, она не чувствовала ничего, кроме грусти.

Еще десять минут – и гид повел маленькую группу к выходу.

Агата, не отходившая от него ни на шаг, так и пожирала его глазами, упиваясь каждым словом.

– Я побуду здесь еще, – обратилась она шепотом к Милли. – Если хочешь, подожди меня снаружи.

Ей не пришлось просить дважды: Милли вдруг непреодолимо потянуло на свежий воздух. Она покинула пещеру и быстро зашагала к своей машине.

* * *

Джо находился на своем месте, в кафе «Камбар Кампус Сентр», и звонок Милли стал для него праздником.

– Ты где? – спросил он. – Я беспокоился. Заглянул к тебе на работу, миссис Берлингтон объяснила, что ты будешь отсутствовать несколько дней в связи с кончиной матери.

У Милли ускоренно забилось сердце.

– Надеюсь, ты не стал ее разубеждать?

– За кого ты меня принимаешь?

– Не люблю врать, – пробормотала Милли. – Мне пришлось уехать на несколько дней, только и всего.

– Почему ты меня не предупредила? – обиженно спросил Джо.

– Все вышло случайно. Это сложно, я потом объясню.

– С тобой все в порядке?

– Да, в полном порядке. Скоро вернусь, и мы два раза подряд сходим в кино, если захочешь. Ты-то сам как?

– В унынии! – Джо вздохнул. – Получил очередное письмо из издательства: не хотят они печатать мой поэтический сборник… Лучше, наверное, сжечь все написанное и бросить сочинительство.

– Не смей даже думать об этом, Джо, я тебе запрещаю! Твоя поэзия прекрасна. Из-за того, что какие-то кретины не в состоянии ее понять, ты не должен сомневаться в своем таланте.

– Вот только эти кретины, как ты их называешь, подозрительно единодушны.

– Известное дело, тупиц в мире большинство. Ну и что?

– Ладно, – сказал Джо, – не хватало, чтобы ты из-за меня переживала! Достаточно меня самого. Ты путешествуешь в одиночестве?

– Нет, я везу подругу. Ей надо в Калифорнию, – выпалила Милли.

– С каких пор у тебя завелась подруга? Да еще такая, которую я не знаю?

– Это старая знакомая, еще по Санта-Фе, я не видела ее с тех пор, как оттуда уехала, – соврала Милли, кусая себе губы.

– Стоит появиться знакомой, которую ты не видела целую вечность, – и ты уже мчишься на запад, да еще обманываешь свою начальницу? Какое человеколюбие!

– Не произноси это слово, терпеть его не могу! У меня не было выбора, только и всего.

– Что такого стряслось с этой твоей знакомой, что тебе пришлось мчаться через всю страну?

– Это ее секрет, а не мой, – быстро нашлась Милли.

– Ну, как хочешь. Дело твое, в конце концов. Но учти, мне совершенно не нравится твой голос.

– С голосом у меня все нормально, просто немного устала, все время за рулем.

– И докуда ты успела добраться?

– До Виргинии. Здесь красиво, тебе бы понравилось. Только что мы побывали в пещерах. Внутри играет органист. Восхитительная акустика, тебе надо это послушать!

Джо промолчал.

– Но играет он из рук вон плохо, – спохватилась Милли, улыбаясь.

– Осторожнее там! И почаще давай о себе знать. Обещаешь?

– Обещаю. – Она закончила разговор.

Солнце начало клониться к закату, у входа в пещеры скапливалась последняя за день группа туристов. Милли недоумевала, куда подевалась Агата.

* * *

Гид, воспользовавшись передышкой, присел отдохнуть в маленькой расселине внутри пещеры. Агата подошла к нему.

– С этой бородой ты стал почти неузнаваем, – сказала она.

– Чем могу быть вам полезен? – отозвался гид удивленным тоном.

– Брайан, это я, Ханна.

Гид вытаращил глаза и даже икнул, словно увидел привидение.

– Ханна?! Что ты тут делаешь? – спросил он дрожащим голосом.

– Проезжала мимо, дай, думаю, заеду тебя поприветствовать.

– А я думал, ты в…

– В тюрьме? Правильно думал. Еще позавчера я была там, а теперь, как видишь, вышла.

– Тебя выпустили?

– Я сбежала. Пришло время.

– Время для чего? – тревожно спросил гид.

– Для восстановления истины. Если бы я ждала, пока этим займется кто-то из вас, так и подохла бы за решеткой. Это устроило бы вас всех, правда?

– Не говори так, Ханна. Не знаю, как остальные, а лично я ничего не мог поделать. Я скрывался целых десять лет, прежде чем выйти на поверхность, хотя это, как сама видишь, изрядное преувеличение… – Он посмотрел на потолок пещеры. – Все сложнее, чем тебе кажется.

– Вряд ли сложнее, чем для меня, Брайан. За тридцать лет никто из вас, кроме Макса, не удосужился меня навестить.

– Он ничем не рисковал, не то что мы. Брось, Ханна, ты только взгляни, что у меня за жизнь: целыми днями торчу под землей, как крот!

– Не беда, зато по вечерам ты выползаешь на поверхность, гуляешь на свежем воздухе, сам выбираешь, что тебе есть, спишь в своей постели. У меня ни на что подобное не было права.

– Мне пора к следующей группе, иначе мне влетит. На отдых мне выделено ограниченное время.

– Твои туристы могут несколько минут потерпеть. Пусть берут пример с меня: я ждала целых тридцать лет.

– Чего тебе надо, Ханна?

– Найти Люси и блокнот. По словам Макса, она поселилась где-то неподалеку, только у него нет ни ее адреса, ни нового имени. Только не говори мне, что вы ни разу не встречались!

– А меня ты как нашла? Через Макса?

Агата кивнула.

– Все мы выправили себе новые документы, а что еще нам оставалось? Пусть Макс не умничает: хорошо ему, он один вышел сухим из воды. Насколько я знаю, не он освободил тебя из тюрьмы.

– Нет, но он, по крайней мере, меня навещал, отправлял мне посылки, снабжал новостями – о вас, между прочим.

– Макс всегда был пронырой. Он вертел людьми как хотел.

– Я здесь не для того, чтобы его критиковать или оправдывать. Моя цель – кое-что у тебя узнать. Или ты хочешь, чтобы я прямо здесь, в пещере, стала громко рассказывать о твоих подвигах? Акустика здесь хоть отменная!

– Давай без глупостей! У меня сын, я разведен, жизнь не сахар. Думаешь, это было мечтой всей моей жизни – торчать день-деньской на глубине восьмисот футов?

Сказав это, Брайан долго смотрел на Агату, но потом не выдержал и опустил глаза.

– Люси Гарбел стала Люси Уайз, у них с мужем маленькая гостиница на выезде из Роанока, это меньше часа езды отсюда. Ты легко ее найдешь: она стоит на обочине Одиннадцатого шоссе.

– Видишь, как все просто! А как теперь обращаться к тебе?

– Рональд.

– Как-то скучно… Но тебе идет.

– Не говори Люси, что это я дал тебе ее адрес.

– Отрастил бороду до пояса, а сам все такой же: узнаю прежнего мальчишку, трогательного, даже жалкого! Не волнуйся, не скажу, я не доносчица. Именно по этой причине я отсидела тридцать лет.

– Мы не виноваты, что тебя упекли на такой срок, ты же знаешь, это произошло потому, что…

– Замолчи, Брайан, пока я не передумала и не начала кричать.

Агата отвернулась, чтобы уйти, но гид удержал ее, схватив за руку.

– Лучше не буди демонов прошлого, наслаждайся свободой, не разрушай ту жизнь, которую каждый из нас попытался построить.

Агата еще раз посмотрела на него, выдернула руку и выбежала из пещеры не оглядываясь.

Милли ждала ее, привалившись к машине.

– Вы решили сосчитать сталактиты? Я уже думала, что вы никогда не вернетесь.

– А я взяла и вернулась, – сухо ответила Агата. – Садись в машину.

– У вас возникли проблемы? – спросила Милли.

– Никаких проблем, просто мы обе устали, нам пора отдохнуть.

– Значит, условились: останавливаемся в первом же отеле, который увидим.

– Нет. Поедем по шоссе номер одиннадцать, через час будем на месте.

– У ваших друзей?

– Совершенно верно.

– А они знают, что мы к ним нагрянем? Вы обещали мне нормальную постель. Эту ночь я отказываюсь коротать на заднем сиденье или на диванчике.

– Не переживай, у них собственный маленький отель. У нас обеих будет по комнате, и…

Милли сорвалась с места, не дожидаясь, пока Агата договорит.

* * *

Том не останавливаясь проехал через Йорк. Незадолго до этого мотоциклист дорожно-патрульной службы засек красный «олдсмобиль» на въезде в Виргинию, что создало для Тома колоссальную проблему. Его машине не полагалось покидать Пенсильванию. Он остановился на обочине и сверился с бортовым компьютером. Ближайшее отделение Службы федеральных маршалов находилось в Чамберсберге. Том включил мигалки за лобовым стеклом и помчался дальше.

* * *

В отделении Службы маршалов он предъявил свой жетон и предписание и потребовал у дежурного транспортное средство. После этого он позвонил в центральное управление полиции Филадельфии и сообщил, где забрать автомобиль. Инспектор записал и сказал ему:

– А у меня кое-что для вас есть. С нами связался работник заправки, с которым вы беседовали. Сегодня утром у них заправлялся молодой мотоциклист. Работник его узнал: он уже видел его в обществе хозяйки «олдсмобиля».

– Почему вы так долго мне об этом не говорили?

– Ваше дело поступило ко мне только сегодня. Если вы не будете меня перебивать, то узнаете, что молодой человек оплатил горючее кредиткой. Теперь у нас есть его фамилия и адрес. Хотите, чтобы я послал за ним полицейских?

– Нет, это его напугает. Он пока что ничего не натворил. Лучше подождем.

Том стал размышлять, как незаметно подступиться к Джонатану Малоне. На то, чтобы поехать назад и нанести ему визит, у него не было времени.

– У вас есть номер, по которому я мог бы с ним связаться?

– Есть номер его мобильного телефона. У вас найдется, чем записать?

Том схватил карандаш со стола офицера, выписывавшего ордер на предоставление ему автомобиля, и записал продиктованный инспектором номер телефона.

– Благодарности не жду, – проворчал инспектор и повесил трубку.

Узнав у Джонатана Малоне фамилию владелицы «олдсмобиля», Том мог бы в два счета выяснить регистрационный номер автомобиля. Но он был в душе охотником и знал, что за дичью лучше не гоняться, а опередить ее, просчитав, куда она направляется, и подкараулить на пути.

Чем больше Том раздумывал, тем больше склонялся к мысли, что Агату проще будет остановить, если понять, что творится у нее в голове.

Он предъявил коллегам список, полученный от судьи Клейтона, и попросил их о помощи. Вместе они принялись изучать федеральные досье, выясняя, где живут десять человек, перечисленные в документе. Двое из десяти испарились, адреса семерых удалось узнать; с восьмым Том уже встретился в пригороде Филадельфии – без малейшего результата.

Том попросил у коллег карту автомобильных дорог США. Один из них отправился за ней в соседнее помещение.

Места, где жили бывшие друзья Агаты, Том пометил крестиками. Три из них он сразу же зачеркнул, потому что они находились у канадской границы, совсем не там, куда направлялся «олдсмобиль».

Ближайшим крестиком был отмечен маленький населенный пункт в долине Шенандоа, следующим – пригород Нашвилла, штат Теннесси. Соединив оставшиеся крестики, Том получил линию, протянувшуюся через шесть штатов. Он праздновал первую победу: он напал на след дичи и знал, где ее подстеречь.

Он сложил карту так аккуратно, словно на ней было указано место, где зарыты несметные сокровища, убрал револьвер в кобуру, поблагодарил коллег и подбросил на ладони ключи новой машины. В его распоряжении оставалось три дня. После этого поиском Агаты займется ФБР, и тогда ему останется только гадать, что с ней будет.

* * *

Брайан не обманул: на выезде из Роанока у обочины шоссе № 11 действительно находилась, судя по рекламному указателю, маленькая гостиница.

Джон Уайз, хозяин заведения, был рад постояльцам: наплыва клиентов пока не наблюдалось. С тех пор как в начале зимы выпал снег, это были его первые гости.

Схватив сумку Агаты, он повернулся к Милли:

– Вы путешествуете налегке?

– Налегке, – подтвердила Милли, испепелив взглядом Агату.

– У нас одна сумка на двоих, – объяснила Агата. – Но дайте нам две комнаты, пожалуйста.

Джон отвел их на второй этаж и предложил на выбор четыре комнаты. Агата выбрала ту, что находилась в конце коридора: ее соблазнила ванна. Милли осталась в комнате напротив лестницы: ей приглянулась тамошняя цветовая гамма.

– Я как раз собирался есть, – сообщил Джон. – Ничего особенного, всего лишь суп и хороший омлет, но яйца – от наших собственных курочек, и овощи из своего огорода. Присоединитесь?

– С меня хватит одного супа, – жалобно ответила Агата.

– А я с удовольствием полакомлюсь вашим омлетом, – сказала Милли. – Но сначала – в душ.

– Не спешите, спускайтесь, когда будете готовы, – разрешил хозяин и побежал вниз.

Агата пошла к себе, Милли – за ней.

– Разве ты не мечтала об отдельной комнате? – удивилась Агата.

– Я думала, что мы навещаем ваших друзей.

– Моя давняя приятельница – его жена. Мужа я впервые вижу. Не пойму, где она сама.

– Вот его и спросите.

– Спрошу за ужином. А ты пока что держи язык за зубами, я собиралась преподнести ей сюрприз. Не хочу все испортить.

– Как у вас все сложно! Без тайн просто жить не можете! – проворчала Милли, закатив глаза. – Завтра мне надо будет купить сменную одежду, не собираюсь ходить в одном и том же до самого Сан-Франциско.

Агата, подражая ей, тоже закатила глаза. Найдя в своей сумке трусики, бюстгальтер и свитер с V-образным вырезом, она бросила все это Милли.

– Пользуйся пока что этим, завтра купишь новое! А теперь выметайся, мне не терпится нырнуть в ванну.

Спустившись, они застали Джона скучающим за накрытым столом: дымящаяся супница, три тарелки.

После первой же ложки супа Милли принялась расхваливать его кулинарное искусство. Агата направила беседу за столом в нужное ей русло и выяснила, что хозяйка отлучилась днем за провизией и ужинает у подруги, вернется поздно вечером, а может, даже утром. После еды Агата и Милли вызвались убрать со стола и вымыть посуду. Но Джон велел им все оставить как есть: у него было для них более заманчивое предложение. Достопримечательностью Роанока была самая большая в мире звезда на горе Милл, светящаяся неоновыми трубками общей длиной шестьсот пятьдесят ярдов. Горящую звезду было видно за семьдесят миль. Агате захотелось взглянуть на эту невидаль, но Милли гигантская звезда совсем не заинтересовала, она мечтала поскорее нырнуть в постель. Однако хозяину так хотелось отвезти их на гору, что Милли не хватило духу ему отказать. Она с недовольным видом залезла на сиденье пикапа, где оказалась зажатой между страшно довольными Джоном и Агатой.

На гору вела извилистая дорога. Оказавшись наверху, Милли была вынуждена признать, что вид огромной электрической звезды никого не мог оставить равнодушным. Агата выскочила из пикапа с воодушевлением ребенка, которого привезли в парк развлечений.

– С ума сойти! – воскликнула она. – Никогда такого не видела!

– Всего лишь переплетение неоновых трубок. Лучше не думать о том, сколько электроэнергии здесь сгорает зря.

– Семнадцать тысяч пятьсот ватт, – гордо доложил Джон. – На это стоит посмотреть, правда?

– Без сомнения! – поддержала его Агата.

– Ей не угодишь, – прошептал Джон Агате на ухо, указывая глазами на немного отставшую Милли. – Что вас сюда привело?

– У моей крестницы депрессия. Я решила помочь ее родителям и предложила ей прокатиться немного, чтобы она развеялась. Уверяю вас, это не такая уж приятная для меня поездка, – заявила она.

– Иметь такую крестную, как вы, – большое везение. Что ее так огорчило? – спросил он тоном заговорщика.

– Чего вы хотите от современной молодежи? Малейшее разочарование – и для них рушится весь мир.

– Думаю, мы в их возрасте были такими же, – ответил Джон с улыбкой.

– Может быть, уже не припомню. Ну, поехали назад, малышка устала.

Они побрели к машине, Милли медленно шла за ними, засунув руки в карманы. Открывая дверцу пикапа, Милли наклонилась к Агате:

– Сделаю вид, будто не слышала вашего разговора. Небось трудно вам приходится в такой дыре в компании с депрессивной девчонкой.

Прежде чем залезть на сиденье, она, ухмыльнувшись, наступила Агате на ногу.

* * *

Вернувшись в гостиницу, женщины разошлись по своим комнатам, даже не пожелав друг дружке спокойной ночи.

Милли немедленно улеглась и уже засыпала, но тут завибрировал ее телефон. Она нашарила его на тумбочке.

– Фрэнк?

– Нет, Джо.

– Почему-то твой номер не высветился…

– Я звоню с телефона-автомата.

– Что случилось?

– Об этом лучше спросить тебя саму. Только что был странный звонок. Федеральный маршал спрашивал про «олдсмобиль», вернее, про его владелицу.

– Маршал?.. – повторила Милли с сильно бьющимся сердцем.

– Он разыскивает какую-то женщину. Камеры наблюдения засняли ее рядом с твоей машиной у бензозаправки «7-Eleven». Он полагает, что она села к тебе в машину. У твоей знакомой случайно нет проблем с правосудием?

– Нет, что ты… – пролепетала она. – Почему он позвонил именно тебе?

– Меня узнал работник заправки. Сегодня утром я заехал туда заправить мотоцикл и заплатил кредитной карточкой. Свихнуться можно: в наше время нельзя даже анонимно заправиться!

Эта заправка находилась довольно далеко от дома Джо, и Милли не стала допытываться, зачем ее лучшему другу понадобилось делать такой крюк, чтобы заправить мотоцикл.

– Что ты ему ответил?

– Наплел невесть что, он все равно не поверил: мол, я иногда с тобой сталкиваюсь, но толком не знаю, кто ты, назвал первое пришедшее в голову имя; давно тебя не видел, ты не здешняя…

– Да уж, все это трудно переварить!

– Знаю, но ничего лучшего мне в голову не пришло. Поэтому и я звоню тебе сейчас из автомата. Этот маршал настроен серьезно. Будь осторожна, Милли, никто не умеет ценить дружбу так, как я. Но очень тебе советую: гляди, не попади в безвыходное положение! Раз твою знакомую ищет федеральный маршал, а не копы, то у нее могут быть очень серьезные проблемы: с федеральными агентами не шутят!

– Уверяю тебя, Джо, это просто совпадение, – ответила Милли твердым голосом, сама себе удивляясь.

Но, едва успев произнести эти слова, она испытала угрызения совести из-за того, что лгала Джо – или себе самой?

– Где ты находишься?

– В Виргинии. Здесь огромная неоновая звезда, большее ее нет в целом свете, такая здоровенная, что ее видно на расстоянии более шестидесяти миль, можешь себе такое представить?

– Красивая? – поинтересовался Джо.

– Полное уродство, – фыркнула Милли.

– Ну ладно, пока. Наконец-то я услышал от тебя пару слов правды и хочу на этом закончить разговор. Перезвоню завтра. Буду тебе нужен – приеду.

– Знаю, – пробормотала Милли.

Но Джо уже повесил трубку. После этого разговора, невзирая на страшную усталость, она долго не могла уснуть.

7

Агата проснулась с первыми лучами солнца, бесшумно оделась, собрала вещи и, прислушиваясь к доносящимся снизу голосам, осторожно спустилась. Джо разжигал в гостиной камин.

– Уже на ногах? Вы ранняя пташка!

«Это как посмотреть: в тюрьме надзиратели барабанили в двери камер в 5.30 утра», – подумала Агата, но промолчала.

– Устраивайтесь в столовой. Моя жена вернулась, сейчас я ее позову. Кофе или чай?

– Кофе, пожалуйста, – ответила Агата.

– Ваша крестница еще спит?

– Да, ей нужен отдых.

Джон отправился в кухню, Агата села за стол.

Вскоре появилась хозяйка с завтраком на подносе.

– Джон рассказал мне, как интересно вы провели вечер. Жаль, что мне не удалось составить вам компанию. Что предпочитаете: яйца, блинчики, хлеб? – проговорила она, еще не отрывая взгляд от подноса.

– То, что будет проще вам самой, – ответила Агата холодно.

Люси застыла, так и не поставив поднос, и изумленно посмотрела на Агату.

Ей на выручку пришел Джон:

– Не стой столбом, наша гостья проголодалась.

Люси засуетилась: опустила поднос на стол, налила кофе.

– Вас не побеспокоит общество моей супруги? – осведомился Джо, усаживая Люси.

– Нисколько!

– Тогда я побегу на кухню. Чем вас порадовать?

– Яичницей – вчера я ее так и не попробовала – и тостами, если вас не затруднит, – ответила Агата.

Джон удалился, оставив женщин одних.

– Что ты тут делаешь? – спросила шепотом Люси.

– Забавно, вчера Брайан был так же рад мне, как ты сейчас. Хотя, если честно, в этом нет ничего забавного.

– Что ты, Ханна, я счастлива тебя видеть, просто это так неожиданно!

– Счастлива? А что скажешь о своей жизни – она тоже счастливая?

– Справляемся помаленьку. Сама видишь, никакой роскоши мы себе позволить не можем, в конце месяца еле сводим концы с концами, особенно зимой. Повседневная борьба за существование! А вообще-то грех жаловаться.

– Конечно, здесь гораздо уютнее, чем там, где я провела последние три десятка лет. Ты представить не можешь, до чего неудобное место Бедфорд-Хиллз![5]

Люси опустила глаза.

– Ты рассказала Джону? – спросила она, крепко сцепив пальцы.

– О чем?

– О нас.

– Тебя это беспокоит?

– Он обо всем этом понятия не имеет. Мы познакомились десять лет назад. Я никогда ничего ему не говорила.

– Понимаю, – ответила Агата. – Возможно, для него было бы потрясением узнать, что на совести его жены – кровь.

– Если ты явилась меня шантажировать, то учти, денег у меня нет. Видишь, как мы живем?

– За кого ты меня принимаешь, Люси?

– Тогда чего тебе надо?

– Просто навестить подругу, с которой я делила самые памятные моменты молодости. По-твоему, этого мало? Неужели никто из наших не раскроет мне объятия, не посочувствует, не скажет, что ему стыдно? Уж точно не ты, иначе ты бы хоть разок меня навестила… Успокойся, меня вообще никто не навещал.

– Потому что первого, кто туда бы пожаловал, сцапали бы прямо в комнате для посещений, ты сама отлично это понимаешь. Я узнавала, как ты, отправляла тебе посылки.

– Первые пять лет, раз в год, на Рождество.

– Да, Ханна, а потом уже не могла, это было слишком рискованно. Если теперь тебе требуется помощь, чтобы начать жизнь сначала, то я, конечно, небогата, но могла бы…

– Единственное, что мне требуется, – это тетрадка моей сестры. Отдай ее мне, и я покину твой дом так же быстро, как здесь появилась.

– Понятия не имею, о чем ты толкуешь.

– Она написала мне один-единственный раз, через месяц после того, как мне накинули срок: сообщила, что написала всю правду в своем дневнике. Несколько страничек о том, что произошло на самом деле, с ее подписью. В том же письме она говорила, что отдала эту тетрадку кому-то из вас, не уточняя, кому именно. Это для того, наверное, чтобы имя осталось неизвестно надзирателям, читавшим нашу почту, прежде чем передать ее нам. А может, для того, чтобы я не вздумала выбраться из своей дыры. То и другое – чтобы обезопасить саму себя. В случае, если с ней что-то произойдет, тот или та, кому она доверилась, должен был передать эту тетрадь властям, чтоб меня оправдали и наконец освободили. Признаться, мне случалось молиться, чтобы с ней что-нибудь стряслось… Гордиться тут нечем, но что было, то было. Так или иначе, пять лет назад она умерла. Судя по всему, ее душеприказчик пренебрег ее последней волей.

– С какой стати она отдала бы тетрадь именно мне?

– Уж кем-кем, но дурой она не была. Антон, Киффер и Эндрю находились под следствием и сразу сожгли бы тетрадь, чтобы она не попала в руки ФБР. Федеральные преступления не имеют срока давности. Брайан всегда был бродягой, он даже о себе самом не умел толком позаботиться. Поверь, Люси, время на размышления у меня было – уйма времени. Она могла отдать тетрадь только кому-то из вас шестерых. Вы с моей сестрой были подругами не разлей вода, поэтому ты – самая вероятная кандидатка.

– Клянусь, у меня ее нет! После твоего ареста я ни разу не видела ни твою сестру, ни других членов группы, не считая Брайана. Он местный житель, как-то раз мы с ним столкнулись на ярмарке. С тех пор я ему то овощей, то яиц подкидываю – он очень нуждается…

При появлении Джона с двумя тарелками в руках обе женщины разом умолкли.

– Все в порядке? – спросил он.

– Лучше не придумаешь, – заверила его Агата. – Ваша жена рассказывала, как вы открыли этот маленький отель, а я как раз перед вашим приходом хвасталась, что спала у вас как убитая.

– «Отель» – громко сказано, просто скромный дом для гостей. Отведайте-ка яичницу, посмотрим, что вы скажете! Яйца только вчера из-под курочек.

– У вас великолепный кофе. Можно мне еще чашечку?

– Понравился? Мигом принесу, с большим удовольствием! – С этими словами услужливый Джон удалился.

– Забудь ты про эту тетрадь! – зашептала Люси, озираясь, чтобы убедиться, что супруг занят в кухне. – Если бы она у меня была, я бы с радостью ее тебе отдала, уж поверь! Ты всегда могла на меня положиться, и сейчас у тебя нет причины меня подозревать! А главное, что это меняет теперь, когда ты вышла на свободу?

– «Свобода» – тоже громко сказано. Я сбежала.

– Ах, черт! – воскликнула Люси. – Кто же твоя молодая спутница?

– Незнакомка, я взяла ее в заложницы. Чего ты хочешь, я же не могла арендовать автомобиль!

– Ты шутишь! – пролепетала Люси, не скрывая испуга.

– Я серьезна, как никогда. Твое предложение приютить меня на несколько дней еще в силе?

Люси уставилась на Агату разинув рот. Та не выдержала и расхохоталась.

– Видела бы ты себя сейчас! – Она взяла Люси за руку. – Успокойся, она меня просто подвозит. Мы временные попутчицы.

– Что вас так рассмешило? – спросила появившаяся в дверях Милли.

Следом за ней в столовую вошел Джон.

– Очень рад, что вы поладили. Люси все время жалуется, что в этой глуши ей не с кем словечком перемолвиться. Чем вас побаловать? – обратился он к Милли, отодвигая для нее стул.

– Мне достаточно кофе. – Она повернулась к Агате: – Если вы уже наговорились, то я предпочла бы не задерживаться. Или вы хотите, чтобы я оставила вас у подруги? За сегодня нам надо отмахать длинный отрезок пути.

– Вы знакомы? – удивленно спросил Джон.

– Вовсе нет, – успокоила его Агата. – Милли намекала, наверное, на то, что мы ровесницы. И правда, мы тут хохотали над ошибками юности.

– Что за ошибки? – с любопытством спросил Джон.

– То, что случается с девчонками, мальчишек не касается. Милли права, нам пора ехать. Я схожу наверх за нашей сумкой.

– Я сам ее принесу, – вызвался Джон. – А Люси приготовит вам счет, вся бухгалтерия на ней.

Люси встала и направилась к двери, Агата последовала за ней. Милли осталась за столом одна и, прихлебывая кофе, не сводила с них глаз.

– Сколько я тебе должна за ночлег? – спросила Агата с порога.

– Нисколько, – ответила Люси.

Агата достала стодолларовую купюру и сунула ее в руку бывшей подруге.

– Это за постой и за стол. Не спорь, тебе деньги нужнее, чем мне. – Держа ее за руку, она заглянула ей в глаза. – Ты хоть иногда вспоминаешь все это?

– Каждый божий день, вернее, ночь, – проговорила Люси.

– О чем-нибудь сожалеешь?

– Только об одном: что у нас не получилось.

Агата печально улыбнулась.

– Нет, – пробормотала она, – у тебя все получилось. Ты живешь с человеком, который тебя любит.

– Знала бы ты, как бы мне хотелось уехать с тобой! Сесть в эту машину – и снова в путь!

– И куда бы ты поехала? – спросила со вздохом Агата.

Милли поставила пустую чашку на стол и вышла из столовой. Джон уже спустился вниз с сумкой и собирался отнести ее в багажник «олдсмобиля».

На стоянке все простились. Джон и Люси дождались, пока машина скроется вдали.

– Как я погляжу, вы нашли общий язык, – сказал он.

– Сначала нам показалось, что мы водили знакомство в университете, но нет, обознались, – объяснила Люси.

– Жаль, это было бы здорово!

– Возможно, – коротко ответила Люси.

* * *

Дорога была пустынна. Они перевалили через гору Милл, оставив позади величайшую в мире звезду, утром казавшуюся довольно тусклой.

– Зачем было врать ее мужу? – неожиданно спросила Милли. – Какой смысл заехать в такую даль, найти друзей – и переброситься с ними всего парой слов, прежде чем умчаться дальше?

– Я ничего не сказала, потому что она меня не узнала.

– Вам, как я увидела, было очень весело вместе.

– Она шутила, я отвечала тем же – этого требовала вежливость.

– Это было нелегко?

– Нелегко – еще мягко сказано!

– Почему вы не назвали себя?

– Зачем? Ты живешь с кем-то бок о бок, спишь с ним в одной кровати, делишься самым сокровенным, потом вы разлучаетесь и, случайно столкнувшись на улице, обмениваетесь банальностями, как чужие люди. Что такое лицемерие, если не это? А может, лучше просто перейти на другую сторону?

– У вас с ней была любовная связь?

– Конечно нет, дурочка! Но дружба похожа на любовь, разница – в отсутствии секса.

– Когда вы все это говорите, то думаете, по-моему, не о ней. Разве не так? Мы увидим того человека, который для вас столько значил?

– Может быть.

– Уверена, он-то вас узнает. И потом, я с вами не согласна: дружба и любовь – не одно и то же. Почему вы никогда не виделись? – спросила Милли.

– Потому что мой остров был далеким, диким, жестоким и опасным. Не самое лучшее место, чтобы любить друг друга и создавать семью.

– Это не ответ на вопрос, почему вы расстались.

– Тебе-то какое дело, в конце концов?

– Просто хочется понять.

– Потому что он меня обманул, – выпалила Агата.

– И вы ему этого не простили?

– Я не смогла.

– Я думала, что во времена вашей молодости спать с кем попало было в порядке вещей.

– Он – не кто попало. И вообще, мне не хочется это обсуждать.

– Вы любили его все эти тридцать лет, но так и не простили?

– Насколько я знаю, так бывает, я не одна такая.

– Ничего подобного, так не бывает. Это совершенно бессмысленно.

– А для меня в этом было много смысла.

– Что такого особенного в нем было, если не считать элегантности?

– Я понятия не имела, как живут юноши и девушки моего возраста, что они любят и ненавидят, как они отрекаются от самих себя, чтобы стать членами некой группы. Я не была бунтаркой, просто страдала от одиночества. Я не стремилась быть особенной, потому что совершенно не знала, что такое быть нормальной, не стремилась отличаться от уверенных, спокойных, решительных людей, получивших буржуазное образование. Возможно, я даже была чем-то на них похожа, возможно, им, как и мне, бывало не по себе, но как в этом убедиться, если живешь в царстве шепота? Находясь рядом с ним, я больше не чувствовала себя невидимкой, я начинала существовать. Мы с ним никогда не были парой; мы поцеловались всего один раз, один-единственной, зато что это был за поцелуй! Незабываемый! Знаешь, порой бывает достаточно одной искры, чтобы зажечь пламя жизни. Это по-другому не объяснить, но так оно и есть. Я знала, что это он и только он. В тот день, когда он меня обнял, я увидела, как закрываются двери моей юности. Я стала взрослой женщиной.

– Почему вы только раз поцеловались?

– Может, виной тому целомудрие. Или страх. Мы иногда сталкивались на студенческих сходках, ради этого я там и бывала. Вечно мы с ним переглядывались, но сохраняли дистанцию – вернее, это делал в основном он. Может, думал, что я слишком молода, или боялся уложить в постель девушку, которой еще не исполнилось двадцати одного года? За это можно было угодить за решетку. А может, решил не торопиться, чтобы мы лучше друг друга узнали, потому что уважал меня. Наверное, всего понемножку. Мне было все равно, я была готова терпеть столько, сколько понадобится. Моя старшая сестра быстро заметила, что нас что-то связывает. Она была моей противоположностью: я – сдержанная, даже застенчивая, она – пылкая, решительная, боевая и задорная, словом, настоящая бунтарка. Кстати, в нашей группе она быстро захватила бразды правления: управляла дискуссиями, принимала решения об акциях. Я подчинилась ее силе убеждения, она меня восхищала. Сестра все сделала, чтобы его соблазнить. Она была гораздо красивее меня и на два года старше. В таком возрасте два года – это много. Короче, однажды вечером она добилась своего. Я-то была форменной дурочкой, совершенно запуталась. Если жизнь решила нас разлучить, значит, нам не быть вместе, подумала я.

– У них был долгий роман?

– Какое там! Одна-единственная ночь! Она затащила его в постель, чтобы мне насолить, из зависти, а еще чтобы продемонстрировать свою власть надо мной.

– Вот мерзавка!

– Не смей так о ней говорить!

– Каким он был внешне?

– Прими влево, – посоветовала Агата, не ответив.

– Мы гораздо быстрее добрались бы до места по автостраде, повернув направо.

– Там мы тащились бы за грузовиками, и ты заскучала бы за рулем. Как насчет свежего воздуха? Снаружи нежарко.

Милли дождалась перекрестка и опустила верх.

– С вами не нужен никакой навигатор, – сказала она, трогаясь с места. – Похоже, вы знаете дорогу наизусть.

– Ничего особенного, просто хорошо изучила маршрут, – объяснила Агата.

– Мне придется остановиться в ближайшем городе. Надо будет позвонить Фрэнку.

– Успела соскучиться со вчерашнего вечера? Разве не с ним ты разговаривала из своей комнаты?

– Нет, с Джо.

– А ему что понадобилось?

– Ничего, просто узнать, как я, – ответила Милли. – Вернемся к вашей сестре. Вы ее простили?

– Не простить значило бы признаться в своих чувствах к мужчине, которого она у меня украла. Нет, ведя себя так, будто бы ничего не произошло, я торжествовала над ней, лишая ее победы. А потом мы вместе отправились в путь. Я была в долгу перед ней: за освобождение от нашей матери, за мою свободу. Стоило ей объявить, что она уезжает из дому, я взмолилась, чтобы она взяла с собой меня. Наша мать орала, швырялась в нас всем, что попадало под руку, стояла в дверях, не выпуская нас. Но старшая сестра схватила меня за руку, оттолкнула мать, мы выбежали из дома. Признаюсь, я прожила с ней волшебные годы, открыла благодаря ей такие вещи, о которых никогда бы не подумала, если бы она не увезла меня. Скитаясь вдвоем, мы наконец сдружились так, как подобает сестрам. Поверишь ли, раньше я не понимала, что творится у нее в голове. Как можно было дойти до такой степени идеализма? Она была предана братству, сражалась с бедностью, с расовой дискриминацией, отстаивала права женщин. Учти, в те времена все это было сопряжено с опасностью.

Агата задумалась, потом рассмеялась.

– Что вас развеселило? – поинтересовалась Милли.

– Ничего, просто вспомнила одну из ее выходок. В школе кто-то из учителей позволил себе расистское высказывание, уже не помню точно какое, что-то гадкое и подлое. Дело было на Юге, среди учащихся не было ни одного чернокожего, и преподавателю ничто не угрожало. Сестра была способной ученицей и сидела в первых рядах. Назавтра она заявилась в школу в парике в стиле «афро» и с Мартином Лютером Кингом на футболке. Представь физиономию учителя, когда он вошел в класс! Но ей и этого было мало, и она замурлыкала «Summer Time». Моя сестра была дрянной девчонкой, но неисчерпаемой на выдумки. Как ты считаешь, можно было такую не простить?

– У вас не было отца?

– Был, а как же! Редкостный персонаж: столяр-мечтатель! Вернулся с войны весь израненный, но словно светился изнутри. Сама приветливость, доброжелательность, всегда готов был слушать других, помогал чем мог, никогда ни на что не жаловался. А какой умелец! Все игрушки нам делал сам. Днями пропадал в своей мастерской, чтобы смастерить нам кукольный домик. Видела бы ты этот домик – настоящий дворец! На каждый день рождения, на каждое Рождество он добавлял что-нибудь к его обстановке, какие-нибудь невероятно тонко выточенные мелочи. Жена и дочери были его главными сокровищами, хотя у меня было подозрение, что он больше любил мою сестру, она ведь была старшей. После его смерти жизнь стала другой. Мать была безутешна. Они никогда не разлучались и любили друг друга по-настоящему. Так друг друга любили, что нам с сестрой даже порой недоставало родительской нежности. Если ссорились, то только из-за нас. Папа всегда принимал нашу сторону, и это выводило маму из себя. Если бы он не умер, наша с сестрой судьба сложилась бы совсем по-другому.

