Линда Ла Плант

Красная Орхидея

ГЛАВА 1

День первый

Ясное, бодряще-морозное январское утро вселяло в обитателей Ричмонда жизнерадостное осознание того, как все же хорошо, что живут они за пределами перенаселенного Вест-Энда. Темза посверкивала на утреннем солнышке. В магазинах и на центральных улицах еще царила тишина: было почти шесть часов утра. Дэнни Фаулер на велосипеде миновал отель «Ричмонд», торопясь добраться до спуска и покатиться с холма вниз. Ему осталось развезти лишь три газеты. С привычной ловкостью он зигзагом пересек улицу и вкатился на тротуар, там задержался, чтобы сложить получше «Таймс» и «Дейли мейл», после чего прислонил велосипед к стене и поспешил к домам, выходящим фасадами к реке. Остался только «Дейли телеграф», и его сегодняшний объезд будет завершен. Ему не терпелось наконец отправиться домой и подкрепиться. Когда парнишка с урчащим в предвкушении завтрака животом вернулся к велосипеду, он заметил у самой воды белый силуэт. Не разобрав, что же там такое, он снова уселся в седло и катнулся через дорогу — посмотреть с набережной вниз.

Непонятный предмет выглядел как манекен или невероятных размеров кукла. Руки были подняты над головой, точно махали, привлекая чье-то внимание, ноги широко раздвинуты. Что-то странное было в этой фигуре, но с такого расстояния ничего невозможно было разобрать, а потому, сгорая от любопытства, мальчишка покатил по узкой тропинке к реке, чтобы разглядеть поближе.

То, что Дэнни там обнаружил, он запомнил на всю оставшуюся жизнь. Парнишка с воплями побежал наверх, забыв про упавший велосипед. Обнаженное женское тело в талии было разделано надвое. Темные, золотисто-каштановые волосы рассыпались по плечам. Неестественно белая кожа казалась совсем бескровной. Лицо распухло, а уголки рта были рассечены, отчего на лице расплылась отвратительная, от уха до уха, клоунская улыбка.

Детектив-инспектор Анна Тревис приехала к отелю «Ричмонд» и присоединилась к следственной бригаде, уже собравшейся на автостоянке. Припарковавшись, она поспешила к старшему детективу-инспектору Глену Моргану, который стоял возле полицейского передвижного буфета, попивая чай из одноразовой чашки.

— Выпей-ка горяченького, и пройдем в палатку. И соберись с духом: зрелище не из приятных.

Анна заказала себе кофе, тем временем остальные детективы столпились вокруг Моргана.

— Утром ее обнаружил разносчик газет. Пришел вместе с матерью, дал показания. Я поскорее отпустил его: мальчишка потрясен увиденным, ему всего четырнадцать.

Морган глянул на подъезжающий белый фургон судмедэкспертов и обернулся к своей команде.

— Я еще не видел ничего подобного, — сказал он мрачно.

— Труп свежий? — спросил кто-то.

— Трудно сказать, — покачал головой Морган. — По-моему, где-то пара дней, но не берусь утверждать. В лаборатории определят более точное время.

Морган был привлекательный мужчина атлетического сложения, с коротко подстриженными темными волосами. Любитель гольфа, он почти все выходные проводил на местной площадке.

Шеф смял опустевшую чашку и швырнул в урну:

— Ну пошли. Готовьтесь.

— К острым ощущениям? — сострил молодой детектив.

— Зловония там нет, но от одного зрелища выворачивает.

Они спустились по той же самой тропинке, по которой Дэнни поутру добрался до берега реки. Белая палатка криминалистов уже была установлена, вокруг нее и внутри сновали эксперты в белых комбинезонах. Снаружи стояла большая коробка с одноразовыми бумажными комбезами, а также масками, бахилами и резиновыми перчатками.

Эксперт-криминалист Билл Смарт вышел из палатки и, помотав головой, обратился к Моргану:

— Невероятная кровожадность. — Он стянул резиновые перчатки. — Сегодня я не смогу позавтракать, это точно. Убили жертву не здесь, кто-то привез ее сюда и соорудил эту жуткую инсталляцию, что любого ошеломит. На первый взгляд данных у нас немного. Может, их станет больше, когда телом займутся патологоанатомы.

В то время как следователи облачались в бумажные защитные костюмы, Билл Смарт стянул свой, скатал его в ком и кинул в предназначенный для этого мусорный бак. Наклонившись, чтобы снять бахилы, он остановился и тяжко вздохнул. За свою тридцатилетнюю практику в судебной медицине он никогда не сталкивался с подобным зверством. Вновь перед его глазами возникла омерзительная расплывшаяся улыбка. Теперь она будет мерещиться им всем.

Анна нацепила маску и направилась вслед за Морганом в палатку. Это было ее четвертое расследование убийства, и она уже проделала немалый путь с того первого в своей жизни трупа, от одного вида которого ее моментально вывернуло.

Там же, в начале карьеры, остался и старший инспектор Ленгтон, с которым она тогда работала по делу Алана Дэниела. До Анны нередко доходили рассказы о его подвигах. Едва ли он вспоминал ее и уж наверняка не знал, что ее повысили в звании. Последующие ее дела были более бытовыми; тому, как прорезывались ее зубы детектива на деле о серийном убийце типа Дэниела, позавидовали бы многие начинающие сыщики.

Следователи молча стояли за окружавшей тело лентой ограждения.

— Жертва разрезана в поясе. Разъединенные части тела находятся на расстоянии десяти дюймов друг от друга, — тихо говорил Морган, указывая рукой в перчатке. — Рот разрезан с обеих сторон. Трудно сказать, как она выглядела до того, как с ней это сотворили. Все тело в ссадинах.

Анна продвинулась чуточку вперед, посмотрела на мертвую женщину. Краем глаза она заметила, как молодой детектив-новичок повернулся и поспешил из палатки. Анна даже не обернулась: она прекрасно знала, что он чувствовал, но сама оставалась невозмутимой при виде ужасающей картины.

— Очевидно, никакой ее одеждой мы не располагаем. В первую очередь требуется установить личность жертвы. — Морган мигнул от сверкнувшей рядом вспышки: труп фотографировали в разных ракурсах.

Он посмотрел на медика — пухлого мужчину в очках с толстыми линзами, который, сощурившись, отступил назад.

— Чистая работа, — заметил врач. — Кто бы ни произвел это препарирование — выполнено оно со знанием дела. Кровь у жертвы дренирована, вот почему кожа такая белая. Предположительно смерть наступила два-три дня назад.

И, обогнув двух работавших криминалистов, он поспешил к выходу из палатки. Морган последовал за ним:

— Док, можете уделить мне несколько минут?

— Давайте снаружи. Не могу здесь разговаривать.

И они с Морганом двинулись на выход.

— Боже правый, что за скотина это сделала! — воскликнул медик.

— Вы можете еще что-либо сказать по этому поводу?

— Нет, меня только что вызвали, чтобы зафиксировать смерть жертвы. И мне нужно возвращаться в кабинет.

— По-вашему, это сделано профессионально? — спросил Морган.

— Да, мне так показалось, но патологоанатом сообщит дополнительные детали. Разрез очень аккуратный, без зазубрин, и рот рассечен остро отточенным ножом. А уж насколько тонким и длинным, не могу вам сказать. Еще имеются порезы на лице, шее, на плечах и ногах.

Морган вздохнул: он рассчитывал на большее количество подробностей. Повернувшись, он остановил тяжелый взгляд на колышущихся полах палатки. Один за другим его подчиненные выбирались наружу, подавленные и шокированные увиденным, стягивали с себя бумажные костюмы и бахилы.

Анна вышла последней и тоже сняла одноразовый комбез. Сотрудники направились обратно к парковке. Она подняла взгляд, посмотрев на набережную, — там, у дороги, уже собралась толпа зрителей. Учитывая, какой хороший обзор открывался с того места, можно было не сомневаться: убийца хотел, чтобы жертву быстро обнаружили. И может статься, даже наблюдал теперь за их действиями. От этой мысли Анна похолодела.

Полицейский участок Ричмонда находился всего в десяти минутах езды от места убийства, так что оперативный штаб расследования решили разместить там. К одиннадцати тридцати уже сделали перестановку, установив большой информационный стенд. Кроме того, в комнату перетащили письменные и компьютерные столы, равно как и сами компьютеры для следователей. Детективы суетились, каждый выбирал себе место для работы. Морган наблюдал, как они устраиваются.

— Ну что, начнем, пожалуй? — сказал он наконец и, внезапно рыгнув, извинился и полез в карман за таблеткой антацида. — Следует установить личность жертвы. Фотографии мы получим, но, пока жертва не идентифицирована и нет заключения патологоанатомов, не так-то много мы можем сделать. По мнению нашего медика, над телом поработали профессионально, так что будущий подозреваемый определенно обладает медицинским, точнее, хирургическим опытом.

Анна подняла руку:

— Тело как будто было выставлено напоказ, чтобы его заметили с дороги и быстро обнаружили. Может быть, убийца из местных?

— Возможно, — ответил Морган, с хрустом разжевав таблетку. Он уставился взглядом в пространство, будто раздумывая, что еще добавить, и пожал плечами. — Начнем с без вести пропавших в этом районе.

Тело жертвы поместили в патологоанатомический мешок из толстого полиэтилена и в четверть второго пополудни увезли с места преступления. Команде задействованных в деле полицейских поручено было исследовать все вокруг как можно тщательнее. Благодаря сухой погоде и утреннему заморозку земля была твердая, а потому следы попадались нечасто.

Морган настоял на обходе всех домов, выходящих окнами на реку. Было ясно, что убийство кто-то тщательно спланировал, но до сих пор сыщики лишь надеялись на удачу, что кто-либо видел вблизи от места преступления машину в период между поздним вечером и ранним утром.

Фотографии жертвы были размещены на информационном стенде в полной тишине. Уж сколько лет подобные снимки просматривались на компьютере, но вывешивались крайне редко — работе детективов мешало эмоциональное воздействие этих фото, с которых точно сама смерть взирала на собравшихся. Также не исключалась возможность того, что какой-то зашедший в участок родственник погибшего или кто-то из допрашиваемых увидит их и не сумеет скрыть свои переживания. Кстати, именно Морган настаивал на том, чтобы фотографии были на виду. Он чувствовал, что всем и каждому в бригаде необходимо осознание серьезности этого дела. Зверское преступление могло вызвать настоящее безумие в прессе, и, пока убийца не арестован, детективам предстояло работать без выходных.

К шести часам вечера их Джейн Доу[1] так и не была опознана.

День второй

Список пропавших без вести в районе Ричмонда ничего не дал следствию, поэтому границы поиска были расширены. Никто из обитателей домов у реки не видел ничего подозрительного, даже припарковавшегося авто. Освещение здесь было скудным, а потому убийца вполне мог явиться в ночи и уйти незамеченным. Выяснилось, кстати, что жилец одного из домов, выгуливая собаку в два часа ночи, прошел как раз мимо места преступления и ничего не заметил. Таким образом было установлено, что убийца разместил тело на берегу где-то между двумя и шестью часами утра.

День третий

На третий день они побывали в морге. Шеф отправился туда за предварительным отчетом и велел Анне и еще одному детективу его сопровождать. Время смерти было уже установлено: за три дня до обнаружения трупа, хотя определить ректальную температуру найденного тела экспертам не удалось, поскольку анальное отверстие было чем-то закупорено. Следователи надеялись узнать больше деталей после полного вскрытия. Патологоанатом подтвердил подозрения врача: тело было разрезано профессионально, хирургической пилой, и кровь перед анатомированием была дренирована. На теле имелось четыре характерных отверстия, куда предположительно вставлялись дренажные трубки, — крови, судя по всему, выкачано было немало. Врач заметил, что для совершения подобной «операции» убийце требовалось специально оборудованное место.

— На спине, ягодицах, руках и бедрах жертвы имеются следы побоев, — добавил он. — Такие появляются при нанесении множественных ударов тупым предметом. Разрезы в углах рта вполне могли быть выполнены острым скальпелем. Они глубокие, аккуратные и точные.

Анна посмотрела туда, куда указывал патологоанатом. Щеки жертвы теперь расползлись, обнажив зубы.

— Мне нужно еще много времени, но я понимаю, как важно для вас уже на этом этапе получить максимум информации. Надо сказать, за всю свою жизнь я не видел такой жути. В области лобка и вокруг вагины имеются многочисленные разрезы. На коже хорошо различимы крестообразные метки до пяти дюймов в длину…

Слушая подробный отчет, Анна делала пометки в блокноте, стараясь заглушить эмоции. Хруст постоянно разжевываемых Морганом таблеток начинал раздражать. Наконец патологоанатом сдвинул маску и протер глаза:

— Судя по всему, она долго и ужасно страдала перед смертью и вытерпела непереносимую боль. На запястьях у нее остались следы — позднее выясним, от какой именно проволоки, — так что ее связали, прежде чем совершить надругательство. Проволока прорезала кожу на правом запястье.

Он снова натянул маску, двинулся вдоль стола и осторожно убрал с лица густые золотисто-каштановые волосы девушки. Помедлив немного, он глухо сказал:

— Есть еще кое-что.

Когда врач продолжил, Морган перестал жевать, а Анна прервала свои записи. То, что рассказал патологоанатом, было столь ужасающим, что кровь стыла в жилах. Эти зверства, совершенные над живой еще жертвой, были за пределами человеческого восприятия.

Тревис забралась на пассажирское сиденье за спиной Моргана. Прошло минут десять, но шеф так и не проронил ни слова. Анна пролистала свой блокнот и принялась что-то описывать.

— Обратно в участок, сэр? — спросил наконец водитель.

Морган кивнул.

— Пришла в себя? — спросил шеф, когда они медленно выворачивали с парковки возле морга.

Анна кивнула, закрывая блокнот.

— Похоже, сегодня мне выспаться не светит, — пробормотала она.

Вернувшись в комнату следственной бригады, Морган повторил то, что они услышали в морге. И вновь Анна отметила гнетущую тишину. Следователи смотрели то на фото умершей женщины, то снова на шефа. Тот глубоко вздохнул:

— И это еще не все. Несчастную жертву мучили, над ней надругались, извращенно изнасиловали. Мы пока не располагаем всеми деталями, поскольку патологоанатомы и судмедэксперты еще работают с телом.

Анна украдкой огляделась. Услышанное произвело угнетающее впечатление на детективов, особенно расстроились две женщины из их бригады.

День четвертый

Шел четвертый день, а личность жертвы все еще не была установлена.

Свидетелей не было. Тщательнейшее обследование местности в непосредственной близости к месту преступления не выявило никаких улик, и топография поиска была расширена. Мало того, отчет судебных медиков содержал удручающие новости: их «подопечная» была полностью вычищена. На ней не обнаружили ни волоска, ни ниточки; ногти оттяпаны так грубо, что поранены кончики пальцев. Удалось установить, что ее золотисто-каштановые волосы — крашеные, а натуральный цвет русый, но, чтобы определить производителя краски, потребуется время, ведь придется тестировать множество образцов. Отпечатки пальцев также не помогли продвинуться в опознании, поскольку в полицейской базе данных отсутствовали. Между тем появилось предположение, что погибшая недавно посещала стоматолога: несколько зубов оказались разрушены, два выбиты, однако на оставшихся уцелели относительно свежие пломбы. Так что, возможно, какая-то зацепка появится благодаря снимкам зубов. Точно известно было то, что женщина мертва уже семь дней: три дня прошло до обнаружения тела и четыре уже длилось расследование убийства.

Детективы собрались вокруг компьютера, ожидая, когда фотограф подретуширует на мониторе жуткую клоунскую улыбку и следы избиений, прежде чем фото убитой можно будет передать в местную прессу. Наконец лицо жертвы было воссоздано без повреждений.

— Она была красивая, — заметила Анна.

Морган разжевал очередную таблетку. Пожал плечами:

— Будем надеяться, Господь пошлет нам хоть какие-то зацепки, поскольку сами мы просто топчемся на одном месте!

В последнем выпуске «Ивнинг стандард» была помещена фотография убитой и просьба ко всем, кто владел хоть какой-либо информацией, позвонить в полицейский участок. В статье не упоминалось ни о расчленении тела, ни о прочих подробностях — указывалось лишь место преступления.

Спустя некоторое время телефон уже звонил не умолкая. Вся следственная бригада занималась тем, что сидела на проводе и то отражала эксцентрические нападки звонящих, то выслушивала чье-то нытье. Вечером, в семь минут девятого, Анна ответила на звонок некой Шерон Билкин. Запинаясь, та назвала свое имя и указала адрес, после чего заявила, что уверена: это фотография ее соседки по квартире Луизы Пеннел. В последний раз Шерон видела Луизу как раз за три дня до совершения убийства.

День пятый

Шерон Билкин явилась в участок в девять вечера. Она оказалась двадцатишестилетней блондинкой с кукольным личиком и вызывающим макияжем. Она принесла много снимков Луизы, на которых детективы моментально опознали жертву. Шерон сообщила, что последний раз видела соседку в ночном клубе «Стрингфеллоу». Луиза осталась там после того, как Шерон ушла, а было это уже за полночь девятого января. Домой соседка не вернулась. На вопрос, почему об этом не заявили в полицию, Шерон сказала, что Луиза и раньше периодически пропадала на две-три ночи.

Еще девушка сообщила, что Луиза работала регистратором в стоматологической клинике. Когда связались с клиникой, там ответили, что тоже не видели свою сотрудницу с девятого числа. И тревогу не поднимали по той же причине: из-за частых прогулов Луизы никого не удивило и не насторожило то, что она в очередной раз не явилась на работу. Более того, за неделю до исчезновения ее уведомили о предстоящем увольнении.

Как выяснилось благодаря Шерон, Луиза была сиротой: родители ее умерли, когда она была еще подростком. Близких родственников у погибшей не было, а потому ее соседку попросили подготовиться морально и опознать тело убитой.

В морге Шерон стала бить нервная дрожь. Когда с трупа стянули зеленое покрывало, девушка судорожно сглотнула:

— Что у нее с лицом?! Что с ее ртом?

— Это Луиза Пеннел? — спросила детектив Тревис.

— Да, но что случилось с ее ртом?

— Он разрезан, — сказала Анна, кивнув сотруднику морга, чтобы снова закрыл лицо погибшей.

Шерон два часа просидела с Анной и Морганом, отвечая на их вопросы. Она назвала им несколько имен и заверила, что у Луизы не было постоянного парня. Сообщила, что ее соседка хотела, как и она, стать моделью, потому-то и сделала столько портретных фотографий. Один снимок впечатлял особенно. На нем Луиза была в красном с блестками миниплатье, с бокалом шампанского в руке и алой розой в волосах. Очаровательная улыбка на губах, покрытых темно-сливовой помадой. Большие, густо накрашенные карие глаза, вздернутый носик. Очень симпатичная молодая женщина.

Получив известие об опознании убитой, следственная бригада пришла в движение. До этого сыщиков не покидало уныние: следствие топталось на месте и всем не хватало решительных действий. Теперь же, когда личность жертвы была установлена, они как пришпоренные устремились по следу убийцы.

День шестой

На следующее утро в семь пятнадцать Морган уже был на рабочем месте. В первую очередь следовало взять показания у дантиста, на которого работала Луиза. Пока детектив составлял список тех, с кем следует пообщаться этим утром, в кабинет вошла Анна с экземпляром «Миррор» в руке:

— Извините, сэр, вы это видели?

— Что?

— На второй странице.

Привстав, Морган протянул руку через стол и, взяв газету, снова тяжело опустился на стул:

— Твою мать!.. Откуда это у них?

— Должно быть, от Шерон. У нее полно фотографий. Мы так усердно призывали всех и каждого помочь в опознании Луизы — и никому в голову не пришло попросить Шерон не давать ничего газетчикам.

В ярости Морган шумно втянул воздух. В статье упоминалось немногое: только то, что жертву преступления, чье имя пыталась выяснить полиция, зовут Луиза Пеннел. Всего в нескольких предложениях сообщалось, как ее опознала соседка по квартире. Прилагалось изображение более чем скромно одетой Шерон. Гвоздем же статьи была фотография Луизы с красной розой в волосах.

Пурпурная роза, синий василек.

Кто убил Луизу? Кто ей рот рассек?

Джек Дуглас, журналист «Миррор», опубликовавший сообщение о Шерон, брезгливо посмотрел на листок с отпечатанным на машинке текстом, анонимно присланный в отдел криминальной хроники.

— Вот отморозки! — процедил он сквозь зубы. Скомкал листок и швырнул в корзину.

Старший детектив-инспектор Морган принес газету в комнату следственной бригады:

— Мы еще получим в свой адрес столько всякого дерьма… — И, не успев закончить начатую мысль, он страдальчески согнулся, ухватившись за живот.

Перепуганные следователи помогли шефу, который был не в силах разогнуться из-за невыносимой боли, добраться до кабинета. В десять пятнадцать «скорая» увезла его в ричмондскую больницу. Команда всем составом слонялась вокруг, выясняя, что же случилось с шефом. К полудню они узнали, что это серьезно. У старшего инспектора Моргана случилось прободение язвы, и он на значительный срок вышел из строя. Это означало, что расследование возглавит новый старший инспектор.

После полудня им сообщили, что на это место заступит старший детектив-инспектор Джеймс Ленгтон. И подключит к расследованию двух своих офицеров.

ГЛАВА 2

День седьмой

Анна видела из окна комнаты следственной бригады, как приехал Ленгтон. Было чуть больше десяти. Он как-то суетливо припарковался и с шумом захлопнул дверцу авто. Он по-прежнему ездил на своем лохматом коричневом «ровере». В темно-синем костюме в полоску, в бледно-голубой рубашке с белым воротничком и бордовом галстуке, он выглядел куда презентабельнее, нежели старый добрый шеф Морган.

На парковке к Ленгтону присоединились Баролли и Льюис — два других офицера, с которыми Анна бок о бок работала по делу Дэниела. У них с собой была куча папок. Они о чем-то переговорили, прежде чем вошли в участок.

Когда Ленгтон вошел в комнату в сопровождении Льюиса и Баролли, Анна с видом крайней занятости сидела за своим столом. Он сразу прошел к информационному стенду и некоторое время его разглядывал, после чего повернулся к следственной бригаде, представил своих помощников и, коротко кивнув Анне, выразил сожаление, что их прежний шеф попал в больницу. Затем приступил к делу:

— Мне необходимо вникнуть во все факты, коими вы располагаете, но в то же время не хотелось бы терять время. Мне кажется, будто у вас нет почти ничего, чтобы продвигаться в расследовании дела, кроме того факта, что личность жертвы идентифицирована. Необходимо отправить экспертов на квартиру к девушке, поскольку до сих пор так и не установлено место совершения убийства. В первую очередь необходимо опросить всех друзей и знакомых Луизы Пеннел и как можно скорее получить свидетельские показания. Она исчезла на три дня — где она была? Кто последним видел ее в живых? Ответов жду к завтрашнему утреннему совещанию. Так что шевелитесь!

Закончив, он собрал папки и поискал глазами кабинет Моргана. В комнате уже поднялся многоголосый гул. Девушка-детектив вызвалась проводить его к кабинету. Проходя мимо Анны, Ленгтон на мгновение задержался, взглянул на нее:

— Привет, Анна. Рад снова работать с тобой. — И двинулся дальше.

Вспыхнув, Тревис вновь уставилась в монитор. Баролли и Льюис подошли к ее столу. Баролли сострил, что их совместная работа уже входит в привычку. Анна смутилась.

— Что ж, в деле Алана Дэниела вас приставили к Ленгтону, потому что заболел детектив Хадсон, — быстро нашлась она. — Теперь мы снова вместе, но на сей раз вы всего лишь при шефе. Так что не пытайтесь подсластить себе пилюлю. — Анна улыбнулась, но как-то криво.

— Полагаю, это дело поможет тебе продвинуться по службе. Мои поздравления, — сказал Льюис.

Она не могла не заметить скрытого сарказма в его доброжелательном тоне, но его шпилька, разумеется, не попала в цель. Парочка между тем проследовала в кабинет шефа.

Вскоре молоденькая сотрудница вышла от Ленгтона. Анна увидела, как девушка наполнила три кружки черным кофе и положила на тарелку пончики.

— А он с виду приятный, правда? Костюмчик элегантный, — сказала та.

Анна улыбнулась:

— Он терпеть не может остывшего кофе. Если этот перестоял, пойду схожу в буфет за новым кофейником.

— Так вы, значит, работали раньше со старшим инспектором?

— Да, некоторое время тому назад.

— Он женат?

Анна отвернулась:

— Нет, насколько мне известно. У вас кофе остынет, если уже не остыл.

Когда девушка отошла, Анна обратилась к офицеру за соседним столом:

— Как ее зовут? Что-то я запамятовала.

Он даже не поднял глаз:

— Бриджит. Как в «Дневнике…».

Анна улыбнулась. Молодая сыщица была немного полноватая, но довольно симпатичная, с шелковистыми светлыми волосами — в отличие от Тревис, у которой волосы были рыжие и непослушные. Анна пыталась отрастить волосы подлиннее, но выходило как-то не очень, а потому она вернулась к своей короткой стрижке.

После слов старшего инспектора члены следственной бригады почувствовали неловкость. Замечание Ленгтона насчет нехватки данных, конечно, попало в десятку, и всем в команде стало немного не по себе. Между тем Анна как раз и работала над сбором имен и адресов знакомых Луизы и уже начала обсуждать с коллегами порядок опроса возможных свидетелей. Она считала, в первую очередь, что нужно отправиться на квартиру Луизы и заново допросить саму Шерон.

Луиза жила в квартире на самой верхотуре узкого четырехэтажного дома на Бэлкомб-стрит, недалеко от станции метро «Бейкер-стрит». Добравшись до последнего этажа, Анна помедлила немного, чтобы отдышаться: лестница была чересчур крутая. По мере приближения к девятой квартире ступени сужались.

Анна постучала в дверь, подождала.

— Входите, — отозвалась Шерон.

Анна распахнула незапертую дверь. Маленький коридор оказался таким же узким, как и лестница, и весь был увешан фотографиями Шерон. На одних она, как модель, демонстрировала подростковую одежду, на других — причем куда более многочисленных — была одета гораздо скромнее. Луизиных же фото не было вообще.

— Я здесь! — крикнула с кухни Луиза, оторвав Анну от изучения снимков. — Я только поставила чайник. Выпьете со мной чаю или кофе?

— Кофе, пожалуйста. Черный, без сахара, — попросила Анна, зайдя на кухню.

— У меня только растворимый, — сообщила Шерон, обтирая тряпкой раковину, заваленную грязной посудой.

— Чудесно.

Анна уселась за маленький складной пластиковый стол — все остальное пространство крохотной кухни было занято дешевенькими шкафчиками, холодильником и стиральной машиной.

— Не думаю, что смогу что-либо добавить к тому, что уже сообщила, — сказала Шерон, разливая по чашкам кипяток.

— Я хотела уточнить кое-какие детали, чтобы выяснить, что за человек была Луиза. — Анна извлекла из портфеля блокнот и диктофон. — Не возражаете, если я буду записывать наш разговор? На тот случай, если я не успею зафиксировать нечто, что потребует проверки.

Немного поколебавшись, Шерон кивнула и, придвинув к себе стул, тоже села.

Анна проверила, включен ли диктофон:

— Вы предоставили нам список друзей Луизы, и мы опросим их всех. Но может, вы вспомнили кого-либо еще?

— Вчера вечером я еще разок просмотрела свою адресную книжку — нет ни одного, кого я упустила бы.

— Луиза вела ежедневник?

— Не знаю.

— Может быть, поищем его чуть позже? Вот, взгляните на ордер.

Шерон пожала плечами, жуя бисквит с шоколадной крошкой, и даже не посмотрела на документ.

— В разговоре со старшим детективом-инспектором Морганом вы упомянули, что Луиза с кем-то встречалась.

— Я не знаю его имени и никогда с ним не общалась. Я только раз его случайно увидела, когда он снизу звонил ей. Заходить он не стал. А мне в тот момент понадобилось выйти, так что я увидела, как он садится в свою машину, — так мне, во всяком случае, показалось.

— Какая марка машины?

— Меня уже об этом спрашивали. Не знаю. Она была черная и блестящая, но не знаю, какой модели.

— Можете описать этого мужчину?

— Я уже это делала.

— Да, знаю. Но теперь — лично для меня.

Шерон покончила с бисквитом и пальцем вытерла уголки рта.

— Высокий, не меньше шести футов. Одет был в длинное темное пальто, очень элегантное. У него были короткие темные волосы. На самом деле я только со спины его и видела. О! Вот еще что: у него был слегка крючковатый нос.

— Сколько ему лет, по-вашему?

— Трудно сказать. От тридцати пяти до сорока пяти. В общем, не молод, да и вообще мужчина не ее типа.

— Как долго Луиза встречалась с ним?

Шерон пожала плечами:

— Не знаю. Думаю, она знала его еще до того, как переехала сюда. Она не встречалась с ним регулярно, но, похоже, была им увлечена.

— Из чего вы это заключили?

— Ну, когда она собиралась к нему на свидание, то несколько часов прихорашивалась и примеряла все наряды. Еще и одолжила кое-что из моих вещей. Сказала, что хочет выглядеть изящной, утонченной, и даже купила новые туфли — на очень высоких шпильках.

— Они пропали?

— Не знаю. Я не смотрела.

— Посмотрим вместе. Я попрошу вас просмотреть весь ее гардероб — вдруг какая-то одежда отсутствует?

— Хорошо, только я не знаю, смогу ли я это определить. Видите ли, мы жили в одной квартире, но не были близкими подругами.

— В самом деле?

— Она ответила на объявление в «Тайм-аут», когда съехала моя предыдущая соседка. Квартира съемная и для меня одной слишком дорогая, поэтому мне срочно требовалось кого-либо найти.

— Когда это было?

— Около семи месяцев назад. Не знаю уж, где она жила до этого. Во всяком случае, багажа при ней было немного. Да и деньгами она не слишком располагала — работала-то за гроши.

— Вы сказали, она работала у дантиста?

— Да, но ей платили по минимальной ставке — зато ей там подлечивали зубы. Ей нужно было поставить коронки и запломбировать зубы, так что, подозреваю, закончив лечение, она бы от них ушла. Она не особо распространялась о своей работе, говорила только, что она такая же нудная и монотонная, как жужжание бормашины.

— А вы работаете моделью?

— Да, в основном с каталогами. Еще подрабатываю в кафе тут неподалеку.

Анна старалась задавать вопросы попроще, чтобы раньше времени не спугнуть Шерон, поскольку рассчитывала перейти к более личным темам.

Ленгтон, Баролли и Льюис все утро внимательнейшим образом просматривали материалы дела. К двум часам, пропустив из-за работы ланч, они наконец закрыли папки.

— У них ничего нет, — тихо заключил Ленгтон.

— Да уж, хорошо хоть сумели установить личность.

— В конце дня соберемся на летучку. А я тем временем допрошу Шерон, соседку убитой по квартире.

— Там Тревис, — заметил Баролли.

— Я в курсе. — И Ленгтон вышел.

Баролли насмешливо поглядел на Льюиса:

— Тебе он ничего о ней не говорил?

— О ком? О Тревис?

— Ага. Видел бы ты его реакцию, когда он обнаружил ее имя в списке следственной бригады, а потом сделал вид, будто не заметил. У них вроде как была симпатия друг к другу?

— И не только, если верить слухам. Помнишь Джин — дамочку из убойного отдела с каменным лицом? Так вот, она якобы случайно слышала, как между ними произошла бурная сцена.

— Не может быть! Во-первых, Тревис совсем не во вкусе нашего шефа, а во-вторых, он не такой идиот, чтобы трахаться с кем-то из своей команды. У него и без того хватает женщин, чтобы еще устраивать себе головную боль.

— Ну, так мне сказали, — пробормотал Льюис, слегка сбитый с толку.

Баролли резким движением раскрыл папку с результатами вскрытия тела.

— Ты читал это? О том, что с ней сделали? — оторопел он.

Льюис помотал головой: Ленгтон так жестко подгонял их при изучении материалов, что половину они просто упустили.

— Глянь внизу страницы. — Взяв ручку, Баролли указал Льюису, где читать.

Одного взгляда, однако, было недостаточно. Майкл перевернул страницу, дочитав отчет, затем медленно закрыл папку:

— Господи Исусе… Я думал, тут ограничилось избиением и разрезанием рта, но это… ублюдок… извращенец хренов!

Баролли кивнул. От отчета патологоанатомов тошнота подступала к горлу.

— Просто в голове не укладывается! И они еще не закончили аутопсию! Что ж за скотина такое вытворяет?!

Льюис тяжело вздохнул:

— Да уж, отловить бы подонка.

Тревис сидела в тесной спальне Луизы. Односпальная кровать была не убрана, плотное розовое с узорами покрывало лежало в стороне. Анна спросила, приводила ли Луиза к себе каких-либо гостей. Шерон покачала головой: это было одно из правил их внутреннего распорядка, и, насколько ей известно, Луиза никогда его не нарушала.

— Хозяйка живет на нижнем этаже, и она бы об этом узнала.

— А часто Луиза не ночевала дома?

— Ну да. Впрочем, как и я. У нас обеих не было постоянного парня, так что ничего удивительного, что кто-то из нас порой не возвращался ночевать.

Анне пришлось сдвинуть вбок ноги, чтобы Шерон могла открыть дверцы платяного шкафа.

— Я не знаю, что пропало. Как я уже сказала, она недолго тут жила. Ой, звонят!

Шерон вышла из комнаты, и Анна принялась перебирать одежду погибшей. Развешена она была по двум секциям: в одной висела явно рабочая одежда — белые блузки и прямые темные юбки, пара пиджаков, в другой — одежда для выхода, в том числе несколько очень дорогих платьев, новеньких, словно только из бутика.

Шерон возникла в дверном проеме:

— Ее пальто! У нее было чудесное темно-вишневое пальто с черным бархатным воротником и очень удачными пуговицами. Его нет ни здесь, ни в чулане в прихожей.

Анна кивнула и бросила взгляд на кровать:

— Луиза обычно прибирала постель?

— Нет, она была ужасная неряха. Мне велели не трогать постель: вдруг понадобится забрать простыни или еще что-то?

Анна присмотрелась к одному из платьев на вешалке — очень открытому, зауженному в талии и с многослойной юбкой.

— Она хотела стать моделью. Все время спрашивала у меня насчет агентов и о том, что ей надо делать, чтобы пробиться в этот бизнес. У нее была очень хорошая фигура, но иногда она чересчур усердствовала с косметикой и выглядела старше своих лет. К тому же еще начала пользоваться темно-красной помадой…

Раздался звонок в дверь, и Шерон аж подпрыгнула. При всей своей словоохотливости она определенно была взвинчена. Девушка устремилась к входной двери, оставив Анну просматривать одежду. Тревис проверила ярлычки на двух кашемировых свитерах в ящике комода. Оба были довольно дорогие, причем один еще ни разу не надевали: он так и лежал сложенный, в тонкой оберточной бумаге.

Послышалось, как Шерон приглашает кого-то подняться еще выше по лестнице.

Анна порылась в ящике с нижним бельем: несколько дорогих трусиков с кружевами, остальные обычные хлопковые. Она выдвигала и задвигала ящики комода, когда услышала голос Ленгтона: он спрашивал, как пройти в комнату Луизы.

Вскоре он появился в дверях. Шерон топталась позади.

— Не так уж тут и много комнат, — хмыкнула она.

Ленгтон коротко кивнул Анне.

— Вы сами стираете белье? — спросила она Шерон.

— У нас есть стиральная машина, но она не очень-то исправно работает, так что мы пользуемся ближайшей прачечной самообслуживания.

— Может, тогда остались какие-то непостиранные вещи Луизы?

— Да, вон там, в углу, в бельевой корзине, — указала она. — Уж не знаю, что там лежит, я не заглядывала.

Ленгтон медленно обвел глазами комнату и снова остановил взгляд на Анне, которая еще просматривала гардероб убитой.

— Шерон считает, пропало пальто Луизы, — произнесла она.

Ленгтон кивнул. Он еще раз окинул взглядом комнату и обернулся к Шерон:

— Можем мы где-нибудь поговорить?

— На кухне годится?

Он сказал Анне, что выйдет ненадолго, и последовал за Шерон.

Основательно все осмотрев, Тревис нашла расческу с оставшимися на ней темно-рыжими волосинами и подумала, что не помешало бы отправить ее на экспертизу. Не было ни личных записей, ни писем; на комоде валялось несколько безделушек, но никаких фотографий. Косметика Луизы и прочие туалетные принадлежности были дешевыми. Она обнаружила несколько флаконов духов — некоторые из дорогих, а два даже нераспечатанные. Анна откупорила дешевый с виду флакон «Розы Тюдоров», который был наполовину использован, понюхала — запах был резкий и какой-то неестественный. В неопрятной старой шелковой косметичке с цветочным узором она обнаружила несколько тюбиков губной помады разных оттенков — от розового до оранжевого.

Под кроватью, кроме клубков пыли, Анна ничего не нашла. Заглянула в бельевую корзину — в ней полно было белых блузок, трусиков и лифчиков. Опустив крышку, Тревис вернулась к комоду. Она обнаружила две пустые дамские сумочки: одну из добротной кожи, но давно вышедшую из моды, и крохотный дешевенький клатч. Однако той сумочки, с которой постоянно ходила девушка, не нашлось. Анна пометила в своей книжечке: спросить Шерон, с какой предположительно сумочкой видели в последнее время Луизу. Не нашлось также ни чековой книжки, ни дневника, ни книжки с адресами.

Покидая комнату, Анна нахмурилась, услышав голоса с кухни. Она не слышала, что там говорили, но ей показалось, Шерон плачет, а Ленгтон ее успокаивает.

Анна прошла в тесную ванную, точнее, совмещенный санузел. В стеклянном шкафчике она обнаружила аспирин и кое-какие лекарства, отпускаемые по рецепту, — впрочем, все таблетки оказались выписаны на имя Шерон и все без исключения были от мигрени. Анна перешла в прихожую и открыла чулан напротив входной двери, там висели дождевики и стояла старая обувь. Глянув наверх, она увидела на полке два чемодана, один на другом. Поднявшись на цыпочки, прочитала на ярлычке: «Луиза Пеннел», а также ее домашний адрес. Анна быстро стянула чемодан вниз и отнесла в спальню.

Старый дешевый пластиковый чемодан изнутри был обтянут искусственным шелком. В нем обнаружились два альбома и потрепанная записная книжка с именами и адресами, записанными как попало. Пролистав фотоальбомы, Анна получила лишь отдаленное представление о личности Луизы. На нескольких черно-белых снимках была запечатлена пара: женщина, очень похожая на Луизу и — на многих фото — с цветком в волосах, и мужчина приятной наружности, но какой-то недовольный, мрачный — он почти не улыбался. Много было ранних детских фотографий, затем появилась Луиза в школьной форме — застенчивый подросток. Более поздние фотографии помещались во втором альбоме. На них Луиза была снята на вечеринках и в разных других местах — в Риджентс-Парке, например, у вольера с шимпанзе она прикрывала ладонью глаза и смеялась в объектив. Несколько невинных любительских снимков запечатлели ее с разными молодыми людьми: она неизменно улыбалась и держала своего кавалера под руку… Внезапно в дверях возник Ленгтон, и Анна вздрогнула от неожиданности.

— Мне пора в участок. Тебя подбросить?

— Да, пожалуйста. Хотелось бы взять это с собой.

Он посмотрел на альбомы и вышел.

В молчании они уселись в патрульную машину — Ленгтон впереди, Анна на заднее сиденье. Когда они отъезжали, белый фургон экспертов-криминалистов как раз парковался под окнами квартиры Шерон.

— Профессиональной шлюхой Луиза не была, что-то вроде дилетанта, — сказал он словно про себя.

— Я уже подумала об этом. Очень уж дорогие наряды соседствуют с совсем дешевой одежкой. Причем некоторые — от известных дизайнеров. И парфюм имеется первоклассный.

— Шерон, как мне кажется, занимается проституцией. Но она в этом не сознается. Полностью отрицает. Но когда я спросил, занималась ли этим Луиза, — она пустила слезу. В общем, подцепляли они мужчин в клубах — иногда вместе, иногда по отдельности. В ту ночь, когда Луиза пропала, Шерон за два десятка долларов продалась одному рок-певцу и провела ночь в Дорчестере. Луиза чуть ли не каждую ночь отсутствовала. Шерон сказала, что Луизе подчас не на что даже было сготовить себе поесть и, если у нее не намечалось свидания, она сидела голодной, — так что, подозреваю, кавалеры на одну ночь были для нее вроде талонов на обед. Если верить соседке, Луиза была замкнутая, порой даже раздражающе замкнутая. И очень скрытная: никогда не распространялась о том, где бывает.

Анна закусила губу. Ей Шерон ничего подобного не говорила.

— Этот темноволосый высокий тип, что постарше, — первый, кого следует разыскивать.

— Шерон предположила, что он женат и потому-то Луиза так скрытничала, — тихо сказала Анна.

Ленгтон кивнул:

— У него определенно замашки извращенца. Пару раз Луиза возвращалась со свидания с ним в растрепанных чувствах, с синяками на лице и на руках и часто плакала в своей комнате. Она никогда не рассказывала соседке, что ее расстроило. Но, судя по всему, ей не нравилось делать кое-какие вещи.

Анна уставилась в окно. Ленгтон выяснил так много подробностей — и так быстро.

— Наркотиков при вскрытии не обнаружили.

— Да, — вяло отозвалась Анна.

— Однако она употребляла кокаин. Шерон сказала, что из-за этого между ними даже возникла ссора: после одного из свиданий с этим своим солидным кавалером Луиза принесла немного кокаина домой и предложила соседке. Шерон совершенно уверена, что у Луизы с этим парнем были какие-то нешуточные сексуальные игры. Однажды, за пару дней до того, она вернулась домой совершенно вымотанная.

— У нее есть дорогое нижнее белье.

Ленгтон крутанулся на сиденье, повернувшись к ней:

— Знаешь, они зашли куда дальше эротичных трусиков.

— О-о… — Анна покраснела.

Он одарил ее своей кривой усмешкой:

— О-о? Думаю, мы много чего узнаем, когда завершат аутопсию. Но на это нужно время. Хотя и то, что мы уже знаем, отвратительно. — И он снова уставился вперед.

Последовала долгая пауза.

— Ну и как жизнь? — спросил он, не оглядываясь.

— Чудесно, благодарю.

— Нашла себе хорошего парня?

— Слишком много работы.

— Да уж! — фыркнул он. — Что-то по результатам такого не скажешь! Черт возьми, у вас же ничего нет! Потерять столько времени на одно опознание — это надо уметь. Хотя старина Морган никогда умом-то не блистал.

Ответить ему Тревис не успела: они уже вкатились на полицейскую автостоянку. Ленгтон быстро вышел из машины и направился прямо ко входу в участок, словно Анны вовсе не существовало. Она поспешила за ним и чуть не получила в лоб дверью, которую он, пройдя, отпустил. Повторялись те же выходки, что при предыдущей их совместной работе.

— Я с тобой, — сказала она коротко, но Ленгтон, не слыша ее, уже несся вверх, перепрыгивая через ступени, к комнате следственной бригады.

Ленгтон стоял перед своей командой, поглядывая на часы и нетерпеливо ожидая, когда стихнет шум. Перевалило уже за половину седьмого. Он поднял два альбома, что доставили с квартиры Шерон:

— Все это нужно хорошенько прошерстить: друзей, бойфрендов — короче, всех, кто мог бы хоть как-то прояснить для нас подробности жизни погибшей. Также, что очень важно, надо обойти все клубы, где она бывала. Переговорить со всеми, кто знал девушку или, может быть, даже встречал в ту ночь, когда ее в последний раз видела живой соседка. Нам известно, что она пропала за три дня до того, как ее тело было обнаружено. Куда она отправилась? С кем? Известно, что жертва была сексуально доступной, что она употребляла кокаин и экстези, хотя в организме пока не нашли следов наркотиков или медикаментов. Известно, что кровь из ее тела была дренирована. И это важная улика, поскольку какой-нибудь юный кавалер вряд ли был бы способен не только откачать кровь, но и разделать девицу надвое. Результаты токсикологической экспертизы, возможно, дадут нам больше деталей, но на это понадобится не менее трех-четырех недель. Первичный отчет о вскрытии содержит много малоприятных подробностей, и я подозреваю, таковых будет еще больше. У типа, который изувечил эту девушку, имеется дом или квартира, где он проделал всю эту «операцию». Предположительно у него есть машина — как-то же он доставил жертву к месту преступления!

— Возможно, убийца у кого-то позаимствовал транспорт, — вставил Льюис, — или взял напрокат.

Ленгтон согласился, что следует немедленно проверить машины, сдаваемые напрокат, на предмет времени и местопребывания в ту ночь, когда к реке доставили тело.

Льюис скривился: это предполагало долгую и нудную работу — и буркнул Баролли, что лучше бы он держал язык за зубами.

— Мы не обнаружили ни одежды погибшей, ни каких-либо других принадлежавших ей вещей, а потому придется, к сожалению, проделать весьма непривлекательную работу: проверить помойки, мусорные контейнеры, свалки, мусоросборники, выяснить, когда опорожнялись мусорные баки в этом районе, — продолжил Ленгтон. Он повернулся к информационному стенду. — Инструмент, которым резали ее тело, использовался профессионально, так что, возможно, тот, кто держал его в руках, имеет медицинскую или даже хирургическую практику. Это сужает круг подозреваемых, и так — исключая лишнее — мы наконец подберемся к наиболее вероятному кандидату в убийцы. Наша задача — выследить высокого мужчину с темными волосами, который ездит на автомобиле… — Он с раздражением махнул рукой. — На черном автомобиле дорогой модели. Известно, что у этого мужчины было свидание с нашей жертвой. Имя мужчины жертва держала в тайне; он принимал наркотики и вовлек Луизу в извращенные сексуальные игры. Наш подозреваемый предположительно женат. Начните с ближайших окрестностей. Нас интересует любой врач, хирург, отстраненный от практики за врачебную халатность. Любой человек с медицинским дипломом, мелькнувший в полицейской базе данных. Перетрясем этот район — раскинем сеть пошире. Но этот мужчина должен быть найден!

Ленгтон сунул руки в карманы:

— Информация по делу должна быть известна лишь малому кругу лиц: помалкивайте насчет того, что конкретно сделали с убитой. Стоит газетчикам заполучить этот кошмар — и нас ожидает сценарий Фреда Уэста[2], чего нам совсем не надо. Мне и так начальство дышит в затылок в ожидании итогов расследования, не говоря уж про отдельных амбициозных дамочек, метящих в высокие чины.

Анне показалось, что эта шпилька направлена в ее адрес, но, если это и было так, Ленгтон даже не глянул в ее сторону.

— Я подал рапорт с просьбой подключить к расследованию больше полицейских.

Летучка Ленгтона тянулась больше часа. Почти никто его не перебивал, даже когда он весьма уничижительно отозвался о том, как доселе велось дело. Он подчеркнул, что более не допустит пустой траты времени, что они обязаны выдать результат в максимально сжатые сроки. Когда он закончил, Льюис и Баролли передали делопроизводителю список обязанностей, что велел составить Ленгтон. Теперь не будет учитываться никаких сверхурочных. Если понадобится, они будут работать круглосуточно. Наконец шеф удалился в свой кабинет. Точно смерч пронесся по комнате.

Анна решила узнать, что же выяснил Льюис по месту работы Луизы. Оказалось, негусто: она всегда опаздывала и была далеко не лучшим работником; очень привлекательная девушка, но с изрядной ленцой.

Дантист подтвердил, что предупредил ее об увольнении. Он согласился, что она получала мизерную зарплату, но зато он бесплатно и в большом объеме оказывал ей стоматологические услуги. Другие девушки, работавшие в клинике, прекрасно с ней ладили, но она всегда держалась замкнуто и редко — если вообще такое случалось — бывала в их компании. Дантист был женат, имел четверых детей и в ту ночь, когда Луиза в последний раз отправилась в «Стрингфеллоу», присутствовал на званом семейном ужине. Он нигде не бывал с Луизой и мало что, а скорее, вообще ничего не знал о ее личной жизни. Между тем одна из медсестер припомнила, как однажды утром, где-то за месяц до исчезновения, Луиза намеревалась сбежать с работы. Она сказала, что у нее важное свидание. Медсестра видела темную машину, возможно «ровер», припаркованную напротив клиники, но не смогла описать сидевшего в ней мужчину. Она сказала, что на следующий день Луиза опоздала на работу и похвасталась флаконом дорогих духов и кашемировым свитером, которые ей подарил ее «друг».

Это запомнилось медсестре, потому что вскоре после полудня Луизе стало плохо и ей пришлось уйти из клиники, а медсестре — прикрывать ее перед начальством. Она сказала, что Луиза частенько приходила на работу совершенно вымотанной. Пару раз вид у нее был точно после драки все лицо в синяках, а однажды она заметила на руках глубокие ссадины. Луиза утверждала, что здорово надралась и свалилась на лестнице, поднимаясь в квартиру.

Ленгтон качнулся назад на стуле, подбросив и поймав авторучку. Баролли между тем зачитывал ему заявление для печати. Для шефа было немаловажно, что конкретно опубликуют в газетах: избыток информации вызовет целый шквал звонков от разных ненормальных — и все же помощь населения была необходима следствию. На этом этапе полиции надо было выйти на высокого темноволосого мужчину средних лет, чтобы, возможно, исключить его из круга подозреваемых. Также требовалось узнать, видел ли кто-либо Луизу в те три дня после ее исчезновения. А потому Ленгтон одобрил предложение разместить в газетах фотографию девушки с красной розой в волосах. Затем объявил, что на сегодня уже все наработались, и отправился домой.

Анна добралась к себе уже поздним вечером. Она слишком устала, чтобы что-либо готовить, а потому по пути домой купила пиццу. Она достала початую бутылку вина и налила себе стаканчик. Пицца уже остыла, но она все равно ее съела, не разогревая, одновременно просматривая утренний номер «Сан», который прихватила на выходе из метро. Она знала, что пресс-релиз будет опубликован на следующее утро, а потому немало удивилась, увидев на второй полосе столь знакомую фотографию Луизы. Сопровождал это фото заголовок: «Полиция разыскивает убийцу Красной Орхидеи».

Анна нахмурилась: в волосах у Луизы была роза, а не орхидея. В статье припоминался вошедший в полицейские анналы Лос-Анджелеса в середине сороковых аналогичный случай чрезвычайно жестокого убийства Элизабет Шорт — красивой девушки, которую прозвали Черная Орхидея[3], потому что она носила этот цветок в своих иссиня-черных волосах.

Журналист криминальной хроники газеты «Сан» грубо приплел сюда ту давнюю историю, однако редактору это понравилось: броская фраза насчет Черной и Красной Орхидей отлично смотрелась в выпуске, как и две цветные фотографии погибшей девушки. И хотя они не упомянули ни одной существенной детали о деле Луизы Пеннел, в статье прозрачно намекалось на то, что убийца Черной Орхидеи так и не был найден, — как и убийца Луизы Пеннел, Красной Орхидеи, по прошествии десяти дней оставался на свободе.

Журналист умолчал о том факте, что узнал все это из анонимного письма. Второе послание от убийцы лежало скомканным в мусорной корзине у него в кабинете.

ГЛАВА 3

Ленгтон швырнул газету в ведро на кухне. Раздраженно набрал номер:

— Да, я как раз прочитал. Нет! Ничего не делай. Я никогда не слышал об этой девице. Что еще за Черная Орхидея?

Льюис сказал, что тоже не слышал.

— Ничего общего с нашим делом — какое-то убийство в сороковых годах, да еще в Штатах!

Льюис пожалел, что вообще ему позвонил.

— Ладно, я просто подумал, что вы этого не видели.

— Да-да… Видишь ли, я здорово устал, извини, что наорал на тебя. Увидимся утром. — Ленгтон хотел было повесить трубку, но внезапно вспомнил: — Как там твой сын?

— Прекрасно. Инфекцию одолел. Он теперь у нас зубастик! — с гордостью отозвался Льюис.

— Здорово. Ну, доброй ночи.

— Доброй.

Был уже двенадцатый час. Ленгтон извлек газету из мусорного ведра и расправил ее на столешнице.

Элизабет Шорт в свои двадцать два года была уже пресыщенной красоткой — волосы цвета воронова крыла, белое лицо и темная помада на губах. Цветок в ее волосах, возможно, и была орхидея, но никакая не черная. Для сравнения — Луиза Пеннел выглядела моложе и свежее, хотя они и были примерно одного возраста. Глаза у Луизы были темно-карие, у Элизабет — зеленые, однако каким-то непостижимым образом убитые девушки имели схожее выражение лица. Полуулыбка на их прелестных губах была зовущей, дразнящей, хотя в глазах притаились серьезность и печаль, словно девушки знали, что уготовила им судьба.

День восьмой

Наутро Анна заглянула в книжную лавку, чтобы, как обычно, купить себе свежий «Гардиан». Неподалеку от кассы помещался стеллаж, на котором лежали уцененные книги в мягких обложках, — одна из них называлась «Черная Орхидея». Поперек обложки бросались в глаза слова: «Преступление из реальной жизни». Анна купила эту книгу. К тому времени, как она добралась до комнаты следственной бригады, телефоны просто надрывались. Во всех газетах прошло сообщение об убийстве, и во всех было опубликовано фото Луизы с красной розой в волосах. Бульварная пресса тут же подхватила идею заметки в «Сан» и стала именовать Луизу Красной Орхидеей. В паре статей ссылались на аналогичный случай в Лос-Анджелесе, но большинство газет сосредоточилось, как и надеялся Ленгтон, на том факте, что полиция разыскивает высокого темноволосого незнакомца.

Восемь дней велось расследование, и, несмотря на ехидные замечания Ленгтона в адрес Моргана, сам он не особо продвинулся в розыске убийцы, хотя ему и было чем поделиться с прессой. Они еще не располагали всеми деталями преступления, но сама жестокость убийства, даже изрядно подретушированная, шокировала читателей.

Все звонки в оперативный штаб расследования по делу Красной Орхидеи прослушивались и проверялись, а потому был задействован весь штат участка. В семидесяти процентах названивали шутники или извращенцы, тридцать процентов звонивших требовали как можно скорее найти убийцу. Это был долгий и трудный день. Половина офицеров бригады опрашивали друзей Луизы, которых удалось найти, и пытались разыскать ее приятелей, с которыми она позировала на снимках в альбоме. Тем временем в судебно-криминалистическую лабораторию доставили из квартиры Луизы грязную одежду из корзины и постельное белье, чтобы провести тест на ДНК.

Ленгтон курировал все направления поиска, но пока что, сказать по правде, чувствовал себя безмозглой курицей. Он решил отправиться с Льюисом в «Стрингфеллоу», рассчитывая что-либо там разнюхать. Баролли проверял два других клуба, в которых, по словам Шерон, частенько бывала Луиза, надеясь, что кто-нибудь сможет установить личность ее высокого темноволосого спутника или кто-то видел, как Луиза покинула клуб. Также проверялись все такси. Это была бесконечная рутинная работа, но ее требовалось делать.

Полицейские, рыскавшие по кафешкам вблизи клиники, где работала Луиза, разузнали, что во многих она бывала, причем чаще одна, хотя иногда подцепляла кого-нибудь и отправлялась в кино на Бейкер-стрит. Никто из опрошенных не мог назвать имя девушки или припомнить, чтобы она бывала в кафе с кем-то дважды, также никто не вспомнил ее высокого темноволосого спутника. Она всегда была приветливой и разговорчивой; никому и в голову не приходило, что она проститутка, — просто считали, что она ищет компанию, предпочтительно человека, что оплатит ее счет.

Анну не приглашали присоединиться к молодым людям, шерстившим клуб за клубом, да она и не напрашивалась: к концу дня у нее голова раскалывалась от прослушивания бесконечных пустых звонков. Во время ланча она начала читать книжку об убийстве Элизабет Шорт. Написана она была бывшим сотрудником полиции Лос-Анджелеса, который много лет проработал там в убойном отделе. Он выдал несколько потрясающих дедуктивных умозаключений и даже вставил в сюжет своего отца в роли убийцы. Уже вернувшись домой, Анна продолжила чтение. Она не ожидала, что просидит над этой книжицей до двух часов ночи, но не могла от нее оторваться. А когда добралась до конца, сон тем более не шел. Все, что она могла, так это думать о кошмарном содержании прочитанного опуса. Хотя Элизабет Шорт и была убита еще в сороковых годах, в схожести ее и Луизы на фотографиях была некая жуткая связь. Убийства эти, в сущности, были идентичны.

Ленгтон и Льюис определенно выдохлись. Многочасовые хождения по клубам дали мало результатов. Луизу узнали два официанта в «Стрингфеллоу», но, насколько они могли припомнить, она всякий раз приходила с новым мужчиной. Из-за приблизительного описания они не смогли толком сказать, сопровождал ли ее высокий мужчина в темном. Ее спутниками часто были молодые рок-музыканты, которых она подцепляла в клубе. На ту последнюю ночь, которую она провела в клубе, пришлось большое событие в мире шоу-бизнеса, на премьеру фильма прибыло много блестящих гостей — они отгородили для своей тусовки пространство с кабинками. От швейцаров и вышибал не было никакого прока, — казалось, Луиза пришла и ушла никем не замеченной.

Баролли преуспел не больше остальных: несколько человек припомнили, что видели Луизу, но уже давно. Детектив переходил из одного обшарпанного ночного клуба в другой, показывая ее фотографию. Везде ее узнавали — одни уже знали о ее гибели, другие еще нет. Говорили, что часто она бывала одна и болтала с барменами, хвастаясь, будто бы модельное агентство желает заключить с ней контракт. Выяснилось, что Луиза никогда много не пила и была неизменно вежлива и доброжелательна; если она и была проституткой, это не бросалось в глаза. Никто из опрошенных не припомнил с ней мужчину постарше — клубы в основном посещали люди ее возраста. Ее знали — и не знали; все думали, что она очень привлекательная девушка, но что-то с ней немножко не то. Один бармен сказал, что она будто бы все время кого-то ожидала, часто поглядывая на вход.

Ленгтон поинтересовался кашемировыми свитерами, которые с разыскными целями были изъяты из квартиры Луизы. Оказалось, в прошлом году они шли специальным предложением на январской распродаже в «Харродсе», но ни один из продавцов не вспомнил никакого высокого темноволосого мужчину, который бы их покупал, равно как и того, расплачивался он наличными или кредиткой. Парфюм, хоть и весьма дорогой, могли продать любому из сотен покупателей, побывавших в торговом доме. Поиски темно-вишневого пальто Луизы также были бесплодны. Шерон попыталась обрисовать Луизину сумочку, но описание «большая, черная, кожаная, на широком ремешке» мало могло помочь делу. Еще она сказала, что Луиза иногда пользовалась клатчами, но ни один не сумела описать в деталях. Поиск в том районе, где было обнаружено тело, так и не принес результатов. Детективы возвращались почти ни с чем.

День девятый

Объявления, призывающие население помочь следствию, Анна разместила в отделе криминальной хроники в газетах «Миррор» и «Сан». Затем отправилась в дамскую комнату освежить макияж. Причесываясь, она посмотрела на свое отражение и глубоко вздохнула. Ленгтон вправе поднять ее на смех.

— Еще один долбаный день пойдет коту под хвост, — проворчал он, когда она, постучав, вошла в его кабинет.

— Я хотела бы кое-что обсудить.

— Весь внимание.

Однако это было не так: он с недовольной миной рисовал какие-то каракули в блокноте.

— Хочу, чтобы ты взглянул на это, — сказала Анна.

Он вздохнул и бросил нетерпеливо:

— Ну давай, только побыстрее, черт возьми.

Она положила перед ним на стол книгу:

— Это про убийство Черной Орхидеи.

Ленгтон ругнулся, уже сытый по горло бесконечными отсылками к той девице с цветком в волосах, но Анна невозмутимо продолжала:

— Элизабет Шорт была убита в тысяча девятьсот сорок седьмом году в Соединенных Штатах. Убийца ее так и не пойман. Эта книга написана бывшим полицейским, который утверждает, что убил девушку его отец.

Ленгтон перестал черкать в блокноте и уставился на обложку.

— Первую половину можешь пропустить, а дальше смотри страницы, отмеченные желтым стикером. И взгляни сам на фотографии из морга.

Он шумно втянул воздух и начал перелистывать страницы:

— И на что я должен смотреть?

— На тело — посмотри, как ее обнаружили.

Насупившись, Ленгтон потеребил в руках книжку, наконец дошел до черно-белых фотографий…

— Боже правый!..

— Есть и веб-сайт.

— Что?

— В Интернете есть сайт, где выложены более подробные фотографии того, как была обнаружена жертва.

— Хрен знает что такое! Не могу поверить.

— Я читала ее ночью и тоже не поверила своим глазам. Взгляни еще на те страницы, что я пометила голубым стикером, — это также, думаю, важно.

Ленгтон откинулся на спинку стула и принялся читать. На десять минут воцарилась тишина, затем он медленно опустил книгу:

— И что ты предлагаешь? Что тот же самый парень убил Луизу? Ради всего святого — ему ведь должно быть под девяносто!

— Нет-нет, отец того полицейского умер лет пять назад. Другой возможный подозреваемый погиб при пожаре в шестидесятых. Посмотри на следующую серию закладок.

— Какого цвета? — Он поднял взгляд на Анну и улыбнулся.

— Зеленого. Человек, которого они разыскивали по делу об убийстве Элизабет, не был найден. Кстати, он описывался как «высокий темноволосый незнакомец». Есть и несколько набросков с его изображением.

— Ч-черт! — Ленгтон захлопнул книгу. — Ну и?..

— Я думаю, у нас убийца-подражатель. Когда я давала объявления в «Миррор» и «Сан», то переговорила с их репортерами. В «Сан» Луизу окрестили Красной Орхидеей. Мы думали, это всего лишь из-за цветка в волосах у обеих жертв. Но и с той и с другой редакцией некто выходил на связь.

Ленгтон подался вперед:

— И?..

— В обеих получили по анонимному письму. Не увидели в этом никакого подвоха — подумаешь, очередной оригинал, помешанный на убийствах…

— И что?

— Они уничтожили письма.

— От ч-черт!

— Но взгляни еще раз на желтые стикеры. Лос-анджелесский убийца тоже посылал письма — и в полицию, и в газеты, всякий раз торжествуя: такой он, дескать, умный, что его никогда не поймают!

— Читаю! Уже читаю! — Он резко раскрыл книгу.

Анна подождала, пока он закончит.

— В анонимном письме к журналисту в «Миррор», насколько я припоминаю, говорилось что-то о том, что рот у Луизы был рассечен. А в том письме, что прислали журналисту «Сан» Ричарду Рейнольдсу, упоминался случай с Черной Орхидеей, а Луиза именовалась Красной Орхидеей. До той поры Рейнольдс ни разу не слышал об убийстве Элизабет Шорт.

Ленгтон еще раз проглядел соответствующие фотографии в книге. Анна между тем продолжала:

— Первое послание журналист «Миррор» получил после того, как была опубликована его заметка.

Ленгтон вскочил на ноги и сунул руки в карманы.

— Это чертовски здорово, Тревис! Хрен знает что… но это возможно. Ради бога, оставь мне это ненадолго, я пораскину мозгами. Не говори только об этом никому. Пока рано.

Анна кивнула и вышла из кабинета. Два часа Ленгтон не появлялся в комнате следственной бригады. Наконец он подошел к ее столу, наклонился положить книгу и оказался так близко, что она ощущала на лице его дыхание.

— Можешь открыть тот сайт?

— Разумеется.

Внимательно просмотрев увеличенные изображения расчлененной Элизабет, он тихо проговорил.

— Проклятый ублюдок, он даже части тела расположил на расстоянии в десять дюймов. Чертовская схожесть! Но бог ты мой, объясни, как такое возможно?

— Подражатель, — невозмутимо ответила Анна.

Ленгтон взъерошил волосы, и они встали дыбом.

— Думаешь, когда книга вышла, крыша у него в ту сторону и… — Он покрутил пальцем у виска.

— Кто знает? Тогда или нет, но крыша у него съехала.

Ленгтон кивнул, затем легонько похлопал ее по плечу:

— Отправляйся в редакции «Миррор» и «Сан», посмотри, что они там выкинули. А я тем временем озвучу это бригаде.

— Ладно, — ответила она, сворачивая программу в компьютере, и добавила: — Кстати, очень популярный сайт.

— О чем тебе это говорит, Анна?

Она пожала плечами, и Ленгтон вновь склонился к ее уху:

— Это говорит о том, Анна, что на свете много этих гадких извращенцев, — вот о чем. У кого, черт подери, возникнет желание разглядывать фотографии трупов? Надо бы уничтожить этот сайт!

— Надо бы найти убийцу, — процедила она.

— Думаешь, я не в курсе?! — вспылил он.

— Если это маньяк-подражатель, надо помнить, что за ним еще два убийства: в свое время полиция подтвердила, что они были совершены тем же самым типом. Если наш убийца подражал убийству Элизабет Шорт, то, может статься, он решит отработать этот сценарий до конца и совершит новое убийство.

Ленгтон сунул руки в карманы брюк:

— Дай бог, чтобы ты ошиблась.

Он двинулся прочь, и Анна немного приуныла: Ленгтон ни словечком не похвалил ее работу — на это он всегда был скуп. Она рассчитывала на какой-то личный отклик, но тщетно. Такое впечатление, что с прошлого их совместного расследования между ними ничего не было. Она мысленно встряхнулась и приказала себе собраться. После того, что было, ей не следовало больше с ним встречаться. Но по правде сказать, после Ленгтона ей уже никто не был интересен, и она ругала себя за то, что позволяла своим чувствам прорываться наружу.

Ленгтон стоял перед следственной бригадой, держа в руках книгу «Черная Орхидея». В то время, когда Анна подходила к редакции «Миррор», он отметил, что именно детектив-инспектор Тревис обратила его внимание на эту книгу.

— Все развивается очень скверно, — добавил он. И показал бригаде посмертные фотографии Элизабет Шорт. — Эта девушка была убита в Лос-Анджелесе более шестидесяти лет назад — и все же пролистайте книгу и посмотрите, каким образом было расчленено ее тело. Уделите особое внимание этим фотографиям: вы увидите несомненное сходство с тем, в каком виде мы обнаружили Луизу Пеннел. Кстати, в чем-то пересекаются и сценарии убийств. В том случае основной подозреваемый описывался как высокий мужчина от тридцати до сорока пяти лет, хорошо одетый и с темными волосами. И еще известно, что у их подозреваемого был очень дорогой автомобиль!

Ленгтон указал на стенд: под надписью «Разыскивается» висело изображение их главного подозреваемого. И Шерон, и медсестра из стоматологии описывали его как высокого темноволосого мужчину, к тому же носящего длинное дорогое пальто. Ни та ни другая не могли точно назвать марку машины, но обе утверждали, что она была большая и черная, возможно «БМВ» или «ровер».

Ленгтон посмотрел на остатки кофе в чашке, допил его и поставил ее обратно на столик. Поглядывая на часы, он наблюдал, как офицеры столпились вокруг книги. Тишину нарушали прерывистые вздохи. Детективы один за другим убеждались, как тот ужас, который они расследовали сейчас, точно в зеркале отражался в черно-белых фотографиях убийства, происшедшего более шестидесяти лет назад.

— В дальнейшем последовали еще два убийства, — продолжал Ленгтон, — предположительно совершенные тем же негодяем. Если мы будем исходить из того, что какой-то извращенец подражает убийце Черной Орхидеи, возможно, что он уже наметил вторую жертву. И будем молить Господа, что схватим этого ублюдка до того, как он получит возможность совершить следующее убийство.

Он прошел к столику за новой порцией кофе, и ошарашенные члены бригады загомонили. Пока Ленгтон стоял спиной ко всем, Льюис прикрепил к стенду черно-белый снимок Элизабет Шорт.

— В прессе уже сопоставили эти две жертвы, — продолжал Ленгтон, — так или иначе благодаря тому, что у Луизы Пеннел на фотографии был цветок в волосах. Хотя газетчики и не обнаружили, что по жестокости эти убийства почти идентичны. Я потребую полностью запретить дальнейшие аналогии между этими двумя делами. Я не хочу, чтобы то, что сделали с Элизабет Шорт, выпячивалось в газетных заголовках. Располагая деталями преступления, совершенного в отношении Луизы, мы сумеем вычленить реальное предупреждение среди сотен звонков от разных сумасшедших — и этого предупреждения я с нетерпением жду.

Зазвонил мобильник Ленгтона, и он направился в свой кабинет, чтобы поговорить в уединении. Звонила Анна — она сидела в буфете редакции «Миррор». Она взяла показания у журналиста, который первым запустил в прессу фотографию Луизы.

— Журналист получил отпечатанный текст на листке, предположительно из школьной тетради в линейку, с оборванным левым краем. — Она заглянула в записную книжку и зачитала переписанный с листка анонимный стишок:

Пурпурная роза, синий василек.

Кто убил Луизу? Кто ей рот рассек?

— Вот д-дерьмо!

— Письмо определенно пришло от убийцы, потому что мы не сообщали в прессе о том, что у жертвы разрезан рот. Я позвонила Шерон, спросила, не упоминала ли она о ранах при репортерах, — говорит, что нет. Хотя может и соврать. Она отрицает также, что посылала или продавала кому-либо фотографию.

— Думаешь, лжет?

— Не уверена. Вопрос в другом: если она не продавала фото, то кто это сделал?

— Откуда прислали снимок?

— Журналист говорит, что заплатил за это курьеру. Ты ж знаешь, у них чуть ли не в каждом клубе есть свои шпионы и наемные фотографы. Иногда им улыбается удача.

— Узнала, как его зовут?

— Да, Кеннет Данн. Я его уже разыскиваю.

— Ну, отлично. Будем на связи.

Тревис условилась о встрече с Кеннетом Данном в магазинчике «Радио-шэк», где он работал в последнее время. Данну явно не терпелось с ней переговорить, он даже прервал телефонный разговор, когда Анна показала ему свое удостоверение. Кеннет провел ее в самый конец магазина, к складской его части. Анна показала ему газету:

— Вы продали это изображение в «Миррор»?

— Да, мне уже за это заплатили.

— Как у вас оказалась эта фотография?

— Я не могу раскрыть свои источники.

— Почему же?

— Потому что мне приходится с ними расплачиваться, баш на баш.

— Если я правильно поняла, вы не сами делали это фото?

— Совершенно верно.

— В таком случае сообщите, пожалуйста, кто дал вам этот снимок либо кому вы заплатили за него, — или же я арестую вас за противодействие полицейскому расследованию.

— За что?!

— Мне необходимо узнать, откуда взялась эта фотография и как она к вам попала, мистер Данн. Эта девушка была убита, и данный снимок может рассматриваться как улика. Так откуда вы получили эту фотографию?

Он вздохнул:

— Мне ее дали.

— Кто?

— Понимаете, я не хочу вляпаться в неприятности. Это была не ее идея — продать фотку, а моя. Я подрабатываю по выходным в клубах. Знаете ли, щелкаю звезд на входе и выходе. Особенно на выходе: они ведь обожают сниматься, изрядно надравшись и валясь с ног, в то время как их собственные фотографы уже выдохлись. Я хочу сказать, что порой задерживаюсь там до четырех утра.

— Кто дал вам эту фотографию, мистер Данн?

Он снова заколебался, наконец его слащавая физиономия расплылась в улыбке. Темные волосы парня были смазаны гелем, отчего топорщились на голове, как иголки у ежа.

— Вам дала их Шерон Билкин?

Анна вернулась к машине, быстро открыла дверцу. Просмотрела в мобильнике список последних вызовов, позвонила Ленгтону:

— Она лгала: он получил фото от Шерон Билкин, взамен дав обещание, что попытается прикрыть ее, что он и сделал, когда ее имя засветилось в газетах. Этого фото он не делал, и он ничего не знал о повреждениях на лице жертвы.

Ленгтон протяжно вздохнул, затем воцарилась тишина.

— Ты меня слышишь? — спросила Анна.

— Да-да, пытаюсь уложить все это в голове. Журналисту прислали фото, точнее, оно попало к нему посредством этого Данна, который получил его от Шерон. Так?

— Да, так он сказал.

— Они купили фото, тиснули в газете. Когда, говоришь, пришло послание насчет красных роз и василечков?

— В тот день, когда вышла заметка.

— Возвращайся к этой дурехе Шерон. Она наврала про фото — узнай, может, наврала и насчет чего-то еще.

У Анны сбилось дыхание, пока она добралась до верха лестницы. То ли подъем был слишком долгим, то ли она просто потеряла былую форму.

— Открыто, — послышался мелодичный голос Шерон.

Тревис обнаружила блондинку на кухне в желтых резиновых перчатках.

— Не могу больше выносить эту грязную посуду! Занялась вот уборкой.

Анна улыбнулась: непохоже, чтобы от ее усилий кухня стала чище.

— Нам надо поговорить, Шерон.

— Что еще? Вчера приходили ваши, забрали постельное белье, кое-что из гардероба. — Шерон указала на бумаги, оставленные на столе экспертами-криминалистами, к которым был прикреплен перечень изъятых из квартиры вещей. — Я сказала: пусть берут все, что сочтут нужным. В том смысле, что мне не нужны ее шмотки и я на самом деле не знаю, что с ними делать. А поскольку за квартиру она уже платить не может, мне надо подыскать кого-то еще.

— A-а, так вот в чем причина генеральной уборки! — не удержалась Анна.

— Ну да, хочу, чтобы все выглядело презентабельно, и уж ни в коем случае не собираюсь сообщать будущей съемщице, что предыдущая девушка, делившая со мной квартиру, была убита. Так что мне не нужно ее барахло. Ваши много чего забрали, даже содержимое корзины для стирки, но остался еще полный комод и старый чемодан.

— Никто из ее знакомых не пожелал забрать ее вещи?

— Я не знаю никого.

— Но у вас остались ее фотографии?

Явно смутившись, Шерон принялась надраивать мойку.

— Шерон, вы сказали, что не передавали ту фотографию прессе. Это очень важно, поскольку вы…

— Я не продавала ее, — сказала она, отжимая тряпку.

— Но вы дали ее Кеннету Данну. Шерон, пожалуйста, не тяните резину.

Девица сложила тряпочку и повесила ее возле кухонной плиты, пряча глаза.

— Шерон, это очень важно. Возможно, вы скрываете от следствия какие-то улики. Мне необходимо точно знать, что произошло.

Шерон опустилась на стул:

— Ладно, я знаю его. Он делал кое-какие мои фотографии, парочку — для журнала «Базз». Он на полставки работает в Килберне, в «Радио-шэк», еще он очень успешный фотограф. Я случайно с ним столкнулась: мы не договаривались — это было просто стечение обстоятельств. Мы разговорились, и я рассказала ему про Луизу, ну, знаете, о том, что с ней случилось, и мы зашли сюда выпить кофе. Я показала ему некоторые фотографии и… Я не знала, что это будет иметь значение.

Анна промолчала.

— Никто не говорил мне, чтобы я ничего с ними не делала, и я уже отдала вам целую кучу снимков. Как бы то ни было, Кеннет сказал, что может сделать меня известной, вот я и позволила ему взять фотографию Луизы с цветком в волосах и некоторые мои снимки.

— Вы ему еще что-нибудь давали?

— Нет. Он заплатил мне пятьдесят фунтов. Сказал, что получил сто и разделил пополам.

— Вы говорили Кеннету Данну о ранах на лице Луизы?

— Нет, не говорила, клянусь, не говорила! Я никому об этом не рассказывала, клянусь Богом!

— А журналисту вы что-нибудь давали?

— Нет, я вообще с ним не встречалась.

— Звонил ли вам кто-нибудь, чтобы поговорить о Луизе?

— Звонили только насчет рекламы в «Тайм-аут». Кстати, сегодня где-то около полудня ко мне должна прийти девушка, так что не могли бы вы забрать вещи Луизы, потому что мне они не нужны. Может, это ужасно звучит, что я прошу кого-то их забрать, но мне надо платить за аренду, а Луиза и так задолжала мне за месяц. — Шерон вытерла руки об юбку. — Она вечно побиралась. Она говорила: «Не одолжишь мне пять фунтов?» — и мне всегда приходилось вытягивать обратно этот долг. Она постоянно была на мели, не могла покупать себе продукты — и проедала мои деньги. Да и не только еды это касалось — она пользовалась моими «Тампаксами» и моей жидкостью для снятия лака. Знаю, это смешно звучит, но меня все это реально достало. — Шерон разволновалась, щеки ее стали пунцовыми. — Наверное, мне не следовало об этом говорить, но это правда, она была еще той лгуньей. Потребую вернуть мне долг — и она начнет ныть и обещать, что рассчитается со мной, когда получит на следующей неделе зарплату. Однажды мне так надоели ее обещания, что, когда она отправилась на работу, я зашла в ее комнату. У нее в комоде оказалось две сотни фунтов! Когда она вернулась, я приперла ее к стенке, и она сказала, что забыла, видите ли, о наличных!

— Так она расплатилась с вами?

— Со временем да, но дело в том, что мне всегда приходилось ее об этом просить. Как я сказала, она не заплатила вовремя за квартиру, и я четыре недели сижу без денег. Я не раз думала о том, чтобы попросить ее съехать.

— Но не попросили?

Она помотала головой, затем нахмурилась. В голове у Шерон явно что-то вертелось.

— Вы что-то вспомнили? — подсказала ей Анна. — Что-нибудь, что, по-вашему, поможет следствию?

— Знаете, есть еще кое-что насчет Луизы. Видите ли, она вызывала к себе сострадание. Всегда казалось, будто она чего-то ожидает. Всякий раз, как звонил телефон, она на него смотрела, хотя никогда и не брала трубку. Не могу этого объяснить. Она словно постоянно надеялась, что что-то произойдет. У нас бывали хорошие времена. Она умела быть очень веселой, и парни ей симпатизировали. Она была большая кокетка… ну, поначалу.

— Что означает «поначалу»?

Шерон вздохнула:

— Когда она только появилась. Я сдала ей комнату, потому что она действительно пеклась о своем будущем и следила за собой. Но спустя пару месяцев она была уже другая — сделалась какой-то скрытной, все время изворачивалась. Если честно, я на самом деле не могла разобраться в ней. Спросишь ее, что она делала до этого, где жила — что-нибудь личное, — она никогда не даст прямого ответа. И думаю, благодаря моей ин-ту… — Она запнулась.

— Интуиции? — помогла ей Анна.

— Да. Я знала: что-то не в порядке, но не знала что. А теперь и вовсе не узнаю, да?

Анна поместила чемодан Луизы в багажник своего «мини». Она помогла Шерон упаковать остальные вещи погибшей. Оказалось их не так и много: кое-какая одежда и обувь, несколько книг. Анна не представляла, что будет с этим делать. Удручала мысль, что это все, что осталось после Луизы, — и никому это не нужно.

Бригада судмедэкспертов начала исследовать одежду Луизы. Особое внимание они уделяли грязному нижнему белью, рассчитывая получить образцы ДНК, что пригодилось бы в дальнейшем расследовании. Вся одежда убитой была промаркирована, описана и затем, с прикрепленной к каждому предмету этикеткой, разложена на длинном столе. Тем временем патологоанатом завершал полную аутопсию. Это заняло значительное время, вследствие того что у погибшей было много повреждений: расчленение тела и откачка крови, произведенные убийцей, затрудняли экспертизу.

Старший детектив-инспектор Ленгтон все время требовал новостей — и то, что сообщали, ему вовсе не нравилось. Если вообще такое было возможно, убийство Луизы Пеннел оказалось более чудовищным, чем они представляли поначалу. Патологоанатом сказал, что это, без сомнения, самый трудный случай в его практике, но что в течение суток он все же выдаст окончательное экспертное заключение.

Ленгтон сидел у себя кабинете, погруженный в мрачные раздумья: девять дней прошло, а у них так и нет подозреваемого. Даже получив в свое распоряжение дополнительную группу полицейских, они не нашли ни единого свидетеля, который видел бы Луизу Пеннел в те дни, что предшествовали обнаружению тела. У Ленгтона было странное предчувствие, будто что-то вот-вот всплывет и он сможет ухватиться за какую-то ниточку.

В ожидании, когда Ричард Рейнольдс появится наконец на рабочем месте, Анна пристроилась в приемной редакции «Сан». Почти три четверти часа она просматривала газеты. Тревис уже потеряла терпение, когда Рейнольдс наконец прошагал к стойке секретаря. Он был высокий, со светлыми, как солома, прямыми волосами и необычными, пронзительно-голубыми глазами.

— Приветствую. Извините, что заставил вас ждать, но я ожидал вас раньше. А поскольку вы не появились, я выскочил кое с кем повидаться. Я Дик Рейнольдс.

Анна встала и пожала ему руку:

— Анна Тревис.

— Рад вас видеть. Не желаете пройти в отдел новостей? — Он взял ее портфель и пригласил следовать за ним. — Впрочем, если вам угодно, мы можем поговорить в чьем-нибудь кабинете, в более уединенной обстановке. Наш криминальный отдел почти как площадь Пиккадилли!

Он галантно придержал вращающуюся дверь, пропустив вперед Анну.

— В каком смысле? — отозвалась она весело.

Его обращение с ней так приятно отличалось от манеры Ленгтона вышагивать впереди и не глядя отпускать двери.

«Чей-то кабинет» оказался просто отгороженным углом, где помещался стол с компьютером, кипами бумаги и несколькими растениями в красивых горшках.

— Вот, присаживайтесь, а я пока организую кофе.

Дик на минуту оставил гостью и, вернувшись, широко, приветливо улыбнулся:

— Кофе сейчас будет, Анна. Ну и чем я могу вам помочь?

— Меня интересует ваша заметка, которую сопровождал снимок жертвы — Луизы Пеннел.

— Ну так что?

— Мне нужно знать, откуда вы раздобыли эту фотографию.

— Что ж, это просто: от журналиста, который здесь работал.

— Это вы соотнесли убийство Луизы Пеннел с другим уголовным делом?

— Ну да, с Черной Орхидеей. Если честно, это было притянуто за уши. Я вовсе не слышал никогда о том давнем деле, но у них обеих был в волосах цветок чего ж не выдать выдуманное за всамделишное! Я и не собирался лепить это дальше — еще же не было пресс-релиза.

— А потом вы уже прочитали о деле Черной Орхидеи?

— Нет, я, вообще-то, занимался ребенком, пропавшим в Блэкхите.

— То есть объединяет эти два убийства, по вашему представлению, только цветок?

— Ага.

— Вы сказали, что получили фотографию от другого журналиста. Он упоминал вам о деле Черной Орхидеи?

— Нет. Я никогда и ничего об этом не слышал. Но я получил анонимное письмо, которое связывало вашу девушку, Луизу Пеннел, с… — Он нахмурился. — Вспомнил! Элизабет Шорт была другой жертвой, да? И случилось это много лет назад в Лос-Анджелесе.

— Да. Вы вникли в подробности ее дела?

— Нет. Полез было в Интернет за информацией, но если честно, то давнишнее дело как-то вытеснилось пропажей мальчика. Ему всего двенадцать…

— Письмо до сих пор у вас?

— Нет. Мне, наверно, следовало сохранить его, поскольку вы здесь и что-то определенно происходит. Но поймите, к нам приходит уйма писем от разных придурков, стоит только сообщить в газете о каком-то убийстве. Я уже говорил с кем-то из полиции Ричмонда, кто расследует это дело. Сообщил, что уничтожил письмо. Сожалею.

— Можете в точности воспроизвести, что там говорилось?

Дик глянул на дверь — молоденькая секретарша внесла на подносе кофе и упаковку бисквитов. Он предложил гостье молоко и сахар и откинулся в кресле. Анна почувствовала, что совсем расслабилась в его обществе.

— Да в общем-то, не многое. Что убийцу Черной Орхидеи так и не поймали. А также то, что теперь есть еще и Красная Орхидея. Лично мне цветок в волосах Луизы на фотографии показался розой, но какой вышел отличный заголовок!

— Письмо было написано от руки?

— Нет, отпечатано. И не на компьютере. Ну да, не думаю, что на компьютере, — очень уж рельефный оттиск. Причем напечатан на вырванном из тетрадки листке в линейку.

— Я должна попросить вас: если в дальнейшем кто-либо свяжется с вами по поводу Луизы Пеннел, немедленно звоните мне. Вот мой номер телефона.

Она вручила газетчику визитку, и тот сунул ее в бумажник. Тревис поставила чашку на блюдце:

— Большое спасибо, что уделили мне время.

— Был рад. Вы уже обедали?

— Пардон?

— Я говорю, вы уже обедали? Я, например, еще нет, а в нескольких минутах отсюда есть отличный паб.

Анна вспыхнула и, пряча взгляд, стала застегивать пальто:

— Мне надо вернуться на работу, но за приглашение благодарю.

Пока Дик Рейнольдс выводил гостью через лабиринт коридоров из редакции и провожал до машины, она успела согласиться поужинать с ним следующим вечером. Внимание журналиста Анне весьма польстило: уже долгое время за ней никто не ухаживал и он понравился ей с первого взгляда.

Рейнольдс вскоре вернулся за свой стол и полез в Интернет. Полиция еще не поместила заявление для прессы с подробностями сходства двух криминальных случаев, и Дик по-прежнему был уверен, что обе жертвы просто были симпатичными девушками, которые носили цветок в волосах и были убиты в двадцать два года. Он не знал, что во Всемирной паутине существовал обширный сайт, посвященный убийству Элизабет Шорт, где описывались куда более ужасающие сходства. Помня к тому же, что между двумя преступлениями почти шестьдесят лет, он решил пока заняться заметкой о пропавшем школьнике.

ГЛАВА 4

День десятый

Анна сидела напротив хмурого Ленгтона в его кабинете.

— Я знал, что эта глупая девчонка лжет, — буркнул он.

— Они продали фотографию за сотню фунтов и разделили деньги пополам.

— Я умею читать! — огрызнулся он, просматривая ее отчет с подробностями опроса Шерон, Кеннета Данна и Дика Рейнольдса. — Итак, если эти письма написал убийца — для нас они потеряны! Может, это и впрямь какой-то чокнутый?

— Нет!

Ленгтон мрачно взглянул на нее:

— В первом письме говорилось про разрезанный рот Луизы — эту деталь не упоминали в новостях. Второе вообще больше походило на головоломку. Репортер никогда не слышал о деле Черной Орхидеи, а потому решил, что сходство тут в цветке в волосах. Оба письма, я думаю, поступили от убийцы.

— В самом деле?

— Да.

— А тот репортер не клюнул, что ли, на наживку и никак это не использовал?

— Потому что он полагал…

— Да-да! Потому что полагал, будто его написал какой-то сумасшедший — вроде тех психов, что звонят нам без конца. Удивляет только, что никто эти послания не сохранил. У них, надо думать, молоко на губах не обсохло — настоящий профи ни за что бы такое не выбросил!

— Ну да, они оба еще не старые, — ответила Анна и почувствовала, как по щекам разливается румянец.

Ленгтон откинулся на стуле и усмехнулся:

— Вот как? Ну, на всякий случай хочу предупредить: им нельзя доверять — хоть старым, хоть молодым. Бьюсь об заклад, после твоего визита они примутся землю рыть, чтобы что-нибудь откопать, — и это меня беспокоит. Как думаешь?

В этот момент в дверь постучали и в кабинет заглянул Льюис:

— Переправить все эти папки в отель?

Ленгтон кивнул, и Льюис закрыл дверь.

— Подключить бы сюда консультанта-психолога. Не знаю, удастся ли высвистать Паркса: он пишет какую-то книгу и работает на «Кунард», причем почти задаром.

— Какого Паркса?

Ленгтон поднялся и зевнул:

— Ну, помнишь, по делу Алана Дэниела с нами работал консультант-психолог? С тех пор он изрядно приподнялся, так что уж не знаю, удастся ли его заманить сюда. Даст бог, помогут с этим из управления, потому что у нас по-прежнему ни черта нет. — Он присел на угол стола. — Я так полагаю, Шерон ничего нового не выдала насчет того высокого чернявого типа и его чертовой блестящей машины?

— Нет.

— И ни от кого другого мы тоже ничего нового не узнали. Терпеть не могу делать заявление для телевидения: заполучат какие-то факты — и стряпают из них сущий кошмар. Помнишь про йоркширского потрошителя? Ты же знаешь, они не располагали точными подробностями того, как он орудовал.

— Он убил одиннадцать женщин. Так что, может, очень даже располагали, — сказала Анна с раздражением.

Ленгтон проигнорировал ее тон:

— И то же самое с Фредом Уэстом. Такие зверства вызовут отвращение у читателей. Слишком много крови — и газету не купят. Прессе нужно ровно столько, чтобы возбудить в обывателях аппетит. А если мы сами ничего толком не предоставим по нашему делу, возникнет полная неразбериха. Я бы вообще запретил прессе в это влезать.

— Но мы же нуждаемся в содействии этих самых обывателей! — сказала Анна, вставая.

— Я в курсе! — огрызнулся он и двинулся к выходу.

Анна взяла со стола свой отчет и поспешила за Ленгтоном в комнату следственной бригады: в любую минуту могло начаться совещание.

Ленгтон шагал взад-вперед перед информационным стендом. То и дело он запускал в волосы пятерню, отчего они начинали топорщиться; он приспустил галстук, и на лице его читалось недовольство. Анне даже подумалось, что к ним со дня на день может наведаться начальница — сама госпожа коммандер: ее помощники наверняка исправно докладывают ей, как продвигается расследование убийства, вернее — как не продвигается.

— Мы топчемся на месте. Если кому-то есть что сказать — говорите сейчас или навеки храните молчание.

Похоже, никто не готов был похвастаться успехами. Никому не удалось откопать ни подозрительного хирурга, ни вообще какого-либо медика. От судмедэкспертов тоже больше ничего не поступало.

Ленгтон подтянул галстук:

— Надо вычислить этого возможного подозреваемого — темноволосого кавалера средних лет. Не важно, что так называемые друзья Луизы ничего о нем не знали, — кто-то мог видеть его или даже с ним сталкиваться; кто-то знает больше, чем мы успели разнюхать. Так что завтра начинайте все сначала и снова отрабатывайте ее связи. Мы знаем, что на квартире у Шерон она жила всего шесть месяцев, — копните дальше. Где она жила до этого, никто не разузнал?

Баролли поднял руку:

— У меня есть адрес гостиницы в Паддингтоне, где она снимала номер с завтраком, а также общежития в Брикстоне от отдела соцобеспечения. Также она жила в общежитии в Виктории, но оттуда мы вернулись с пустыми руками: говорят, она держалась обособленно.

— Отправляйтесь опять по тем же адресам и опрашивайте заново. Тебе слово! — ткнул Ленгтон пальцем в сторону Льюиса.

— Мы отыскали предыдущего ее работодателя: он собачий парикмахер. Луиза работала там некоторое время, до стоматологии. Та еще дыра! Работник она была никудышный, всегда опаздывала. Она продержалась там четыре недели. Хозяин нанял через биржу труда; там мы тоже побывали, чтобы отследить другое возможное место работы, но только зря мотались в такую даль.

Ленгтон кивнул и сунул руки в карманы. Заговорил устало и сердито:

— Итак, Луиза была в «Стрингфеллоу» — и не нашелся никто, кто бы встретил ее там или заметил, как она с кем-то уходит. Это было тринадцать дней назад. Тринадцать! Далее, три дня и три ночи она была где-то и с кем-то — и этот кто-то истязал ее и замучил до смерти. Этот кто-то выкачал ей кровь и разрезал тело пополам! И у нас даже намека нет на то, кто это сделал! Притом известно, что у нее была связь с мужчиной старше ее — с высоким темноволосым мужчиной средних лет. Теперь-то по фотографиям, которые Шерон Билкин продала газетчикам, кто-то должен ее узнать, черт подери! С точки зрения здравого смысла такая привлекательная девчонка, каковой была наша жертва, не могла просто так раствориться в воздухе!

Наконец Ленгтон сообщил команде о письмах, пришедших в газеты и уничтоженных двумя репортерами, которые не заметили ничего необычного в почтовых штемпелях или франкатуре на конвертах. Возможно, им в руки попал ключ, но они подержали его в руках и выбросили. Ленгтон закончил совещание в пресквернейшем настроении, и это его состояние передалось остальным детективам. У них был только один путь — вернуться к началу поиска с тем малым, что они уже нашли, в надежде раскрыть то, что упустили прежде.

Анна приехала домой уже в девять пятнадцать. Она надеялась, что ее завтрашний ужин с Диком Рейнольдсом не сорвется. Работу она начинала ранним утром, а потому к четырем пополудни вполне могла уйти из участка, чтобы успеть вымыть голову, спокойно принять ванну и вообще привести себя в порядок. Чемодан Луизы Пеннел она принесла из машины и положила на кресло. Она очень устала, поэтому наскоро приготовила себе тосты с сыром и кружку чая и все это перенесла в гостиную, чтобы поужинать перед телевизором. Она пощелкала каналы и остановилась на шоу, в котором команда истерических дамочек пыталась приготовить обед из трех блюд, стоивший не больше пяти фунтов. Покончив с ужином, Анна решила, что пора ложиться спать, и, взяв пульт, выключила телевизор.

Комната сразу погрузилась в полумрак. Когда Анна уже допивала чай, ее взгляд наткнулся на чемодан Луизы. Несмотря на изрядную усталость, она все же переложила чемодан на диван, включила бра и открыла его. Одежда, которую Тревис забрала из спальни Луизы, была аккуратно сложена, поскольку упаковывала вещи она сама. Предмет за предметом она вынула из чемодана содержимое, сложив все на пол. Затем еще раз обследовала чемодан на тот случай, если что-то упустила.

Обивка кое-где оторвалась, но под ней ничего не было спрятано. Тревис взглянула на ярлычок чемодана, где на стикере значился адрес Шерон… Присмотрелась к нему повнимательнее… Стикер был наклеен поверх другого, а потому Анна отрезала ярлычок, отнесла его в кухню и поставила чайник на огонь. Подержав ярлычок над паром, она смогла разъединить стикеры сначала в уголке, а потом совсем оторвала верхний. Под ним, со старомодными завитками, чернилами было выведено: «Миссис Ф. Пеннел, Сикрофт-хаус, Богнор-Регис».

Анна переписала это в блокнот и положила оба стикера в конверт, чтобы отвезти утром в участок.

Затем она принялась проверять каждый вытащенный из чемодана предмет. Эти вещи, не заинтересовавшие ни экспертов-криминалистов, ни Шерон, пахли странным старомодным парфюмом, в котором Анна узнала душок «Розы Тюдоров».

Там лежал детский вязаный свитер с зигзагообразным узором и катышками шерсти на рукавах. На бирочке Анна смогла различить смазанное имя: «Мари-Луиза П., Харвуд-хаус». Снова занесла информацию в книжку. Следующей была просторная фланелевая ночная сорочка, затем — воротничок и манжеты официантки, пара видавших виды лодочек с протертыми подметками.

Анна знала, что более дорогая одежда Луизы, вроде кашемировых свитеров, была взята в лабораторию на экспертизу. Хорошо еще, что Шерон, покочевряжившись немного, перебрала-таки Луизин скарб и забрала себе кое-какие вещички. Оставшиеся имели такой убогий вид, что даже в благотворительных магазинах от них отказались бы.

Из книг были три брошюрки, весьма потрепанные, с загнутыми уголками страниц, — такого обращения с книжками Анна терпеть не могла. Кроме того, имелись два любовных романа Барбары Картленд и маленький словарик в кожаном переплете — на форзаце его значилось: «Библиотека Харвуд-хауса» и адрес в Истбурне. Выпуск датировался 1964 годом, но поскольку Анна знала, что Луизе Пеннел было двадцать два, то решила, что девушка, скорее всего, взяла его в библиотеке. Последняя книга оказалась совсем зачитанной, с подчеркнутыми там и сям фразами. Это было малоформатное издание об этикете — от правил хорошего тона за обедом до сервировки стола, — выпущенное в далеком 1950 году.

Укладывая все это обратно в чемодан, Анна почувствовала вдруг, как ей жаль эту девушку, которой эти вещи когда-то принадлежали. Мишурные следы ее бытия мало что говорили о том, что за человек была Луиза. Может, она и стремилась к лучшей жизни, однако жуткие обстоятельства ее смерти были столь далеки от романтического мира Барбары Картленд.

Уже собираясь сунуть один из романов обратно в чемодан, Анна наскоро пролистнула его. Между страницами внезапно обнаружился сложенный листок в линейку. Почерк был детский, в глаза бросались ошибки и помарки. Это был черновик заявления о приеме на работу, и начинался он словами «Уважаемый мистер…». Далее шло: «Прилагаю к письму мою фотографию. Я хотела бы занять место личного помощника. В настоящий момент я работаю при стоматологии, но всегда хотела путешествовать, и, поскольку у меня нет иждевенцев, я могу без проблем ездить в командировки. Я умею печатать на машинке, хотя стенографировать не училась».

Вот и все. Ни подписи, ни имени, ни адреса. Вновь шаг вперед — и остановка.

Тревис долго лежала в постели, размышляя о Луизе Пеннел. Может ли быть, что это заявление о приеме на работу и способствовало знакомству девушки с тем самым неуловимым высоким темноволосым незнакомцем? Анна поудобнее пристроила голову на подушке и попыталась отвлечься, думая о том, что она наденет на завтрашнее свидание. Дик Рейнольдс предложил всего лишь вместе перекусить, так что она не собиралась слишком уж наряжаться. Так ничего толком и не решив, она уснула.

Сон ее был глубоким, но не без сновидений: призрачный образ Луизы Пеннел, с кровавым, широко разверстым, клоунским ртом, непрестанно маячил перед Анной, словно взывая к ней. Луиза была нагая, с белой, точно фарфоровой, кожей — таким они впервые увидели ее изувеченное тело. На ней были только белые официантские манжеты и воротничок. Она придвигалась все ближе и ближе, норовя коснуться Анны. От этого Тревис пробудилась и резко села в постели. Было четыре часа утра, будильник же она ставила на шесть. Анна повалилась обратно на подушку и закрыла глаза. Столько еще времени для хорошего ночного сна!

ГЛАВА 5

День одиннадцатый

Всем было велено собраться в комнате следственной бригады на совещание. Анна уже составила отчет о своих находках среди имущества Луизы Пеннел. В ожидании прихода Ленгтона Тревис начала «пробивать» миссис Ф. Пеннел в Богнор-Регисе. Попутно она обнаружила, что по адресу Харвуд-хаус значился детский дом, закрывшийся более пяти лет назад. На звонок в Сикрофт-хаус ответила некая Джойс Хьюз, что ухаживала за миссис Пеннел. Она сообщила, что хозяйка ее уже очень стара и прикована к постели и вряд ли сможет сказать, поддерживает ли она какую-то связь с Луизой. Анна спросила, удобно ли будет позвонить еще раз и поговорить с миссис Пеннел лично, на что миссис Хьюз предложила позвонить где-то между четырьмя и пятью часами пополудни.

Наконец Ленгтон вышел из своего кабинета. Он выглядел нынче превосходно в сером костюме с розовой рубашкой и серым галстуком. Он тщательно побрился, и даже прическа была безупречной. В общем, расстарался как мог.

— Итак, все собрались?

Глаза всех присутствующих обратились к нему, торопливо вбежали несколько опоздавших.

— Во-первых, до полудня мы получим результаты полной аутопсии. Во-вторых, в нашу команду теперь входит консультант-психолог, который уже работает с имеющимися на сегодняшний день фактами.

Тут двери открылись, и Льюис придержал створку, чтобы впустить в комнату следственной бригады элегантную блондинку. Она была в прекрасно сидящем клетчатом пиджаке (похоже, от Шанель, подумалось Анне), в узкой черной юбке и открытых туфлях на шпильке. В руках ее был черный пухленький портфельчик. Она была высокая и стройная, с идеальными ногами, и, хотя лицо ее казалось не очень симпатичным — угловатые черты, слишком острый нос, — большие, широко расставленные глаза сообщали всему ее облику исключительную привлекательность. Волосы блондинки были собраны в аккуратный узел на затылке, на губах не было никакой помады, только немного бесцветного блеска. При ее появлении воцарилась тишина.

Ленгтон отрекомендовал всем профессора Эшлин Марш, затем бегло представил ей собравшихся. Она ответила легкой улыбкой и вежливым кивком, после чего принялась вынимать папки из своего портфельчика. Для нее заварили свежий кофе, и Бриджит подкатила столик на колесиках. Тем временем профессор Марш тихо разговаривала с Ленгтоном и изучала информационный стенд. Четверть часа спустя она сняла пиджак и повесила на спинку стула. На ней была белая шелковая блузка — и никаких украшений, кроме пары крупных золоченых серег. Она попросила Ленгтона придвинуть стол поближе, что он немедленно и сделал.

Анна никогда не видела его таким услужливым обаяшкой. Он все время улыбался этой дамочке. Он подал ей чашечку кофе и спросил, не желает ли она и сахару, — казалось, он готов даже выпить за нее кофе, стоит ей об этом попросить. Стало ясно, что, когда Ленгтон только заикнулся Анне о том, чтобы привлечь к расследованию консультанта-психолога, он уже включил Эшлин в команду. Джеймс всегда все держал от нее в тайне — так же, как и при прошлом их совместном расследовании.

Наконец профессор Марш была готова с ними говорить. В комнате стало тихо.

— Во-первых, хочу выразить благодарность старшему детективу-инспектору Ленгтону… Джеймсу… за то, что предоставил мне такую возможность. В Англии я нахожусь в творческом отпуске… — И она многозначительно улыбнулась Ленгтону.

Анна была ошеломлена: совершенно очевидно, что Ленгтон и эта американка очень даже хорошо знакомы. И если до сих пор не переспали, за этим дело не станет. Тревис была так ошарашена, что пропустила сказанное далее. Впрочем, не у нее одной была такая реакция — присутствующие тоже недоуменно переглядывались.

— Я хотела бы, чтобы вы ознакомились с предыдущей моей деятельностью, и специально для этого отпечатала эти несколько страниц. — Она передала резюме Ленгтону, который пустил листки по кругу. — Ну а теперь, узнав обо мне подробнее, вы станете больше доверять моим суждениям по делу Луизы Пеннел.

Блондинка явно нервничала: в ухоженных пальцах она вертела карандаш. В то время как детективы принялись по очереди просматривать ее резюме, Эшлин раскрыла свою папочку и стала терпеливо ждать.

Итак, профессор Марш на протяжении полутора лет работала в американских судебных телешоу — наряду с другими приглашенными экспертами обсуждала в прямом эфире любопытные случаи из судебной практики, а там выступали только высококлассные специалисты по уголовным делам. Предыдущая ее работа была связана с убойным отделом Департамента полиции Нью-Йорка — она числилась там внештатным консультантом. Образование получила в колледже Вассара — перечень дипломов впечатлял. Еще она восемь месяцев разъезжала по американским тюрьмам, беседуя с серийными убийцами и собирая таким образом материал для последней своей книги. Получила приглашения на два крупных документальных проекта на телевидении. Не замужем, тридцати восьми лет.

Анна сложила резюме и, как прочие детективы, воззрилась на профессора Марш, готовая внимать тому, что та намеревалась им поведать.

— Мне, конечно, потребуется гораздо больше времени, чтобы вникнуть во все имеющиеся на настоящий момент обстоятельства этого дела, так что вполне возможно, что вскоре мы снова встретимся, и я изложу вам свое мнение касательно того, как будет вестись расследование. — Повернувшись к стенду, она указала на фотографии Луизы Пеннел. — Несомненно, убийца на протяжении долгого времени готовился к преступлению. Девушка исчезла на три дня. Вполне вероятно, в этот период времени она и умерла. Убийца должен был располагать неким подходящим местом, чтобы расчленить тело жертвы и дренировать кровь. Я думаю, преступник имеет некоторую медицинскую подготовку, и, полагаю, разыскиваете вы мужчину. Он живет где-то в этом районе, и вполне возможно — недалеко от места преступления. Это убийство предумышленное. Убийца много месяцев выбирал себе жертву и планировал пытки как часть своего modus operandi[4]. Так что он хорошенько изучил жертву. Он должен был знать, что некоторое время никто не станет ее разыскивать. Мне известно, что у вас есть один подозреваемый. По данному мне описанию — «высокий, хорошо одетый мужчина средних лет» — я уже начала работать над психологическим профилем возможного убийцы. Стоит ли говорить, что этот человек крайне опасен? Не думаю, что Луиза явилась его первой жертвой. Также не думаю, что она последняя. Возможно, имеет смысл поднять какие-то нераскрытые дела и выявить убийц с исключительно садистскими сексуальными наклонностями.

Профессор Марш сделала паузу, заглянула в свои записи и выудила следующую страницу:

— Вполне возможно, что убийца женат. И не просто женат, но даже имеет семью. Думаю, у него уже взрослые дети. И он ненавидит женщин. Поэтому следует искать убийцу среди тех, кто был обманут в предыдущем браке, кого когда-то сильно унижали и кто обладает непомерным самолюбием. На этом-то его раздутом самолюбии следует особо сконцентрироваться, поскольку оно-то и приведет вас к нему.