– А я могла только мечтать об отце, – пробормотала Милли. – Представляете, я даже понятия не имею, кто он такой. Мать так и не пожелала мне о нем рассказать.

– Почему? – удивленно спросила Агата.

– Это так и осталось загадкой. Сколько раз я звала его по ночам, когда мне не спалось, как часто мысленно к нему обращалась! Он чудился мне всюду: то мне казалось, что это мой школьный учитель, то отец какой-то из подружек. Однажды мне взбрело в голову, что это бригадир пожарной команды – мы с классом как раз побывали на экскурсии у пожарных… На следующий год я придумала, что мой отец – владелец кинотеатра: ему так нравилась моя мать, что он никогда не брал с нее деньги за мое место. Потом пришла очередь бакалейщика: он списывал наш долг, когда мать теряла работу. Наконец, я убедила себя, что раз она так упорно отказывается о нем говорить, значит, он умер. И стала разглядывать его в облаках, в кронах деревьев, в лужах на мостовой. Это превратилось в манию. Я была единственной дочерью, мне приходилось откровенничать с собственной тенью. В этом было свое преимущество: тень никогда мне не противоречила. А потом наступил день, когда я почувствовала, что с меня хватит. Я приняла жизнь со всем тем, что она могла мне предложить, вместо того чтобы возненавидеть ее за то, чего она меня лишила. Но осталась пустота, которую мне не заполнить, остался вопрос: любил бы он меня?

– Вот дурочка! Конечно, он бы тебя любил!

– Почему тогда он пропал до моего рождения?

– Это тебе мать так сказала?

– Да, что мы с ней были ему не нужны.

Раздался странный звук, и машина накренилась. Милли удалось удержать ее на дороге до полной остановки.

Агата закатила глаза, стиснув челюсти.

– Колесо прокололи. Обод цел, а покрышку можно залатать, – вынесла вердикт Милли, стоя на коленях и изучая повреждения. – В багажнике есть запасное колесо, я его поставлю, и мы дотянем до ближайшей автомастерской.

Но задача оказалась сложнее, чем можно было предположить. Один из болтов не поддавался, сколько Милли ни пыталась крутить разводной ключ. Мобильный телефон тоже не ловил ни малейшего сигнала, в какую бы сторону она его ни поворачивала.

Они промучились целый час на безлюдной дороге, прежде чем на горизонте появился грузовичок. Милли вскочила и вышла на середину проезжей части, чтобы у водителя не было возможности проскочить мимо.

Двое вылезших из кабины мужчин были, судя по виду, местными жителями: клетчатые рубахи, латаные джинсы, ковбойские шляпы, следы вчерашних возлияний на физиономиях.

Милли попросила помочь ей открутить заевший болт: у нее на это не хватало сил, а такие молодцы в два счета устранят пустячную проблему.

Один подошел к «олдсмобилю» и ласково погладил дверцу, беззаботно насвистывая. Другой положил руку Милли на плечо и осклабился, демонстрируя дыры во рту. Выплюнув резинку, он произнес:

– Помочь-то нетрудно, а взамен что? – И он выразительно стиснул Милли плечо.

В следующую секунду он ощутил затылком холод револьверного дула.

– Я еще не решила, как поступить, – произнесла Агата насмешливо. – Поменяй-ка нам колесо, тебя вежливо попросили о помощи, а там поглядим, может, я все-таки отстрелю тебе яйца. И скажи своему балбесу-дружку, чтобы принимался за дело, если хочет попасть вечером домой.

Если беззубый и сомневался, хватит ли у женщины у него за спиной храбрости привести угрозу в исполнение, испуганный вид напарника подсказал ему, что она настроена серьезно.

– Мы ж пошутили, дамочка! Не надо так нервничать… – пробормотал он.

– Шутка удалась. – И Агата с размаху ударила его револьвером по лицу. – Теперь посмеемся вместе.

Злосчастный шутник отшатнулся и схватился за окровавленную щеку.

– Да вы совсем чокнутая!

– Пошевеливайся, пока я тебе не показала, до какой степени я чокнутая. – Она снова ударила его.

Боль убедила его прекратить сопротивление. Дружок взмолился о помощи: чем быстрее они поменяют колесо, тем быстрее унесут ноги.

Когда работа была закончена, Агата велела Милли сесть за руль, а мужчинам приказала отойти на сто шагов.

Обе уселись и укатили.

Милли так сильно сжимала руль, что побелели фаланги пальцев. Не надо было долго ее разглядывать, чтобы убедиться, до какой степени она разгневана.

– Здорово я их напугала! – сказала наконец Агата.

– Если бы только их! Интересно, сколько времени, по-вашему, им потребуется, чтобы нас догнать и устроить автородео?

– Какое-то время потребуется, – сказала Агата хитрым тоном и положила на панель ключи от грузовичка.

– Откуда у вас способность к такому холодному насилию? – спросила Милли, не переставая сердиться.

– Если бы не я, тебе бы не поздоровилось.

– Достаточно было бы взять их на мушку, зачем еще бить, тем более дважды?

– Я бы и третий раз ему врезала, если бы представилась такая возможность. Не выношу грубиянов, которые кичатся своей силой. Эти кретины получили то, что заслужили, в следующий раз они задумаются, прежде чем измываться над женщиной. Ты только представь, сколько несчастных у них на счету! Я просто восстановила справедливость. А вообще-то нам лучше убраться подальше! Починим твое колесо где-нибудь в другом месте.

Пользуясь тем, что начался прямой участок дороги, Милли повернулась к Агате:

– Так где находится ваш островок? Почему вы так долго задержались на нем?

– Кажется, я тебе уже ответила.

– Почему тогда Джо звонил разыскивающий вас федеральный маршал?

– Твоему Джо? Когда был этот звонок? – невозмутимо осведомилась Агата.

– Вчера. Разве это что-то меняет?

– Кое-что меняет. – Теперь было видно, что Агата взволнованна.

– На этот раз мне нужна правда, иначе, даю слово, я высажу вас в первой же деревне по пути. Продолжайте свое путешествие без меня, – произнесла Милли тоном, не допускавшим возражений.

– Мой остров назывался Бедфорд-Хиллз. Если точнее, это не остров, а федеральная тюрьма на севере штата Нью-Йорк. Худшая из всех. Я провела там двадцать лет, прежде чем меня перевели в исправительную колонию. Оттуда я несколько дней назад сбежала.

– Вы – беглая заключенная? Получается, вы не только мне наврали, но и превратили меня в свою сообщницу. – Милли нервно забарабанила пальцами по рулю. – Вы хоть представляете, чем я рискую?

– Ничем ты не рискуешь: ты моя заложница.

– Для заложницы я удивительно покладиста.

– Этого у тебя не отнять. Да не беспокойся ты: во-первых, мы никому не дадимся, а если что, я скажу, что ты согласилась меня подвезти, не имея понятия, кто я такая.

Агата спрятала оружие в бардачок и, глядя на Милли, вздохнула.

– А вообще-то ты права, я не должна подвергать тебя такому риску. Ты и так уже много для меня сделала. Высаживай меня где хочешь, дальше я как-нибудь справлюсь сама.

Страх, недоверие, любопытство, волнение – все эти чувства перемешались в душе Милли. От волнения она, сама этого не замечая, опасно превысила скорость.

– Не гони! – прикрикнула на нее Агата. – Помни, у нас старая шина из багажника, давно забывшая, что такое асфальт. Будет обидно, если местный шериф прицепится к тебе за банальное превышение скорости.

– Какая наша следующая цель? – осведомилась Милли.

– Нашвилл, – сообщила Агата. – Будешь и дальше так давить на акселератор, мы примчимся туда в считаные часы.

Следующие пятьдесят миль они преодолели молча. Даже в автомастерской, где им чинили колесо, они не сказали друг дружке ни слова. Минул еще час, а они по-прежнему помалкивали.

– Отлично, – произнесла вдруг Милли. – Я доставлю вас в Нашвилл, но дальше наши пути разойдутся.

– Как хочешь, – ответила Агата, взглянув на нее обреченно. – А сейчас сделай милость, поверни направо. В пятнадцати милях отсюда стоит настоящий храм музыки, там можно посмотреть на величайшую в мире гитару. Было бы жаль упустить такую возможность…

– То есть проехать мимо? Вы это серьезно?

– Еще как!

– Эти типы были правы: у вас и вправду с головой беда.

– Когда меня посадили, мне было двадцать два года, сейчас я более чем на тридцать лет старше. Тридцать с хвостиком лет день за днем я жила по чужому приказу. Пробуждение, душ, прием пищи, работа в бельевой, прогулка во дворе. У меня украли две тысячи девятьсот пятьдесят три дня. Не знаю, сколько времени я пробуду на свободе, но, уверяю тебя, пока меня опять не скрутят, я буду делать то, чего еще не делала, в том числе глупые и бессмысленные вещи. А тебе я дам совет: раз не хочешь походить на меня, не жди тридцать лет, дай себе волю уже сейчас. По крайней мере, поразмысли об этом. Пусть ты с недавних пор зла на меня, согласись, что мы с тобой отлично развлекаемся. Представь себе тех двух балбесов, ищущих ключи от своего драндулета!

– Мы не Тельма и Луиза![6]

– Не слыхала о таких. Это твои знакомые?

– Забудьте. – И Милли со вздохом свернула вправо.

* * *

Уже на стоянке Милли была вынуждена признать, что никогда не видела ничего подобного. Левая часть ближайшего здания высотой в три этажа, с крышей выгнутой, как обечайка, изображала корпус огромной гитары. Огромное окно посередине имитировало розетку. Правая часть здания, гораздо более низкая, была вытянута в виде грифа. Узкие окна заменяли лады, провода вдоль всего «грифа» – струны.

– Согласись, редкостное зрелище! – простонала Агата, выходя из машины.

Толкнув дверь здания, Милли оказалась в обстановке, не похожей ни на что из того, к чему она готовилась. Позади двух пыльных витрин с гитарами тонул в полутьме пустой зал сельского бара. Столики и стулья теснились перед сценой, на которой стоял табурет и сверкал начищенным хромом микрофон.

Агата приподняла стекло одной из витрин и взяла в руки гитару «Гибсон».

– Надеюсь, вы не станете ее красть? – спросила шепотом Милли.

Агата, не ответив ей, пошла к сцене. На глазах у застывшей Милли она села на табурет, тронула струны, подкрутила колки и взяла несколько аккордов и запела. У нее оказался хороший музыкальный слух и приятный хрипловатый голос.

If you miss the train I’m on, you will know

that I am gone.

You can hear the whistle blow a hundred miles,

a hundred miles, a hundred miles,

a hundred miles,

a hundred miles.

You can hear the whistle blow a hundred miles…[7]

Откуда-то из тени появился мужчина, он подошел к Милли и стал молча слушать, пока Агата не допела припев. Милли попыталась с ним заговорить, но он приложил палец к губам. На пустой сцене сейчас сидела не Агата, а молодая женщина, возникшая из прошлого.

Мужчина вытер тыльной стороной ладони глаза и, когда Агата положила гитару, зааплодировал – сначала медленно, потом пылко.

– Не ожидал! Вот это сюрприз!

С этими словами он бросился к ней, приподнял и стал радостно кружить. Потом вдруг остановился, задрал голову и закричал:

– Хосе, ты зажжешь наконец этот чертов свет? Такая гостья вынуждена петь в темноте! За что я тебе плачу?

Послышались проклятия, шаги по загроможденной галерее – и сцену залил свет.

– Я бы предпочла темноту, – пролепетала Агата. – Поставь меня, Рауль, ты меня задушишь!

– Подожди, дай на тебя полюбоваться! Какая же ты красивая! – Рауль говорил с сильным мексиканским акцентом.

– Какой же ты осел, Рауль! Но я все равно тебя обожаю!

– Раз обожаешь, почему никогда не ласкала? Не станешь же ты утверждать, что я никогда за тобой не ухаживал? Знаешь, еще не поздно, одно твое слово – и я бросаю своих баранов и следую за тобой куда скажешь, хоть в Венесуэлу.

– При чем тут Венесуэла? – со смехом спросила она. – И что это за испанский акцент?

В ответ Рауль зашептал ей на ухо без всякого акцента:

– Тихо, Хосе не в курсе, тут вообще никто не в курсе. Я уже тридцать лет прикидываюсь венесуэльцем. Идеальный камуфляж, мне удалось облапошить даже местных копов.

Агата прикусила губу, чтобы не расхохотаться.

– Понятно. А я теперь откликаюсь на имя Агата.

– Mi beldad[8] Агата! – крикнул Рауль. – Ты не голодна? Кто эта малышка?

– Знакомая.

– Знакомая! – повторил Рауль. – Твоя знакомая точно голодная. Это сразу видно: она такая тощая и бледная! В общем, Раулю пора взяться за вас обеих. Хосе! – оглушительно гаркнул он. – Вырубай этот паршивый свет, не видишь, что ли, леди больше не поет! Хотя, подожди секунду, Хосе… Может, хочешь еще спеть, Агата? У тебя получается неподражаемо! – В доказательство своей искренности он указал пальцем на микрофон.

– Мысль перекусить кажется мне более удачной…

– Хосе, ты забыл про свет? Нет, ты видала такого недотепу?

Рауль приобнял Агату за плечи. Рядом с этим гигантом она выглядела совсем хрупкой.

– Она вам обо мне рассказывала? – обратился он к Милли, сгребая ее другой ручищей. – Говорила она вам, что, когда я был молод – хотя я и сейчас не стар, – словом, когда я был моложе, я был от нее без ума? – Болтая без умолку, он увлек обеих к двери. – Учтите, я по-прежнему от нее без ума. От такой женщины никогда не излечиться!

Милли воздержалась от ответа. Она упивалась болтовней Рауля, его бьющей через край энергией.

На стоянке Рауль отдал должное «олдсмобилю».

– Твоя? – спросил он Агату.

– Нет, ее, малышки, – ответила та.

– Мне тридцать один год, нельзя ли называть меня по имени?

– Она права! – вскричал Рауль. – Представляю, как бы ты на меня взъелась, если бы я назвал тебя «малышкой». Как вас величать, юная леди? Представь нас, Агата.

– Милли.

– Рауль Альфонсо де Ибаньес, – представился гигант сладким голосом и склонился к ее руке. – Пустите меня за руль?

– Нет, – ответила Милли, – моя лошадка с норовом.

– Девочка моя, я разъезжал в Гаване на таких автомобилях, как этот, пятнадцатилетним мальчишкой. Там только такие и ездят.

– Ты же венесуэлец, – напомнила ему Агата.

– Куба, Венесуэла… В те времена это было одно и то же, – ничуть не смутился Рауль.

Агата была уверена, что Милли ему откажет, но та, отдав ключи, уселась на заднее сиденье.

– Устроим пробежку по местным ресторанам! Можно включить радио?

Милли не успела ответить, а он уже повернул выключатель.

– Это что еще такое? – испуганно спросил Рауль под звуки адажио симфонии.

– Брамс, – сказала Милли.

– Ты приехала сообщить мне, что кто-то умер? – обратился Рауль к Агате.

Агата ответила виноватой улыбкой.

– Ну и напугали вы меня!

Рауль не успокоился, пока не поймал трубу Майлза Дэвиса.

* * *

Том всегда считал, что, побуждая человека высказаться, можно добиться гораздо больше, чем противореча ему. Он решил допросить Брайана у него дома, а не на работе, и отправился по первому адресу в списке.

Он описал несколько кругов, но пейзаж от этого не стал приятнее: безлюдная дорога, холм, брошенный школьный автобус на бетонных блоках вместо колес. Если бы не торчавшая из крыши автобуса дымовая труба, он бы никогда не догадался, что внутри живет человек. Он бесшумно подошел к странному жилищу.

Входной дверью служила дверца-гармошка, которой когда-то пользовались школьники. Там, где в незапамятные времена стояло водительское кресло, был водружен бочонок, куда по лотку, тянувшему из дыры в лобовом стекле, стекала дождевая вода. За этим водосборником находилась вделанная в пол дровяная печка, служившая для обогрева и для приготовления пищи. Вдоль стен тянулись диванчики. Кроме них, обстановка представляла собой случайные предметы: походная койка в глубине автобуса, столик из огнеупорного пластика, кожаное кресло, железный шкаф, полка для продуктов, стопки книг.

Непрошеный гость застал хозяина «дома» за чтением.

Том молча распахнул куртку и показал жетон на брючном ремне. Испуганному хозяину ничего не оставалось, кроме как согласиться ответить на вопросы.

Храбростью он не отличался, но придерживался определенных принципов. Он бы не выжил на свою жалкую получку пещерного гида, если бы не помощь Люси. Своим великодушием она спасала его от попрошайничества, благодаря ей у него было что есть и что надеть зимой. Из признательности он постарался не навлекать на нее неприятностей. Он не назвал ее имени и клялся всем, чем только мог, что больше не поддерживает контакта с прежними друзьями; достаточно было оглядеться, чтобы убедиться, что он живет в полном одиночестве. Когда Том пригрозил ему карами за помощь беглой преступнице, он сознался, что у него побывала Агата, но утверждал, что понятия не имеет, куда она могла податься потом. Их встреча продолжалась считаные минуты, она ищет тетрадь, о самом существовании которой, тем более о содержании, он понятия не имеет. Ничего, кроме этого, она ему не сообщила и исчезла так же внезапно, как появилась.

Том внимательно посмотрел на своего собеседника. Тот внушал некоторое уважение – потому, возможно, что образом жизни не слишком отличался от него самого.

– Я мало что могу вам предложить в качестве угощения, – сказал Брайан. – Разве что рагу из кролика. Я ловлю кроликов в силки, вообще-то это противозаконно, но у местной полиции есть другие заботы, кроме охоты на браконьеров. Если вы голодны, милости прошу, здесь хватит на двоих.

В этом мире отказаться разделить трапезу было бы равносильно оскорблению. Том устроился на диванчике и принял из рук Брайана котелок с рагу.

В следующие полчаса его теория подтвердилась. Брайан кое-что поведал ему о тетради, которую разыскивала Агата.

Доев рагу, Том поблагодарил Брайана, сел в машину и покатил в сторону Нашвилла.

В первом же населенном пункте на своем пути он остановился, чтобы выпить кофе, потому что боялся уснуть за рулем. Воспользовавшись этой передышкой, он позвонил судье.

– Лучше бы у тебя были для меня хорошие известия, – сказал Клейтон вместо приветствия.

– Я не ошибся, она нашла одного из своих прежних дружков, а теперь я еду к следующему в списке. Поезд тронулся – это хорошее известие.

– Ну а мои известия не из радостных, – сказал Клейтон. – Директор исправительной колонии теряет терпение и отказывается дальше держать ее побег в тайне.

– Почему он передумал? – спросил Том.

– По той же причине, которая сначала принудила его держать язык за зубами: страх за свою карьеру. Сначала я обещал ему, что мы доставим беглянку без промедления. Тогда он предпочел скрыть побег, чтобы не признаваться, что система безопасности в его учреждении несовершенна. Но он, видишь ли, все выложил своей женушке, и та уговорила его больше не рисковать. Я его кое-как успокоил, но, боюсь, сегодня благоверная снова за него примется и прорвет последнюю линию обороны. В лучшем случае он даст нам еще два дня.

– Если поспешу, то доберусь до Нашвилла раньше, чем она оттуда уедет.

– Ты уж постарайся, старина, времени у нас в обрез. Потом в наши дела вмешается ФБР.

– Я всегда буду опережать их на корпус.

– Смотри, не заиграйся: если ты не станешь с ними сотрудничать, то серьезные неприятности возникнут уже у тебя, и я не смогу тебя прикрыть. Это чересчур рискованно.

– Она ищет какую-то тетрадку, – бросил Том и услышал в трубке дыхание судьи, воздержавшегося от комментариев. – Ты прочел то, что она оставила под своим матрасом?

Судья и это оставил без комментария.

– Эта тетрадка докажет правдивость написанного в ее дневнике. Если она действительно существует, то, думаю, ты предпочел бы, чтобы я нашел ее первым.

– Ты пытаешься выкручивать мне руки?

– Если бы моя цель состояла в этом, ваша честь, то я не стал бы задавать этот вопрос. Попытайся уговорить этого болвана. Если он все-таки сдрейфит, то используй всю свою власть, чтобы не допустить скандала. Все, пора прощаться, мне надо ехать.

Том вышел из кафе под мелкий дождик, зарядивший с наступлением вечера. Он сел за руль, потер щеки, чтобы прогнать усталость, и тронулся в путь.

* * *

Агата обещала Милли, что той будет во что переодеться, но выбор одежды оставила за собой.

– Тебе пора выглядеть по-другому! – заявила она, ожидая поддержки от Рауля.

– Меня вполне устраивает мой вид! – возмутилась Милли, ища помощи у него же.

– Раз платит Агата, – рассудил Рауль, толкая дверь винтажного бутика, – давайте хотя бы взглянем, что она предлагает, а потом примем решение.

Он пропустил обеих женщин вперед, дождался, пока они отвернутся, и подмигнул продавщице, потом закатил глаза.

Агата, побродив между стеллажами, выбрала три юбки, колготки разных цветов, белье, две рубашки, трое брюк, в том числе одни широченные, которые Рауль тут же у нее отнял, два джемпера с V-образным вырезом. Сунув все это Милли, она потащила ее к примерочной кабинке.

– Я не стану все это носить! – взбунтовалась Милли, вернув одежду Агате. Но умоляющее выражение на лице Рауля заставило ее передумать. Она забрала вещи и, всем своим видом демонстрируя недовольство, задернула занавеску.

– С ума сойти, шлюха на панели! – раздалось из кабинки. – Так, а это гламурная дура!.. А это еще что? – Из-за занавески вылетали юбки, колготки, боди. Агата подбирала вещи по одной и отдавала Раулю, выражение лица которого оказывало на Милли, когда она выглядывала из-за занавески, отрезвляющее действие.

За час она перемерила под надзором выбившегося из сил Рауля почти весь магазин. Наконец в примерочной стало тихо. Милли, натянувшая бежевые брюки и полосатую футболку, поверх которой красовалась расстегнутая рубашка, довольно разглядывала себя в зеркале, сама удивляясь эффекту.

Агата присовокупила к покупкам такие же брюки, только синие, красно-белую футболку и пару свитеров и пошла к кассе. По пути она перехватила взгляд Милли, любовавшейся кожаными сапожками.

– Примерь! – предложила она.

– Нет, они, наверное, страшно дорогие. Обойдусь.

Агата сделала жест спешившей к ней продавщице.

Милли, стоявшая перед высоким зеркалом, была вынуждена одобрить свой новый силуэт, удлинившийся на два дюйма.

– Берем! – решила Агата.

– Нет, я не могу…

– Ты не можешь обойтись без таких сапожек, вот что я тебе скажу. Жизнь всего одна. Все, возражения не принимаются.

Рауль был на последнем издыхании, и это положило конец дебатам.

Выходя из бутика, сияющая Милли представляла, как подействует ее новый облик на Фрэнка. Ей захотелось запечатлеть себя, и она протянула Агате свой мобильный телефон.

Агата недоуменно уставилась на телефон. Его же используют, чтобы говорить! Телефоном завладел Рауль, и Милли встала в позу опытной соблазнительницы.

– Ты собираешься отправить свое изображение с этой штучки? – недоверчиво спросила Агата.

Милли полагалось отстаивать версию, что она отлучилась по семейным делам, а не ради развлечений. Но фотография свидетельствовала о другом. Она заколебалась, передумала отправлять компрометирующее изображение, спрятала телефон в карман, взяла Агату за руку и чмокнула в щеку.

– Даже не знаю, как вас благодарить!

– Это мне следует тебя поблагодарить за все, что ты для меня сделала. Завтра утром наши пути разойдутся. Каждый раз, натягивая эти сапожки, ты будешь вспоминать наше маленькое приключение. У тебя останутся от него не только плохие воспоминания.

Агата указала пальцем на магазин нижнего белья. У Милли не было ни времени, ни возможности, ни желания отказаться. Рауль категорически отказался туда идти, решив подождать снаружи.

После завершения покупок он спрятал пухлые пакеты в багажник и сел за руль.

– Не знаю, как вы, но я бы сейчас съел целого быка! Сегодня вечером мы поужинаем под музыку, причем не простую. Я приглашаю вас в одно местечко, где не бывают туристы.

* * *

Милли думала, что услышит музыку кантри, но в ресторанчике, куда привел их Рауль, исполняли музыку Чарли Паркера и Майлза Дэвиса.

Посетители в зале были разношерстные, официантки щеголяли в соблазнительных нарядах. Кроме завсегдатаев здесь, вопреки обещанию Рауля, хватало и туристов. Их он игнорировал, как будто они внушали ему ужас. Троица оказалась за столиком по соседству с супружеской парой, делившей трапезу с не слишком опрятным субъектом.

– Полюбуйтесь на них, – обратился Рауль к Милли. – Они бывают здесь очень часто. Раз в неделю они приводят с собой какого-нибудь бродягу. Такое можно увидеть только здесь. Для бедняги имеет значение даже не еда, а посвященное ему время, желание его выслушать. Когда человек просит милостыню, он постепенно становится невидимкой, день за днем от него остается все меньше. Люди, проходящие мимо попрошайки, стараются его игнорировать. Можно подумать, что нищета заразна. Наиболее сострадательные изображают сочувствие и этим лишают беднягу единственного, что у него еще оставалось, – самоуважения, за которое он цепляется из последних сил, даже если так чумаз, что пачкает тротуар, с которого взывает к доброте тех, у кого есть крыша над головой.

Милли вопросительно посмотрела на Агату; она догадывалась, что эта тема знакома Раулю не понаслышке.

К ним подошел поздороваться хозяин заведения. Его уважение к Раулю было почти осязаемым, достаточно было услышать, с какой почтительностью он просит гостя спеть со сцены. Рауль немного поломался и согласился.

После коротких переговоров с музыкантами он запел низким голосом блюз в сопровождении трубы и контрабаса.

Милли заметила, что в нем сразу произошла перемена. Это был уже не просто любезный человек: когда он запел, в его глазах загжлись другие жизни, помимо его собственной. Агата наклонилась к Милли и поведала ей его историю.

В возрасте пятнадцати лет Рауль приехал в Калифорнию в грузовике вместе со сборщиками клубники, по большей части мексиканцами. Хоть это были не хлопковые плантации рабовладельческого Юга, условия жизни сборщиков клубники оставляли желать лучшего. Грузчик, водитель-дальнобойщик, парковщик, ночной сторож, привратник в ночном клубе, потом в отеле – кем он только не становился по воле судьбы! Он побывал в самых дальних уголках Калифорнии, и наконец на него обратил внимание преподаватель музыки в Беркли по фамилии Херриман, которого величали «мэтром». Высокий блондин, тощий и чопорный, ценивший общество смазливых юношей, он безошибочно распознавал талант. Рауль умел держаться, обладал хорошей осанкой и блюзовым голосом. Слушая его, можно было, зажмурившись, представить, что находишься в Новом Орлеане. То, каким образом Раулю удалось избавиться от акцента, оставалось загадкой для всех, кроме него самого. Он обладал невероятным музыкальным слухом и способностью подражать практически любым звукам. Его излюбленным трюком, беспроигрышно действовавшим на девушек, было прикинуться редкостным эрудитом и полиглотом. Покрутившись среди продавцов утки по-пекински на улицах Сан-Франциско, он стал бегло болтать по-китайски – что с того, что ни один китаец его не понял бы? Своим псевдонемецким он был обязан Херриману, ни от кого не скрывавшему свое происхождение, его французский имел квебекский налет – результат флирта с красоткой, сбежавшей из Монреаля с целью поменять тамошние снега на солнце и апельсины.

Херриман обратил внимание на своего будущего ученика в баре, где тот пытался пропить все, что заработал за день.

В те времена Раулю редко удавалось переночевать хотя бы две ночи подряд под одной и той же крышей. Каждый день ему приходилось искать место для ночлега, поэтому неудивительно, что предложение преподавателя музыки – крыша над головой и обучение – показалось ему редкой удачей, упустить которую было бы непростительно. Наклонности Херримана не составляли для него тайны, но тот ни разу не позволил себе ни малейшей бестактности, из чего Рауль заключил – благо то были времена вседозволенности, – что для преподавателя музыки секса больше не существует. Он просто продлевал свою молодость, окружая себя молодежью. Херриман сделался его духовным наставником: он считал своим предназначением спасение душ и преображение судеб. Иногда он праздновал победу, иногда терпел неудачу – но никогда не унывал. В Беркли уже насчитывался десяток молодых людей, обязанных ему своей новой жизнью. К их числу принадлежал и Рауль. Херриман научил его правильно одеваться, причесываться, говорить, а главное, внушил ему, что можно пользоваться своим даром не только для того, чтобы затаскивать девушек в постель. За два года, проведенные у него, Рауль перестал уделять излишне серьезное внимание женским грудям и ягодицам; он по-прежнему провожал их пылким взглядом, но и это уже было не столь важно.

Агату познакомил с ним Макс, когда она поступила в университет. Знакомство сразу переросло в дружбу.

Рауль не принадлежал к числу студентов, но усердно посещал занятия Херримана и делал серьезные успехи, а также ходил на уроки кое-кого из его коллег, закрывавших глаза на присутствие у них в классе подопечных мэтра.

Рауль был всем обязан Америке, но тяжелое детство сделало его неравнодушным к участи угнетенных. Борьба против войны, сопротивление империалистической политике и сегрегации стали неотъемлемой частью его существования. Забастовщики частенько слушали его пение, оно звучало в первых рядах демонстраций. Очень скоро Рауль вступил в конфликт с законом, оказывая помощь тем, кто пострадал от рук полицейских. Встав на этот путь, он в конце концов ушел в подполье. Как большинство его соратников, он перебрался на Восток, в Нью-Йорк, и стал перебиваться мелкими заработками в Бронксе и на задворках Манхэттена, хватаясь за любую работу и ночуя где попало. Но и по прошествии десяти лет Рауль не излечился от ностальгии по Югу, по ослепительному солнцу. Десять зим на Гудзоне превратились для него в настоящее наказание. Кое-что сэкономив и совершив несколько мелких краж, он набрал достаточно денег, чтобы выйти из тени. Как-то январским утром, когда наступил холод и улицы в Трайбеке покрылись инеем, хотя снег так и не выпал, Рауль собрал вещи и отдал ключ от своей комнатушки приятелю, обещавшему, что кто-нибудь из его друзей обязательно найдет Раулю работу в Сан-Антонио. Преодолев пешком тридцать кварталов, он сел в автобус на автовокзале на 34-й улице.

Рауль навсегда сохранил признательность Херриману. За окнами автобуса опять проплывали, только теперь в обратном направлении, пейзажи страны, а он ломал голову над тем, как не предать память мэтра. Две первые ночи пути эти мысли лишали его сна. Слово «Нашвилл» на дорожном указателе стало для него озарением. То, что сделал для него Херриман, он станет делать для других: он будет отыскивать таланты и выводить их на сцену. Рауль станет музыкальным агентом. Что может быть лучше, чем начать эту новую карьеру в земле обетованной всех влюбленных в музыку!

Начал он с того, что арендовал участок и перестроил находившийся там ангар в зрительный зал, а потом стал заводить знакомства в барах, обещая музыкантам, соглашавшимся у него выступить, позаботиться об их будущем. Он придумал гениальный ход: набрал рабочих-мексиканцев, которые за места на концертах и бесплатные напитки придали его ангару облик огромной гитары. Великих музыкантов Рауль так и не отыскал, его зал так и не стал столь же знаменит, как «Виллидж Вэнгард», на его сцене не играла группа вроде «Муди Блюз», зато его оригинальная архитектура прославилась на всю округу.

– Человек, который сейчас стоит на сцене, – подвела итог Агата, – ни разу не забыл поздравить меня с днем рождения.

Милли смотрела, как Рауль под аплодисменты кладет на стойку микрофон. Она вдруг почувствовала гордость за то, что она здесь в его компании, что он уделил ей столько внимания, когда она выбирала одежду. Вспоминая рассказ Агаты о мэтре, помогавшем Раулю, она дала себе слово в один прекрасный день привезти сюда Джо, чтобы Рауль послушал его фортепьянные композиции.

Рауль вернулся за их столик.

– Сейчас мы споем с тобой вдвоем, – сказал он Агате.

– И не подумаю! – ответила та.

– После того, что я слышал сегодня в своем клубе, я насильно вытолкаю тебя на сцену!

– Кстати, тебе не пора обратно в клуб?

– У нас пока что мертвый сезон, Хосе справляется без меня. И потом, у меня в гостях ты.

Молчание, последовавшее за этим обменом репликами, подсказало Милли, что друзьям, не видевшимся столько лет, есть что сказать друг другу. Ее их разговор не касался. Она сказала, что ей пора позвонить Фрэнку, извинилась и оставила их вдвоем.

Рауль проводил ее взглядом до выхода.

– Невероятно, до чего она на нее похожа! – сказал он. – В клубе слишком темно, чтобы в этом убедиться, но, когда мы вышли на свет, я испытал шок!

– Я была готова к этому. Макс показал мне фотографии. Но все равно, у нее в машине у меня в первый момент было впечатление, что я вернулась на тридцать лет назад и вижу ее призрак.

– Она знает?

– Нет, она ничего не знает. Только то, что я сбежала, и это ей совершенно не понравилось. Теперь она хочет вернуться к себе. Мне надо уговорить ее остаться со мной.

– Когда ты ей все расскажешь, она обязательно передумает.

– Об этом не может быть речи. Ей ничего этого не надо знать. Еще слишком рано.

– Как тебе удалось сбежать?

– Благодаря терпению и наблюдательности.

– Хочешь спрятаться у меня и подождать, пока все успокоится?

– В том-то и дело, что сейчас и так слишком спокойно. О моем побеге не сообщают. В газетах об этом ни словечка.

– Может, они решили оставить тебя наконец в покое?

– Сомневаюсь. У меня есть единственное объяснение: мне готовят ловушку.

– Ты говорила кому-нибудь, куда направляешься?

– Я сама этого не знала, пока не повидалась с Максом.

– Тогда оставайся здесь, это будет верх осторожности.

– Ты писал мне в тюрьму. Рано или поздно к тебе заявятся с вопросами. Не хочу подвергать тебя такому риску.

– Если бы меня хотели сцапать, то это произошло бы уже давно. К тому же я теперь венесуэлец, – со смехом напомнил Рауль.

– Нет, тебя не тронули потому, что у них не было против тебя улик, к тому же они получили виноватую – меня. Я расплатилась за всех.

– Ханна, ты расплатилась за Агату, за тех, кто вместе с ней затеял это безумие. То, что ты назвалась ее именем, – настоящий мазохизм. К тому же ты помогла не всей группе, а только некоторым ее членам. Те, кто не был ни в чем виноват, были вынуждены бежать и провести годы на нелегальном положении. С тюрьмой это, конечно, не сравнить, но и нам порой приходилось несладко.

– Знаю, Рауль, я читала твои письма.

– Что я могу для тебя сделать, Ханна? Проси, чего хочешь.

– Продолжай называть меня Агатой, особенно при малышке!

Она поведала ему о тетради, которую ищет, и добавила:

– Я приехала к тебе потому, что с тобой все всегда говорили как на духу…

– Милая моя, если бы я знал, что кто-то располагает сведениями, способными тебя оправдать, то нагрянул бы к этому человеку с бейсбольной битой, и ты давно вышла бы из тюрьмы, причем через главные ворота. Теперь, услышав об этом от тебя, я проведу собственное дознание. Скажи, зачем было Агате доверять кому-то свои признания?

– Чтобы я смогла освободиться и принять эстафету, если с ней что-нибудь случится. Но человек, которому она доверилась, не исполнил ее последнюю волю.

– Какая эстафета?

– Малышка!

Рауль долго смотрел на подругу, не произнося ни слова.

– Если бы ты полюбила меня, ничего этого не произошло бы.

– Знаю. Вот что значит невезение! Но я полюбила другого.

– Только не говори, что по-прежнему его любишь!

– Умоляю, не произноси его имени!

– Ты знаешь, что с ним стало?

– Нет, откуда? Наверное, не помолодел, как и все мы, – ответила Агата. – Вот только он, думаю, теперь завел семью…

– Ни разу ничего о нем не слышал, если это то, что тебе хотелось узнать.

– Возможно, даже не это… – прошептала Агата.

– Каковы твои дальнейшие планы?

– Если мне удастся завладеть тетрадью до того, как меня поймают, я сдамся и буду ждать пересмотра моего дела.

– Вдруг ты ее не найдешь, что тогда?

– В тюрьму я все равно не вернусь. Макс дал мне револьвер. Я оставила в нем одну пулю – для себя.

Во взгляде Рауля читалась нежность вперемешку с сожалением.

– Я сделаю все, что смогу, – прошептал он. – А ты не натвори глупостей! Останься здесь, хотя бы на время моего расследования.

– Спасибо, но расследование – мое дело, я должна отыскать остальных. К тому же – называй это хоть инстинктом, хоть паранойей – я чувствую опасность. Мне лучше нигде не задерживаться.