Тревис подавила зевок. Те истины, которые так велеречиво доносила до них профессор Марш, не являли ничего нового. Ленгтон же, напротив, был столь явно очарован тем, что вещала психологиня, что Анне хотелось залепить ему пощечину. Она в бешенстве смотрела, как профессор Марш демонстрирует всем книгу «Черная Орхидея», которую она сама же и представила вниманию Ленгтона.

— Данная книга, написанная о Черной Орхидее, позволяет понять, сколь умен был убийца Элизабет Шорт: достаточно умен, чтобы после его многочисленных письменных обращений к полиции они так и не смогли его поймать. Совершенно ясно, что он убил еще двух женщин, чтобы подтвердить свою причастность к первому убийству. И даже после тех убийств он не попался. Ваш убийца получит массу удовольствия, читая как можно больше информации о Элизабет Шорт, потому что идентифицирует себя с ее убийцей. Прочтите описание Элизабет Шорт — она очень походит на Луизу Пеннел. Элизабет тоже было двадцать два года, она такого же среднего роста — те же пять футов и шесть дюймов.

У нее были черные волосы, хотя у Луизы они светло-русые, окрашенные в рыжий. У обеих жертв были в спешке срезаны ногти. Я уверена, что убийца выбирал Луизу Пеннел очень тщательно и что у него такое же раздутое самомнение, каким обладал убийца Элизабет Шорт. Вследствие своего психического недуга он хочет привлечь к своему преступлению больше внимания, чем некогда уделялось делу Черной Орхидеи. Для начала он указал газетчикам на дело Элизабет Шорт и подвигнул их дать его жертве прозвище Красная Орхидея.

Я уверена, что оба письма, полученные журналистами, были посланы им. Теперь ему не терпится услышать о ходе расследования: он хочет прочитать о своих «подвигах» в прессе. Сообщение о том, что у следствия нет никаких зацепок, подогреет его самолюбие и спровоцирует еще на один контакт. Чтобы вывести преступника из укрытия, я предлагаю предоставлять прессе лишь скудные сведения об ужасном убийстве Луизы Пеннел. Чем чаще он будет выходить на контакт, тем больше вероятность, что он совершит ошибку.

На этом профессор Марш закрыла свою папку, показывая, что выступление окончено. Детективы принялись переговариваться между собой. Ленгтон и Эшлин некоторое время на пару взирали на информационный стенд, затем перешли в кабинет шефа. Баролли тут же подобрался к столу Анны:

— Что ты об этом думаешь?

— Она не сказала ровным счетом ничего нового. Мы и без нее знали, что это извращенец и что у Луизы было свидание с высоким темноволосым субъектом, — и, сказать по правде, с ней мы ни на йоту не продвинулись в раскрытии его личности. Если честно, я не уверена, что у нас есть время ему подыгрывать.

— Что ты имеешь в виду?

— Попытки заставить его раскрыться и запрет на подробное отражение расследования в прессе приведут только к потере времени. Кто-то в городе знает его, кто-то видел его с Луизой, и без помощи прессы мы не сможем получить ничего до тех пор, пока он не совершит еще одно убийство. Которое — и тут я с ней согласна — он уже планирует.

— То есть ты от нее не в восторге?

— Этого я не говорила.

Баролли улыбнулся:

— Предположение, что подозреваемый женат и имеет взрослых детей, дает повод для размышлений.

— Не знаю, каким образом, — пожала Анна плечами. — У нас пока что нет даже возможных подозреваемых.

— Но она сказала, что Луиза должна была с ним где-то бывать. Ты ведь сама сказала: кто-то же знал, черт возьми, этого мерзавца!

— Нет, если он для всех делал вид, что не встречался с Луизой. Как я узнала от Шерон, он никогда даже не появлялся в их квартире. Он ждал снаружи в машине.

— О да, в черной и блестящей! — Баролли раздраженно выдохнул и отошел.

Анна закинула под столом ногу на ногу и тихо ругнулась, почувствовав, что зацепила колготки. Она наклонилась и подтянула юбку повыше. От огромной дыры на коленке вверх поползла стрелка.

— Хочешь выяснить, что даст нам та дамочка в Богнор-Регисе?

Анна подняла глаза — над ее столом склонился Ленгтон.

— Разумеется.

Он наклонился ниже, заглядывая под стол:

— Чего это ты там делаешь?

— Да ничего, всего лишь порвала колготки.

— В общем, отправляйся.

— Прямо сейчас?

— Да, Тревис, сейчас. Надеюсь, у тебя нет неотложных дел? С собой никого не бери. — Он помолчал мгновение. — Ну и как она тебе?

Анна, конечно же, знала, о ком речь, но сделала вид, что не поняла:

— Как мне кто?

— Профессор Марш.

— Интересная. Но не столь полезна, как Майкл Паркс.

— Ну, я бы не сказал, что он особо помог нам в начале расследования, если ты помнишь. Кстати, я вообще не оценил его, когда он впервые выступил перед бригадой. Но потом он неплохо помог нам справиться с Аланом Дэниелом. Эшлин, похоже, думает, что мы охотимся на того еще психопата.

Анна принялась складывать вещи в портфель.

— В этом есть доля правды, — согласилась она. — В смысле, какой нормальный человек пойдет на такое жуткое убийство? Как я о нем подумаю — аж выворачивает!

— Будем надеяться, твоя прогулка в Богнор-Регис оправдает ожидания.

— Что, если после этого я отправлюсь домой? Выйду ведь уже в четыре.

— Почему бы и нет? — отозвался он, отходя. Затем вернулся, сунул руки в карманы. — Торопишься домой? На тебя это непохоже. Разве только у тебя намечается свидание?

— Нет, — соврала она, добавив, что просто допоздна просидела над рапортом.

— A-а, ну да. Что ж, приятной поездки.

— Благодарю.

Анна застегнула портфель. Как это ему удается видеть ее насквозь!

— Я позвоню, если что-то раздобуду, — сказала она, но Ленгтон уже направился через комнату к Льюису и Баролли.

Миссис Пеннел жила в большом викторианском доме, с импозантным фасадом, с двумя большими эркерами, расположенными в стороне от ведущей к берегу дороги. В ее владения входил также ухоженный парк, хотя и изрядно занесенный песком с побережья. Анна позвонила в интерком на воротах и стала ждать. Ветер раздувал полы пальто. Наконец чей-то голос спросил, кто она такая, и ворота с шумом открылись. Дорожка и крыльцо были присыпаны песком, коврик у двери был вытертым, — казалось, его годами не чистили и не меняли.

Анна нажала кнопку звонка и отступила. На входной двери были витражные стекла, два уже потрескались. Прошло несколько минут, прежде чем дверь открылась и живое воплощение миссис Дэнвер[5] высунулось наружу. Одета она была в черную креповую юбку и шерстяной свитер, поверх которого был накинут халат домработницы в линялых цветочках, на ногах были темные чулки и закрытые туфли. Серо-стального цвета волосы сразу напомнили Анне «Ребекку» Дафны Дюморье, поскольку уложены они были в старомодную прическу сороковых — валики по обе стороны головы. У женщины были тонкие поджатые губы и маленькие круглые холодные глазки.

— Вы из полиции?

— Да, я детектив-инспектор Анна Тревис. Вы миссис Хьюз? — Она предъявила удостоверение.

— Да. Входите, пожалуйста. — Женщина открыла дверь пошире.

Анна ступила в холодный и неуютный холл. Создавалось впечатление, что дом этот застрял в прошлом. На стенах, обитых темной тканью, висели старые, порыжелые фотографии, стекло на тяжелых канделябрах было окрашено в горчично-желтый и зеленый. Отчетливо пахло нафталином.

— Следуйте за мной. Миссис Пеннел ожидает вас, но, возможно, она уснула.

Миссис Хьюз провела Анну вверх по лестнице, мимо некоего худосочного растения, что стояло на специальном постаменте на фоне темно-зеленых бархатных занавесей.

— Вы давно работаете у миссис Пеннел? — поинтересовалась Анна.

— Да, двенадцать лет. Здесь была и другая прислуга, но все они не задерживались надолго. Сейчас у нас работает только уборщица.

Миссис Хьюз остановилась на просторной лестничной площадке, где стояли кресло-туалет и ходунки, подняла руку:

— Одну минуту.

Она прошествовала к двери, что находилась в дальнем конце площадки.

— Флоренс, к вам пришла одна леди. Флоренс.

Ответа Анна не слышала.

— Я вам тут еще понадоблюсь? — спросила миссис Хьюз.

— Нет, не хочу доставлять вам беспокойство.

— У нее на двери есть звонок. Позвоните, когда соберетесь уходить. Я подожду внизу.

— Спасибо.

— Не за что. Я буду на кухне.

Анна закрыла за собой дверь, поскольку чувствовала, что миссис Хьюз остановилась в нерешительности. Она совсем не походила на миссис Дэнвер — пока что она была вполне любезна и предупредительна.

— Миссис Пеннел? — спросила Анна, ступив в комнату.

Здесь не было так однообразно уныло, как во всем доме. Стены были цвета зеленого яблока, ковролин — темно-зеленый, а занавеси — с цветочным узором. В комнате помещался массивный резной шкаф и буфет в том же стиле с наклонным зеркалом вверху, а также кровать со столбиками и драпированным пологом в цвет стен. По углам комнаты стояли растения в больших кашпо. Анна предположила, что они искусственные, поскольку жара в комнате была невыносимой. В мраморном камине горел электрический, включенный на максимум. Старинные батареи центрального отопления шли практически по всем стенам и, добавляя жару, вовсю обогревали комнату. На стульях и столиках лежали стопки журналов. Бутылки с водой, склянки с лекарствами и флаконы духов заполняли пространство перед серебряными рамками с фотографиями на каминной полке и трюмо.

Рядом с камином стояла софа с обивкой в цветочек и нагромождением диванных подушек. Откинувшись назад, на ней отдыхала невероятно колоритная старушенция с белоснежной косой, уложенной вокруг головы. Одета она была в нейлоновую ночную сорочку и вязаную розовую домашнюю кофту. Ресницы ее были густо накрашены, щеки нарумянены, на губах розовела помада.

— Миссис Пеннел? — приблизилась к ней Анна.

— Привет, милочка. — Лак на ногтях у миссис Пеннел был подобран в тон помады; многочисленные бриллиантовые кольца унизывали ее отекшие подагрические пальцы, на запястье красовался крупный браслет. Она похлопала по бархатному стулу возле себя и улыбнулась. — Садитесь, милочка. Вам предложили что-нибудь выпить?

Анна почувствовала, что уже вспотела, — температура в комнате была под 80 градусов по Фаренгейту.

— Нет, благодарю. Вы не возражаете, если я разденусь?

— У меня в кабинете есть немного джина с тоником.

— Мне и так хорошо, спасибо.

— Если вы желаете кофе или чаю, надо позвонить миссис Хьюз. У меня тут где-то есть чайник, но я не знаю, где он. Есть еще несколько чайных чашек, но их забрали вниз на кухню и так и не вернули назад. Хотите что-нибудь выпить?

Миссис Пеннел, похоже, была туга на ухо. Анна наклонилась к ней поближе и сказала громче:

— Нет, благодарю.

Миссис Пеннел прищурилась и затеребила свою кофту:

— Вы из социальной службы?

Довольно скоро Анне удалось-таки донести до миссис Пеннел информацию о том, что она приехала расспросить ее о девушке по имени Луиза. Старушка как будто не знала этого имени и не выказала никакой реакции, когда Тревис сообщила, что нашла ее адрес на старом ярлычке на чемодане. Анне пришлось нелегко. Миссис Пеннел то и дело откидывалась назад и закрывала глаза — слышит она ее или нет, трудно было понять.

— Миссис Пеннел, Луиза была убита.

Никакой реакции.

— Она ваша родственница?

Никакой реакции.

Анна тронула руку в кольцах:

— Миссис Пеннел, вы меня слышите?

Накрашенные ресницы затрепетали.

— Это напечатано во всех газетах. Не могли бы вы взглянуть на эту фотографию и сказать, знаете ли вы эту девушку? — Анна извлекла из папки фотографию. — Это Луиза Пеннел.

Миссис Пеннел уселась ровнее, надела очки и уставилась на фотографию.

— Кто это? — спросила она.

— Луиза Пеннел, — повторила Анна погромче.

— Это дочка Рэймонда?

— Кто такой Рэймонд?

— Мой сын. Вон он там, — указала она на ряд фотографий.

Там были снимки Флоренс в разных театральных костюмах и два фото молодого темноволосого мужчины в военной форме, которого Анна уже видела в Луизином альбоме.

— Это ваш сын?

— Он женился на ужасной женщине, на парикмахерше. Он умер от приступа аппендицита, и, если б у нее были мозги, она вызвала бы «скорую», но она позволила ему умереть. Я могла бы им помочь, если б знала, что у них финансовые трудности, но она вообще со мной не разговаривала. Хизер — вот как ее звали. Хизер!

Анна села и снова показала фотографию хозяйке дома:

— Луиза когда-нибудь приезжала повидаться с вами?

Миссис Пеннел дернула за кофту и отвернулась:

— Мой сын был глупый мальчик, но, если бы он попросил моей помощи, я простила бы его.

Анне стало это порядком надоедать. Она наклонилась вперед и проговорила громче:

— Миссис Пеннел, я приехала к вам потому, что расследую убийство Луизы Пеннел. Мне нужно знать, приезжала ли она сюда, и если да, то был ли с ней кто-нибудь?

— Да! — вскрикнула старая леди.

— Прошу прощения?

— Я говорю: да. Да, да, да! Своему сыну я бы помогла, но не этой женщине с ее обесцвеченными волосами, грубым голосом и дешевыми духами. Она виновата в его смерти. Из-за нее он умер.

Анна еле сдерживала раздражение.

— Миссис Пеннел, ваша внучка мертва. Я приехала спросить вас не о сыне или невестке, а о Луизе Пеннел. Я всего лишь хочу знать: приезжала ли она сюда и сопровождал ли ее кто-нибудь.

Миссис Пеннел закрыла глаза. Руки ее были стиснуты в кулаки, губы сжаты.

— Я сказала, что, если он женится на ней, я лишу его наследства, не оговорю ему в завещании ни пенни, — и он наплевал на меня. Мой собственный сын — и наплевал на меня! Если бы жив был его отец, он ни за что не осмелился бы так поступить. Он не осмелился бы жениться на этой потаскухе. Я чуть не умерла, пока носила его, — для меня это было ужасное время. После его рождения я неделями лежала в больнице. Я желала для него только лучшего. Я баловала его, давала ему все, что он ни попросит, но он взял и бросил меня. Он предпочел мне эту ужасную женщину!

Анна поднялась со стула. Не было никакой возможности прервать этот поток злобы, что изливался из накрашенных уст старой леди. Та даже не заметила, что Анна уже надевает пальто, собираясь уйти. Она глядела прямо перед собой в камин, сжав кулаки.

Даже спускаясь по лестнице, Тревис слышала, как миссис Пеннел продолжает распекать своего мертвого сына:

— Двадцать шесть лет! Вся жизнь впереди — а она пришла и все разрушила! Я любила сына. Я отдала бы ему все, что имею. Он знал это. Он знал, что я обожаю его, но выбрал эту сучку!

В дверях кухни появилась миссис Хьюз. Она кинула взгляд на верх лестницы, затем посмотрела на Анну:

— Она может часами ругаться и причитать, а потом успокоится и тут же засыпает. Вы хотите узнать о Рэймонде? Мне следовало предупредить вас, чтобы не упоминали это имя. Она теперь как заезженная пластинка!

— Могу ли я переговорить с вами? — спросила Анна.

Кухня была старая и обшарпанная, как и все в этом доме. Миссис Хьюз поставила чайник на огонь и повернулась к Анне:

— Ей девяносто четыре года, и последние двадцать лет она умирает, но еще держится, потому что боится умереть. Думаю, как раз эта ярость и придает ей сил. Она не смотрит телевизор, не слушает радио. Она только лежит там у себя, в своем собственном мире. Иногда просматривает фотографии в альбомах, вспоминая те дни, когда она была актрисой, пока не вышла за Мейджера. Он умер двадцать с лишним лет назад. Все, кого она знала, тоже ушли в мир иной.

— Вы знали ее сына?

— Не то чтобы. К тому времени, как я поступила сюда работать, он уже ушел. Они были на ножах из-за той девушки, на которой он хотел жениться. Миссис Пеннел отреклась от него, и больше он не вернулся.

Анна кивнула:

— Я приехала сюда потому, что была убита девушка по имени Луиза Пеннел. На ее чемодане указан этот адрес.

— Возможно, это ее внучка. Кажется, одно из ее имен было Луиза. Мари-Луиза?

Анна вздохнула с облегчением: наконец-то она могла получить ответы на свои вопросы. Она достала фотографию Луизы:

— Это она?

Миссис Хьюз посмотрела на снимок:

— Да. Я только однажды ее видела. Она убита?

— Она приезжала сюда? В Сикрофт-хаус?

— Да, где-то восемь или девять месяцев назад. Ее убили?

— Да. Об этом кричали все газеты.

— Мы не получаем газет. Хозяйка любит только глянцевые журналы.

— Вы можете как-нибудь поточнее припомнить, когда приезжала Луиза?

Миссис Хьюз сжала губы, затем подошла к шкафу и выдвинула ящик. Она извлекла оттуда большой календарь, очевидно подаренный каким-нибудь агентом по недвижимости, и принялась листать его, слюнявя кончик пальца, — месяц за месяцем, картинка за картинкой, один богатый дом за другим.

— Это было в конце мая. Шестнадцатого. Почти девять месяцев назад.

— Спасибо, это ценная информация. А что, миссис Пеннел очень богата?

— Да. Ее состояние — несколько сотен тысяч фунтов плюс этот дом, и к тому же у нее есть кое-какие драгоценности. У нее есть поверенный, который нередко сюда наведывается, чтобы проверить, как тут дела. Моя зарплата выплачивается вовремя, как и все счета. Кажется, он предлагал ей переехать в дом для престарелых, но она не согласилась. Так вот и живет там наверху — никогда не спускается даже сюда, вот уж сколько лет. — Она вздохнула, покачала головой. — Убита… Как это ужасно!

Вовсе не желая вдаваться в детали убийства, Анна сосредоточенно записывала информацию в свою книжку.

— Вы живете здесь?

— Да, у меня комната рядом с ее — на случай, если вдруг понадоблюсь ей ночью.

Миссис Хьюз поставила на стол чашки и налила чаю из маленького, видавшего виды чайника.

— Здесь все понемногу приходит в упадок, но она и пенни не выделит, чтобы что-то сделать. Хотя в девяносто четыре года — чего уж тут хлопотать?

— Миссис Пеннел разговаривала с Луизой, когда та приезжала?

— Нет, старушке тогда было очень плохо, она слегла с гриппом. Я думала, она уже не выкарабкается, но нет, оправилась. Тогда-то и заявилась сюда Луиза.

— Вы когда-нибудь встречались с ней прежде?

— Я знала, что у хозяйки есть внучка, но миссис Пеннел не желала иметь с ней ничего общего. Я даже не знала ее имени. Я сказала девушке, чтобы она приехала в другой раз, и сообщила Флоренс, что та ее навестит, но хозяйка велела не пускать ее, ежели та снова явится.

— Она не сказала, зачем вдруг приехала?

Миссис Хьюз обмакнула бисквит в чай.

— Ей нужны были деньги. Она сказала, что нашла хорошую работу и ей нужно купить новое пальто. Это показалось странным — понимаете, они ведь никогда не виделись. Если честно, думаю, девочка была в отчаянии. Сказала, что эта работа для нее очень важна.

— Она что-нибудь сообщила вам об этом?

— Нет, сказала только, что собирается уехать за границу и что ей потребуется делать паспорт. Слишком хорошо звучало, чтобы быть правдой, на мой взгляд. Я так поняла, что она отозвалась на объявление в газете какого-то богача. Возможно, послала письмо и получила ответ с приглашением на встречу, и потому-то ей понадобилась новая одежда. Также ей нужна была новая обувь — та, что на ней, была уже совсем старая, со стоптанными каблуками.

— Девушку кто-нибудь сопровождал?

— Нет. Она прибыла на поезде из Лондона. Сказала, что снимает комнату в общежитии, а где — не упомянула. Но выглядела она обносившейся и бледной, волосы были грязноваты. Мне стало жалко ее, но я ничего не могла для нее сделать.

Миссис Хьюз принялась было смахивать со стола крошки от печенья, но вдруг замерла, прислушиваясь, подняла голову к потолку:

— Затихла. Наверное, уснула.

Она прошла к старомодной квадратной раковине и стряхнула туда крошки. Затем включила воду и стала протирать поверхность вокруг раковины и подставку для сушилки.

— Вы уверены, что Луиза Пеннел никогда прежде сюда не приезжала?

Миссис Хьюз вернулась к столу и взяла чашку Анны.

— Я потеряла мужа. Он покончил с собой четырнадцать лет назад.

— Сожалею.

— Он разорился и не смог более с этим жить. У меня есть дочь, но она эмигрировала в Канаду. Однажды я непременно поеду к ней, чтобы повидаться. У нее уже трое детей. Сомневаюсь, что эта старая леди долго протянет. Ее адвокат просил меня остаться и позаботиться о ней — вот почему я здесь. По договоренности у меня по воскресеньям выходной, но я никогда этим не пользовалась. Я всегда здесь, поэтому, если бы та девушка приезжала, я непременно знала бы об этом. Нас почти никто не навещает, только адвокат и иногда соцработники, чтобы справиться о ее здоровье. — Миссис Хьюз растерянно улыбнулась. — Не очень-то веселая жизнь, правда? Но поверенные моей хозяйки сообщили, что она упомянула меня в своем завещании. Она говорит мне, что я все узнаю после ее кончины, поэтому я здесь.

— Но она так и не пожелала видеть свою внучку?

Миссис Хьюз пожала плечами и стала мыть чашки.

— Вы давали Луизе чемодан?

Миссис Хьюз так и не повернулась к Анне и ничего не ответила.

— Причиной моего приезда к миссис Пеннел послужило то, что на чемодане был ярлычок с этим адресом. Чемодан находился в квартире Луизы.

Миссис Хьюз вытерла чашки, по-прежнему стоя спиной к Анне.

— Это мой чемодан, — произнесла она.

— Простите, что?

— Я говорю, это был мой чемодан. С ним я сюда приехала.

— И вы дали его Луизе? — спросила Анна.

— Да. — Миссис Хьюз с видом чрезвычайной занятости стала убирать посуду в буфет.

— Почему вы дали ей свой чемодан? — повторила Анна.

Миссис Хьюз закрыла дверцу буфета. На щеках у нее появились два розовых пятна.

— Мне стало ее жалко. Когда старушка не пожелала ее видеть, девушка страшно расстроилась. Она грызла ногти, говоря, что ей надо-то всего сотню фунтов и что она непременно их вернет, когда получит эту работу. Денег, чтобы помочь ей, у меня не было, к тому же я знала, что, спроси я об этом у миссис Пеннел, она придет в ярость. Ведь ее поверенные считают каждый пенни — и боже упаси, если я потрачу слишком много на продукты! У меня совсем не было денег, чтобы дать ей.

Анна тепло улыбнулась. Миссис Хьюз, явно расстроенная, то и дело поправляла прическу.

— И вы дали ей свой чемодан?

— Да. У миссис Пеннел полные шкафы одежды, которую она никогда не станет носить. Я столько уже перетаскала в местные благотворительные лавки!

— И вы дали Луизе кое-какую одежду?

— Всего несколько платьев, и пальто, и разные безделушки. Вряд ли они подошли бы юной девушке, но они были очень хорошего качества. — Розовые пятна на щеках у миссис Хьюз стали заметно ярче.

— Что-нибудь еще? — спросила Анна спокойно, пытаясь понять, почему ее собеседница так занервничала.

Миссис Хьюз опустилась на стул и оперлась подбородком на руку. Она объяснила тогда Луизе, как подняться по лестнице и где найти чемодан и одежду. Когда девушка поднялась наверх, миссис Хьюз чистила серебро на кухне. Когда Луиза уехала, обнаружилось, что пропали две серебряные табакерки и тяжелый серебряный подсвечник.

Успокоив миссис Хьюз, Тревис попросила ее описать отданную девушке одежду и обувь. Бедная женщина так боялась, что ей откажут от места или вычеркнут из завещания миссис Пеннел, что она никогда и никому об этом не рассказывала. Анна сомневалась, что пропавшие вещи стоили больше нескольких сотен фунтов, а потому не видела надобности связываться с адвокатами миссис Пеннел. И все ж таки в отчете ей следовало об этом упомянуть, поскольку перечисленные предметы могли отыскаться, в случае если Луиза их продала.

Глянув на часы, Анна вспомнила, что попросила такси ее подождать. Она знала, что получит хорошую взбучку за внеплановые расходы, но ей все-таки удалось получить кое-какую ценную информацию. До поезда оставалось три четверти часа, и она решила зайти в местный полицейский участок.

Нельзя сказать, чтобы в полиции Богнор-Региса царило оживление. Дежурный сержант предложил ей поговорить с сержантом Леном Уайтом, который проработал в участке тридцать лет и теперь в ожидании пенсии проводил беседы в местных школах.

Анна подчеркнула важность причины своего визита к миссис Пеннел. Сержант Уайт, седовласый коренастый офицер, сосредоточенно ее выслушал. У него была привычка шумно сопеть, облокотясь на стол.

— Я знаю эту старую даму, неплохо знаю. Я совсем еще зеленый был, когда меня туда вызвали. Огроменный сад, и по всей дороге к берегу — затор из машин. Она была светской львицей. Честно говоря, она и сейчас еще в форме, как вам кажется?

— Ей девяносто четыре, — улыбнулась Анна.

— Я так и думал — да она и тогда-то не была неоперившимся птенцом. Когда Мейджер помер, она слегла. Он был крепкий малый! Пару раз мы подбирали его после лихих возлияний. У него был старый «роллс-ройс», и вот однажды мы видим — он дрыхнет прямо на руле. Сунулись к нему, а он покачал пальцем: «Офицер, я не еду, я просто уснул». Так что мы доставили его домой. Мы и вместе частенько поддавали. Мне нравился этот парень, но, если честно, он был заядлый пьяница.

Анна достала фото Луизы Пеннел:

— Вы видели когда-нибудь его внучку, Луизу Пеннел?

— Нет, никогда не встречал. Я знавал его сына, Рэймонда. Он плохо кончил. Флоренс души в нем не чаяла. Как-то раз мы сделали ему замечание, поймав на пляже, — он педерастился по мужским туалетам. Его предупредили, чтобы больше там не видели, и некоторое время о нем не было слышно. Но знаете, его матушка всегда его покрывала. Она благословляла землю, по которой он ходил.

— Он был геем?

— Да, с раннего возраста.

— Но ведь он женился на местной девушке, разве не так?

Сержант Уайт расплылся в улыбке:

— Женился. Не могу назвать ее имя, но, насколько я знаю, у нее была та еще репутация, чтобы о ней распространяться. Призывает нас однажды миссис Пеннел, а там дым коромыслом! Она кричит и швыряет вещи, вопит и руки заламывает — требует, чтобы мы помогли вразумить ее сына. Нам ничего не оставалось, как попытаться, и она немного успокоилась. Я любил эту семью и готов был сделать для них все возможное. Несколько суток спустя меня снова призвали: она кричала, что у нее украли драгоценности и пропал серебряный чайный сервиз. Дескать, отвергнутый Рэймонд сложил это в чемодан и уехал со своей девчонкой.

— Она подавала заявление в полицию?

— Нет. Я ни разу больше ее не видел до той поры, как хоронили Рэймонда. Он умер от перитонита. Очевидно, он жил без гроша, снимая какое-то жилье, так же страдая от пьянства, как и его отец. Миссис Пеннел привезла его тело домой, и, насколько я помню, жена его так и не явилась на похороны.

— Вам известно, что случилось с его женой и с внучкой миссис Пеннел?

— Да, — покивал он. — Не скажу точно, но где-то четыре-пять лет назад мне сказали, что жена Рэймонда умерла от рака. Один из родственников ее матери связался тогда с миссис Пеннел, чтоб узнать, не возьмет ли она к себе маленькую внучку, но, думаю, та отказалась, и девочку отправили в детский дом. Ей было примерно одиннадцать лет. Грустно, правда? Такие деньги и такой большой дом, и она не знает, куда себя девать. И такая трагедия… Что за дерьмо…

— Да уж, — сказала Анна, отказавшись от мысли просветить сержанта Уайта насчет того, какой трагической была смерть Луизы.

Возвращаясь поездом в Лондон, Анна чувствовала себя подавленной. Заполнение пробелов в прошлом Луизы Пеннел не помогало в расследовании того, что случилось с ней в дальнейшем. Единственное, что могло дать какой-то результат, — объявление о найме на работу, на которое Луиза ответила. Возможно, им повезет и они обнаружат подозреваемого. Необходимо было выяснить, в какой газете девушка нашла объявление. Все, что знала Анна, так это то, что у Луизы состоялось собеседование с работодателем где-то после 16 мая. Не тогда ли она и встретилась со своим будущим убийцей?

Анна вздохнула. Несмотря на все современные технологии, следователи — как и в случае с Элизабет Шорт — хватались за соломинку. И, как их лос-анджелесские коллеги шестьдесят лет назад, они, по всей видимости, были не в силах, используя свои знания и опыт, размотать жалкие клубки имевшихся на сегодняшний день сведений. Анна откинулась на спинку сиденья и связалась по мобильнику с оперативным штабом. Без лишних пояснений она сказала Баролли, чтобы тот взялся проверять газетные объявления, на которые могла бы ответить Луиза, и предложила начать с «Тайм-аут», поскольку знала, что именно в этой газете Луиза прочитала объявление Шерон. Уставший детектив весь изворчался, что, дескать, угробит еще один бесплодный день на поиски предыдущего нанимателя Луизы, но все же обещал этим заняться немедленно.

Тревис была уверена: если удастся отследить это объявление о найме, оно явится той путеводной нитью, что поможет им распутать дело. Убежденная, что все же не зря съездила в такую даль, Анна удовлетворенно улыбнулась: ужин с Рейнольдсом будет ей наградой за нынешние труды.

ГЛАВА 6

Было четверть девятого. Дик Рейнольдс сказал, что заберет Анну в восемь, и он опаздывал. Наверное, напрасно она дала ему домашний адрес: это было непрофессионально и, кроме того, выдавало ее желание увидеть его не по долгу службы. Она надела белый кашемировый пуловер, купленный на распродаже, черные брюки и сапоги. Вымыла и высушила феном волосы и даже уделила куда больше времени макияжу — чаще всего она наскоро пудрилась и подкрашивала ресницы. Она откупорила бутылку шабли и поставила в холодильник. Походила по своей маленькой квартирке, поправила диванные подушки, повозилась со стерео.

Было уже почти половина девятого, когда в квартиру позвонили.

— Привет, я тут припарковался напротив, так что, может, сразу и отправимся?

Анна поколебалась. Выдыхающееся вино и тихая музыка оказались не у дел.

— Тут недалеко есть чудесный итальянский ресторан. Я заскочил туда и заказал столик.

— А, у Рикардо? Не знаю, хорошо ли там, — я у них ни разу не была.

— Вот и отлично. Никогда не помешает получше узнать ближайшие рестораны, — сказал Дик, нетерпеливо брякнув ключами. — Твоя квартира или снимаешь? — спросил он, когда за ними закрылась входная дверь.

— Моя.

Он перешел дорогу, направившись к кое-как припаркованному зеленому спортивному «моргану». Анна опустилась на низкое пассажирское сиденье. Подождав, пока она усядется, Рейнольдс закрыл дверцу и обошел вокруг машины к водительскому месту.

Он даванул на газ, мотор взревел, и Дик, оскалившись в улыбке, прокричал:

— Надо немножко подремонтировать, а мне все некогда! Ты голодна?

— Да, еще как. Я почти весь день пробыла в Богнор-Регисе.

— Ничто так не способствует хорошему аппетиту, как свежий морской воздух!

И он рванул по улице точно сумасшедший, даже не пристегнувшись. Ее ремень безопасности вообще оказался сломан. Когда они подкатили к ресторану, Анна едва сдержалась, чтобы не выказать свой испуг.

Их поджидало хорошее местечко в нише, вдалеке от остальных столиков. Дик немедленно потребовал меню — и тут же отложил его в сторону:

— Красное или белое?

— Хм… красное, пожалуйста.

Он взмахнул рукой, подзывая официанта. Анна тем временем сняла пальто.

— Бутылку мерло и каннеллони для начала, а затем телятину в вине. Анна?

У нее не было времени ознакомиться с меню, а уж тем более что-то выбрать, а потому она с подачи официанта заказала дежурное блюдо.

Официант принес бутылку вина, откупорил ее и налил немного Дику для пробы. Тот замахал рукой: мол, не стоит беспокоиться. Официант наполнил их бокалы и удалился.

— За нас. Рад, что ты выбралась.

Анна сделала маленький глоток. Он отпил полбокала и отставил:

— Сейчас успокоюсь. Я опоздал, потому что та история об исчезновении мальчика внезапно разрешилась.

Он снова взял бокал, заглянул в него, отпил еще.

— Его тело обнаружили на кладбище Хайгейт.

— Очень жаль.

— Да уж. Его сбросили в наполовину выкопанную могилу.

Анна содрогнулась:

— Да, трудно подавить эмоции, когда дело касается ребенка.

— То, что сам чувствуешь, — уже второстепенно. Его бедная мать испытала сильнейший шок. Она не могла говорить, только сидела там с расширенными глазами, и слезы лились по лицу. «Спросите у нее, что она чувствует!» — велит мне редактор по мобильнику. А передо мной — трагедия этих людей. И им не надо объяснять, что они чувствуют, это и без того видно!

Он отломил кусок хлеба, намазал маслом и сразу весь запихал в рот, так что несколько минут не мог говорить.

— Ну а как твое дело продвигается?

— Медленно. Вот как раз хотела кое о чем с тобой посоветоваться. Как бы мне отследить газетное объявление, размещенное девять месяцев назад?

— Объявление о чем?

— О найме на работу, с выездами за рубеж.

Дик взъерошил волосы:

— А в какой газете?

— Не знаю.

— Тогда это будет непросто. Тысячи газет публикуют объявления о найме: «Таймс», «Тайм-аут», «Ивнинг стандард». У всех них есть компьютеры, но если это все, что тебе известно, у кого-то это займет столько… — Он завершил фразу гримасой, поднося мобильник к уху. — Может, ты еще что-то знаешь?

— Думаю, давал его мужчина.

Дик широко улыбнулся:

— Ты знаешь точную дату?

— Это должно быть в середине мая прошлого года.

Он оглядел зал:

— Это все равно что искать иголку в стоге сена. Это что, так важно?

Помявшись, Анна пожала плечами:

— Это может быть зацепкой. Хотя может и не быть.

— Зацепкой к чему?

Она снова замялась, не желая слишком много выбалтывать. По сути, ей вообще не следовало бы об этом говорить.

— Ну, так мне было сказано. Это, наверно, ничего не значит.

Он допил вино.

— Это значит, что ты не хочешь мне об этом говорить, — сказал он беззлобно.

— Да, — улыбнулась она.

— Видишь ли, Анна, у нас с тобой дружеский ужин. Я пришел сюда не для того, чтобы выпытывать у тебя какую-либо информацию. Я знаю, это было бы неэтично, правда? И все же можешь не беспокоиться. То, что вы мне сообщите, мадам, не будет использовано против вас.

Анна улыбнулась. Между тем официант вновь наполнил их бокалы. И опять Дик отпил лишь половину.

— Надеюсь, вы больше не получали анонимных писем? — спросила она.

— Нет, а твой босс — Ленгтон, кажется, — выдал нам указание: если что-нибудь такое получим, чтобы сразу топали к нему. Думаешь, то письмецо ко мне было от убийцы?

— Возможно.

— Господи, сколько придурков вокруг! Давай-ка лучше сменим тему. Расскажи мне о себе.

Анна глотнула вина:

— Я детектив-инспектор, и меня могут включить в любую следственную бригаду, где требуется офицер с моими уникальными способностями. Шутка! На самом деле я еще очень зеленый специалист.

— В самом деле? — Его голубые глаза удивленно и вместе с тем изучающе уставились на нее. — Ну а ты замужем?

— Бог с тобой, нет! Иначе я ни за что не согласилась бы с тобой поужинать.

— Но у тебя кто-то есть?

— Нет, сейчас никого. А ты как?

— Я? Теперь в разводе. Мы порвали около года назад. Она живет в Испании с тренером по карате. Как ни странно, я же их и познакомил.

— У вас есть дети?

— У нее был попугай, но тот сейчас у ее матери.

В этот момент появился официант с закусками. Дик успел немного поостыть, и теперь в его обществе Анне стало уютно. Он оказался очень открытым и остроумным человеком и насмешил ее, рассказывая о своих первых шагах на журналистском поприще. К тому времени, как принесли основные блюда, они болтали обо всем на свете. Наконец договорились до того, что выяснили, сколь различны у них взаимоотношения с отцами. Дик в своей семье оказался паршивой овцой. Отец у него был врач и писатель, мама — известный лингвист. Они хотели, чтобы Дик пошел по стопам отца, но он бросил университет и ударился в журналистику. Между прочим, старшая сестра его — врач высокой квалификации. Упомянув о ней, Дик вдруг вернулся к делу Луизы Пеннел:

— А ты не думаешь, что ваш убийца имеет медицинскую подготовку? Знаю, нам запретили освещать в прессе кровавые подробности, да не много-то нам об этом и сообщали. Но я заглянул в Интернет разузнать об убийстве Элизабет Шорт. Крышу сносит! Особенно шокирует то, что этого гада так и не поймали.

Анна вся напряглась, внезапно занервничав. Она не ответила, лишь слегка пожала плечами.

Он покрутил ножку бокала в пальцах.

— Так вот, если убийство Луизы Пеннел идентично тому, лос-анджелесскому, — от этой мысли волосы встают дыбом. Разделать так тело мог лишь кто-то с немалым опытом хирурга или, по крайней мере, с хорошей медицинской подготовкой. Не так-то просто взять кого-то и разрезать пополам, да еще и дренировать кровь! Впрочем, к моей сестре это не относится.

Анна хотела было повторить, что вовсе не намерена обсуждать это дело, как в ресторан вошел старший детектив-инспектор Ленгтон собственной персоной в сопровождении профессора Марш. Конечно, это было не такое уж невероятное совпадение, поскольку Джеймс жил неподалеку, но Анна вспыхнула. Она смотрела, как он оживленно беседует с Эшлин, в то время как метрдотель ведет их к столику как раз напротив той ниши, где устроились Анна с Рейнольдсом.

Дик повернулся проследить за ее взглядом, затем посмотрел на нее:

— Что такое?

— Там мой шеф. Он с консультантом-психологом, которого выписал к нам из Штатов.

Ленгтон стоял в ожидании, пока его спутница усядется, и тут увидел Анну. Поколебавшись, он подошел к их столику.

— Привет! Приятный сюрприз. Хотя мог и предположить — ты ведь тут неподалеку живешь. Никогда здесь раньше не был, — сказал он вполне приветливо.

— Я тоже. Это — Ричард Рейнольдс.

Дик обернулся, слегка привстал:

— Дик Рейнольдс, приятно познакомиться.

Ленгтон сухо кивнул. Он узнал это имя, но ничего не сказал.

— Приятного вечера! — пожелал он с холодной улыбкой и направился к своему столику.

Хотя Ленгтон и сел спиной к Анне, ей было все так же не по себе.

Дик склонился через стол:

— Может, выпьем кофе у тебя?

Они не торопясь шли по улице к ее дому. Анна по-прежнему чувствовала себя неловко. Дик посмотрел на часы:

— Послушай, мне завтра вставать ни свет ни заря. Может, оставим кофе на следующий раз?

— Как хочешь, — отозвалась она, открывая входную дверь.

— О’кей, тогда я тебе позвоню. — Он был в явном замешательстве.

— Годится. Спасибо за ужин.

— Мне было приятно. — Дик наклонился к ней, поцеловал в щеку. Отступил и посмотрел на нее, качнув головой. — Ты в порядке?

— Я бы предпочла, чтобы меня не застукал там шеф.

— Почему?

— Ну, он очень… Не знаю, забудь.

— Если тебе нужна помощь, чтобы отследить то объявление, — звони. Может, смогу связаться с полезными людьми.

— Спасибо, позвоню. Спокойной ночи.

Дик приветливо ей улыбнулся и ушел. Закрыв за собой дверь, Анна прислонилась к ней спиной. Почему она так взволновалась, увидев там Ленгтона? Потому ли, что просто увидела его, или потому, что он так непринужденно общался с профессором Марш? И как это он с ней общался? — тут же одернула она себя. Ленгтон умел быть обходительным. И выглядел он очень привлекательным… обворожительным, если на то пошло. С тех пор как они порвали отношения, до встречи с Диком Рейнольдсом у нее вообще никого не было, но едва ли это могло бы проявиться. Она даже не уверена была, чувствовал ли что-то Ленгтон по отношению к ней. Было непохоже, что она нравится ему. Да и нравится ли он ей? Хотя Джеймс и хотел, чтобы они продолжили встречаться после дела Алана Дэниела, она не пожелала рисковать своей карьерой. Будучи очень молодым офицером, она чувствовала, что их отношения станут предметом досужих сплетен. Теперь же ей было интересно: что, если бы она не разорвала тогда их связь?..

День двенадцатый

Ленгтон откинулся в кресле:

— Объясни мне толком: ты хочешь проверить каждое объявление о приглашении на работу девятимесячной давности, но не знаешь, в какой газете его опубликовали? И сколько, по-твоему, людей мне потребуется на это сорвать?

— Знаю, это дело долгое, — сказала она робко.

— Долгое?! Черт подери, на это потребуется вечность, Тревис! Христа ради, загляни в пару газет — но и хватит! Иди снова к дантисту, иди к этой дурехе Шерон. Мы не можем застревать на том, чтобы просматривать каждое долбаное объявление о найме!

— Да, сэр.

— А этот журналист, с которым ты вчера была?

— Что?

— Надеюсь, он не выкачивал из тебя информацию?

— Нет, это мой старый друг, — соврала она.

— Вот как? Что ж, держи с ним рот на замке. Когда нам понадобятся в этом деле газетчики — мы их привлечем. Не разболтай им то, чего они еще не знают.

— Я и не собиралась.

— Вот и хорошо. Надеюсь, что так. И долго он тебе друг?

— О, мы давненько друг друга знаем. — От вранья Анна покраснела и отвела глаза.

Ленгтон пристально поглядел на нее и выдавил нехорошую улыбку:

— Все они одинаковые, эти журналюги, — ненавижу их! Они точно пиявки, сосущие кровь. Следи за тем, что ему говоришь.

— Буду следить. Благодарю за совет.

— И не сердись на меня, Тревис!

— Я разве сердилась?

Он рассмеялся и жестом отпустил Анну из кабинета. Затем раскрыл ее пространный отчет о поездке в Богнор-Регис.

В газетах больше не появлялись сообщения о деле Луизы. Как и предполагала профессор Марш, убийце не терпелось прочитать, что следствие топчется на месте, и теперь ничто не приносило ему удовлетворения. И в этой своей неудовлетворенности он был не одинок: следственная бригада ни на йоту не продвинулась в распутывании дела. Они проверяли каждого врача в округе — и бывших, и нынешних, уделяя особое внимание любому упоминанию об увольнении по причине медицинской небрежности. Все это отнимало уйму времени — и не приносило никаких мало-мальских результатов.

Хлопнув дверью, Ленгтон выскочил из кабинета и, проносясь мимо, задержался возле стола Анны:

— Что это у тебя за привычка кататься на такси?! Там просто ужас какой счет за такси из Богнор-Региса! Почему б тебе было не связаться с местным участком и не воспользоваться их патрульной машиной?

— Прошу прощения. Не ожидала, что так задержусь у миссис Пеннел.

— Пора бы уже усвоить это, Тревис: наш бюджет не рог изобилия!

Как обычно на совещаниях, он занял место перед следственной бригадой. Злой и сердитый, Ленгтон вышагивал взад-вперед по комнате, засунув руки в карманы.

— Я еще раз встретился с профессором Марш. Мы обсудили нашего таинственного незнакомца — высокого и темноволосого, — которого мы все не в состоянии вычислить. Его описание в точности соответствует облику убийцы Элизабет Шорт. Во всяком случае, в Лос-Анджелесе представляют убийцу именно таким.

Ленгтон отвернул пустой лист на большой чертежной доске, чтобы открыть изображение лос-анджелесского подозреваемого, нарисованное в 1947 году.

— Единственный портрет нашего убийцы мы имеем со слов Шерон. Давайте сопоставим описания. Возможно, с натяжкой, мужчина такой же: длинное темное пальто с поднятым воротником; высокий, около шести футов; темные, коротко подстриженные волосы с проседью на висках. Наш злодей, в отличие от лос-анджелесского, не носит усов, но вполне мог их отрастить, если он так помешан, как нам представляется, на копировании случая с Элизабет Шорт. Мы можем повсюду развесить это изображение, призывая тех, кто владеет какой-нибудь информацией о нем, связаться с нами.

На столе у Анны зазвонил телефон — это был Дик Рейнольдс. Она возмутилась было тем, что он звонит ей на работу, но он сказал:

— У меня только что состоялся телефонный разговор. Думаю, это ваш убийца.

Анна вся напряглась:

— Что?

— Мне только что звонили. Некто позвонил в отдел криминальной хроники и спросил меня.

— Ты записал это?

— Разумеется.

— О боже, можешь нам принести?

— Может, ты ко мне придешь?

— Погоди-ка…

Анна подняла руку, и Ленгтон, продолжавший говорить о рисунках, посмотрел на нее, явно недовольный тем, что его прерывают:

— Да?

— В отдел криминальной хроники газеты «Сан» только что звонил, как они думают, убийца.

Ленгтон, едва не перепрыгнув через столы, метнулся к Анне и схватился за трубку:

— С кем разговариваю?

— С Ричардом Рейнольдсом.

— Мистер Рейнольдс, — заговорил Ленгтон, уже взяв себя в руки, — я был бы вам крайне признателен, если бы вы немедленно доставили нам запись этого звонка. — Он немного послушал собеседника, кивнул. — Благодарю вас. — Повесил трубку и поглядел на Анну. — Он сейчас придет. — Затем Ленгтон воззрился на следователей. — Профессор Марш была права. Наш убийца только что вышел на контакт с прессой.

Двадцать пять минут спустя Дик Рейнольдс был препровожден в кабинет Ленгтона. Льюис, Баролли и Анна уже поджидали его там.

Рейнольдс извлек из одного кармана маленькую кассету, из другого — небольшой диктофон с разъемом к телефону.

— Я не сделал копий, потому что у меня нет другого такого магнитофона. К счастью, этот у меня валялся в ящике стола. Пока подключал, пропустил кусок разговора.

Ленгтон жестом велел Льюису вставить кассету в плеер. Затем представил Рейнольдса Льюису и Баролли.

— Анну вы знаете.

Рейнольдс улыбнулся Анне, и она ответила вежливой улыбкой.

— Итак, как это было: я сидел в криминальном отделе, и звонок перевели от коммутатора. Он поступил прямо ко мне, и я был один в комнате. Аппарат этот стар и непредсказуем, так что некоторые куски разговора не очень чисто записались.

— Хорошо, — сказал Ленгтон, нажимая на «старт».

Последовало несколько мгновений тишины.

«— Итак, мистер Рейнольдс, — раздался властный, уверенный голос, — поздравляю вас с тем, сколь неоценимую помощь оказала ваша газета по делу Красной Орхидеи.

— Хм, спасибо.

— Но что-то вы теперь затихарились. У вас что, нет материала?

— Можно и так сказать.

— Возможно, я могу вам посодействовать. — Сказано это было приглушенно и сопровождалось каким-то потрескиванием.

— Да, нам это пригодится, и полиции тоже.

— Я скажу вам, что я сделаю. Я пришлю вам кое-что из вещей Луизы, которые были при ней, когда она… ну, скажем так, исчезла.

— Когда я их получу?

— О, где-то, наверно, на следующий день. Посмотрим, далеко ли вы с ними пойдете. А теперь я с вами прощаюсь. Можете попытаться отследить мой звонок.

— Подождите минуту…»

Телефон умолк.

Ленгтон потер лоб и дал знак заново прокрутить пленку. И так три раза. Все слушали замерев.

— Спасибо, что принесли нам это, мистер Рейнольдс, — сказал наконец Ленгтон и извлек кассету. — Говорите, вы не сделали копий?

— Нет. Но похоже, что зря.

— Я попросил бы вас ничего с этим не делать. Этот звонок не должен быть опубликован вплоть до моего разрешения.

— Буду ждать второго…

— Мистер Рейнольдс, это крайне серьезно. Содержание этого разговора не должно быть напечатано в вашей газете или использовано в других целях. Надо отправить это экспертам — посмотрим, что они сумеют выяснить. Если преступника арестуют, эта запись послужит веским доказательством, поскольку мы сможем сопоставить голоса.

Анна прошла к своему столу, чтобы еще раз глянуть, как связывался с прессой убийца Черной Орхидеи, затем вернулась в кабинет Ленгтона. Она прокрутила в памяти эти переговоры, сравнив «оригинал» с текстом подражателя, звонившего Рейнольдсу. Почти слово в слово!

— Знаю, — спокойно сказал Ленгтон, когда она напомнила ему об этом.

— И что мы теперь будем делать? — спросила она.

— То, что я сказал: отнесем в лабораторию на экспертизу и посмотрим, что они нам выдадут. Тот журналист в Лос-Анджелесе не записал телефонный звонок. Так что по сравнению с ними мы чертовски продвинулись вперед. А еще — если у него остались ее вещички, он пришлет их твоему приятелю. Убийца-прототип так ведь и делал?

— Да, тот присылал содержимое сумочки жертвы.

Ленгтон побарабанил пальцами по столу:

— Боже всемогущий, в это даже не верится, правда?

Анна не ответила.

— Очень надеюсь, что он не выкинет никаких глупостей и ничего не опубликует, особенно после моего разговора с профессором Марш. Она была абсолютно уверена, что, если мы придержим информацию в прессе, убийца пойдет на новый контакт. И оказалась весьма прозорлива.

— Да, ты это говорил. — Анна почувствовала раздражение. — Уверена, что мистер Рейнольдс не сделает ничего такого, что помешало бы расследованию.

— Черт, нам остается на это надеяться, — резко сказал Ленгтон.

Запись звонка обработали и подвергли экспертизе. Было непохоже, что звонивший пытался изменить свой голос. Эксперты-криминалисты определили, что это мужчина средних лет, с хорошей дикцией, прекрасно образованный, с отчетливыми аристократическими интонациями и прямо-таки излучающий самонадеянность. Они предположили, что дальнейшее сопоставление голосов будет проблематичным, поскольку на этой записи голос был явно приглушен и сопровождался неотчетливым посторонним звуком. Притом не было хорошо различимого шумового фона, который помог бы вычислить возможное местонахождение звонившего, но со временем эксперты могли бы подробнее проанализировать запись и извлечь из нее больше информации.

Ленгтон с досадой вздохнул. Все совещание он не переставая курил.

— Что ж, наши итоги: несмотря на то что изображение преступника вовсю распространяется прессой, новостными каналами и даже развлекательными, наши эксперты по-прежнему испытывают серьезные проблемы. Они всерьез сомневаются в том, что сумеют идентифицировать записанные голоса. И это, увы, не вселяет оптимизма.

Послышался общий вздох разочарования.

— Знаю, знаю, — продолжал Ленгтон, — для нас ценна каждая минута. А им требуется много времени. Они твердят, что фонетический анализ такого типа весьма трудоемкий, что требуется кропотливая подготовка образцов речи и тщательное изучение их акустических и прочих характеристик. А покуда нам придется делать хорошую мину при плохой игре, потому что экспертиза займет не одну неделю. Сравнить неизвестный голос на пленке с голосом реального человека — а нам чертовски повезет, если мы его заполучим, — это совсем не то, что сопоставить «отпечатки голоса» по аналогии с отпечатками пальцев. Эксперты отказываются представлять такие результаты в суде в качестве доказательства, потому что это может ввести людей в заблуждение. Или, другими словами, ребята в лаборатории долбаются с этим как могут, стараясь что-нибудь для нас нарыть, и если — подчеркиваю: если! — мы доберемся-таки до этого проклятого подозреваемого, мы, конечно, сумеем сопоставить голоса. Но это только задаст нам направление работы — ничего более существенного!

Разочарованной бригаде детективов ничего не оставалось делать, как продолжать возделывать старую почву. Ничего нового не принесли попытки отследить объявление, на которое отвечала Луиза Пеннел. Они так далеко были от успеха, хотя и связались буквально с каждой газетой и журналом, — сказывалось и то, что неизвестен был сам текст объявления. Все, что им оставалось, — это проверить все объявления, опубликованные около 16 мая, касающиеся занятости населения.

Той ночью Анна не могла уснуть, звонок Рейнольдсу не выходил у нее из головы. Все они знали, что хватаются за соломинку, но ее не оставляла мысль, что этот последний контакт на самом деле крайне важен.

День тринадцатый

Следующим утром Анна позвонила Шерон и спросила, сможет ли та с ней встретиться. Девушка уклончиво ответила, что на девять пятьдесят у нее назначена встреча, но ей было бы очень желательно заблаговременно вернуться домой.

Анна была у ее квартиры уже к девяти, но, когда позвонила в дверь, никто не ответил. Она недовольно потянулась опять к звонку, но Шерон так и не отозвалась. Анна уже собралась уходить, когда дверь все же отворилась.

— Ее нет. — Открывшая дверь женщина была в твидовой юбке и розовой двойке, с ниткой жемчуга на шее. — Она ушла где-то минут пять назад.

Анна предъявила удостоверение и спросила, с кем она разговаривает.

— Я Корал Дженкинс. Живу на нижнем этаже.

— A-а, вы, должно быть, домовладелица.

— Да. Я получила записку, что кто-то из полиции хотел со мной поговорить, но я уезжала к сестре: она приболела.

— Записка была от меня. Я детектив-инспектор Анна Тревис.

— Я знаю, о чем вы хотите поговорить. Шерон рассказала мне, что случилось с ее соседкой. Для меня это был шок, хотя я толком и не знала ее. Может, вы зайдете ко мне? Я могу с вами побеседовать: на работу мне только в одиннадцать.

Анну проводили в квартиру на первом этаже, которая была буквально заставлена антикварной мебелью. Миссис Дженкинс заметила, как Анна оглядывается.

— Я часто забегаю в антикварную лавку в Альфиз-маркет за Паддингтоном.

— Должна сказать, — улыбнулась Анна, — у вас много занятных вещиц.

— У меня их намного больше, но мне пришлось пережить крайне неприятный развод. Я прежде жила за Сент-Джонс-Вуд, но вынуждена была продать дом, чтобы выплатить ему оговоренную сумму. Это была солидная недвижимость, так что, продав ее, я сумела приобрести этот дом. Он уже был разделен на квартиры, и мне ничего не пришлось тут делать. К тому же это совсем недалеко от моей работы.

«Так трещит, что вдохнуть не успевает», — подумала Анна, а вслух спросила:

— Миссис Дженкинс, вы говорили, Шерон рассказала вам о Луизе Пеннел?

— О да, это ужасно, просто ужасно! Меня тут не было, вы уже знаете. Сестрица моя заболела, и мне пришлось поехать в Брэдфорд. Тогда-то, думаю, это и случилось. Конечно, я прочитала об этом преступлении в газетах, но я совсем не узнала ее на фотографии. Я не придала этому особого значения, ведь так много ужасного происходит на свете…

— Миссис Дженкинс, — прервала ее Анна, — вы когда-нибудь видели кого-то с Луизой?

— Да я почти ее и не знала. Знала, что живет такая в верхней квартире. Я только позволила снимать жилье на двоих — квартирка-то совсем маленькая.

— Мне известно, что вы не разрешаете оставаться там гостям.

— Это правило внутреннего распорядка, и они с этим ознакомились, когда въезжали. Дело в том, что у молоденькой девушки рано или поздно появится постоянный парень — и тут же переедет к ней жить! Так что я с самого начала предупредила: чтобы никаких ухажеров тут на ночь не оставалось. А если им все же хочется делать то, что хочется, — пусть отправляются с ним и живут у него. Шерон уже нашла новую девушку, чтобы снимать вместе с ней, и я прямо ей сказала…

— Миссис Дженкинс! — Анна начала терять терпение. — Вы когда-нибудь видели Луизу Пеннел с мужчиной?

— Однажды он позвонил не в тот звонок — это произошло вскоре после того, как она въехала, — и я открыла дверь.

— Итак, вы видели с Луизой мужчину?

— Нет, милая, я говорю, что никогда не видела их вместе. Я видела его — и то всего раз. Он по ошибке позвонил в мою дверь, и я открыла. — Миссис Дженкинс поднялась и прошла к окну. — У меня тут прекрасный обзор и видно всю улицу, но, если кто-то стоит у самой входной двери, его не видно.

У Анны заколотилось сердце.

— Можете вы описать этого мужчину?

— Разве что в двух словах. Если честно, я и не подумала, что это ее ухажер, он скорее мог быть ее родственником.

— Как он выглядел?

— Ох, ну вы спросили! Знаете, такой высокий — может, шести футов ростом, — стройный, очень хорошо одетый, с этаким благородным выговором. На нем было длинное темное пальто. Я хорошо это помню, но вряд ли я узнала бы его, встретив снова. Еще пару раз он вызванивал ее снизу, хотя ни разу больше не звонил в мою дверь. Он звонил в ее квартиру и затем уходил к машине.

— Какая марка машины?

— Ой, не знаю. Она была черная, очень блестящая, но не знаю, какой марки. Теперь для меня все дорогие машины одинаковы, но, думаю, это мог быть «мерседес» или «БМВ».

Анна открыла портфель и извлекла оттуда набросок подозреваемого, что разыскивался по делу Черной Орхидеи.

— Похоже на этого?

Миссис Дженкинс некоторое время глядела на рисунок, затем сдвинула брови:

— Не думаю, что у него были усы, но лицо такое же худое, с крючковатым носом, хотя и вполне привлекательное.

— Когда вы в последний раз его видели?

— Должно быть, за день до моего отъезда в Брэдфорд, то есть восьмого января. Он позвонил в их звонок. Я выглянула в окно, увидела, что это он, и затем услышала, как она спускается по лестнице. Она хлопнула входной дверью — чересчур сильно, на мой взгляд, — перешла дорогу и села в его машину.

— В котором часу это было?

— Где-то в девять тридцать, уже стемнело. И они уехали.

— Благодарю вас. Вы очень нам помогли. Я весьма ценю ваше время. Если вы еще что-нибудь сможете нам сообщить, я буду весьма признательна, если вы со мною свяжетесь.

Анна села в свою машину и позвонила в штаб расследования, чтобы сообщить то, что она узнала от миссис Дженкинс. Только она закончила разговор, как увидела Шерон, спешащую по улице с коробкой молока, и вышла из «мини». Шерон не могла не увидеть ее.

— Извините. Встреча отменилась, а у нас не было молока, и я пошла в магазин.

Идя вслед за Шерон к парадному, Анна заметила, что занавеска на окне миссис Дженкинс чуть отодвинулась и тут же опустилась.

Шерон села напротив Анны.

— Вы были дома вечером перед тем, как отправились с Луизой в «Стрингфеллоу»?

— Нет, я ходила к подруге, купила у нее платье.

— Так что вы не знаете, было ли у Луизы в тот вечер свидание?

— Не совсем. Она была дома, когда я вернулась. Она готовила себе чай, и я показала ей свое платье. Луиза была чем-то расстроена.

— Вы знаете, из-за чего она расстроилась?

— Она плакала, но не сказала из-за чего. Просто ушла к себе в комнату и закрыла дверь. — Шерон наклонилась ближе к Анне. — У меня новая соседка. Она очень милая, и я ничего не упоминала ни о Луизе, ни о том, что с ней произошло. Сейчас она спит.

— Понимаю, — сказала Анна спокойно. — Можете вы в подробностях припомнить тот вечер, когда пошли с Луизой в «Стрингфеллоу»?

— Я ведь вам уже все сказала.

— Да, я знаю. Вы часто вместе куда-то ходили?

— Нет.

— Тот вечер был вроде исключения?

— Пожалуй, что так. Она спросила, куда я собираюсь, я ответила, и она сказала, что составит мне компанию. Мы там бывали пару раз, но не постоянно. Вы знаете, все это уже в прошлом. Мы с Луизой не были близкими подругами или чем-то в этом роде, и она мало что о себе рассказывала.

— Даже о том мужчине, с которым встречалась?

— Нет, вы меня об этом уже спрашивали.

— Но вы упомянули, что думали: он женат.

— Только потому, что она, знаете ли, секретничала — никогда даже не называла мне его имени. И еще потому, что он был сильно старше ее.

— Вы его видели?

— Нет, но она сказала, он не любит, когда она надевает короткие юбки или откровенные кофточки. Однажды она сказала, что ему нравится, когда она выглядит скромно.

— А в тот вечер, когда вы пошли в «Стрингфеллоу», что она надела?

Шерон пожала плечами:

— Она была в своем темно-вишневом пальто, в черном платье и туфлях на высоком каблуке. Выглядела отлично.

— Не скромно?

— Нет. Она могла быть очень сексапильной, когда хотела.

— А вы не думаете, что она могла встречаться с кем-то в клубе?

— Не думаю. Когда мы туда пришли, там была толчея. Я знала нескольких человек, а Луиза все ошивалась возле меня, пока я не пошла танцевать. Затем я встретила там знакомого парня. Я пошла ее искать — сказать, что ухожу, — но не смогла найти.

— Она не упоминала, что встречается там со своим солидным поклонником?

— Нет. Но может, она знала, что он там будет. — Шерон снова наклонилась вперед, сдвинув брови. — Знаете, если подумать — она как будто на кого-то злилась, будто хотела выбрать подходящее время и кому-то что-то доказать. Она часами делала себе прически, по нескольку раз меняла платья и все время спрашивала меня, что я об этом думаю.

Шерон снова насупила брови. Анна, как и прежде, почти воочию наблюдала работу ее мысли. Наконец блондинка щелкнула пальцами:

— Я вот что еще вспомнила. Она тогда встала вон там, в дверном проеме, — руки в боки — и рассмеялась. Да! Да! Теперь я вспомнила. Она сказала: «Он ни за что меня не узнает!»

Анна промолчала. Шерон шлепнула ладонью по столу:

— Это означает, что она ожидала его там увидеть, так? И если он все время ссорился с ней и всегда требовал, чтобы она наряжалась, точно девственница, а она взяла да и оделась с точностью до наоборот, чтоб его побесить, — конечно же, она собиралась с ним встретиться!

— Спасибо, Шерон, это очень полезная информация. Если вы вспомните что-нибудь еще, даже если это вроде бы мелко и несущественно, пожалуйста, позвоните непосредственно мне.

Анна стала спускаться по лестнице к выходу. Миссис Дженкинс вышла из квартиры:

— А я вас жду. Я тут сидела и думала обо всем, что вы спрашивали…

Тревис остановилась, ожидая продолжения.

— Когда я открыла ему дверь — ну, тому мужчине, о котором вы справлялись, — я не разглядела четко его лица, но я помню, что на его левой руке, на мизинце, было большое кольцо с печаткой. Думаю, это был сердолик, причем очень крупный. Он поднял руку, чтобы прикрыть лицо, вот почему я это и увидела!

— Спасибо, — улыбнулась Анна. — Это очень ценные сведения.

Миссис Дженкинс просияла, затем скрестила руки на груди:

— И кое-что еще: помните, я сказала, что не могу припомнить марку его машины?

— Да. — Анна горела нетерпением.

— Так вот, вам следует спросить об этом хозяина химчистки, что через дорогу, потому что я видела, как он наклонился заглянуть в машину, поскольку ее припарковали на стоянке для клиентов. Так что он, возможно, скажет вам поточнее.

Анна снова улыбнулась: это уже было кое-что!

Тревис постаралась вернуться в комнату следственной бригады как раз к ленгтоновской летучке. Она прослушала, как Баролли излагает подробности изучения материалов видеонаблюдения, изъятых из ночных клубов. Обычно они записывали происходящее за пределами клуба, но местами охраной велось и внутреннее слежение. Получив действенные аргументы, охранники предоставили пленки с той ночи, когда в клубе собралось много звездных гостей. Баролли сказал, что покуда они не обнаружили Луизу на записях, но еще надеются найти.

Детектив-сержант Льюис отчитывался следующим. Он озвучивал рапорт из лаборатории судебно-медицинской экспертизы. Они уже закончили работать над нестираным нижним бельем, взятым из корзины Луизы. Они обнаружили два различных образца ДНК, а потому им требовалось получить образцы от друзей и знакомых жертвы и пропустить их через базу данных.

Затем Анна представила подробности своего утреннего разговора с Шерон, а также с разочарованием сообщила, что хозяин химчистки не сумел добавить каких-либо подробностей о машине подозреваемого. Он сказал, что вечерами частенько кто-нибудь незаконно паркуется на их стоянке и это постоянно раздражает клиентов, которым вечно не хватает свободных мест.

Это было невеселое совещание, потому что, сколько бы они ни выкладывались на этой работе, в итоге все равно топтались на месте. Ленгтон повторил, что выходной у детективов отменяется. Он решил — кровь из носу — сдвинуть расследование с мертвой точки.

День четырнадцатый

Субботним утром, в одиннадцать пятнадцать, Дик Рейнольдс позвонил в комнату следственной бригады в Ричмонде, чтобы поговорить непосредственно с Ленгтоном.

— Тревис, со мной, — скомандовал тот. — Твой приятель получил передачку.

Посылка была доставлена Рейнольдсу. Согласно инструкциям Ленгтона, Дик, не вскрывая, поместил ее в пластиковый пакет. На головокружительной скорости, включив сирены, они промчались через Лондон к помещению редакции. Рейнольдс возражал против того, чтобы расстаться с посылкой, говоря, что, возможно, в ней что-то предназначено лично ему.

— Мы непременно известим вас об этом, мистер Рейнольдс, — отрезал Ленгтон. — Но боюсь, вам придется подождать, чтобы узнать о ее содержимом.

— Не выйдет. Я исполнил свою часть соглашения, и, если вы не хотите предать это гласности, вы должны взять меня с собой.

Ленгтон некоторое время сверлил его взглядом, затем дернул головой, указав на патрульную машину, где на пассажирском месте сидела Анна:

— Забирайтесь! И знайте, мистер Рейнольдс, это никакое не соглашение, никакая не сделка. Я беру вас с собой, чтобы вы не сваляли дурака, потому что это — расследование убийства, а не какое-то долбаное реалити-шоу. Вы, как и прочие журналисты, согласились на запрет публикации материалов дела в прессе. И если вы это нарушите, я выпишу ордер на ваш арест.

Рейнольдс осторожно положил пакет на колени. Он украдкой скосил глаза на Анну, которая не ответила на его взгляд, прекрасно зная, что на самом деле никакого ордера на Рейнольдса никто не выпишет: Ленгтон просто его запугивал. И до самой судебно-криминалистической лаборатории никто в машине не проронил ни слова.

Ленгтон поинтересовался, долго ли им придется ждать. Один из экспертов в белом халате сказал, что они постараются сделать все как можно быстрее.

Анна села рядом с Рейнольдсом, Ленгтон опустился в кресло напротив.

— Как в приемной у врача, — улыбнулся Дик.

Ленгтон глянул на него, не поддержав шутку. Зазвонил его мобильник, и он отошел подальше, чтобы переговорить по телефону.

— Славный парень, а? — тихо съязвил Рейнольдс.

— Нормальный мужик, просто перенервничал, — отозвалась Анна.

— А мы не перенервничали? Моя редакторша чуть на стенку не полезла, когда я сказал ей, что происходит. Кстати, если бы она пришла первой, то обязательно распаковала бы посылку и посмотрела, что внутри.

— В самом деле? — Анна взглянула на Ленгтона, который сидел на некотором расстоянии, ссутулившись и опершись спиной о стену.

— Мне вообще кажется, тут много шума из ничего. Попомни мое слово, там окажется нечто совершенно не связанное с вашим делом.

— Это было бы очень странным совпадением. Звонивший сказал, что собирается послать тебе посылку, — и вскоре ты ее получаешь.

Анна глянула на часы. Дик склонился к ней:

— И долго нам тут ждать?

— Пока они все не проверят. Там могут быть отпечатки пальцев.

— Интересно. Почтовый штемпель тоже может пригодиться?

— Сомневаюсь, что он даст хоть какую-то зацепку, но это всего лишь мое мнение.

Дик внимательно посмотрел на нее:

— Все в порядке?

— Да.

— Знаешь, кажется, будто ты как-то от меня отдалилась.

Анна улыбнулась. На самом деле она чувствовала себя немного неловко.

— Я на службе.

— На этой неделе ты ни с кем не планировала поужинать?

— Надо свериться с графиком. Вечерами я могу быть занята.

— A-а, я уж подумал, ты имела в виду свой светский календарь.

Анна рассмеялась:

— Нет, я ничего вечерами не делаю. Может, ты предпочел бы, чтобы я сама приготовила ужин?

— Это было бы здорово. Почему бы не договориться на ближайший уик-энд?

— Возможно, мне придется работать.

— Что ж, созвонимся.

Вернулся Ленгтон и уселся на свое место. Тоже посмотрел на часы.

— Пока мы здесь, могли бы посмотреть, что дала экспертиза ее одежды, — сказал он, нетерпеливо пристукивая ногой по полу.

— Какой одежды? — заинтересовался Рейнольдс.

Ленгтон проигнорировал вопрос. Анна, поколебавшись, ответила:

— Мы отдали на экспертизу принадлежавшие жертве предметы одежды.

— Да, верно! ДНК и все такое прочее, — сказал Рейнольдс. Ему ничего больше не пришло в голову, чтобы продолжить разговор, а потому он достал мобильник и принялся просматривать сообщения.

Ленгтон сердито посмотрел на него, потом на Анну.

В этот момент двустворчатые двери распахнулись и нарисовавшаяся там профессор Марш поспешила прямо к ним. Анна была захвачена врасплох: дамочка определенно любила эффектные выходы.

— Джеймс, прошу меня извинить: я примчалась сюда, как только смогла. И не могу задерживаться: я еду читать лекцию.

Ленгтон поднялся на ноги и поприветствовал ее, поцеловав в щеку. Затем представил ее Рейнольдсу, который встал и пожал ей руку. Анна осталась сидеть, и профессор Марш улыбнулась ей:

— Рада снова вас видеть, Ханна.

Анна улыбнулась, решив не поправлять ее. Эшлин на этот раз облачилась в английский костюм и туфли на высоком каблуке. Анна тоже предпочла бы носить такие шикарные и дорогие наряды, но она была далеко не такая высокая и стройная, как профессор Марш. И все же ей очень захотелось сейчас одеться как-то помоднее, и она непроизвольно скрестила ноги под сиденьем, пряча свои потертые лодочки на низких каблуках.

Дверь лаборатории открылась, и показавшаяся в проеме эксперт-криминалист Лиз Хадсон сделала им знак рукой:

— Мы пока что не закончили, но вы можете уже пройти и посмотреть, что мы получили.

Хадсон провела их к столу в самом конце лаборатории, застланному белой бумагой. На нем было разложено содержимое посылки, аккуратно пронумерованное и присыпанное порошком для снятия отпечатков пальцев. Там был старомодный черный кожаный ридикюль с замшевой цветочной вставкой и кисточкой на молнии. Отдельно от сумочки лежали дешевая компактная пудра, два тюбика помады, маленькое зеркальце, использованный бумажный носовой платок со следами помады и черная кожаная записная книжка.

Заметив, как Ленгтон легонько коснулся руки профессора Марш, а та придвинулась к нему поближе, Анна поняла, кто звонил ему не так давно на мобильник.

— Прежде чем мы с вами обследуем эту сумочку, — заговорила Хадсон, — хочу отметить, что все ее содержимое тщательнейшим образом отобрано подозреваемым. Если в ней и лежало что-то, что могло бы нам пригодиться, он от этого избавился. Этим преступник демонстрирует, какой он, дескать, сообразительный.

Анна кивнула, хотя с самого начала это предполагала. Ей не терпелось взять в руки записную книжку, но никто из собравшихся ничего не трогал на столе.

— Сумочка хорошего качества, но старенькая, — продолжала Хадсон. — Возможно, приобретена в благотворительной лавке. В одном из ее кармашков обнаружены остатки пудры. Еще она пахнет старомодными духами «Хепри». Моя бабушка ими пользовалась. Они давно не производятся. Следующая деталь, доказывающая, что сумочка старая, — ярлычок «Шанель» снаружи. Я сильно сомневаюсь, что ваша девушка смогла бы себе купить новый такой ридикюль. Подкладка изрядно потрепанная, как и замшевая вставка.

Все придвинулись ближе к столу, чтобы получше разглядеть содержимое сумочки.

— Следующее — компактная пудра «Бутс» номер семь. Спонжа в ней нет, возможно, потому, что по ней мы бы смогли произвести экспертизу частиц кожи. Губная помада розовая с блеском — также удалена из футляра, это можно понять по царапинам на основании. И никаких отпечатков пальцев. Другая помада — от Хелены Рубинштейн. Глубокого темно-красного цвета — скажем, необычный выбор для молодой девушки. Как ни странно, она нетронутая. Эта помада, как и духи, больше не производится.

Слушая эксперта, Тревис записывала все это в свой блокнот. Наконец Хадсон указала на записную книжку, и Анна подняла голову.

— Вы сможете это забрать, поскольку отпечатки пальцев уже сняты. Некоторые страницы из книжки вырваны. Писали в ней всевозможными чернилами и разными шариковыми ручками, причем отметки делались без особого порядка. Вырывались двойные листки. Надеемся, что сможем различить отпечатки написанного — если писалось это с нажимом, — хотя расшифровать ничего не сумеем.

— Нам бы это крайне пригодилось, — заметил Ленгтон, и Хадсон кивнула:

— Не так-то много фактов. Но, по крайней мере, на титуле книжки имеется имя жертвы, а потому мы можем предполагать, что все эти вещи принадлежали ей.

Они прошли дальше вдоль стола к коричневой бумаге, в которую была завернута посылка.

— Почтовый штемпель смазанный. Мы попробуем, конечно, что-то из этого извлечь, но надежда слабая. Тут мы обнаружили два отпечатка пальцев.

— Это могут быть мои, — вставил Рейнольдс.

— Нам надо взять ваши отпечатки пальцев, чтобы их исключить.

— Еще могут быть отпечатки секретаря, который отнес посылку ко мне на стол.

Хансон кивнула:

— Похоже, тот, кто перевязывал посылку, использовал перчатки, поскольку не оставил никаких следов. Липкая лента — самая обычная; мы намерены отлепить ее и посмотреть, нет ли чего-то под ней, хотя я в этом сомневаюсь. Нам известно время отправления — шесть тридцать, и, думается, сделано это на Главпочтамте на Черинг-Кросс. В этой центральной конторе весьма многолюдно, и вряд ли кто-нибудь там обратил внимание на нашего отправителя, а уж тем более его запомнил. К тому же не исключено, что он кому-то поручил отправить посылку. Теперь посмотрим вложенную туда записку.

Точно школьники на экскурсии в Музее национальной истории, они все перешли к одному концу стола. «Здесь находиться то, что принадлежало Красной Орхидее. Ждите письма».

— Послание составляют буквы, вырезанные из газет. «Пальчиков» не оставлено, так что, боюсь, это нам ничего не даст. Листок самой обычной писчей бумаги, что продается оптом.

Пока у Рейнольдса снимали отпечатки пальцев, остальные прошли к другому столу в том отсеке лаборатории, где их ждал молодой эксперт, с длинными черными волосами и в очках с толстыми линзами. Перед ним лежала одежда Луизы, в частности исподнее, взятое из корзины для стирки, а также белье с ее постели. Нижнее белье было разделено на две части: очень дорогие кружевные танги и соответствующие им бледно-розовые и зеленые бюстгальтеры и весьма поношенное дешевое нижнее белье сероватого оттенка.

— Мы разделили их на две группы, поскольку, как нам кажется, юная леди надевала более красивое белье по особым случаям и, возможно, больше его берегла. На нарядных трусиках мы обнаружили кое-какие выделения, но без спермы. Следы, обнаруженные на других предметах из этой группы, имеют менструальное происхождение и идентифицированы как принадлежавшие жертве, так же как и волоски с лобка. Мы также получили два различных образца спермы, но не можем сказать с точностью, когда они были оставлены. Следы спермы могли остаться даже после стирки, хотя вряд ли предметы из этой стопки стирались недавно.

Они передвинулись дальше вдоль стола, чтобы посмотреть другие предметы одежды: белую блузку, что лежала в окружении манжет, нижней юбки и ночной сорочки. Созерцание этих вещей Луизы действовало не менее удручающе, нежели изучение содержимого ее сумочки, и Анна вздохнула с облегчением, когда Ленгтон предложил вернуться в участок.

Ленгтону не терпелось поскорее добраться до комнаты следственной бригады и заняться записной книжкой Луизы. Из окна патрульной машины Анна наблюдала, как он благодарит профессора Марш, которая все это время хранила молчание, как целует ее в щеку и помогает сесть в «мерседес», что вместе с водителем ожидал ее на парковке криминалистической лаборатории. Наконец он плюхнулся на переднее пассажирское сиденье:

— Нынче вечером или завтра утром она выдаст нам корректировку на основе того, что мы видели в лаборатории.

Анну так и подмывало сказать что-нибудь саркастическое: на сегодняшний день эта гламурная психологиня мало, а точнее, вообще никаких новых догадок не выдала им относительно убийцы, — все, что она вещала, они знали и без нее. Однако Тревис сдержалась.

В угрюмом молчании Ленгтон листал маленькую записную книжку. Анна уставилась в окно, вспомнив о девушке, с которой она некогда делила комнату в профессиональном колледже, — та всегда выглядела очень респектабельной, хотя, по сути, была далека от этого. Соседка ее не только не отличалась хорошим вкусом, но имела и неприятные привычки. Когда у нее не оставалось чистого белья, она опрокидывала вверх тормашками корзину для стирки и надевала то, что было положено туда первым.

Анна знала, что за те шесть месяцев, что Луиза жила в одной квартире с Шерон, у нее появился только один тщательно скрываемый воздыхатель — их один-единственный подозреваемый. По мнению Шерон, Луиза пока только встречалась с тем высоким темноволосым незнакомцем. Но может, Луиза вела до этого совсем другую жизнь?

Тревис наклонилась к переднему сиденью:

— Шеф, а Льюис отработал предыдущих приятелей Луизы?

— Одного мы вычислили: студент, снимавший вместе с ней номер с завтраком в гостинице. Он чист, поскольку живет сейчас в Шотландии. Другого парня, из общежития, мы допросили, но он работает в пабе в Путни и не видел Луизу полтора года. Впрочем, у нас еще множество имен, и мы сейчас их проверяем, а потому потребуется еще раз съездить и в общежитие, и в ту гостиницу, где она жила. Содержит гостиницу одна ливанка — сказала, что Луиза мало там бывала. Разговор с ней ничего не дал.

— Может быть, дантист или кто-нибудь, с кем она работала прежде, с ней встречался?

— Насколько мне известно, нет.

— Судя по тому, что мы узнали в лаборатории, возможно, она меняла поклонников чаще, чем мы думаем?

Ленгтон пожал плечами:

— Два пятна спермы и грязное исподнее не дают поводов для такого заключения.

Анна откинулась на спинку сиденья и достала свой блокнот. Всю остальную дорогу она перелистывала его то с конца, то с начала. Она вспомнила, что в доме Флоренс Пеннел услышала от экономки описание Луизы как неряшливой девицы с грязными волосами, и сделала себе пометку позвонить миссис Хьюз по прибытии в участок.

Выйдя из машины, Ленгтон, как обычно, зашагал впереди. Анна ожидала, что он, как водится, отпустит дверь перед самым ее носом, однако он неожиданно придержал створку:

— Что это там тикает в твоей маленькой головке, Тревис?

— Прошу прощения?

— Ты постоянно покусываешь губы и добрую четверть часа что-то записывала в блокнот. Что у тебя там? Давай выкладывай.

Уже оказавшись в кабинете Ленгтона, Анна села напротив, помешала кофе.

— Этот подозреваемый, высокий темноволосый мужчина… Я вот думаю: он дает в газету объявление о работе, очень привлекательной для любого соискателя…

— Да-да, мы уже это поняли. Ты или кто-то еще уже получил удовольствие вычислить то объявление?

— Пока нет, но у нас есть Луиза — без гроша в кармане, работающая чуть ли не задаром на дантиста и ненавидящая свою работу. Она вечно опаздывает и, по словам одной из медсестер, частенько страдает похмельем…

— И какой вывод, Тревис? — оборвал ее Ленгтон, кладя себе сахар в кофе.

— Если некий мужчина желал скопировать убийство Черной Орхидеи, он вполне мог использовать объявление в газете, чтобы найти подходящую девушку. Луиза Пеннел — доведенная до отчаяния, тоскующая, вечно без гроша и к тому же сексуально доступная — хочет произвести на него хорошее впечатление. Она даже наносит визит своей бабушке, которую никогда прежде не видела, чтобы занять у нее денег на кое-какую одежду для знакомства с работодателем.

— Это всего лишь предположения.

— Знаю, дослушай меня. Суть в том…

— Я слушаю, Тревис. Давай ближе к делу.

— Если помнишь, французское нижнее белье, хорошую одежду она содержала в порядке. Так что, может статься, этот высокий темноволосый господин сделался для нее своего рода Свенгали[6]? Он нашел для себя верную жертву: господи, она ведь даже грызла ногти, как Элизабет Шорт. И у него также были месяцы, чтобы над ней поработать. Как раз в этот период она переехала из общежития в квартиру, снимаемую Шерон. Кашемировые свитеры, платья, туфли — все это дорогое. Перед нами как будто две женщины: одна — прежняя Луиза, в дешевых и грязных, заношенных трусиках, и другая — нового образца.

Ленгтон вздохнул, выказывая нетерпение:

— Короче, нам надо узнать, откуда у нее появилось это нижнее белье. И вообще, проверить каждую дорогую вещь из ее гардероба. И самое важное: надо с большим рвением заняться тем объявлением о найме.

Шеф побарабанил пальцами по столу, но, несмотря на это, Тревис дерзко продолжала:

— Теперь у нас больше фактов, чтобы делать выводы.

— Ты намекаешь на то, что мы узнали о кольце на его мизинчике? Да, это огромное преимущество, Тревис! — И он принялся донимать ее: — Присовокупи это к тому изображению, что у тебя составилось после встречи с домовладелицей. Итак, мы ищем высокого темноволосого мужчину — и его кольцо непременно поможет его найти! Что нам с этим делать? Если мы запустим такое описание в газету, то он, скорее, избавится от кольца!

Ленгтон откинулся на спинку кресла и закурил. Он прищурился, глядя на Анну сквозь дым, который выпускал изо рта.

— Если следовать версии подражания, — продолжал он, — то следующим человеком, на кого выйдет наш убийца, буду я! Лос-анджелесский субъект, отправив посылку журналисту, написал и так называемому старшему следователю. В нашем случае это буду я — поскольку именно я возглавляю расследование, — и письмо от убийцы может оказаться здесь уже завтра.

Ленгтон всегда изумлял ее. Анна даже не подозревала, что он уделил такое внимание версии о подражании убийству Черной Орхидеи. Последовала долгая пауза. Ленгтон глубоко затянулся, потом помахал рукой, разгоняя дым. На мгновение Анна заколебалась, и он поднял взгляд на нее:

— Что?

— Не думаешь ли ты, что нам следует все же дать материалы в прессу? Молчание не сработало, как по-твоему? В смысле, я понимаю: ты находишься под влиянием профессора Марш, но ведь это не Лос-Анджелес сорок седьмого года. Куда больше шансов, что он сам запутается, если мы кинем ему побольше веревок. Газеты уже несколько дней об этом молчат.

Ленгтон вынул изо рта сигарету:

— Ты от нее не в восторге, правда?

— Этого я не говорила. Я только хочу сказать, что мы рискуем подвигнуть его к совершению следующего убийства просто потому, что он не может прочитать в газетах о том, какой он молодец!

Льюис постучал и, приоткрыв дверь, просунул голову в кабинет:

— Я насчет записной книжки. Вы хотели к нам выйти и дать указания, что делать дальше. Возможно, нам потребуется подкрепление, если вы велите проверить каждый адрес.

Льюис оставил дверь открытой. Ленгтон вышел из-за стола и, пройдя мимо Анны, распахнул дверь пошире:

— Прошу!

Анна подхватила свой портфель и блокнот:

— Благодарю. Сразу видно, что профессор Марш работает над твоими манерами.

— Что?!

Анна быстро выскользнула из кабинета впереди Ленгтона, сделав вид, что не услышала.

На информационном стенде были расклеены увеличенные изображения страниц из записной книжки Луизы Пеннел. На первой странице значилось ее имя, написанное с завитушками, точно детской рукой. Как и сказали в лаборатории, записи в книжке делались разными пишущими средствами: то шариковыми ручками «Байеро», то фломастерами, некоторые имена и адреса были занесены туда карандашом и даже красным мелком. Книжка заполнялась не в алфавитном порядке, а совершенно бессистемно. Какие-то записи были вычеркнуты, какие-то замараны. Также были отсняты и увеличены места в конце книжки, где были вырваны страницы. Причем записи там были недавние и, очень может быть, содержали имя и адрес убийцы.

Опрос всех тех, кто фигурировал в книжке, означал часы беготни, поисков и взятия показаний. Многие имена и адреса могли к этому времени устареть, люди — куда-нибудь переехать, и любой из них мог свести старания сыщиков на нет. Работенка обещала быть нудной и трудоемкой. Анна прошла вдоль стенда, сомневаясь, что им удастся что-то раздобыть: она была уверена, что наиболее значимые страницы исчезли.

После того как они обсудили, кто и чем будет заниматься, Ленгтон раздраженно озвучил дальнейшие указания насчет поиска объявления, которое, по их мнению, разместил в газете убийца. Они уже спрашивали Шерон, какие газеты читала Луиза, но та не смогла припомнить, чтобы вообще когда-то видела свою соседку с газетой. Ленгтон предложил поискать в приемной у дантиста, где работала жертва.

У всех было такое чувство, что убийца подсматривает за ними из-за плеча и ехидно посмеивается над их плачевно ничтожными результатами. Тем не менее к концу дня они уже знали, что Луиза нередко сидела в приемной стоматолога и просматривала газеты. Клиника получала только «Таймс», которую самолично читал дантист.

Они отработали двадцать пять процентов тех людей, чьи имена и адреса содержались в книжке Луизы Пеннел, и телефоны на столах то и дело подпрыгивали — как и детективы, готовые принять все звонки без исключения. Анна также связалась с миссис Хьюз, которая без колебаний признала, что дала Луизе Пеннел ридикюль с замшевой цветочной вставкой.

День пятнадцатый

На следующее утро Анна прибыла на свое рабочее место в самый разгар суматохи. Определенно что-то произошло: у Ленгтона сидела сама госпожа коммандер полиции Лондона.

Ленгтон получил открытку, посланную ему на адрес полицейского участка в Ричмонде. Карточка была немедленно помещена в пакет и переправлена в лабораторию на экспертизу. Буквы, написанные от руки, перемежались вырезанными из газетных статей: «18 дней. Я потешился всласть над полицией Лондона, но теперь изрядно заскучал. Подписываюсь: Мститель за Красную Орхидею».

Баролли скопировал это на стенд жирными красными буквами. Каждый в бригаде знал, что шефа сейчас хорошенько прессуют. Минуло десять минут, «важная шишка» отбыла, и Ленгтон вышел из кабинета. Он был мрачен, как тень отца Гамлета, галстук болтался на шее, из угла рта торчала сигарета.

Ему не пришлось призывать собравшихся к тишине, когда он встал перед стендом, где краснело новое послание убийцы. Ленгтон поглубже затянулся и погасил окурок в пепельнице на краю стола Льюиса.

— Вышестоящие персоны распорядились, чтобы я ответил на это письмо. Наш консультант-психолог Марш тоже согласна, что, раз уж этот маньяк пытается копировать поведение убийцы Элизабет Шорт, нам следует теперь польстить его самолюбию и принять его правила игры. Убийца Черной Орхидеи отправил почти идентичное послание лос-анджелесскому старшему следователю. Наперекор своему внутреннему чутью, я все же намерен передать следующее послание в выпуски новостей. — Ленгтон запихнул руки поглубже в карманы и процитировал без тени эмоций: — «Если вам угодно сдаться, как следует из вашей же открытки, я встречусь с вами в любом публичном месте в любое время. Соблаговолите прислать подробности в комнату следственной бригады в полицейском участке Ричмонда».

Ленгтон кивнул, давая понять, что совещание окончено, и направился в свой кабинет. Проходя мимо Анны, он бросил на нее ледяной, презрительный взгляд. Она поднялась:

— С чего это ты так на меня смотришь?!

— Спроси об этом кавалера своего хренова.

И, хлопнув дверью, Ленгтон скрылся в кабинете. Анна понять не могла, о чем речь. Она поспешила к Льюису:

— Что происходит?

— Насколько я понял, — пожал он плечами, — у редактора газеты, где работает твой приятель, имеются кое-какие влиятельные друзья. Госпожа коммандер прищемила шефу хвост: как ни защищала его профессор Марш, ему велено предать дело огласке, а шефу это не нравится.

— Но я-то тут при чем?!

Льюис отвернулся:

— Твой приятель собирается опубликовать эту историю. Так что в эти выходные о нас завопят все газеты.

Анна вернулась за свой стол. Мгновение посидела, потом открыла портфель. Позвонив Дику Рейнольдсу, она спросила, придет ли он к ней сегодня поужинать. Он сказал, что будет к восьми. Никто из них не упомянул об истории с Орхидеей. Анна подошла к дежурному сержанту и спросила, может ли она уйти по причине мигрени. Тот посмотрел на нее и ухмыльнулся:

— Головная боль вам обеспечена, это точно. А правда, что журналист Дик Рейнольдс — ваш бойфренд?

— Он мне не бойфренд! — вспылила Анна.

Хлопнув дверью, она покинула комнату следственной бригады, вышла из участка и села в машину, чтобы малость поостыть. Затем поехала домой, останавливаясь по пути у магазинов, чтобы купить кое-какие продукты. Она решила приготовить спагетти болоньезе, но без изысков — сочтя, что мистер Рейнольдс пока не вправе рассчитывать на ее кулинарные шедевры. Она бы с удовольствием свернула ему шею, ведь он поставил ее в затруднительное положение, — и это положение требовалось во что бы то ни стало исправить, иначе работать с Ленгтоном станет невозможно.

Последние полтора года она почти не вспоминала о Ленгтоне, но, когда Джеймс вошел в комнату следственной бригады, чтобы возглавить расследование, у нее возникло ощущение, словно минули считаные часы, хотя он никоим образом не обнаружил, что между ними когда-то что-то было. Анна Тревис была не того типа женщина, на которых обычно западал старший детектив-инспектор Джеймс Ленгтон. Ему нравились такие, как длинноногая профессор Марш. У него была ужасная репутация, и Анне вовсе не улыбалось стать еще одной зарубкой на его прикладе. Но это отнюдь не означало, что она не питала к нему прежних чувств, — напротив, чувства ее были очень сильны, и ее просто бесило то, что она не могла о нем не думать.

— Господи, — произнесла она, выкладывая покупки возле раковины, — как я ненавижу этого журналюгу!

Нашинковав лук и приступив к приготовлению соуса, она мало-помалу успокоилась. Если Рейнольдс использовал ее, чтобы получить больше подробностей по делу, он должен сконфузиться.

Анна приготовила ужин, затем приняла душ. Натянула старый свитер и джинсы и даже не стала подправлять макияж. Она готовилась разоблачить Рейнольдса.

— Слава богу, я с ним не спала, — пробормотала Тревис, откупоривая бутылку дешевого вина. Она налила себе бокал и села смотреть телевизор. — Гаденыш! — буркнула она.

Затем глянула на часы: он должен был прийти с минуты на минуту, а потому Анна вернулась на кухню. Соус уже проварился. Она была готова к визиту мистера Рейнольдса.

ГЛАВА 7

К ужину она накрыла стол в гостиной — эта комната заменяла ей столовую. Романтического освещения не предусматривалось; хотя у Анны имелись свечи, у нее не было ни малейшего желания делать этот вечер приятным. Телевизор по-прежнему работал, тарелки грелись, и все было готово к восьми пятнадцати. Однако и в четверть десятого Рейнольдс так и не появился. Она уже собиралась поужинать в одиночестве, когда затрезвонил интерком.

Он поднялся по лестнице с огромным букетом роз из дешевого супермаркета и с бутылкой красного вина.

— Извини, что опоздал, но на меня неожиданно свалились дела. Я собирался позвонить, но подумал, что ты рассердишься. — Дик улыбнулся и вручил ей принесенные дары.

— Да, я бы рассердилась, — сказала Анна, отстранившись от него, когда он попытался чмокнуть ее в щеку. — Проходи в гостиную. Сейчас подам ужин. Я жутко голодна.

— Я тоже, — отозвался он, скинул свою замшевую куртку и бросил ее прямо на пол у входной двери. — Хочешь, я открою вино?

— На столе есть початая бутылка, — ответила она, хлопоча на кухне и ставя чесночный хлеб в духовку.

По крайней мере, он не начал есть, пока она не села за стол, хотя и заглотил бокал вина и к ее приходу наливал уже следующий.

— За твое здоровье! Прости, что так опоздал.

— Ничего, все нормально.

Они чокнулись, выпили, и Дик с несказанным удовольствием принялся поглощать ужин.

— Вкушнятина, — прошамкал он с набитым ртом.

Анна, вместо ответа, положила ему на тарелку салат.

— Ты не находишь, что в наших отношениях появился какой-то холодок?

— Нахожу, но давай сперва закончим ужин.

— Думаю, что я знаю, из-за чего это, — сказал он, наматывая на вилку спагетти.

— И я думаю, что знаешь. Из-за тебя я оказалась в очень неприятной ситуации.

— Почему?

Она положила вилку и откинулась на спинку стула:

— Тебя просили не давать в печать письмо о Красной Орхидее и не упоминать о посылке, поскольку это повредит следствию. Сегодня я узнала, что, вопреки предупреждению, ты собираешься, невзирая ни на что, это опубликовать. И как, по-твоему, я должна себя чувствовать?! Особенно если старший детектив-инспектор Ленгтон больше чем уверен, что мы с тобой встречаемся, поскольку видел нас вместе в ресторане. Разумеется, он думает, что между нами какие-то отношения, вот он и набросился тут же на меня.

— Набросился? — Рейнольдс подчистил тарелку кусочком чесночного хлеба.

— Ты хоть представляешь, какие это может иметь последствия?! Мы же не просто так отмалчиваемся.

— Объясни, — сказал он уже без улыбки.

— У нас есть подозреваемый. И этот человек, как мы полагаем, крайне опасен…

— Или не опасен, — оборвал он ее заносчиво.

— Что?

— Ну, у вас, может, и есть подозреваемый, но мне кажется, вы на сегодняшний день его пока не вычислили.

— Ты ошибаешься! — отрезала она.

— Ну извини. Кто он?

Она отодвинула тарелку и вытерла рот:

— Ты что, в самом деле допускаешь, что я выдам тебе эту информацию? Наше расследование никоим образом не предполагает твое участие.

— В самом деле?

— Да, в самом деле! — Анна уже начала заводиться.

— А как же мой разговор с вашим гипотетическим подозреваемым? А посылка, которую мне прислали и о которой я вполне мог бы вам и не сообщать? Если ты помнишь, я был свидетелем осмотра ее содержимого.

— Да, был свидетелем, и, насколько я помню, от тебя потребовали не давать это в печать. Говорю еще раз: этот убийца чрезвычайно опасен.

— Я это знаю. Почитал о Черной Орхидее.

Анна забрала у него тарелку, прихватила свою и понесла их на кухню. «А ведь Ленгтон предупреждал, что в один прекрасный день он свалится на тебя целой кучей…» Она уронила верхнюю тарелку и выругалась.

Рейнольдс пришел на кухню, когда она уже подбирала осколки.

— И ты думаешь, все это из-за меня?

Она бросила осколки в мусорное ведро.

— Конечно думаю! — Она открыла холодильник, извлекла оттуда пару кусков сыра и прямо в обертке положила их на разделочную доску. — Поможешь нарезать?

Он подхватил доску и вышел из кухни. Анна включила кофеварку и вслед за Диком понесла в гостиную жестяную коробку с печеньем. Поставила ее на стол:

— Угощайся.

— Спасибо. Часто принимаешь гостей?

— Не смешно. — Анна осушила бокал и налила еще вина.

— Хочешь сыра? — спросил он, роясь в коробке в поисках любимого печенья.

— Нет.

Анна смотрела, как он жует сыр. Ричард был привлекательным мужчиной, однако сейчас выражение его пронзительно-голубых глаз сделалось ледяным.

— Ты успокоилась?

— Да, — отозвалась она угрюмо.

— Отлично. — Он налил вина и сделал маленький глоток, прежде чем поставить бокал на стол. — Я не имею никакого отношения к той статье, что выйдет в свет в ближайшие выходные. Точно так же как у тебя есть шеф, известный под именем «старший детектив-инспектор Ленгтон», у меня тоже есть начальство — редактор газеты. Это очень волевая, властная женщина. В тот день, когда мы с вами посетили судебно-криминалистическую лабораторию, она была на большом приеме для разных важных персон, в частности политиков и борцов с преступностью. И перед ними держала речь также приглашенная туда профессор Марш.

Анна перестала дуться и вся обратилась в слух.

— И если не ошибаюсь, ваша выписанная из Штатов консультант-психолог имела долгий разговор с моим редактором. И даже упомянула о том, что мы виделись в судебно-криминалистической лаборатории. И что я ее чуть ли не очаровал! — Он улыбнулся, но Анне было не до веселья. Его тон сделался серьезнее. — Я ни разу не проболтался об этой посылке, Анна. У меня есть фурия-редактор, которая вцепляется в меня мертвой хваткой, чтобы я высиживал материал для первой полосы и выдумывал броские заголовки. И я получил очередную отповедь за то, что не посвятил ее в происходящее.

— Это правда?

— Господи, Анна! — взвился он вдруг, откидываясь на спинку стула. — Ты сделала неверные выводы и даже не дала мне возможности изложить свою версию событий, прежде чем на меня наброситься.

Анна глубоко вздохнула:

— Итак, профессор Марш рассказала твоему редактору о деталях нашего расследования?

— Именно это я тебе только что и говорил. Еще она сказала, что считает нашим общественным долгом посвятить читателей в то, что рядом орудует кошмарный убийца, а вы, похоже, даже близко не подошли к тому, чтобы его раскрыть.

Анна взяла свой бокал и устроилась на диване. Он тоже пересел с бокалом — на большое и единственное в комнате кресло напротив хозяйки.

— Извини меня, — сказала Анна.

— Конечно. И если ты из-за этого оказалась в кипятке, тебе следовало бы для начала пойти к твоему старшему инспектору Ленгтону — он ведь втащил эту дамочку в вашу следственную группу?

Анна не ответила. Он скрестил ноги, вертя в руке бокал.

— Я открою ту бутылку, что принес? Там вино получше.

Она пожала плечами. Дик поднялся и прошел на кухню. Анна чувствовала себя глупо и не знала, что сказать. Он вернулся, наполнил свой бокал, затем остановился перед ней:

— Налить?

— Да, будь любезен. Спасибо.

— Пожалуйста. — Он поставил бутылку на стол и уселся рядом с Анной на диван. — Я прощен?

— Да. Извини.

Рейнольдс глотнул вина и посмотрел в телевизор — все это время он работал с выключенным звуком.

— Это единственная твоя возможность развлечься?

Анна указала на стереоприставку. Дик поднялся, просмотрел ее компакт-диски, запустил один, затем достал коробок спичек и зажег свечи на полке. Погасил свет, выключил телевизор и сел опять подле нее:

— Так-то лучше.

— Хорошее вино, — сказала она, оттаивая.

— Ну, теперь ты знаешь, почему я припозднился. Мне действительно неловко, но она не отпускала меня до тех пор, пока не выдам статью. — Дик откинулся на спинку дивана. — Неудивительно, что ты не хочешь об этом говорить. Я зашел на сайт о Черной Орхидее и увидел там такие кровавые подробности — мороз по коже! И мысль о том, что у нас орудует маньяк, старающийся имитировать все действия того злодея, просто в голове не укладывается. Знаю, бывают убийцы-подражатели, но этот — просто чокнутый. Зачем копировать убийство, совершенное в сорок седьмом году?

— Потому что тот убийца так и не был пойман.

— Но такая предварительная подготовка — откачать кровь, прежде чем разрезать тело надвое…

Анна закрыла глаза и вздохнула. Он повернулся к ней:

— И ты можешь при этом спокойно спать?

— Обычно да, но всякое бывает. К кошмарам привыкаешь — это моя работа, ты знаешь. Но иногда жуткие видения проникают в сознание и там остаются.

— Знаешь, от какого видения мне теперь не избавиться?

Анна не ответила.

— От взгляда ее глаз. Я прежде не знал, что мертвые глаза что-то выражают. Я думал, они становятся пустыми, когда сердце останавливается, — но в ее глазах столько боли! Ужасно.

— Да.

— У Луизы Пеннел на лице было то же выражение, что и у Элизабет Шорт?

— Да.

— Как такое может быть, что одно человеческое создание хочет причинить такие мучения другому? Что толкает его на это?

— Не знаю. Это можно объяснить только сумасшествием.

— Как ты попала в убойный отдел?

— Потому что я хотела туда попасть.

— Ты сама это выбрала?

— Да. Мой отец тридцать лет проработал в убойном отделе.

— Ты когда-нибудь с ним работала?

— Нет, он умер почти три года назад.

— Сожалею. Не сомневаюсь, он очень гордился бы тем, что ты пошла по его стопам.

— Да. Думаю, гордился бы.

— А твоя мать?

— Она умерла раньше, чем отец.

Дик склонился к ней ближе, почти коснувшись головой ее плеча:

— То есть ты сирота?

— Я никогда не думала об этом, но пожалуй что да.

— Тебе бывает одиноко?

— Ну, родственников у меня поблизости нет.

— А друзья?

— Не много. Большей частью коллеги. Почему ты об этом спрашиваешь?

— Пытаюсь узнать тебя лучше.

— Что ж, как видишь, тут мало что можно разузнать.

Он улыбнулся:

— Насколько я вижу, у тебя большая коллекция компакт-дисков, опрятная маленькая квартирка и сама ты очень симпатичная.

— Чепуха! — рассмеялась она.

— Симпатичная! Ну, я так думаю. Мне нравятся твои рыжие вьющиеся волосы. Ты знаешь, что у тебя на носу веснушки?

Рука Анны непроизвольно потянулась к лицу.

— Я обычно пытаюсь их скрывать, но сегодня, придя домой, не стала краситься.

— У тебя чудесная кожа. И очень красивые пальцы. — Он протянул руку и взял ее ладонь в свою.

Анна растерялась. Она находила Дика весьма привлекательным, но как-то не привыкла к такому откровенному заигрыванию.

— Ты ожидаешь, что теперь я стану говорить разные лестные вещи о тебе? — спросила она тихо.

— Могла бы и сказать. В смысле, до сих пор у нас были какие-то однобокие отношения. Ты пока что не дала мне понять, что я тебе интересен. И привлекателен.

— И то и другое.

— Отлично.

Он взял со стола свой бокал, осушил его и встал, чтобы наполнить вновь.

— Ты бы поосторожнее с этим. Ты за рулем?

Дик повернулся, склонил голову набок:

— Ты намекаешь на то, что мне надо будет уйти?

— Только на то, что мы уже приговорили одну бутылку и, если ты на машине, тебе потребуется выпить кофе. Я офицер полиции, не забывай.

Он улыбнулся, взял ее бокал и наполнил до краев.

— Так ты хочешь кофе?

— Нет, спасибо. — Он снова сел возле Анны и вытянул ноги, оказавшись очень близко к ней. — У тебя есть домашний питомец?

— Нет.

— А у меня живет совершенно ужасная киса, которая, можно сказать, сама со мной поселилась, и зовут ее Блотт. Вид у нее такой, будто ее родительницу скрестили с хомяком. У нее такая странная, совсем не кошачья физиономия, что я иной раз думаю, будто ей кто-то хорошенько наподдал, — какая-то у нее расплющенная морда… Может, пойдем приляжем?