– Ты ничего не добьешься, если будешь все время убегать, разве что подвергнешь себя еще большей опасности. Времена уже не те, что раньше. Теперь найти человека стало детской забавой, все под наблюдением, все прослушивается. Электронная почта, оплата кредитными картами, мобильный телефон, даже выключенный, – и это еще не все способы тебя отыскать!

– Перестань, Рауль, не надо преувеличивать! ФБР – это тебе не Штази, у нас, насколько мне известно, еще не диктатура – или я не права?

Рауль грустно улыбнулся.

– Наши личные данные, перемещения, взгляды, вкусы, наш выбор, все, что мы покупаем, смотрим по телевизору, места в кино, книги, которые мы читаем, вся наша жизнь в мельчайших подробностях фиксируется и каталогизируется. Агентство национальной безопасности собирает больше данных, чем успевает обработать. Сегодня Оруэлла подвергли бы преследованию как изменника родины.

На лице Агаты читалось недоверие и отвращение.

– Я тебе не верю. Вы, те, кто остался на свободе, как вы такое допустили?

– Методы меняются, но оправдания остаются теми же. Главный инструмент – страх перед чужими, перед беспорядком, перед невидимым врагом. Это тебе ничего не напоминает? Раньше это были наши оппозиционные движения, до того – коммунизм и атомная бомба, сегодня – отмывание денег наркоторговцев, экстремисты, вездесущее насилие. Так как все это – реальные угрозы, совесть утешается тем, что тому, кому себя не в чем упрекнуть, нечего скрывать. Но это не твой случай, поэтому тебе придется все подвергать сомнению, научиться постоянно быть настороже – гораздо больше, чем в былые времена. Думай, как они, потому что они пытаются думать, как ты. Они будут предугадывать каждый твой шаг, а ты – их.

Внезапно Агата с тревожным видом повернулась к двери:

– Куда она подевалась? Ее давно нет.

Рауль снял со спинки стула свой пиджак и поднялся:

– Пойдем посмотрим. Так или иначе, нам уже пора.

Милли ждала их на стоянке, прислонившись к машине.

– Надеюсь, вы наговорились? – осведомилась она, туша сигарету.

Агата и Рауль смущенно переглянулись.

– Ну и вид у вас обоих! Что-то не так?

– Все в порядке, – заверил ее Рауль. – Разве что дождик собирается.

* * *

Тому пришлось сделать остановку. На него навалилась усталость, а впереди была еще добрая сотня миль пути, к тому же в Нашвилл ему нужно было прибыть с ясной головой.

Он изучил карту и стал соображать, как лучше задержать Агату. Она ехала не одна, а он должен был застать ее одну. Ему не давала покоя мысль: почему владелица «олдсмобиля» согласилась везти ее через всю страну? Догадка, что Агата сделала ее своей заложницей, была настолько очевидной, что он удивился, почему она не пришла ему в голову раньше.

Если Агата была вооружена, то расклад радикально менялся. Он был просто обязан без промедления положить конец ее безумствам.

Он налил себе кофе из термоса, выпил и поехал дальше. Небо почернело, зарокотал гром. В пути требовалась осторожность, до Нашвилла оставалось еще два часа езды.

* * *

Выйдя из ресторанчика, Рауль бросил Милли ключи от «олдсмобиля»: празднуя возвращение Агаты, он немного переборщил с выпивкой. Милли села за руль, Рауль и Агата устроились сзади и запели веселым дуэтом песенку трио «Питер, Пол энд Мэри». Впервые с начала их путешествия Милли видела Агату в таком приподнятом настроении. Она была бы не прочь спеть с ними за компанию, но не знала слов песни.

* * *

Перед клубом Рауля выстроилось машин десять. Он попросил Милли сделать круг по стоянке и поставить машину в гараже за ангаром. Видеть в этот вечер Хосе у него не было ни малейшего желания, а сверкавшие в небе молнии предвещали сильную грозу с ливнем.

Рауль повел гостей в свои апартаменты, устроенные над зрительным залом. Они оказались скромными, всего из двух спален и маленькой гостиной; свою комнату он уступил Агате, а Милли предоставил ту, в которой обычно селил гостивших друзей и музыкантов. Сам он был готов скоротать ночь на диване – ему было не впервой.

Милли ушла спать, оставив Агату и Рауля в гостиной.

– В твоей жизни нет женщины? – спросила Агата Рауля, пока тот наливал ей рюмку на сон грядущий.

– Их было немало. После ухода одной из них я живу в одиночестве. Справедливость восторжествовала: я разбивал сердца, пока мне не ответили той же монетой.

– Кем она была?

– Замечательным музыкантом, исключительной певицей. Однажды я услышал, как она пела в баре. Это была настоящая любовь с первого взгляда. Мы прожили вместе счастливые годы, но она была слишком талантлива, чтобы остаться здесь. Ты обзовешь меня набитым дураком, но я сам сделал все, чтобы она уехала. Можно сказать, выставил за дверь. Я ее любил и, глядя на себя в зеркало утром, видел человека, из-за которого она губит свою жизнь. Она была моложе меня на двадцать лет и многим ради меня пожертвовала.

Агата забрала у Рауля рюмку, погладила его по щеке и повела в спальню.

– Идем, – прошептала она, – мы с тобой почти ровесники.

Дверь за ними громко захлопнулась. Милли заглянула в гостиную и, обнаружив, что она пуста, понимающе улыбнулась. Сквозь пол проникал негромкий шум: клуб покидали последние посетители, Хосе расставлял столы и стулья. Немного погодя снаружи погас свет, и наступила тишина.

* * *

Тома вывели из оцепенения надсадные гудки. Ослепленный светом фар, он резко крутанул руль, и машину занесло. Колеса зацепили обочину, машина вылетела с дороги в поле. Том все-таки справился с управлением и сумел затормозить. Чтобы успокоиться, он вылез наружу, на свежий воздух. Раскат грома заставил его задрать голову. Через мгновение на него обрушился ливень, да такой сильный, что он кинулся обратно в машину.

Струи лупили в лобовое стекло, заглушая все остальные звуки. Том завел двигатель и попытался выехать на ленту дороги, шедшей немного под уклон. Земля уже размокла, колеса буксовали в грязи, машина ползла зигзагами, запах горелой резины не предвещал ничего хорошего. Если так пойдет дальше, сцепление сгорит еще до того, как он доползет до дороги. Том снял ногу с педали акселератора, поняв, что, даже дозвонившись до автомастерской, он не сможет объяснить, где его искать.

Чтобы выбраться из этой трясины, ему придется потерпеть до утра.

8

Воздух ранним утром был пропитан влагой. Милли, вставшая первой, выглянула наружу, радуясь, что ее автомобиль переночевал в укрытии.

– Ты жаворонок, как я погляжу? – раздался у нее за спиной голос Рауля.

– Угадали. А как прошла ваша ночь? – осведомилась она с улыбкой.

– Прекрасно выспался! – ответил Рауль не без лукавства. – Кофе?

– С удовольствием! Агата тоже проснулась?

– Еще нет, но я услышал, как ты вышла, и поспешил к тебе. Если хочешь, можем прогуляться вдвоем.

– Она странная женщина, вы не находите?

– Нет, она необыкновенная. Просто ты ее еще недостаточно знаешь.

– Я намерена вернуться домой, – заявила Милли.

– Знаю и хорошо тебя понимаю. Все это тебе чуждо.

– Меня ждут Фрэнк, Джо, моя работа.

Рауль одобрительно покивал.

– Когда-нибудь я вас с ним познакомлю.

– С Фрэнком или с Джо?

– С Джо. Он потрясающий пианист. У него настоящий дар, просто он не отдает себе в этом отчет.

– С талантливыми людьми так часто бывает: они последними узнают, что у них талант.

– Вот и Джо такой. Он не верит в себя, в свою музыку, в свои стихи.

– А как насчет Фрэнка?

– У Фрэнка этих проблем нет.

– Раз так – прости, что вмешиваюсь, – боюсь, тебе с ним смертельно скучно.

Милли весело расхохоталась.

– Если бы я встретилась с вами, когда была подростком, то убедила бы себя, что вы – мой отец.

– Что за странные мысли! Почему?

– Потому что я мечтала именно об этом: чтобы он меня тормошил, спорил со мной, говорил вещи, которые я не желаю слышать, чтобы я ему сопротивлялась, даже ненавидела его. Мне это было нужно для взросления.

– Тогда позволь дать тебе совет. Используй на всю катушку те несколько дней, которые тебе выпало провести с Агатой: ты любишь противоречия, а она по этой части непревзойденная специалистка.

– Из вас получился бы прекрасный отец.

– Правда?

– Конечно, ведь я не просила у вас совета.

– Знаешь, я спятил, если бы у меня была такая дочь, как ты.

– Правда?

– Неправда, – ответил Рауль и обнял ее за плечи.

Они побрели по дорожке за ангаром, вдоль лесной опушки.

– Можно вас кое о чем попросить? Перед отъездом мне хотелось бы сделать ей подарок. Я ломала над этим голову, засыпая. Думаю, эти же мысли разбудили меня ни свет ни заря. – Милли уставилась на носки своих сапожек. – Мне хочется, чтобы и у нее сохранилась обо мне память.

– Как же мне тебе помочь?

– Вчера, когда она запела на сцене вашего клуба, у меня возникло такое же сильное чувство, как при игре Джо на церковном органе.

– Я-то думал, что это я поразил тебя своим пением!

– Тоже красиво, но не настолько. Эта гитара, которую она взяла с витрины… Она дорогая?

– Инструмент Брюса Спрингстина? Дешевка!

– Вы меня разыгрываете! Вы знакомы с Брюсом Спрингстином?

– А тебе нравится его музыка?

– Вы шутите? Неужели он играл на этой гитаре?

– Это не просто его гитара: он преподнес ее мне в благодарность за услугу. Я поклялся никому о ней не рассказывать. Ну да ладно, тебе можно. В свое время – мы оба были тогда совершенно нищие – он ночевал в моей коморке. Знаю, тебе это может показаться невероятным, но даже самые великие были в свое время двадцатилетними и вели богемную жизнь. А теперь – собственно история. Возвращаюсь как-то вечером домой – и что я слышу? Какой-то шум в комнате. Ну, думаю, девушку привел! Мне стало смешно. Распахиваю дверь, чтобы застать голубчиков на диване – видела бы ты этот диван! – и заодно взглянуть, достойна ли его пассия внимания. И что же я вижу? Брюс дрыхнет в моей постели с гитарой, обняв ее, как возлюбленную! Назавтра он попросил у меня прощения и сказал, что инструменту срочно потребовался отдых.

– Это та самая гитара?

– Нет. Спустя много лет он был проездом в Нашвилле. Не знаю, случайно он оказался в моем клубе или знал, что найдет здесь меня. В общем, входит он с компанией, видит меня, обнимает, как будто мы расстались только накануне. Мы опрокидываем по рюмочке, а потом он поднимается на сцену. Знаешь, что самое странное? Посетители сочли, что у типа на сцене нет никакой творческой индивидуальности: чего это он вздумал пародировать Спрингстина? В тот вечер мой клуб мог бы прославиться, но я промолчал, потому что знал, что ему захотелось выступить инкогнито, как в старые времена. Мы всю ночь пили, курили и музицировали. Просыпаюсь я у эстрады – а его след простыл. Но я не в обиде: он оставил свою гитару – ту самую, которую тебе захотелось купить, – засунув между струн записку: «Ей необходимо выспаться, позаботься о ней».

– Вы надо мной издеваетесь, все это неправда!

– Самая настоящая правда, ведь это я сам все это тебе рассказываю! А теперь я попрошу тебя об услуге: побудь с Агатой хотя бы еще немного. Если ты согласишься, я преподнесу тебе эту гитару в подарок.

Милли, подняв голову, долго смотрела на Рауля.

– Я не продаюсь. Давайте так: вы обещаете послушать Джо, когда я его сюда привезу, а я останусь с Агатой следующий отрезок пути.

– По рукам! – сказал Рауль.

Милли опустила руку в карман брюк, достала стодолларовую купюру и протянула Раулю.

– Это что еще такое?

– Плата за гитару. Если бы она действительно принадлежала Брюсу Спрингстину, то не пылилась бы в витрине, даже не запертой на ключ, а вам бы не пришло в голову с ней расстаться.

– Как я погляжу, ты особа не промах. Твоя правда. – Рауль покачал головой. – Агата, наверное, уже собирается. Ступай к ней и скажи, что едешь с ней дальше. Только учти, я здесь ни при чем.

– При чем здесь вы? – подхватила Милли.

– Отлично! Я тем временем выгоню машину, положу в багажник гитару и сварю кофе, который тебе обещал. Встретимся у стойки.

Милли помчалась в клуб: главное – не успеть передумать.

* * *

Том проснулся на рассвете и вышел на дорогу: она была ближе, чем ему показалось ночью. На помощь ему пришел фермер, проезжавший мимо на тракторе. Машина была забрызгана грязью по самую крышу, но подвеска не пострадала. Том от души поблагодарил своего спасителя и помчался во весь дух, впервые воспользовавшись сиреной. Было 6 часов утра, до Нашвилла оставалось двадцать миль, стрелка спидометра оставила далеко позади 100-мильную отметку.

* * *

Милли терпеливо ждала свою пассажирку, сидя за рулем. Рауль обнял Агату на пороге и опять закружил ее.

– Дурак, поставь меня! Задушишь!

– Если бы было можно, я бы душил до тех пор, пока ты не лишилась бы чувств. Чего не сделаешь, чтобы не выпускать тебя из объятий!

– Скажи, что ночью закрыл глаза, – прошептала она ему на ухо.

– Чего это вдруг?

– Чтобы меня видели только твои руки.

– Ну, тогда я закрыл глаза с мыслью, что если я тебя не вижу, то и ты меня не видишь.

– Спасибо за все, Рауль.

– Это я должен тебя…

Но Агата приложила палец к его губам, заставив замолчать.

– Давно уехала та женщина, которую ты любил? – спросила она.

– В конце месяца исполнится три года.

– Ты знаешь, где она живет?

– В Атланте.

– Ну, так поезжай к ней, дубина! Уверена, все эти три года она смертельно скучает с мужчинами своего возраста. После этой ночи я уверена, что она грызет себе локти, вспоминая тебя.

– Я выясню, к кому попала эта тетрадь. Можешь на меня положиться.

– Будь осторожен, Рауль, я не хочу, чтобы ее уничтожили, прежде чем я успею ею воспользоваться. Как только появится возможность, я тебе позвоню.

– Только с телефона-автомата, будь краткой и сразу убегай как заяц.

– Сейчас мне тоже придется бежать, – сказала она, глядя на руку Рауля, не желавшего отпускать ее руку.

Он поцеловал ее и проводил до машины.

– Будьте осторожны, – сказал он, держась за дверцу.

«Олдсмобиль» пересек стоянку и вырулил на дорогу.

Рауль вернулся в клуб, со вздохом закрыл витрину с гитарами и отправился спать дальше.

* * *

– Я зверски проголодалась, – сообщила Агата. – А ты?

– Знаете поговорку: спящий хлеба не просит.

– Я спала недостаточно.

– Это я поняла. Не желаю знать подробности.

– А надо бы, тогда ты поняла бы, что у зрелого возраста есть свои достоинства.

– Когда следующий привал? – поспешно спросила Милли, чтобы сменить тему.

– Когда стемнеет. Поезжай в северном направлении. За Кларксвиллом мы въедем в Кентукки.

– В Кентукки хорошо?

– Хорошо, если ты любишь лошадей. А я люблю как можно чаще переезжать из штата в штат.

Они ненадолго остановились в Мюррее, городке, занимавшем площадь немногим больше, чем тамошний университет. Милли без малейшего колебания остановилась перед ресторанчиком. Причина была ясна: он назывался «Кампус Бар».

– Ты настолько соскучилась по своей жизни в кампусе? – спросила Агата, листая меню.

– Откуда вы знаете, что я работаю в кампусе? Не помню, чтобы я вам об этом говорила.

Агата отложила меню и внимательно посмотрела на Милли.

– Тут вот какая несправедливость: в тридцать лет ты получаешь от этого удовольствие, находишь в этом какой-то шарм, но через двадцать пять лет твое окружение начинает за тебя беспокоиться и считает, что ты сошла с ума. От кого я могла об этом узнать, если не от тебя? Твою миссис Берлингот я тоже сама придумала?

– Берлингтон. Сколько ни ломаю голову, никак не вспомню, когда я вам обо всем этом рассказывала.

– Значит, я угадала. Я способная, если тебе так больше нравится.

– Что вы натворили, чтобы загреметь в тюрьму?

– Ты действительно хочешь обсуждать это в кафе?

– Сколько нам еще ехать? Только сказки мне не рассказывайте, вы знаете маршрут наизусть.

Агата подняла глаза к потолку, делая вид, что размышляет.

– Часиков семь-восемь, не считая санитарных остановок и обеда. Под вечер ты от меня избавишься, если не помешает загруженность дорог, но над этим я не властна, и тут мои способности угадывать бессильны.

– В общем, выкладывайте всю вашу историю как есть, только ничего не утаивайте. Можете начать прямо сейчас, за нами никто не следит.

– Тебе уже говорили, что у тебя скверный характер?

– Совсем наоборот!

– Значит, твое окружение состоит из лицемеров.

– Хватит шептать, это действует на нервы!

Агата умяла яичницу с беконом молча, заговорив только дважды: напомнив Милли, что надо есть, и попросив передать ей соль.

Насытившись, она оплатила счет и решительным шагом направилась к машине. Милли побежала за ней.

– Не знаю, как насчет секса, но характер в зрелом возрасте определенно не становится лучше! – крикнула она ей вслед.

Агата, ничего не ответив, села в «олдсмобиль». Милли с угрюмым видом включила зажигание. Только на выезде из Мюррея Агата наконец согласилась приоткрыть дверь в свое прошлое.

– Все мое детство прошло под сладкие речи о демократии, равенстве людей, величии страны. Но вокруг себя я видела только бедность, сексизм, сегрегацию, полицейский произвол. На митингах движений за гражданские права, куда я ходила с сестрой, я видела больше гуманности, чем на улицах белого квартала, где мы жили. Из зрительницы я превратилась в активистку.

– Против чего была направлена ваша активность?

– Против всего! – ответила Агата со смехом. – Против империалистической политики в Южной Америке, против зверств во Вьетнаме и Камбодже, против расправ наших властей с народами, стремившимися к свободе. Люди, стоявшие у истоков движений за гражданские права, быстро перебросили мостик между нашими войнами за рубежом и сегрегацией, царящей внутри страны. На первый план вышла солидарность с чернокожими. Я принадлежала к людям, которые судили о других не по цвету их кожи. Моей любимой музыкой была негритянская музыка, я отказывалась признавать невидимые барьеры, разделявшие молодежь: мне казалось, она должна быть единой и разноцветной. Мы принадлежали к первому поколению после поколения современников холокоста, мой отец высадился в Нормандии в секторе Омаха-Бич и с боями дошел до Берлина. Для его детей было немыслимо терпеть даже малейшее проявление расизма, участвовать в подавлении других народов. Во второй половине шестидесятых годов, задолго до моего прихода в группу, в черных гетто страны стали вспыхивать бунты. В лос-анджелесском районе Уоттс погибло тридцать пять человек, полиция произвела четыре тысячи арестов. Потом настала очередь Чикаго, Кливленда, Милуоки, Дейтона. В следующем году бунты охватили тридцать с лишним городов. В мае 1967 года демонстрации в одном из негритянских университетов Техаса закончились кошмаром: шестьсот полицейских получили приказ устроить пальбу в общежитии и выпустили шесть тысяч патронов. Перелом произошел летом, когда ФБР внедрило своих сотрудников в ряды студенчества и активистов. Ты слыхала о Хьюи Ньютоне?

– Меня интересует ваша собственная история, а не великая история страны! – не выдержала Милли.

– Как тебе это объяснить, не описывая обстановку, в которой все началось?

Милли было невдомек, что Агата произносит свою защитительную речь на процессе, который не состоялся, поскольку она пошла на сделку с прокурором. В случае подписания признания она получала пять лет лишения свободы, тогда как суд присяжных мог грозить пожизненным заключением. Кто пошел бы на такой риск в двадцать два года?

– Хьюи Ньютон и Бобби Сил, студенты колледжа Мерритт, создали партию самообороны «Черные пантеры», быстро ставшую популярной, хотя отношение к ней было двойственное. Они занимались социальной поддержкой цветного населения: курсы самозащиты, политическое просвещение, безвозмездная помощь, раздача продовольствия неимущим, общественные работы. Это была революция в самом сердце страны, получившая всемирный отклик. ФБР, разумеется, сочло их успех угрозой внутренней безопасности. Хьюи, сидевшего за рулем автомобиля, заманили в ловушку. Завязалась перестрелка, в которой погиб полицейский. В его смерти обвинили Хьюи, который даже не был вооружен, сам получил ранение и потерял сознание. Когда его бросили за решетку, началась общенациональная кампания за его освобождение. На улицах скандировали: «Свободу Хьюи!» Этот клич стал девизом всего американского левого движения.

– И тогда к нему присоединились вы?

– Еще нет, но вскоре после этого. Первые ветераны, возвращавшиеся из Вьетнама, рассказывали об ужасах, свидетелями которых они стали, и о совершенных ими самими зверствах. Участники антивоенных движений рукоплескали этим разоблачениям, затмившим выступления студенчества, видевшего войну только по телевизору. Помню один день, потрясший всю страну. Это был страшный день, всех словно током ударило: мы ведь любили свою родину и сражались именно потому, что любили ее. Тысяча ветеранов швырнули свои боевые награды на ступени Капитолия! Ты не представляешь, до чего доводил тогда людей вездесущий расизм! Сэмми был морским пехотинцем, но его застрелили в Алабаме за то, что он вошел в туалет, предназначенный только для белых. Представляешь, какой путь мы прошли за сорок лет? Теперь ты понимаешь, почему столько людей плакало от радости, когда избрали Обаму? В тюрьме я никогда не смотрела телевизор, но сделала исключение, когда он приносил присягу. Я обливалась слезами, думая о том, что мои погибшие товарищи были всего лишь прекраснодушными мечтателями… Но в те времена протесты продолжали распространяться, выступления ширились, страна находилась на грани взрыва. Мы стремились поднять на борьбу с расизмом белых людей. Тогда защитников гуманистических идей клеймили как коммунистов. Чем больше крепло движение, тем непримиримее становились власти. Шеф ФБР назвал нас «величайшей угрозой нации после Советов». Активистов убивали прямо в постели. Мы были всего лишь молодыми людьми, стремившимися разбудить у окружающих совесть, но среди нас были и другие, задумавшие сокрушить всю систему. Я примкнула к ним слишком поздно, когда все уже пошло не так – так всегда бывает, когда играют с огнем. Стремясь к прекрасному идеалу, мы наделали ужасных глупостей. Когда ты убежден, что борешься за доброе дело, права и справедливости, тебя ничто не остановит. Тут-то и можно натворить ужасных дел[9].

– Каких дел?

– Мы не ограничивались гражданским неповиновением. Одно зло влекло за собой другое. Насилие – это яд: стоит ему появиться в твоей кровеносной системе – и оно превращается в наркотик, разъедающий мозг. Ты воображаешь, что твое сердце в безопасности, но это иллюзия…

– Что сделали лично вы?

– Я не испытываю гордости за то, что натворила: прошло тридцать лет, но у меня до сих пор нет сил об этом говорить. Дай мне еще немного времени.

– Как вы стали членом движения?

– Мне еще не было двадцати, любовь – вот единственное, что могло вырвать меня из удушающих тисков грубой, хмурой жизни. Вот я и стала любить, любить что было сил: всяких сумасшедших, музыкантов, художников, мастеров сочинять лозунги и призывы, умельцев вести долгие беседы ни о чем и переводить их в ожесточенные споры; тех, кто предоставляет приют страннику без гроша за душой, приятелю приятеля, не задавая вопросов; дезертиров, бродяг, способных догонять поезда по путям и цепляться за них, не зная, куда они идут; бездомных, ночующих на асфальте, пьянчуг, повздоривших с родными или с законом, а то и с теми и другим сразу. Но, поверь мне, все эти психи были очень веселыми людьми! Мы не боялись ничего и никого, и меньше всего – друг друга. У нас были необыкновенные ночи, хотя по утрам я, бывало, не соображала, где нахожусь… Сколько раз мы петляли по переулкам трущоб и прятались в заброшенных домах, спасаясь от копов с их свистками и дубинками! Я до безумия влюбилась в одного из таких психов и готова была последовать за ним на край света. Мы помчались в Висконсин на машине вроде твоей, подставив лицо ветру. Наш путь лежал в Медисон, там студенты пытались помешать концерну «Доу Кемикал» вербовать в кампусе рабочую силу.

– Почему именно «Доу Кемикал»?

– Потому что он делал напалм, которым наши самолеты поливали вьетнамские деревни. Этим напалмом они сожгли сотни тысяч невинных людей. В тот день мы решили преградить им путь. Копы от души отдубасили студентов и уволокли шестерых из них. Сказать, что мы взбесились, – ничего не сказать. Мы окружили фургон с задержанными, прокололи шины, принялись раскачивать фургон, как корзину с овощами. А потом легли под колеса.

– А что они?

– Что им оставалось? Не давить же нас! Наших товарищей отпустили, но мы не унимались, и они применили слезоточивый газ. Это был первый случай использования полицией газа против студентов в кампусе. Ты не представляешь, как действует эта дрянь: человек задыхается, его выворачивает наизнанку, кажется, что тебе выжгли глаза. Стискивает грудь, судороги по всему телу. У тех, кто оказался в первых рядах, были потом сильные осложнения. Нашей ярости не было предела. Мы уехали из Медисона и вернулись в Калифорнию. В Окленде происходили волнения, и мы, ясное дело, не сидели сложа руки. Через месяц мы опять пересекли всю страну и нагрянули в Нью-Йорк. Я попала туда впервые, и у меня, конечно, голова пошла кругом. Честно говоря, я в жизни не видела такой грязищи! Жирные крысы расхаживали по улицам с наступления темноты – а с другой стороны, такая красотища, как Таймс-Сквер… Сама понимаешь, как это подействовало на девчонку, выросшую в провинциальной дыре: друзья, Нью-Йорк! Одуряющее чувство свободы! В первую неделю мне не было дела до движений протеста, до расизма, до войны: с раннего утра до позднего вечера я бродила по улицам, задрав голову, и любовалась небоскребами. На тротуаре Пятой авеню я чувствовала себя на седьмом небе. Верхний Ист-Сайд совершенно не походил на нижнюю часть города: никаких крыс, элегантные прохожие, роскошные автомобили, ливрейные привратники, сияющие витрины магазинов, невообразимая роскошь! Я загляделась на одно платье – оно стоило столько, что и за эти деньги мы могли бы год прожить, ни в чем себе не отказывая! Помню первый хот-дог, купленный там в уличном киоске: если бы его намазали черной икрой, я бы не удивилась. Никогда не пробовала икры, но это же рыба, а я в те времена за милю обходила все, что хотя бы немного пахло водой… Прости, что отвлеклась.

– Вас привел в восторг обычный хот-дог?

– Не сам хот-дог, а то место, где я его ела: ступеньки лестницы Нью-Йоркской публичной библиотеки, угол Сороковой улицы. Извини, что опять не в тему: что за странный шум в багажнике? Похоже на болтающееся запасное колесо.

– Сейчас остановлюсь и проверю. Чем вы занимались в Нью-Йорке, кроме поедания хот-догов?

– Мы – Рауль, Брайан, Квинт, Вера, Брэд и я – спали по очереди в крохотной квартирке в Гринвич-Виллидж. Ночи мы проводили в джаз-клубах, на стриптизе, в круглосуточных барах. Днем я нелегально торговала цветами на Пенн-Стейшн, была продавщицей обуви в универмаге «Мейси» – получала только комиссию, как все временные работники, официанткой в дайнере на Десятой авеню, билетершей в кинотеатре, даже продавала сигареты в «Фэт Кэт».

– Кто такой Брэд? Ваш возлюбленный?

– Какие старомодные слова для женщины твоего возраста! Нет, моим возлюбленным он не был, – продолжила Агата, жеманясь. – Просто я была от него без ума. Я вставала с мыслями о нем, одевалась, думая о нем, весь день смотрела на часы, предвкушая приближающуюся встречу с ним. Полагаю, у тебя с Фрэнком то же самое.

– Конечно!

– Врунья!

– Что вы себе позволяете?

– А вот позволяю, нравится тебе или нет… Тебе пора остановиться и взглянуть, что это за звук. Страшно раздражает!

– Остановлюсь, когда надо будет заправиться. Хочу добраться до места до наступления ночи, чтобы побыстрее вернуться к Фрэнку.

– Ну и характер! Сбавь ход, на развилке поверни на север.

– Если вы хотите рано или поздно добраться до Сан-Франциско, то вам придется переехать через Миссисипи, а мост через нее находится южнее.

– Возможно, но мой маршрут предусматривает переправу на старом пароме. Это гораздо интереснее автострады.

– Хватит с меня окольных путей! – возмутилась Милли.

– Делай, что я тебе говорю, и услышишь продолжение. Иначе – молчок до самой Юрики.

– Вот, значит, куда мы направляемся?

– Ты хочешь сказать, вот где разойдутся наши пути? Да, если ты этого по-прежнему хочешь, то сегодня вечером в Юрике мы расстанемся.

Милли подчинилась и поехала туда, куда указывала Агата.

Чуть позже они въехали в поселок, превратившийся в деревню-призрак. Дома стояли заброшенные, тротуары пустовали, витрины магазинов были заколочены досками, фанерой, жестью.

– Куда подевались все местные жители? – спросила Милли.

– Переселились в ад, полагаю, – сказала Агата.

– Почему вы так говорите? Что они вам сделали?

– Когда теряешь дом, грузишь мебель в грузовик, отказываешься от прежней жизни и едешь куда глаза глядят, не зная, где найти пропитание для семьи, то как еще это назвать?

– Эта дыра напоминает мне ту, где я выросла. От этого у меня портится настроение.

– Тогда давай проедем ее поскорее!

Дорога обрывалась у понтона, стоявшего у восточного берега великой реки. К нему был пришвартован сине-белый паром, на который заезжали автомобили. После сооружения ниже по течению большого моста паром «Дорена» перевозил совсем немного народу. Его владелец, жизнерадостный паромщик, влюбленный в свое ремесло, стал жестами показывать Милли, как лучше заехать на палубу, где было свободно и не требовалось больших ухищрений, чтобы найти себе местечко.

– Глазам своим не верю! – воскликнула Агата. – Мы переправлялись здесь больше тридцати лет назад, и с тех пор ничего не изменилось. Разница только в том, что тогда нужно было выстоять двухчасовую очередь, чтобы попасть на паром.

Паромщик напомнил Милли о необходимости поставить машину на ручной тормоз и заглушить двигатель. Потом он опустил шлагбаум, отдал швартовы и занял место за штурвалом.

Паром завибрировал и заскользил поперек реки, среди разнообразного мусора, покрывавшего ее муаровую воду.

Агата вышла из машины и открыла багажник. Она долго разглядывала его содержимое, потом захлопнула крышку и оперлась об ограждение. Милли подошла к ней. Агата не отрывала взгляда от реки. По ее отсутствующему виду было понятно, что перед ее мысленным взором проплывают картины прошлого.

– Мы стояли именно здесь – Брэд, Рауль, Люси, моя сестра и я. – Агата вздохнула. – Господи, как бы мне хотелось вернуться в прошлое!

– Что стало с вашей сестрой?

– Она умерла, кажется, я тебе уже говорила.

– Мне очень жаль…

– К тому времени, когда мы расстались, мы перестали ладить.

– Но у вас такой грустный вид…

– Это не грусть, а волнение. Дело в Рауле. В багажнике громыхало не запасное колесо, а гитара, на которой я вчера играла: он сунул ее тебе в багажник. Догадывался, видать, что я ни за что не приму такого подарка! Этот «Гибсон» – большая ценность, он был ему очень дорог. Получив его в подарок от Спрингстина, он был так счастлив, что даже рассказал об этом в своем письме мне в тюрьму.

Пришла очередь Милли уставиться на реку и задуматься.

– Раз он вам ее подарил, – выдавила она в конце концов, – значит, захотел подарить.

– Все, чем мы занимались в молодости, эти годы борьбы, бегства, жизни в подполье, – все было ради другого счастья, ради счастья, понимаемого иначе… Как-то так получилось, что я прошла мимо самого важного. Если бы я увлеклась Раулем, моя жизнь сложилась бы гораздо лучше.

– Еще несколько дней назад вы томились за решеткой. А теперь? Полюбуйтесь этим пейзажем! Мы пересекаем Миссисипи, и у вас впереди достаточно времени на другое счастье, как бы вы его ни понимали.

Агата, немного поколебавшись, обняла Милли за плечи.

– Твоя мать гордилась бы тобой! Что, увы, не отменяет моего прежнего вердикта: характер у тебя хуже некуда!

Воздух вспорол пронзительный гудок парома, уже причаливавшего к затянутому туманом западному берегу. Агата и Милли сели в «олдсмобиль», паром ткнулся в причал.

* * *

Рауль разделся и повалился на кровать. Нечасто ему приходилось вставать ни свет ни заря, прерывая сладкий сон. Подушка сохранила аромат Агатиных духов и их хмельной ночи. Он прижал подушку к груди, закрыл глаза и сразу захрапел.

Звон колокольчика на улице заставил его приподнять веко, время на будильнике – застонать. Бездельник Хосе приползал на работу к трем часам дня, и машину со спиртными напитками для бара разгружали всегда под его чутким руководством.

Рауль натянул брюки и рубашку, крадучись перешел в гостиную и бесшумно открыл люк в полу, через который можно было наблюдать за происходящим в зале. Он проследил взглядом за мужчиной, протиснувшимся между столиками и подошедшим к сцене. Схватив бейсбольную биту, он спустился по лестнице, ведшей за кулисы.

Там он спрятался за занавесом и стал ждать. Когда незнакомец поравнялся с ним, он отступил назад и ударил его битой по пояснице. Тот рухнул как подкошенный.

Придя в чувство, Том обнаружил, что сидит на стуле, связанный по рукам и ногам.

Поясницу ломило так, что впору было заплакать.

– Вам повезло: я не люблю огнестрельное оружие. Иначе вы бы отправились на тот свет, – начал разговор Рауль.

– Нападение на федерального агента не сойдет вам с рук.

– Как же, как же, вы такой же федеральный агент, как моя тетушка – брандмейстер, – отмахнулся Рауль.

– Чтобы полюбоваться жетоном на моем ремне, вам всего-то и нужно, что приподнять край моей куртки.

– Откуда я знаю, что у вас на уме? С чего мне вам верить?

– Вы сами меня связали. Я для вас не опасен.

– И правда, не опасен. Посидите-ка тут, а я пойду досыпать. На сон грядущий подумаю о вашей участи.

– Я федеральный маршал, лучше вам не делать ничего такого, о чем потом пришлось бы пожалеть. Нападение на меня и так дорого вам обойдется.

– То, что вы маршал, еще надо доказать, – ответил Рауль беспечным тоном. – Знаю, мне только и нужно, что заглянуть вам под куртку, но как-то не хочется… Вы вломились ко мне, не назвав себя и не предъявив документов. Согласитесь, это не слишком законно.

– Дверь была открыта, черт возьми!

– То, что дверь не на засове, еще не повод врываться к честным людям. Как насчет нарушения неприкосновенности частной собственности? Или в школе маршалов этому не учат? Только не вздумайте морочить мне голову: вы не постучались. Вы собирались все здесь перерыть. Кража со взломом – на сколько это потянет? Надо будет позвонить моему адвокату, он уточнит. Что-то мне подсказывает, что без адвоката мне не обойтись. Сейчас найду в справочнике, к кому мне обратиться. Или вы можете кого-нибудь порекомендовать?

Том бросил негодующий взгляд на Рауля, чье веселье было совершенно неуместным.

– Не желаете водички? Не хотелось бы показаться грубияном.

– Я выполняю задание! – гаркнул Том, потеряв терпение. – Препятствование действиям представителя закона, наказание – два года лишения свободы, можете мне поверить.

– Какое еще задание? – спросил Рауль, присаживаясь на табурет рядом со своим пленником.

– Что вы лезете на рожон?

– Такой уж уродился. Кстати, я хотел задать тебе тот же самый вопрос. Ко мне в клуб пожаловал не простой маршал, а старый знакомый! Думаешь, морщины и короткая стрижка изменили тебя до неузнаваемости?

– Тогда прекрати дурить, Рауль. Развяжи меня, нам надо поговорить.

– Поговорить я согласен, но предпочитаю, чтобы ты оставался связанным. Я действительно должен еще пару часиков вздремнуть, иначе я не человек. После этого, если будешь умницей, я напою тебя кофе и буду готов с тобой поболтать.

Рауль встал и побрел к лестнице. На нижней ступеньке он оглянулся на своего пленника.

– Если ты разбудишь меня, пытаясь освободиться – а при таком узле это совершенно невозможно! – то я спущусь и врежу тебе еще разок. Ты тоже мне поверь, после этого ты будешь дрыхнуть дольше, чем я.

Он улыбнулся и ушел наверх, спать.