День шестнадцатый

Дальнейшее едва ли объяснялось тем, что она была пьяна. На самом деле она была лишь слегка навеселе и вполне осознавала, что делает, хотя вино немножко и притупило реакцию. Прежде Анна никогда еще не спала с тем, кто предложил бы разделить с ним ложе без какой-либо физической преамбулы. Всякий ее предыдущий опыт обычно начинался с расстегивания юбки и блузки и постепенно переходил во что-то более серьезное. Ленгтон в свое время оказался очень нежным и опытным любовником, с которым и наутро было комфортно. Ночь с ним была особенной. С тех пор у нее не было секса ни с кем. Не то чтобы она не могла увидеть в ком-либо потенциального любовника — просто никто за это время не нашел ее столь привлекательной, не говоря уж о том, чтобы с нею флиртовать. Теперь у нее появился мистер Рейнольдс… Когда они занялись любовью, ничего, в сущности, не изменилось, мир не сошел с рельсов, но Дик в постели оказался ласковым и внимательным, и в оргазме она смеялась от нахлынувшего счастья. А утром, разбудив ее поцелуями, он был еще более страстным…

Ричард принес ей в постель чашку кофе и отправился в душ. Увы, кофе был ужасным — выдохшийся и разогретый после того, как всю ночь простоял в кофеварке. Она улыбнулась, но ничего не сказала, когда вернулся Дик, натягивая замшевую куртку и источая запах ее шампуня и увлажняющего крема. Анне было приятно, когда он опустился на колени возле постели, чтобы поцеловать ее перед уходом.

— Я позвоню тебе позже.

И он ушел. Стоя на цыпочках, она глядела в окно кухни, как он разгоняется на своем «моргане».

Анна приготовила себе яичницу, сварила свежий кофе. Приняв душ, она наконец пришла в себя, чувствуя, какая тяжесть свалилась с ее плеч.

Полная уверенности в себе, она припарковала свой «мини» на полицейской стоянке. Увидев, как обшарпанный ленгтоновский «ровер» занимает сразу два места, она подумала: «Типичный эгоист, ни с кем не считается».

Анна прошла в комнату следственной бригады. Едва ее увидели сотрудники, как гул голосов утих.

— Утро доброе, — сказала она бодро и проследовала к своему столу.

Льюис выразительно приподнял газету с крупным заголовком: «Двойник убийцы Черной Орхидеи».

Взяв в руки газету и просмотрев ее, Анна ничего не сказала. Это было как раз то, чего они опасались. В статье старое преступление сравнивалось с новым, прилагались многочисленные фотографии обеих жертв в разных ракурсах, излагались ужасающие подробности убийства Луизы Пеннел.

— Твой парень довел нашего шефа до белого каления.

Анна хлопнула газетой по столу:

— Мои отношения с журналистом никак не связаны с этой статьей. Всем и каждому в этом участке я запрещаю бросать на меня недвусмысленные взгляды и намекать, будто это имеет ко мне какое-то касательство. Это не так!

— Но он чертовски много знает про оба преступления. И если не ты информировала его, то кто? — гаденько произнес Льюис.

— Вероятно, порылся на сайте, посвященном Элизабет Шорт.

Анна поднялась и прошла мимо Льюиса, чтобы сделать себе кофе, хотя и не очень-то его хотела, — она чувствовала, что все присутствующие навострили уши, слушая их разговор. Она стояла возле стенда и читала пресс-релиз, который по наставлению начальницы лондонской полиции опубликовал Ленгтон, получив почтовую открытку. Там высказывалось требование, чтобы убийца назначил место встречи в любом месте на свое усмотрение.

— Какой-нибудь ответ на это поступил? — спросила она у Баролли, и тот помотал головой. — А что извлекли из ее записной книжки?

— Ну, если не считать повреждения барабанных перепонок, то договорились встретиться со всеми, кого смогли найти. У тебя там списочек на столе.

Анне дали четыре адреса с контактными телефонами: две девушки, жившие с Луизой в общежитии, и двое мужчин, которые знавали погибшую где-то пару лет назад. Адреса эти были разбросаны по всему Лондону. Анна выдвинула ящик стола и достала оттуда справочник по Лондону, чтобы разработать маршрут с наименьшей потерей времени в пути.

— Тревис!!! — донеслось из кабинета Ленгтона.

Она ожидала этого и была готова с ним встретиться. Анна провела рукой по волосам, оправила свитер, разгладила юбку и прошагала в его кабинет.

— Садись.

Она присела на краешек стула. Он швырнул ей газету:

— Ты видела это долбаное чтиво?

— Да.

— Ты что, дала своему приятелю материалы нашего дела?

— Нет.

— Так он что, по-твоему, взял все это из воздуха?

— Он имел внутреннюю информацию.

— И ты клянешься в этом своей любимой задницей?! Эта статья всех нас поставила в хрен знает какую ситуацию! Всякие психи нам телефоны обрывают: у нас уже есть Желтые, Голубые, Розовые Орхидеи — и вся эта долбаная хрень отнимает у нас драгоценное время!

— Я знаю.

— Ты знаешь?! Так бога ради, усвой этот урок — и не тявкай нигде по углам!

— Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь.

— Чего?!

— Я говорю, мне не нравится этот твой тон.

— Тебе не нравится этот мой тон?! Таким тоном я со всеми разговариваю, Анна! Не думаешь же ты, что для тебя будет какое-то исключение?

— Нет, но я думаю, ты должен выказывать ко мне некоторое уважение и не спешить с выводами.

— Что?!

— Я не обсуждала дело Красной Орхидеи с Ричардом Рейнольдсом.

— Господи, даже имя у него как у мультяшного героя!

— Это обсуждала профессор Марш с редактором газеты, где работает Рейнольдс. Главный редактор, вернувшись в отдел криминальной хроники, пришла в ярость. Ее не посвящали ни во что, она вообще не знала, что убийца выходил на связь, — и теперь, учуяв, какой это взрывной материал, потребовала выдать статью, где сравниваются старое дело и наше. А поскольку мистер Рейнольдс всего лишь работает в отделе криминальной хроники, он не вправе налагать вето на какой-либо материал. И хотя он пытался соблюдать запрет на публикации, его редактор, образно выражаясь, пустила его мнение мелким шрифтом и настояла на том, что в интересах общества — опубликовать сведения о кошмарном убийстве и о маньяке, до сих пор разгуливающем на свободе.

Выговорив все это на одном дыхании, она остановилась набрать воздуху.

— Достаточно! — резко сказал Ленгтон и зло посмотрел на Анну. — Мне ясна картина, Тревис.

— Теперь было бы неплохо извиниться, — ядовито произнесла она.

Ленгтон сердито глянул на нее:

— Извини. Извини, что вцепился в ложные выводы и тебе в горло.

Анна поднялась, снисходительно улыбнулась:

— Спасибо.

Она вышла и тихо прикрыла за собой дверь.

К тому времени, когда Ленгтон появился в комнате следственной бригады, она уже договорилась о встрече с четырьмя субъектами из своего списка. Телефоны не переставали трезвонить, и двое служащих сверхурочно работали на коммутаторе. Ленгтон выглядел просто всклокоченным: волосы, как всегда непричесанные, стояли дыбом.

— Мы пока что так и не получили никакого ответа на мое обращение в прессе. Из-за этой статьи на нас хлынул целый шквал сумасшедших, но надеемся, среди них все же окажется полезный человек. Благодаря записной книжке жертвы мы свяжемся со всеми, кого она знала. Посмотрим, может, из них кто прольет какой-то свет на подозреваемого. — Ленгтон указал рукой на изображение лос-анджелесского убийцы, затем сунул руки в карманы. — Все, что мы можем делать, — это ждать. Теперь, когда сравнение между давним убийством в Лос-Анджелесе и нашим делом стало достоянием общественности, на нас обрушится шквал звонков, поэтому я намерен сегодня же после полудня дать пресс-конференцию. Покажем наш набросок и выразим надежду, что кто-то на наш призыв откликнется, и так далее и тому подобное. Однако мы не будем раскрывать тот факт, что подозреваемый мог установить связь с Луизой Пеннел посредством объявления о приеме на работу. Тут мы пока что ничего не раздобыли — но надеемся. Также не будем публично озвучивать тот факт, что получили образцы ДНК с нижнего белья жертвы, которые нам пригодятся — а может, и не пригодятся, — когда мы поймаем наконец этого ублюдка!

Еще минут десять Ленгтон топтался на месте, наконец закончил совещание. Детективы, которым надо было опросить знакомых Луизы Пеннел, собрались покинуть штаб.

Анна была уже у выхода, когда детективу-инспектору Баролли внезапно повезло. По запросу Тревис выяснили, что в газете «Таймс» имелась рубрика объявлений о найме на работу как раз в тот период, когда Луиза работала в стоматологической клинике. Объявлений были сотни, и одно за другим их просматривали и вычеркивали, пока наконец Баролли не наткнулся на весьма подозрительное: писатель приглашает на работу девушку со знанием машинописи и стенографии и желанием немедленно отправиться путешествовать по миру, опыт работы не требуется; соискательницы должны быть между 24 и 30 годами, привлекательными и хорошо одетыми. Далее указывался только номер абонентского ящика.

Баролли показал объявление Ленгтону:

— Это вполне может быть оно: впервые напечатано восемь месяцев назад, отозвано пять месяцев назад. Поднять оплату по почтовому переводу — и мы вычислим номер абонентского ящика.

Ленгтон уставился на объявление:

— Если это наш кадр, то он хорошо заметает следы. Но вы ищите — может, удастся узнать, откуда поступил денежный перевод, — и проверьте ящик. — Он улыбнулся. — Малышка Тревис знает свое дело. Молодец!

Баролли поднял брови:

— А ничего, что она стучит о нашем расследовании своему чертову репортеру?

— Это не она. У него информация из другого источника.

— От кого?

Ленгтон выпрямился:

— От того, кому предстоит за это ответить. Увидимся позже.

Первым Анна опрашивала Грэхема Доддса, который жил в том же общежитии в Брикстоне, что и Луиза Пеннел. Когда Тревис вошла в маленькое обветшалое здание общежития в Виктории, парень ее уже поджидал. Это был малорослый и жилистый юноша, страдающий нервным тиком; он был одет в замызганные джинсы и толстый свитер с растянутым воротом. Судя по его виду и запаху, по сальным волосам и грязи под ногтями, ему не повредила бы ванна.

— Мистер Доддс?

— Да, мэм.

— Спасибо, что согласились встретиться со мной. Тут можно где-нибудь поговорить?

Он указал рукой на комнату с телевизором:

— Можно туда пойти. Обычно там пусто в это время.

Комната вся пропахла куревом. На подлокотниках истрепанных в хлам диванов и кресел стояли переполненные пепельницы. Старые занавески на окнах были грязно-оранжевого цвета.

Анна села и мило улыбнулась, в то время как мистер Доддс весь дергался и ерзал.

— Я знаю, что случилось с Луизой. Читал об этом в газете. Это ужасно. Прежде я никого не знал, кого бы убили. Когда вы сюда позвонили, я занервничал, сами понимаете. И я никому об этом не сказал, но я знал ее.

— Вы не хотите присесть, Грэхем? Вы не возражаете, если я буду вас так называть?

— Не возражаю. — Парень сел напротив и сосредоточенно подался вперед.

— Я хочу спросить вас о том отрезке времени, когда вы жили в одном общежитии с Луизой Пеннел.

— Да, знаю, вы говорили об этом по телефону, но я даже не представляю, что вам рассказать. Я так долго ее не видел!

— Вы можете мне хоть немного сообщить о том времени, когда жили там?

Он кивнул:

— Я жил там девять месяцев. Это было в Брикстоне, недалеко от моста. Меня туда определил соцработник.

— Вы были знакомы с Луизой?

— Не совсем. Я изредка видел ее в комнате отдыха. Такой же, как эта. Она любила смотреть мыльные оперы. Я бы не сказал, что был с ней знаком, но несколько раз мы с ней болтали. Она была зарегистрирована на бирже труда, и я видел ее там, а однажды мы вместе возвращались в общежитие на автобусе. Она была очень красивая. Это жутко, просто жутко… В смысле, ей ведь было всего двадцать?

— Двадцать два. Вы встречали кого-нибудь из ее друзей?

— Нет, я никогда не видел ее с кем-нибудь за пределами общежития.

— Когда она уехала, вы поддерживали с ней какую-то связь?

— Нет. Как я уже сказал, я не так хорошо ее знал. Она работала в какой-то клинике — у терапевта или дантиста, — довольно далеко от общежития, поэтому-то она, наверно, оттуда и уехала.

Анна вынула из папки фотографию и показала ему:

— Это вы на этом снимке?

Несколько мгновений он смотрел на фото, затем кивнул:

— Да, в один из выходных в общежитии организовали поездку в Риджент-Парк с посещением зоопарка. Я уж успел об этом забыть.

Анна подалась вперед:

— Вы знаете кого-нибудь еще на этой фотографии?

— Это я. Другой парень — Колин, если не ошибаюсь. Он тоже жил в общежитии. — Доддс нахмурился. — Они недолюбливали друг друга, Колин и Луиза. На экскурсии они поспорили из-за какой-то ерунды: вроде того, кто заказывал колу, а кто — апельсиновый сок. Он что-то ей сказал, она вспылила. Последовала ужасная перебранка, после чего она ушла и вернулась в общагу одна. Приехала уже совсем поздно и, наверно, получила выговор, потому что двери у нас закрывались в одиннадцать.

— Вы знаете, где теперь живет этот Колин?

— Нет.

— Что-нибудь еще вы можете припомнить о Луизе?

— Она… как бы это сказать… вроде как дешевка.

— Что вы имеете в виду?

Смущенный, он склонился вперед. Анна ждала.

— Я имею в виду… Я не уверен, но у нас вроде как об этом болтали, потому что у нее не было работы, — это до того, как она устроилась в клинику, вот. На другой стороне улицы был бар, и она нередко хаживала туда и вроде как подцепляла мужиков, чтобы они заплатили за еду и прочее.

— И за секс?

— Не знаю, но мы считали ее шлюхой. Хотя и не всерьез.

— Это как?

— Ну, она всегда возвращалась в общагу к одиннадцати, так что не было похоже, что она всю ночь провела на панели.

— И все же вы полагаете, она подцепляла мужчин?

— Ну да. — Он покраснел.

— Вы на самом деле видели, как она это делает?

Он помотал головой.

— Когда вы в последний раз видели Луизу?

— Вы имеете в виду — уже после общежития?

— Да.

— Я никогда больше ее не видел. Она даже ни с кем не попрощалась.

Вернувшись в машину, Анна почувствовала, что вся одежда пропиталась запахом курева. Это общежитие оказалось убогим местом, впрочем, как и гостиница в Паддингтоне, где предлагались комнаты с завтраком. Туда-то, в Паддингтон, Тревис теперь и направлялась. Луиза обреталась там до того, как переехала в квартиру Шерон. Останавливались там преимущественно коммивояжеры, и Анна уже начала думать, что лишь впустую потеряет время.

Ливанка, содержавшая гостиницу, отнеслась к ней весьма недружелюбно: миссис Ашкар была уже опрошена детективом-инспектором Баролли и теперь возмущалась тем, что все это ей придется повторять еще и Анне. Она взглянула на фотографии и сказала, что никого на них не знает. Единственный человек, которого она узнала, — это погибшая Луиза Пеннел, и ливанка выразила большое сожаление по поводу того, что с той случилось.

— Она когда-нибудь возвращалась в гостиницу не одна?

— Нет. По крайней мере, мне об этом неизвестно. Но пару раз она сидела с кем-то из гостей в баре.

Тревис перечислила несколько имен из записной книжки Луизы. И снова миссис Ашкар не припомнила, чтобы кто-то из названных людей останавливался в ее гостинице, хотя и просмотрела книгу регистрации, водя по ней красным ногтем с облупившимся лаком, — и отрицательно покачала головой. Далее Анна показала ей набросок подозреваемого:

— Вы когда-нибудь видели Луизу с этим мужчиной или с кем-то похожим на него? Он высокий, хорошо одетый, иногда носит длинное черное или темно-серое пальто.

Миссис Ашкар пожала плечами:

— Не видела. — У нее был грубый гортанный выговор.

— Я могу переговорить с кем-нибудь из бара?

— У нас нет ставки бармена. Джо работает и в баре, и на кухне. Она иногда бывала там на подхвате.

— Простите?

— Я говорю, иногда она работала на кухне — мыла посуду, прибиралась. У нее вечно не хватало денег. Иногда она помогала горничной по утрам застилать постели.

— И за счет этого оплачивала проживание?

— Да. Ее переселили из большой комнаты в заднюю кладовку. Джо поручал ей мыть стаканы в баре. Я все это уже рассказала другому человеку, который о ней расспрашивал.

— Джо сейчас здесь? Я бы хотела с ним поговорить.

Миссис Ашкар вздохнула и что-то сказала по-арабски в интерком. Потом повернулась к Анне:

— Пройдите через те двери, он к вам выйдет.

— Спасибо, — сказала Анна, испытывая к этой женщине неприязнь.

Так называемый бар, он же и гостиная, был темным и невзрачным, со старыми бордовыми бархатными занавесями и застоялым запахом табачного дыма и алкоголя. Там стояли пара простеньких кресел и диван — все изрядно обветшалое, лежал замызганный по краям коричневый ковер с желтеньким рисунком. Собственно баром являлась длинная застекленная стойка в углу комнаты. Стаканы и бутылки помещались на просторной полке позади нее вместе с пакетами орешков и чипсов в открытых коробках.

Анна повернулась, когда влетел Джо — широкоплечий и небритый, в заляпанной футболке и джинсах. Его черные как смоль волосы, смазанные гелем, были зачесаны назад, открывая смуглое лицо. Выглядел он пресыщенным красавцем. Он тепло улыбнулся Анне и пожал ей руку. Ладони его были большие и грубые.

Анна показала ему фотографии, перечислила имена из Луизиной книжки, но это ничего не дало. На вопрос, был ли кто из постояльцев с ней в приятельских отношениях, Джо пожал плечами:

— Разумеется. Луиза всегда крутилась тут, и если они покупали напитки, то иногда оставалась в баре до двух часов ночи.

— А к кому-нибудь особенно она благоволила?

Он помотал головой, затем прошел за грязную барную стойку и открыл пиво. Одну бутылку он протянул Анне, но та отказалась. Качнув бутылкой, Джо поставил ее на замызганную подставку для кружки.

— Иногда она патрулировала вокзал.

— Что?

— Я говорю, она ошивалась на вокзале и цепляла там мужиков. — Он глотнул еще пива и рыгнул. — Извините.

— Она приводила их сюда?

— Ни в коем разе, это не разрешается: стоит приютить одну проститутку — и они сползаются как муравьи.

— А вы видели ее с каким-то постоянным мужчиной?

— Нет, Луиза была сама по себе. Бывало, совсем немного выпьет — и сразу становится разговорчивой, начинает смеяться, шутить.

Джо обернулся: в гостиную с кислой миной вошла миссис Ашкар, многозначительно посмотрела на них и удалилась.

— Пойду-ка я лучше работать. — Он допил пиво и кинул пустую бутылку в корзину возле стойки. — Я жалел, когда она ушла: она была покладистая. Но Луиза нашла себе квартиру где-то недалеко от «Бейкер-стрит». У нее появился шанс устроиться на какую-то новую работу, которая должна была принести кучу денег.

Анна наконец почувствовала, что наклевывается что-то новенькое:

— А она вам что-нибудь говорила о той работе?

— Не много. Если честно, я не верил, что это правда: она могла насочинять чего угодно, особенно в подпитии.

— Джо, это очень важно — постарайтесь припомнить что-нибудь, что она говорила вам о будущей своей работе.

Он пожал плечами:

— Я знаю, что она ответила на газетное объявление. Вроде Луиза работала в какой-то зубной клинике. Каждый день она уходила в одной и той же одежде: в белой блузке и черной юбке. Я знал, что она терпеть не могла свою работу, что они платили ей сущие гроши, но она говорила, у нее нет никакой специальности. Думаю, она сидела там в регистратуре. Но иногда она никуда не уходила, болталась здесь, помогала перестилать постели и делала всякую прочую ерунду вроде этого.

— Мне известно, что она работала у дантиста. А о другой ее работе — припомните! — она вам что-нибудь говорила?

Миссис Ашкар явилась снова. На сей раз она что-то сказала Джо, и он посмотрел на Тревис:

— Мне надо идти работать.

Анна обогнула стол и встала перед миссис Ашкар:

— Убита девушка, которая у вас тут некоторое время проживала. Я была бы вам крайне признательна, если бы вы не прерывали наш разговор. Мне бы вовсе не хотелось вернуться сюда в патрульной машине и с полицейскими в униформе.

Это произвело желаемый эффект: миссис Ашкар повернулась на каблуках и быстро вышла — только двери качнули створками ей вслед. Джо взял тряпочку, пшикнул стеклоочистителем и принялся протирать стекло наверху барной стойки.

— Продолжайте, пожалуйста, Джо.

— Ну, как я уже сказал, я знал, что она хотела найти другую работу. Она даже спрашивала, не нужен ли нам тут кто-нибудь в штат, но нам никто не требуется. Луиза всегда сидела без копейки и тянула с оплатой проживания. Она как-то сказала, что навестила свою родственницу, рассчитывая перехватить у той немного денег: она собиралась на собеседование к работодателю и должна была хорошо выглядеть, — но там отказались ей помочь. Она позвонила на работу, сказалась больной: ей нужно было на день освободиться, чтобы куда-то там съездить.

— В Богнор-Регис?

— Точно, — удивился он. — Я знал, что она где-то побывала, потому что при ней был большой чемодан. И кстати, я помог ей отнести чемодан в ее комнату. Она хотела продать мне кое-какие вещички.

— А что конкретно она вам предлагала?

— Пару маленьких серебряных табакерок и подсвечник.

Тревис спросила, сколько он заплатил Луизе за эти вещи. Джо заколебался с ответом.

— Сколько? — не отступала Анна.

— Двадцать фунтов, — сказал он наконец смущенно.

Анна была уверена, что один только подсвечник потянул бы на гораздо большую сумму, но не стала заострять эту тему.

— А о новой своей работе она говорила вам после того, как вернулась с большим чемоданом?

Джо кивнул:

— Она, вообще-то, не особо распространялась о работе — только что хочет произвести впечатление и что ей нужны деньги на новую одежду. На следующий вечер она ушла, наверно на вокзал. Говорю так потому, что у нее откуда-то появились деньги. Несколько дней спустя она прошла мимо стойки администратора, и я едва ее узнал, такая она была элегантная: темно-красное пальто, туфли на высоченных каблуках. А когда я сказал, что она хорошо выглядит, она рассмеялась и велела мне скрестить за нее пальцы, поскольку шла на собеседование. Надо думать, она непременно получила эту работу, потому как вскоре перебралась отсюда в другое место — где-то, по ее словам, у «Бейкер-стрит».

Анна глубоко вдохнула:

— Можете вы припомнить точную дату, когда состоялось это собеседование?

Джо кивнул и вышел. Анна услышала бормотание ливанки, — очевидно, миссис Ашкар снова напустилась на него. Он вернулся с гостиничной регистрационной книгой и принялся перелистывать ее в поисках той даты — за четыре дня до того, как Луиза уехала. Это было десятое июня.

Анна записала дату в блокнот и улыбнулась:

— Спасибо. Вы оказали неоценимую помощь.

— Да пожалуйста. Мне жаль, что с ней такое случилось.

— Вам она нравилась?

Он пожал плечами:

— Она была симпатичная, но в ней было вроде как что-то отталкивающее.

— А именно?

— Ну, не знаю… точно она все время чего-то боялась, нервничала, постоянно грызла ногти. И еще ей не мешало бы почаще мыться.

— Значит, она помогала вам в баре и на кухне?

— Ну да, верно. Я поручал ей кое-какую работу. Мы подаем постояльцам только завтраки, никакой другой еды — и затем открываем вечером бар.

— Кто еще здесь работает?

Джо глубоко вздохнул:

— Уборщица и один старикан, что помогает мне таскать ящики и прочее барахло. Мы расплачиваемся с ним пивом.

— Итак, вы имели возможность… переспать с Луизой?

Джо выпрямился и пригладил волосы:

— Я помолвлен с моей девушкой!

— В самом деле? Значит ли это, что вы и Луиза никогда не… — Она покрутила ладонью.

— Послушайте, мне не нужны проблемы, — сказал Джо, и на лбу у него выступил пот.

— У вас был секс с Луизой?

Он вздохнул:

— Ну, вроде того. Иногда я платил ей несколько фунтов за минет, но это ничего не значит. Как я уже сказал, я помолвлен. Так уж получилось. К тому же она нуждалась — вы знаете, что я имею в виду.

Анна промолчала. Он посмотрел на часы:

— Мне пора идти работать.

— Если вы припомните что-либо, что поможет следствию, — вот моя визитная карточка с контактным телефоном. — Она протянула ему визитку.

Джо взял ее и провел пальцем по краю:

— Сожалею. Она обычно была какой-то печальной, хотя иногда расходилась и делалась веселой.

Анна делано улыбнулась. Ей этот парень в высшей степени не нравился.

— Благодарю за помощь. Да, еще кое-что… Могу я увидеть ее комнату?

— Что?

— Комнату, в которой здесь проживала Луиза Пеннел, могу я увидеть?

Джо заколебался, затем пожал плечами:

— Конечно. Ее теперь использует уборщица. Это не номер гостиницы.

Зашагав впереди, он поднялся на три лестничных пролета. Ковер на ступенях был вытертый, в воздухе стоял запах горелого жира.

— Это следующая дверь за китайским рестораном, — сказал Джо, когда они миновали пожарную дверь и душевую, прежде чем остановиться в конце коридора. Он открыл дверь и отступил назад.

Едва ли размеры этого помещения позволяли называть его комнатой. Односпальная кровать и буфет отвоевывали друг у друга пространство в спертом воздухе. Оборванная тюлевая занавеска на крошечном окне. Замызганный линолеум на полу и не менее грязный коврик для ванной, бывший некогда желтым и пушистым. На крючке — картинка с распятием Христа в щербатой рамке.

Анна ехала обратно в участок, мечтая о горячем душе, но у нее не было никакой возможности его принять, пока не вернется вечером домой. Она утешала себя тем, что теперь они, по крайней мере, знают, какого числа Луиза ездила на собеседование по поводу новой работы, — это значительно упрощало поиски злополучного объявления. То, что Луиза продавала себя, чтобы купить одежду для собеседования, показывало, как сильно она хотела произвести хорошее впечатление на работодателя. Упомянутое парнем пальто, судя по всему, и было то самое, пропавшее, — темно-вишневого цвета. Луиза переехала в квартиру Шерон после собеседования, но продолжала работать у дантиста. Тревис вздохнула, с сожалением подумав, что нынче она, что называется, ездила за семь верст киселя хлебать.

Анна подсела к Баролли:

— Что-нибудь нашли насчет объявления, на которое могла отозваться Луиза?

— Мы вычислили абонентский ящик. На бланке был указан номер для возможных соискательниц. Номер мобильный, все проплачено — и никакого договора.

— Где был этот абонентский ящик?

Баролли просмотрел свой отчет. Ящик и мобильный номер были оплачены почтовыми переводами, отправленными из разных отделений связи: один был в Слау, другой — на Лейкестер-сквер.

— Это наш клиент. Заметает следы. Сотовые операторы пробивают его линию, но он мог пользоваться этим номером только для входящих звонков. Проданы тысячи таких номеров. А учитывая загруженность почтовиков, не стоит особо надеяться на то, что кто-то запомнил человека, отсылавшего почтовый перевод восемь месяцев назад.

Анна проглядела отчет и вернула его детективу Баролли:

— Шаг вперед, два шага назад. Честно говоря, я уже начала думать, что это отвлекающий маневр, но мне удалось узнать, что в июне Луиза ездила на собеседование по поводу новой работы.

И Анна поведала Баролли обо всем, что узнала этим утром.

— Кошмар! И что нам теперь делать? Болтаться по вокзалу Паддингтон и опрашивать каждого потенциального клиента вокзальной проститутки?

Анна скривила губы, — похоже, Баролли раздосадован, что напрасно потратил время.

— Нет, — ответила она, — но, если сотовики смогут вычислить звонки, сделанные на этот мобильный номер, мы, возможно, найдем кого-то еще, кто ответил на это объявление.

Баролли улыбнулся, воздев палец:

— Отличная мысль! Буду шерстить дальше.

Анна отпечатала свой отчет об утренних опросах. Затем вернулась к столу Баролли:

— Мы не нашли ни чековой книжки, ни счета в банке на имя Луизы Пеннел, так?

— Ага. Но она могла открыть счет под другим именем. Мы вообще не нашли ничего, указывающего на то, что у нее есть какой-то счет или кредитная карта.

— А мы знаем, как ей выплачивалось жалованье?

Баролли потеребил свой курносый нос и заглянул в папку:

— Они платили наличными. Она получала тринадцать тысяч в год! Если вычесть налоги, государственное страхование и прочее, той суммы, что она приносила домой, едва хватило бы на жизнь.

Анна сдвинула брови и придвинулась к нему:

— Сколько она отдавала Шерон за жилье?

— Не знаю, — пожал плечами Баролли. — Никто не поручал мне это выяснить.

— Не беспокойся, я узнаю. Спасибо.

Анна вернулась за свой стол и позвонила Шерон. Оставила ей сообщение на автоответчике. Затем позвонила миссис Хьюз в дом Флоренс Пеннел, пытаясь определить точные даты разъездов Луизы, прежде чем та перебралась в квартиру Шерон.

Миссис Хьюз уклончиво начала разговор, сказав, что не сделала ничего дурного.

— Миссис Хьюз, я уверена, что к вам не будет никаких претензий, но мне необходимо точно знать, что вы дали Луизе.

— Ну, там были всего лишь некоторые вещи ее бабушки, которые та отдала мне. Мне они вообще были не нужны, а я прониклась сочувствием к бедной девушке — у нее был такой жалкий вид!

— Это было очень мило с вашей стороны. Можете вы мне сказать, какие конкретно предметы там были?

— Как я уже сказала, там были только те вещи, которые отдала мне миссис Пеннел. Они ничего не стоили, и мне они были не нужны.

— Вы давали ей какую-то косметику?

— Нет.

— А какие-то деньги?

— Нет, не давала!

— Большое вам спасибо.

Тревис повесила трубку. Она надеялась, что удастся отследить гораздо больше предметов. Дата визита Луизы к бабушке совпадала с ее возвращением в гостиницу с чемоданом. Анна вновь набрала номер Шерон — и все так же не получила ответа. В стремлении выяснить, сколько же стоило нанять комнату, она позвонила непосредственно домовладелице.

Миссис Дженкинс, явно осторожничая, тут же заявила, что всегда платит налоги со сдачи квартир внаем. Дав ей те же убедительные заверения, что и миссис Хьюз, Анна выяснила, что квартира на верхнем этаже на Бэлкомб-стрит сдается за сто пятьдесят фунтов в неделю, включая задаток в тысячу фунтов.

Немало удивленная, Анна вернулась к столу Баролли. Тот висел на телефоне, добывая информацию от сотовых операторов. Глянув на Анну, он жестом показал, что она вполне может с ним говорить.

— Луиза Пеннел платила за жилье по семьдесят пять фунтов в неделю — это как раз ее недельное жалованье. Она не могла бы себе позволить даже чашки кофе, — сказала Тревис.

Баролли кивнул.

— Где она тогда брала деньги?

Баролли прикрыл ладонью трубку:

— Торговала собой?

Анна помотала головой:

— Если бы Луиза подрабатывала проституткой, Шерон об этом знала бы и знала бы миссис Дженкинс.

— Откуда-то она все же получала деньги. Луиза выехала из гостиницы после собеседования по поводу новой работы, так что здесь есть прямая связь.

В этот момент в комнату следственной бригады влетел взвинченный Льюис. В руках у него был пластиковый пакет.

— Еще два! Мы еще два получили!

Анна обернулась к нему:

— Чего — еще два?

Лицо Льюиса пылало.

— Отправлено на адрес следственной бригады. Я был внизу у лестницы, когда их доставили. Черт возьми, ни за что не угадаете, что там говорится! Где шеф?

Ленгтон тут же при всех надел резиновые перчатки и вскрыл защитный пакет криминалистов.

Первая записка гласила: «Убийца Орхидеи здраствует. Надо ли ему договариватся?» Во второй было написано: «Старшему детективу-инспектору Джеймсу Ленгтону. Я признаюсь в убийстве Красной Орхидеи, если получу десять лет. И НЕ ПЫТАЙТЕСЬ МЕНЯ НАЙТИ». Обе записки были составлены из газетных букв.

Непрекращающиеся телефонные звонки были единственным звуком в помещении, когда Ленгтон осторожно, чтобы не оставить посторонних следов, положил записки обратно в пакет. Затем прошел к информационному стенду:

— Он день в день соблюдает хронологию действий убийцы Черной Орхидеи. Лос-анджелесский следователь получил точно такие же письма двадцать седьмого января.

— Итак, он все копирует, — сказала Анна.

— Абсолютно очевидно, — отрезал Ленгтон. Он посмотрел на Баролли. — Переправим записки в лабораторию, — может, это что-то даст. Ох, как бы пригодились нам его долбаные «пальчики»!

Ленгтон и Баролли покинули участок. Анна наливала себе кофе, когда к ней подошел Льюис:

— Если этот псих в точности копирует дело Черной Орхидеи, ты знаешь, что последует дальше?

— Да, нам пришлют фотографию некоего юного субъекта мужского пола с таким плотным чулком на лице, что узнать его невозможно.

— Его назвали «убийца-оборотень», — указал Льюис на список контактов убийцы Черной Орхидеи в 1947 году.

Анна отхлебнула кофе. Напиток явно перестоял, и Тревис недовольно скривилась.

— Становится опасно, да? — отметил Льюис.

Тревис кивнула:

— В том расследовании они считали, что убийца одержим Джеком-потрошителем. Наш одержим убийцей Черной Орхидеи. Как бы то ни было, оба играют в гадостные игры. Сомневаюсь, что мы что-то извлечем из его записок.

Льюис согласно кивнул и вернулся за свой стол. Анна проходила мимо стола Баролли, когда подняла руку Бриджит:

— Извините, Анна, тут кто-то звонит из «Бритиш телеком» сержанту Баролли. Вы не поговорите с ним?

Кивнув, Тревис взяла трубку и представилась. Оператор сообщил, что в ответ на объявление в газете поступили два звонка. Сделаны они были с разных линий, и их вычислили. Оба звонка — с мобильных телефонов, однако разговоры не записывались.

У Анны заколотилось сердце. Если две звонившие особы ответили на то же объявление, что и Луиза Пеннел, — это будет первым серьезным прорывом в охоте на «высокого темноволосого мужчину».

Ленгтон сидел на стуле с жесткой спинкой в лаборатории в Ламбете. У ног валялись окурки, над головой висела табличка «Не курить». Он в нетерпении посмотрел на часы.

Баролли вышел из мужского туалета:

— Все еще ждете?

— На что это похоже?! Я еще ни разу не высиживал столько времени. Но мне чертовски нужны результаты экспертизы!

Ленгтон вынул из кармана свернутую в трубку газету «Ивнинг стандард» и принялся читать.

— Думаете, он намерен полностью воспроизвести лос-анджелесский сценарий?

— Возможно, — буркнул Ленгтон.

— Значит, по-вашему, этот ублюдок собирается схватить какое-то невинное дитя, связать его, напялить ему на голову чулок и выслать нам такое фото?

— Не думаю, что ту хрень с мальчишкой и чулком проделал убийца. Скорее, какому-то другому засранцу захотелось славы.

— И все же вы полагаете, записки пришли от него? — спросил Баролли.

— Не знаю. Если да, будем надеяться что-то из них выцарапать.

— Как вы думаете, шеф, а не смотаться ли нам в Лос-Анджелес?

Ленгтон сложил газету и засунул ее обратно в карман.

— Нет, к черту! Этот мерзавец здесь, а не в Лос-Анджелесе. Он где-то в Лондоне, и мы его найдем. Меня уже воротит от всего этого дерьма с Черной и Красной Орхидеями! У нас серийный убийца с садистскими наклонностями, и кто-то где-то знает его!

В этот момент двустворчатые двери отворились. Лаборанты закончили экспертизу последних записок.

ГЛАВА 8

Теперь, когда у Анны и Льюиса были два новых объекта для отработки, Анна почувствовала прилив энергии. Девушки эти жили в разных районах Лондона: одна в Хэмпстеде, другая в Путни. С Николь Формби связаться не удалось, и ей оставили срочное сообщение на автоответчике, а вот Валери Дэвис была дома и согласилась, хотя и явно нервничая, с ними увидеться. Она спросила, не связано ли это с нарушением правил парковки. Льюис ответил, что ей совершенно не о чем беспокоиться, что им просто нужно задать ей кое-какие вопросы, которые хотелось бы обсудить лично.

Валери жила в квартире на цокольном этаже недалеко от парка Хэмпстед-Хит. Эта весьма привлекательная девушка, со светлыми волосами до плеч и надменными интонациями светской дебютантки, встретила их в мешковатом свитере и очень короткой мини-юбке; на ногах у нее были большие меховые сапоги.

— Привет, заходите, — сказала она. Щеки у нее раскраснелись.

Создавалось впечатление, что в каждой комнате ее неряшливой квартиры кто-то обитал.

— Извините за беспорядок. У нас остановились друзья. Они аж из Австралии.

— И сколько же вас тут живет? — приветливо спросила Анна.

— Четыре девушки и один парень. Чаю или кофе?

Оба детектива отказались и от того и от другого и сели поговорить с хозяйкой на кухне, где тоже было довольно грязно.

— Вы отвечали на это объявление? — напрямик спросил Льюис.

У Анны выяснение этого вопроса заняло бы куда больше времени.

Валери глянула на строки объявления, напечатанные на листке бумаги:

— Да, думаю, это оно и было — где-то восемь месяцев назад.

У Анны екнуло в груди.

— Можете нам точно рассказать, как все это было?

— Что именно? — Валери скрестила длиннющие ноги. Короткая юбчонка не оставляла ни малейшего простора для фантазии.

— Итак, вы написали письмо в ответ на объявление?

— Да, я отправила свое резюме. Как и требовалось. На самом деле я не владею стенографией, но это сулило хорошие возможности.

— Вы посылали свое фото?

— Да, хотя и не лучшее: мне пришлось отрезать на снимке людей по бокам от меня, потому что у меня нет ни одной фотки, где рядом со мной кто-то не придуривался бы. Я собиралась отправить одну из фотографий, что делала для паспорта, но не смогла найти.

— Когда это было?

Валери задрала подбородок, потерла нос рукавом свитера:

— О черт… дайте подумать. Это было… в начале июня!

— Вы получили ответ?

— Не письмом. Мне позвонили.

Анна подалась вперед:

— Сюда, в квартиру?

— Нет, я дала номер мобильника, и этот мужчина спросил, приду ли я на собеседование. Он желал меня увидеть, причем немедленно. Но тогда был бабулин день рождения, и я сказала, что собираюсь за город. А он спросил что-то вроде того, когда я буду свободна. Я не могла точно сказать и ответила, что позвоню ему, когда вернусь в Лондон, что я и сделала.

Анне хотелось по-своему повести беседу, но Льюис все же был более опытным детективом.

— И вы договорились с ним встретиться? — продолжил он.

Валери кивнула. Льюис сделал пометку в блокноте и снова посмотрел на девушку:

— Где это было?

— В отеле «Кенсингтон-Парк», сразу за Гайд-Парком.

— Какого числа?

Валери посмотрела в потолок, накручивая на палец прядь волос:

— Это был вторник, наверно четырнадцатого июня. Я должна была прибыть туда к двум пятнадцати.

Льюис старательно занес в блокнот всю информацию:

— Можете вы описать человека, с которым встречались?

— Нет, — помотала головой Валери, — потому что он вообще не появился. Там было большое, ну просто невероятно длинное помещение со стойкой администратора, кафетерием и множеством мест, где можно посидеть. Я опоздала — немного, минут на десять. Подошла к администратору и спросила, не оставил ли кто-нибудь для меня записку, но таковой не оказалось. Я немного посидела на диване, затем пошла выпить кофе.

— То есть вы так и не встретились с тем человеком, с которым условились?

— Нет.

Льюис разочарованно откинулся на стуле:

— Он называл себя?

— Да, он сказал, что его зовут Джон Эдвардс.

Майкл повернулся к сникшей Анне, которая в свою очередь спросила, видела ли Валери кого-нибудь, кто бы мог быть этим мистером Эдвардсом. Девушка сказала, что не знала, как тот выглядит. Ей показали изображение подозреваемого, но она не припомнила никого на него похожего.

Льюис поднялся, однако Анна еще не готова была уйти. Она спросила Валери, может ли та описать голос мистера Эдвардса.

— В смысле, как он со мною говорил?

— Да.

— Ну, его голос напоминал мне отцовский — слегка властный, аристократический, но в то же время приятный.

— Вы не могли бы воспроизвести ваш разговор?

— Да мы не особо-то и разговаривали. Он всего лишь спросил, кем я прежде работала, сказал, что должен проверить то, что написано в моем резюме. Я полагаю, он хотел узнать, с кем может связаться, чтобы обо мне расспросить. Уточнил, какая у меня скорость стенографирования, и я сказала, что немного потеряла навык, но зато я работала курьером на киностудии.

— Вы расспрашивали его о той работе, что он предлагал?

— Да. Он сказал, что мне потребуется переписывать его роман. Сказал, что предстоит много путешествовать, поскольку его книга охватывает целый мир, и что ему нужен ассистент с более обширными навыками и возможностями, чем просто секретарь. Он спросил, есть ли у меня паспорт и не замужем ли я, поскольку ему нужен был тот, кто может сорваться с места в любой момент.

Анна улыбнулась:

— И впрямь как будто очень интересная работа.

Валери кивнула и качнула ногой в мохнатом сапоге:

— Хотя там явно было что-то странное. Потому-то вы, я думаю, и расспрашиваете меня о нем.

— А что было странным? — быстро отреагировала Анна.

— Ну, он спросил, есть ли у меня парень и выгляжу ли я на самом деле так, как на той фотографии, что я прислала. Когда я рассказала об этом папе, он сказал, что все это несколько сомнительно.

— Вы пытались еще раз связаться с мистером Эдвардсом?

Валери отрицательно покачала головой:

— Я не хотела ему докучать.

По дороге в Путни Анна и Льюис остановились перед отелем «Кенсингтон-Парк». Холл там оказался таким, как и описывала его Валери: очень просторный, со множеством людей, бродящих туда-сюда.

— Он мог наблюдать за ней с одного из этих диванов или из кафетерия. Видно каждого, кто входит или выходит из отеля.

— Вокруг нее было слишком много людей, — сказал Льюис уныло.

— К тому же она совсем не похожа на Черную Орхидею, — заметила Анна, когда они уже направились к выходу из отеля.

Николь Формби не имела ни малейшего физического сходства с Элизабет Шорт, разве что с ее фамилией[7]: она оказалась даже ниже Анны, которая ростом была всего пять футов и два дюйма. От Валери — за исключением роста — она отличалась еще и тем, что была высококвалифицированным специалистом, три года проработала секретарем в некой компании. Тем не менее, когда детективы встретились с девушкой в ее квартире, она пересказала примерно тот же сценарий: из-за мигрени она не смогла сразу встретиться с этим «очень приятным мужчиной с правильной речью» и поинтересовалась, может ли она связаться с ним, когда поправится. Николь послала ему фотографию и резюме на абонентский ящик и позвонила спустя несколько дней, чтобы условиться о встрече. Они должны были встретиться в два часа в просторном вестибюле отеля «Гросвенор» на Парк-лейн.

В отличие от Валери, тремя днями ранее опоздавшей на встречу, Николь Формби прибыла вовремя — и прождала три четверти часа у стойки администратора. Она тоже поинтересовалась, не оставил ли для нее записку мистер Эдвардс, и тоже получила отрицательный ответ. Николь позвонила по тому номеру, что был указан в объявлении, но соединения не было, и она решила уехать. Тогда-то девушка сообразила, что с другой стороны отеля есть еще один вход, и подождала еще и там минут десять, но к ней так никто и не подошел. Так что Николь не видела — и больше уже не слышала — «высокого темноволосого мужчину» ни в длинном темном пальто, ни без пальто. Увидев набросок, изображавший подозреваемого, она не в состоянии была его узнать.

Эта встреча разочаровала детективов, так же как и разговор с Валери, и в очередной раз показала, сколь осторожен тот, на кого они охотятся. Если это был мистер Эдвардс, он выцеливал наиболее многообещающую соискательницу. Судя по всему, он прекрасно видел девушек и мог их отсеивать, даже не показывая своего лица.

— Что он сделал? — спросила Николь, глядя на протянутую Анной визитку.

— Мы не можем утверждать, что мистер Эдвардс что-либо сделал, — сказал Льюис.

— Может, он насильник или что-то вроде того?

Анна поколебалась: интуиция подсказывала ей, что Николь чего-то недоговаривает. И хотя они с Льюисом заранее условились, что не станут упоминать об убийстве Луизы Пеннел, Тревис снова уселась и открыла портфель:

— На самом деле мы расследуем убийство. Вот жертва. Ее зовут Луиза Пеннел.

Льюис бросил быстрый взгляд на Анну, когда она передала девушке фото Луизы.

— И вы полагаете, что человек, с которым я должна была встретиться, к этому причастен?

— Возможно.

Увидев этот снимок, Николь как-то резко вдохнула:

— Там, в отеле, была еще одна девушка. Не могу утверждать, но мне кажется, она тоже его ждала.

У Анны кровь быстрее побежала по жилам.

— Вы узнаете ее?

— Я не уверена, но, возможно, это она. Она прибыла в отель через двадцать минут после меня. Она все оглядывалась, будто кого-то ждала, и я видела, как она тоже подходила к администратору.

— «Гросвенор» очень большой отель, весьма дорогой и фешенебельный, — придвинулась к ней Анна. — Почему вы решили, что она ожидает того же человека, что и вы?

— Потому что увидела, как служащий за стойкой указал на меня, словно говоря, что я тоже ожидаю того же господина. Девушка посмотрела на меня и отвернулась, а потом пошла дальше по вестибюлю. Тогда-то я и обнаружила, что зашла не с того входа, — я вспомнила, что несколько лет назад ездила туда на танцы и мы заходили с другой стороны.

Анна и Льюис затаили дыхание. Николь между тем продолжала:

— Когда я дошла до другого выхода, я увидела, что девушка едет вверх по эскалатору. Она обернулась, снова посмотрела на меня и поехала на следующий этаж. Тогда я и подумала, что, возможно, ошибаюсь, знаете ли, что у нее встреча с тем же человеком — с этим мистером Эдвардсом.

Анна отобрала еще две фотографии и передала их Николь:

— Посмотрите другие снимки, не торопитесь. По-вашему, это та девушка, которую вы видели?

Николь сконфуженно вздохнула:

— Извините, я не уверена. Как будто она, но я не уверена на сто процентов.

— Припомните еще что-нибудь. Может быть, во что она была одета?

— О да, конечно, это я помню, ведь в тот день было очень жарко, а она надела теплое пальто. Оно было темнобордового цвета и с бархатным воротником. На ней были еще туфли на высоком каблуке, а под мышкой — крохотная сумочка.

— Как удалось вам так четко все запомнить? — изумилась Анна.

— Когда я работала на рекламную компанию, — объяснила Николь, — то в мои обязанности входило приобретение разных вещей для коммерческих фотосессий. Я не была, конечно, известным костюмером, но об одежде я узнала много чего полезного. Вот почему, наверное, я не могу вспомнить лицо этой девушки — я смотрела на ее пальто.

К тому времени, как Анна с Льюисом вернулись в участок, было уже почти половина седьмого, и лишь после семи они закончили отчет о том, как опросили девушек.

— Говорю, это наша жертва, и Анна со мной согласна, — кивнул на нее Льюис.

Ленгтон постучал карандашом по краю стола:

— Вы поинтересовались, снимал ли некий мистер Эдвардс номер в каком-то из этих отелей?

— Ага. И там никто с подобным именем не фигурировал.

— Ну и что мы имеем после всех этих ваших болтаний?

Анна закрыла блокнот:

— Что Луиза Пеннел встретилась с неким мистером Эдвардсом десятого июня и спустя два дня переехала в квартиру к Шерон. Ее жалованья в клинике едва ли хватало на оплату жилья.

Ленгтон взъерошил волосы:

— И ты думаешь, ей платил этот мистер Эдвардс?

— Возможно. У нее появились новые наряды, причем некоторые — весьма дорогие.

— Но если она получила у него работу, почему она оставалась в клинике?

Анна пожала плечами:

— Может, этот мистер Эдвардс взял ее, так сказать, с испытательным сроком? Она часто опаздывала, часто прогуливала и, даже когда ее предупредили об увольнении, никак этим не озаботилась. Шерон сказала, что однажды она вернулась с жуткими синяками на руках. И с фингалом, который Луиза объяснила тем, что якобы упала на работе.

Ленгтон вдохнул поглубже:

— И мы до сих пор не просекли этого подонка и садиста.

— Думаю, мы подошли к нему ближе, — заметила Анна.

— Да что ты?! — саркастически воскликнул Ленгтон. Он встал с кресла и потянулся, сцепив руки над головой. — С последнего его выхода на связь — ничего полезного. Никаких «пальчиков» — только буквы, вырезанные из газет и наклеенные на почтовую бумагу. И теперь мы только сидим и ждем его следующего письмеца! Все, что у нас есть, — это то, что все записки были состряпаны одним и тем же человеком, который, возможно, и есть этот чертов мистер Эдвардс. Уж не знаю. Мы как будто бродим кругами.

Анне было немного досадно, потому что она считала, что очень даже неплохо отработала сегодняшний день. Однако, ничего не возражая, она молча сидела с блокнотом в руке.

— Сколько она платила в гостинице? — спросил Ленгтон.

Анна перелистнула страницу и посмотрела на шефа:

— Почти столько же, сколько отдавала Шерон. Но там она добывала деньги… не самым достойным образом. Да и переехав, делала то же самое.

— Они обе спали с мужиками за деньги — Шерон сама мне призналась, — резко сказал Ленгтон.

— Время от времени — да, но не регулярно. На протяжении шести месяцев она оплачивала аренду, бывала в обществе, назначала свидания с высоким темноволосым мужчиной и как-никак держалась за работу в стоматологической клинике.

— Да, да, мы все это знаем, — прервал ее Ленгтон, покрутив рукой, точно регулировщик. — Но хоть ты тресни, я не понимаю, что это нам дает, Тревис?!

— Что ей платил любовник. За что конкретно он ей платил — не знаю. Возможно, за интимные отношения. Но Шерон утверждала, что Луиза несколько раз предлагала ей наркотики — кокаин — и нередко из-за чего-то расстраивалась.

— Но что это нам дает?! — хлопнул Ленгтон ладонью по столу.

— Господи! Это дает нам еще больше сведений о подозреваемом! — огрызнулась Анна.

Ленгтон скривился:

— Если ты не в курсе, за две прошедшие недели мы так и не нашли никакой ниточки к тому, что ж это за фрукт такой — наш подозреваемый. Мы говорим, что он, должно быть, внешне похож на убийцу Черной Орхидеи, но ведь он может и не быть на него похож. У нас до сих пор нет положительного результата идентификации и нет — что еще более важно! — ни одного мало-мальского свидетельства против так называемого любовника Луизы Пеннел. У нас нет даже никаких доказательств, что он вообще ее трахал или что именно он разместил объявление в «Таймс». Мы в полной заднице, если хотите знать!

Анну и Льюиса спас Баролли, который постучал в дверь и просунул голову в кабинет:

— Хорошие новости! Изучили материалы видеонаблюдения из «Стрингфеллоу». Всего пятнадцать часов тягомотины, но зато нашли эту девицу на экране.

Ленгтон с облегчением раскинул руки:

— Идем же!

Ленгтон и Анна сидели в центре комнаты, Льюис поместился в отдалении. В помещении было тихо, свет выключили. Баролли стоял перед экраном с карандашом в руке. Когда начали просматривать видеозапись, он сделал знак Льюису нажать на паузу.

— Итак, тут мы видим ее первый раз. Она входит в клуб — вон справа, с самого края. Таймер не работал, но из показаний Шерон мы установили, что это около десяти часов. То есть вскоре после того, как они приехали.

Льюис пустил запись дальше, и Луиза Пеннел вошла в кадр: она казалась гораздо красивее, чем на любых фотографиях. На ней были сильно декольтированный топ с блестками и джинсовая мини-юбка — то и другое вроде бы из гардероба Шерон. У Луизы оказались длинные стройные ноги, и она носила босоножки на очень высоких каблуках, делавшие ее еще выше. В волосах у нее виднелся цветок, лицо было густо накрашено. Раздражало то, что перед ней все время мельтешили люди, закрывая девушку от камеры, — в особенности Шерон, как нарочно, без конца ее загораживала.