* * *

Во сне она часто видела картинки прошлого. В неволе это приносило некоторое успокоение. Ночь распахивала перед ней двери в свободу, которая днем была для нее под запретом. Если бы не надзиратели, барабанившие в двери камер перед рассветом, она бы с радостью проспала весь свой срок. Бодрствуя, она находила только две лазейки для бегства из неволи – книги и сочинительство. Стоило ей завладеть карандашом – и никакие стены, никакие решетки не могли помешать ее путешествиям.

Сейчас она, прижавшись головой к окну «олдсмобиля», клевала носом. Милли время от времени переводила взгляд с дороги на спящую. Та во сне улыбалась и шевелила губами, как будто с кем-то беседовала. Милли дорого заплатила бы, чтобы узнать, кто ее собеседник.

Брэд ждал ее в кафе в районе Трайбека. На нем была расстегнутая куртка, белая рубашка и серые брюки. Он поднялся ей навстречу, потом вынул сигарету изо рта, чтобы поцеловать ее в щеку, и обжег себе пальцы. Агате нравилось его смущение.

Какое чудесное чувство невесомости, когда тебе одновременно радостно и немного неловко! Она чувствовала то же самое, он был рядом, и это придавало ей сил. В разговоре они вспоминали совместное путешествие, завершившееся всего три месяца назад, но только не тот момент, когда Брэд, опершись об ограждение парома, пересекавшего Миссисипи, обнял Агату за талию. Откуда берется алхимия, соединяющая два существа? Где ее истоки? И откуда берется стыд, мешающий пылу? Оба размышляли об этом, не смея в этом сознаться. Для большей солидности Агата завела речь о предстоявших акциях, но Брэд ее не поддержал: казалось, ему не хочется обсуждать это с ней. Он предпочитал расспрашивать ее о том, что она любит, что читает, какие у нее планы. Но, как он ни старался, разговор получался скучным и банальным, и он это чувствовал. Он засыпал ее вопросами, чтобы замаскировать свое волнение, и она отвечала ему тем же.

Когда рука Брэда приблизилась к ее руке, кафе в Трайбеке исчезло в матовом тумане, его голос затих.

Потом он вырос на сцене аудитории, перед которой, в первом ряду, сидела Агата. За ее спиной вопили студенты, решая открытым голосованием вопрос о повторном захвате помещений. В каком университете она находится? Сан-Франциско, Феникса, Нью-Йорка? Рядом с ней, через пустое кресло, сидела ее сестра, самозабвенно записывавшая в тетрадку все выступления, как будто была обязана зафиксировать каждое словечко, полностью воспроизвести дебаты в своей статье. Когда Брэд умолк, она стала, морщась и кусая губы, править написанное.

Казалось, каждое слово в ее тетрадке написано кровью из вен, синевших под тонкой кожей шеи.

Брэд сел и, наклонившись к сестре Агаты, спросил, что она думает о его выступлении. Это сообщничество, внезапное и совершенно необоснованное, стало для нее оскорблением. Она сбежала из аудитории и стала расхаживать по коридорам.

Какая-то пара целовалась за шкафчиком с выдвинутыми ящиками, игравшим роль ширмы. Чуть дальше сидели на полу три девушки, они ели и болтали. Подземный коридор, соединенный с канализацией, позволял выйти отсюда на улицу. Студенты пользовались этим лазом, чтобы после наступления темноты пополнять запасы продовольствия под носом у своры копов, окруживших кампус.

Сейчас им воспользовалась Агата. Прокравшись вдоль стены, она вышла на перекресток и перешла на другую сторону.

Ее целью была ближайшая бакалея. Войдя туда, она очутилась в форменном вертепе, заваленном нагими телами, над которым стояло облако едкого дыма. Лавируя между лежащими, вглядываясь в дым, она искала Брэда. Она звала его во весь голос, пока не увидела: приподняв голову, он безмятежно улыбался. Рядом с ним лежала ее сестра, со смехом глядя на нее. Ей хотелось спросить, почему они ее предали, но она проснулась до того, как они успели ей ответить.

– Вы проспали целых четыре часа, – сообщила ей Милли.

– Куда мы заехали? – спросила Агата, открыв глаза.

– Бейкерсфилд, все еще Миссури. Надеюсь, я не заблудилась. В любом случае, мне придется остановиться, чтобы заправиться и размять ноги. Руки тоже затекли и не чувствуют руль.

– Мне тоже надо размяться, – сказала со вздохом Агата.

– Вам снились кошмары? Вы несколько раз говорили во сне.

– Даже не знаю, как назвать этот сон. Он мне часто снится. Хорошее начало и ужасный конец.

– В свое время я боялась ложиться спать, – призналась Милли. – Сопротивлялась до последнего, пока усталость не валила меня с ног. Мне внушало ужас то полубессознательное состояние в темноте, когда малейший звук превращается в эхо наших страхов, тишина напоминает о неминуемости нашей смерти или, того хуже, смерти наших любимых.

– Это было уже после смерти твоей матери?

– Нет, это продолжалось все мое детство и отрочество.

– Расскажи мне о твоей матери. Не все же время мне одной изливать душу!

– Мама была художницей, но за ее картины платили совсем мало, притом только на распродажах, которые она сама устраивала с весны до конца лета. Чтобы жить, она постоянно где-то подрабатывала. Помогала цветочнице подрезать розы, собирала использованные похоронные венки, составляла свадебные букеты, натаскивала отстающих соседских учеников, давала уроки игры на гитаре, английского, истории, алгебры – хваталась буквально за все. В зимние месяцы даже занималась извозом: подвозила соседей в своем пикапе к врачу, в парикмахерскую, за дровами, за провизией, в торговые центры Санта-Фе. В те годы, когда мы бедствовали, хотя отказывались называть происходящее этим словом, она могла бы обратиться за помощью в мэрию, но гордость заставляла ее самой заботиться о крыше над головой и пропитании. Когда я уставала притворяться, что у нас все в порядке, она подбадривала меня, утверждая, что мы не такие, как другие, что мы справимся сами, что нам никто не нужен. В конце концов эта наша непохожесть на других стала меня пугать. Матери моих подружек замечали нашу бедность, и приглашения на их дни рождения были для меня невыносимой пыткой. Я всегда была плохо одета, все мне было либо велико, либо мало. А школа – жестокое место…

– Не понимаю… В рождественском центре ты мне сказала, что в детстве мать тебя баловала, – напомнила Агата.

– Вам никогда не случалось врать из гордости? Я всегда была гордячкой и ею осталась, ничего не могу с собой поделать. По мне этого ни за что не скажешь, – продолжала Милли, – но в старшей школе мне даже доводилось драться с девчонками, которые надо мной насмехались.

– Надеюсь, у тебя получалось как следует проучить этих мерзавок!

– Иногда в отсутствие матери приезжала без предупреждения бабушка. Она совала мне несколько долларов и наполняла нашу кладовую. Мать отлично знала, что все эти консервы появляются там не по волшебству, но делала вид, что так и надо.

– Они не ладили?

– Они почти не разговаривали. Сколько их помню, они вечно были в ссоре – для меня так и осталось загадкой из-за чего. У Манинии – так я прозвала свою бабушку – было две дочери. Мама была старшей, младшая умерла еще до моего рождения. Ни разу не видела ни одной фотографии своей тетки. Утрата ребенка – незаживающая рана, так всегда говорила Маниния. Мне запрещалось заговаривать с ней об умершей младшей дочери. В тех редких случаях, когда я все-таки поднимала эту тему, она закрывалась, как устрица, и уходила. Я не настаивала, не хотелось причинять ей боль своими приставаниями. Бабушка – существо нежное и хрупкое, так я привыкла считать.

Агата отвернулась к окну.

– Маниния была моей сообщницей, ей я все рассказывала, ей мне не нужно было врать, – продолжала Милли. – Лишившись ее, я испытала величайшее в своей жизни горе. Она подарила мне свою машину и вместе с ней – свободу. Еще я думаю, что она, если б могла, спорила с моей матерью даже с того света.

Покосившись на свою пассажирку, она увидела ее отражение в стекле: по щекам у нее бежали слезы.

– Я вас огорчила?

– Не обращай внимания, – пробормотала Агата. – Усталость делает меня слишком чувствительной. За последние дни мне выпало слишком много переживаний, я от такого давно отвыкла.

– Это моя вина. Напрасно я все это на вас вывалила. Но я не хотела вас расстраивать. К тому же мое детство вовсе не было таким уж безрадостным, у нас бывали потрясающие моменты. Да, мы сидели без гроша, но со временем я поняла, что мы не такие, как остальные, – в хорошем смысле слова. Мама была очень интересным человеком: она обладала чувством юмора, железной силой духа, невероятной отвагой, ее безумный оптимизм граничил с беспечностью, и все же теперь я думаю, что правда была на ее стороне. Она все время повторяла, что не любит людей, но говорила неправду. На нее можно было положиться, и те, кому посчастливилось ее знать, души в ней не чаяли. Вы бы нашли с ней общий язык.

– Очень может быть.

Милли остановилась на бензоколонке и залила полный бак. Агата расплатилась и вернулась с охапкой сладостей.

– Зефир, лакрица, шоколад? Все по сто калорий и больше!

– Подождите меня здесь, – попросила Милли. – Я позвоню Фрэнку.

Вместо ответа Агата открыла пакет и сама принялась уплетать лакомства.

Милли удалилась с телефоном в руке. Агата следила за ней краем глаза. Заметив во время разговора, что находится под наблюдением, Милли вздохнула и отошла подальше.

Вскоре она вернулась, села за руль, завела машину и поехала.

– Все в порядке? – спросила Агата беззаботным тоном.

– Скоро мы доберемся до Юрики. У меня впечатление, что вот-вот пойдет дождь: тучи набегают.

– Если тебя утомляет моя болтовня, так и скажи.

– Он много работает и просит меня вернуться.

– Чтобы ты о нем позаботилась?

– Потому что он по мне скучает! – раздраженно ответила Милли.

– А ты по нему?

– Почему вы на него взъелись?

– С чего ты взяла? Я с ним даже не знакома. С удовольствием узнала бы о нем побольше! Что он за человек? Все известные мне любовные истории я почерпнула из книг.

Милли рассказала Агате о своей встрече с Фрэнком, расхвалила его достоинства, заявила, что рядом с ним чувствует себя уверенно. Их не сжигает страсть, зато у них бесконфликтные отношения, понемногу налаживающаяся совместная жизнь без стычек, без обмана. Чего еще желать?

Дорога сделала несколько витков, а потом вытянулась прямой линией через огромную долину, ограниченную на западе грядой холмов. За белыми изгородями, тянувшимися за горизонт, бродили табуны лошадей: казалось, они живут на свободе в этих бескрайних прериях. Через три мили справа появились ворота, от них на север уходила грунтовая дорога.

– Сверни туда, – попросила Агата.

«Олдсмобиль» запрыгал по ухабам. Два испуганных жеребца понеслись галопом вдоль дороги. Милли приняла вызов и надавила на газ. Удивленная Агата придерживала руками растрепавшиеся на ветру волосы. Милли издавала крики, подражая сгоняющим скот ковбоям, но это ей не помогло: жеребцы легко обогнали машину и исчезли вдали, и она сбавила ход.

Впереди вырос дом в колониальном стиле, почти такой же, как в фильме «Унесенные ветром».

– Здесь живет ваш друг?

– Похоже на то. Макс меня предупреждал, но это превзойдет все мои ожидания.

– Как вы думаете, он разрешит мне покататься верхом?

– У тебя есть опыт?

– Я выросла на Юге, проселков там больше, чем асфальтированных дорог. У нас все хорошо сидели в седле. Мама была прекрасной наездницей. Скакать верхом или гонять на мотоцикле – вот мои главные радости на родных просторах…

– Тебе надо было родиться мальчишкой!

– Нужен же был мужчина в доме! – С этими словами Милли вошла под навес крыльца.

Вышедший к ним дворецкий, приподняв бровь, разглядывал двух растрепанных, пропыленных незнакомок.

– Конюшни находятся в другой части усадьбы, – заговорил он фальшивым голосом. – Вернитесь на дорогу и поезжайте в сторону Юрики, чуть дальше вы увидите ведущую туда дорогу.

– Я похожа на конюха? – спросила Агата, подходя ближе.

Сбитый с толку дворецкий уставился на Милли.

– Миссис Дейзи и ее водитель, полагаю?

– Нет, «миссис Сейчас-получишь-пинок-в-задницу», если будешь дальше говорить со мной таким тоном!

– Мне очень жаль, но мы не устраиваем экскурсий для туристов и ничего не приобретаем у коммивояжеров, не дающих нам покоя на протяжении всего года. На случай, если вы не заметили, вы находитесь в частном владении. Так что немедленно покиньте его! Пошевеливайтесь!

– Альфред, передайте хозяину, что к нему пожаловала старая знакомая.

– Меня зовут Уиллем, хозяина нет, а в расписании дня, боюсь, отсутствуют встречи…

– Передайте Квинту, что к нему приехала сестра Соледад, и поторапливайтесь, милейший. Во-первых, вы начинаете действовать мне на нервы, а во-вторых, мы весь день провели в пути, так что, как вы сами выражаетесь, пошевеливайтесь! Мы не откажемся от прохладительных напитков.

Дворецкому, потрясенному наглостью незваной гостьи, осталось только удалиться.

– Будь так добра, – обратилась Агата к Милли, – принеси из машины мою сумку. Мне бы хотелось поприветствовать Квинта с глазу на глаз.

Милли, тоже впечатленная ее самоуверенностью, не стала спорить. Она спустилась по ступенькам и зашагала к машине.

На крыльцо вышел Квинт. Подозрение на его лице сменилось широкой улыбкой, стоило ему увидеть Агату. Но та вместо приветствия влепила ему пару пощечин.

– Первая – это благодарность за частые посещения меня в тюрьме, вторая – за грубость при нашей последней встрече.

– А я уже готовился воскликнуть: «Ханна, какой великолепный сюрприз!» – сказал Квинт, растирая щеку. – На такое я не рассчитывал…

– Ханны больше не существует. Заруби себе на носу: теперь меня зовут Агата. Учти, мы не одни. А что касается расчетов, то раз дошло до этого, то ты мог бы меня обнять и поцеловать.

Квинт так и сделал, после чего пригласил ее в дом.

Милли завороженно наблюдала за происходящим на крыльце с расстояния двадцати шагов.

– Лучше закрой рот, а то муха залетит. Или ты приросла к месту?! – крикнула ей Агата.

– Кто это? – шепотом спросил Квинт.

– Одна молодая особа, согласившаяся подвезти меня в знак симпатии. Смотри, не сболтни при ней лишнего, – тихо предупредила его Агата.

Дворецкий хотел забрать у Агаты сумку, но она крепко в нее вцепилась и сердито взглянула на него.

– Извините за мое поведение, мэм, – простонал он.

– Не раскаивайтесь, это ваша работа. И не беспокойтесь, я не доносчица. – Входя в холл, она добавила: – Лучше приведите мою подругу. Не знаю, что с ней, может, у нее столбняк?

Дворецкий, помнивший дословно их разговор, спросил, какой напиток предпочитает Агата.

– Любое спиртное, лишь бы покрепче. И так, чтобы никто не заметил. Надеюсь, вы меня понимаете? Мне надо заботиться о репутации.

Дворецкий поклонился и пошел выводить из столбняка Милли.

Квинт проводил гостью в гостиную. Обшитые деревянными панелями стены были увешаны мрачными картинами, освещенными маленькими музейными светильниками, мебель с дорогой инкрустацией была заставлена безделушками. Расписной потолок, лепнина, обрамлявшая двери и окна – в стиле интерьера ощущался переизбыток роскоши.

– Ты ограбил Форт-Нокс? – спросила Агата, наслаждаясь мягкостью дивана.

– Нет, я поступил еще хитрее! Вместо того чтобы стараться изменить систему, я решил извлечь из нее выгоду. Раз не вышло ее разрушить, я бросил ей вызов и выиграл.

– По крайней мере за свое согласие поступить к ней в услужение ты потребовал высокую плату.

– Это как посмотреть. Я столько трачу каждый год на благотворительность, что гораздо эффективнее борюсь с бедностью, чем в былые времена, когда мы печатали в темных подвалах листовки.

– Ты делаешь это, заботясь о неимущих или чтобы успокоить собственную совесть?

– С чего ей быть неспокойной? Потому что живу в достатке? На протяжении всей молодости я жертвовал собой. Я ничего не забыл: ни откуда мы пришли, ни что натворили, тем более зачем, но совершенно уверен, что сейчас творю больше добра, чем раньше. Не осуждай меня, ты ведь ничего не знаешь. Я сильно прижал эту систему, которая была нам так ненавистна, и теперь перераспределяю большую часть того, что зарабатываю. Я финансирую школы, два диспансера, дом престарелых, я создал в окрестностях сотню рабочих мест и при этом не разыгрываю из себя святого. Мало кто из наших шишек может сказать о себе что-нибудь похожее.

– Я тебя ни о чем не просила и приехала не для того, чтобы тебя осуждать. Ты живешь так, как тебе хочется, и твоя помощь людям заслуживает только похвалы. Сама я не могу похвастаться тем, что сумела хоть что-то совершить за последние тридцать лет.

– Тогда сменим тему. Я уже схлопотал пару пощечин, теперь попробуем вести приятную беседу. Когда тебя выпустили?

– Я выпустила себя сама, через потайную дверцу, – заявила Агата, заметив, что Квинт встревожился, и получая от этого удовольствие.

– Значит, ты в бегах?

– Да. Теперь, когда ты это знаешь, каждая минута в моем обществе все больше превращает тебя в моего сообщника.

– Чем я могу тебе помочь, Агата?

– Как забавно! – воскликнула она. – Мне и раньше казалось, что твоя речь всегда слишком напыщенна. Сейчас ты разводишь в прерии лошадей, но от этого мало что изменилось: в твоих устах высокопарная риторика по-прежнему звучит естественно.

– Это комплимент или критика?

– Констатация факта. Сестра говорила, что однажды приезжала к тебе, пока я сидела в тюрьме.

– Если бы это было так, я бы очень удивился и утратил красноречие, которое ты мне приписываешь. Давай говорить без обиняков: с тех пор утекло много воды, хранить старые альковные тайны больше нет смысла. У нас с ней случился роман, который завершился некрасиво. Ты была тогда слишком юной, чтобы это заметить, но твоя сестра, уж извини, отличалась очень легким нравом. А я, ранимый субтильный юноша, тогда еще не был вполне уверен, что меня привлекают девушки. Сексуальная революция достигла апогея, но демонстрировать свои предпочтения тогда еще не вошло в моду. Твоя сестра отличалась от всех остальных, она была очень бойкой. Мужчина в женском обличье. Она свела меня с ума и на славу мной попользовалась. Я был ее правой рукой, причем вооруженной, она заставляла меня делать все, что хотела сама, ради нее я шел на самый крайний риск. Если бы она потребовала, чтобы я освободил Джорджа Джексона[10], я бы без рассуждений пошел на штурм его тюрьмы. Я думал, что она искренна, но как же я был наивен! Пока я выполнял ее приказы, она скакала из одной постели в другую.

– Хватит, Квентин, с меня довольно.

– Я последний, кого захотела бы посетить твоя сестра: она отлично знала, что здесь ей не были бы рады.

Их разговор прервало появление в гостиной Милли в сопровождении дворецкого. Он поставил на столик напитки, подмигнул Агате, пододвигая ей стакан апельсинового сока, в который заранее плеснул водки, и удалился.

– Милли мечтала поездить верхом. Ты ей позволишь?

– Вы хорошая наездница? – спросил Квинт.

– Неплохая, – сказала Милли.

– В лошадях нет недостатка, я велю оседлать вам одну. С вами поедет мой человек. Здесь встречаются красивые пейзажи. Закат через два часа. У вас есть время получить удовольствие от прогулки, только не задерживайтесь.

Квинт позвонил дворецкому и проинструктировал его. Через считаные минуты дверь гостиной открылась, и Милли, сияя от счастья, убежала, поблагодарив хозяина дома.

– Будьте осторожны, у меня лошадки с норовом, – напутствовал он ее.

– Не беспокойтесь, справлюсь! – крикнула она уже из-за двери.

– А у меня душа не на месте, – сказала Агата, залпом опрокидывая свой стакан. – Сделай милость, посади ее на послушную клячу. Не хочу неприятностей.

Квинт нетерпеливо вздохнул.

– Теперь, когда мы остались одни, ответь, почему тебе важно знать, встречался ли я снова с твоей сестрой?

– Этого не случилось. Проехали. Ты сможешь приютить нас на одну ночь?

– На одну и на все последующие, пока тебе не надоест. Дом огромный! У меня шесть гостевых комнат, которые всегда пустуют. Не желаешь ли освежиться в ожидании ужина?

– Тебе не нравится моя прическа? – спросила Агата.

– Если честно, моя дорогая, нельзя заявляться в гости такой грязной. Марш в ванную!

– Если честно, мой дорогой, меня тянет сравнить тебя с Реттом Батлером. И это не комплимент!

Выйдя из гостиной, Агата поднялась по широкой лестнице на второй этаж, где располагались комнаты для гостей. Сверху величина дома Квинта поражала воображение. В апартаментах, куда дворецкий уже занес ее вещи, у нее голова пошла кругом. Такой роскоши она не видела никогда в жизни. В необозримом помещении на возвышении стояла ванна, к ней вели мраморные ступени. В зеркале в золоченой раме над умывальником из лазурита отразилась она сама – и картина той жизни, которую она когда-то выбрала.

Погрузившись в благоухающую пенную воду, Агата зажмурила глаза. Перед ее мысленным взором проплыла вереница образов: мать, не разрешавшая ей покидать дом; сестра, увлекшая ее в темноту; эпизоды их совместного путешествия через всю страну; дверь тюрьмы, захлопнувшаяся за ее спиной. Обложенное кафелем помещение, где ее раздели, унизили, отняли все вещи; бирка на оранжевом комбинезоне, отныне единственной ее одежде; длинный коридор, по которому ее провели, заковав в кандалы по рукам и ногам, вопли заключенных, кидавшихся на решетки при виде новенькой, – коридор, которому, казалось, не будет конца… Она содрогнулась, снова услышав тюремные звуки: лязг засовов, скрип кранов в душевых, глухой рокот разлитого всюду насилия – последней соломинки для тех, кому нечего больше терять. Она сбежала из ада – и вдруг очутилась в раю. Дыхание перехватило, горло сжалось; испугавшись, что сейчас задохнется, она выбралась из ванны и растянулась на полу.

Прошло немало времени, прежде чем она взяла себя в руки. Когда утихло сердцебиение и восстановилось дыхание, она встала, накинула купальный халат и пошла одеваться.

Потом, спускаясь в гостиную, она столкнулась с дворецким, поднимавшимся ей навстречу: он доложил, что хозяин дома ждет ее во дворе, и чинно отправился вниз вместе с ней.

* * *

Квинт сидел на ступеньках крыльца.

– Предлагаю начать сначала, – сказал он при виде ее.

– Что начать?

– Восстанавливать отношения. Наш разговор в салоне мне очень не понравился. Знаешь, внешность обманчива: на самом деле я мало изменился. Говорят, пятидесятилетний рубеж мужчина встречает спокойно, с уверенностью в себе; я же подошел к нему с пустыми руками. Я по-прежнему испытывал сомнения, тревогу, какое-то вечное моральное недомогание. Я очень часто вспоминаю все то, что мы пережили.

– Сигаретка найдется? – спросила Агата, садясь с ним рядом.

– Сейчас попрошу принести.

– Нет, Квинт, мне бы хотелось, чтобы ты сам сходил за куревом. Принеси заодно две бутылочки холодного пива, которое мы выпьем из горлышка. Тогда я, может быть, узнаю человека, которого знала раньше.

Квинт подчинился. Вернулся он, сменив брюки из вельвета и белую рубашку на потертые джинсы и черную футболку.

– Так лучше?

– Так ты больше похож на себя, вернее, на того, каким я тебя помню.

Квинт вставил себе в рот две сигареты, чиркнул спичкой, зажег обе и отдал одну Агате. Она сделала глубокую затяжку и сильно закашлялась.

– Признавайся, здесь только табак?

– Почти, – ответил сияющий Квинт.

– Объясни, как парень в лохмотьях, которого я знала, сумел так преуспеть в жизни?

– Я расскажу тебе об этом за столом. Правда, мне придется быть настороже, чтобы не ляпнуть при твоей подруге что-нибудь запретное? Меня все время подмывает назвать тебя настоящим именем.

– Умоляю, не забывай о бдительности!

– Ты принимаешь меня за идиота или это редкое совпадение? Эта твоя Милли – вылитая…

– Ты не идиот, – перебила его Агата. – Да, Милли – моя племянница. Но она этого не знает, и я хочу, чтобы так и оставалось.

– Понимаю… Именем своей сестры ты, наверное, назвалась для большей простоты?

– Милли родилась уже после того, как мы с сестрой поменялись именами. Для нее мать всегда была Ханной. Если бы я вернула мое настоящее имя, это ее сильно встревожило бы.

– Почему ты ничего не хочешь ей говорить? Только не заливай, будто вы встретились случайно!

– Случаю помог Макс. Я знала, где и когда ее перехватить, благо ее образ жизни отличается удручающим постоянством.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Она не знает о моем существовании, о прошлом своей матери, о том, что произошло между нами, сестрами.

– Вплоть до того, что не знает о существовании тетки?

– Знает, что была. Ей наплели, будто я умерла еще до ее рождения.

– Твоя сестра решилась на такую ложь?

– Если бы сестра! Меня отправила в могилу родная мать.

– Сочувствую… – пробормотал Квинт. – Представляю, как тебя потрясло это известие!

– У меня были основания для подозрений. Мать меня так и не простила. Как и другую свою дочь. А мне всегда хотелось познакомиться с Милли, я годами об этом мечтала. Но так, чтобы после этого жизнь ее перевернулась.

– Ты сбежала из-за нее?

– Из-за нее и из-за многого другого, касающегося нас с ней.

– Как мне тебе помочь?

– После всего, что ты мне рассказал, – никак.

К дому приближались галопом два всадника. Милли прекрасно держалась в седле, и Агату это привело в восторг.

– Твоя племянница – девчонка не промах, – похвалил ее Квинт. – Похоже, она действительно владеет нашей конной премудростью.

Как ни странно, эта похвала наполнила Агату гордостью.

– Еще раз тебя прошу, Квинт, будь осторожен, не сболтни при ней лишнего.

– Не волнуйся, я умею хранить тайны.

– Ты поддерживал связь с нашими?

– Нет, – ответил Квинт. – Я всегда был в группе белой вороной, меня терпели, но по-настоящему не уважали.

– Ты говоришь так из-за цвета своей кожи?

– Глупости, это просто образ.

– Я догадывалась и находила это странным.

– Выйдя из подполья, я встретился со старым товарищем из «Черных пантер» и некоторое время с ним общался. Потом, когда я уже начинал здесь, я приютил у себя девушку, которой требовались работа и крыша над головой. Ее звали Дженнифер, ты ее не знала. Она ловко обращалась с лошадьми. А потом она вдруг исчезла. Больше я ее не видел. О других я иногда что-то слышал, но это было давно. А ты?

– Меня навещал раз в год только Макс. Сначала приезжала Люси, но потом перестала. Раз-два в год мне писал Рауль. Остальные не подавали признаков жизни. Я ни на кого не в обиде. Думаю, каждый заботился о том, чтобы спасти свою шкуру.

– Мне стыдно, что я тебя не навещал. Это от страха. Приехать в тюрьму, сесть в комнате для посещений, дать себя обыскать – нет, это было выше моих сил.

– Не надо оправдываться, Квинт. Ты был близким к Агате человеком, ты должен знать, кому она доверяла.

– Твоя сестра не доверяла ни одной живой душе. Более-менее ладила с Верой, у меня даже было подозрение, что они любовницы, хотя это ничем не подтверждалось. Был еще Роберт, кузен Макса – не знаю, помнишь ли ты его, он просто пустое место. Да, еще Билл – этот тоже побывал в ее постели. А что ты хочешь выяснить?

– Повторяю, мне необходимо понять, кому она больше всего доверяла.

– Я бы с радостью помог тебе в этом, но, увы, мне остается только развести руками.

– Вера по-прежнему живет в Вудворде?

– Кто тебе это сказал?

– Макс оказался самым стойким, он – наша коллективная память. Он знает, что с кем стало. Если бы не он, я бы не сумела сбежать, тем более найти Милли.

– Вера – учительница, она вышла замуж за хорошего человека. Я встретил ее в последний раз много лет назад, на скачках в Оклахоме. Она осталась прежней: такая же гордячка и красавица. Ты собираешься с ней встретиться?

– Возможно.

– А потом куда?

– Потом – к океану, если доберусь. Я годами мечтала о бескрайнем горизонте, теперь хочу сделать себе подарок.

Милли и ее спутник перешли на шаг. Перед домом она натянула поводья и остановила коня. Когда она, запыхавшаяся и сияющая, спрыгнула на землю, Квинт похвалил ее за ловкость.

– Спасибо, это такой восторг!

– Вы умелая всадница, – ответил он, поглаживая гриву пегой.

Он жестом велел работнику отвести лошадей в конюшню.

– Скорее в душ, скоро садимся за стол.

Милли не пришлось просить дважды. Попрощавшись со своим спутником, она убежала.

* * *

За ужином Квинт рассказал по просьбе Агаты о своем прошлом.

– Я приехал сюда двадцать лет назад, и весь мой багаж составляли моя черная кожа и моя злость. Джон – так звали здешнего хозяина – подвез меня по пути. Он возвращался из Альбукерке, с похорон жены. Я мог ему соврать, но почему-то взял да и вывалил всю правду. Я вышел из тюрьмы, отсидев полгода за кражу в магазине. Судья-расист влепил мне этот срок, не подозревая, что за мной числятся гораздо более серьезные преступления. Я участвовал в запрещенных демонстрациях, дрался с полицией, взрывал общественные здания – а за решетку угодил за три банки консервов и две плитки шоколада, которые стащил в бакалее, потому что подыхал с голоду. Судья так и не понял, почему, выслушав приговор, я совершенно не расстроился. Тут мне снова повезло: меня посадили в окружную тюрьму, не самую плохую. Я был начеку, терпел унижения, насмешки и побои, как от надзирателей, так и от других заключенных, не поднимая головы. Я считал дни с единственной мыслью: только не дать им повода продлить мне срок!

Квинт перевел взгляд на Милли.

– Хочешь знать, что собой представляла повседневная жизнь чернокожего в тюрьме? Надзиратели разжигали расовые конфликты и провоцировали драки между членами разных сообществ. Чтобы убить время, они заключали пари и давали оружие тем, кому желали победы: белым, когда те ссорились с латиносами, латиносам, когда те ссорились с нами. Чтобы к тебе получше относилось начальство, надо было задирать других. Больше всего им нравилось сталкивать нас, чтобы мы поубивали друг друга. Кубинцу они приказывали вывалить ведро экскрементов в камеру негра со словами, что это подарок от Малкольма Икса; белым нашептывали, будто слышали, как кто-то из нас клялся, что, освободившись, будет насиловать их жен… А то заставляли нас подсыпать толченое стекло в еду какого-нибудь заключенного, не важно кого, лишь бы с кожей другого цвета. Ничто их так не забавляло, как разжигание ненависти между заключенными и поддержание обстановки страха, которая может сломить даже самого стойкого. Обращались они с нами так с единственной целью – уничтожить нас, но я не сдался. Эти нелюди в форме, колотившие нас весь день, обжирались у нас на глазах, мы же жили впроголодь, потому что губернатор штата решил вдвое сократить норму питания заключенных. Эти люди, отправлявшие тебя в карцер просто за то, что ты встретился с кем-то из них взглядом, а то и безнаказанно стрелявшие тебе в голову, имели семью и детей, а по воскресеньям ходили в церковь и молили Господа о милости… Примитивные люди находят убежище в набожности, она дарит им ощущение, будто они все делают правильно, потому что с ними Бог. Их жестокость не знала предела, но каждый раз, принимая удары, я думал о напалме, которым поливают вьетнамскую детвору, и твердил себе, что мне еще повезло… Я выстоял, и меня отпустили. Что я мог сделать, выйдя на свободу? Для того чтобы по одиннадцать часов в день вкалывать на заводе, у меня недоставало здоровья. Напялить ливрею, стать швейцаром, стелиться перед белыми, тратящими в ресторане за один раз больше, чем я могу заработать за целый месяц? Нет уж. Можно было бы наняться мойщиком посуды, но я предпочел дорогу и свободу. Я шел пять дней, прыгая в канаву всякий раз, когда приближалась машина – боялся, что меня посадят за бродяжничество. Я совсем выбился из сил и уже не смог спрятаться, когда меня догнал автомобиль Джона. Не знаю, что меня заставило поведать о своей жизни этому чужаку, согласившемуся меня подвезти. Мне не верилось, что он остановился ради меня. Джон слушал, не произнося ни слова. От меня разило потом, а он даже не опустил стекло. Моя вонь конечно же причиняла ему неудобство, и я вежливо сказал ему об этом. Тогда я в первый раз услышал его голос. Он сказал: «Молодой человек, я еду с похорон, все живое пахнет лучше смерти. Но если вас беспокоит запах моей туалетной воды, я могу опустить стекло». Он отвез меня к себе, не в этот дом, а в тот, что у конюшен. По сравнению с прежними условиями, в которых я жил, там была невероятная роскошь: отдельная комната, кровать с настоящим постельным бельем, стол, мягкое кресло, душевая с умывальником, зеркало, нормальный туалет. Джон распорядился принести мне одежду и горячую еду. Он пообещал навестить меня назавтра и пожелал спокойной ночи. Утром он постучался в мою дверь и крикнул, что ждет меня снаружи. Меня мучили подозрения, что за такой щедростью обязательно должны последовать какие-то требования. Я думал, что он заставит меня совершить что-то дурное, что ему нужен подручный для мести, недаром он приехал с похорон. Пока я одевался, меня не оставляли мысли одна другой мрачнее. Я вышел, солнце светило прямо в глаза. Он сидел за рулем пикапа, я тоже сел, и мы поехали. Я знавал белых, которым доставляло удовольствие сдавать чернокожих в полицию, придумав преступление, которого они не совершали, просто чтобы доказать свое превосходство. Джон вел машину, а я не убирал руку с дверной ручки, готовый в любой момент выпрыгнуть и броситься наутек. Джон был не из болтливых, и его молчание не добавляло мне уверенности. Он подъехал к дайнеру и спросил, не откажусь ли я с ним позавтракать. Видели бы вы зал, когда мы вошли! Тишина, вытаращенные глаза, удивленно разинутые рты! Можно было подумать, что время остановилось. Джон был в округе уважаемым человеком, так что никто ничего не сказал. Мы устроились в кабинете, подошла официантка с вопросом, что ему принести. Потом поворачивается и спрашивает меня: «А что вы закажете, сэр?» Это ее «сэр» я слышу до сих пор. Оно стоило всех деликатесов на свете. Она словно поднесла мне на серебряном блюде мое достоинство. Я ей в ответ: «Яичницу с большим количеством бекона, пожалуйста». Джон произнес, ни к кому не обращаясь: «Что-то сегодня тихо, хоронят кого-то, что ли?» Всем стало неловко, он ведь сам только что жену похоронил. Посетители покашляли и возобновили еду и разговоры. Джон наблюдал за мной и молчал. После еды он повез меня в город купить мне одежду, туалетные принадлежности, подстричься. Сижу в кресле из чертовой кожи и боюсь, как бы парикмахер не взрезал мне сонную артерию, не выпустил из меня всю кровь. Трапеза приговоренного-то уже состоялась! В тюрьме нельзя не свихнуться! Меня обслужили по-королевски: побрили, приложили к физиономии горячие салфетки с запахом лаванды, постригли волосы ножницами – а могли бы обрить наголо! Потом Джон говорит: если ты, мол, не прочь поработать, могу тебя научить ремеслу. «Какому ремеслу?» – спрашиваю. «Чем, по-твоему, занимаются в конюшнях? Уходу за лошадьми». Он стал моим наставником, все мне показал: как ухаживать за лошадьми, как их кормить, как отбирать жеребят для пастухов, для долгих перегонов скота, для конных состязаний, для родео. Через три года он стал учить меня бухгалтерии, брал меня на конные аукционы. Он всегда обращался со мной как с равным. С каждым годом он возлагал на меня все больше и больше ответственности. В этих краях нелегко добиться уважения, не всем нравилось, что цветной начинает заправлять на крупном ранчо. Однажды мы с Джоном даже вступили в драку с оскорбившими нас фермерами. Сначала нам досталось, а потом… Ведь это деревенское мужичье не знало, где я учился постоять за себя! Один до сих пор ищет в кукурузном поле мочку своего уха, другие при виде меня опускают глаза. Иногда у нас похищали скот, валили наши изгороди, малевали на наших воротах три буквы «K»[11]. Джон знал, что за этим может последовать кое-что похуже, но стискивал зубы и делал вид, что ничего не замечает. Со временем местные жители, тем более работники ранчо, стали меня уважать. Перед смертью Джон завещал свое хозяйство мне. Семьи у него не было, согласно его последней воле я похоронил его на ранчо. Каждый день навещаю его могилу: она на том холме, на который ты сегодня наверняка поднималась, когда каталась верхом.

После этого Квинт надолго умолк. За десертом Милли предложила выпить в память о Джоне. Агата подняла свой бокал со странной улыбкой.

– Как вы познакомились? – спросила их Милли.

– Я уже не помню ни места, ни обстоятельств знакомства, – сознался Квинт.

– А я помню, – сказала Агата. – Дело было в Кент-Стейт, в Огайо, после большой демонстрации против вторжения в Камбоджу, которая кончилась очень плохо: Национальная гвардия открыла по нам стрельбу. Четырех студентов убили, девятерых тяжело ранили. После этого по всей стране вспыхнули демонстрации, забастовки, студенты стали захватывать кампусы. Мы познакомились на заседании комитета, обсуждавшего кампанию протеста.

– Точно, – сказал Квинт и почему-то опустил глаза.

– В чем дело? – спросила Милли.

– Ни в чем, – буркнул он.

– Через несколько дней мы взорвали штаб Национальной гвардии в Вашингтоне.

– Что вы сделали?!

– Ты слышала. Уверяю тебя, обошлось без жертв. Готовя подобные акции, мы принимали все необходимые меры предосторожности, выбирали только административные здания и нерабочие часы, а если там оставался хоть один служащий, звонили властям задолго до намеченного времени акции, чтобы из здания успели всех эвакуировать.

– Ушам своим не верю! – воскликнула Милли. – Вы так об этом рассказываете, как будто речь о невинных шалостях.

– В каком-то смысле так оно и было, – рассмеявшись, сказала Агата.

– Напрасно ты ей все это рассказываешь, – проворчал Квинт.

– А ты хочешь, чтобы она решила, что мы лезли под пули, как бессловесный скот? Назавтра после взрыва полиция Огасты убила на демонстрации против полицейского произвола шестерых чернокожих, через два дня – двух студентов в Университете Джексона в штате Миссисипи. Мы отвечали на государственное насилие, вот и все.

– Насилием на насилие! – возмутилась Милли.

– Понимаю, тебя это шокирует, я тоже чаще всего выступала против таких операций.

– Видимо, недостаточно, иначе вас бы не посадили!

Агата не стала обижаться на ее слова.

– Хватит! – прикрикнул на них Квинт. – Все это в прошлом. Не желаю, чтобы вы ссорились в моем доме. Поговорим о чем-нибудь другом.

– Конечно, почему бы и нет? – подхватила Милли насмешливым тоном. – Может, принести вашу гитару? Вы бы спели нам «Мир и любовь» или что-нибудь из репертуара Джоан Баэз[12].

Агата бросила на стол салфетку, отодвинулась от стола и встала.

– Вы куда? – спросила Милли.

– Хочу позвонить Раулю, надо его поблагодарить – ты мне напомнила. Заодно, может быть, забуду твой дерзкий выпад. Откуда можно спокойно позвонить? – обратилась она к Квинту.

– Из моего кабинета, дверь напротив.

* * *

Рауль сообщил Агате о визите федерального агента. Его рассказ о том, как он прикрутил агента к стулу, вызвал у Агаты смех, хотя во всей ситуации ничего смешного не было. Рауль пересказал ей то, что услышал от маршала. Пока что ее преследовал только он, но вскоре к погоне должно было присоединиться ФБР. Единственным способом избежать поимки было где-то спрятаться.

– Это еще не все, – не унимался Рауль. – Этот маршал – наш давний знакомый.

У Агаты сжалось сердце.

– Значит, это была правда?.. – прошептала она.

– Да, твоя сестра не соврала. Мне тоже не хотелось верить, но… Том, наш соратник, действительно был внедренным агентом.

– Он сам тебе в этом сознался?

– В двадцать лет не перебегают на другую сторону баррикад. Таких перерождений не бывает.

– Так предал он нас или нет?

– Он клянется, что нет, утверждает, что нас сдал кто-то другой.

– Ты ему веришь?

– Даже не знаю… Кое-что меня озадачило. Когда я задал ему этот вопрос, он уже уходил. Он был вооружен и, как ты понимаешь, мог мне не отвечать. Тем не менее он вернулся и стал спорить со мной, как будто сам очень нуждался в этом разговоре, как будто хотел оправдаться. Он не только отрицал, что донес на нас. Он утверждал, что предатель был в самой нашей группе.

– Кто?

– Он уверяет, что так и не сумел узнать.

– Тогда почему он так уверен, почему ничего не сказал тогда?

– Это я и пытался из него вытянуть. Он признает, что на него выходило ФБР, но клянется, что оставался верен нам. Говорит, что если и играл иногда в двойного агента, то только для того, чтобы нас защитить. Если бы он тогда признался, то ему пришлось бы плохо. Он утверждает, что это благодаря ему мы успели покинуть конспиративную квартиру в Гринвич-Виллидж до облавы федералов.

Агата хорошо помнила этот эпизод, который мог бы привести к ужасным последствиям. Группа должна была собраться для подготовки той акции, за которую расплачивалась потом она одна. Неизвестный информатор предупредил их о готовящемся налете федералов на дом, где намечалась встреча.

Выяснить, правда это или ложь, не представлялось возможным. Власти шли на все, чтобы дестабилизировать оппозиционные организации. ФБР часто фабриковало фальшивки о сотрудничестве с ним того или иного активиста или о подготовке насильственных акций с целью дискредитации оппозиционеров в глазах общественного мнения. Федералы ничем не гнушались, лишь бы создать в оппозиционных ячейках обстановку всеобщей подозрительности. Но в тот раз осторожность была не лишней, встречу отменили. Макс взял такси и несколько раз проехал мимо дома, где должно было пройти собрание. Он заметил на улице несколько машин без опознавательных знаков. Никто так и не узнал, кто сообщил группе о засаде, но она была обязана осведомителю тем, что все остались на свободе. На следующий день все члены группы покинули Нью-Йорк и спрятались – вернее, почти все…

– Что еще ты от него узнал?

– Лучше я не буду тебе говорить…

– Выкладывай!

– Он просил, чтобы я посоветовал тебе сдаться, если ты на меня выйдешь.

– Это все?

– Он знает про тетрадь.

– От тебя?

– Конечно нет!

Выражение лица Агаты изменилось: на нем появилась улыбка рыболова, видящего прыгающий поплавок. Она затаила дыхание.

– Когда он уехал?

– Я постарался его задержать, но не мог же я оставить связанным федерального маршала на целый день! Он укатил ближе к полудню, часов через пять после вас. Давно вы у Квинта?

– Чуть больше трех часов. Мы задержались в пути.

– Немедленно сматывайтесь! Не теряйте ни минуты! Пожалуйста, позвони мне завтра, сообщи, как у тебя дела.

– Обещаю – если получится.

– Слушай, Агата, не наделай глупостей с револьвером. Если тебя сцапают, я найду эту тетрадь и добьюсь твоего освобождения, слышишь?

– Нет никаких доказательств, что она сохранилась, милый Рауль.

– Тогда я найду того, у кого она была, и заставлю подписать признание. Если бы ты раньше все мне рассказала, я бы ее…

– Надзиратели читали всю нашу переписку. До смерти сестры я не могла написать про тетрадь. Все так сложно, Рауль! Когда-нибудь я все тебе объясню.

– И вот еще что меня беспокоит: как вышло, что вернуть тебя в тюрьму поручили Тому? Ведь ты сама мне сказала, что твое бегство не афишируется?

– Ты веришь в случайности? Обещаю, скоро я раскрою тебе всю правду. Спасибо за гитару, напрасно ты это сделал, она же…

– Я-то тут при чем? «Гибсон» – подарок малышки. Она что, ничего тебе не сказала?

Агата промолчала.

– Времена сейчас тяжелые, я весь в долгах. Она предложила за нее столько, что я не смог отказаться. Больше я тебе ничего не скажу, подарок есть подарок. Пользуйся!

Агата прикусила губу, стараясь сдержать нахлынувшие чувства.

– Рауль, прости меня за то, что в молодости я не смогла тебя полюбить.

– Над такими вещами мы не властны, – ответил он и сам повесил трубку.

Агата долго слушала короткие гудки, потом оглядела кабинет Квинта. Она представила себе, как он сидит в кресле, в котором сейчас сидела сама, и занимается делами. Между ее и его жизнью пролегло расстояние в тысячи миль. Что затевает судьба? Какой момент определяет всю дальнейшую жизнь? Ее внимание привлекла фотография в рамке на письменном столе. Приглядевшись, она не удержалась от смеха.

Бой часов вернул ее к реальности. Стрелки показывали 21.30. Она вернулась в гостиную и застала Квинта и Милли за увлеченной беседой.

– Жаль вас прерывать, – сказала Агата, – но мне нужно срочно уносить ноги.

– Что случилось? – взволнованно спросил Квинт, вставая.

– Сюда вот-вот нагрянут федералы.

– У них нет права вторгаться на мою территорию до рассвета! – возмущенно воскликнул он.

– Может быть, но к рассвету они нас окружат. Поспешим, иначе будет поздно.

– Ладно, – сказал Квинт. – Я знаю неподалеку один мотель, хозяин – надежный человек. Ты сможешь там переночевать. Я тебя отвезу, вот только возьму ключи.

– Я сама ее отвезу, – вмешалась Милли. – Идите за вашей сумкой, – поторопила она Агату. – Я подожду снаружи. Не теряйте времени!

Милли выбежала на крыльцо, бросилась к машине, дрожащими пальцами стала тыкать ключом в замок зажигания. Агата открыла дверцу и села рядом.

– Где твое хладнокровие? Все будет хорошо. – Она взяла руку Милли и аккуратно вставила ключ.

Мотор взревел, «олдсмобиль» помчался по грунтовой дороге, поднимая облако пыли. Достигнув шоссе, Милли свернула на него так резко, что машину занесло.

– Только в кювет свалиться не хватало! Прошу тебя, успокойся.

Агата оглянулась и стала смотреть в заднее стекло. Вдали светили фары.

– Выключи весь свет и поезжай как можно осторожнее.

Милли послушалась и вцепилась в руль, дожидаясь, пока зрение привыкнет к темноте.

– Квинт сказал, в какой стороне мотель?

– Сосредоточься на дороге. Не гони! Не знаю, как ты, а я не вижу ни зги!

– Не беспокойтесь, я вижу достаточно, чтобы не вылететь в кювет.

Агата снова оглянулась и увидела лучи фар на грунтовой дороге, с которой они только что свернули.

– Еле успели, – проговорила она со вздохом облегчения.

Нескончаемая асфальтовая полоса карабкалась на холм. Когда они оказались наверху, Агата жестом попросила Милли включить фары.

Это было своевременно. В следующий миг луну заслонили тучи, и хлынул проливной дождь.

Милли быстро подняла верх, но в стыки все равно сочилась вода. Видя огорчение Милли, Агата, не обращая внимания на мокрые ноги, сказала:

– Не тревожься за машину, завтра ее быстро высушит солнышко.

– Я тревожусь не за машину. Просто дорога мокрая, покрышки старые, резина лысая… В таких условиях я ехать не могу.

Она спрятались на заброшенной бензозаправке под дырявым навесом.

– Меня мучат угрызения совести, – созналась Агата. – Я заставила тебя ехать со мной, хотя не имела права тебя в это втравливать.

– Поздновато для раскаяния, вы не находите?

– Нет, для раскаяния никогда не поздно. Когда кончится дождь, ты высадишь меня в ближайшем населенном пункте.

– На ночь глядя? Еще чего!

– Ну, тогда завтра утром.

– Хотите от меня избавиться как раз тогда, когда все это становится занятно?

– Не вижу в нашем положении ничего занятного!

– Как мы выглядим со стороны? Мчимся как сумасшедшие в темноте, с потушенными фарами, после ужина у вашего друга, персонажа черно-белых кинофильмов, которые моя мать любила смотреть по телевизору! И ради чего? Чтобы застрять в этой жалкой дыре, промокнув до костей! У меня, например, зуб на зуб не попадает, так я продрогла! Я даже не знаю, на каком я расстоянии от дома, я вру Фрэнку с тех пор, как сбежала с вами, не говоря уже о миссис Берлингот, как вы ее называете. Не смогу теперь без смеха произносить ее фамилию! Уверяю вас, лучше веселиться, чем пытаться найти во всем этом какой-то смысл.

– Хочешь, я развеселю тебя по-настоящему? Квинт со своим писклявым голосом и утонченными манерами – такой же владелец хозяйства, как я – первая леди страны.

– Что вы несете?

Агата изогнулась и достала фотографию в серебряной рамке, которую прятала за спиной.

– Беднягу Джона не надо жалеть: видишь, в каком чудесном обществе он праздновал Новый год? Можешь убедиться, фотография свежая.

Милли схватила фотографию, и глаза у нее вылезли из орбит. На женщине, обнимающей Джона, были очки с оправой в форме цифр, обозначающих текущий год.

– Выходит, Квинт все выдумал?

– Нет, – возразила Агата, – молодость, тюрьма, приезд на ранчо – все это правда. Вот только его взлет прервался на том, что добряк Джон доверил ему управление своим ранчо, а сам наслаждается жизнью. Квинт похоронил его без всяких оснований. То, как Квинт распорядился своей жизнью, заслуживает уважения, но мужчинам необходима похвала. Если их не хвалят другие, они хвалят себя сами.

Ливень перестал. Агата немного прошлась и вернулась к Милли.

– Ты устала?

– Меня утомила поездка и сытный ужин. Но окончательно меня доконала все-таки прогулка верхом.

– Хочешь, я поведу?

– Я думала, у вас нет прав.

– Это не значит, что я разучилась водить. В такой час мы вряд ли нарвемся на полицию. В молодости я много раз пересекала страну в такой же точно машине.

– За рулем или как пассажирка? – осведомилась Милли.

– И так, и так. Доверься мне, я буду осторожна. Нам надо ехать.

– У вас хватит сил?

– Если помнишь, сегодня я большую часть пути проспала.

– Ладно, – сказала Милли. – Поищем отель. Не хочется ночевать в таком мрачном месте.

Агата подрегулировала кресло, повернула ключ зажигания и тронулась с места. Сначала Милли, борясь со сном, следила, как она управляет машиной, но миль через десять не выдержала и уснула.

* * *

Квинт и дворецкий остались стоять на крыльце, провожая взглядами удаляющийся «олдсмобиль».

– Знаю, час поздний, – нарушил молчание Квинт, – но нужно как можно скорее уничтожить все следы их пребывания.

– Хозяин возвращается уже завтра? – спросил дворецкий.

– Нет, только в конце месяца, как и собирался. Но у нас будут этим вечером другие гости.

– Кого еще нелегкая несет? – спросил дворецкий.

– Федералов. Я сам им открою. Придется им врать. Не хочу впутывать в это тебя.

– Врать о чем? Мы уже много дней сидим тут одни-одинешеньки! А ты для пущей убедительности переоденься в халат. Я их встречу.

– Нет, Уиллем. Вернемся в дом, скоро пойдет дождь. Я займусь ими сам.

Дворецкий, не теряя времени, убрал со стола, сменил скатерть, ровно поставил стулья. Теперь комната выглядела безупречно. Он ринулся в гостиную и, вернув девственный вид диванам, заглянул в кабинет. Он придвигал кресло к письменному столу, когда в дверь позвонили.

Квинт заторопился к двери, напуская на себя сонный вид. Получалось не слишком убедительно.

– Встречать посетителей – моя обязанность, – сказал ему Уиллем, усмехаясь. – Ступай наверх, я сам справлюсь.

Квинт поколебался и уступил.

* * *

Агата ехала в ночь. Милли крепко спала, даже дорожный шум не мог ей помешать. Когда колеса попадали в выбоины, она склонялась вперед, и Агата всякий раз осторожно ее поднимала.

* * *

Дворецкий отпер дверь и сразу предупредил, что хозяин дома уехал отдыхать.

– Будьте так добры, сообщите Квинту, что к нему просится переночевать старый друг.

– Господин управляющий уже лег спать. Если мне придется его разбудить, что мне ему сказать?

– Повторяю: я его старый друг, – проговорил Том ледяным тоном.

Дворецкий пригласил его в дом и попросил подождать в холле.

Квинт появился на лестнице в халате, изображая сонную зевоту.

– В чем дело, Уиллем? – крикнул он, спускаясь.

– Посетитель, сэр.

– Так поздно?

Том вышел из-за спины дворецкого. Узнав его, Квинт забыл, что хотел разыгрывать недовольного разбуженного, и не смог скрыть удивления.

– Том?!

– Ты ждал кого-то еще?

– Никого я не ждал… – промямлил Квинт.

– Полагаю, здесь найдется более удобное место? Мне позволят присесть? Я бы не отказался от скотча и от сэндвича, если для этого не слишком поздно.

Квинт кивнул дворецкому и пригласил Тома в гостиную. Они сели друг против друга на диванчики и обменялись долгими взглядами.

– Сколько времени мы не виделись?

– Лет тридцать, если не больше. Честно говоря, я сбился со счета, – ответил Том.

– Как ты меня нашел?

– В отставке зимы кажутся нескончаемыми. Я живу на севере Висконсина, для моих старых костей там холодновато.

– Сейчас весна, – напомнил Квинт.

– Это точно. Я уже тороплюсь домой. Я выехал в конце осени и проехал через всю страну. Честно говоря, в прошлом году мне захотелось повидаться с друзьями, которые еще живы. Через что мы только не прошли вместе! Очень жаль, что мы потеряли друг друга из виду. Мне даже пришла в голову мысль собрать воспоминания и написать книгу. То, за что мы боролись, могло бы заинтересовать новые поколения.

– Ты заделался писателем?

– Не будем преувеличивать. Я слушаю, что мне рассказывают, и излагаю это на бумаге. Я только начал, но постепенно втягиваюсь.

– А чем ты занимался раньше?

– Я перебрал много разных профессий. Пришлось постранствовать, жизнь не всегда была легкой. Рад видеть, что ты преуспел в жизни, поздравляю!

Квинт изобразил улыбку. Вошел дворецкий и поставил перед Томом поднос.

– Скотч и клаб-сэндвич. Надеюсь, вы останетесь довольны.

Квинт поблагодарил Уиллема и отпустил его. Когда тот закрыл за собой дверь, разговор возобновился.

– Так, значит, тебе пришло в голову проведать старых друзей? Встреча ветеранов в ресторанчике – чудесная идея! Отличная возможность тряхнуть стариной. Уверен, друзья поддержат твое предложение.

– У меня на уме не совсем это, Квинт. Я встречаюсь с каждым по очереди. Мотаюсь между штатами, вот и решил, что глупо было бы не воспользоваться возможностью поприветствовать старых друзей и вспомнить былое.

– Кстати, насчет твоей книги: ты намерен сохранить авторские права за теми, кто надиктует тебе главы?

– Почему нет? В конце концов, я хочу поместить в ней историю каждого.

– Моя история просто захватывающая, – сообщил Квинт. – Может получиться страниц пятьдесят, не меньше! Не скрою, я был бы горд, если бы она была опубликована под красивой обложкой. Может, прямо сейчас и начнем? Снимай куртку, садись к письменному столу, я дам тебе, чем писать.

– С этим можно подождать до завтра, сегодня уже поздновато.

– С кем ты уже успел поговорить?

– С Робертом, но он такой горький пьяница, что в его лепете мало что можно разобрать. С Максом, он живет в Филадельфии с очень красивой женщиной. Брайан поселился в старом школьном автобусе и ведет спартанский образ жизни, но его интеллекту можно позавидовать. У Рауля джаз-клуб в Нашвилле, повидаться с ним было настоящим удовольствием, у него неиссякаемый запас пикантных историй. А ты-то, как тебе удалось так преуспеть?

– Кого еще ты намерен посетить?

– Знаешь, старина, я имею право провести допрос честь по чести. Так что вопросы здесь задаю я!

– У меня другое мнение. Но меня уже увлек твоей проект книги, ты разбудил во мне любопытство. Чем больше я об этом думаю, слушая тебя, тем больше убеждаюсь, что наша история поучительна. Нужно, чтобы ее узнали.

– Рад твоему энтузиазму. В моих планах повидаться с Верой. – Том вошел во вкус своей игры и стал вполне убедительно разыгрывать роль журналиста, ведущего расследование. – Я всегда к ней неровно дышал. Кажется, она живет в Оклахоме, неподалеку от техасской границы.

– Красивая женщина, у тебя хороший вкус.

– Еще бы Ханну увидеть. Только я не знаю, где она живет.

– А меня ты как нашел?

– Ремесло помогло. Когда пишешь, вступаешь в игру со своими персонажами. Столкнулся в баре с Робертом, узнал у него адрес Макса, очутился у Брайана, и так далее.

– Мой адрес тебе дал Рауль?

– Вот именно!

– Повезло тебе! В последний раз мы с ним виделись еще до того, как я угодил в тюрьму. Чтобы тебе верили, тебе нужно проделать еще немалый путь. Ты уверен, что тебе не пора расслабиться?

Глядя на Квинта, Том распахнул куртку, перестав прятать свой жетон.

– Хватит ломать комедию! Если бы я сразу представился маршалом, ты бы, наверное, потребовал ордер, прежде чем меня впустить?

– С какой стати? Мне нечего скрывать! Одно удивительно: старый товарищ, бунтовавший против системы, перешел на сторону копов! Согласись, после того, что мы тогда вытворяли, это как-то странновато. Если только тебя с самого начала к нам не заслали.

– Зачем было мне подыгрывать, если ты встретил меня с предубеждением?

– Мне было забавно слушать, как самоуверенно ты фантазируешь. Но хорошенького понемножку. Доедай свой сэндвич. Во имя нашей прежней дружбы я предоставлю тебе ночлег, а завтра ты уедешь.

– Она была у тебя, да?

– Не знаю, о ком ты говоришь, Том.

– Об Агате. В былые времена мы называли ее Ханной.

– Это ты нас сдал в былые времена, как ты выражаешься?

– Нет, Квинт, клянусь тебе, это был не я. На меня вышли федералы, но я воспользовался ими, чтобы вас защитить. Благодаря мне вы не попали в расставленную ими западню.

– Неприятно слышать от тебя это «вы». А я думал, что ты из наших! Это признак того, что ты работал на них. Двойной агент? Очень романтично! Извини, не верю.

– Я не могу заставить тебя мне верить, но это чистая правда. Я ничего им не рассказал. Да, я перешел на другую сторону. Когда наши войска ушли наконец из Вьетнама, я уже не видел причин продолжать борьбу. Я был против радикализации движения и боролся за мир, а не за другую войну, внутри страны. И пошел не в копы, а в маршалы. Моя жизнь была посвящена тому, чтобы отправлять за решетку убийц, наркоторговцев, грабителей, похитителей людей, тех, кто не мыслит своего существования без насилия. Я горжусь тем, что делал. Это нисколько не противоречило идеалам справедливости, ради которых я когда-то вступил в нашу группу. Если хочешь знать, я многих из наших ребят спас от тюрьмы. Слышишь, из «наших»! Всякий раз, когда мне удавалось получить чье-то дело, не рискуя попасться, я делал так, что оно исчезало. Многие товарищи благодаря мне остались на свободе и живут под другими фамилиями. С некоторыми из них я даже не был знаком.

– Какое безобразие! Тебя даже медалью не наградили!

– Издеваешься? Валяй, я не обижаюсь.

– Я побывал за решеткой и с тех пор ненавижу любую власть. Ты уже не сердись на меня за это.

– Как ты думаешь, кто сделал так, чтобы судья ничего не узнал о твоем прошлом?

– Что тебе надо, Том?

– Найти Ханну, пока не поздно.

– Не хотелось бы тебя огорчать, но, возможно, ты уже опоздал. Можешь навестить ее на кладбище Санта-Фе, вот только сомневаюсь, что она тебе что-нибудь расскажет.

– Ты не все знаешь. Тридцать лет назад сестры поменялись именами: Агата стала Ханной, Ханна – Агатой. Старшая сестра пять лет назад погибла в автокатастрофе, и теперь речь идет о младшей, которая, прежде чем сесть в тюрьму, назвалась именем своей сестры.

– Я ее помню, она мне нравилась больше, чем старшая сестра. Но ты же сам говоришь, что она уже не первый десяток лет сидит в тюрьме, как же мне…

– Она совершила побег. Я знаю, что она приезжала к тебе.

– Рад за нее. А меня ты переоцениваешь. Почему ты сказал «пока не поздно»?

– Потому что в моем распоряжении остается не более суток, чтобы ее найти. Потом за дело возьмутся федералы, и у нее не останется ни единого шанса.

– Выходит, ты собрался помочь ей улизнуть? Думаешь переправить ее через границу? – спросил Квинт, не оставшийся равнодушным к сказанному Томом.

– Я собрался спасти ей жизнь. Я знаю, что за люди станут ее ловить. Если она не сдастся, они с легким сердцем ее пристрелят. Я очень надеюсь ее вразумить. Существуют веские основания надеяться, что оставшийся ей срок не будет продлен из-за побега. Если я успею уложиться в отведенное мне время и привезу ее, то она отделается всего лишь парой недель карцера.

Квинт расхаживал по комнате, не зная, как ему быть.

– Что заставляет тебя думать, что она не сдастся? – спросил он.

– Представим, что ты ее давно не видел. Помнишь ее в молодости? Можешь хотя бы на секунду представить, что она сдрейфит перед лицом тех, кто попытается ее задержать?

– Пора спать, – пробормотал Квинт. – Мне надо подумать.

– Если ты что-то знаешь, лучше выкладывай сейчас, не тяни! Умоляю, сделай это – ради нее! Лично я ничего от этого не выигрываю. Думаешь, в моем возрасте я еще мечтаю продвинуться по службе? Я тебе не соврал, когда сказал, что ушел в отставку. Я согласился поработать только ради нее. Быстрее шевели мозгами, важен каждый час.

– Завтра утром, за завтраком, я выложу тебе все, что знаю. Сейчас уже поздно, судя по твоему виду, ты давно не спал. Я тебя такого не отпущу.

– Я могу положиться на твое слово?

– Довольно будет моих добрых намерений – это уже немало.

С этими словами Квинт повел Тома на второй этаж. По пути они миновали дверь комнаты, в которой провела совсем немного времени Агата. Квинт предложил Тому расположиться в соседней комнате.

– У меня тоже есть к тебе вопрос. Если не ты донес на нас тогда, то кто же?

– У меня нет никаких доказательств, даже подозрений – и то нет.

– Опытный маршал вроде тебя должен доверять своему инстинкту.

– Мои агенты всегда говорили о «кроте» мужского пола. Вроде бы он участвовал в той акции, которая стоила Агате свободы.

– В каком смысле «участвовал»? Мы все были осведомлены о том, что намечалось.

– Реально акцию осуществили четверо. Один человек из четверки был заинтересован в том, чтобы выторговать себе безопасность, сдав оставшихся троих. Ты собрался провести ночь в раздумьях, вот и вспомни того, кто так и не сел в тюрьму. Надеюсь, у тебя нет привычки подолгу валяться в постели утром. Встретимся в пять тридцать утра за кофе, и ты расскажешь мне, куда она уехала.

– Обещаешь, что не помчишься за ней ночью?

– Поверь, если бы у меня была такая возможность, я бы так и поступил. Но ты прав, мне сейчас нельзя за руль, своим виски ты только усугубил дело.

– Она отправилась в Вудворд, к Вере. Вера живет с мужем на Оклахома-авеню. А теперь слушай внимательно. Если с ней что-нибудь случится, я тебя из-под земли достану, наплевать мне, что ты маршал. Пусть я окончу свои дни в тюрьме, но тебя не пощажу. Понял?

Том внимательно посмотрел на Квинта и закрыл за собой дверь.

9

Изредка впереди появлялись поселки, быстро перемещавшиеся в зеркало заднего вида. Агата ехала по бескрайней равнине, поросшей полынью. Поднимающееся солнце окрашивало пейзаж в кровавые тона.

– Который час? – спросила Милли, открывая глаза.

– Половина шестого.

– Где мы?

– Где-то в Оклахоме. Я еду осторожно.

– Я вас сменю. Вы наверняка устали.

Агата привыкла к бессонным ночам и не чувствовала особой усталости. Она решила остановиться там, где можно будет выпить кофе.

Дорожный указатель сообщал, что они подъезжают к Талс. Милли посмотрела на него, вытаращив глаза.

– Мы еще Талсу не проехали? Вы тащитесь со скоростью двадцать миль в час?

– Говорю же, я соблюдаю осторожность. Мне казалось, что скорость гораздо выше, – ответила Агата. – Ночью у меня возникло опасение, что мы заблудились. Скажи спасибо, что я дала тебе продрыхнуть всю дорогу, нечего теперь на меня орать!

Агата остановилась у закусочной и широко улыбнулась.

– Что-нибудь пожевать и запить бурдой, которую здесь называют кофе? Как тебе такая перспектива?

– Вы иногда меня просто бесите! – проворчала Милли. – Знали бы вы, до чего же вы меня бесите!

– Могу себе представить! Я сама себя, бывает, привожу в бешенство. Хорошо тебя понимаю. После завтрака ты, надеюсь, успокоишься.

* * *

Квинт проснулся с зарей, накинул халат и постучался в дверь Тома. Не дождавшись ответа, заглянул в комнату. Разобранная постель была пуста. Он бросился вниз, влетел в пустую столовую, сунул голову в дверь гостиной, потом поспешил в холл. Дверь не была закрыта на цепочку. Квинт понял, что гость сбежал.

– Вот черт! – рявкнул он.

– С ранним пробуждением! – раздался у него за спиной голос дворецкого.

– Прости, – буркнул Квинт, – не хотел тебя будить.

– Он уехал?

– Да, вот только не знаю когда.

– Я слышал шум двигателя полчаса назад.

– Надеюсь, я не совершил ошибку, – пробормотал Квинт со вздохом.

– Не знаю, о чем ты, но ты хотел как лучше, так что тебе не следует себя упрекать. Думаю, вчерашний вечер надолго даст нам пищу для разговоров. Пойду приготовлю завтрак. Да, забыл сказать: твоя приятельница стянула фотографию в рамке, теперь нам надо придумать объяснение.

– Какую фотографию?

– С хозяйского письменного стола. Боюсь, он ее сразу хватится.

Квинт улыбнулся и ничего не сказал.

– Знакомая пользуется твоим гостеприимством и платит за него кражей, а ты улыбаешься?

– Фотография в рамке – это мелочь, мир перед ней в неоплатном долгу.

* * *

Этим утром судья Клейтон, как обычно, вышел в сад прогуляться и проверить, не пора ли подстригать живую изгородь. Довольный инспекцией, он отправился на кухню завтракать. Вымыв за собой посуду, он привел себя в порядок, надел костюм, повязал перед зеркалом в спальне галстук и остался доволен своим обликом, соответствовавшим важности его миссии.

После этого он уселся за письменный стол, открыл блокнот с адресами и стал ждать девяти часов. Когда пробили часы, он набрал номер филадельфийского отделения ФБР. Секретарь попросила подождать, и он успел отхлебнуть чаю.

– Звонит судья Клейтон, – обратился он к собеседнику на другом конце линии. – Вынужден с сожалением сообщить о побеге из исправительного учреждения округа. Я только что узнал о нем и хочу сообщить вам подробности личного дела беглеца. У вас есть чем записать?

* * *

Милли попробовала кофе и скорчила недовольную гримасу.

– Знала бы ты, чем нас поили в тюрьме, – решила бы, что это высокосортная арабика. Предупреждаю, еда понравится тебе еще меньше. – С этими словами Агата поднесла ко рту вилку.

– Куда держим путь сегодня?

– Недалеко, в Вудворд. Мы доберемся туда еще до обеда. После этого нас ждет Техас.

– Что мы забыли в Вудворде?

– Надо кое у кого побывать.

– Я бы удивилась, если бы услышала что-то другое.

Агата поставила на стол игрушечный автомобильчик.

– Маленький подарок в знак благодарности.

– За что? – спросила Милли, разглядывая игрушку.

– За гитару. Все время хотела сказать тебе, до чего я тронута. Ты совершила сумасшедший поступок, но я ужасно растрогана.

– Похоже на мой «олдсмобиль», – ответила Милли, возя машинку по столу.

– Поэтому я его и выбрала.

– Где вы его купили?

– Украла в «Рождественском центре». Но это все равно подарок.

– Очаровательно! – сказала Милли.

– Рада, что тебе нравится. Надеюсь бесить тебя поменьше.

– К кому мы едем?

– Ее зовут Вера. Только в этот раз не мы к ней пожалуем, а она к нам. Вчера вечером мы еле улизнули; опасность с каждым часом все ближе, но все равно еще рано.

– Рано для чего?

– Чтобы меня арестовали.

– Не понимаю, зачем так рисковать, навещая друзей и спешно от них удирая? Зачем так упорно стремиться на запад? Рванем лучше на юг, сегодня вечером были бы уже на мексиканской границе!

– Куда мне деваться без паспорта?

– Я выросла в Санта-Фе, мне известны все дороги и тропы; я бы перевела вас через границу с завязанными глазами.

– Если нас схватят, ты загремишь в тюрьму. Нет, об этом и речи быть не может!

– Если вас это так волнует, я могла бы подвезти вас к месту, где бы вы без труда перешли на ту сторону.

– Что у меня была бы за жизнь на той стороне?

– Вы были бы свободны. Если сначала вам не будет хватать денег, я вам пришлю.

Агата заглянула Милли в глаза:

– Зачем это тебе?

– Мне так хочется.

– Очень великодушно с твоей стороны, но я не могу. А вот когда мы приедем в Вудворд, я попрошу тебя о последней маленькой услуге.

* * *

Они покатили дальше. До Энида Агата позволила себе вздремнуть.

– Тебе хочется когда-нибудь завести детей? – спросила она, потягиваясь.

– Можно узнать, почему это вас вдруг заинтересовало?

– Можно получить простой ответ? Да или нет?

– Я не знаю.

– Вот ты спишь с Фрэнком. Тебе хочется родить от него ребенка?

– Опять вы за свое?

– Я получила ответ.

– Никакого ответа я вам не давала. И потом, это мое дело.

– Я, например, будь я свободна, ни на секунду не усомнилась бы в ответе. Если бы жизнь предоставила мне такую возможность, я бы хотела родить ребенка от любимого мужчины.

– Вы никогда не жили с ним бок о бок, так что это просто пустые слова.

– Можешь отмалчиваться, если тебе не нравятся такие разговоры, но обычно женщина знает такие вещи, даже если не хочет в этом признаваться.

– Вы больше никогда не виделись с ним, с этим вашим любимым?

– Виделась – в начале срока, в комнате для посещений. Я помню все его визиты, только тогда я и чувствовала себя живой, но одновременно мне хотелось умереть. Однажды я его попросила больше не приходить.

– Почему?

– Почему, почему… Ты тоже выводишь меня из терпения своими глупыми расспросами. Женщина в тюрьме, мужчина на свободе… Сколько бы времени он продержался, прежде чем подпасть под чары другой? Я решила не дожидаться, когда он придет и признается мне в этом. А теперь сменим тему. Когда приедем в Вудворд, высади меня у какого-нибудь кафе, а сама поезжай в колледж. Спросишь там преподавательницу Веру Нельсон. Скажи ей, что мне надо с ней увидеться, и привези ко мне, только смотри, чтобы не было слежки. Не ходи самым коротким маршрутом, сделай крюк, по пути останавливайся, будь бдительной. Если заметишь дважды одну и ту же машину, то отвези Веру обратно и не возвращайся.

– А как же вы?

– Я как-нибудь выпутаюсь. Если ты не вернешься через час, я скроюсь.

– Вот уж нет, об этом речи быть не может! Давайте назначим место встречи, откуда я могла бы вас забрать.

– Если они тебя засекут, то уже не потеряют из виду. Это будет гораздо опаснее. Лучше не будем спорить.

* * *

Том Брэдли гнал, значительно превышая разрешенную скорость. У съезда на Талсу за ним погналась, включив сирену, машина дорожного патруля. Том съехал на резервную полосу и предъявил патрульному свой жетон. Полицейский, вернувшись в свою машину, предупредил по рации коллег, что черный «форд», несущийся на большой скорости, не надо останавливать – в нем едет выполняющий задание федеральный маршал.

В Вудворде Том поставил машину на стоянке колледжа и сел с газетой на скамейке напротив входа в главное здание.

* * *

Милли остановилась рядом с кафе «Уинд» и растерянно оглянулась на Агату.

– Что за вид? – возмутилась та. – Все будет хорошо. Когда ты привезешь мне Веру, я попрошу тебя оставить нас одних. Не сердись, я хочу обсудить с ней кое-какие сугубо личные вопросы.

– Что бы ни случилось, ждите меня в этом кафе, – попросила Милли. – Если за мной увяжутся, я сумею от них оторваться, даже если придется потратить на это целый день. Я ловкая водительница. Обещайте мне, что никуда отсюда не уйдете.

– Вместо глупой болтовни лучше обними меня. Давай на всякий случай попрощаемся, мало ли что… Хотя нет, это может принести несчастье. Поторопись, скоро полдень. Не хочу, чтобы ты опаздывала.

Агата вышла из машины и устроилась в кафе, перед окном.

Через десять минут Милли приехала на стоянку колледжа и вошла в главное здание. В секретариате она осведомилась, где класс Веры Нельсон.

Оглядев ее, секретарь даже не потрудилась спросить, является ли она матерью кого-то из учащихся. Элементарные требования безопасности не позволяли пускать в учебное заведение посторонних. Милли было предложено подождать миссис Нельсон в холле.