Камера видеонаблюдения висела на входе в танцевальный зал и фиксировала, как посетители клуба направляются в сторону мерцающих вспышек. Когда камера медленно повернулась к бару и дискотеке, танцовщицы на пилонах стали едва видимы — вокруг было совсем темно. Шерон постоянно вертела головой по сторонам, Луиза же как будто стушевалась. В одной руке она держала ридикюль, другую поднесла ко рту и грызла ногти. Шерон обернулась к Луизе и поманила ее за собой. Обе девушки растворились в темноте.

Баролли придвинулся к экрану:

— В следующий раз она попала в кадр, думается, часом позже. Это десятая запись. Снова она оказывается в кадре справа. Она тут одна, Шерон рядом не видно.

Льюис нажал на пуск, и они увидели, как Луиза, с пустым стаканом в руке, пробирается к бару. Один из барных стульев освободился, и она быстренько забралась на него. Она села там как на жердочке, скрестив длинные ноги, и принялась обозревать зал. Несколько раз ее толкнули, когда в толпе посетителей кто-то требовал, чтобы бармен его обслужил. Луиза открыла сумочку и склонилась к стойке. Она что-то сказала бармену, тот кивнул, и она, отвернувшись, стала смотреть на танцовщиц. Ей протянули стакан пива, она заплатила за него, все так же возвышаясь на стуле, — в это время перед ней остановился молодой парень с длинными волосами, убранными в конский хвост. Они быстро о чем-то переговорили, но девушку это явно не заинтересовало, и она демонстративно повернулась к нему спиной.

Детективы точно следили за призраком. Луиза на записи была такой живой — и при этом все они знали, какая ужасная кончина ожидала ее спустя три дня и три ночи.

Еще полчаса Луиза просидела на высоком барном стуле. Она выпила еще пива, к ней пару раз подходили посетители клуба. Казалось, ей было вовсе не интересно, чтобы ее «сняли», хотя сидела она в провокационной позе. Несколько раз она открывала сумочку, извлекала оттуда зеркальце, поправляла помаду и пудрила носик. Анна заметила, что именно эту сумочку и прислали в редакцию газеты.

— У меня сейчас в горле пересохнет, — нетерпеливо сказал Ленгтон, наблюдая за тем, как Луиза заказывает третий стакан пива.

Джеймс посмотрел на часы. Видео шло без звука, так что они смотрели его в тишине, изредка нарушаемой чьим-то невольным шепотком. Несмотря на то что из комнаты следственной бригады то и дело доносились телефонные звонки и приглушенные голоса, все предельно сосредоточились на экране.

Спустя три четверти часа Луиза слезла со своего высокого сиденья и вышла. Вот прошла Шерон в обнимку с молодым рок-музыкантом. Если она и искала Луизу, то вовсе не казалась обеспокоенной. Льюис остановил запись, и Баролли посмотрел на свой список. Это была не последняя запись.

— У нас есть еще два попадания ее в кадр. Следующий — на выходе. Там же, где она показалась впервые.

Луиза стояла совсем одна, оглядываясь, возможно в поисках Шерон. На сей раз у нее был в одной руке пустой бокал для шампанского и сумочка — в другой. Она вернулась обратно в темное нутро клуба, и фильм на этом опять остановился.

— И наконец, последний — и, к сожалению, самый короткий — эпизод с Луизой. Там она проходит через бар, но нигде не садится. Похоже, у нее через руку перекинуто бордовое пальто.

На экране Луиза прокладывала себе путь через забитый посетителями бар. Ее то и дело толкали, но она не обращала на это внимания. Клуб был полон под завязку. И снова она будто кого-то искала — то ли Шерон, то ли кого-то другого.

— Итак, она берет свое пальто и возвращается в барный зал — положим, в поисках Шерон, которая, как мы знаем, уже ушла со своим рок-н-ролльщиком. И сколько там времени, по-вашему? — спросил, подавив зевок, Ленгтон.

— Четверть двенадцатого, может, уже и половина. Все, что мы видели, крутится в режиме реального времени.

— Черт, я уверен, что она встретилась со своим убийцей или в клубе, или возле него. Это есть на записи?

— Тут нам не повезло. Там пошла перезапись.

Ленгтон откинулся в кресле, указывая на экран:

— Тащите сюда этого бармена — пусть тоже посмотрит. Еще кого-нибудь приведите, кто был той ночью в клубе. Кто-то же должен был что-то видеть! Хотя вряд ли — учитывая, как продвигается наше чертово расследование. — Он потер подбородок. — Не понимаю. Она эффектно восседает у барной стойки, возвышаясь над всеми, — и мы не нашли никого, кто хотя бы ее запомнил. Я бы такую запомнил, а вы?

Он посмотрел на Баролли, тот пожал плечами. Льюис сказал, что, возможно, и запомнил бы. Ленгтон уже хотел подняться и уйти, когда заговорила Анна:

— Она не отпечаталась ни у кого в памяти. Да, она красива, но постоянно грызет ногти и оглядывается по сторонам, будто кого-то ждет. Мужчины легко могут угадать ее бедственное положение. А также, на мой взгляд, они легко могут определить, что перед ними проститутка. Нам известно, что она этим занималась, когда подрабатывала в гостинице…

— Благодарим за столь глубокое проникновение в суть дела, Тревис, — язвительно оборвал ее Ленгтон.

— А еще я думаю: что, если кто-то велел ей забрать пальто и она искала Шерон, чтобы сказать, что собирается уйти?

— Отчего ты так решила?

— В конце записи мы видим Луизу с пустым бокалом для шампанского. Когда мы наблюдали ее раньше, она пила пиво. Цена на шампанское довольно высока, так что вряд ли она сама себе его купила, — Шерон не раз говорила, что та деньгами не разбрасывалась. Кстати, сумочка у нее точно такая, что прислали в редакцию.

— Спасибо, Тревис, хорошо, — чуть улыбнулся Ленгтон. — И теперь вы с Баролли отправляетесь в клуб — посмотрим, что вы там нароете. А еще надо подкорректировать описание одежды, которая была на жертве. Шерон Билкин сказала, что Луиза была в черном платье, но мы-то видим, что это не так. Внесите в описание девушки другой стиль одежды — кто знает, может, и вырвемся мы наконец из замкнутого круга.

День семнадцатый

На следующее утро, приступив к работе уже в семь тридцать, Анна чувствовала себя совсем разбитой. Ей почти не удалось поспать: что-то в записи видеослежения всю ночь не давало ей покоя. Также ей пришло на ум, что если бы Луиза договорилась со своим любовником встретиться в клубе, то у них была бы запись звонка.

Когда Тревис явилась в комнату следственной бригады, Бриджит удивленно посмотрела на нее:

— Вас ведь не должно тут быть до полудня. Разве вы не собирались в «Стрингфеллоу»?

— Собиралась, но я хочу еще раз просмотреть запись.

Бриджит указала на кабинет Ленгтона:

— Она у него.

Анна постучалась в дверь к шефу и подождала. Когда Ленгтон открыл дверь, он был без пиджака и выглядел так, словно просидел тут всю ночь: вид у него был несвежий, а на столе, возле переполненной пепельницы, выстроился целый ряд одноразовых чашек из-под кофе. За спиной у него работал телевизор, на котором застыла в паузе запись видеонаблюдения.

— Доброе утро. Я хотела просмотреть видео, — сказала Анна, когда он вернулся к столу.

— Милости прошу, — отозвался Ленгтон, указывая на экран.

Придвинув стул поближе к телевизору, Анна сказала Джеймсу, что всю ночь не могла уснуть, думая о том, что Луиза наверняка должна была сделать звонок. Он помотал головой:

— Нет, Льюис проверил все звонки с номера Шерон. А та говорила, что никогда не видела, чтобы у Луизы был мобильник.

— Но это еще не означает, что у нее и впрямь его не было, — заметила Анна.

Ленгтон косо глянул на нее:

— Мы расспрашивали в стоматологической клинике — никто там не припомнил, чтобы она пользовалась мобильным телефоном, так что, похоже, ты без толку провела бессонную ночь.

Анна надулась:

— Ну что ж, это даже лучше.

— Я тоже не смог уснуть. — Он закурил сигарету и указал на телевизор. — Я думал: что, если мы смотрим записи не в том порядке?

— Точно, об этом я тоже думала ночью.

Он склонил голову набок.

— У нас ведь множество записей, — продолжала Анна, — и все они без временного кода.

Ленгтон кивнул:

— И что ты об этом думаешь?

— Думаю, последние кадры, где у Луизы перекинуто через руку пальто и где она с пустым бокалом от шампанского, могли быть сняты значительно раньше.

— И что это нам дает?

— Помнишь, как она сидела у барной стойки, будто кого-то ожидала, постоянно оглядываясь вокруг?

— Да. И?.. — Он вздохнул, гася окурок.

— И то, как она была одета. Словно хотела о себе заявить.

Анна вынула из портфеля книгу и показала ему фотографию Элизабет Шорт:

— Смотри, какой у нее макияж: белая основа, густо-красная помада и черная подводка.

— Да. И что?

— Ну, если она встречалась с нашим загадочным мужчиной и мы предполагаем в нем вариант Свенгали, то она должна была накраситься так, как ему и хотелось бы, а ее декольтированный топ и эта короткая юбка…

— Ну же! — в нетерпении поторопил ее Ленгтон, покачиваясь в кресле.

— Она знала, что он там будет.

Ленгтон кивнул, затем резко отодвинул кресло и взял в руки пульт:

— Ладно, прогоним запись в том порядке, как, на наш взгляд, все это было на самом деле, и посмотрим, будет ли разница.

Сидя бок о бок, они просматривали записи одну за другой, пока наконец не увидели ту, где девушка сидит у барной стойки, заказывает пиво и так далее. Прогнав до конца, они уставились в молчании на застывшее на экране изображение Луизы.

— И такая вот хренотень целых полчаса. Что ты об этом думаешь?

Анна не торопилась с ответом.

— Думаю, убийца был в клубе, — сказала она наконец. — И кто-то непременно должен был его видеть.

Ленгтон кивнул, взглянул на часы:

— Я отправлюсь в клуб вместе с вами. А теперь мне нужен душ, и не помешало бы позавтракать.

— Сомневаюсь, что там кто-то будет: еще нет девяти.

Ленгтон открыл дверь, и на него едва не налетел раскрасневшийся Льюис:

— Еще одно письмо!

«Некая девушка получит то же, что получила Л. П. раз уж она доносит на меня. Поймайте меня если можите».

На обороте конверта было приписано: «Л. Пеннел свое получила. Кто следущий?»

Вскоре патрульная машина мчала Ленгтона, Анну и написанное от руки письмо в судебно-криминалистическую лабораторию для экспертизы почерка. Не успели они приехать, как из штаба расследования сообщили, что звонил Дик Рейнольдс. Он тоже получил еще одно письмо, но не написанное от руки, а составленное из вырезанных газетных букв: «Я изменил решение. Вы не пойдете на чесную сделку. Убийство Орхидеи доказано».

Эксперт-почерковед заключил, что написавший послание затрачивал огромные усилия на то, чтобы замаскировать свою манеру письма, используя печатные буквы и притворяясь не особо грамотным. Между тем сам стиль и структура письма выявляли в авторе человека образованного. Эксперт терпеть не мог, когда на него давили, требуя преждевременных заключений, однако сказал, что, по его мнению, автор письма очень эгоистичен и еще, возможно, он музыкант.

— Музыкант? — переспросил Ленгтон, едва сдерживая нетерпение. — Что вы имеете в виду? Что же в этом письме подталкивает вас к такому выводу?

— Отдельные буквы выделены так, будто он придавал им некую мелодическую значимость.

— В самом деле? А как же то, что он пытался замаскировать свою манеру письма? — съехидничал Ленгтон.

— Одно другому не мешает.

Эксперт добавил, что письмо обнаруживает непомерное самолюбие писавшего, а также и то, что автор послания не умеет хранить секреты. А еще, по его мнению, написанное являлось правдой.

После лаборатории Анна с Ленгтоном отправились в редакцию газеты «Сан». Баролли по телефону подтвердил, что по формулировке это письмо было почти идентично тому, что писал некогда убийца Черной Орхидеи, — с той разницей, что, в отличие от лос-анджелесского убийцы, отправитель не назвал имя следующей жертвы.

Анна заметила, какое тягостное впечатление произвели эти письма на Ленгтона: послания много о чем говорили, но не давали никакой ниточки к их отправителю. У следственной бригады не было отпечатков пальцев — имелось только написанное от руки письмо и мнение эксперта, что все записки, полученные ими на сегодняшний день, отправлены одним и тем же человеком.

Рейнольдс ожидал их у стойки секретаря. Когда он передавал Ленгтону послание в пластиковом пакете, зазвонил его мобильник. После разговора Дик был явно в шоке:

— Пришло еще одно. Оно в отделе почты.

В третьем часу дня Ленгтон и Анна вернулись в штаб расследования. Команду буквально оглушило сообщение о том, что Рейнольдс получил вторую записку от убийцы.

Ленгтон прочел послание вслух: «Еле ползете. Человекоубийца щитает что следствие Красной Орхидеи выдохлось».

Льюис тут же вручил Ленгтону еще одно: «Я решил не здаваться. Слишком много смешных и глупых полицейских. Мститель за Красную Орхидею».

Ленгтон окинул взглядом следственную бригаду и тряхнул головой:

— Это просто невероятно! Четыре послания от сумасшедшего ублюдка — и мы не можем усмирить этого долбаного журналиста Рейнольдса! Он намерен опубликовать письма!

— О чем они нам говорят? — спросил Льюис.

Ленгтон метнул в него яростный взгляд:

— Что он выделывается над нами — надо мной, в частности, — и что, если верить написанному, он готовится к новому убийству!

— Но он говорит, что кто-то «доносит». Кого он имеет в виду? — вставил Баролли.

— Не знаю, черт подери!!! — взревел Ленгтон. — Думаю, он просто меня подхлестывает! — И он ринулся к своему кабинету.

Анна проводила его взглядом. Весь помятый, так и не успевший принять душ, Ленгтон вызвал в ней искреннюю жалость.

— Ты собираешься в клуб? — спросила она вдогонку.

— Нет, у меня здесь работы через край. А ты иди туда и возьми Баролли. — Он захлопнул за собой дверь.

Спустя пятнадцать минут Анна с Баролли были уже на пути к «Стрингфеллоу». Ехали они в патрульной машине без опознавательных знаков, оба на задних сиденьях. По пути Анна объяснила Баролли, что запись видеослежения следует смотреть в другом порядке.

— Возможно, — отозвался тот. — Знаешь, сколько всего записей мы перерыли? Я не виноват, что где-то перепутали.

— Никто тебя и не обвиняет, — сказала она спокойно.

— Пятнадцать часов я с этим возился. Пятнадцать часов!

— Да, знаю. Ты, кстати, проверил, был ли у Луизы мобильный телефон?

— Проверил. Да мы и не думали, что был. Но в то же время она могла купить какой-нибудь дешевенький, одноразовый.

— А все звонки с городского телефона Шерон ты проверил?

— Да, ты разве не читала отчеты? Парикмахеры, агенты, наращивание ногтей, окраска волос, гимнастические залы! Черт возьми, я все перешерстил! Ни единого звонка нашему подозреваемому, если только он сам не держит какой-нибудь салон, — вот девчонкам-то повезло! Может, один из тех, что наводит им красоту, и есть наш подозреваемый? Черт его знает!

Баролли пыхтел и дулся почти всю дорогу к клубу. У обоих уже начало подводить животы, но завтрак, похоже, не предвиделся.

Анну и Баролли встретил менеджер клуба — суетливый мужчина, которому не терпелось поскорее оттрубить свой рабочий день. Он договорился с обоими швейцарами и двумя барменами, чтобы те пришли пораньше пообщаться с детективами, но никто из них еще не приехал. Через переплетение проводов, тянувшихся от нескольких пылесосов, мимо уборщиков, что собирали в мусорные пакеты осколки стекла, пустые сигаретные пачки и окурки, оставшиеся с предыдущего вечера, менеджер провел следователей к кабинке с бархатной занавесью. Там, укрывшись от досужих взоров, Анна и Баролли уселись ждать.

Посмотрев через зал на то место, где некогда сидела Луиза Пеннел, Анна выбралась из кабинки и прошла к бару. Она села на высокий стул, оглядела просторный танцпол. Благодаря зеркалам за барной стойкой ей был прекрасно виден весь огромный клуб. Если Луиза Пеннел кого-то ждала, как предполагала Анна, то она выбрала великолепное место: оттуда просматривался главный вход и все пространство — от места администратора до дискотеки. Тревис крутанулась на стуле, затем соскользнула с него и отправилась в дамскую комнату. Там тоже вовсю шла уборка: группа девушек, трещавших между собой на португальском, подбирала бумажные платки и клочья туалетной бумаги, валявшиеся по всему полу.

Когда Анна вернулась в кабинку, Баролли попивал кофе.

— Кто-нибудь расспросил работников гардероба?

— Нет.

— Так, мы видели Луизу сначала без пальто, затем с пальто, снятым и перекинутым через руку, — значит, она должна была оставить его в гардеробе.

Баролли нетерпеливо посмотрел на часы:

— Пойду спрошу менеджера, может ли он связаться хоть с кем-нибудь, кто работал в ту ночь.

Спустя десять минут к ним подошел коренастый, коротко стриженный мужчина в летной куртке и джинсах.

— Хотели меня видеть? — скупо спросил он.

— Да. Не желаете присесть? — указала Анна на место возле себя.

— Ладно, но, знаете ли, я сегодня не работаю. Я обычно прихожу к самому открытию. — И мужчина скользнул в кабинку. Он оказался таким широченным, что случайно задел Анну локтем.

— Я весьма ценю ваше время, — сказала она приветливо и открыла папку, чтобы достать снимки Луизы Пеннел.

— Мне их уже показывали, — буркнул он.

— Я знаю, но буду вам весьма признательна, если вы посмотрите на них опять.

Он вздохнул:

— Я уже говорил, я работаю на входе. У нас каждую ночь сотни девчонок. Я запоминаю тех, кто как-то оскандалился, или просто известных, но эту девушку я вообще не помню.

Анна выложила фотографию Луизы с цветком в волосах.

— Нет. Не помню, чтобы когда-то ее здесь видел. Извините.

Тогда Анна положила на стол изображение подозреваемого.

Мужчина посмотрел на набросок и помотал головой:

— Я не знаю. То есть он вполне мог быть в нашем клубе, но не могу сказать, что я его помню. Если вам известно, что он член клуба, это могло бы помочь, а так — нет, я его не знаю.

— По-вашему, он старше обычных посетителей вашего клуба?

— Я бы так не сказал. Мы всех принимаем — любых габаритов и возрастов. Сюда много приходит мужиков среднего возраста: девчонку, там, молоденькую снять, на танцы посмотреть. Но мое место снаружи.

— Ну, большое вам спасибо.

— Я могу идти?

— Да, благодарю вас.

Он выбрался из кабинки и прошел прямо к выходу, где встретил другого такого же широкоплечего мужчину, ростом не меньше шести футов и четырех дюймов. Их недавний собеседник указал на Анну и вышел на улицу.

Тревис подвинулась, чтобы следующему швейцару освободить побольше места рядом с ней. От него несло дешевым одеколоном, а волосы были смазаны гелем и зачесаны назад.

— Меня об этой девушке уже спрашивали, — сказал он, усевшись.

— Да, я знаю. Но мы все же надеемся, что-то всколыхнется в вашей памяти.

— Хорошо, я понимаю. Я читал о ней, но знаете, как я уже говорил раньше, не помню, чтобы я ее видел. К нам приходит каждую ночь по сотне таких.

Анна едва сдерживала себя:

— Да, я это знаю, но не могли бы вы снова взглянуть на фотографии? Пожалуйста.

Прозвучал практически тот же ответ, что и от предыдущего швейцара. Когда он вышел, Анна вздохнула с облегчением: от его одеколона ей чуть не сделалось дурно.

— Не повезло? — хмуро взглянул на нее Баролли.

— Нет.

— Ну, я ж говорил, что уже опросил их, а также таксистов, что работали в ту ночь у клуба.

— А что у нас с гардеробщицей?

— Пока не пришла. Будет через полчаса.

Анна вздохнула: у нее было ощущение, что они тратят время впустую.

— А вот и бармен, — сказал Баролли, кивком указав на стойку администратора, от которой к ним направлялся высокий симпатичный мужчина в джинсах, футболке и кроссовках.

— Привет, я Джим Картер, — улыбнулся бармен. — Я бы приехал раньше, но у меня машина сломалась. — Он юркнул в кабинку и подсел к Анне.

Тревис представилась, в то время как Баролли со скучающим видом вышел.

Анна выложила на стол фотографии и рисунок:

— Вы вообще ее припоминаете?

Он отрицательно покачал головой:

— Нет, и парень этот мне не знаком.

Анна указала на барную стойку:

— Она достаточно долго сидела вон на том стуле. Можем мы туда пройти?

— Разумеется, я к вашим услугам.

Анна забралась на тот же стул, где сидела Луиза Пеннел, а Джим Картер прошел за стойку.

— В ту ночь, когда она пропала, она сидела здесь очень долго. Она два раза брала пиво — в стаканах, не в бутылках.

Джим кивнул:

— Если я обслуживаю клиентов, я все время в движении. Мы делаем массу коктейлей — смешиваем их, подаем, смешиваем и подаем.

— Она платила за выпивку монетами, выкладывая их на стойку.

Анна крутнулась на стуле и оперлась на стойку локтями. Джим стоял, уперев руки в бока, так ничего и не припоминая.

— Она постоянно оглядывалась на дверь, будто кого-то ждала.

Однако он снова пожал плечами. Анна описала, как Луиза была одета, — бармен по-прежнему ничего не мог припомнить.

— Я бы рад вам помочь, но увы. Она, наверное, была очень привлекательная, но, когда я работаю, я вообще не успеваю думать или специально кого-то запоминать.

Анна поблагодарила его, Джим направился к выходу, а она осталась сидеть у стойки. Она видела, как он болтает с обоими швейцарами, по-прежнему слоняющимися по вестибюлю. Все трое повернулись посмотреть на нее, словно обсуждая, как у них напрасно отнимают время.

Мимо них прошагал Баролли с еще одной чашкой кофе — Анна видела его в зеркале за стойкой бара. Он пересек зал, вышел в кабинку и, поставив кофе, плюхнулся на диванчик. Она наблюдала, как он нетерпеливо притоптывает ботинком, посматривает на часы и потягивает кофе. Наконец он откинулся на спинку и, поймав ее взгляд, пожал плечами, показал на кофе — Анна помотала головой.

Прошло еще десять минут, прежде чем приехала Дорин Шарп. Мать-одиночка, только разменявшая третий десяток, она работала в клубе гардеробщицей.

— Это не займет много времени. — Вернувшаяся в кабинку Анна уже в который раз выложила на столик фотографии Луизы Пеннел. — У нее было темно-вишневое пальто с бархатным воротником, — сказала она и описала прочие приметы погибшей.

Дорин не спешила. Она пересмотрела одну фотографию за другой и облизнула губы.

— Я читала об этом убийстве, — сказала она тихо. — Это ужасно. Они называли ее Красная Орхидея, так?

— Да, верно.

— Она не дала мне чаевых.

— Простите… — подалась вперед Анна.

— Она оставляла пальто. Я повесила его на вешалку, дала ей номерок. Знаете ли, в клубе свои правила вежливости: посетители не платят за то, что сдают одежду на хранение, — но здесь принято давать чаевые.

— Вы запомнили Луизу Пеннел?

— Ее пальто так не соответствовало тому, что было надето под ним, — сильно декольтированная кофточка и коротенькая юбка. Такие пальто носили скорее богатенькие тинейджеры в пятидесятых. Я похожее купила как-то в секонд-хенде, только мое было зеленое, с отложным воротником и шестью бархатными пуговицами, а у нее — темно-красное, точнее, темно-вишневое, из «Харродса». Я видела ярлычок.

Анна была изумлена.

— Я повесила его на вешалку и дала ей номерок. Было еще совсем рано. У меня есть своя система, знаете ли: ранних пташек я размещаю на самой дальней вешалке, потому что уходят-то они последними. Не спрашивайте меня почему, но это так. У нас большой наплыв публики между одиннадцатью и двумя: люди приходят после разных шоу или званых ужинов, чтобы посидеть тут часок-другой, — и если у тебя нет какой-то системы в размещении одежды, то будешь носиться тут в поисках нужной вешалки как полная идиотка.

— Итак, вы приняли ее пальто.

— Да, и повесила его на дальнюю вешалку. Она забрала номерок и, кажется, пошла в барный зал.

Анна едва могла поверить своим ушам.

— Было где-то половина двенадцатого, может, чуть позже, когда она вернулась. Я сказала, что рановато она уходит, а она ответила, что ей надо идти. Я достала ее пальто, перекинула ей через стойку — и она вышла, даже спасибо не сказав, не говоря уж о чаевых.

Анна показала гардеробщице набросок с подозреваемым:

— Это всего лишь изображение человека, которого могла ожидать Луиза. Вам доводилось его видеть?

— Я как раз о нем и подумала, — сказала Дорин, побарабанив пальцами по рисунку.

— Вы его видели? — чуть не подпрыгнула Анна.

— Думаю, видела. Хотя и не могу быть уверена на все сто.

— Видели в клубе?

— Нет, на улице.

— Возле клуба?

— Да, возле пожарных дверей — они выходят на аллею. Когда кто-то из нас хочет перекурить, мы выходим оттуда. В конце аллеи есть дорога, которая проходит позади клуба. Она всего в нескольких футах от здания, и клиенты думают, будто могут там парковаться, — а у парковщиков там каждый день беготня, они расшвыривают талоны со штрафами, точно конфетти!

— И вы там видели этого мужчину?

— Ну, я не уверена на сто процентов, но, возможно, это был он. Я не особо его разглядывала, но я видела, как он сидит в своей машине.

— Вы знаете, какой марки была эта машина?

— Черная, вся сияющая, бросается в глаза, может быть, новенький «ровер»? Я не очень хорошо разбираюсь в машинах, но у моего босса на другой работе точно такой же, насколько я помню.

— Он сидел в машине?

— Да, затем он вылез и прошел к пассажирской дверце, а девица как раз подошла к машине. Он открыл дверцу, и девушка как бы шарахнулась назад. Тогда он толкнул ее вперед, и они как будто повздорили, но с того места, где я стояла, ничего не было слышно. Она кинулась от него в сторону, но он схватил ее за руку и затолкал в машину. Он с такой силой захлопнул дверцу, что вся машина дернулась. Почему я это запомнила? Во-первых, из-за пальто, а во-вторых, я тогда еще подумала, что это, наверно, ее отец, и, как мне показалось, она чересчур для своих лет накрасилась. Ей ведь, наверно, было всего двадцать два?

— Да, — кивнула Анна и, посмотрев на Баролли, который сидел, уставившись на Дорин в полном молчании, уточнила: — И он выглядел как на этом наброске?

— Да. Тонкие черты лица, короткие волосы, и на нем было это длинное темное пальто. Похоже на него. Достаточно высокий, но не очень хорошо сложенный.

— Можете вы припомнить что-то еще?

— Нет, я вернулась в клуб фактически прямо перед тем, как они отъехали. Я ведь могу выйти только на несколько минут, а не то там, в гардеробе, начнется свистопляска. Мне иногда даже приходится кого-нибудь просить приглядеть за номерками. Обычно я прошу одну из девчонок, что работают в туалетах: они там дежурят по двое, потому что люди оставляют после себя столько всякой грязи…

Только Анна хотела поблагодарить Дорин за помощь, как гардеробщица уронила к их ногам еще одно сокровище:

— С ней еще была подружка, блондинка, — она частенько бывает в нашем клубе. Испорченная штучка. Она не пробыла здесь и часу.

Анна закрыла глаза. Это, вероятно, была Шерон.

— Вот, и мне пришлось принять от нее пелерину — ну, знаете, такую меховую, что сейчас так в моде. Ее же невозможно повесить на вешалку — приходится как-то завязывать, иначе соскользнет. А эта юная особа сделала мне внушение, чтобы я не вздумала завязать узелок на тесемке. Как бы то ни было, она вернулась, и та была вместе с ней.

— Простите, кто был вместе с ней?

— Ну, ваша погибшая девушка — она была вместе с ней. Они о чем-то заспорили, и тогда блондинка открыла свою сумочку и дала той немного денег.

Анна порылась в папке и вынула фотографию Шерон, которую публиковали в газетах:

— Вот эта блондинка?

— Да, это она. В смысле, я с ней не знакома, но я видела ее фото в газетах и узнала обеих. Блондинка имела на нее какое-то влияние, и между ними явно была какая-то размолвка — она почти швырнула той деньги, что-то крикнула ей визгливым голосом и даже вроде оттолкнула ее. Ну, знаете, будто чмокнула на прощание, а на самом деле толкнула.

Анна вернула фотографии обратно в папку, а Баролли задал следующий вопрос:

— Почему вы не пришли к нам с этой информацией?

Дорин даже испугалась:

— Ну, знаете ли, я не думала, что это кому-то интересно. Я думала, все это совсем не важно. А что, это на самом деле важные сведения?

— Вы очень нам помогли, — просияла Анна, хотя и не ощущала особой радости. Она очень злилась на Шерон, что та не сказала им правду о своем последнем ночном выходе с Луизой.

Дорин провела их к пожарному выходу. Дорога и впрямь была совсем недалеко от дверей и, как указала гардеробщица, очень хорошо освещалась. Когда они вернулись в клуб, Дорин, которая теперь возомнила себя детективом, остановилась показать им раздевалку.

— Я думаю, они что-то не поделили. Как я сказала, я не точно слышала, что они говорили, но это была совсем грязная ругань. Погибшая девушка очень из-за этого расстроилась. Она пошла в дамский туалет, а через минуту потребовала свое пальто.

Дорин собралась было повторить все, что она говорила о своей системе развешивания одежды, но Анна прервала ее:

— Вы нам действительно очень помогли, Дорин. Спасибо!

— А награда полагается?

Баролли глянул на Анну, уже направляясь к выходу:

— Нет, сожалею, не полагается.

Баролли уже завел мотор, когда Тревис вернулась к машине.

— Черт, это невероятно! — пробормотал он.

— Что? Думаешь, она лжет? — спросила Анна, захлопывая дверцу.

— Нет. Я не опросил в прошлый раз всего одного человека — и вот где она, удача! Хотя не слишком-то много мы от нее узнали.

— Хочешь пари? Я думаю, эта дурочка Шерон обвела нас всех вокруг пальца, и потому я хочу немедленно ее увидеть. Знаю, это было бы слишком крупной удачей, но не мог бы ты проверить, видел ли дорожный инспектор, как парковалась та машина? Дорин сказала, они шлепают талоны на каждое паркующееся на той дороге авто.

Баролли кивнул и стал звонить по мобильнику, Анна же со своего телефона попыталась связаться с Шерон. Ей не ответили. К тому времени, как они вернулись в участок, было уже за полдень. Когда Тревис отчитывалась перед Ленгтоном, их прервали сообщением, что никакого штрафного талона ни на какой черный «ровер» не выдавалось; прочие же транспортные средства, парковавшиеся на дороге за клубом, вскоре будут проверены, — возможно, одно из них действительно принадлежит их подозреваемому. Два шага вперед, один назад.

К трем часам Анна так и не смогла дозвониться до Шерон.

Вся следственная бригада собралась на совещание. Ленгтон получил еще одну записку от убийцы. В ней значилось: «Л. П. заслужила смерть, другая жертва заплатит ту же цену» — частью вырезанными из газет буквами, частью от руки — и было подписано «Убийца Орхидеи». Эксперты-криминалисты подтвердили, что это письмо составлено тем же самым индивидом, умышленно делающим в словах ошибки.

Представитель по связям с общественностью исполнился энтузиазма — он желал лишь уточнить, что можно, а чего нельзя выносить на публику. Ленгтон, так и не выявивший подозреваемого, оказался в тупике. Создавалось впечатление, что, как и заявлял убийца, полиция не в силах его поймать. Несмотря на наглость, с которой он посылал свои записки в штаб расследования, почтовые штемпели указывали на столь отдаленные друг от друга районы города, что выявить отправителя не представлялось возможным. Дешевая линованная писчая бумага и крафтовые конверты продавались оптом. Тот, кто их отправлял, не лизал клеевую полоску на конверте, чтобы не оставить образца ДНК, и даже нигде не приложился пальцем.

Ленгтон старательно делал хорошую мину при плохой игре, но удавалось ему это уже с трудом. Даже с учетом последней информации из ночного клуба, они так и не приблизились к установлению личности высокого темноволосого незнакомца. Его рисованное изображение публиковалось в газетах уже три дня подряд, но, как ни странно, никто не откликнулся. Начальство давило на бригаду, считая, что следует привлечь к работе второй состав. Для Ленгтона это фактически означало бы удаление от дела.

Тревис полагала, что, после того как профессор Марш слила информацию редактору газеты, психологиню больше не привлекут к расследованию. Однако Анна ошибалась: профессор Марш, как всегда элегантная и безупречная, явилась по окончании совещания и прошла прямо к Ленгтону в кабинет.

Все ждали, пока они выйдут, и Анна снова набрала номер Шерон Билкин. Ответа не последовало. На сей раз ее автоответчик не щелкнул, но издал какое-то жужжание. Анна позвонила миссис Дженкинс, домовладелице, — и тоже безуспешно. Как и другие сотрудники следственной бригады, она чувствовала глубокую разочарованность. Детективы тихо друг с другом переговаривались, обсуждая заявления и бесконечные телефонные звонки, поступавшие в участок. На сегодняшний день у них имелись лишь трое «исповедников» — трое мужчин различного возраста явились в участок, чтобы признаться в убийстве. При любом расследовании появлялись такие вот вредители, и кое-кто из них уже был знаком полиции. Их настойчивое «Я это сделал» только отнимало время у следователей. Все трое были опрошены и отпущены восвояси.

Ленгтон вернулся в комнату следственной бригады почти без четверти шесть в сопровождении профессора Марш. Внешне он не проявлял к ней никакого внимания, — во всяком случае, он холодно и равнодушно предложил ей присесть. Она извлекла из портфеля свои записи и папки, выложила их на стол, затем уселась и выпрямила спину.

— Я изучила материалы по делу убийства Элизабет Шорт, как, очевидно, все вы это сделали, сопоставляя записки и угрозы, получаемые по делу Красной Орхидеи. — Она подняла фотографии обеих девушек. — Если мы должны поверить в то, что наш преступник одержим лос-анджелесским убийцей и маниакально добивается зеркального сходства, то перед нами серьезная угроза того, что он убьет опять.

Анна скосила глаза на Льюиса — тот посмотрел на Баролли и закатил глаза.

Психологиня продолжала просвещать их относительно лос-анджелесских жертв, которые все были убиты одним и тем же человеком. Первая погибла до Элизабет Шорт: она оказалась наследницей и была жестоко убита в ванне в собственных апартаментах.

— Убийство первой жертвы, при всей своей грубости и жестокости, все-таки не отличалось характерными особенностями от убийства Элизабет Шорт. А вот третья жертва… — Эшлин подняла фотографию женщины, которую звали Джин Аксфорд Френч. — Да, ее тоже зверски били и топтали ногами, как и жертву номер один, но рот у этой девушки был разрезан почти один в один, как у Черной Орхидеи. Помадой жертвы убийца сделал на ее обнаженном теле непристойную надпись: у нее на груди он печатными буквами написал «FUCK YOU». Как в случае с вашей жертвой, Луизой Пеннел, и как в случае с Черной Орхидеей, вся одежда убитой пропала. Убийца отсчитал четыре недели после того, как убил Элизабет Шорт, и, возможно, убил кого-то еще — месяц спустя. Никому не было предъявлено обвинение по этим убийствам, и считалось, что убийца покинул Лос-Анджелес или лег на дно.

Ленгтон кашлянул, и Эшлин обернулась к нему.

— Я вовсе не хотел выразить свое нетерпение, профессор Марш, но все это уже есть в газетах! Мы в курсе этих подробностей. Мы, конечно, не имеем ученых степеней, но мы прочитали досье по тем убийствам, книжки и прочее.

— Мне это известно, — сказала она с обидой. — Извините, если я повторяю то, что вы узнали и до меня, но я думаю, мне необходимо объяснить причины моих серьезных опасений. Очень опасный преступник все еще на свободе, и, полагаю, он готов совершить новое убийство. Не следует думать, что в его письмах содержится всего лишь угроза — некая уловка ради газетной славы. Доставляя себе удовольствие такой игрой, он уверен, что вам известен сценарий убийств в деле Черной Орхидеи…

— Профессор Марш, — прервал ее Ленгтон, — мы достаточно серьезно восприняли каждый его контакт с нами. И если он действительно намерен совершить новое убийство, нам необходим психологический профиль преступника, который поможет нам его поймать. До сих пор у нас пока что единственный подозреваемый.

— Которого вы так и не смогли выследить, — парировала она.

— Но это не значит, что мы не пытаемся, — сказал Ленгтон, поджав губы.

— Если он намерен убить кого-то еще, это будет некто, кому была знакома Луиза Пеннел. В его последнем послании сказано, что она заслужила смерти, что она предала его, правильно?

— Да, — тихо ответил Ленгтон.

— Тогда вы должны понять, что главное его намерение — доказать, что он умнее вас.

— Меня? — отозвался Ленгтон, точно насмехаясь над ней.

— Да, вас. Затеянная им игра, хоть и направлена против всей полиции в целом, на деле — игра в кошки-мышки с тем человеком, который возглавляет охоту на него, и этот человек — вы. Верно? Его послания адресованы лично вам, правильно?

— Да.

— В случае с Черной Орхидеей убийца отправлял копии своих писем в прессу. Когда его фактически арестовали, он пришел в бешенство, крича, что все это фальшивка и что он убьет того, кто их прислал. И сейчас я пытаюсь вам прояснить: ваш убийца непредсказуем. Его ярость потребует выхода, то есть нового убийства, и жертвой явится некто, кого знает он и кого знаем мы.

Льюис поднял руку, желая что-то сказать, но она предпочла этого не заметить.

— Это будет кто-то причастный к нашему расследованию, кто-то, кто владеет информацией о том, кто же есть настоящий убийца.

— Из всех нами опрошенных никто о нем вообще не знал, не говоря уж о том, чтобы дать какой-то ключ к установлению его личности.

— Значит, возвращайтесь к исходной точке и проверяйте снова. Я действительно уверена, что его угрозы вполне реальны и что кто-то из знавших Луизу владеет ключом.

Ее ум позволял с успехом восполнять нехватку информации. Как показалось Анне, Ленгтон вполне сработался с консультантом-психологом. И если то, что говорила сейчас Марш, правда, то никто из них сегодня домой не вернется.

Профессор Марш еще добрых полчаса, точно в суде, держала речь, в подробностях обсуждая каждую записку убийцы, но так и не выдала ничего конкретного, что помогло бы схватить преступника, кроме своей обеспокоенности, что они, возможно, проглядели к нему ключ.

Анна прошла к столу Льюиса. Тот болтал с Баролли:

— …Несет какой-то бред собачий. То есть вещает нам с умным видом то, что мы и так все знаем, — и разглагольствует, разглагольствует…

Анна похлопала его по плечу:

— Послушай, а если она права и следующей жертвой будет тот, кого мы опрашивали, — как насчет Шерон Билкин?

— А что насчет нее? — отозвался Льюис, поглядев на часы.

— Ну, сегодня мы узнали в ночном клубе кое-что новое: такое впечатление, что Шерон утаила от нас то, что произошло в клубе между ней и Луизой, а значит, могла умолчать и о чем-то другом.

Баролли зевнул:

— И нам надо потолковать с ней снова?

— Я несколько раз пыталась ей дозвониться, но никто не отвечает. А ее автоответчик, похоже, забит. Я также попробовала связаться с хозяйкой дома, но мне не ответили.

— Давай притащим ее утром, — сказал Льюис, опять поглядев на часы.

— Но я же не сумела с ней связаться! — не отступала Анна.

Баролли заколебался:

— Хочешь отправиться туда?

Анна кивнула.

— Ладно, я договорюсь насчет машины. Получи добро у шефа.

Тревис вернулась к своему столу, сложила портфель и отправилась в кабинет Ленгтона. Подойдя к двери, она услышала громкие, раздраженные голоса:

— Это всего лишь голословное утверждение. Вы не представили ничего, что способствовало бы поимке этого ублюдка. Мы сидели там и слушали то, что большей частью знали еще до вашего внедрения в это чертово расследование! Если вы думаете, что мы не воспринимали всерьез писульки этого чокнутого, то…

— Я и не говорила, что вы не воспринимали их всерьез. Я сказала лишь, что их следует понимать как реальную угрозу.

— Мы и так это понимаем, но без единой зацепки, и без образцов ДНК, и без каких-либо следов на письмах и его посылке мы мало что можем сделать. А сейчас я должен усадить всю свою команду заново перетряхивать каждый отчет только потому, что вы считаете, будто мы что-то упустили?! И нам бы чертовски помогло, если б вы действительно сказали что-то дельное. А пока что все, что вы сделали, — это помешали следствию, натрепавшись редактору газеты.

Дверь резко распахнулась, и взбешенная Эшлин Марш едва не налетела на Анну. На выходе она развернулась к Ленгтону:

— Я уже принесла свои извинения, и, если вы будете меня облаивать, я не останусь тут больше ни секунды!

— Я всего лишь попросил вас сообщить нам то, что реально поможет в работе.

— Я и сообщила. И это все, что я могу сделать, — отрезала она и вихрем пронеслась мимо Анны.

Тревис выждала мгновение, после чего шагнула в открытую дверь.

— Я хочу съездить поговорить с Шерон Билкин, — сказала она тихо.

Ленгтон молча закурил сигарету, кинул спичку в пепельницу.

— Я всю вторую половину дня пыталась до нее дозвониться.

— Чудесно. Если ты думаешь, что у нее-то и есть ключ, который мы упустили, — тем лучше. — Он достал плоскую фляжку и набулькал себе в одноразовую чашку совсем не малую порцию.

Анна закрыла дверь, оставив его пить в одиночестве. Она подозревала, что он довольно часто стал прикладываться к спиртному. И во время доклада профессора Марш он был совсем не похож на себя! Обычно, что бы он ни думал, Ленгтон все же был в состоянии держать себя в руках, теперь же он повел себя грубо и невоспитанно. Возможно, в конце концов, что между ними ничего и не было.

Уже сидя в патрульной машине, она спросила Баролли, не произошло ли чего между Ленгтоном и Марш. Тот пожал плечами:

— Она говорила с нами так, будто мы только выпорхнули из колледжа. Американка чертова! Уж не знаю, зачем он вообще ее к нам притащил. Кажется, от нее абсолютно никакой пользы. Может, он ее поимел? Я б не стал — холодная сучка.

Анна с усмешкой покосилась на пухлого и потного детектива. Было бы удивительно, если бы ему так повезло! Она вздохнула и уставилась в окно. В этом и кроется разница между мужчинами и женщинами: у женщины всегда есть четкое представление о том, кому она может внушить симпатию, а кому нет, — но не у мужчины! Как сказал ей однажды отец, всякий актер думает, что сможет сыграть Гамлета. Она снова вздохнула.

— Чего-то часто вздыхаешь, — заметил Баролли.

— Правда? Наверно, я просто устала: день был долгий.

— Да уж, долгий. И опять безрезультатный. Если так и дальше пойдет, то старика Ленгтона сместят. Я слышал, тот старший детектив-инспектор, кого он заменил, вышел из больницы, так что его могут вернуть обратно. Для Джеймса это будет ощутимый щелчок по носу!

— Да, — снова вздохнула Анна, на сей раз уже тише.

Они остановились у дома Шерон Билкин и велели водителю подождать, пока они позвонят в дверь. Ответа не последовало. Анна отошла от входа и посмотрела наверх — в окнах света не было. Она позвонила в квартиру миссис Дженкинс. Довольно скоро через интерком послышался ее голос.

— Миссис Дженкинс, это детектив-инспектор Анна Тревис.

Она не успела добавить, что с ней также детектив Баролли, как дверь с жужжанием открылась. Миссис Дженкинс застыла в нерешительности возле своей двери в домашнем махровом халате:

— Я как раз собралась принять ванну. Уже очень поздно.

— Извините, но квартира Шерон не отвечает.

— Сомневаюсь, что она дома. Я уже несколько дней ее не видела.

— Она предупредила, что уезжает?

— Нет, я вообще с ней почти не говорю. Я каждый день хожу на работу и на самом деле не знаю, чем она занимается.

— А может она снимать жилье у кого-то еще?

— Нет. Была у нее квартирка, но она оттуда съехала. Они не поладили.

— Понимаю. Большое вам спасибо.

Анна повернулась к Баролли, который опять посмотрел на часы.

— Что ты хочешь делать? — спросила она.

— Пошли по домам. Попробуем найти ее утром.

Анна написала на своей визитке записку и оставила ее на маленьком приставном столике в узком коридоре. Как и Баролли, она готова была ехать домой. Без ордера на обыск или какой-то особой причины, позволяющей просить миссис Дженкинс открыть квартиру Шерон, им тут больше нечего было делать. Миссис Дженкинс задержалась у своей двери, глядя им вслед.

Анна решила не возвращаться к полицейскому участку за своей машиной, а добраться до дому подземкой. Попрощавшись с Баролли, она пешком отправилась к станции метро «Бейкер-стрит». На полпути что-то заставило ее остановиться и вернуться к дому Шерон. Она снова позвонила в звонок миссис Дженкинс и ждала достаточно долго, прежде чем голос хозяйки ответил по интеркому.

Миссис Дженкинс была отнюдь не в восторге от просьбы Анны и попыталась уговорить ее подняться в квартиру Шерон одной.

— Это все из-за того убийства? — спросила миссис Дженкинс, тяжело дыша, когда они поднялись по лестнице на самый верх.

— Да.

— Так никого и не арестовали?

— Нет. Пока нет.

— Я думала, вы его уже поймали. Но ведь вы скоро его найдете, правда?

— Да-да, скоро.

Анна заглянула во все комнаты по очереди под саундтрек тяжелого сопения миссис Дженкинс. В бывшей комнате Луизы Пеннел был жуткий беспорядок: воздух спертый, кровать не застлана, а корзина для стирки оставлена прямо посреди пола в окружении грязных простыней. Анна заглянула в ванную комнату. Сброшенное нижнее белье валялось на полу возле наполненной до половины ванны. Анна потрогала в ней воду — холодная. В спальне Шерон постель также была не застлана, одежда валялась на стуле и на кровати, колпачки с тюбиков с косметикой были свинчены. На кухне Анна обнаружила полчашки холодного кофе и надкушенный тост.

— Такое впечатление, что она куда-то очень торопилась, — сказала миссис Дженкинс, заглядывая Анне через плечо. — Представляете, какие эти девушки неряхи! Не думаю, что она когда-то пользовалась пылесосом, не говоря уж о том, чтобы вытирать пыль.

В последнюю очередь Анна проверила автоответчик. Как она и ожидала, тот был переполнен. Тревис достала носовой платок и через него нажала на пуск, чтобы прослушать оставленные сообщения. Два звонка были от нее самой, несколько — от друзей, две девушки ответили на объявление о сдаче комнаты, которое дала Шерон.

— Наверно, моя ванна давно остыла, — посетовала миссис Дженкинс, запирая дверь в квартиру Шерон.

Они спустились по лестнице вниз, и, снова поблагодарив домовладелицу, Анна отправилась к станции метро.

Хорошенько отмокнув и расслабившись в ванне, Анна завернулась в большое махровое полотенце, развела себе сухое молоко. Зазвонил телефон, и она от неожиданности подскочила. Было уже половина двенадцатого.

— И что вы узнали от этой глупой блондинки? — спросил Ленгтон.

— Ничего: ее не оказалось дома. Но я осмотрела ее квартиру — такое впечатление, что Шерон куда-то очень торопилась. — Анна добавила, что хозяйка не видела ее уже несколько дней, хотя это было обычным явлением.

— Ну и ладно. Хочу встретиться с тобой и Льюисом в лаборатории, чтобы все обсудить. Может, он что-то раздобыл. А может, и нет.

— Что?

Говорил он неразборчиво, и Анна спросила, не в участке ли он. Ответив, что он изучал отчеты, Ленгтон принялся болтать всякую ерунду, и Анна первая повесила трубку, дважды повторив, что собирается спать.

Не в состоянии заснуть, она лежала с открытыми глазами. Марш сказала, что к угрозам убийцы следует отнестись со всей серьезностью, потому что кто-то из опрошенных знал нечто такое, что вело к нему. Интересно, чего же не рассказала Шерон о той ночи в клубе. Знала ли она что-нибудь? Связывался ли кто-то с ней? То, что в комнате у девушки была разбросана одежда, навело Анну на мысль, что та выбирала, что надеть. Если она набрала ванну и не забралась в нее, если приготовила себе кофе с тостом и оставила их на столе, значит, случилось нечто такое, что заставило ее быстро уйти. Тревис вздохнула. Догадки о том, что же это могло быть, действовали угнетающе.

ГЛАВА 9

День восемнадцатый

Когда на следующее утро Анна и Льюис подъехали к моргу, Ленгтон был уже там. Выглядел он ужасно: весь какой-то помятый, небритый, с приспущенным галстуком, а к куртке даже пристал клочок шерсти.

Втроем они прошли в лабораторию. Льюис искоса взглянул на шефа:

— Вчера до дому так и не добрались?

Проигнорировав его вопрос, Ленгтон прошел через двустворчатые двери и направился прямо к телу, накрытому зеленым покрывалом. Билл Смарт уже ждал их с планшетом в руке. Он велел всем надеть маски и бумажную экипировку, прежде чем он начнет.

— Ничего мы тут не заразим и не попачкаем, — раздраженно проворчал Ленгтон. — Можно подумать, первый раз!

— Возможно, и не первый, но таковы наши правила.

Ленгтон, в бахилах, прошуршал к трупу. Билл Смарт, удовлетворенный их теперешним видом, стянул зеленое покрывало с лица и верхней половины тела Луизы Пеннел.

— После моего последнего отчета мы сделали много исследований, так что сегодня я могу выдать вам все, так сказать, сполна. Предупреждаю, это не очень приятно.

Анна непроизвольно отшатнулась при взгляде на разверстый рот девушки. И хотя она много раз видела это на фото, чудовищная отметина убийцы на лице жертвы шокировала.

— Итак, приступим. На лбу и темени множественные рваные раны. Также имеются многочисленные ссадины на правой стороне лица и лба. Также есть рваная рана в четверть дюйма глубиной на носу. От правого угла рта в сторону проделан разрез, такой же идет от левого угла. Эти разрезы вскрывают щеки. Во рту у жертвы несколько новых коронок на передних зубах, задние зубы сильно разрушены. В черепе наблюдаются многочисленные трещины. На передней части шеи и по обеим сторонам глубокая борозда. На подъязычной кости, щитовидной железе и в области трахеи повреждений не обнаружено. Дыхательный канал не закупорен. — Смарт выразительно посмотрел на Ленгтона. — Вы спрашивали, была ли она каким-то образом задушена — ответ отрицательный. Далее, на верхней части грудной клетки видна обширная рана — снят участок кожного покрова в направлении к правой груди. Участок срезанной кожной ткани почти прямоугольный, размером три с половиной дюйма по диагонали. Имеются и другие рваные раны в области грудной клетки, а также эллиптическое отверстие в кожных тканях в районе левого соска.

Слушая монотонную речь патологоанатома, Тревис глядела на тело. Луиза Пеннел была вся изрезана и исколота, с груди удален кусок кожи, но все, что Анна могла видеть, — это ее жуткую улыбку.

Затем патологоанатом переключился на расчленение тела. Туловище было полностью разделено путем рассечения мягких тканей брюшной полости, разрезания кишечника и двенадцатиперстной кишки и прохождения сквозь межпозвоночный диск между вторым и третьим поясничным позвонком.

— По обеим сторонам туловища, как видите, многочисленные рваные раны; в надлобковой области видны множественные крестообразные разрезы, проходящие через кожу и мягкие ткани.

— Господи боже, он словно играл тут с ножом в крестики-нолики, — мрачно сказал Ленгтон.

Смарт закрыл голову и верхнюю часть туловища Луизы зеленым покрывалом, после чего обнажил нижнюю часть ее тела.

— Большие половые губы без повреждений. В вагинальном отверстии обнаружен больший кусок кожи, срезанный с верхней части туловища. Анальное отверстие расширено, имеет многочисленные повреждения. Вырезанный левый сосок затолкнут в анальный проход.

Ленгтон с омерзением потряс головой. Анна стояла, словно аршин проглотив. Краем глаза она заметила, как Льюис тихонько отодвинулся.

— Это не должно попасть в газеты, — глянул Ленгтон на Анну.

Между тем Смарт продолжал:

— Трудно было предположить, какую пищу она принимала и когда ела последний раз, поэтому я провел дополнительную экспертизу. В желудке жертвы, а также во рту обнаружены фекальные массы. Она проглотила их перед смертью.