– Когда кончаются занятия? – спросила Милли.

– Через полчаса, – был ответ. – Обычно миссис Нельсон немного задерживается, потерпите.

– Вы не можете заглянуть к ней и сказать, что дело срочное?

– В чем срочность вашего дела, мисс?

Милли имела богатый опыт общения с персоналом учебных заведений и сразу определила, что имеет дело с форменным цербером. Убедительного ответа у нее не нашлось.

Сгорая от нетерпения, Милли не отрывала взгляд от стенных часов. Ей не сиделось на месте.

Когда наконец прозвенел звонок, из классов вывалились толпы учеников и мигом заполнили холл. Милли вглядывалась в редких взрослых в ребячьей толпе, пытаясь узнать Веру Нельсон по описанию, данному Агатой. Судя по часам, на то, чтобы забрать Веру и доставить ее в кафе, у нее оставалось всего двадцать пять минут. По лбу у нее уже катился пот, руки взмокли, когда, проследив взгляд секретаря, она повернулась к женщине, шагавшей в ее сторону. Милли бросилась ей навстречу:

– Вера Нельсон?

– Здравствуйте. У меня мало времени. Если вы насчет вашего ребенка, то запишитесь у секретаря. Вы чья мама?

– Пожалуйста, пойдемте со мной!

– Вы кто? – спросила Вера.

– Агата ждет вас в кафе «Уинд».

– Я не знаю никакой Агаты. Если это розыгрыш кого-то из учащихся, то передайте вашим приятелям, что со мной этот номер не пройдет. А теперь оставьте меня в покое.

Для большей убедительности женщина повысила голос. Цербер не сводила с них глаз.

Милли лихорадочно соображала, какие варианты остались в ее распоряжении. О том, чтобы увезти Веру силой, не могло быть и речи. На то, чтобы ее уговорить, ушло бы время, которого у нее уже не было… Она рылась в памяти – и, как оказалось, не зря.

– Сестра Соледад нуждается в вас. Это очень срочно!

– Что вы сказали?.. – спросила Вера сдавленным голосом.

– Быстрее, я все объясню вам по пути.

Вера вышла следом за Милли на стоянку. Увидев «олдсмобиль», она перенеслась на тридцать лет назад.

– Господи, этот автомобиль!..

– Умоляю, садитесь, счет идет на минуты!

Милли была близка к панике. У нее дрожали руки, в ушах звучал голос Агаты, твердившей, что все будет хорошо… Она сорвалась с места, не глядя в зеркало заднего вида.

– Который час? – спросила она Веру.

– Да что за срочность? К вашему сведению, кафе «Уинд» слева.

– Я знаю.

– Почему вы поворачиваете вправо, раз мы так торопимся?

Милли не ответила: она четко следовала инструкциям Агаты. На следующем перекрестке она развернулась, огляделась и поехала к кафе.

Там ее ждал удар: Агата их не дождалась.

– У меня все получилось! У вас не было права так поступать! – крикнула Милли, готовая разрыдаться.

Пассажирка смотрела на нее, ничего не понимая. Милли бросилась внутрь кафе, Вера за ней. Обеих ждал сюрприз: Агата спокойно сидела в зале.

Убедившись, что Вера и Агата встретились, Милли удалилась.

Она собиралась переставить «олдсмобиль», который бросила во втором ряду. Паркуясь, она не обратила внимания на черный «форд», проехавший мимо нее и занявший место у тротуара чуть дальше.

* * *

– Ханна, это ты? – шепотом спросила Вера, садясь за ее столик.

– Я так постарела?

– Нет, – сказала Вера, – я бы узнала тебя в толпе, просто я удивлена, что ты здесь. Я думала, ты в тюрьме.

– Вышла, как видишь. Но надолго ли?

– Тебя отпустили? – воскликнула Вера.

– Нет, я сбежала. Тебя это волнует?

– Не слишком. Но раз так, то разве кафе – лучшее место для встречи?

– Нет ничего лучше людного места, чтобы тебя никто не заметил. Вспомни те времена, когда мы скрывались.

– Я чаще вспоминаю, как кое-кто из нас угодил в ловушку.

– Не стану бродить вокруг да около. Пойми меня правильно, я очень рада тебя видеть, но…

– Я тоже рада, – перебила ее Вера. – Ты даже не представляешь насколько! Знала бы ты, какие воспоминания навевает твое появление. Глазам своим не верю: ты собственной персоной! Мне столько тебе надо рассказать, столько вопросов задать!

– Позже, если не возражаешь. Ты виделась с моей сестрой?

– Господи, Ханна, неужели никто тебе про нее не рассказывал? – проговорила Вера с удрученным видом.

– Ты насчет ее смерти? Еще как рассказывали, надзиратели щедры на дурные вести! Но эта весть была как раз доброй.

– То, что она погибла от несчастного случая?

– Не это, да упокоится ее душа с миром, а то, что я, наконец вырвалась на свободу. В день ее кончины начался двадцать восьмой год моего заключения. Оно уже начало мне надоедать.

– Что-то я тебя не пойму! Каким образом гибель твоей сестры могла приблизить конец твоего заключения?

– Сначала ответь на мой вопрос: вы с ней виделись?

– Да, лет двадцать тому назад. Я была проездом в Санта-Фе и решила с ней встретиться. Она была не слишком мне рада: мы обменялись ничего не значащими фразами, и я быстро поняла по ее настроению, что ей не хочется, чтобы я задерживалась, не говоря о том, чтобы бередить прошлое. А почему ты спрашиваешь, Ханна?

Агата внимательно наблюдала за Верой. Та осталась прежней, не утратила былой открытости и непосредственности. Ее удивленный вид не позволял усомниться в ее искренности. Агата поняла, что пошла по ложному следу.

– Прости, что зря тебя побеспокоила. Возвращайся к своим ученикам. Мне пора сматываться.

– Вот уж нет, – тихо возразила Вера. – Я хочу поговорить.

– О чем?

– Мы были подругами, я все эти годы тебя вспоминала, как и всех остальных.

– Тогда почему ты меня не навещала?

– Потому что мне было страшно увидеть тебя в клетке, я чувствовала себя виноватой. Ну и боялась за себя, наверное. То, что тебя посадили, было верхом несправедливости: тебя, всегда отвергавшую насилие! Почему ты отказалась от судебного процесса? Я бы дала показания, что ты ни за что не совершила бы того, в чем тебя обвинили.

– Это не я отказалась от суда.

– Не понимаю…

– Я решила спасти сестру. В акции участвовала она. Ее имя было включено в список лиц, активно разыскиваемых федералами. Прокурор, готовивший обвинительное заключение, дал знать, что предложит явившимся с повинной сделку. Так действует наша юстиция: лучше маленькое соглашение, чем большой процесс. На тот момент преступление исчерпывалось покушением на общественное достояние. За это она получала пять лет, тогда как присяжные могли влепить все тридцать. Она согласилась. Наказание было назначено, с первого числа следующего месяца она должна была начать отбывать срок. И тут она признается мне, что беременна. Как смириться с тем, что ей придется рожать в тюрьме? И что будет с ее ребенком? Я находилась на нелегальном положении, мать с нами давно не разговаривала, у меня осталась только она, у нее – я. Старшая сестра была моей семьей, всем, что у меня было, вот я и предложила: давай я отбуду срок за тебя. Ради тебя и ребенка. Мы подделали документы. Так я стала Агатой, Агата – Ханной. Я так ее боготворила, что меня приводила в восторг мысль, что я влезу в ее шкуру. Наконец-то я стану старшей, главной бунтаркой из нас двоих, наследницей нашей борьбы, сделаюсь вдруг всем тем, чем была она и чем не удавалось стать мне самой. Страха я не испытывала. Превращаясь в Агату, я наследовала ее отвагу, ее уверенность в себе, ее хладнокровие и силу. Неплохое наследство, правда? Кто же знал, что при восстановлении здания полиции, которое взорвала она с друзьями, среди обломков найдут труп? Подписывая соглашение с прокурором, сестра подписала и признания, так что ее виновность перешла на меня. Деяние получило другую квалификацию, и мне здорово прибавили срок: целых тридцать лет плюс к первоначальным пяти! Я умоляла ее открыть правду, позволить мне прожить мою жизнь. Но она тем временем успела стать матерью. От одной мысли, что у нее отнимут дочь, что она не увидит, как она растет, не сможет больше ее обнять, ее оставила былая отвага. Какая мать сделает выбор в пользу сестры, а не ребенка, которого произвела на свет? Она сожгла мосты. Я заняла ее место ради того, чтобы мать не разлучили с дочерью, и осталась за решеткой.

Вера накрыла ладонью руку подруги и потупила взор, не в силах произнести ни слова. После этого Агата поведала ей про тетрадь, свою единственную надежду остаться на свободе.

– Ты думала, что эта тетрадь у меня? – всхлипнула Вера.

– Надеялась. Это сняло бы с меня вину.

– Ханна…

– Агата. Я так давно живу под этим именем, что уже не воспринимаю никакого другого.

– Почему не написать тому прокурору? Он ведь осудил твою сестру. Достаточно было бы вас сличить, чтобы выявить подмену.

– Штука в том, что он с самого начала был в курсе дела. Моя сестра призналась ему, что беременна. Благодаря своему состоянию она могла бы добиться обжалования приговора и досрочного освобождения. Но прокурор был молод, ему требовалось для карьеры, чтобы осужденная оттрубила свой срок от звонка до звонка. Вот он и притворился, что для него главное, чтобы невинное дитя не расплачивалось за грехи матери, и закрыл глаза на нашу проделку. Мы доброкачественно подделали документы. Кому пришло бы в голову, что кто-то согласится отбывать чужой срок? Изобличить его в обмане, тем более после смерти человека, значило бы перечеркнуть его карьеру. Посредственный человечек может стать настоящим мерзавцем, когда под вопросом его будущее. Он сделал правильный выбор: позже я узнала, что он пошел в гору, стал судьей. Честно говоря, я даже не знаю, хватило бы у меня силы воли разлучить мать и дочь, разрушить то подобие семьи, которое у меня еще оставалось. Что бы я делала в случае освобождения? Растила бы не своего ребенка до тех пор, пока он не узнал бы, что его родная мать сидит в тюрьме, что он увидит ее только в тридцать пять лет и что часть ответственности за это лежит на мне? Ужасный выбор, ведь правда?

– Но ты-то была совершенно ни при чем!

– Я была членом группы.

– А что стало с этой девочкой?

– Это она привезла тебя на встречу со мной.

Вера вытаращила глаза, и Агата подумала, что они сейчас вылезут из орбит.

– Она знает?..

– Нет, не знает. Мать воспитала ее прекрасной молодой женщиной, но с отвратительным характером. Я не ропщу, главное, что у нее есть характер.

– Ты не хочешь ей все рассказать? – недоверчиво воскликнула Вера.

– Что? Что я оклеветала себя ради сестры, дважды меня предавшей? У Милли нет отца, и я не хочу лишать ее еще и матери, не хочу позорить ее: даже после смерти она должна оставаться любимой мамой, святыней. Все, что я перенесла, лишилось бы смысла. Хотя бы ради этого я не хочу, чтобы она знала правду – во всяком случае, всю правду.

– Зачем тогда было делать ее соучастницей твоего побега?

– Потому что я страдала с мыслью о ней. За годы она превратилась в смысл моего существования – или выживания. Я ее полюбила и люблю все сильнее. Поэтому я решила лучше ее узнать, выяснить, каким человеком она стала, имело ли все это смысл. Кажется, я не ошиблась, мои мучения были не напрасны, а ты представить себе не можешь, как это для меня важно. Ну все, Вера, мне пора. Я бы засыпала тебя вопросами, мне так хочется понять, что такое сегодня жить в окружении подростков…

– Эта жизнь соткана из радостей и огорчений, из успехов и провалов, – перебила ее Вера. – Одних ребят любишь, других не выносишь, и дело не в том, хорошо или плохо они учатся. Разница в том, что у них внутри. Из-за своего стола в классе я могу предсказать их будущее. Угадать, кто чего-то добьется в жизни, а кто угаснет в посредственности, кто будет проявлять великодушие, а кто алчность, кто будет отходчивым, а кто злобным, кто будет творить добро, а кто зло, кто будет щедр, а кто мелочен. Я преподаю им нашу историю, рассказываю, что мы творили, и они слушают меня разинув рот. Где им догадаться, что я тоже участвовала в этой истории! Это и захватывает, и удручает. Каждый год находится хотя бы один ученик, про которого я в точности знаю, что если уделю ему внимание, дам то, чего ему не хватает, то помогу ему выбиться в люди. У меня есть ощущение, что я приношу пользу, и это делает меня счастливой. Но когда я смотрюсь в зеркало, меня не перестает поражать, какая же я бестолочь! От этого ощущения мне так и не удалось избавиться.

– Возвращайся к ним. Мое время вышло. Я была очень рада с тобой повидаться, Вера. И вовсе ты не бестолочь! Если мне удастся из всего этого выпутаться, мы с тобой непременно увидимся еще.

– Знаю, ты выпутаешься. Всей душой надеюсь на это. Беги! А мне не хочется сразу возвращаться в школу, лучше побуду немного здесь. Оставь счет, я сама заплачу, для меня это удовольствие и честь.

Агата обняла Веру и прошептала ей на ухо:

– Обязательно скажи своим ученикам, что мы сражались ради них, совершали ужасные ошибки, но всегда имели светлую цель – более справедливый мир.

– Будь уверена, старушка, я повторяю им это из года в год.

* * *

Он впервые ее увидел, и его сердце бешено заколотилось. Одной рукой он взялся за рукоятку револьвера, другой за ручку двери, и обе руки дрожали. Пока Агата выходила из кафе, он боролся с мерзким ощущением, что ноги у него стали ватными, что весь он – руина, которой пришло время развалиться. Она была рядом, совсем близко, шагала по противоположному тротуару, садилась в машину, которую он так упорно выслеживал. Она села на переднее сиденье, а он так и остался в своем «форде», словно разбитый параличом.

«Олдсмобиль» резко рванул с места и помчался по бульвару Оклахома.

* * *

– Ну что, стоило так рисковать?

– Ты когда-нибудь прекратишь задавать дурацкие вопросы? Ты уже об этом спрашивала! Стоило ли встречаться с Раулем? Разве ты не нашла с ним общий язык? Тебе уже встречались в жизни такие мужчины, как он? Твоего Фрэнка можно с ним сравнить?

– У вас плохое настроение?

– Я в бешенстве, готова рвать и метать, если так тебе больше нравится. Не желаю расходовать на тебя нервы, так что лучше заткнись, дай успокоиться!

– Что такое Соледад? – как ни в чем не бывало спросила Милли.

Агата вздохнула.

– Соледад – исправительное учреждение, где отбывал срок один невинный заключенный, ставший легендой. Чему вас вообще учат в этой проклятой стране?

– Не таким замшелым древностям. Не желаете устранить пробел в моем образовании? – спросила Милли шутливо.

– Джордж Джексон провел детство в негритянских гетто Чикаго и Лос-Анджелеса. Как многие молодые люди, он жил в крайней нужде и, совершая мелкие правонарушения, попал на заметку. В восемнадцать лет его обвинили в соучастии в краже: он сидел за рулем машины, в которой пытался скрыться его приятель, стянувший на автозаправочной станции шестьдесят долларов. Ему подсказали признать вину, пообещав максимальное наказание – всего год отсидки в окружной тюрьме. Он подписал признание, а ему вместо обещанного года влепили максимальный срок – пожизненный – и упекли в исправительную тюрьму.

– За несчастные шестьдесят долларов?

– Которые он, заметь, украл не сам. Такие приговоры были настоящим позором: заключенный попадал в полную зависимость от комитета, собиравшегося раз в год и решавшего его судьбу в зависимости от поведения. Джексон был чернокожим, поэтому его дни и ночи проходили в бесконечных издевательствах, жестокости, унижениях. Он оказался непокорным заключенным. Всякий раз, когда он принимался бунтовать, его сажали в карцер – закуток, заваленный нечистотами, без вентиляции. Ему запрещалось мыться, он был вынужден справлять нужду прямо на пол, здесь же спать и есть.

– Вы были с ним знакомы?

– Нет, для этого я была слишком молода. Начальство быстро навесило на Джексона ярлык политического активиста, человека, которого невозможно сломить. В 1970 году, когда он уже просидел целых десять лет, в тюрьме открыли новый дворик, куда надзиратели смеха ради втолкнули десятерых белых и семерых черных. Черных подобрали были самыми отчаянными, белые – крайними расистами. На сторожевой башне дежурил снайпер, вооруженный винтовкой с оптическим прицелом. То, что должно было произойти, произошло: вспыхнула драка, и стрелок опустошил магазин винтовки. Трое чернокожих были убиты, один белый был ранен в бедро. Одного из раненых негров оставили истекать кровью прямо во дворике, хотя рядом находился лазарет.

Тюрьма взбунтовалась. В кои-то веки черные, белые и мексиканцы выступили сообща и объявили голодовку. Через три дня большое жюри присяжных округа решило, что снайпер действовал в пределах допустимой самообороны. В тот день, когда был вынесен этот вердикт, один из тюремщиков Соледад был найден мертвым, и Джексон, на которого у начальства давно имелся зуб, был вместе с еще двумя заключенными обвинен в убийстве и приговорен к смерти. Охранник убивает трех негров и выходит сухим из воды, охранник найден мертвым – и трех чернокожих сажают на электрический стул. Что это, как не пародия на правосудие? Их процесс стал символом государственного расизма, эту троицу узников окрестили «братьями Соледад».

– Их казнили?

– Нет. По всей стране возникали комитеты в их защиту. Два адвоката, взявшиеся за их дело, сумели изобличить подлого судью-расиста, стремившегося любой ценой их обвинить, и добились, чтобы местом судебного процесса стал Сан-Франциско. Пресса в Соледад и окрестностях уже объявила их виновными. Армия их сторонников росла, комитеты защиты становились все представительнее, оправдания всех троих требовали самые видные активисты.

– Они не были виновны?

– Если ты перестанешь все время меня перебивать, то я смогу тебе рассказать, что с ними было дальше. У Джексона был младший брат, которого он очень любил, хоть и лишен был возможности видеть; брат – его звали Джонатан – тоже был очень к нему привязан. Джонатан считал старшего брата героем, жертвой вопиющей несправедливости. На суде, решавшем судьбу троицы, Джонатан, тогда еще мальчишка, вскочил через несколько секунд после начала заседания, извлек из-под пальто обрез, а подсудимым бросил пистолеты, которые пронес в зал в бумажном пакете. «Довольно! – крикнул он. – Решать буду я! Свободу братьям Соледад!» Они взяли заложников и удрали в пикапе под огнем полиции. Двое сбежавших подсудимых, один заложник и Джонатан погибли от пуль. После смерти брата Джексон вступил в переписку с семьей и близкими, рассказывая о своей повседневной жизни и борьбе. У него открылся талант писателя, его тексты опубликованы в сборнике, посвященном памяти младшего брата. Книга пользовалась успехом, его переводили на другие языки и издавали за границей, привлекая внимание к судьбе Джексона, к несправедливости, жертвой которой он пал, к зверствам пенитенциарной системы, к расизму в сфере правосудия. Прокуратура решила заткнуть ему рот, и год спустя Джексон был убит якобы во время попытки побега из тюрьмы Сен-Квентин, куда его перевели. Его убили, но не вытравили память о человеке и о его деле. Братья Соледад стали бессмертным символом, а их палачи канули в безвестность.

То ли инстинкт, то ли предчувствие заставило Агату оглянуться.

– Прибавь скорость, только плавно. – С этими словами она опустила солнечный козырек.

– За нами хвост?

– Похоже на то.

За Вудвордом раскинулись, насколько хватало глаз, кукурузные поля. Изредка попадались силосные башни и фермы. Свернуть было некуда, спрятаться негде, старичок «олдсмобиль» не мог тягаться скоростью с «фордом», за которым Агата следила в зеркальце на противосолнечном щитке.

Стрелка спидометра перевалила за шестьдесят миль, но дистанция между двумя автомобилями не увеличивалась.

– Не гони, – сказала Агата, – если эта машина нас преследует, то водитель поймет, что мы его заметили.

Тем не менее Милли продолжала давить на акселератор, и стрелка зашла за отметку «70».

– Смотри, двигатель не выдержит! – крикнула Агата.

– Замолчите, не мешайте мне! За рулем со мной никто не сравнится!

Вдали появился товарный состав, бежавший по рельсам перпендикулярно шоссе. Милли прикинула расстояние и время до переезда, потом посмотрела в зеркало заднего вида. «Форд» их нагонял.

– Наверное, этот, в «форде», играет в «пылесос».

– Что это за игра – «пылесос»?

– Это способ дурачить полицейских, устраивающих засады и меряющих радарами скорость. Надо найти того, кто превышает разрешенную скорость, и увязаться за ним. Ловят того, кто мчится первым, второй проезжает без проблем.

– Видишь поезд? Не дури, сбавь ход, мы не успеем проскочить!

Милли послушалась и сняла ногу с педали газа. Агата смотрела на растущий в зеркальце «форд».

Машинист головного локомотива, тащившего нескончаемый состав, при приближении к переезду, где не было шлагбаума, подал пронзительный гудок. Замигал светофор, зазвенел колокольчик.

Милли коротко глянула на Агату и крикнула:

– Закройте глаза!

Она вдавила педаль в пол, мотор «олдсмобиля» взревел, показывая все, на что способен. Стрелка спидометра легла на максимальную отметку.

Машина подлетала к рельсам. Если бы она штурмовала их на максимальной скорости, рессоры рассыпались бы.

Увидев перед собой столб дыма, Том сразу понял, какую шутку с ним собрались сыграть. Он ускорил ход, обогнал «олдсмобиль» и переехал пути. Милли не стала следовать его примеру, а ударила по тормозам, крутанула руль и свернула на проселок, тянувшийся вдоль железнодорожных путей.

Теперь их отделял от «форда» длиннющий товарный состав. Милли остановилась, включила задний ход, вернулась на дорогу и помчалась назад к Вудворду.

– Какая же ты молодец! – воскликнула Агата.

Но Милли было не до похвал. Ее взгляд метался между дорогой и зеркалом заднего вида. Пока весь состав не минует переезд, преследователь их не будет видеть.

На первом же перекрестке она свернула на юг, на следующем – на запад, обогнала цепочку грузовиков и помчалась в сторону холмов.

– Кажется, оторвались, – сказала она.

– А мне кажется, что у тебя ветер в голове вместо мозгов. Не обижайся, это не упрек, совсем наоборот.

* * *

Глядя на медленно катящиеся мимо него вагоны, Том бессильно скрежетал зубами. В таких товарных составах порой насчитывалось по шесть десятков вагонов, а то и больше; этому не было видно конца. Когда мимо проплыл хвостовой локомотив, дорога за переездом уже была пуста. Он опять переехал через пути, свернул на обочину и раскрыл карту автодорог. Увидеться с Верой он не сумел, зато догадывался, куда Агата направляется теперь. В этот раз он не станет колебаться: он выполнял последнее в своей карьере задание и был полон решимости довести его до конца. Он развернулся и покатил на запад.

* * *

– Кто тебя научил таким трюкам?

– Моя мать, – ответила Милли. – И само место, где я росла. Кстати, оно все ближе. После смерти матери я не бывала в Санта-Фе.

– Хочешь туда заехать?

– После того, что мы сейчас пережили, я не думаю, что нам следует отклоняться от маршрута.

– Санта-Фе как раз по пути. И потом, мы оторвались от преследования.

– Мне лучше там не останавливаться. Слишком странное было бы чувство…

– Иногда то, что кажется странным, приносит пользу. И вообще, надо туда съездить и почтить ее память.

– Чью память?

– Твоей матери. Она, наверное, там и похоронена?

– Ни за что!

– Послушай меня внимательно, даже если это меня не касается. В жизни существуют правила. Семья – это святое. Если мать видит тебя сверху, она почувствует себя очень несчастной оттого, что дочь, очутившись неподалеку от ее могилы, не удосужилась ее навестить. Только что, на переезде, мы остались живы разве что благодаря ее защите.

– Неужели вы верите в такие вещи?

– Разве ты не сказала только что, что это она научила тебя так лихо водить? Получается, мы перед ней в долгу, разве нет? И потом, должна тебе признаться, мне самой хочется увидеть место, где ты выросла.

– Почему?

– Как же ты измучила меня своими «почему»! Потому что мне это интересно, в отличие от женщины за рулем.

Милли улыбнулась.

– Рядом с нашим домом есть ресторанчик, мама иногда водила меня туда ужинать. Очень скромное место, зато там делают лучшие в мире такос. Думаю, мне было бы приятно побывать там и опять их попробовать.

– Согласна на такос! А потом мы с тобой побываем в вашем доме.

– Не знаю, хватит ли у меня духу. Наверное, там все покрылось пылью, и потом, у меня нет с собой ключей. Я же не собиралась в эту поездку – ну, вы меня понимаете…

– Не пытайся меня убедить, что несостоявшийся мальчишка вроде тебя не умеет лазить через стены. Сумела сбежать, сумеешь и вернуться. А потом мы отдадим долг памяти твоей матери.

Милли, устав спорить, на следующем перекрестке повернула на Санта-Фе.

* * *

На параллельной дороге, пролегавшей севернее, Том Брэдли, ехавший в западном направлении, пересек границу Техаса. Его уже мучили голод и жажда, но он не хотел терять время, даже несмотря на то, что датчик топлива показывал почти ноль. Он не мог себе простить, что ввязался в погоню. За свою карьеру он усвоил как минимум одно непреложное правило: жизнь едва ли предоставит второй шанс маршалу, выпустившему из рук добычу.

Он миновал разрушенный поселок, ставший, вероятно, жертвой торнадо. Эти катастрофические явления природы не были редкостью на пыльных равнинах, особенно летом. От домов остались только торчавшие в разные стороны деревянные обломки вдоль дороги. Тому было страшно подумать о судьбе здешних обитателей. Он разглядел развалины школы, чуть подальше – ресторана, где проводили вечера местные жители. Расколотый надвое щит – вот и все, что осталось от боулинга. О силе разгулявшейся стихии, этой кары свыше, свидетельствовала рухнувшая церковная колокольня. Том поежился и прибавил скорость, хотя его очень тревожило количество бензина в баке. Чтобы хоть как-то добраться до заправки и не застрять неведомо где, он поехал медленнее.

Следующий населенный пункт под названием Фарго, в котором насчитывалось менее сотни обитателей, выглядел немногим гостеприимнее. На главной улице не видно было ни одного магазина, только поставленные под углом к тротуару старые пикапы свидетельствовали о том, что здесь еще теплится жизнь. Редкие сборные домики, ветхие, на хлипких фундаментах, свидетельствовали о бедности, царившей в этом засушливом краю. На приборной доске замигала красная лампочка, после чего у Тома осталась одна забота: поскорее найти место, где можно заправиться.

* * *

– Нам не добраться до Санта-Фе до наступления ночи! – сообщила Милли со вздохом.

– Ну и что, разве у твоей машины нет фар?

– Почему Сан-Франциско?

– Кажется, я уже объясняла: там меня ждут друзья.

– Вы проведете с ними несколько часов, а дальше?

– Дальше – океан.

– Рассчитываете бежать морским путем?

– Это не бегство, во всяком случае, в том смысле, который подразумеваешь ты, иначе я бы согласилась, чтобы ты отвезла меня к границе. Просто хочется еще раз увидеть мост «Золотые ворота», восхититься морским горизонтом. Там я пойму, где спрятаться и как начать спокойную жизнь.

– У вас там действительно друзья?

– Надеюсь, хотя не уверена.

– Тогда в чем смысл?

– Для меня это конец пути. В любом случае двинуться еще дальше было бы нелегко. Тебе придется отправиться обратно уже без меня. Обещаешь, что будешь осторожна?

– С тех пор как мы уехали, я только и делаю, что осторожничаю.

Агата молча отвернулась к окну.

– Мы больше не увидимся? – спросила ее Милли.

– Не думай об этом. Кто знает, быть может, ты когда-нибудь меня навестишь.

– Где мне вас искать?

– Потом я тебе напишу.

– На какой адрес вам отвечать?

– Я укажу в своем письме координаты почтового ящика. Если ты и вправду меня навестишь, мы выберем место встречи, которое будем знать только ты да я. Это будет наш с тобой секрет.

– Вот это мне по душе, – сказала Милли.

– Чем ты займешься, когда вернешься?

– Попытаюсь не потерять работу, встречусь с Фрэнком, вымолю у него прощение.

– Чем ты перед ним провинилась?

– Даже не знаю, – ответила Милли со вздохом, пожимая плечами.

– Я должна кое в чем тебе сознаться. Револьвер, которым я тебе пригрозила при знакомстве, делает совсем маленькие дырочки, и потом, в нем всего один патрон. Максимум, чего можно было бы с его помощью добиться, и то если как следует прицелиться, – это выбить замочек твоего бардачка.

– Знаю, догадалась. Мама иногда водила меня в тир. Я достаточно разбираюсь в огнестрельном оружии, чтобы понять, что у вашей пушки крошечный калибр. Я вам тоже наврала: ничего удобного и приятного в моей жизни нет, я смертельно скучаю, вот и воспользовалась шансом.

– У меня готово еще одно признание, – сказала Агата. – Можно говорить?

– А как же!

– Ты не умеешь врать.

– Вы тоже.

* * *

Том Брэдли въехал в Санта-Фе на закате. Он нашел отель, чтобы переночевать, поспешил в свою комнату, рухнул на кровать и, заложив руки за голову, стал размышлять о том, чем займется назавтра. Измотанный целым днем в дороге, он кряхтя поднялся, принял душ, потом уставился на телефонный аппарат на ночном столике. Поколебавшись, он набрал номер судьи Клейтона.

– Ты где? – сразу спросил тот.

Том вместо ответа сам задал вопрос:

– Какие новости?

– Директор исправительной колонии отказывается ждать дальше. Только что он позвонил мне и сообщил, что завтра утром уведомит федералов о побеге.

– Заранее оплакиваю его карьеру, – сказал Том со вздохом.

– Разве ты ее поймал?

– Еще нет, но вот-вот поймаю.

– Ты ее засек?

Том усмехнулся в трубку.

– Я сказал что-то смешное? – воскликнул судья оскорбленным тоном.

– Забавно, когда ты пользуешься жаргоном нашей клиентуры. Кажется, я догадался, куда она поедет завтра. Если я не ошибся, то подкараулю ее там.

– Скажи, где это, подкрепление не помешает.

– Она беглая заключенная и вооружена, федералы не оставят ей шансов. Я не хочу этого допускать. Или тебя устроило бы, если бы при ее аресте что-нибудь произошло?

– Откуда у тебя такие мысли? – возмутился Клейтон.

– Знаю я тебя!

– Не разыгрывай одинокого поборника справедливости, Том. Я больше всех хочу, чтобы все прошло по закону и как можно тише.

– Тогда попридержи своих бульдогов и дай мне хотя бы еще сутки.

– Я постараюсь, но ничего не могу обещать. Что, по-твоему, я должен им сказать?

– Напряги воображение.

– Надеюсь, ты помнишь, что на это задание тебя отправил я. Если бы не мое желание завершить это дело миром, ты бы и дальше сидел в своей дыре. Ты оскорбляешь меня своим отношением. Почему не задержать ее уже сегодня вечером, раз ты знаешь, где она?

– Потому что я устал. Или ты предлагаешь приковать ее к батарее на то время, что я буду спать? Сейчас я поужинаю, отдохну, а потом продолжу выполнение задания. Мы заключили сделку. Если ее условия будут выполнены, то все останется шито-крыто, как ты хотел.

– Ладно, потянем время. Я приму твои объяснения, когда ты пожелаешь их представить.

Том услышал щелчок отбоя: Клейтон повесил трубку.

Том не переставал думать о том, что его ждет: он думал об этом и под душем, и спустя час, когда входил в бар. Он выпил рюмку виски, потом еще одну, немного успокоился и пошел бродить по улицам старого города.

Санта-Фе был пропитан историей, полон веселых туристов, восхищавшихся постройками из саманного кирпича, галереями, источающими аромат цветов и дыма. Террасы ресторанов были полны, там пили, пели и танцевали, повсюду царила атмосфера праздника, а Том одиноко сидел за столиком на террасе и, глядя на беседующую по соседству молодую пару, вспоминал другой вечер. Дело было здесь, в Санта-Фе, только тридцать лет назад.

После того многообещающего вечера он продолжил путь в компании друзей, пересек три штата и реку на пароме, потом еще три штата, пока не добрался до Восточного побережья. В его голове теснились образы, лица, картины молодости. Давно он так не предавался воспоминаниям.

– Хотите чего-нибудь еще? – обратилась к нему официантка.

Том поднял голову. Официантка в кисейном платьице была очаровательна.

– Вы здешняя? – удивленно спросил он.

– С моим бруклинским акцентом мне нет смысла прикидываться местной. Не знаю, почему многие принимают меня за мексиканку. Наверное, это из-за солнца. Оно здесь так жжет, что даже ирландец под ним почернеет. А вы откуда пожаловали?

– С севера Висконсина.

– Надо же, куда вас занесло! Климат здесь совсем другой. Что привело вас в Санта-Фе?

– Я совершил прыжок в прошлое. А каким образом здесь очутилась девушка из Бруклина?

– Удрала от зимы, а заодно и от навязчивого дружка.

– То и другое – уважительные причины.

– Ага, особенно первая.

– Скучаете по Бруклину?

– Бывает, но мне грех жаловаться. Здесь приятное житье, половина людей – бывшие хиппи, почти все в летах, они более расслабленные, чем мои нью-йоркские друзья. Мир здесь словно вывернут наизнанку, очень забавно. Вы тоже когда-то были хиппи? Для многих из них здесь центр паломничества.

– А что, я похож? – спросил Том с улыбкой.

– И да и нет. Даже не знаю… Что-то мне подсказывает, что вас помотало по свету. Чем занимаетесь?

– Я федеральный маршал.

– Правда, что ли? – не поверила официантка.

– Вообще-то не совсем. Я пошутил.

– Ладно, там некоторые уже машут руками, как будто я слепая. Побежала к ним! Вам больше ничего не нужно?

Том протянул ей пятьдесят долларов и поблагодарил за еду и за беседу.

Вернувшись в отель, Том Брэдли по-прежнему не знал, как ему поступить. В одном он был уверен: что бы ни принес грядущий день, он станет развязкой.

* * *

Судья Клейтон завершал разговор с агентом Мэлоуни, от которого услышал наконец добрые вести. С ФБР связался полицейский чин из Филадельфии, опознавший беглянку из ориентировки, разосланной по отделениям полиции страны. Судя по записи камеры наблюдения на автозаправочной станции близ университета, она села в красный «олдсмобиль» 1950 года выпуска. Агент Мэлоуни никак не мог взять в толк, почему этой записи уже несколько дней, тогда как сообщение о побеге поступило только этим утром. Директору исправительного учреждения придется объясниться. Судья Клейтон заверил агента, что он тоже крайне удивлен этим несоответствием. Если кто-то в недрах пенитенциарной системы проявил нерадивость, он инициирует расследование, и виновный не уйдет от наказания. Агент Мэлоуни одобрил решимость судьи стоять на страже законности и продолжил свой доклад.

Программа обработки изображений федеральной лаборатории распознала номерной знак на автомобиле, его владелица определена, ее мобильный телефон был засечен в окрестностях Талсы. Сотовые станции потеряли ее след, когда она двигалась в западном направлении. В Техасе с его обширными безлюдными пространствами есть протяженные участки без сотовой связи, но, когда она приблизится к какой-нибудь агломерации, сигнал опять засекут. Отделения в Далласе, Колорадо-Спрингс и Альбукерке приведены в боевую готовность.

Судья Клейтон от души поблагодарил агента Мэлоуни и похвалил его за оперативность, с которой ФБР взяло след.

Повесив трубку, Клейтон заварил себе бодрящий настой, взял недочитанную газету и прилег.

* * *

– Мне очень жаль, – сказала Милли, – но нынче вечером мы не поедем дальше Тукумкари. Уже темнеет, а между нами и Санта-Фе протянулись горы Сангре-де-Кристо. Это опасные места, дорога там очень извилистая, а по ночам ее к тому же затягивает густой туман. Мне уже случалось застревать на высоте, где ничего не видно дальше капота. Там даже весной собачий холод, так что если мы застрянем…

– Хватит, с меня довольно и этого, не нужно мне рассказывать о голодных мишках гризли и гололеде! – воскликнула Агата. – Ты меня уже убедила. Устала – так и скажи. Тукумкари так Тукумкари.

– При чем тут усталость? Говорю же: ночью ехать опасно.

– Я слышала, заночуем в Тукумкари. Кто не мечтал хотя бы раз в жизни сделать это? Тем более там, если мне не изменяет память, есть легендарный мотель под названием «Синяя ласточка».

– Вы уже бывали в Тукумкари? – недоверчиво спросила Милли.

– Нет, к счастью, никогда! Так написано в путеводителе. – Она ткнула пальцем в страницу в книжице, которую все время листала. – Легендарный он потому, что другого там попросту нет.

* * *

Хозяйку мотеля «Синяя ласточка» звали Пупси Галлена, и Милли тут же вспомнила Джо: такое имя тоже нарочно не придумаешь. Этот мотель был среди немногих гостиниц, уцелевших на шоссе № 66.

У входа находился киоск, предлагавший всевозможный хлам в память о славных деньках, когда восток и запад страны связала первая асфальтированная дорога, проложенная через восемь штатов и три часовых пояса. Времена, когда Чак Берри обессмертил ее в своей песне, давно миновали, дорога была почти заброшена, и вместе с ней умерли стоявшие на ней поселки.

Пупси и ее супруг, дядюшка Стинкуод – Милли так и не выяснила, за что бедняга удостоился такого прозвища[13] – уехали из Мичигана и приобрели этот мотель, когда потеряли работу во время рецессии 2008 года. Ужином в мотеле не кормили, но Пупси порекомендовала мексиканский ресторанчик в паре миль оттуда. Хозяин ресторанчика по имени Рой был готов отвезти клиентов на своем древнем микроавтобусе «фольксваген». Пупси Галлена немедленно позвонила ему и заказала для своих гостей столик.

Перед ужином Агата и Милли успели привести себя в порядок в предоставленных им скромных, но чистеньких номерах, обставленных хозяевами с большой любовью.

Снаружи донесся гудок, и Милли поспешила на воздух. Дядюшка Стинкуод, засунув руки в карманы, разглядывал ее автомобиль с детским восторгом. Лакированные крылья машины отражали неоновую вывеску мотеля.

– В свое время таких было пруд пруди, – пробормотал он. – Она словно приехала из прошлого. – Говоря так, он ласково поглаживал капот.

– Вы попали в самую точку! Машина принадлежала еще моей бабке и провела большую часть своей жизни на дорогах Санта-Фе. Я даже номер не поменяла, он родной, как и все остальное.

Появившаяся на пороге мотеля Агата позвала Милли: их уже ждали. Милли помахала дядюшке Стинкуоду рукой и залезла в микроавтобус.

У Роя, сидевшего за рулем, были белые свисающие усы и седая борода, закрывавшая половину его выразительной физиономии. Агата ничуть не сомневалась, что перед ней типичный представитель поколения шестидесятых. Разглядывая его, она гадала, не сталкивалась ли с ним прежде.

– Давно вы здесь живете? – спросила она, когда микроавтобус запрыгал по ухабам.

– Это смотря что такое, по-вашему, «давно».

– Я про семидесятые годы, – уточнила Агата, охваченная любопытством.

– Знаете, что говорят о тех временах? Если вы их помните, значит, вы тогда не жили. Мой отец был военным, мы без конца переезжали с места на место: Аляска, Флорида, Канзас, Массачусетс, даже Германия – когда там, конечно, еще стояла стена. Странные у меня остались воспоминания от той поры… Здесь мы поселились из-за аварии в пути. Судьба бывает очень ироничной!

Молодой Рой и его жена покинули Аризону после пожара, уничтожившего их дом. Сначала они поселились у его отца, приютившего их и оказавшего помощь деньгами. Встав на ноги и поднакопив средств, они решили сняться с места и покатили по стране куда глаза глядят.

– В Вегасе нам повезло: мы кое-что выиграли, – весело продолжил Рой. – Посидели там неделю и покатили дальше. Перевалили через горы Сангре-де-Кристо – видите, вон там? – и попали под вечер в такой туман, что хоть ножом его режь. В общем, мы завалились в кювет. А чего вы хотите, ситуация-то исключительная! Не скучайте, ресторан уже близко. Ночь мы провели в своей колымаге, она здорово накренилась, и нам страшно было из нее вылезать: кто знает, что у нас под колесами? Проехали бы еще сотню футов – и такая неприятность отправила бы нас на дно пропасти. Когда туман рассеялся, моя благоверная, увидев, какой опасности мы избежали, сказала: «Хватит, приехали!» В общем, мы выгрузили чемоданы в первой же деревне, до которой добрались. Нашли домик и работу – работы тогда хватало. Сумели открыть ресторан: жена хорошо готовит, так что не было смысла снова рыпаться. А вы впервые в наших краях?

– Да, – дружно ответили Агата и Милли.

– Какими судьбами в Тукумкари?

– Как и вы – из любви к дороге. Путешествуем от океана к океану, – объяснила Милли.

– Будьте осторожнее в Скалистых горах!

На ремне у Роя ожила рация. Он поднес ее к уху и уменьшил звук.

– Здесь из-за гор трудно пользоваться сотовой связью, приходится действовать по старинке. – Он напряг слух. – Это Анита, она меня торопит, пора отвозить посетителей.

Рой высадил женщин перед своим заведением под названием «Ручей и ящерица» и пожелал им приятного аппетита.

* * *

Под конец вкусного и сытного ужина Агата вспомнила болтовню Роя. Почему-то она опасалась обратной дороги.

– Тебе не показалось, что он страшный трепач? – шепотом спросила она Милли, расплачиваясь по счету.

– Вообще-то нет.

– Стоит задать один вопрос – и он уже рассказывает всю свою жизнь!

– Понимаю, что вас раздражает: вы думали, что вы знакомы, и теперь разочарованы.

– Меня раздражаешь ты: лезешь не в свое дело! – беззлобно проворчала Агата.

– Иногда у меня появлялось ощущение сходства…

– Между тобой и мной?

– Нет, между мной и Роем: помните его усы и гриву загнанной лошади? Конечно, между мной и вами!

– Что навело тебя на эту мысль?

– Ваш характер.

– Мне считать это комплиментом?

– Решайте сами.

Рой вернул их в мотель «Синяя ласточка». Пупси Галлена и дядюшка Стинкуод уже легли спать, и женщинам пришлось обойти главное здание, чтобы попасть в свои комнаты.

Милли легла и задумалась. Ей хотелось поговорить. На глаза попался телефон на ночном столике. В Филадельфии была уже почти полночь, будить Фрэнка было опасно. Зато Джо наверняка еще бодрствовал: он всегда очень поздно ложился. Она со странным чувством набрала его номер и бросила трубку после первого же гудка.

За тонкой стенкой раздались шаги Агаты, потом послышался негромкий звук включенного телевизора. Милли набралась смелости и постучала в дверь.

– У вас в жизни были привязанности, кроме Брэда? – спросила она, войдя в комнату Агаты.

– В тюрьме? – ответила Агата, отрываясь от чтения.

Милли стало стыдно: теперь, когда Агата переформулировала ее вопрос, он казался неуместным.

– Вы читаете и одновременно смотрите телевизор?

– Давняя привычка, из колонии. По вечерам нам нельзя было сидеть в спальне в одиночестве, поэтому у меня не было выбора, приходилось читать в комнате, где другие до отупения смотрели идиотские передачи: я привыкла к включенному телевизору, под него мне даже лучше читается.

Агата предложила Милли присесть на край кровати, положила книгу на ночной столик и оперлась о подушку.

– Отвечаю на твой первый вопрос. Я была не очень общительной, но все равно сумела обзавестись настоящей подругой.

– Она до сих пор там?

– Нет, освободилась десять лет назад и живет другой жизнью на Ямайке. Когда она вышла на свободу, я испытала страшное одиночество. Я была счастлива за нее, но горевала, что ее со мной нет. Мы много переписывались.

– За что ее посадили в тюрьму?

– Это ее дело.

– Почему бы вам не податься к ней? Зажили бы спокойно на Ямайке.

– Это было бы замечательно! Заплести дреды, натянуть шапочку – и меня никто не узнает… Нет, Милли, в жизни не все так просто. Моя жизнь – здесь.

– Вы упрямы как мул! Думаете играть в кошки-мышки до тех пор, пока вас не сцапают?

– Свобода – не игра, а необходимость. Чтобы понять ее ценность, надо ее лишиться. Лучше объясни, что тебе мешает уснуть?

– Понятия не имею. Мне стало одиноко, захотелось общества.

– Наверное, тебе пора назад в Филадельфию. Дальше я бы справилась сама, до берега океана уже рукой подать. Просто высади меня на автовокзале в Санта-Фе, я доберусь до Сан-Франциско на автобусе.

– Я совсем не это имела в виду!

Агата сжала руку Милли.

– Я очень рада, что мы познакомились, расставаться будет грустно, но наши пути все равно скоро разойдутся. Мы не можем все время оставаться вместе. У тебя есть работа, тебя ждет твой друг, твоя собственная жизнь.

Милли молчала.

– Ну что ж, – вздохнула Агата, – в этой кровати хватит места для двоих. Достань из шкафа подушку и ложись. Надеюсь, ты не храпишь?

– Я как раз хотела спросить вас о том же самом, – сказала Милли, ныряя под простыню.

Агата погасила свет.

– Когда тебе не спится, хотя бы сделай вид, – пробормотала Агата.

– Какой вид?

– Что все хорошо, что ты в райском местечке. Можно ведь сколько угодно перелетать с места на место: то ты в тени дерева посреди равнины, то на берегу реки, то у океана, то в своей детской комнате. Главное, чтобы место было спокойным. Потом представь, что рядом с тобой тот человек, которого ты выберешь, или никого, если предпочитаешь побыть одна.

– А что потом? – спросила Милли, мысленно перенесшаяся на крышу своего дома.

– Потом позволь зазвучать в голове твоей любимой музыке, сосредоточься на звуке, который тебя успокаивает: на дуновении ветра, на шуме волн, на дожде, стучащем в окно.

Милли услышала шорох первых снежинок, падающих на воду большого пруда за ее домом.

– Когда в моей камере гас свет, – шептала Агата, – я переносилась на Бейкер-Бич, это пляж с серым песком неподалеку от моста «Золотые Ворота». Там со мной всегда был мой отец, мы вели с ним увлекательные разговоры. Он рассказывал, как прошел его рабочий день, мы говорили о политике, о будущем, о том, как сложится моя жизнь после того, как я отбуду срок. Он предлагал разные варианты, давал полезные советы; звук его голоса всегда меня успокаивал. Однажды я подралась с другой заключенной из-за куска мыла, который она попыталась у меня стащить. От ее ударов у меня болело лицо и все тело, и меня охватил страх, какого я никогда не испытывала ни раньше, ни потом: я испугалась, что никогда больше не вспомню отцовское лицо. От страха я даже забыла про боль. И тогда в темноте появились его глаза, полные доброты…

Агата умолкла, прислушиваясь к дыханию уснувшей Милли.

10

В окно заглядывало утро. Агата разлепила глаза. Милли уже не было рядом.

Она умылась, сложила сумку и спустилась вниз. Пупси Галлена встретила ее широкой улыбкой.

– Она завтракает, – сказала она, показывая, куда идти. – Яичница, кофе или чай?

Многовато вопросов!

Агата прошла по узкому коридору, увешанному старыми фотографиями, и по лучу света под дверью определила, где находится столовая.

Милли сидела там в обществе дядюшки Стинкуода. У нее был отдохнувший вид и, кажется, приподнятое настроение.

– Ваша подруга рассказала, что вы приехали из самой Филадельфии! Большой же путь вы проделали в этой своей машине. – Дядюшка Стинкуод поднялся, освобождая место для Агаты.

– По утрам моя подруга очень словоохотлива, – проворчала Агата, садясь.

– С Пупси все равно никто не сравнится, – ответил хозяин. – Оставляю вас. Сегодня будет хорошая погода.

Милли пила кофе и наблюдала из-за чашки за Агатой.

Подошла Пупси с завтраком для Агаты, оставила на столе все, что принесла, и удалилась.

– Хватит сверлить меня глазами! Хочешь что-то сказать – выкладывай.

– Выкладываю, – произнесла Милли сухим тоном. – Забываем про такос и про остановку в Санта-Фе. Едем прямиком во Фриско.

– Ты дала слово, изволь его выполнять.

– А если пропало желание?

– Высадишь меня у автобусного вокзала и поедешь, куда сама пожелаешь.

– А вы еще утверждаете, что это я упрямая!

Агата отодвинула тарелку и встала из-за стола.

– Пойду оплачу счет. Жду тебя в машине.

* * *

Стоя под козырьком своего мотеля, Пупси Галлена и дядюшка Стинкуод прощально махали руками «олдсмобилю», удалявшемуся в направлении гор.

Милли и Агата покинули шоссе № 66 и выехали на шоссе № 104, поднимавшимся к перевалу.

Дорога отчаянно петляла. Спустя час они забрались на скалистое плато, безводное и пустынное. На сто миль вокруг не было ни души, одна красноватая пыль, вьющаяся над лентой потрескавшегося асфальта. Иногда они проезжали брошенные фермы, разрушенные дома, разбросанные среди этого захватывающего, тревожного пейзажа. Пастор-отшельник поприветствовал их с порога своей крохотной церквушки, в которой давным-давно не было молящихся.

На западе над плато нависали новые вершины.

– Скоро будет левый поворот. Сверни, – распорядилась Агата.

– Зачем?

– Это будет спуск прямо к Санта-Фе по старой дороге через национальный парк, проложенной между двумя горами. Она ведет к заброшенной шахте.

– Кто вам сказал, что по этой дороге все еще можно проехать?

– Никто. Ты что, разлюбила приключения и риск? В худшем случае развернемся и уедем, в лучшем выиграем целых два часа.

– Откуда вы знаете про этот кратчайший путь? Я здесь выросла и ни разу о нем не слыхала.

– Смешно, вы и впрямь принимаете ваших предшественников за невежд, за каких-то дряхлых психов. А ведь музыка, которую вы слушаете, изобретена нашим поколением, вы ищете на барахолках старье, которое мы покупали за десять центов, и готовы платить за него в тысячу раз больше, тратите состояния на тряпки, от которых мы теперь отворачиваемся; я насмотрелась на это в магазинах, где мы побывали. Ну и зрелище!

– Это называется винтаж. От таких разговоров вы молодеете на глазах.

– Я знаю этот короткий путь, потому что жила раньше тебя. Когда прячешься в подполье, узнаешь то, о чем не знают другие: например, как переходить из штата в штат по заброшенным тропам, как перебираться из города в город, никому не попадаясь на глаза. Довольна таким ответом?

– Звучит логично.

– Рада слышать. В следующий раз избавь меня от своего нахальства. Возможно, я слегка винтажная, но еще не выжила из ума.

Предложенный Агатой путь оказался ухабистым, но обладал тем достоинством, что вел вдоль склона, по руслу пересохшего ручья. Через десять миль после старой шахты Милли выехала на прямую как стрела дорогу, ведшую по плато к Санта-Фе. Вдали уже виднелся город: Агате он показался больше того, который остался у нее в памяти.

– О чем вы думаете? – спросила Милли.

– О течении времени, – ответила Агата.

– Главное, не слишком старейте, а то окажетесь мне не по карману.

Агата обожгла Милли взглядом, но та уже отвлеклась на свой мобильный телефон, без конца подававший сигналы.

– Связь восстановилась, – сказала она. – Похоже, меня давно разыскивают.

Она выгнулась в кресле, чтобы вытащить из кармана телефон. Машину повело вправо, колеса чиркнули по обочине. Агата вырвала телефон у нее из рук.

– Будь добра, смотри вперед. Как пользоваться этой штуковиной?

– Прикоснитесь пальцем к конвертику на экране и прочтите вслух появившиеся имена.

– Джо, Фрэнк, Джо, Джо, опять Фрэнк. Три-два.

– Беспокоятся, наверное. Как только приедем, я им позвоню.

– Для обеда еще рановато. Что, если сначала побывать в доме, где ты выросла?

– Я не против, – согласилась Милли со вздохом. – Тогда получится, что я не так уж обманываю Фрэнка, к тому же это по пути.

Милли повернула на север и надолго замолчала.

Пустыня постепенно превратилась в населенную местность, саманные постройки сменились одинаковыми жилыми кварталами.

– Разве тебе не следовало свернуть влево? – спросила Агата.

– Собираетесь диктовать мне дорогу даже в моем родном городе?

– Конечно нет, – смущенно пробормотала Агата.

– В конце концов, я здесь жила, – не унималась Милли.

– Ты говорила, что вы жили в Тесукве, а это как будто на северо-западе.

– Не помню, чтобы я вам об этом говорила, хотя это так и есть.

– Говорила – не сегодня, но я хорошо это помню, я не могла этого придумать, – стояла на своем Агата. – Это же такая радость – увидеть дом своего детства! Почему ты так нервничаешь?

– Потому что нам надо ехать к границе, думать о вашем будущем, а не копаться в моем прошлом.

– Когда мы разъедемся, я буду часто тебя вспоминать. За эти несколько дней мне так и не удалось толком с тобой познакомиться, поэтому в местах, где прошло твое детство, я больше о тебе узнаю. Надеюсь, у меня будет ощущение, что мы с тобой стали настоящими сообщницами.

– Вряд ли слово «сообщницы» здесь самое подходящее, учитывая обстоятельства. Странные у вас мысли! Главное – сделать вам приятное, а еще…

– …а еще, – подхватила Агата, – мы будем лакомиться лучшими в мире такос, а потом навестим твою мать.

– После этого вы согласитесь, чтобы я отвезла вас к мексиканской границе?

– Там видно будет, – отрезала Агата.

Милли съехала на грунтовую дорогу, тянувшуюся к вершине холма. Внезапно она прибавила ход, заставив Агату испуганно схватиться за ручку двери.

– Что это с тобой?

– Мы почти у цели. В этом месте я всегда прибавляла газу и поднимала столб пыли до неба, чтобы мать увидела меня издали. Теперь это бессмысленно, но привычка есть привычка.

Агата не сводила глаз с приближавшегося домика цвета глины. Глаза ее наполнились слезами – наверняка из-за густой пыли.

Милли затормозила и вылезла из машины.

– Вы идете или нет? – обратилась она к своей пассажирке, которая сидела неподвижно и молча, сверля взглядом синюю дверь.

– Я думала, у тебя нет ключа? Может, сначала залезешь сама и отопрешь мне дверь изнутри? Я уже не в том возрасте, чтобы ползать по щелям.

Милли пожала плечами, поставила ногу на перекладину у двери, схватилась одной рукой за перекрытие, подтянулась, пошарила другой рукой за перекрытием и спрыгнула вниз.

– Вот и он! – Она гордо продемонстрировала ключ.

Но Агата по-прежнему неподвижно сидела в машине.

– В чем дело? – спросила Милли. – Вы такая бледная…

– Ничего особенного, просто устала, ты ужасно растрясла меня по дороге! Отпирай, я войду следом за тобой. Может, тебе захочется побыть дома одной хотя бы несколько секунд?

– Это вам захотелось побывать в моем доме. Я знаю его наизусть и не очень-то хочу в него лишний раз заходить. Можно уехать, никто нас не заставляет…

– Я не откажусь от стакана воды и от тени, – перебила ее Агата. – Внутри, наверное, прохладно. Эта жара совсем меня доконала. Иди первой, я соберусь с силами и тоже зайду.

– Вы меня не обманываете? Все хорошо?

– Все отлично, уверяю тебя. Уже иду!

Милли толкнула дверь и вошла в дом. Мебель и плитка на полу были покрыты слоем белой пыли. Она подошла к камину и взяла с полки фотографию в рамке. Это была она в свой двенадцатый день рождения, в обнимку с матерью, чмокавшей ее в щеку. Кто сделал снимок? Милли не могла вспомнить, как ни напрягала память. Она поставила ее на столик, оглянулась и вздрогнула: Агата наблюдала за ней с порога.

– Вы не войдете?

– Я ждала, пока ты меня пригласишь.

– Пойдемте, я налью вам воды.

Агата повиновалась.

– Можно сесть? – спросила она, берясь за один из стульев у стола.

– Даже нужно. Вы действительно неважно выглядите.

Милли открыла дверцу буфета, достала стакан и открыла кран над раковиной. Из него потекла вода цвета густой ржавчины.

– Придется немного потерпеть, – сказала она. – Не хочу вас отравить.

– Я никуда не спешу, – ответила Агата бесцветным голосом.

– Подождите, – сказала Милли, открывая другой шкаф. – Уверена, банка с сахаром до сих пор полна. Сахар ведь не портится?

– Думаю, нет.

Милли сняла с полки металлическую банку и протянула ее Агате:

– Разгрызите кусочек сахару, вам полегчает. Моя бабушка говорила, что при упадке сил это наилучшее средство.

– Поверим твоей бабушке! – И Агата со вздохом поднесла сахар ко рту.

– Вы правильно сделали, что меня заставили! Я боялась, но теперь я счастлива, что приехала. Не думала, что испытаю это чувство спустя столько лет. Я думала, что построила себе в Филадельфии новую жизнь, а оказывается, дома я себя чувствую именно здесь.

– Между этим местом и тобой есть сходство, – сказала Агата.

– Как я погляжу, мое снадобье действует: вы опять порозовели.

– Когда ты отсюда уехала?

– Вскоре после кончины бабушки. Я получила стипендию и уехала в бабушкиной машине.

– Этот дом стоит запертый со времени смерти твоей матери?

– Я вернулась после аварии. Мамы не стало так внезапно… Я приехала с похорон, накрыла мебель. Надо было бы навести порядок в ее вещах, но я не смогла. Я почти всю ночь просидела под дверью ее спальни, глядя на ее кровать, ее письменный стол, ее кресло. Я как будто ощущала ее присутствие, мне казалось, что она сейчас появится передо мной в своем халате и отправит меня спать. С ума сойти, сколько неинтересных вещей мы говорим любимым людям! А сколько всего мы им не говорим! В общем, той ночью у меня больше не было от нее секретов. Я надеялась, что она еще немножечко здесь, что ей захочется провести рядом со мной еще одну ночь. Мне было двадцать пять лет, а я рыдала как ребенок. Я просила у нее прощения за то, что редко звонила узнать о ее делах, что уехала жить в такую даль. Это случилось потому, что в тени больших деревьев ничего не растет, а мать была раскидистым дубом, вот у меня и возникла потребность построить собственную жизнь в другом месте. Как я сожалела об этих потерянных годах, обо всем недосказанном, о молчании! Мама умерла, когда я достигла возраста, в котором уже как будто не нуждалась в ней, но это было моей ошибкой. Мне все время ее не хватает. Чуть погодя я зашла в ее ванную и простояла там целый час, глядя на ее вещи: зубную щетку, флакон духов, неизменный халат. Вот такие мелочи служат жестоким напоминанием, что любимого человека больше нет, что нам больше не быть вместе, что матери больше не будет, что нам больше не увидеться…

– Наши любимые не умирают, пока с нами память о них. Ты не проводишь меня в ее комнату?

– Зачем?

– Тебе самой неплохо было бы туда заглянуть. Наверное, тебе не хотелось бы идти туда одной.

Милли посмотрела на Агату и встала.

Они поднялись на второй этаж, стараясь ступать тише, и прошли по короткому коридору, отделявшему комнату Милли от комнаты ее матери.

Она толкнула дверь и вошла. Постояв немного в задумчивости, она грустно улыбнулась.

– Теперь не то, что раньше, – сказала она.

– В чем разница?

– Ее здесь уже нет, теперь совсем нет, комната действительно пуста. Когда я была здесь в последний раз, она еще здесь жила, а сейчас больше не живет. Наверное, она услышала все, что я ей рассказала.

– Уверена, так оно и было, – сказала Агата.

– Эта комната стала бы моей, если бы я осталась жить в Санта-Фе. До мамы в ней жила бабушка.

– Куда она переехала?

– В центр города. Мать говорила, что, потеряв дочь, бабушка больше не могла здесь оставаться. Мама тогда, кажется, была беременна мною.

Агата попросила у Милли разрешения присесть за письменный стол ее матери. Милли указала ей на стул, а сама ушла в ванную.

– Отдохните, а я кое-чего поищу.

– Не торопись, я могу долго так сидеть.

Как только Милли скрылась за дверью ванной, Агата бесшумно открыла ящик стола и запустила в него руку.

Не найдя того, что искала, она занялась ящиками стоявшего между окнами комода, потом открыла шкаф и застыла перед вешалками со старыми джинсами и с одной рубашкой. Эта одежда была на старшей сестре, когда она с тремя друзьями заминировала запертое на ночь отделение полиции. Агата вспомнила, как та, гордая и пылающая гневом, уходила, полная решимости сделать то, что считала справедливым: ведь накануне полицейские этого отделения хладнокровно застрелили трех чернокожих студентов, когда те спали.

Она поднесла рубашку к лицу, понюхала ткань и закрыла шкаф. Потом обвела взглядом комнату, осмотрела то, что лежало на ночном столике, и снова открыла ящик стола. Теперь она попыталась нащупать в нем потайное отделение.

– Что вы делаете?!

От неожиданности она вздрогнула.

– Ничего, просто любопытство разобрало. Все гадала, какой была с виду твоя мать, думала, найду ее фотографию.

– Не делайте этого, прошу вас! Не хочу, чтобы в ее вещах рылись. Все ее фотографии, кроме той, что вы видели внизу, сложены в коробки на чердаке. Все, что мне требовалось, я уже нашла. – Милли показала флакон духов и щетку для волос. – Нам пора.

– Хочешь, поднимусь с тобой на чердак? Там могут найтись старые вещицы, которые тебе будет приятно забрать.

– Нет! – отрезала Милли. – Пора уезжать!

Они спустились вниз. Агата задержалась перед фотографией, которую Милли переставила на стол.

– Очень трогательно… – пробормотала она.

– Говорю же, это снято на мой двенадцатый день рождения.

– А снимал кто, твоя бабушка?

– Нет, она не приехала. Вспомнила: нас фотографировал давний мамин приятель. Он навещал ее раз в год. У них была общая знакомая, жившая на другом конце страны, больная, что ли, и дядя Макс каждый раз рассказывал маме, как у нее дела.

Агата сглотнула подступивший к горлу ком и отвернулась к окну, чтобы не встречаться с Милли глазами.

– Такой щедрый был! – продолжила Милли. – Всегда приезжал, навьюченный подарками. Это его стараниями мне дали стипендию в Филадельфии, он там живет, это заметный и влиятельный человек. Поступив на факультет, я два-три раза у него обедала. Он адвокат. Я надеялась на стажировку в его фирме, но меня забраковала его подружка. Она дала мне почувствовать, что я ее не устраиваю, так что…

– Мы едем или нет? – поторопила ее Агата, распахивая дверь.

* * *

Агент Мэлоуни был сердит на своего коллегу, с которым говорил по телефону. Его требование не могли выполнить: в отделении Альбукерке катастрофически не хватало сотрудников. Все силы были брошены на другую операцию – слежку за просочившимися из Мексики наркоторговцами. Это было куда важнее, чем гоняться за какой-то беглянкой. Напрасно Мэлоуни бушевал, напоминая, что совершившая побег заключенная находится в списке особо опасных преступников и даже, возможно, взяла заложника. В ответ он слышал, что она, может, и представляла опасность тридцать лет тому назад, но времена с тех пор изменились. Факт захвата заложника не подтвержден, в личном деле, которое коллега в данный момент изучает на мониторе, об этом нет ни слова, и он не может запороть из-за нее операцию, которую готовили целый месяц. К концу дня он, может быть, и сможет выделить людей. Мэлоуни в гневе отшвырнул телефон, потом подобрал и спешно перезвонил в Денвер. Там реагировали оперативнее. Ему пообещали двух агентов через пять часов. Они свяжутся с ним, прибыв в Санта-Фе.

* * *

Том расплатился в отеле и сел в «форд». Изучив карту города, он отправился в мэрию.

Фернандо Монтесоа, служащий в окошке справок, развел руками. То, что перед ним маршал, не произвело на него ни малейшего впечатления. В свое время на справках сидело двое, но из-за сокращения финансирования его коллегу, ушедшего на пенсию, не стали заменять. Все из-за банков, кипятился Фернандо: банкиры-то ни в чем не знают недостатка, у них обслуживающего персонала хватает. Один кофе приносит, другой костюм из химчистки забирает, третий печатает протоколы заседаний, на которых банкиры решают, как сосать из страны кровь и как набивать себе карманы… И это не говоря о домах, которые они отнимают у бедняков, не способных оплачивать долги, которые они понаделали из-за них же, проклятых банкиров! Фернандо Монтесоа знал такие вещи лучше многих других. Тому он посоветовал набраться терпения и встать в очередь вместе со всеми остальными – или идти куда глаза глядят.

Как Том ни пытался прервать его словоизвержение, результат был нулевым: Фернандо Монтесоа знай себе обрушивал накопившееся у него негодование на подвернувшегося под руку представителя закона, которому ничем не был обязан, а потому не собирался помогать в порядке исключения.

Женщина с двумя детьми, тоже томившаяся в очереди, шумно вздохнула и подсказала Тому, что отдел гражданского состояния находится на втором этаже. Том поблагодарил ее и прошмыгнул мимо Фернандо, окинув его негодующим взглядом.

– Если это все, что вам требовалось узнать, – так бы сразу и сказали, – буркнул Монтесоа, пожав плечами.

В отдел гражданского состояния тоже стояла очередь, человек десять. Здесь уж Том попросту положил на стойку свой жетон и грубо потребовал допустить его к терминалу с данными о жителях города.

* * *

Ресторан, кормивший лучшими на свете такос, по виду ничем не отличался от забегаловки для водителей-дальнобойщиков. В зале было два десятка столиков, декор ограничивался деревянными панелями на стенах и неоновыми светильниками на потолке.

За обложенной плиткой стойкой три повара-мексиканца, обливаясь потом, жонглировали кукурузными лепешками над раскаленной плитой, словно взятой на прокат в аду. Еще двое ловили лепешки на лету и стремительно набивали их месивом из перца, томатов, лука, пластинками мяса, расплавленным сыром, щедро поливали соусом табаско.

Все места в зале были заняты, еще дюжина желающих топталась снаружи. Но Милли смело шагнула внутрь. Самый здоровенный из троих поваров с широкой улыбкой раскрыл ей объятия.

– Сколько лет, сколько зим! – взревел он, прижимая ее к себе. – Сколько можно скитаться? Я уже бросил считать года!

– Познакомься с моей подругой, Сесар, – сказала Милли.

Сесар склонился к руке Агаты, как настоящий джентльмен. На глазах у двух ошеломленных клиентов, чья очередь как раз подошла, он усадил ее и Милли за освободившийся столик. Видимо, завсегдатаи знали, что хозяину ресторана лучше не перечить: никто не пикнул. Сесар вернулся к плите. Милли даже не пришлось делать заказ.

– Ты серьезно? – спросила Агата, опасливо глядя на появившуюся перед ней тарелку.

– Сначала попробуйте, благодарить будете позже.

Агата осторожно откусила такос и призналась, что приятно удивлена.

– Ешьте медленно. Скоро он принесет еще. Если вы хоть немного не доедите, это будет для него личным оскорблением.

Агату заинтересовали двое едоков за соседним столиком.

– На кого вы смотрите? – спросила ее Милли.

– На пару у тебя за спиной. Странные какие-то…

– Что в них странного? – спросила Милли озираясь.

– Оба не отрывают глаз от телефонов, быстро-быстро в них тыкают и ни слова друг другу не говорят.

– Либо шлют друзьям эсэмэски, либо отправляют комментарии про ресторан.

– Как это?

Милли достала свой телефон и провела с Агатой короткий ликбез.

– Это – связь со всем миром. Можно публиковать свои фотографии, снимки любого места, где оказываешься, рассказывать, чем занимаешься, делиться впечатлениями и все такое прочее.

– А как же тайна частной жизни? Что-то я не нахожу здесь места для тайны.

– Не надо смотреть на это под таким углом! – возразила Милли. – Социальные сети – потрясающее средство от одиночества.

– Ты права, достаточно посмотреть на эту пару чудиков. Насколько я понимаю, это возможность сблизить далеких людей, однако близкие оказываются разъединенными. Делить трапезу с телефоном – что может быть увлекательнее! Какой же дурой я была в тюрьме! Могла бы чаще ужинать в компании своей зубной щетки, тогда мне бы не было так одиноко…

– Вы действительно не понимаете или притворяетесь? Делиться пережитым, обмениваться мнениями – это же свобода самовыражения во всей полноте!

– А как насчет властей? Неужели у них нет никакой возможности читать то, что пишут на этих машинках? Ну-ну, продолжайте откровенничать, все ведь строго защищено! Как я погляжу, вы все спятили!

– Теперь все совсем не так, как было в ваше время, – прошептала Милли.

– Неужели? Больше нет войн, изжита коррупция, в тюрьмы больше не сажают невиновных, количество заключенных цветных уже не превышает количество заключенных белых, ни политики, ни правительства больше не злоупотребляют властью, неравенство ушло в прошлое, пресса стала по-настоящему независимой, свободы победно шествуют по планете, оппозиционные лидеры живут и в ус не дуют? Раз у вас такая благодать, то действительно, почему бы не кричать обо всех своих посланиях на площади?

– Зачем во всем видеть только плохое? Вот расстанемся – и все равно сможем общаться сколько захотим, даже видеть друг друга во время телефонных разговоров.

– И никто не узнает, где мы находимся?

За неимением доводов Милли только пожала плечами. Ее мобильный телефон завибрировал, она посмотрела на экран и встала:

– Я сейчас.

Выбежав из ресторана, они прижала телефон к уху.

* * *

– Джо?

– Господи, Милли, я уже замучился тебе звонить! У тебя все время включается автоответчик.

– Я была в горах, там нет связи. Почему у тебя такой странный голос? Что случилось?

– Ты еще спрашиваешь! Сижу я на лужайке кампуса с Бетти…

– С кем?

– С Бетти Корнелл, так и знал, что ты не поверишь… Представь, после стольких лет случайно столкнулись в кино! Я немного тебе изменил, не надо было убегать, вот так-то! Не мог же я пропустить «Птицу» Клинта Иствуда? Я мечтал увидеть этот фильм на большом экране. Форест Уитакер в роли Чарли Паркера – это что-то невероятное! Бетти тоже смотрела фильм, мы с ней столкнулись на выходе. Она сильно изменилась, больше ничего из себя не строит, стала такой, знаешь… настоящей женщиной! Она изучает музыку. Мы договорились попить вместе кофе и вчера встретились.

– Джо, пожалуйста, переходи к сути. При чем тут я?

Джо замолчал, и Милли стало стыдно, что она повысила голос.

– Извини, я не выспалась, поэтому раздражена. Продолжай, я не хотела тебя перебивать.

– Извинения приняты, я не сержусь. На чем я остановился?

– На Бетти Корнелл, с которой ты флиртовал на лужайке кампуса.

– Ну так вот. Мы с ней увлеклись разговором…

– Как она была одета?

– Красное платьице с глубоким вырезом, белый свитер – было немного прохладно, мягкие туфли… А почему ты спрашиваешь?

– Просто так.

– К нам подошли двое в черных костюмах, спросили, я ли Джонатан Малоне, и предъявили удостоверения. Федеральные агенты! Они спросили меня, кому принадлежит «олдсмобиль» и знаком ли я с тобой. Не бойся, я разыграл комедию еще лучше, чем в прошлый раз, когда мне звонил полицейский. Я рассказал им, что мы с тобой обсуждали твой автомобиль и ты даже меня на нем прокатила, но мы толком не знакомы и что я давно тебя не видел.

– Они тебе поверили?

– За кого ты меня принимаешь? Когда они показали мне твою фотографию, я и глазом не моргнул.

– У них была моя фотография?

– Даже несколько. Изображения с камеры наблюдения на заправке – увеличенные, немного расплывчатые, но тебя можно узнать.

– Бетти тоже меня узнала?

– Да, но она молодец, ничего больше не сказала – во всяком случае, при федералах. Когда они ушли, она спросила, почему я соврал и продолжаем ли мы с тобой видеться.

– И что ты ей ответил?

– Ничего. Я не стал это обсуждать и заговорил о другом, а она не настаивала.

– Что потом делали федералы?

– Слонялись по кампусу. Я хотел за ними увязаться, но решил не пугать Бетти. Что вообще происходит, Милли? Мне все это совершенно не нравится. Если у тебя проблемы, я готов тебе помочь. Мне неприятно, что ты все от меня скрываешь. Ты же знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать. Скажи мне, где ты, и я за тобой примчусь.

– Успокойся, Джо, неприятности не у меня, а у моей пассажирки. Это долгая история, вот вернусь – все тебе расскажу.

– Когда? Когда ты вернешься? Я здесь места себе не нахожу!

– Если я задержусь, можешь сводить Бетти в кино, уверена, она только об этом и мечтает. Обо мне не беспокойся, я тебе позвоню, когда вернусь в Филадельфию.

– Милли, это не то, что ты думаешь… – начал было Джо, но Милли уже отсоединилась.

Через несколько минут ее телефон снова зазвонил. Она не сразу ответила на звонок.

– Прости, – сказала она, – кажется, связь оборвалась…

– Вряд ли, – ответил голос Фрэнка. – Во всяком случае, не со мной.

– Я как раз собиралась тебе позвонить… – спохватилась Милли, густо покраснев.

Судя по тону голоса, Фрэнк пребывал в неважном, даже сварливом настроении.

– Ты где, Милли?

– Я тебе уже говорила, еду домой.

– Я думал, что твой дом – это место, где мы с тобой спим вместе.

– Я не об этом, а о том…

– Хватит мне врать, ладно? Сколько можно? Вчера двое типов донимали меня вопросами о тебе.

Милли, побледнев, оглянулась на Агату, наблюдавшую за ней через стекло.

– Федералы?

– Откуда я знаю? Они подозревают, что ты помогаешь сбежавшей заключенной. Тебя разыскивают, Милли!

– Что конкретно их интересовало?