Ленгтон с омерзением переспросил:

— Ее массы?

— Этого не могу сказать: убийца удалил несколько органов, включая тонкую кишку.

— Она была жива, когда ей наносились эти раны?

— Боюсь, что да. Это несчастное создание, должно быть, претерпело невыразимые муки. Причиной смерти явились потеря крови и шок от сотрясения мозга, вызванного сильными ударами по голове.

— А вон те маленькие ссадины? — кивнул Ленгтон на нижнюю часть туловища жертвы.

— Возможно, это следы перочинного ножа или скальпеля — чего-то острого.

— Но их так много…

— Эти крестообразные разрезы вокруг вагины, должно быть, были нанесены с целью истязания жертвы. Они достаточно глубокие.

— Все, спасибо. — И Ленгтон, шаркая бахилами, вышел из лаборатории.

Анна мрачно смотрела, как два лаборанта собираются укатить тело Луизы Пеннел обратно в мертвецкую.

— Вы когда-нибудь такое видели? — спросила она потрясенно.

— Слава богу, нет, — отозвался патологоанатом. — Думаю, это жутчайший случай в моей практике.

— Вы не сказали, была ли она изнасилована.

— Тело начисто вымыто, и внутренние органы обработаны отбеливателем, но я полагаю, что убийца подверг ее извращенному изнасилованию: и на прямой кишке, и на вагине имеются порезы и ссадины. Но оставлены ли они пенисом, этого я не могу вам сказать. Фрагменты ее груди были засунуты глубоко в вагину, так что, похоже, он использовал какой-то тупой предмет, чтобы запихнуть их туда.

— Благодарю вас.

Анна тоже покинула лабораторию и, стянув с себя бумажную экипировку, кинула в специальный бак. Дойдя до парковки, она обнаружила взбешенного Ленгтона, который яростно спорил с побагровевшим от злости Льюисом, тыча тому указательным пальцем в грудь:

— Этому нельзя давать огласку! Вся информация под запретом — включая то, что, прежде чем девчонку убили, ей запихали в рот дерьмо!

— Я говорю лишь, что это омерзительно, и если кто-то прикрывал убийцу, это может заставить…

— Это будет между ним и нами: когда мы его возьмем — а уж мы-то его возьмем…

На сей раз перебили Ленгтона:

— Ты в этом уверен?! Пока что у нас на всех одна большая задница — и нам надо как-то из нее вылезать. Кто-то ведь знает этого мерзавца!

Анна встала между ними:

— Ну-ка, парни, разойдитесь, здесь не место!

Ленгтон в ярости обернулся к Анне:

— Я не хочу, чтобы это попало к газетчикам, и точка! — И зашагал к ожидавшей их патрульной машине.

Льюис пожал плечами и вздохнул:

— Я всего лишь сказал…

— Могу догадаться. Но Ленгтон не хочет, чтобы это получило широкую огласку, а поскольку он наш шеф, то мы должны считаться с его мнением.

До полицейского участка они ехали в полном молчании.

Спустя пятнадцать минут после того, как они вернулись в оперативный штаб, поступил звонок от госпожи коммандер. В поле недалеко от шоссе АЗ нашли обнаженное тело женщины, избитое и изувеченное, накрытое бордовым кашемировым пальто.

Сидя вместе с Ленгтоном в патрульной машине, Анна заметила, как он то и дело прикладывается к своей фляжке. Льюис с Баролли ехали в заднем авто. К месту преступления они добрались уже после полудня. Вчетвером собрались на придорожной стоянке и прошли к группе полицейских в форме, которые при их приближении расступились, открыв взорам тело убитой. Ленгтон кивком велел им стянуть с убитой пальто.

Анна резко вдохнула. Тело обнаженной Шерон Билкин было все в ссадинах, поперек живота у нее красной помадой большими буквами было выведено: «FUCK YOU».

— Это Шерон Билкин, — тихо сказала она.

— Да, вижу, — тяжело вздохнул Ленгтон.

Рот у Шерон тоже был взрезан. Рана не была такой глубокой и ужасающей, как у Луизы Пеннел, но тем не менее, точно в зеркале, повторяла ту страшную клоунскую улыбку.

Полицейские сообщили, что тело обнаружил фермер. Они дождались команды экспертов и машину «скорой помощи», после чего разошлись по своим авто.

Притихшая четверка вернулась в оперативный штаб. Определенно, убийцей Шерон был тот же мужчина, на которого они охотились, но без заключения патологоанатомов и судмедэкспертов в этом не могло быть стопроцентной уверенности. У них не было орудия убийства и не было свидетелей; тело выбросили недалеко от обычно оживленной трассы под покровом ночи.

Чтобы констатировать время смерти девушки, требовалось ждать результатов вскрытия. Анна вернулась к своему столу и приступила к записям. Подробно изложив на бумаге результаты вскрытия тела Луизы и детали обнаружения тела Шерон, Тревис застыла перед открытым блокнотом, задумчиво постукивая ручкой по столу. Последние двадцать четыре часа она безуспешно пыталась связаться с Шерон. Была ли та уже мертва или как раз в это время умирала? Бригада следователей досадовала на то, что им так до сих пор и не удалось идентифицировать своего одного-единственного подозреваемого, Анну же не покидала мысль о том, что она могла бы предотвратить гибель Шерон.

Лишь после семи вечера Анна позволила себе отправиться домой. Минут через десять ей позвонил Дик Рейнольдс и предложил вместе поужинать.

— Я не голодна.

— А что, если я привезу утку по-пекински с рисовыми лепешками и со сливовым соусом?

Рассмеявшись, она сказала, что, возможно, это было бы неплохо.

Рейнольдс настоял, что сам все приготовит. Он привез две бутылки хорошего мерло, и Анна, прихватив бокал вина, с ногами устроилась на диване перед телевизором, в то время как Дик хозяйничал на кухне. Ужинали они, сидя рядышком перед маленьким столиком. Только теперь, заворачивая в тонкие лепешки порезанное, сдобренное сливовым соусом мясо и хрустящие перышки лука, Анна поняла, что целый день ничего не ела. И хотя это было всего лишь готовое блюдо из ресторанчика, оно показалось невероятной вкуснятиной! От еды и вина, от непринужденной болтовни с Рейнольдсом Анна расслабилась и на время отключилась от дела Красной Орхидеи.

Они уже приговорили половину второй бутылки, когда Дик спросил, как продвигается дело. И Анну точно прорвало. Она говорила без умолку: сначала о том, что нашли тело Шерон, потом — о жутких результатах вскрытия. Возможно, отчасти расслабившись из-за вина, но Анна совсем упала духом, описывая, как убийца надругался над Луизой. Два раза она повторила, что девушка была жива, когда с ней проделывался весь этот кошмар… И только тогда поняла, что наговорила чересчур много.

— Послушай, Дик, ничто из того, что я тебе сказала, не должно попасть в газету. Я тебе ничего не говорила! И обещай мне, что не предашь это огласке.

— Тебе нет нужды брать с меня обещания. — Он обнял Анну одной рукой, привлекая к себе.

В его объятиях она успокоилась.

Он спросил, есть ли у них подозреваемые. Анна сказала, что они опросили нескольких мужчин, каждый из которых настаивал на том, что именно он убил Луизу Пеннел. Да и сейчас сидел под стражей один молодой солдатик, но было ясно, что с ним только теряют время.

— Зачем тогда вы его задержали? — спросил Рейнольдс.

— Ну, он был студентом-медиком, затем попал в армию и несколько месяцев назад был комиссован. У него проблемы с психикой. Нам надо все перепроверить и убедиться, что он не убийца, прежде чем его отпустить.

— Но ты не думаешь, что это он?

— Нет. Никто из нас так не думает, но все равно его надо отработать.

— Как ты считаешь, что почувствует настоящий убийца, если прочтет, что вы арестовали подозреваемого?

— Придет в ярость. Его бесит все, что заслоняет его от лучей общественного внимания.

— Да вроде и не много было ему этого внимания в последнее время — всю минувшую неделю газеты отмалчивались.

— Потому что мы не можем выследить это чудовище! У нас нет ни орудий убийств, ни образцов ДНК — ничего! Он шлет нам свои дурацкие послания, а у нас как не было ничего, так и нет. И весь наш научно-практический опыт, что все эти дни так усердно применялся, не дал Никакого результата. Он все равно бежит где-то впереди, заигрывая с нами: никакой слюны на конвертах, штемпели со всей Англии. И даже если кто-то видел, как он отсылает письмо моему шефу, никто об этом не заявил.

— Как же их заставишь к вам пойти?

— Не знаю. Я и так слишком разболталась. Я пьяна.

Он мягко опрокинул ее навзничь и поцеловал в губы:

— Ничего, если я останусь на ночь?

— Я не против.

Все ж таки Анна выпила слишком много. Если Рейнольдс и перебрал вместе с ней, то по нему это было далеко не так заметно. Он был ласков, и внимателен, и очень нежен. Потом она уснула в его объятиях — глубоким сном без сновидений. Дик между тем не мог заснуть. То, что он недавно узнал, потрясло и возмутило его до глубины души. Анна не шелохнулась, когда он осторожно высвободился из ее объятий и отправился в ванную. Он ополоснул лицо и уже собирался вернуться в постель, когда увидел ее блокнот в открытом портфеле на столике в гостиной.

День девятнадцатый

Приняв душ и завернувшись в халат, Анна готовила завтрак, Рейнольдс тоже пошел ополоснуться. Она уже хрустела тостом, когда он, с мокрыми волосами, вышел из ванной и ткнулся носом ей в шею.

Она предложила Дику еще кофе, но ему уже пора было идти, поскольку он собирался заскочить домой, чтобы сменить рубашку.

— Не, я уже убегаю. — Он отнес свою чашку и тарелку в раковину, поцеловал Анну и направился было в прихожую, когда затрезвонил интерком.

— Может, это почта? — крикнула она, когда он взял трубку интеркома.

Было семь тридцать.

Когда Ленгтон поднялся по лестнице, Рейнольдс ожидал его в дверях:

— Доброе утро!

Ленгтон тяжело посмотрел на него.

— Доброе, — кивнул он. — Она встала?

— Да, она на кухне.

— Благодарю.

Ленгтон проследил, как Рейнольдс спускается по лестнице, после чего закрыл за ним дверь и отправился на кухню.

— Кавалер ушел, — сказал он, прислонясь к дверному косяку. Чисто выбритый, в костюме в тонкую полоску, он выглядел свежим и подтянутым.

Анна покраснела:

— Что-то случилось?

— Я нажал на экспертов. Они обещали сразу связаться со мной, как только что-то узнают. И вот я здесь. Отвезешь нас туда?

— Кофе хочешь?

— Иди одевайся. Я знаю, где тут что.

— Пять минут, — скользнула она мимо него.

Когда Анна вернулась, Ленгтон уже приготовил себе пару тостов и восседал на высоком табурете перед маленьким столиком с кружкой в руке, читая газету, — прямо как у себя дома.

— Вот уже и готова, — сказала она, стараясь придать голосу легкость.

Она налила себе стакан воды и приняла две таблетки аспирина: давешнее возлияние не прошло бесследно.

— Головушка болит? — хмыкнул Ленгтон, складывая газету.

— Да, немного. — На самом деле голова у нее просто раскалывалась.

— Рейнольдс — твой постоянный гость?

— Да, можно и так сказать.

— Держу пари, выкачивал из тебя информацию.

— Нам с ним, знаешь ли, есть чем заняться! — с раздражением сказала она.

Ленгтон ухмыльнулся, хлопнул себя по бедру свернутой в трубку газетой, и они двинулись в путь, оставив на столике грязную посуду.

Сев в машину, они поехали к моргу. Повозившись с радио, Ленгтон откинулся на подголовник. У Анны голова разболелась еще больше, и она старалась вести машину осторожнее. Джеймс настроил новостной канал — про убийство Шерон ничего не сообщали.

— Насчет Шерон так и не было пресс-релиза?

— Нет. А ты все чувствуешь себя виноватой, что это не предали широкой огласке?

— Да, но в то же время не знаю, принесло бы это пользу, — мы ведь так и не узнали время смерти.

Она резко вильнула в сторону, чтобы не наехать на велосипедиста:

— Ненавижу этих поганцев! В этих своих шлемах-капельках они точно свихнувшиеся насекомые!

Джеймс повернулся посмотреть на велосипедиста, показав тому средний палец и рассмеявшись.

— Похоже, ты сегодня в отличном настроении.

— Я вчера так рано отрубился — проспал аж восемь часов. И, судя по твоему виду, тебе бы это тоже не помешало.

— Ну спасибо, — хмуро отозвалась она.

— А что, у тебя с этим журналистом серьезно?

Она отмолчалась, не желая обсуждать с ним свою личную жизнь.

— Извини, что сую нос в твои дела, — улыбнулся он.

Анна чувствовала, как он наблюдает за ней, и это ее ужасно нервировало. Она даже пропустила знак светофора, но он ничего не сказал. Фактически они больше не разговаривали до самого морга.

Они облачились в защитную одежду и были готовы осмотреть труп. Голова у Анны раскалывалась от боли: в виске точно готова была лопнуть вена. Даже при виде Шерон, с жуткими разрезами на лице, со ссадинами по всему телу и красными помадными каракулями на животе, Тревис не смогла отвлечься от боли.

Вдвоем с Ленгтоном они молча внимали Смарту, который сообщил, что не успел еще завершить полную аутопсию, но может утверждать, что Шерон умерла примерно за сорок восемь часов до того, как была обнаружена. Это немного приглушило чувство вины: ведь когда Анна пыталась связаться с Шерон, та уже была мертва.

Двумя часами позже они были в оперативном штабе. Ленгтон сообщил следственной бригаде, что почти на сто процентов Шерон Билкин была убита тем же субъектом, что и Луиза Пеннел. Даже манера написания букв, намалеванных губной помадой на животе девушки, совпадала с той, что прослеживалась на многочисленных записках убийцы к Ленгтону. Увечья на сей раз были не столь ужасающие, и тем не менее перед смертью Шерон тоже была подвергнута истязаниям и мукам.

Тот факт, что она мертва уже сорок восемь часов, означал, что, как и Луиза, Шерон была убита где-то в другом месте, после чего уже выброшена в поле, где ее и обнаружили. Следственная бригада ожидала новых данных от экспертов-криминалистов — удастся ли им что-нибудь «наковырять» с бордового пальто или с места преступления. Ленгтон выдал ордеры на новый обыск квартиры Шерон и повторную проверку ее телефонных звонков: требовалось выяснить, где была Шерон до того, как ее похитили. Возможно, она сопровождала своего убийцу и по собственной воле, так что следовало найти хоть кого-то, кто видел девушку перед ее исчезновением.

Ленгтон наскоро закончил совещание, поскольку спешил на встречу с начальницей. Он надеялся, что его оставят возглавлять расследования по обоим убийствам. «Так вот в чем дело! — усмехнулась Анна. — То-то он сегодня весь при параде!»

Близился субботний вечер, и в квартире Шерон Билкин не хотелось оставаться никому — ни Анне, ни Баролли, ни команде экспертов-криминалистов, что приехали снимать отпечатки пальцев. Они уже облазили всю квартиру по делу Луизы Пеннел, и теперь им требовалось проделывать все заново. В особенно скверном настроении пребывал Баролли, поскольку играла его любимая футбольная команда. Его с Анной выпроводили из маленькой комнаты в следующую, чтобы освободить место экспертам в бумажных комбинезонах.

На кухне Анна нашла ежедневник Шерон, куда детским почерком были занесены подробности ее жизни: различные фотопробы и, гораздо чаще, сеансы маникюра, массажа и наращивания волос. Она была записана в парикмахерскую на самое начало недели, чтобы проверить наращенные волосы и заменить выпавшие. Администратор салона сообщила Анне, что Шерон так и не появилась. Далее Анна позвонила в рекламную компанию, куда девушка записывалась на пробы. Там она тоже не показалась, и они взяли на съемку рекламы кого-то другого.

Баролли просматривал обнаруженные в ящике для столовых приборов чековые книжки Шерон и бланки внесения денег на счет.

— А вот это интересно: неделю назад она внесла на свой счет две тысячи фунтов наличными.

Анна, хмурясь, подняла голову. Головная боль, которая терзала ее весь день, никак не отступала.

— Может, плата за аренду?

— Не знаю. Она регулярно вносит по две сотни фунтов — это как раз и похоже на арендную плату.

— Съемщица платит ей, а она, в свою очередь, — хозяйке дома. Что не так?

— Черт подери! — кинулся он к Анне. — У нее на счете двенадцать штук!

Анна просмотрела бумажки. Как она и предполагала, регулярно, в конце каждого месяца, домовладелице перечислялись деньги. Но были и два единовременных вложения по пять тысяч фунтов.

— Надо переговорить с менеджером банка и с хозяйкой квартиры, — решила Тревис.

Баролли кивнул и, разложив чековую книжку и банковские бумаги по пластиковым контейнерам, принялся снова изучать содержимое кухонного ящика. Когда он выдвинул его побольше, на пол с грохотом посыпались столовые приборы. Выругавшись, он наклонился и стал подбирать ножи и вилки, кидая их обратно в ящик.

— Этого мне как раз субботним вечером и не хватало! — проворчал он.

Анна закрыла глаза: вынужденная просиживать тут, в маленькой кухоньке, она реально ощущала, как давят на нее стены. Она потерла виски, чтобы облегчить боль, но это не помогло.

— Я неважно себя чувствую, — сказала она тихо.

— Что?

— Говорю, плохо себя чувствую. Похоже, у меня мигрень.

— Хочешь домой? — спросил он, резко задвигая ящик.

Однако ящик крепко застрял, и его пришлось выдвинуть снова. От этого скрипа у Анны мозг точно иголками пронзало. Баролли опустился на четвереньки, ощупывая направляющие.

— Меня сейчас вырвет, — проговорила Анна и непроизвольно качнулась к кухонной раковине.

— О господи, в ванную беги! Нечего тут блевать! — Баролли скосил глаза в проем для ящика. — Там, между ящиками, что-то застряло. — Он сунул руку глубже и извлек коричневый крафтовый конверт с пачкой пятидесятифунтовых купюр.

— Конвертик не залапай, — бросила Анна и поспешила в ванную.

Вернувшись на кухню, она налила воды и отхлебнула. Ее таки не вытошнило, но голова кружилась, и в висках пульсировала боль. Насчитав две с половиной тысячи фунтов наличными, Баролли переложил деньги в пластиковый пакет, и теперь ему не терпелось вернуться в участок, чтобы проверить, не остались ли на банкнотах чьи-то следы. Когда он предложил Анне идти домой, она не стала возражать — такой ужасной мигрени у нее не было с юности.

Оказавшись в своей спальне, Анна зашторила окна и улеглась в постель, приложив ко лбу лед. Закрыв глаза, она задумалась, откуда у Шерон столько наличных. Однако от одних этих мыслей ей сделалось хуже. Она принялась медленно и глубоко дышать, пытаясь освободить сознание, но ее тревожил тот факт, что они с Баролли нашли нечто, что поможет следствию, а возможно, даже выведет на след убийцы. Наконец Анна все же поднялась и приняла душ. Чувствовала она себя все так же скверно, а потому снова легла в постель. И уж теперь уснула глубоким сном без сновидений — до самого раннего утра.

День двадцатый

Анна приготовила себе на завтрак чай с мятой и тост без масла. Наутро она ощущала себя гораздо лучше, но, когда в семь тридцать внезапно затрезвонил телефон, она поморщилась от боли.

— Тревис? — послышался в трубке резкий голос Ленгтона.

— Да.

— Тебе лучше?

— Да, спасибо.

— Ну так щас станет хуже.

— Не поняла? — напряглась она: Ленгтон был определенно в бешенстве. — Прошу прощения за вчерашнее, у меня был приступ мигрени. Если сегодня надо прийти, я приду.

— Это я к тебе приду!

— Что?

— Жди! — рявкнул он и повесил трубку.

В замешательстве она постояла с телефоном в руках, рассердившись не меньше самого Ленгтона. Благосклонности она от него не ожидала, но он мог бы и проявить какое-то понимание: она даже на день не отпрашивалась по болезни с тех пор, как получила свой чин.

Спустя пятнадцать минут у Анны прозвенел интерком. Она открыла Ленгтону входную дверь и подождала, пока он не поднимется по лестнице. Если по телефону шеф казался сердитым, то по сравнению с тем, какая разъяренная фурия подступала сейчас к ней с охапкой газет в руках, это было вообще ничто.

— Ты в полной заднице! — сообщил он ледяным голосом.

— Да черт возьми, у меня сильно болела голова, — рассердилась Анна и, впустив его, хлопнула дверью.

— Сейчас снова заболит, — зловеще пообещал он. — Ты это читала?

— Читала что?

Ленгтон хлопнул по столешнице свернутым экземпляром газеты «Сан»:

— Хахаля своего статейку! Во вчерашнем вечернем выпуске, — ткнул он пальцем в газету. — И мало этой дряни — так остальные тоже как с цепи сорвались! — Он швырнул на стол остальные газеты. — Глянь на эти чертовы «Ньюс оф зе ворлд», «Мэйл он санди», «Санди таймс», «Обзервер», «Экспресс»… Как раз этого я и опасался, Тревис, — этого бесконтрольного газетного потока!

Анна почувствовала, как ее всю затрясло, когда она взяла в руки «Сан». Развернув газету, она прочитала на седьмой странице заголовок: «Схвачен убийца Красной Орхидеи».

В эксклюзивном материале Ричарда Рейнольдса, по сути, излагались подробности всего их с Анной разговора. В статье утверждалось, что в преступлении подозревается солдат срочной службы, имеющий медицинскую подготовку, и что он уже признался в убийстве Луизы Пеннел. Также в подробностях описывались причиненные жертве увечья и результаты вскрытия.

— И ведь этот гаденыш ничего не упустил — даже того, что ее заставили съесть собственное дерьмо! — Ленгтон был похож на дикого зверя в клетке: сжав кулаки, он шагал взад-вперед по тесной кухне. — Господи, о чем ты только думала!

Анна была готова разреветься.

— И ведь я тебя предупреждал! Ну-ка расскажи, как ты спала с этим врагом рода человеческого! Ты вообще представляешь, как все это отразится на мне, да и на всей нашей команде?!

Анна опустилась на кухонный табурет. Ее трясло.

— Вообще не верится, что ты могла вести себя так непрофессионально, причем после моего предупреждения. Боже правый, Анна, как ты могла так сглупить?! Зачем ты это сделала?!

Она крепко-крепко зажмурила веки.

— Ну?! Что ты скажешь в свое оправдание?

Она глубоко вздохнула:

— Я говорила ему: то, что мы обсуждали, должно быть…

— Должно быть что?! — рявкнул он. — Горячим заголовком?!

— Я просила его… нет, я сказала ему: то, о чем мы говорили, — закрытая информация.

— Закрытая информация? — в отчаянии покачал головой Ленгтон. — Закрытая?! Ты расследуешь тяжкое убийство! Что ты имела в виду, когда сказала ему, что это закрытая информация? Ты детектив, ты знаешь закон — и ты нарушила этот закон. Понимаешь ты это, черт тебя дери?! Ты слила журналисту строго конфиденциальную информацию. Что случилось? Ты перебрала с выпивкой и не смогла удержать язык за зубами? Поэтому ты вчера сбежала с обыска? Потому что маялась похмельем?

— С тебя пример беру.

Она пожалела, что брякнула это, но было уже поздно. Ленгтон с такой враждебностью пробуравил ее насквозь, что она отвела взгляд.

— Извини. Мне не следовало этого говорить.

Он свернул газету и постучал ею по краю стола:

— Не знаю, Анна, что мне теперь с этим делать.

Она облизнула пересохшие губы:

— Хочешь вывести меня из следственной бригады?

— Возможно, придется. Думаю, учитывая обстоятельства, тебя как минимум придется отстранить от дела. Мне требуется несколько дней, чтобы все обдумать. Это может серьезно на мне отразиться. Я и так в этом расследовании вишу на волоске. Ты ж понимаешь: та куча дерьма, что сегодня вылезла, не ограничится одной статьей. Все газетчики уже это подхватили, и мне придется что-то с этим делать.

— Мне очень жаль.

Он кивнул и тихо сказал:

— Да уж.

Анна услышала, как за ним закрылась входная дверь. Некоторое время она сидела, уткнувшись взглядом в стену, потом разрыдалась. Она то и дело утирала глаза и приказывала себе собраться — и опять начинала реветь. Она сидела в туалете — и плакала. Лежала на кровати — и рыдала. Лишь через час она сумела унять слезы. Глаза у нее опухли и покраснели. Теперь она наконец смогла подумать о результатах происшедшего: она знала, что ее карьера могла на этом завершиться. Фотография любимого отца, Джека Тревиса, как всегда, стояла у нее в рамке на прикроватной тумбочке. Анна посмотрела на его мужественное лицо и глубоко посаженные глаза. Потом прижала рамку с фото к себе:

— Вот так, папа, я подставилась и меня подставили. Получается, этот мерзавец меня просто использовал.

Приподнявшись, она поставила фото на обычное место. Все годы учебы, все ее честолюбивые замыслы — все будет перечеркнуто, если так решит Ленгтон. Чтобы чем-то занять руки, она застлала постель, затем побрела на кухню. Сварила себе кофе и села за стол, чувствуя себя совершенно разбитой, хотя слезы давно уже высохли. Интересно, что бы посоветовал ей отец? Уж он-то никогда бы не оказался в подобной ситуации. Ленгтон прав: она чертовски оплошала.

Словно на автопилоте, она допила кофе, помыла посуду, прибралась на кухне, после чего занялась уборкой в гостиной, пока наконец не привела всю квартиру в полный порядок. Анна даже пропылесосила в прихожей. Когда она решила вынести мусор, звяканье пустых бутылок напомнило ей о ночи, проведенной с Рейнольдсом. Они распили две бутылки красного вина, притом что для Анны обычная норма — не более пары стаканов. Так что ничего удивительного, что ей наутро было так нехорошо. К тому моменту, как она, кинув пакет с мусором в контейнер, вернулась домой и захлопнула входную дверь, в ней клокотала злость. Уперев руки в боки, она остановилась в прихожей и процедила.

— Гаденыш, он нарочно меня подпоил!

Она перечитала заметку Рейнольдса и сжала губы. Хоть она и надралась тогда изрядно, но прекрасно помнила, что некоторых вещей она вообще не обсуждала с Диком. Тут ей сделалось дурно: она припомнила, что в тот вечер, когда у нее остался Рейнольдс, она открыла было портфель, но так и не собралась просмотреть записи в блокноте. И теперь его содержимое растиражировано по всем криминальным хроникам!

Анна пошла в ванную, поплескала на лицо холодной водой. Глаза по-прежнему были красными. Она промокнула лицо, подкрасилась и, надев свое лучшее пальто и туфли, вышла из дому.

Она подъехала к воротам редакции газеты. Когда охрана спросила у нее пропуск, Анна предъявила удостоверение и сказала, что ее ожидает мистер Рейнольдс. Ее пропустили и велели припарковаться на стоянке для посетителей редакции сбоку от здания. Она подивилась собственному спокойствию, когда направилась в приемный зал. Было воскресенье, и дежурила всего один секретарь — к счастью, та самая девушка, с которой Анна уже здесь встречалась.

— Детектив-инспектор Анна Тревис, — показала она свое удостоверение. — Меня ожидает Дик Рейнольдс, могу я к нему пройти?

На идентификационном листке девушка записала имя посетителя, время прихода, а также имя того, к кому пришли, и Анна приколола бумажку к лацкану пальто. Секретарь уже хотела взять трубку и позвонить в отдел криминальной хроники, когда пришли еще два посетителя, потребовавшие ее внимания.

— Ничего, я знаю, куда идти, — сказала Анна. Нажав на кнопку лифта, она с удовлетворением услышала, как секретарь обращается явно к посетителям, а не к Рейнольдсу.

Лифт остановился на этаже отдела новостей. Анна прошла по коридору, на мгновение задержалась, убедившись, что идет в верном направлении, и свернула в другой коридор, ведший к главной редакции отдела новостей. Никто не обратил на нее внимания, когда она решительно обошла ряды столов.

Рейнольдс, в джинсах и голубом свитере, сидел к ней спиной. Пристроившись задом на краю стола и держа в руке чашку кофе, он потешал своих коллег какой-то веселой байкой. Даже запрокинул голову, захлебываясь смехом:

— Черт, я просто поверить не мог! Штаны болтаются у колен…

Он умолк, когда его собеседники заметили, что Анна направляется прямо к ним. Он повернулся вполоборота и чуть не соскользнул со стола.

— Анна! — заулыбался он, раскинув руки.

Тревис подошла к нему совсем вплотную, и он покраснел.

— Вот так сюрприз! — сказал он и чуточку отодвинулся от нее.

Она достала из-под мышки газету и хлестнула его по груди:

— Да уж не такой, как я сегодня получила, прочитав это!

Он повел плечом:

— Послушай, я ведь журналист.

— Не пори чушь собачью! Это было строго конфиденциально!

— Так, погоди минутку. Большей частью это общедоступная информация.

— Лишь кое-что общедоступно — и ты это знаешь. Как ты мог так со мной поступить?

— Анна, как я уже сказал, я журналист. А это — горячий материал.

— Ты знал: то, что я тебе рассказала, — конфиденциальная информация! А чего я тебе не говорила, ты выудил из моего блокнота. Что ты сделал, гад? Дождался, когда меня удастся напоить, а когда я отрубилась, выполз из моей постели, чтобы выкрасть из него информацию?!

— Анна! — схватил он ее за руку.

Их перепалка вызвала немалый интерес у сидевших за столами газетчиков.

Тревис выдернула руку:

— От следствия мне дали пинка, и моя карьера, возможно, накрылась, но ведь тебе на это плевать, правда? Ты получил свой материал — и к дьяволу все мои проблемы, подумаешь, важность! А у меня теперь по твоей милости очень серьезные проблемы. Ты ничтожество!

Рейнольдс поджал губы, затем потянулся через стол и взял книгу «Черная Орхидея»:

— В Лос-Анджелесе был журналист, который сообщил в прессе о подозреваемом по делу Черной Орхидеи. Я лишь придерживался того, как все происходило в расследовании того убийства.

— Из того, что я тебе сказала, ничто не было с этим связано.

— Нет, было. Чего ты мне не говорила — это каким пыткам подверглась жертва, и то же самое было с Черной Орхидеей, хотя ты и пытаешься развести эти два…

— Чтоб ты съел свое дерьмо! — рявкнула она.

Рейнольдс понял намек на то, к чему принудили Луизу, и это его разозлило.

— Не будь грубиянкой! Ты б сперва разобралась. Я ведь работаю на «Сан», и хотя мы часть корпорации, выпускающей «Ньюс оф зе ворлд», это, черт возьми, совсем другая газета.

— И что ты сделал? Продал информацию? Это от тебя пошло, и не пытайся себя выгораживать!

— Ты что, не понимаешь? «Ньюс оф зе ворлд» содрали свою статью с моей!

— Мы не давали добро на оглашение этой информации, потому что если б мы арестовали подозреваемого…

— У вас есть такой. Ты мне говорила.

— А еще я тебе говорила, что он, скорее всего, никакой не убийца. А теперь ты растрезвонил об этом.

Рейнольдс глянул на слушавших все это коллег и снова попытался вывести Анну в коридор, но она не двинулась с места.

— Пойдем выпьем кофе, потолкуем об этом в приватной обстановке, — предложил он.

— Я не желаю быть в твоем обществе дольше, чем требуется, чтобы все тебе сказать. Я больше не хочу с тобой знаться. Если это как-то повредит следствию, ты будешь иметь дело со старшим детективом-инспектором Ленгтоном. А это — всего лишь для моей собственной сатисфакции. Ты лицемерный, двуличный ублюдок!

Она подхватила со стола недопитую чашку кофе и плеснула ему в физиономию. Получилось что надо: с намокших волос кофе потек по лицу.

— Ребячество какое-то…

— Может быть. Но теперь мне немного легче.

Она развернулась и вышла. Дик же тем временем вытирал кофе с лица и рубашки.

Когда она вернулась в машину, ее охватила нервная дрожь. Домой она ехала едва ли не в умопомрачении от злости и, даже припарковавшись и добравшись до квартиры, не могла успокоиться. Ей хотелось разрыдаться снова, однако она сдержала слезы. Взяв себя в руки, Анна открыла портфель, достала «Черную Орхидею» и просмотрела тот раздел, о котором упоминал Рейнольдс. С книжкой она отправилась на кухню и уселась внимательно его перечитать.

Та статья была написана неким сценаристом и отправлена в лос-анджелесский «Геральд экспресс». Как сказал Рейнольдс, в ней говорилось большей частью то же, что и в его статье. Описывались отвратительные увечья на теле жертвы, утверждалось, что подозреваемый задержан. Публикация того материала толкнула настоящего убийцу на новое страшное преступление, дабы его узнали по содеянному и вернули ему утерянную публичную известность.

С пересохшим от волнения горлом, Анна ехала в полицейский участок. Она медленно поднялась по каменной лестнице и дошла до комнаты следственной бригады. Несколько мгновений она постояла за дверями, прислушиваясь к телефонным звонкам и приглушенным голосам, и, внутренне собравшись, распахнула створки.

В комнате повисло молчание: все уставились на нее. Она прошла к своему столу и, сняв пальто, сложила его на спинке стула. Она видела, как все в комнате переглядываются, и знала, что сейчас порозовеет от стыда, но все ж таки преодолела неловкость. Достав из портфеля блокнот и карандаш, она вышла перед всеми и остановилась у белого информационного стенда. Возле него на столе лежало несколько ксерокопий газетной статьи. Льюис заговорил с ней первым:

— Ну что, набралась храбрости, Тревис?

— Не совсем, но мне необходимо всем вам кое-что сказать.

— Что ж, тебе слово, — обвел он рукой комнату, и все обратились в слух.

Анна кашлянула и подняла голову, уставясь на маленькое пятнышко на стене напротив:

— Я действительно изрядно сглупила и пришла сюда, чтобы извиниться перед каждым из вас. Я чересчур много выпила и как идиотка доверилась журналисту Ричарду Рейнольдсу. Я предупредила его, что все, что я скажу, строго конфиденциально и не подлежит публикации, и он пообещал мне, что не даст этому хода. Ничто не может меня извинить — кроме того факта, что в тот день я прослушала жуткий отчет патологоанатома по вскрытию тела Луизы Пеннел, а затем видела труп Шерон Билкин. Я прошу меня простить, и если то, что произошло по моей вине, создаст проблемы для следствия — мне очень стыдно, и я глубоко сожалею об этом. Это все. Еще раз, пожалуйста, примите мои извинения за такой непрофессионализм и столь наивное поведение.

Анна вернулась к своему столу, оставив всех в недоумении, как воспринимать ее слова. Сотрудники готовы были чуть ли не аплодировать ее выступлению. Тревис так нервничала, что не заметила, как во время ее речи появился Ленгтон, послушал и удалился в свой кабинет. Анна привела в порядок стол и потянулась было за дождевиком, когда подошел Баролли и вручил ей чашку кофе:

— Я бы дал ему чуть больше времени, чтобы все переварить, и уверен, это не…

Но не успел он закончить фразу, как раздался рык:

— Тревис!

Анна повернулась к кабинету Ленгтона. Раздвинув закрывавшие его жалюзи, шеф поманил ее рукой. Она постучала к нему в дверь и подождала мгновение, прежде чем войти.

— Ты изрядно перенервничала, — встал он перед своим столом, подцепив большими пальцами подтяжки.

— Я продумала все, что сказала.

— Черт, надеюсь, так и есть. Но ведь фактически это ничего не меняет.

Последовала долгая пауза. Ленгтон смотрел на нее, а она чувствовала себя нерадивой ученицей, стоящей перед учителем. Она даже больно прикусила губу, чтобы сдержать выступившие слезы.

— Как думаешь, что сказал бы твой отец?

— Ему было бы за меня стыдно.

Он кивнул, затем посмотрел на часы:

— Иди домой.

— Я и собиралась это сделать.

Уже направившись к двери, она помедлила мгновение:

— Что-нибудь дали найденные в квартире у Шерон купюры?

— Пока нет. Сегодня, если помнишь, воскресенье…

— О, я знаю, что сегодня за день, и мне б хотелось его забыть.

Она вышла и тихо закрыла за собой дверь. Проходя через комнату следственной бригады, она поймала несколько теплых взглядов и ободряющих улыбок, но от этого ничуть не почувствовала себя лучше. Она подошла к Льюису, который стучал по клавиатуре, набирая серийные номера банкнот.

— С этим, думаю, нам улыбнется удача. Там больше тысячи фунтов новыми бумажками, остальное разрозненными купюрами.

Анна постояла в нерешительности, затем спросила Майкла, можно ли поговорить с ним наедине. Удивившись, он указал рукой на выход.

Анна собрала свои вещи и пошла в коридор подождать там Льюиса. Он вышел к ней через несколько минут.

— Сегодня утром я разговаривала с Рейнольдсом. Он объяснил свою подлость тем, что все, что он сделал, было в деле Черной Орхидеи, что там некий сценарист написал похожую статью…

— Да-да, я читал ту книгу.

— Тогда ты знаешь, что случилось после того, как была написана статья: убийца так разозлился из-за того, что задержали подозреваемого, грозящего отбить у него славу…

— Мы нынче утром отпустили подозреваемого, — нетерпеливо прервал ее Льюис. — Отправили его туда, откуда он здесь и появился, — в лечебницу близ Тутинга. С ним только время зря потеряли.

— Да, знаю, мы подозревали это с того самого момента, как он вошел. Что я хочу сказать — та статья в случае с Черной Орхидеей была фактически уловкой, предпринятой журналистом, чтобы выгнать из норы настоящего убийцу.

Льюис вздохнул уже более нетерпеливо:

— Анна, я знаю: все мы читали эту книжку. И тот липовый убийца, которого мы только что отпустили, тоже ее читал! Все, что ты мне говоришь, мы обсуждали этим утром. Разве что я неверно тебя понял и ты пытаешься мне сказать, что предоставила всю информацию этому придурку из «Сан», потому что пыталась, как ты выражаешься, выгнать из норы настоящего убийцу?

— Нет, этого я не хочу сказать.

— Тогда что конкретно ты хочешь до меня донести?

Она замялась. Разумеется, она не планировала всего того, что произошло, но что, если это принесет какую-то пользу?

— Послушай, а если эта ударная статья — вкупе с прочими в воскресных газетах — заденет-таки самолюбие истинного убийцы? Ведь тогда он захочет нас убедить, что мы задержали не того человека.

— Шеф уже такой вариант предположил и даже связался с твоим парнем — авось тот сумеет как-то возместить причиненный ущерб.

Анна оторопела: Ленгтон никогда не перестанет ее изумлять!

— Тебе следовало бы его поблагодарить, потому что этот вариант избавит тебя от неприятностей. Ленгтон сказал, что вся эта пакость в газетах была рассчитана на то, чтобы вывести ублюдка на свет. Теперь все зависит от результата.

— Если так, значит ли это, что меня вернули в дело.

— Не спрашивай меня, я не слышал, чтоб тебя турнули. Я предполагал, что у тебя большие проблемы, но ведь ты знаешь нашего шефа — он всегда защищает свою команду.

И Льюис вернулся в комнату следственной бригады, оставив Анну в коридоре — совершенно растерянную и с комком в горле.

ГЛАВА 10

День двадцать первый

Анна смотрела утренний выпуск новостей, когда зазвонил телефон. На проводе был Баролли: ему велели передать, что Тревис вызывают в полицейский участок подежурить на приеме звонков. Спустя десять минут она уже была в комнате следственной бригады. Ленгтона не было — его вызвали на большое сборище силовиков. Никто ничего ей не сказал, просто приняли ее возвращение как факт.

Ежедневные газеты пестрели статьями, основанными на вчерашних публикациях. Газетчикам было невдомек, что упомянутый ими подозреваемый в убийстве Красной Орхидеи выпущен из-под ареста, но они справедливо указывали, что полиция получила много записок от предполагаемого убийцы и что все вышли из-под руки одного и того же человека. Звонки поступали один за другим, однако к полудню убийца так и не вышел на связь. Баролли с Льюисом отправились отслеживать банкноты, обнаруженные в квартире Шерон Билкин, — это было единственное новое событие за последнее время, не считая ее ужасного убийства. Анна работала на телефонах бок о бок с полицейскими в форме и в штатском.

Бриджит приняла очередной звонок и немедленно подскочила к Анне.

— Что там?

— Звонит женщина, очень нервная. Она звонила дважды и вешала трубку. Я узнала ее голос — звонит в третий раз. Говорит, что у нее есть информация и ей надо поговорить с кем-то, кто ведет расследование.

— Соедини ее со мной.

К тому времени, как Бриджит вернулась к своему столу, звонившая повесила трубку.

Сотни «пустозвонов» просто обрывали телефоны, и Анна терпеливо давала отпор их натиску.

В три пятнадцать Бриджит подала знак Анне:

— Опять она.

Анна кивнула, и Бриджит сообщила звонившей, что передает трубку старшему по званию.

— Добрый день, с вами говорит детектив-инспектор Анна Тревис. Кто вы?

— Вы занимаетесь этим убийством? — Голос женщины был еле слышным. — Расследуете убийство Красной Орхидеи?

— Да, расследую. Кто вы?

Молчание. Анна выждала мгновение:

— Можете назвать мне свое имя? Все звонки строго конфиденциальны.

Снова пауза. Анна слышала, как женщина дышит в трубку.

— Алло? Вы на проводе?

— Да, но я останусь анонимной.

— Вы звоните по поводу Луизы Пеннел?

— Насчет Красной Орхидеи. Она ведь и есть Красная Орхидея?

— Так ее прозвали газетчики.

Анна нетерпеливо вздохнула: сколько таких звонков она уже приняла!

— Будьте любезны, назовите мне свое имя и адрес.

— Нет, я не могу, но думаю, что знаю, кто он. Она была в его доме.

— Извините, не могли бы вы повторить?

Анна сделала знак, чтобы этот звонок засекли. Группа спецов по прослушке и пеленгации в полной готовности сидела в комнате следственной бригады в ожидании, когда убийца выйдет на связь.

— О боже, это ужасно!

— Разумеется, но, если вы знаете что-то связанное с этим убийством, мы были бы вам крайне признательны. Не могли бы вы назвать мне свое имя?

— Нет-нет, я не могу.

— Хорошо, теперь скажите, какой вы располагаете информацией. Алло?

Анна бросила взгляд на пеленгаторов: засекли ли входящий звонок? Те дали понять, чтобы Анна держала абонента на связи. Анна заговорила вполголоса, стараясь приободрить звонившую, чтобы та сообщила побольше деталей:

— Это, как правило, весьма огорчительно, особенно если подозрения падают на кого-то из знакомых. Вы знаете этого человека?

— Да, — еле слышно отозвалась та.

— И вы говорите, что та девушка, Луиза Пеннел, была…

— Красная Орхидея! — перебила ее женщина. Снова последовала пауза, затем собеседница набрала воздуху и словно выдохнула: — Думаю, она была в его доме.

— Не могли бы вы назвать его имя? — Анна снова посмотрела на специалистов — офицер дал ей знак продолжать разговор: им еще не хватило времени отследить звонок. — Вы же знаете: все, что вы мне сообщите, будет в строжайшей секретности.

— О боже, это ужасно! Я ведь могу ошибаться. Я прямо не знаю, что делать.

Анна снова глянула на офицера, но тот лишь покачал головой.

— Я думаю, вам стало бы легче, если бы вы сообщили нам то, что знаете.

Женщина тихо всхлипнула в трубку.

— По вашему голосу заметно, насколько вас это огорчает. Вы говорите, что можете ошибаться. Если так, мы все проверим, сообщим вам, и вы избавитесь от этих мрачных мыслей.

Линия вымерла. Анна разочарованно закрыла глаза. Они смогли лишь определить, что звонок поступил с мобильного телефона, но не успели вычислить местонахождение абонента.

— Что вы об этом думаете? — подошла к Анне Бриджит.

— Ну, голос у нее был довольно расстроенный, так что явно не прикидывается. А с другой стороны, сколько нам таких уже звонило?

— Да, много. Вот только никто не перезванивал по нескольку раз.

Анна пожала плечами. Им оставалось разве что ждать, не позвонит ли она снова.

Поступавшая в оперативный штаб расследования почта проверялась на предмет новых анонимных посланий. Таких пришло несколько. К полудню три письма были отобраны экспертом как написанные той же рукой, что и предыдущие записки к старшему детективу-инспектору Ленгтону. И вновь заметна была попытка изменить манеру письма, а отдельные слова содержали грубые орфографические ошибки.

«Если он признаится, я вам больше не нужен».

«Человек посылавший те записки будет арестован по фальшифке. Ха-ха!»

«Спросите ключь у журналиста из газеты.

Почему не отпускаете дурачка?

Вы взяли не того парня».

Анна подошла к информационному стенду, где уже собрались остальные следователи.

— Почти идентичны тем запискам, что фигурировали в деле Черной Орхидеи, — сказала она Бриджит. Тем временем копии писем были приколоты к стенду рядом с предыдущими записками от убийцы. — Может, на новые послания его и толкнула субботняя статья, но все равно у нас не появилось никаких «пальчиков», по бумаге его тоже не вычислить. О чем-нибудь говорят штемпели?

— Нет, они со всего Лондона: Килберн, Хэмпстед и Ричмонд. Причем все отправлены в один день. Там уже работают наши люди — в надежде, что кто-нибудь видел того, кто отправлял письма, однако шансов мало. Вот ведь сумасшествие! — Бриджит покрутила пальцем у виска.

Для Джастина Коллинза оказалось большой неожиданностью, когда два офицера полиции подошли к нему на антикварном рынке Челси. Он очень занервничал, когда Льюис и Баролли показали ему свои удостоверения. Это был высокий мужчина с узким лицом, в твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях и в ярком галстуке. Мистер Коллинз специализировался на статуэтках, картинах и посуде в стиле ар-деко. Сначала антиквар подумал, что они пришли к нему по поводу «горячего товара», но, когда офицеры сказали, что их интересуют деньги, он явно сконфузился. Джастин признался, что ему выдали тысячу фунтов пятидесятифунтовыми купюрами в банке «Коуттс» на Стренде, и раскрыл гроссбух, чтобы проверить, когда же он расплатился этими деньгами. Он приобрел много разных вещиц, но они не тянули на кругленькую сумму в тысячу фунтов. Льюис спросил, может, все-таки он купил нечто более дорогостоящее? Бедняга аж взмок, просматривая страницу за страницей и говоря, что он нередко совершает случайные покупки, когда в его лавку заходят торговцы и покупатели, предлагающие что-то на продажу. Кроме того, у него было много сделок по антиквариату по всей стране.

Льюис показал ему изображение подозреваемого. Джастин поглядел на него и пожал плечами:

— Честно говоря, за все те годы, что я в этом бизнесе, он вполне мог бы оказаться одним из моих покупателей. Или он тоже антиквар?

— Это подозреваемый.

— Что ж, был бы рад вам чем-нибудь помочь.

— Надеемся на это, мистер Коллинз. Видите ли, деньги, что привели нас к вам, обнаружены на квартире у жертвы. Мы расследуем убийство.

— О господи! Дайте-ка возьму другие очки и проверю свои журналы по продажам.

Детективы молча ожидали, пока антиквар, усевшись над журналами, не перелистает их один за другим. Льюис затосковал: он и сам видел, что в одном журнале фиксировались счета за такси, а другой вообще никогда не извлекался на свет божий.

— Возможно, это оно, — наконец постучал Коллинз пальцем по странице. — Это было на антикварной ярмарке в Кенсингтон-таун-Холле больше трех месяцев назад. Я арендовал там место. Да, возможно, это оно и есть. Но я тогда заплатил больше тысячи — если точнее, две с половиной тысячи.

— У вас имеется адрес человека, который продал вам ту вещицу?

— Нет-нет, боюсь, что нет. Да и броши той, боюсь, у меня нет. Я ее продал. — Он пролистал еще один журнал и ткнул пальцем в запись. — Да, я продал ее торговцу из Америки. Бриллиантовая с изумрудом брошь ар-деко — прелестнейшая вещица, в хорошем состоянии. Имя покупателя у меня тут записано.

Льюис прикусил губу, глядя, как Коллинз старательно выписывает на листок женское имя и адрес в Чикаго. Ну они попали!

У Баролли между тем лопнуло терпение, и он придвинулся к антиквару:

— Это хорошо, мистер Коллинз, но нам куда важнее знать, кто именно продал вам эту брошь.

— Молодая женщина. Она сказала, что получила ее в наследство от бабушки.

— Вам известно ее имя?

Коллинз заволновался еще больше:

— Нет, как я уже сказал, эту вещицу принесли на ярмарку. Я посмотрел на нее, затем пошел к своему другу, который разбирается в ювелирных украшениях, и он сказал, что это очень хорошая цена. На самом деле исключительно хорошая цена.

— Можете вы описать ту женщину, что продала ее вам?

— Да-да, молоденькая блондинка, очень привлекательная.

Льюис достал фотографию Шерон Билкин:

— Эта женщина?

— Да-да, это она. Я в этом уверен.

Ленгтон сидел в кабинете за столом, слушая, как Льюис излагает, что удалось выяснить у торговца антиквариатом.

— Похоже, дело было так: кто-то дал Шерон эту брошь и она отнесла ее на антикварную ярмарку, чтобы продать. Думаю, торговец сказал правду. Можем подстраховаться, связавшись с тем мужиком, что назвал брошь хорошей покупкой. Возможно, он подтвердит, что продавала ее именно Шерон Билкин.

— Еще раз опроси всех знакомых Шерон. Узнай, может, кто-нибудь из них в курсе, как к ней попала эта брошь.

— А не стоит связаться с той женщиной, которая ее купила?

— В Чикаго? Помилуйте!

— Кто-то мог бы узнать эту брошь, — обиженно сказал Льюис.

— Да, можете ей позвонить. Телефончик у вас есть?

— Нет.

— Блестяще, черт подери! А хотя бы описание броши?

Льюис немного потоптался:

— Да, бриллиантовая брошь в виде цветка в стиле ар-деко, с платиновой застежкой-булавкой.

Ленгтон воздел руку:

— Ну, успехов тебе.

Льюис кивнул и вышел из кабинета, оставив Ленгтона угрюмо просматривать копии записок, присланных убийцей.

Анна проглядывала свои записи, составляя список людей, которых она уже опрашивала по поводу Шерон. Она приготовилась распечатать страницу с именами и адресами, когда Бриджит помахала ей рукой с другого конца комнаты.

— Опять она! — сказала она одними губами.

Анна подошла к телефону:

— Алло, это детектив-инспектор Анна Тревис из следственной бригады по раскрытию убийства Красной Орхидеи. Мы весьма признательны каждому, кто может оказать какую-нибудь помощь следствию.

Анна прислушалась. Женщина плакала.

— Если то, что вы хотите нам рассказать, вас так тревожит, постарайтесь успокоиться, дышите глубже. Ваш звонок будет рассмотрен…

— Вы расследуете убийство Красной Орхидеи, да? — Голос звонившей был пронзительным и перепуганным.

— Да, верно. Не могли бы вы сообщить мне свое имя? Тогда я подъеду к вам и выслушаю лично. Возможно, это будет проще, чем говорить по телефону.

— Нет-нет, я не могу, я не могу этого сделать! Я не хочу, чтобы вы знали, кто я.

Анна старалась, чтобы ее голос звучал спокойно и уверенно. Они снова пытались отследить звонок.

— Но вы знаете нечто, что хотели бы мне рассказать.

— Да. — Голос женщины теперь был слабым, словно она далеко держала трубку.

— И это связано с убийством Красной Орхидеи?

— Да, да! — снова придвинулась она к трубке, и ее голос сделался визгливым.

— Постарайтесь сохранять спокойствие. Меня зовут Анна, и, если вы хотите что-то мне рассказать, я готова это обсудить, что бы это ни было.

Последовала пауза.

Анна с досадой посмотрела на Бриджит, — похоже, звонившая собиралась повесить трубку.

— Вы очень смелая женщина. Должно быть, вам потребовалось немало мужества, чтобы нам позвонить. Вы располагаете какой-то ценной для нас информацией о ком-то из своих знакомых — правильно я поняла?

— О боже! Я не могу этого сделать!

— Только скажите мне, что конкретно вы знаете. Вам станет намного спокойнее, когда вы это выскажете и… Алло? Алло? — Анна была раздосадована: она снова ее потеряла.

Но тут звонившая принялась бормотать что-то неразборчивое.

— Я не слышу, что вы говорите!

— Я думаю, это он.