– Я думал, ты спросишь: «Какая еще заключенная?» или «Что ты такое говоришь?». С кем ты там болтаешься?

– Не говори со мной таким тоном, Фрэнк, я не девочка и вольна поступать так, как хочу. Лучше бы ты просто за меня беспокоился, а не читал нотации.

– Я и так беспокоюсь с тех пор, как ты пропала, и еще больше после визита ФБР.

– Что они хотели узнать? – повторила Милли жестким тоном.

– Они опасаются, что тебя удерживают в качестве заложницы и что ты не знаешь, что за человек находится рядом с тобой.

– Они сказали тебе, кто она такая?

– Да. Некая Агата Гринберг, сбежавшая из тюрьмы. А теперь отвечай, давно ты меня обманываешь? Я думал, что у тебя нет близких родственников…

Вопрос Фрэнка остался без ответа: Милли упала перед рестораном без чувств. К ней бросились прохожие, Агата выскочила из ресторана и принялась ее тормошить.

* * *

Выбежавший следом за ней Сесар предложил вызвать «скорую помощь».

– Думаю, это лишнее, – сказала Агата. – Она уже открывает глаза.

И она осторожно вытерла Милли лоб протянутой Сесаром влажной салфеткой.

– Ты оживаешь, а то была бледной, как труп, – прошептала она ласково. – Ничего страшного, просто небольшое недомогание. Внутри прохлада, снаружи нестерпимый зной… Ерунда, почувствуешь, что силы вернулись, – попробуй встать.

Милли покачала головой и оттолкнула руку Агаты.

– Все нормально, – буркнула она.

Сесар помог ей подняться и, придерживая за плечи, заставил ее немного пройтись.

– Простите меня, – сказала она ему.

– Брось! Ты нас здорово напугала. Ждешь счастливого события?

– Нет, просто солнечный удар. Боюсь, я немного переела – уж больно у тебя вкусно!

– Возвращайся, тебе надо посидеть в холодке.

Не отходившая от Милли Агата хотела ей помочь, но она, не обращая на нее внимания, оперлась о руку Сесара.

Они долго сидели в зале, прихлебывая холодный мятный напиток с сахаром – лучшее, по заверению Сесара, тонизирующее средство. Главное, утверждал он, – не допустить обезвоживания.

Благодаря его снадобью и прохладе в зале лицо Милли наконец опять порозовело.

– Все прошло, – проговорила она, – можно ехать.

– Ты уверена? – спросила Агата.

Милли, не удостаивая ее ответом, встала, обняла хозяина ресторана, пообещала ему больше не пропадать так надолго и вышла на улицу.

Озадаченная Агата поблагодарила Сесара и поспешила за ней.

– Лучше поднять верх, – сказала она, садясь в «олдсмобиль». – Солнце печет немилосердно. Наверное, ты перегрелась.

– Мой обморок никак не связан с перегревом.

– На тебя так подействовал телефонный разговор?

– Да! – отрезала Милли морщась.

– Кто это был?

– Джо. Вчера к нему пожаловали федералы. Нас разыскивают.

– Ничего удивительного, это должно было случиться, – проговорила Агата со вздохом.

– Они знают, кто я, у них даже есть моя фотография. Чудо, что нас до сих пор не сцапали, на такой-то заметной машине!

– Федералы ни за что не уступят местной полиции честь меня арестовать. Те, кого они сажают, принадлежат им. К тому же нас ничего не стоит поймать, это дело времени.

Милли достала свой телефон и на глазах у пораженной Агаты швырнула его в окно.

– Нечего упрощать им задачу, – холодно сказала она.

– Я дам тебе денег на новый. Если мы хотим незамеченными добраться до границы, надо бы пересесть в менее заметную машину.

– Вы что, передумали?

– Мне стало казаться, что до Сан-Франциско нам не добраться. Жаль, придется любоваться океаном с мексиканского берега.

Милли направлялась к выезду из города.

– Причиной твоего обморока стало известие, что нас преследуют федералы?

Милли молчала, уставившись на дорогу. Она избегала взгляда Агаты.

– Что еще стряслось? Джо наговорил тебе неприятных вещей?

– Сказал, что, когда к нему явились федералы, он был с Бетти Корнелл.

– Что еще за Бетти?

– Старшеклассником он был в нее без ума влюблен. Просто девушка, то есть теперь уже женщина.

– Если вы с ней ровесницы, ее нельзя в этом упрекать.

– Согласна, нельзя. Но вы бы слышали, как Джо ее расхваливал!

– Понимаю.

– Ничего вы не понимаете!

– А вот вообрази, понимаю! Если ты испытываешь к Джо чувства, то лучше не тяни, признайся ему. Ты тоже в свое время станешь женщиной, знающей, чего тебе надо. Нельзя бесконечно обманывать саму себя.

– А других обманывать можно? Много пройдет времени, прежде чем обман вскроется?

– Бывает по-разному, зависит от обстоятельств. Бывает ложь во благо.

– Вы сели в мою машину не потому, что я оказалась в неудачном месте в неудачный момент.

– Поездка настолько тебя замучила?

– Хватит этих игр. Я не идиотка, в конце концов!

– Что происходит, Милли?

– Вот вы и объясните, что происходит. Как вышло, что мы с вами носим одну и ту же фамилию?

Агата долго на нее смотрела, потом ответила:

– Потому что твоя мать приходилась мне родной сестрой. Я твоя тетя, Милли.

Милли обеими ногами ударила по тормозам. Покрышки взвизгнули, машину занесло.

– Вы собирались сказать мне это до Сан-Франциско или я так и вернулась бы в Филадельфию, ничего не зная?! – крикнула она, поворачиваясь к Агате.

– Я надеялась рассказать все у тебя дома, в Санта-Фе.

– Снова врете! Там вы тоже промолчали.

– Посещение этого дома, бывшего когда-то и моим, стало для меня более сильным потрясением, чем я ожидала. После того как мы оттуда ушли, я ждала удобного момента.

– Разве может настать удобный момент сознаться, что вы с самого начала меня обманывали?

– Ты права, я не знала, как к этому подступиться.

– Теперь до меня дошло: там, на заправке, вы меня подкараулили! Откуда вы знали, что я там окажусь?

– Твоя жизнь отлажена как часы. Мне поведал об этом один друг.

– Час от часу не легче! Можно узнать, почему ваш друг за мной подглядывал?

– Помнишь, я говорила, что в двадцать лет водила такую же машину? Речь об этой самой машине. Твоя бабушка, подарившая ее тебе, – моя мать. Я так часто сидела в этом кресле, что можешь себе представить мое волнение, когда я оказалась в нем в Филадельфии! Твоя мать предпочитала ездить на заднем сиденье, чтобы ветер трепал волосы, а я стриглась коротко.

– Почему бабушка убедила меня, что вы умерли?

– Наверное, потому, что похоронила меня в душе. Ей пришлось участвовать в обмане, который она не одобряла, хотя не могла ему воспрепятствовать.

– Что за обман?

– Это касается только ее и меня. Уверена, кое-что происходившее между тобой и твоей матерью ты тоже хранишь в тайне. Пора нанести ей визит, нельзя, оказавшись так близко, не побывать на ее могиле. Если ты ощутила ее присутствие, когда была в ее комнате, то можешь представить, что она нас ждет. Увидеть нас вместе – самое утешительное для нее зрелище. Не важно, любишь ты меня или презираешь, в этот момент мы трое – одна семья.

Милли долго смотрела на Агату, потом тронулась с места так же резко, как остановилась.

* * *

Они ехали молча. Милли постепенно осваивалась с новой реальностью, Агата не сводила с нее глаз. Внезапно, хотя Милли ее об этом не просила, она заговорила, желая завершить рассказ о последнем эпизоде своей свободной жизни.

– Вера, Люси, Макс и еще одна наша подруга решили отомстить за тех троих студентов, которых полицейские застрелили спящими. Трое наших сверстников, активисты, стоявшие у истоков движения, поплатились за то, что, в отличие от нас, имели черную кожу. Копы выбили дверь их квартиры и изрешетили их пулями, даже не разбудив. Это преступление, как обычно, объявили законной самообороной: якобы погибшие первыми открыли огонь. Уже назавтра соратники погибших пригласили на место убийства прессу и общественность. Кровь на постельном белье и брызги на стенах не оставляли никаких сомнений насчет того, как все произошло. Три студента, старшему из которых не было и двадцати пяти лет, были убиты прямо в кроватях, спящими, тем не менее убийц, посланных ФБР, никто не тронул. Но в одну из следующих ночей группа мстителей заминировала отделение, в котором служили убийцы. Оно было заперто на ночь, внутри никого не было. Опасность, что кто-то пострадает, была сведена к нулю. На всякий случай мстители, по своему обыкновению, сделали до взрыва предупредительный телефонный звонок. И все равно при разборе развалин через несколько месяцев было найдено мертвое тело. Возможно, это был забитый копами до смерти бедняга, которого они собирались утопить в Гудзоне. За это я провела тридцать лет за решеткой.

– Вы сказали: «Вера, Люси, Макс и еще одна подруга». Вас самой там не было?

– Нет.

– Тогда почему вас посадили?

– Потому что я участвовала в подготовке акции. И потом, схватили одну меня.

– Остальные не явились с повинной?

– Нет, и правильно сделали. С ними поступили бы так же, как со мной, но моей участи это бы не облегчило.

– Моя мать участвовала в этом?

– Нет, – солгала Агата, – твоя мать всегда была против насилия в любом виде.

– Раньше вы отзывались о вашей сестре по-другому.

– Слушай то, что я говорю сейчас. Раньше я, скорее всего, преувеличивала.

– Расскажите мне о ней побольше. Она всегда отказывалась говорить со мной о своей молодости.

– Главное ты уже знаешь. Мы были неразлучны, я преклонялась перед ней, наверное, даже слишком. Мне хотелось походить на нее, быть такой же уверенной, сильной, решительной. Она всегда боролась за свои убеждения, ненавидела войну, подавление, государственный расизм, который следовало бы именовать рабовладением. Твоя мать не терпела несправедливости и лицемерия, презирала продажность, поразившую всю нацию сверху донизу, от отцов нации до уличных копов. В мире политиков процветало взяточничество и насилие. Администрация Никсона совершала массовые убийства, женщины и дети гибли миллионами ради наживы магнатов нашей военной промышленности. Сколько больничных палат можно было бы оборудовать, вместо того чтобы делать бомбу, сколько школ открыть, вместо того чтобы строить танки или вертолеты, сколько социального жилья соорудить на те деньги, которые шли на военные разработки? Слишком ужасные преступления, чтобы, видя их, не хотеть изменить мир! Кем нас только не обзывали: красными, террористами, наивными детьми, утопистами! Мир мы не изменили, зато президентом самой могущественной на свете державы теперь стал цветной. Думаю, твоя мать всплакнула, когда он принимал присягу. Когда нам было столько лет, сколько тебе сейчас, такое невозможно было даже представить.

– Как бы я хотела услышать все это от нее самой! Если бы я знала ее историю, когда была школьницей, то чувствовала бы себя сильнее и меньше сетовала бы на судьбу. Я бы хотела сказать ей перед ее уходом, что горжусь тем, что я – ее дочь, признаться, что, окажись я на ее месте, у меня вряд ли нашлось бы столько отваги.

– Ты должна помнить одно: она была твоей матерью и любила тебя.

Сразу за городом начиналась пустыня. Агата подняла голову. Еще несколько домиков – и пейзаж слился с небом.

Вдали возникла чугунная ограда огромного кладбища. «Олдсмобиль» въехал в ворота. По территории кладбища Милли поехала медленно.

В этом тихом месте бесплодная сушь уступила место зеленым лужайкам, над которыми возвышались надгробия. Ветви огромных секвой отбрасывали на них густую тень. Над асфальтированными дорожками дрожал раскаленный воздух, тишину нарушало только стрекотание цикад.

Милли остановила машину, вышла и поманила Агату за собой.

Они взобрались на холм, миновав несколько рядов могил. На вершине холма Милли остановилась перед белым камнем с надписью «Ханна Гринберг».

Агата притронулась к надписи, опустилась на колени и погладила траву, под которой покоилась ее сестра. Она погрузилась в задумчивость, и Милли с трудом поборола желание положить ей руку на плечо. Здесь, на кладбище, она больше не могла злиться на нее за ложь. Из всей ее семьи осталась только эта женщина. После того как они встретились, Милли больше не чувствовала себя одинокой, как прежде.

– У твоей матери было много недостатков, – заговорила Агата. – Она всегда была упрямой, порой эгоистичной, ее бесцеремонность не имела пределов, но, видит Бог, она была невероятно отважной! Она вступила бы в бой с самим небом, если бы ей не понравился его цвет. За это я ею восхищалась. Все, что она сделала в жизни, хорошего и не очень, было посвящено любви к тебе. Ее целью было, чтобы мир, в котором ты живешь, был лучше ее мира, чтобы твое детство было избавлено от страха перед людьми, от насилия и угнетения, чтобы ты могла вести жизнь свободной женщины, самостоятельно определять свое будущее, чувствовать себя равной с мужчинами. Все свои сражения она вела во имя тебя. Но, бывает, отвага проявляется не в каждом поколении… Умоляю, ради нее, не довольствуйся тихой спокойной жизнью! Борись за идеал! Даже если это будет донкихотством, твои усилия не будут напрасными. Сталкиваясь с чужой болью, не проходи мимо, встретив голодающего, пойми, что твой долг – облегчить его мучения, увидев, что с кем-то дурно обращаются, потому что у него другой цвет кожи, покрась свою кожу в тот же цвет. Тем, кто станет утверждать, будто существует только их Бог, напомни, что это Он сотворил разноцветный мир и наделил его бесконечным разнообразием. Заботься о своем и о чужом достоинстве. Несправедливость и зло распространяются тогда, когда хорошие люди опускают руки. Истинная мерзость – в притворстве и в терпимости к подлости.

Поднимаясь с колен, Агата заметила мужчину, привалившегося к стволу дерева неподалеку. Она сразу узнала его и испытала облегчение, но ее сердце забилось так же неистово, как в двадцать лет. Видя, что он за ней наблюдает, она особенным образом наклонила голову. В те времена, когда им приходилось скрываться, такой жест означал, что к ней нельзя приближаться, и она сама подойдет, когда сможет. Поняв этот знак, мужчина не сдвинулся с места.

– Идем, – позвала Агата Милли, – мне надо присесть.

Она взяла ее за руку и повела вниз.

Устроившись на сиденье машины, Агата опустила стекло и открыла бардачок.

– Что вы ищете?

– Сигареты Джо. Сейчас мне было бы невредно покурить.

Милли пошарила в отделении на дверце, достала пачку и нажала на прикуриватель.

Агата закурила и сделала глубокую затяжку.

– Ты меня спрашивала, – снова заговорила Агата, – зачем я подкараулила тебя на заправочной станции. В день, когда ты родилась, моя жизнь остановилась. Значит, и продолжиться она должна была с тобой. За долгие годы, сидя за решеткой, я смирилась с тем, что у меня не будет своих детей; женщине очень трудно отказаться от надежды стать матерью. Не было ночи, чтобы я не спрашивала себя, почему у меня отняли жизнь. Единственное, что придавало мне сил, чтобы выжить, – мысль, что у меня есть племянница, что я боролась не зря, а ради нее. Если я сбежала и всю дорогу ничего тебе об этом не говорила, то это потому, что не хотела говорить об обещании, которое дала себе, когда еще не была уверена, что смогу его сдержать.

– Какое обещание?

– Помочь тебе в осуществлении самой главной твоей мечты. Я вернусь проститься с сестрой. Не провожай меня, я хочу побыть одна, мне надо кое-что ей сказать. Обещай ждать меня здесь, я скоро.

Милли напряженно смотрела на Агату.

– Скоро ты все поймешь. Мне осталось сделать только одно признание, возможно, самое важное. Если любишь кого-то, скажи ему об этом, даже если боишься, даже если это грозит твоему миру крушением. Взять хоть этот случай с Бетти: уверена, Джо просто хотел вызвать у тебя ревность. Кажется, у него получилось, правда?

С этими словами Агата вышла из машины и снова стала подниматься на холм.

По пути ей хотелось оглянуться, но она сделала над собой усилие и продолжала смотреть под ноги. Вскоре она скрылась за шеренгой пирамидальных тополей.

Видя, что она возвращается одна, мужчина вышел из тени и зашагал к ней.

– Почему ты приехала сюда, а не бежала за границу? – спросил Том.

– Потому что я ждала здесь тебя. Я оставила описание своей жизни под матрасом не для надзирателей. Шанс, что оно попадет к тебе, был невелик, но я его использовала.

Некоторое время они молча разглядывали друг друга. Оба пытались подыскать подходящие слова.

– Надо было тебе удрать за границу, я дал тебе время.

– Это когда ты чуть не поймал нас у Рауля?

– Когда я отпустил тебя после твоей встречи с Верой. Я сидел в машине напротив.

– Какое впечатление произвели на тебя встречи со старыми друзьями?

– Главное впечатление – от встречи с тобой. Оно даже сильнее, чем я предполагал.

Агата повернулась к могиле сестры.

– Почему ты меня дважды предал?

– Я ни разу тебя не предавал. Я работал на правительство и делал свое дело. Но вот беда, на пароме через Миссисипи я в тебя по уши влюбился. Ты это почувствовала, но я не хотел жить во лжи. Моя история с твоей сестрой длилась всего одну ночь, я никогда ничего к ней не чувствовал, она это знала, и ей было наплевать. Мне нужно было отдалиться от тебя, и я нашел для этого самый грубый и неуклюжий способ – переспал с ней. А ты бы все равно меня любила, если бы я признался, кто я?

– Этого мы уже никогда не узнаем, – вздохнула Агата.

– Если бы ты не запретила, я бы продолжал навещать тебя в тюрьме до самого твоего освобождения.

– Нет, до тех пор, пока не встретил бы женщину, которая могла бы свободно тебя полюбить. После этого в комнате для посещений ты рассказал бы мне про жизнь, которая могла бы быть моей. Мысль об этом была для меня невыносима.

– Этого так и не случилось.

– Неужели?

– Все эти годы единственной моей спутницей оставалось служение закону. Вскоре после того, как тебя осудили, я уволился из ФБР, потому что утратил веру в то, что делаю. Я стал федеральным маршалом и им остался.

– Если бы ты раньше избрал эту карьеру, мы бы выиграли много времени.

Они снова умолкли, смело глядя друг другу в глаза.

– Что же теперь? – спросила Агата.

– Я доставлю тебя обратно. Если захочешь, приеду за тобой в тот день, когда ты освободишься.

– Не так все просто… – пробормотала Агата.

– Я так и подозревал. Что ж, я использовал тот небольшой шанс, что у меня был.

– Я говорю не о себе. Ночь, которую ты провел с моей сестрой, оказалась гораздо более долгой, чем ты думаешь.

– Клянусь тебе, что нет.

– Она длилась тридцать лет и продолжается до сих пор.

– Что ты такое говоришь?!

– Она от тебя забеременела. Она носила твоего ребенка, потому я и села вместо нее.

Агата внимательно наблюдала за Томом. Он побелел как бумага, губы задрожали, глаза наполнились слезами. Если Агата гадала все эти годы, знал ли он о ребенке, то теперь получила ответ, и это принесло ей даже большее облегчение, чем побег из тюрьмы.

– Знаю, – сказала она, – все запуталось, причем жестоко запуталось. Но у моей сестры всегда были по этой части большие способности.

– Девочка или мальчик? – пролепетал Том.

– А тебе кого больше хотелось бы? – насмешливо спросила Агата.

Том не нашелся с ответом. Уже в третий раз за несколько дней он был вынужден признаться самому себе, что душа его крайне уязвима, хотя он и кажется неустрашимым.

Агата шагнула к нему, и Том с волнением ощутил ее силу.

– Наберись смелости и спустись с холма. Расскажи ей, кто ты.

– Так это она была сейчас с тобой?

– Бедняжка Том, где твоя догадливость? Я не издеваюсь, это действительно трогательно и внушает доверие. Ничего ей не говори о тайне, касающейся ее матери и меня, которую я тебе поведала. Постарайся быть на высоте, покажи себя отцом, о котором она мечтала. Когда ты с ней поговоришь, скажи, чтобы уезжала. Я не вернусь, я не создана для прощаний. Обещай ей, что вы станете видеться, а мне – что так и будет. Она ждет тебя уже тридцать лет. Уж я-то знаю, сколько она тосковала по отцу, скольких бессонных ночей из-за этого провела.

Агата взяла Тома за руку. Его лицо было сама нежность вперемешку с сожалением. На ресницах дрожали слезы.

– Я подожду тебя здесь. Не бойся, у меня нет – как и не было – намерения бежать. Взять судьбу в свои руки – вот и все, чего мне хотелось. Теперь, когда дело сделано, мне больше некуда идти.

* * *

Севшему в машину Тому ничего не пришлось говорить: Милли и так все поняла.

Этот мужчина, внимательно на нее смотревший и молчавший, был почти ее отражением: те же глаза, тот же рот, даже ямочка на подбородке у обоих была одинаковая. Вот она и узнала правду. В густом тумане у нее в голове снова прозвучал тихий голос Агаты: «Если я всю дорогу ничего тебе не говорила, то это потому, что я не хотела говорить об обещании, которое дала себе, когда еще не была уверена, что смогу его сдержать».

Они долго смотрели друг на друга. Наконец Том, глядя на нее полными слез глазами, произнес дрожащим голосом:

– Я не знал о твоем существовании.

Это было странное вступление, Милли такого не ожидала. Честно говоря, она вообще ничего не ожидала, менее всего – очутиться в своей машине в обществе незнакомца, оказавшегося ее отцом.

Она тоже не знала что сказать, не могла даже понять, что за чувство ее охватило. Одно она сознавала: властную, ненасытную потребность смотреть на этого человека – на его лоб, затылок, выпирающее адамово яблоко, сильные руки. Ей нужно было впитать в себя его образ. Она задавалась вопросом: такой ли он, каким она его себе пыталась представить по вечерам, когда засыпала, или по утрам, когда шла в школу; она поняла, что, несмотря на все надежды и мечты, за столько лет она даже не сумела придумать, какое у него лицо. Отец просто присутствовал в ее воображении, только в воображении, но именно этому смутному образу она рассказывала о своих тайнах, огорчениях, печалях и радостях, поражениях и победах. Теперь, когда он сидел с ней рядом, она чувствовала, что толком не может ничего ему сказать, и первые пришедшие на ум слова, пусть и необходимые, показались ей самой невыразимо тусклыми.

– Меня зовут Милли.

Том смущенно улыбнулся и пробормотал в ответ:

– Том, Том Брэдли. Можешь выбирать, Том или Брэд, как тебе больше нравится, мне и то и то привычно. Наверное, для «папы» уже немного поздновато.

Он потер щеки и подумал, что плохо выбрит; для такого случая подошла бы более свежая рубашка, не помешал бы и нормальный пиджак вместо старой куртки. Не каждый день знакомишься с собственной дочерью!

– Может, со временем, кто знает…

– Да, кто знает… – мигом подхватила Милли, сама себе удивляясь.

– Ты чертовски красива, – вежливо проговорил он.

– Мне повезло, моя мать была красавицей.

– Что верно, то верно, – смущенно поддакнул Том.

– Вы тоже ничего, – робко добавила она.

– Не очень-то верится. Но раз ты так говоришь, придется тебя послушать.

Они обменялись неуверенными улыбками и снова стали друг друга разглядывать.

– Ты совершила геройский поступок. Тебе удалось от меня удрать! Мало кто может похвастаться таким подвигом.

– Недаром говорят: яблоко от яблони недалеко падает, – нашлась Милли.

– Верно! Где-то я это уже слышал… – пробормотал Том. – Все равно надо будет найти время, чтобы ты объяснила, как это у тебя получилось.

– У меня была хорошая компания. Не хочется вас огорчать, но это было нетрудно, достаточно было правильно выбирать дороги и вести себя непредсказуемо.

– А что, хороший метод! Так, значит, ты непредсказуемая?

– Уже несколько дней учусь непредсказуемости.

Том провел рукой по приборной панели и, повернувшись, оглядел заднее сиденье.

– Знала бы ты, что я чувствую, сидя в этой машине! Я в ней далеко не в первый раз.

– Знаю, – кивнула Милли.

Они опять надолго замолчали.

– Вы любили Агату?

– Твою мать?

– Нет же, мою мать звали Ханной, а я говорю об Агате, своей тетке!

Сначала Том недоумевал, потом вспомнил, что они поменялись именами.

– Да, любил. И никогда не переставал о ней думать. Не знаю, как тебе это объяснить, но в жизни бывают моменты, когда тебе словно застилает глаза, и ты способен пройти мимо самого прекрасного шанса, который тебе дает судьба. Хуже всего, что ты этого не сознаешь, во всяком случае в тот момент. Думаю, я многое в своей жизни испортил, а остальное время провел, стараясь об этом не думать. Если бы я знал, что у меня есть дочь, все сложилось бы по-другому.

– А я никогда не сомневалась, что у меня есть отец.

– Ты хотя бы иногда обо мне думала?

– Иногда? Так часто, что сейчас уже не могу сообразить, что такого вам сказать, чтобы это не звучало банально.

– А если постараться?

– Для этого еще немного рановато, – прошептала Милли.

– Понимаю, – кивнул головой Том.

– Как вы намерены теперь поступить?

– Наверстать упущенное уже не выйдет, но мы могли бы, если ты не возражаешь, постараться друг друга узнать. Ты могла бы как-нибудь меня навестить. Я живу на севере Висконсина, места там дикие, зато красивые. Я тоже мог бы к тебе наведаться.

– Мне было бы очень приятно, – призналась Милли.

– Тогда обещаю, что так и сделаю. Я привык держать слово.

– Вы отвезете Агату обратно в тюрьму?

– Ничего другого не остается. Если бы я уехал без нее, федералы все равно ее настигли бы, это дело пары часов.

Милли повернулась к Тому и спросила уверенным голосом:

– Что важнее для слуги правосудия: поймать виновного или защитить невиновного?

Он пропустил бы этот вопрос мимо ушей, если бы его не задала дочь.

Пристально глядя на нее, он робко дотронулся до ее щеки.

– Обещаю дать тебе ответ на этот вопрос при нашей следующей встрече. А теперь тебе надо возвращаться домой. Она не придет. Она попросила меня попрощаться с тобой за нее, потому что не хочет, чтобы ты видела, как ее увозят. Не грусти, вы расстаетесь не навсегда, скоро ты сможешь ее навестить. Ты должна мне доверять.

– Передайте ей, что я позабочусь о ее гитаре: никто до нее не дотронется, пока она сама не возьмет ее в руки. Она поймет. Еще скажите ей, что я буду часто ее навещать, – добавила Милли, всхлипнув. – Я никогда не забуду того, что мы с ней пережили.

Том неуклюже вытер ей слезы. Потом этот человек, никогда не знавший нежности, порывисто заключил ее в объятия и крепко прижал к себе.

Объятия отца и дочери длились несколько мгновений. После этого Том нацарапал на парковочном билете, извлеченном из кармана, свой адрес и оставил его на приборной панели.

Распахнув дверцу, он вылез из «олдсмобиля» и стал подниматься на холм.

* * *

Агата смотрела на револьвер, лежавший в открытой сумке у ее ног. Она не сводила с него глаз с момента ухода Тома. Нагнувшись, она вытащила его и сделала глубокий вдох.

– Собралась на охоту? – раздался у нее за спиной голос Тома. Он выразительно смотрел на револьвер у нее в руке.

– Как все прошло? – взволнованно спросила Агата.

– Кажется, хорошо.

– Она уехала?

– Когда шел к тебе, слышал, как отъезжала машина.

– Она мне что-нибудь передала?

– Что позаботится о твоей гитаре и что ты поймешь.

– Забирай. – Она протянула ему револьвер.

– Лучше убери его в сумку. Нам пора.

– Ты наденешь на меня наручники?

Том, не ответив, зашагал к «форду», оставленному на аллее с другой стороны холма. Агата поспешила за ним.

11

Когда Милли выехала из Санта-Фе, ее машину остановили. Двое вооруженных агентов ФБР приказали ей выйти и с сожалением убедились, что она едет одна. Заставив ее открыть багажник, они обнаружили там только «Гибсон» в потертом кожаном футляре.

Милли ответила на их вопросы и заверила, что ездила на могилу матери. В Филадельфии она действительно подсадила женщину, но та давно вышла, а куда потом направилась, ей неизвестно. На то, что ее пассажирка находится в розыске, ничто не указывало. Она похвасталась, что ее отец – тоже сотрудник Федеральной службы, маршал, если точнее; ясное дело, она воспитана в строгом уважении к закону.

У агентов ФБР не было никаких оснований далее ее задерживать.

Тем временем Том Брэдли и его пленница катили на восток, не спеша предаваясь воспоминаниям и восстанавливая детали прошлого, благо дорога предстояла неблизкая.

Покинув Нью-Мексико и проехав через Колорадо, они в первый раз остановились поесть. Для ужина они выбрали ресторанчик на берегу озера Макконахи в Огаллале, штат Небраска.

Заночевали Том и Агата в отеле, в одном номере.

12

Со времени разговора между агентом Мэлоуни и судьей Клейтоном прошло четыре дня. В ходе разговора он сообщил судье, что маршал, назвавшийся Томом Брэдли, явился в отделение ФБР в Денвере вместе с разыскиваемой беглянкой. Располагая командировочным удостоверением, оформленным по всем правилам и заверенным подписью самого судьи, он настоял на своем праве лично вернуть ее в тюрьму. Мэлоуни не удержался и сказал Клейтону, что считает неправильным подключение к розыскам ФБР, когда ими уже занимается федеральный агент. Элементарная этика требовала по крайней мере заблаговременно уведомить об этом бюро. Теперь, когда дело было завершено, ордер на розыск был де-факто отменен.

На этом Мэлоуни закончил разговор.

* * *

Утро пятого дня Клейтон встретил на крыльце своего дома: расхаживая взад-вперед, он гадал, почему Брэдли до сих пор с ним не связался, а главное, по какой причине Агату Гринберг до сих пор не водворили в камеру. Директор исправительной колонии подтвердил это дрожащим голосом час назад. Клейтону все это совершенно не нравилось; покидать свой дом ему нравилось еще меньше, не говоря об авиаперелетах, тем не менее он собрал дорожную сумку, позвонил секретарше и сообщил, что ему нужно сегодня до вечера оказаться на севере Висконсина.

Днем он приземлился в аэропорту Дулута, где его ждала машина полиции. В сопровождении трех полицейских он спустя два часа пересек Кимбол. Город остался позади, дальше дорога пролегала по сельской местности.

Сопровождавшие Клейтона полицейские не отличались разговорчивостью, сам судья тоже не стремился завязать беседу. У него была к ним единственная просьба: предоставить ему на месте свободу действий и вмешаться только в случае крайней необходимости.

У распятия на вершине холма они свернули на грунтовую дорогу, вилявшую по совершенно безлюдной местности. Устав от тряски на ухабах, они увидели наконец домик на лесной опушке.

Вылезшего из машины Клейтона встретил на крыльце Том: он держал руку на рукоятке револьвера, лежавшего в кобуре у него на поясе.

– Вижу, ты человек слова. Обещал как-нибудь меня навестить – и вот ты здесь. – На полицейских, стоявших у судьи за спиной, Том не обращал внимания. – Я бы пригласил тебя поужинать, но сейчас уже поздновато, я поел.

– Я бы предпочел нанести тебе визит при других обстоятельствах. Насколько я понимаю, она прячется внутри?

– У меня все очень скромно, здесь никого не спрячешь. Если ты имеешь в виду женщину, которую приговорил к тридцати пяти годам тюрьмы, зная о ее невиновности, то ответ отрицательный. Вообрази, она умудрилась от меня сбежать! Я еще не уведомил тебя об этом, потому что тут нечем гордиться. Наверное, я постарел. Полагаю, она уже успела добраться до Канады.

– Брось дурачиться, Том, я отлично знаю, что она здесь, у тебя. Как ты догадываешься, я прибыл к тебе с ордером. Советую тебе не усложнять дело. Лучше впусти нас в дом.

Том широко улыбался, не сводя глаз с Клейтона.

– Представь заголовки в завтрашних газетах: «Перестрелка между тремя полицейскими и федеральным маршалом в присутствии судьи, который собрался в отставку». Нравится? А вам, ребята? – обратился Том к полицейским.

Те растерянно переглянулись и вопросительно уставились на судью Клейтона.

– У меня от тебя нет секретов, мы же старые приятели, – продолжил Том. – Должен тебя предупредить: я нашел знаменитую тетрадку с признаниями настоящей Агаты Гринберг. Отличный стиль, жаль, что она не написала книгу. На тот случай, если со мной что-нибудь случится, я отправил тетрадку своему старому другу-адвокату, приложив мои собственные подробные пояснения. Я рассказал, как молодой прокурор сознательно пошел на осуждение молодой женщины вместо ее сестры, так как последняя была беременна и могла избежать сурового приговора. Не утаил я и того, что этот самый прокурор, став судьей, без всяких угрызений совести значительно увеличил срок наказания для осужденной. Если разобраться, то тебе повезло, что она нашла убежище у наших канадских соседей. Я бы дважды подумал, прежде чем требовать ее экстрадиции.

Трое полицейских, жадно слушавшие Тома, опять переглянулись, отдали Тому честь и уселись в машину.

– Знаешь, – продолжал Том, – эти парни – мои добрые знакомые. Следующий автобус будет только завтра утром. Мой тебе совет: не хочешь плестись пешком – полезай к ним. Приятного обратного пути я тебе не гарантирую, но лучше так, пешком далековато.

Клейтон повернулся к полицейской машине, уже урчавшей мотором. С перекошенной физиономией, бросив на Тома злобный взгляд, он жестом попросил полицейских подождать и заспешил к ним.

Том дождался, пока машина скроется из виду, посмотрел на небо, освещенное последними лучами заходящего солнца, и вернулся в дом.

* * *

– Что теперь? – спросила Агата, сидевшая за столом.

– Теперь – ужинать. Я проголодался. На этой неделе я покажу тебе окрестности. Немного погодя съезжу к Максу за тетрадью. После этого некий судья будет вынужден уйти в отставку далеко не так торжественно, как он рассчитывал. Справедливость восторжествует, и тогда в отставку смогу уйти наконец и я. Если тебя устроит домик у черта на куличках, то я сочту за наивысшее счастье насладиться своей отставкой рядом с тобой.

Агата, напустив на себя серьезность, сделала вид, что раздумывает, а потом ответила:

– Думаю, это мне подойдет.

* * *

Выйдя ранним утром из дому, Агата залюбовалась равниной, тянувшейся в необозримую даль. Она вдыхала сосновый аромат, смешивавшийся с запахом влажной земли, и думала о том, что жизнь, открывшаяся перед ней, начинает походить на то, другое, счастье, о котором она столько мечтала. Наконец-то она дождалась осуществления своей мечты.

* * *

В то же утро Милли, заехав на обратном пути к Раулю, прикатила в Филадельфию.

Прежде чем вернуться домой, она поспешила в кафе «Камбар Кампус Сентр».

Сноски

1

Смит Патти (р. 1946) – американская певица и поэтесса, «крестная мать» панк-рока. (Прим. перев.)

2

Маршальская служба США – федеральное агентство в системе Министерства юстиции. Маршалы несут охрану федеральных судов, занимаются поиском сбежавших из мест заключения и транспортировкой заключенных, а также защитой свидетелей; они также несут ответственность за сохранность ценностей, конфискуемых при ликвидации незаконной деятельности. (Прим. автора.)

3

Дайнеры – рестораны, типичные для Северо-Востока США. Первоначально они располагались в вагонах и фургонах. Там круглосуточно подают большой выбор блюд. После Второй мировой войны дайнеры стали популярными заведениями, куда часто приходили семьями. Они появлялись во многих американских кинофильмах 50–60-х гг. (Прим. автора.)

4

Перевод Дм. Храмцева.

5

Исправительное учреждение Бедфорд-Хиллз – единственная женская тюрьма строгого режима в штате Нью-Йорк. (Прим. автора.)

6

Тельма и Луиза – героини одноименного фильма режиссера Ридли Скотта (1991). Исполнительницы главных ролей Сьюзан Сарандон и Джина Дэвис были номинированы на премии «Оскар» и «Золотой глобус». (Прим. перев.)

7

Пропустишь мой поезд – я уеду, гудок будет слышен за сто миль (англ.). Популярная песня, исполнялась с 1961 г. многими певцами, в том числе Бобом Диланом и Брюсом Спрингстином. (Прим. перев.)

8

Моя красавица (исп.).

9

Слова Дэвида Гилберта, участника организации «Weather Underground», отбывающего тюремное заключение. Большинство членов этого радикального революционного движения американской молодежи в 1970-х гг. перешли на нелегальное положение. (Прим. автора.)

10

Джексон Джордж – один из руководителей «Черных пантер» и «Братьев Соледад», застрелен в 1971 г. в тюрьме Сан-Квентин при попытке побега. (Прим. перев.)

11

ККК – символ ку-клукс-клана, организации белых расистов. (Прим. автора.)

12

Баэз Джоан – известная певица в стиле фолк и кантри, левая политическая активистка. (Прим. перев.)

13

Stinkwad – вонючка (англ.).

Content

Марк Леви
Другое счастье

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Сноски