— Простите, я совсем не расслышала, что вы сказали.

— Думаю, я знаю, кто он. О боже, это ужасно, это невыносимо! И если он узнает, что это я его выдала, он меня убьет. Он изувечит меня!

И снова Анне показалось, что женщина готова повесить трубку, но та по-прежнему была на проводе, прерывисто дыша, словно сдерживала слезы.

— О ком вы говорите? Если вы боитесь этого человека, мы поможем вам.

— Нет, вы не сможете!

— Мы сумеем вас защитить.

— Нет, не сумеете.

— Почему бы вам не сказать мне то, что вы знаете, — тогда я смогла бы вам помочь. Если вы не хотите, чтобы я знала, кто вы, хорошо. Но если у вас есть какая-то информация для нас…

Точно по зубу вытягивали! Казалось, эта дамочка изрядно надралась. Причем по мере их беседы ее речь становилась все невнятнее.

— Алло? Вы на проводе?

Тревис прислушалась, бросила взгляд на спецов, отслеживавших звонок. Те показали большим пальцем вниз и дали Анне понять, чтобы и дальше поддерживала разговор.

Последовало долгое молчание, наконец звонившая отчетливо сказала:

— Его зовут Чарльз Генрих Виккенгем. Доктор Чарльз Генрих Виккенгем.

ГЛАВА 11

Детективы старались не очень-то надеяться на новую зацепку: звонившая вполне могла оказаться обиженной женой или квартирной хозяйкой, рассчитывающей доставить кому-то максимум неприятностей. Как бы то ни было, наутро в комнате следственной бригады царило оживление. Прежде чем отправляться допрашивать доктора Чарльза Генриха Виккенгема, следовало выяснить, кто же он такой.

Последний звонок женщины в оперативный штаб был отслежен — звонили из телефонной будки в Гильдфорде, однако местом проживания доктора Виккенгема было солидное имение за городом, в десяти милях от Петворта. Мейерлинг-Холл был историческим зданием и охранялся государством: говорят, король Генрих VIII некогда использовал его как охотничий домик. Следственная бригада смогла получить в свое распоряжение от муниципалитета подробный план имения: в последние годы к изначальному зданию делались многочисленные пристройки и на все строительные работы требовалось разрешение властей. В поместье имелись конюшни, флигели, домик для прислуги, открытый бассейн, а также амбар, ныне переделанный в прекрасно оборудованный спортзал.

Виккенгем не проходил по полицейской базе данных, однако он был врачом. Военный хирург в отставке, он объехал весь мир и был весьма уважаемым членом местной общины, играя значительную роль в жизни поселка по вопросам, касающимся местной политики и защиты окружающей среды. Он числился членом местного охотничьего клуба и держал в конюшнях трех гунтеров[8]. Дважды он был женат, причем один раз овдовел, а второй жене выплачивал после развода солидные алименты. От обеих жен у него были дети: две дочери и сын-наследник — тридцатилетний Эдвард Чарльз Виккенгем. Сын тоже проживал в поместье, в отдельном домике, и тоже успел овдоветь, — впрочем, теперь он жил с некой Гейл Харрингтон. Детей у Эдварда не было, его бывшая жена четыре года назад покончила с собой.

Хотя следователи и выявили так много фактов о человеке, который теперь считался подозреваемым, они пока не получили ответа на запрос в службу иммиграции и паспортного контроля и не имели ни точных сведений, ни фотографий. Ничего — ни по отцу, ни по сыну.

Ленгтон, одетый в элегантный серый костюм и бледно-голубую рубашку с темным галстуком, метался по комнате следственной бригады, точно пантера в клетке. Он весь горел нетерпением, он не мог больше тратить время понапрасну: надо было действовать как можно скорее и либо исключить Виккенгема как подозреваемого, либо доставить его в полицейский участок и допросить.

К полудню было решено, что нанести визит Виккенгему лучше, нежели вызывать его в участок. Ленгтон позвонил в Мейерлинг-Холл и узнал от экономки, что их подозреваемый дома. Он ни словом не обмолвился ни о том, кто он, ни о цели звонка. К удивлению Анны, Ленгтон попросил ее и Льюиса его сопровождать, сказав, что ей-то обязательно надо там побывать, поскольку она может встретиться со звонившей и узнать ее по голосу. Анну это порадовало: значит, ее проступок прощен.

Когда в час тридцать они втроем вышли из полицейского участка, их ожидала патрульная машина без опознавательных знаков. Анна села с Льюисом на заднее сиденье, Ленгтон — впереди, рядом с водителем в форме. В молчании они выкатились из Лондона, направляясь к трассе А3. Всего час езды — и они будут на месте.

— Подбираться будем очень осторожно, — молвил Ленгтон, наматывая на пальцы банковскую резинку, резко отпуская ее и наматывая опять.

Все чувствовали, как он напряжен.

Они проезжали то поле, где недавно обнаружили тело Шерон Билкин. Повернувшись к окну, Ленгтон посмотрел на остававшуюся там до сих пор желтую полицейскую ленту. Остальные проследили за его взглядом.

— Может, он выкинул ее тело по пути домой? — предположил Льюис.

Мгновение все молчали, потом Ленгтон снова подал голос:

— Нам известно, на какой машине он ездит?

Льюис подался вперед:

— Мы выяснили, что у него два джипа — «рейнджровер» и «лендровер», и еще две машинки — «ягуар» и «мини».

— Какого цвета «ягуар»?

— Черный.

Ленгтон хохотнул:

— Не знаю, как у вас, а у меня насчет этого малого какое-то особенное внутреннее чутье.

— Да уж, — согласился Льюис и откинулся на спинку сиденья.

У Анны все внутри сжалось.

— Выяснили, каково его состояние? — продолжал Ленгтон.

Льюис снова наклонился вперед:

— Несколько миллионов. У него на три или четыре миллиона недвижимости, еще он прикупил поместье во Франции. Вряд ли такое себе позволишь, будучи армейским хирургом.

— Ему много оставил отец, — сообщила Анна. — Их семья уже три поколения живет в Мейерлинг-Холле, а происходят они из фермеров. После войны они за бесценок скупили много земель и в пятидесятых-шестидесятых с хорошим наваром продали их под частное строительство.

Ленгтон повел плечами:

— Везет же некоторым, а? Мой старикан оставил мне ворох неоплаченных счетов и муниципальное жилье. И спустя две недели после похорон я получил ордер на выселение!

Он сверился с картой и дал указания водителю.

— Теперь уж мы совсем скоро узнаем, зря теряем время или нет, — проговорил он.

Снова повисло молчание. Ленгтон все крутил и крутил в руках резинку.

— Теперь налево! — рявкнул он, хотя водитель и так включил сигнал поворота.

Они проехали еще двадцать минут, миновав Петворт и промчавшись через живописную деревеньку. Там было несколько магазинов, два старинных паба, ресторанчик и, немного дальше, китайская забегаловка с едой навынос. Ленгтон рассмеялся: понабежало, мол, китайцев! — и вдруг шлепнул ладонью по приборной панели:

— Чуть дальше и налево. Налево!

Шофер промолчал. Как и в прошлый раз, он и без того включил поворотник. Дорога была узкая: там едва могли разминуться две машины, даже вырулив на обочину. Они проехали почти полторы мили, миновав ведущие в поля ворота фермы и несколько домов. Дважды едва не уперлись бампером в проволочные ограждения для скота и по пути встретили множество надписей: «Осторожно! Лошади».

Наконец они добрались до старательно подстриженной живой изгороди более шести футов высотой, с несколькими брешами, сквозь которые можно было подглядеть, что внутри. Изгородь тянулась больше чем на две мили, после чего примыкала к старинной, выложенной из красного камня шестифутовой стене. Свернув на повороте, они увидели украшенный колоннами парадный въезд в поместье Мейерлинг-Холл.

Взяв левее, детективы проехали через огромные открытые ворота, но так и не увидели самого особняка. Плотная живая изгородь окаймляла подъездную аллею, что вела к более широкой, покрытой мелким гравием дороге с бордюром из белых кирпичей. Описав круг, эта дорога оказалась в тени огромных кряжистых дубов, что нависали над ней с обеих сторон и, сплетаясь ветвями, образовывали арку.

— Ох, ни фига себе! — изумился Льюис, озираясь по сторонам.

Ленгтон же и Анна в молчании устремили взгляд вперед — на собственно Мейерлинг-Холл.

Внушительное здание с грифонами, устроившимися высоко по краям крутой многоскатной крыши, из которой тянулись к небу не меньше восьми дымоходов, — это было подлинное творение архитектуры эпохи Тюдоров. От особняка до самого озера сбегали бархатные газоны, отмеченные белыми пунктирами статуй. Изящный лабиринт аккуратной, всего в фут высотой, живой изгороди окружал фонтан, в центре которого Нептун поднимал наяду под взглядами загадочных каменных созданий. Вода била высоко вверх и каскадами ниспадала к водяным лилиям, что плавали в большом круглом бассейне. По другую его сторону виднелись ухоженные цветники с кустами роз и рододендронов.

— О-о-о, это нечто! — аж присвистнул Майкл. — От въезда этой красотищи не видать. — У Льюиса отвисла челюсть от такого изобилия: перед ними словно раскрылся глянцевый разворот журнала «Дом и сад». — Тут же целый штат садовников нужен!

Между тем не было видно ни одного человека. Тишина нарушалась только мерным шумом бьющей из фонтана воды, сопровождаемым птичьим щебетом.

Они подошли к широкой парадной лестнице с мелкими каменными ступенями — на каждой ступеньке стояли кашпо с плющом и цветущими растениями. Двустворчатая деревянная дверь была оснащена массивной ручкой и старинным железным дверным молотком.

Следователи постояли мгновение, глядя вверх на богато изукрашенный фасад с несметным числом витражных, со свинцовыми профилями окон, — на многих красовались рыцари в доспехах. Ленгтон посмотрел на Льюиса и Анну, коротко кивнул и поднялся по ступеням. У дверей висел старинный железный колокольчик со шнурком, за которым аккуратно был спрятан современный дверной звонок. Джеймс вдавил кнопку и подождал.

Прошла почти минута, прежде чем послышались шаги и одна из тяжелых створок приоткрылась.

Открыла дверь экономка — семидесятилетняя пухленькая краснощекая женщина в фартуке. Ленгтон предъявил ей удостоверение и спросил, не мог бы он переговорить с доктором Чарльзом Виккенгемом.

— Он вас ожидает? — спросила она приятным голосом.

— Нет, но я знаю, что он дома.

Женщина кивнула и отступила назад, чтобы раскрыть дверь шире:

— Я скажу ему, что вы здесь. Сюда, пожалуйста.

Детективы прошли вслед за ней в темный, обшитый дубовыми панелями и увешанный картинами просторный коридор с желтоватым кессонированным потолком. Недалеко от входа стояли полные латы со шлемом, причем правая рука доспеха покоилась на огромной стойке для зонтиков, в которой виднелось много больших черных зонтов и несколько ярких — для гольфа. Над ними нависал массивный железный канделябр, а на дубовом столе лежали стопки книг и стояла широкая ваза со свежими цветами.

Их провели в гостиную — с низким потолком и широкими, натертыми до блеска деревянными половицами. По всей огромной комнате лежали дорогие персидские шелковые ковры. Темно-красные бархатные диваны и кресла были для удобства размещены вокруг обложенного кирпичом очага, в котором ждали своего часа аккуратно сложенные поленья. И снова вокруг было изобилие написанных маслом картин, а на рояле стояло множество фотографий в серебряных рамках. Ленгтон пошел было взглянуть на них, но, заслышав шаги, вернулся обратно.

Все трое прислушались к тому, как экономка обращается к кому-то за дверью.

— Звонила нам, во всяком случае, не она, — тихо отметила Анна. — У той женщины голос куда моложе и выговор правильный.

Она умолкла — в гостиную вошел Эдвард Виккенгем. Высокий — больше шести футов ростом, он казался очень ладным в своих джодпурах[9], в ботинках и свитере бутылочного цвета. Волосы у него были темные, как и глаза, а щеки румяные.

— Я Эдвард Виккенгем. Вы хотели меня видеть?

У него был глубокий аристократический голос. Он посмотрел сперва на Ленгтона, затем на Льюиса.

— Вообще-то, мы хотели видеть вашего отца. Он дома?

— Да, где-то дома. Вы не насчет этих проклятых денег за проезд платной зоны? Быть того не может! В смысле, я ж сказал, что оплачу штраф, и теперь каждый день мне кажется, что придет очередное письмо, сообщающее, что он возрос вдвое.

— Мы не по поводу проезда платной зоны. Я старший детектив-инспектор Джеймс Ленгтон. — Далее он отрекомендовал Тревис и Льюиса.

— А зачем вам нужно видеть моего отца?

— По личному делу, сэр. Не будете ли так любезны позвать его сюда?

— Если честно, я не знаю точно, где он. Он может быть в конюшне. — Мгновение поколебавшись, он резко развернулся и вышел из комнаты.

Ленгтон повернулся к Тревис и сказал тихо:

— Итак, он темноволосый, и все вроде показывает на него. Что ты об этом думаешь? Может это быть он?

Анна пожала плечами. Она глядела на подборку семейных снимков, выстроившуюся, точно для процедуры опознания, на крышке рояля. На бессчетных фотографиях, помещенных в серебряные рамки, красовались детишки, лошади и пони, много разных женщин, но ни на одной не было того мужчины, с которым они приехали побеседовать.

Ленгтон подошел к ней сбоку:

— Нет только высокого, темноволосого, симпатичного, крючконосого, средних лет… — Он умолк, услышав, как открылась и закрылась дверь в коридор.

Они подождали, но пришедший, кто бы это ни был, в гостиную так и не зашел. Прошло еще пять минут, прежде чем появился Эдвард Виккенгем:

— Я послал ему на пейджер сообщение, но он, наверно, выезжает коня. Не угодно ли кофе?

— Нет, спасибо. Может быть, вы проводите нас к конюшне?

Он замешкался, взглянул на часы:

— Могу и проводить, но, как я уже сказал, я не уверен, что он еще там.

— Так почему бы нам не пойти и не посмотреть? — упрямо сказал Ленгтон.

Эдвард Виккенгем открыл ведущую на кухню дубовую дверь с заклепками и улыбнулся, извиняясь:

— Здесь небольшой беспорядок, но это наикратчайший путь — через кухню мы пройдем к задней двери.

Кухня была огромная, с двумя чугунными плитами «Ага», с широким столом из сосны и такими же стульями. Утварь из нержавейки сверкала чистотой, в шкафчиках со стеклянными дверцами виднелась фарфоровая посуда. Уже знакомая детективам экономка, чистившая над раковиной картошку, улыбнулась, когда они друг за другом прошли мимо нее. Они попали в узкий коридорчик, ведущий в прачечную комнату слева, затем подошли к другой, обитой, двери с целым рядом резиновых сапог, выстроившихся под старыми дождевиками, висящими на крючках.

Задний двор был окружен очень высокой стеной и еще хранил остатки булыжного мощения шестнадцатого века. Ворота в конце его были выкрашены зеленой краской. Эдвард Виккенгем отодвинул тяжелые засовы, чтобы открыть створки:

— Мы могли бы пройти и вокруг дома. Но этот путь намного короче, хотя, с другой стороны, здесь может оказаться больше грязи. В последнее время была плохая погода. — Он сделал знак следовать за ним.

Вскоре они подошли к большому амбару, до самой крыши увитому плющом. Перед ним праздно стояли древние повозки и разные ржавые механизмы. Эдвард Виккенгем помедлил:

— Давайте-ка посмотрю, не здесь ли он. Минуточку.

Виккенгем вошел внутрь, оставив дверь открытой. Внутри помещения оказался бассейн с выдвижным защитным экраном на электрическом приводе. За ним виднелись ступеньки, ведущие в спортзал с ультрасовременным оборудованием и зеркалами во всю стену, с душевыми и раздевалками, ныне пустовавшими.

— Тут его нет. Будем надеяться, он в конюшне, — сказал Эдвард, закрыв за собой дверь, и проверил пейджер.

Вслед за Виккенгемом-младшим они обогнули амбар, пройдя через другие ворота, которые вели к большой конюшне со стойлами не меньше чем на десяток лошадей. Заняты были лишь три из них. Двое мужчин убирали дворик, поливая его из шлангов.

— Отец здесь? — обратился к ним Эдвард.

Те помотали головой.

— Сожалею, я даже не представляю, где он может быть. Разве что… — Он обернулся к одному из конюхов. — А он не на болотах Бермарш?

— Возможно, сэр. Он выезжал сперва в загоне, потом мог отправиться в леса.

Виккенгем махнул ему в знак благодарности и поглядел на часы:

— Он вас ожидал?

— Нет, не ожидал. — Ленгтон уже начал раздражаться.

— Боюсь, мне надо ехать. Вернусь я поздно, так что предлагаю пройти обратно в дом.

— Давайте посмотрим на паддоке[10], — предложил Ленгтон.

Дорогу всю развезло, и им приходилось обходить глубокие лужи, следуя за Эдвардом Виккенгемом, который с явным недовольством вышагивал впереди.

Как по сигналу, из леса, окружавшего паддок, на гнедом мерине не меньше семнадцати ладоней в холке выехал всадник и совершил круг по загону, перемахивая препятствия. Если он и видел, что его ожидают посетители, то сделал вид, будто их не заметил, и продолжал погонять гнедого, заставляя его брать барьер за барьером.

Эдвард Виккенгем помахал рукой, и всадник натянул поводья. Лица его не было видно, поскольку сверху его закрывал жокейский шлем, а снизу — поднятый воротник твидового пиджака. На нем были кремового цвета джодпуры и черные ботинки. Он наклонился переговорить с Эдвардом, после чего выпрямился в седле и устремил взор на гостей. Кивнув, направил коня вперед.

Медленно подъехав к стоявшим плечом к плечу детективам, Чарльз Виккенгем посмотрел на них сверху:

— Сын сказал, вы желали меня видеть.

Ленгтон предъявил удостоверение и вгляделся в лицо мужчины. Очень темные глаза, крючковатый нос и тонкий суровый рот. Виккенгем соскочил с коня и передал поводья сыну.

Ленгтон представил ему Анну и Льюиса, но Чарльз Виккенгем, едва удостоив их взглядом, повернулся к сыну:

— Иди осмотри Уолтера: он стал прихрамывать на правую переднюю. Возможно, что-то с подковой. — Он похлопал гнедого по крупу. — И поторопись, хотя Уолтер сегодня совсем неторопливый.

— Сделаю. — Сын взлетел в седло и послал коня вперед.

Стоя напротив детективов и переводя взгляд с одного на другого, Виккенгем стянул кожаную перчатку:

— Так вы по какому делу?

— Не будет ли вам угодно вернуться с нами в дом? — с улыбкой предложил Ленгтон.

— Конечно, но сперва я хотел бы принять душ, если вы не возражаете.

— Это займет не больше минуты.

— Что ж, следуйте за мной.

Чарльз Виккенгем не повел их обратно огородами, а препроводил вокруг огромного здания к парадному входу в Холл. С помощью решетки перед дверью он стянул жокейские ботинки. Выразительно посмотрел на замызганную обувь гостей, однако, ничего не сказав, потянул створку и ступил в дом.

— Проходите, пожалуйста, в гостиную. Я только сниму пиджак и головной убор.

И он прошел к кухне, на ходу снимая шлем.

Следователи остались в ожидании его в гостиной. Спустя минут пять Чарльз Виккенгем вернулся. Он зачесал волосы, и от шлема поперек лба виднелась красноватая вмятина. На нем был бледно-желтый кашемировый свитер, из-под которого выглядывала клетчатая рубашка, и бархатные тапочки с монограммой.

Высокие скулы и глубоко посаженные глаза под нависшими веками сообщали его облику суровость, но его спокойная красивая улыбка делала его привлекательнее. Виски уже тронула седина. Чарльз Виккенгем был очень схож с изображенным на их набросках — высоким темноволосым незнакомцем.

— Не знаю, как вы, а я бы не отказался выпить. Смею ли я вам что-нибудь предложить?

— Нет, благодарю, — отозвался Ленгтон.

Виккенгем неторопливо прошел к тяжелому дубовому сундуку, державшему на себе верхнюю часть старинного буфета, и распахнул дверцы, открывая взорам устроенный там бар. Оттуда Чарльз извлек граненый графин и налил себе порцию виски, после чего непринужденно повернулся к детективам и поднял стакан:

— Так что вам угодно? Прошу вас, садитесь. — И уселся в кресло.

На мизинце его левой руки Анна разглядела крупную золотую печатку с сердоликом. Пройдя вперед и сев в одно из бархатных кресел, она открыла портфель и вынула оттуда блокнот, чтобы записать туда эту деталь. Она показала пометку Ленгтону, поместившемуся на подлокотнике ее кресла, но тот не выказал понимания.

— Я возглавляю расследование убийства девушки по имени Луиза Пеннел.

Виккенгем, казалось, их не слушал, хмуро разглядывая чехол диванной подушки и барабаня по ней пальцами. Наконец он откинул подушку в сторону.

— Газетчики дали ей прозвище Красная Орхидея, — продолжал Ленгтон.

Виккенгем кивнул и глотнул виски.

— Мы также расследуем убийство другой девушки, Шерон Билкин, убитой, возможно, тем же преступником.

Виккенгем внезапно поднялся, поставил стакан на стол, прошел к двери и крикнул в коридор, ведущий также в кухню:

— Хильда, я не буду обедать — приготовьте мне что-нибудь перекусить!

Анна посмотрела на Ленгтона, который чуть улыбнулся, качнув головой. Виккенгем неспешно вернулся к креслу и снова сел, подхватив со стола стакан виски.

— Простите, но, если я ее не предупрежу, она сделает мне мясо с картошкой.

Ленгтон поднял фотографию Луизы Пеннел:

— Вам знакома эта девушка?

Виккенгем подался вперед и поглядел на снимок:

— Нет.

— А эта девушка? — поднял Ленгтон фотографию Шерон Билкин.

Виккенгем посмотрел, склонил голову набок и улыбнулся:

— К сожалению, нет, не знакома.

Не выказав ни малейшего смущения, Ленгтон достал набросок с изображением подозреваемого:

— Неплохой портрет — вы не находите?

Виккенгем придвинулся ближе:

— Мой?

— Да, ваш, мистер Виккенгем.

— Не соблаговолите ли вы мне объяснить, почему вы показываете мне эти фотографии и это… художество?

— Посредством прессы и телевидения мы неоднократно призывали этого человека явиться к нам. С виду он чрезвычайно на вас похож.

— Приношу свои извинения. Если я и видел эти обращения, то, откровенно говоря, и мысли не допустил, что это я, а потому не имел ни малейшего повода с вами связаться.

— Вы когда-нибудь бывали у Луизы Пеннел? У той девушки, чей снимок я вам первым показал? — снова поднял Ленгтон фото.

Виккенгем допил виски и помотал головой:

— Как я уже сказал, я с ней не знаком, так что вряд ли с моей стороны было бы логично нанести ей визит.

Но Ленгтон не отступал.

— А у этой девушки вы когда-нибудь бывали? — вернулся он к фото Шерон Билкин.

— Нет, — вздохнул Виккенгем.

Ленгтон потасовал фотографии и рисунок, точно колоду карт.

— Как вы могли бы объяснить тот факт, что у нас появилось изображение человека, который, даже если вы с этим не согласны, имеет чрезвычайное сходство с вами?

— Абсолютно никак.

— Свидетель, точнее, два свидетеля, работавшие с художником-криминалистом и со специалистом по фотороботам, никак не соотносясь друг с другом, выдали такое описание: высокий, нос с горбинкой, темные глаза, темные волосы с легкой сединой на висках. В противовес вашим словам, я думаю, перед нами исключительное сходство. Возможно, лучшим решением вопроса будет участие в процедуре опознания.

— Меня?

— Да, доктор Виккенгем, вас. Вы ведь согласитесь помочь следствию? Таким образом будет либо исключен факт вашего визита к жертве, Луизе Пеннел, либо, напротив, будет подтверждено неоднократное посещение ее дома.

— А когда предположительно я приглашался к этой даме?

Не успела Анна свериться с записями в блокноте, чтобы уточнить даты, названные домовладелицей Луизы, как Ленгтон без колебаний ответил:

— Девятого января.

— Девятого января? Этого года?

Ленгтон кивнул. Виккенгем поднялся:

— Мне понадобится ежедневник. Он в кабинете.

Он вышел. Глядя, как Ленгтон складывает фотографии обратно в папку, Льюис спросил:

— И что вы думаете?

— На нем та печатка, что проходит по описаниям, — еле слышно произнес Ленгтон. — Верно, Анна?

Она кивнула.

— Выходит, он и есть тот чертов мокрушник, — пробормотал Льюис.

Ленгтон прошел к роялю и принялся было разглядывать фотографии, но вскоре обернулся: Виккенгем принес в гостиную большой настольный ежедневник в кожаном переплете.

— Говорите, девятого января? Я встречался с моими поверенными на Кавендиш-сквер. Встреча была весьма долгой, поскольку моя бывшая супруга становится с годами куда более алчной, нежели в ту пору, когда мы поженились. Затем я пообедал у себя в клубе, в «Сент-Джеймс», после чего вернулся домой. В тот вечер я ждал к ужину гостей. Он закрыл ежедневник. — А в какое время дня я предположительно встречался с этой девушкой?

— Есть кому подтвердить ваше местонахождение в тот день? — спокойно спросил Ленгтон.

— Разумеется. Если желаете, я позвоню каждому, с кем встречался, и они с вами свяжутся.

— Буду вам благодарен. Вы работали хирургом, верно?

— Да, работал, почти всю прошлую жизнь. Вышел в отставку десять лет назад. На самом деле я пресытился скитаниями, устал от армейской жизни. — Он широко обвел рукой комнату. — Я не нуждался в жалованье и решил, что предпочту проводить время здесь, с моими детьми. Честно говоря, я никогда не рвался к карьере, но под давлением своего окружения порой делаешь совсем не то, что доставляет удовольствие. Так совпало, что в ту пору умер мой отец. Я унаследовал Мейерлинг-Холл и захотел вернуть этому месту прежний жилой вид. Это потребовало много труда, не говоря уж о деньгах.

— Премного вам благодарен, мистер Виккенгем, — осклабился Ленгтон. — Вы нам очень помогли. Сожалею, что отнял у вас так много времени.

Анна в изумлении поднялась с кресла, Льюис тоже встал.

— Я провожу вас к выходу, — улыбнулся хозяин и жестом пропустил их вперед.

Когда они спускались по парадной лестнице, Ленгтон обернулся с наилюбезнейшей улыбкой:

— Я организую процедуру опознания и в случае надобности пришлю за вами машину.

В первое мгновение у Виккенгема сверкнули глаза, но он быстро взял себя в руки:

— Конечно. Но сомневаюсь, что это понадобится, когда будет доказано мое местопребывание согласно ежедневнику.

— Я с вами свяжусь.

Ленгтон направился к ожидавшей их машине и рывком открыл пассажирскую дверцу. Анна с Льюисом поспешили за ним и забрались на заднее сиденье. Виккенгем даже имел наглость махнуть им ручкой на прощание, прежде чем скрылся в доме!

— Вот поганец, твою мать! — буркнул Льюис.

Ленгтон тронул локтем водителя:

— Езжай влево, по дорожке вдоль дома, понял?

Вдоль дома располагались гаражи. «Рейнджровер» был весь в ошметках грязи, налетевшей с колес. Возле него стоял новенький сияющий седан «ягуар». Ленгтон посмотрел на машину, затем обернулся к Льюису и Анне:

— Устроим опознание. Бог даст, домовладелица его опознает.

— Знаете, я в этом сомневаюсь, — с тревогой отозвалась Анна. — Она ведь сказала, что он прикрывал лицо.

— Но она же описала это его чертово кольцо! И его нос крючком. Если понадобится, попросим его прикрыть рукой часть лица. Надо, чтобы его опознали, потому что у нас ни хрена больше нет на этого ублюдка!

Водитель спросил, не развернуться ли ему, однако Ленгтон указал на дорожку, бегущую за гаражом:

— Посмотрим, можно ли отсюда выбраться этим путем. Заодно поглядим на его имение.

Они выкатились на гравийную дорогу, что вела к маленькому коттеджу с соломенной крышей. Домик был очень опрятный, со свинцовыми оконными переплетами и изобилием цветов по обе стороны от причудливой, явно бывшей конюшенной двери, верхняя половинка которой была открыта.

— Жилище прислуги? — предположил Льюис.

— Как-то непохоже, очень уж изящное. Да и селят прислугу обычно не на виду, — ответил Ленгтон.

В этот момент вверху «конюшенной» двери нарисовался Эдвард Виккенгем. Он посмотрел на детективов и скрылся внутри, закрыв за собой створку.

— Должно быть, это гнездышко сына-наследника, — сказал Льюис, когда они проехали дальше.

— Помнишь, что сказала профессор Марш? — наклонилась Анна к Ленгтону. — Что у убийцы, возможно, какие-то разногласия с женой. Ну а этот тип сказал нам, что бывшая норовит отхватить побольше денег, — из-за этого он встречался с поверенными.

— Мм… — задумчиво покивал Ленгтон. Он посмотрел под ноги и поднял все ту же банковскую резинку.

— Знаете, о чем мы не подумали как следует: а что, если они тут оба замешаны — и отец, и сын? — подал голос Льюис.

Ленгтон щелкнул резинкой:

— Думается мне, мы только что встретились с убийцей. Может статься, он использует своего сына и, возможно, имеет на него некоторое влияние, но я думаю, именно Чарльз Генрих Виккенгем и есть тот мерзкий подонок, которого мы разыскиваем.

Анна с сомнением облизнула губы, однако ничего не сказала.

Они доехали до деревни, и Ленгтон предложил немного выпить и перекусить в пабе.

Все они заказали пиво и сэндвичи. Анна с Льюисом сидели за столом возле окна с видом на главную деревенскую дорогу. Ленгтон же устроился на барном стуле и затеял долгий разговор с молодым барменом.

Льюис и Анна без лишних слов принялись за еду — Ленгтон, напротив, за разговором едва притронулся к сэндвичу. Зато он заказал себе скотча, и, похоже, большую порцию. Анна и Льюис, закончив обед, уже с нетерпением поджидали шефа, но тот, казалось, вовсе не торопился уходить.

В конце концов Ленгтон примкнул к ним таким тепленьким, будто влил в себя далеко не одну порцию скотча. Довольно ухмыляясь, он вслед за детективами забрался в машину. Вскоре они остановились возле деревенского продуктового магазина: Ленгтону потребовались сигареты. Шеф скрылся в магазине больше чем на полчаса и вышел оттуда все с той же благодушной ухмылкой. Захлопнув дверцу с такой силой, что машина содрогнулась, он отодвинул свое сиденье подальше, так что оно уперлось Анне в ноги, опустил пониже подголовник и проспал оставшуюся часть пути.

День двадцать второй

Ленгтон прошел прямо к себе в кабинет, но вскоре, закатывая на ходу рукава рубашки, появился перед своей командой для совещания. Он уже готов был начать, как дверь распахнулась и в комнату следственной бригады вошла госпожа коммандер с помощником. Ленгтон поспешил навстречу и коротко с ними переговорил. Затем они придвинули к себе стулья и уселись. Бриджит подошла к ним предложить кофе и, проходя мимо Анны, выразительно подняла брови. Было ощущение, будто они снова в школе и директор зашел к ним в класс сделать объявление.

Ленгтон хлопнул в ладоши, и в комнате воцарилась тишина. Начальство выжидающе посмотрело на него, и он указал на эскиз с высоким темноволосым незнакомцем:

— Под это изображение вполне подходит Чарльз Генрих Виккенгем. У него есть все, включая золотое кольцо-печатку.

Ленгтон требовал скорее устроить процедуру опознания — по возможности на следующий день. Кто-то пошутил, что он тоже может встать в ряд.

— Увы, у меня голубые глаза, — усмехнулся он, оценив шутку. Однако его веселость тут же развеялась. — Идем дальше. Вчера я долго болтал с барменом в пабе «Сент-Джордж». Он просто кладезь информации. Его отец больше тридцати лет проработал в Мейерлинг-Холле садовником. Бармен рассказал мне, что отец нашего подозреваемого был гадкий старый развратник, который приволакивался за каждой юбкой. Это зашло так далеко, что местные девчонки обходили Холл стороной. Он также имел степень доктора — только не медицины, а философии. По сути, он никогда нигде толком не работал. Он попросту разбазаривал Холл. Одно время почти все земли вокруг принадлежали Виккенгемам, а папаша нашего подозреваемого делал деньги, распродавая их под застройку и прочее. Местные его возненавидели, поскольку он изничтожил множество лесов и продавал пастбища под строительство домов, которые никто не мог себе позволить. Короче говоря, папаша Виккенгем был человек во всех отношениях вульгарный и порочный, и его единственный сын, наш подозреваемый, перед ним трепетал. Его мать, Анабель Виккенгем, умерла при родах, оставив Чарльза единственным наследником. Старикан так больше и не женился, но водил проституток: все в округе знали, что он регулярно посылал свой «роллс-ройс» в Сохо, чтобы шофер загружал машину девочками и привозил к нему.

Когда десять лет назад он помер, его сын Чарльз Виккенгем не жил в ту пору в Холле, а колесил по миру, будучи армейским хирургом. Старик много денег спустил на невыгодное инвестирование, и имение пришло в упадок. Чарльз Виккенгем начат с того, что настроил против себя местное общество, делая в точности то же, что до него проделывал его отец, а именно распродавая пастбищные земли. Его первая жена умерла от рака, сын Эдвард — их единственное дитя. Вторая жена Чарльза, Доминика, — француженка, она произвела на свет двух дочерей. Доминика Виккенгем после развода получила солидное обеспечение и живет на алименты. Виккенгем обмолвился, что она хочет вытрясти из него больше денег. Необходимо найти ее, — может, она что-то дельное нам сообщит. — Ленгтон остановился перевести дух.

Анна прониклась благоговением: всю эту информацию он собрал прямо у них под носом в пабе! И ведь даже ни словом не обмолвился! Еще больше она изумилась, когда Ленгтон передал свой разговор в магазине, куда он заходил за сигаретами:

— Сын его, возможно, тоже в деле. Жена Эдварда Виккенгема покончила с собой: ее тело нашли в амбаре. Это произошло до того, как амбар переоборудовали в своеобразный центр отдыха — с бассейном, джакузи и спортзалом. По делу о суициде велось полицейское расследование, ничего криминального не нашли, но среди местных ходили слухи, что кто-то помог затянуть ей узел. Впрочем, это не было доказано. В крови у нее обнаружили высокое содержание алкоголя и следы кокаина, а прислуга показала, что миссис Виккенгем пребывала в крайне нервозном состоянии. — Ленгтон отодвинул стул. — Девушка из газетного киоска предположила, что в их доме царила чрезмерная сексуальная активность. Там постоянно гремели вечеринки — и ночные, и вообще круглосуточные, — употреблялись наркотики, хотя никто из обитателей Холла за это не арестовывался. Виккенгем поначалу водил к себе местных девиц, но по округе поползли нехорошие слухи, и теперь он нанимает их в разных компаниях. Необходимо их проверить.

А теперь перейдем к подруге Эдварда Виккенгема. Гейл — поздняя дочь сэра Артура Харрингтона, промышленника с севера. Ее мать, также умершую, звали Констанс. Это все, что нам о ней известно, не считая того, что Гейл не видели уже несколько недель. Проверьте ее, возможно, именно она нам и звонила — предположительно она сейчас на водах.

Анна оперлась на спинку стула. Ленгтон между тем помолчал, нахмурившись, сунул руки в карманы:

— Конечно, вы можете сказать, что ничто из вышесказанного не добавляет ни единой улики против Чарльза Виккенгема, или против его сына, или против них обоих. Однако внутреннее чутье мне подсказывает, что мы разыскали-таки убийцу. Теперь надо заманить его и очень осторожно прижать. Если даже обнаружится, что он солгал и что на самом деле он знавал и Луизу Пеннел, и Шерон Билкин, этого будет еще недостаточно, чтобы его арестовать. Ни в коем случае нельзя вспугнуть эту тварь до того, как мы получим ордер на обыск и проверим ее роскошное обиталище. Мне нужны имена людей, которые бывали на вечеринках в Мейерлинг-Холле. Если звонившая сказала правду, то Луиза Пеннел гостила в этом фамильном особняке. Возможно, здесь он и расчленил ее тело. Я требую опросить местных полицейских. Я хочу знать все — даже то, что этот сукин сын ест на завтрак! Необходимо поговорить с подружкой Эдварда Виккенгема, копнуть армейские годы Виккенгема-старшего. Фактически надо переговорить с каждым, кто знает его теперь и кто знал его прежде. Искать под каждым камнем! Так что — вперед!

На этом Ленгтон удалился к себе в кабинет в обществе коммандера и ее личного помощника, оставив затаившую дыхание бригаду.

Только Анна принялась конспектировать все услышанное, как к ней подошел Льюис и присел на краешек стола:

— Я от него просто фонарею! В том смысле — почему он не посвятил нас в это еще в машине?

— Шеф всегда все держит при себе, — сказала Анна, хотя чувствовала примерно то же, что и Льюис.

— Мне кажется, он чертовски уверен, что это Виккенгем, но мы не можем это доказать. И зачем тогда вся эта его речь? Чтобы впечатлить начальницу?

— Просто он держится за это дело, хоть оно ему и не очень-то по душе, — подошел к ним Баролли.

Анна удивилась: никогда еще она не слышала от них подобных высказываний в адрес шефа. Она промолчала.

— Ну что ж, — зевнул Льюис, — наше дело — везде топтаться и вынюхивать. Но если шеф прав, мы прижучим-таки этого гада.

— А ты что думаешь? — спросил Баролли Анну.

— Мне он не понравился. Как и сказал шеф, он носит кольцо с печаткой, — значит, возможно, он солгал, что не знаком с Луизой Пеннел. Если же он знал ее, значит, был знаком и с Шерон Билкин.

Анна очень обрадовалась, когда их болтовню прервал делопроизводитель, позвавший их вместе разобрать поставленные Ленгтоном задачи. Что бы ни думал каждый в отдельности, в целом в следственной бригаде ощущалось воодушевление. Наконец-то у них был конкретный подозреваемый, а тот факт, что на совещании присутствовала лично госпожа коммандер, вселял уверенность, что Ленгтона все же не сместят.

ГЛАВА 12

День двадцать третий

Ранним утром Анна прибыла в полицейский участок. Она собиралась сходить в буфет позавтракать, когда увидела подъехавшую на такси профессора Марш. Анна кивнула ей как знакомой и прошла в участок.

Она уже поднялась на полпролета, когда профессор Марш ее окликнула:

— Извините, если не ошибаюсь, вы детектив Тревис?

— Да.

— А старший детектив-инспектор Ленгтон уже тут?

— Думаю, да. Машина его стоит.

— Хорошо, мне надо с ним поговорить.

Анна замешкалась:

— Я скажу ему, что вы здесь. Подождите, пожалуйста.

— Не стоит, я знаю дорогу.

— Извините, но в комнату следственной бригады допускаются только офицеры, причастные к расследованию.

Профессор Марш окинула ее холодным безразличным взглядом:

— Если вы изволили забыть, меня включил в следственную бригаду старший детектив-инспектор Ленгтон. Извините.

Анна постояла на лестнице, провожая взглядом психологиню. Сегодня та была без шиньона — распущенные волосы удерживались бархатной эластичной лентой. Так она выглядела моложе и симпатичнее, хотя и немного старомодно. На ней был шикарный, шитый на заказ костюм из розового и черного твида.

Анна не стала подниматься в буфет и вместо этого прошла за профессором Марш в комнату следственной бригады, рассчитывая увидеть реакцию сотрудников.

Психологиня между тем направилась прямо в кабинет Ленгтона, оставляя за собой шлейф изысканного парфюма.

Льюис глянул на Анну и поднял брови:

— Вот ведь назойливая баба, а?

Анна заметила, как Бриджит, поставив на поднос две чашки кофе, направляется в кабинет Ленгтона.

— Позволь я отнесу, Бриджит, — остановила она девушку. — Мне надо перемолвиться с шефом.

— О, спасибо.

Анна подрулила к кабинету с подносом и хотела было постучать в дверь, как услышала знакомый рык:

— Это вас не касается!

— Нет, касается. Вы подключили меня к этому расследованию. А теперь вы даже не удосужились позвонить мне и сообщить последние новости. Я бы даже не узнала, что у вас появился подозреваемый, если бы минувшим вечером не пообщалась с госпожой коммандер, — она-то мне все и сообщила. Я выглядела как полная идиотка!

— После того, что произошло между вами и газетчиками, я полагал, что вам было бы неловко это обсуждать, а уж тем более с вышестоящим начальством.

— Мне нисколечко не неловко. Если хотите, я готова внести свой вклад в дело. По мнению коммандера, он бесценен — и вот почему я здесь.

— Да ну? Вам требуется очередная глава в книгу о подвигах по задержанию серийных убийц, ни один из которых не был бы пойман без вашей помощи?

— Не грубите.

— Я вовсе не хотел быть грубым, дорогуша.

— Не называйте меня дорогушей! Скажите прямо: нужен вам мой совет или нет?

— Раз вы уже здесь — почему бы и нет? Только не будем терять время: если у вас есть что сказать о нашем подозреваемом — сделайте это перед всей группой.

— Мне нужно время, чтобы прочитать собранные вами сведения о нем.

Анна чуть не выронила поднос, когда Ленгтон открыл дверь:

— А, Тревис! Не могла бы ты посидеть тут с профессором Марш и сообщить ей последние данные о Виккенгеме? Если хочешь, можешь выпить мой кофе. Я побуду в комнате бригады.

И он прошел мимо Анны, оставив дверь открытой. Тревис внесла в кабинет поднос, опустила на стол. Профессор Марш сидела на стуле нога на ногу, нервно подергивая ступней.

— Боже, что за гендерный шовинист, — процедила она.

Анна мило улыбнулась и предложила ей кофе. Профессор Марш потянулась за чашкой, заглянула в нее:

— А сливки у вас имеются?

— Нет, но, если хотите, могу раздобыть молоко.

— Не берите в голову. — Профессор Марш достала из портфеля бутылочку с водой. — Итак, расскажите мне об этом вашем Винчестере.

— О Виккенгеме, — поправила ее Анна и, поколебавшись немного, уселась в кресло за стол Ленгтона.

Профессор Марш открыла блокнот, щелкнула авторучкой и легонько постучала по странице:

— Начнем. Во-первых, мне нужны его личные данные: возраст и прочее, семейный статус, дети…

Извинившись, Анна вышла за своим блокнотом. Ленгтон сидел в комнате следственной бригады с Льюисом и Баролли:

— Избавь меня от нее, Тревис. И знай, она в приятельницах у коммандера. И все, что ты ей скажешь, очень скоро станет известно той.

— Хорошо, поняла.

Ленгтон пробрался к ней между столами:

— У нас, как и договаривались, сегодня процедура опознания, но ей ты этого не говори. Посмотрим, что она нам выложит.

— Ладно. — Анна помедлила. От него ощутимо несло алкоголем.

— Что? — уставился он на нее.

— Если желаешь, у меня в ящике стола пакетик мятных леденцов.

Насупившись, он поплелся обратно к Льюису и Баролли. Анна же вернулась в кабинет. Ленгтон начал ее беспокоить: было всего-то девять утра.

Уже после одиннадцати Тревис в сопровождении профессора Марш вышла в комнату следственной бригады. За это время у Анны то и дело возникало ощущение, будто ее допрашивают, оформившееся к концу разговора в стойкое убеждение. Она проследила, как Марш подошла к Ленгтону, негромко переговорила с ним, после чего призвала детективов к вниманию. Нельзя сказать, чтобы все сделали нужную стойку, но в комнате стало тихо.

— Чарльз Виккенгем, полагаю, теперь ваш основной подозреваемый, — объявила она. — Когда я только подключилась к расследованию, то, как вы помните, упомянула, что семейный статус убийцы явится чрезвычайно важным фактором. Думаю, непременно надо опросить его бывшую жену: в том психологическом профиле, что я для вас тогда составила, подчеркивается, что убийца ненавидит женщин. Это чувство имеет глубокие корни и, вероятно, заложено было еще в раннем детстве.

Она говорила и говорила, повторяя едва ли не все, что Ленгтон выяснил о Виккенгеме и его отце от местных жителей. И хотя все это зижделось лишь на слухах, эти сведения явились отправной точкой ее психологического пассажа. Во время ее выступления некоторые офицеры продолжали перепроверять алиби Виккенгема на девятое января. Ленгтон почти не вслушивался, то и дело посылая и получая эсэмэски. Остальные сотрудники тоже начали проявлять нетерпение: они были уже в курсе того, что сейчас вещала им психологиня. Затем наступила пауза. Она пару раз накрутила прядь светлых волос на указательный наманикюренный палец и наконец заговорила снова, уже тихим и спокойным голосом:

— Я рассмотрела психопатическую тенденцию подозреваемого. Довольно редко такие типы впадают в бешенство, свои преступления они совершают хладнокровно.

Анна глянула на Ленгтона, который нетерпеливо посматривал на часы.

— Кстати, мне думается, что, расследуя это преступление, вы имеете дело с очень и очень опасным экземпляром. Не сомневаюсь, что вы вышли на верного человека. Все, что я изложила, — это характеристика субъекта с патологической тягой к причинению невыносимой боли. Его ненависть к самому себе столь глубока, что он может зайти чудовищно далеко и не чувствовать ни малейшего раскаяния. Этот человек получает удовольствие, подвергая кого-то мучениям, нанося увечья и глядя, как умирает его жертва. Я предполагаю, что он применяет наркотики, возможно амфетамин, чтобы возбудиться, а также что-то, обуздывающее гиперактивную часть его натуры, — возможно, это марихуана или даже морфий. Он подсел на эти наркотики в связи со своим прошлым, и тут вам следует действовать особенно осторожно, поскольку он может оказаться склонен к суициду: отнюдь не из-за угрызений совести, а, во-первых, из-за нежелания оказаться в тюрьме и, во-вторых, в ярости оттого, что его таки поймали.

У него такое гипертрофированное самолюбие, что он верит, будто он выше подозрений. Он думает, что интеллектуально превосходит всех офицеров, расследующих это дело. Я предполагаю, он организует себе алиби и будет вполне уверен, что спасся от судебного преследования. У вас нет свидетелей. У вас нет орудия преступления. Уверена, что его орудия пыток находятся при нем, — он содержит их в порядке и с большим удовольствием чистит их. Также он получает удовольствие от осознания того, что он вне подозрений, потому что уверен, что может вас перехитрить. Поймать его удастся, если позволить ему так мыслить: чем больше веревки вы дадите этому человеку, тем больше он ее выпростает, чтобы закинуть на крюк и сделать себе петлю вокруг шеи. Но выслеживайте его осторожно — не то он и впрямь может с радостью повеситься!

Ленгтон все так же был поглощен эсэмэсками, в то время как остальная бригада следователей слушала во все уши. Он поднял глаза, когда она перешла к медицинскому аспекту.

— Я побеседовала с патологоанатомом, который завершил аутопсию обеих жертв. Также у меня есть близкий друг — судебно-медицинский эксперт, с которым мы обсудили увечья на теле жертвы. Он сказал мне, что хирурги делают очень решительные, чистые разрезы сквозь слои кожной ткани с выверенным нажимом на инструмент, чтобы рассечь только ткани. Дилетант же, прорезая кожные покровы, не контролирует степень нажима на инструмент, требуемую для рассечения кожи, не говоря уже о разделении межпозвонковых дисков. При хирургических процедурах часто получаются пильчатые по краям разрезы вследствие повторных прохождений инструмента сквозь ткани. Это известно как «поэтапная лапароскопия» — постепенное проникновение сквозь кожные покровы. Но когда при этом ножом орудует дилетант, рана получается такой, будто ее скоблили. Далее, именно профессионал разрезает кожу под углом к горизонтали, и потому один конец раны получается чуть вдавленный, а другой — выпирающий. Кроме того, мой знакомый эксперт предположил, что убийца достаточно образован, чтобы не пытаться рассечь кости поясничного отдела, и достаточно опытен, чтобы определить междисковые промежутки и перерезать их. Чтобы разделить позвоночные связки и толстые паравертебральные мышцы, требуются серьезные навыки и очень острый инструмент. Дилетант при этом, несомненно, наделает зазубрин.

Она закрыла блокнот.

— Еще мой знакомый выразил абсолютную уверенность, что надо быть профессиональным хирургом, чтобы иметь возможность продолжать пытки, не допуская преждевременной смерти жертвы. Ваш подозреваемый — квалифицированный хирург, и вследствие этого он, на мой взгляд, вполне вероятный убийца. Без сомнения, он ведет себя жестоко по отношению к своему сыну Эдварду, как в свое время его отец относился к нему. Бывшая жена и дочери от него далеко, а потому отправляйтесь в первую очередь к ним. Это выведет его из равновесия, поскольку он не способен контролировать их показания. Тот факт, что он не будет знать, о чем вам поведали, возможно, толкнет его к вам в руки. И снова я должна предостеречь вас: будьте крайне осторожны с этим субъектом. Он много времени потратил на то, чтобы спланировать убийство Красной Орхидеи, даже придумал ей это прозвище для прессы. По делу Черной Орхидеи так никто и не был арестован, а потому он станет очень старательно заметать следы, как и тот убийца-прототип. Его одержимость убийством Элизабет Шорт словно руководит им. Он верит, что его никогда не арестуют, не подвергнут суду, потому что ассоциирует себя с тем убийцей. Я бы посоветовала вам позволить преступнику думать, что ему удалось скрыться, в то время как вы будете маневрировать за его спиной. Я знаю, у вас недостаточно улик, чтобы арестовать его. И в то же время не выпускайте этого человека из виду, потому что, думаю, он замышляет новое убийство.

Следственная бригада хранила молчание. Профессор Марш спросила, есть ли у кого вопросы. Ленгтон сообщил ей, что они готовятся к процедуре опознания, и спросил, что она об этом думает. Она кивнула на прикрепленные к стенду материалы дела:

— Что ж, если его опознает домовладелица, это будет означать, что его поймали на лжи. Но ведь она никогда не видела ясно его лица.

— Она описала его кольцо с печаткой, — заметил Ленгтон.

— Знаю, но так много мужчин его круга носят подобные кольца, — пожала она плечами.

Совещание завершилось, и профессор Марш отправилась в кабинет Ленгтона. Ее речь взволновала всех без исключения детективов. Она была абсолютно уверена в том, что Чарльз Виккенгем и есть убийца. И если у них еще имелись какие-то сомнения на этот счет — она других вариантов даже не предполагала. Это воодушевило следственную бригаду, ибо так долго длившаяся охота наконец пошла полным ходом, сосредоточившись на том человеке, в котором теперь все подозревали убийцу.

За домовладелицей послали машину с тем расчетом, чтобы ее доставили в участок к двум часам пополудни. В то же время связались по телефону с Виккенгемом, и он изъявил согласие присутствовать на опознании. За ним тоже отправили авто, хотя он и предложил приехать своим ходом и даже не потребовал присутствия адвоката. Его попросили надеть длинное темное пальто, а ежели у него такого нет, обещали ему эту одежду предоставить.

В час сорок пять Ленгтон в сопровождении Анны и Льюиса прибыл к специально обустроенному для процедур опознания помещению с двумя прозрачными двухсторонними окнами для полицейских, наблюдающих действо, и большим односторонним окном для свидетелей, которые проходили вдоль него, обозревая представленных для опознания девять человек. Не участвующему в расследовании офицеру предстояло хорошенько проинструктировать миссис Дженкинс. Ленгтону и его группе не полагалось что-либо обсуждать с ней.

Прибывший Виккенгем был сама любезность и спокойствие. Он привез длинное темно-синее кашемировое пальто и поинтересовался, подойдет ли оно. Его попросили поднять воротник, как и других присутствовавших на опознании мужчин. Он выбрал пятое место. Анна и Ленгтон наблюдали, как он улыбается другим участникам процедуры. Карточку с номером ему велели держать обеими руками.

Миссис Дженкинс очень нервничала. Она все твердила, что это было так давно и она сомневается, что способна будет на кого-то указать. Инструктировавший ее офицер успокоил свою подопечную, принес ей чашку чая и объяснил, что у нее будет время хорошенько всех разглядеть и все припомнить. Если понадобится, она может попросить мужчин повернуться вправо или влево или встать к ней анфас. Несколько раз он повторил, что выстроившиеся для опознания мужчины не способны увидеть ее сквозь одностороннее стекло.

Ленгтон с Анной терпеливо ожидали, когда же начнется процедура опознания. Наконец миссис Дженкинс приступила к делу. Очень долго она прогуливалась взад и вперед вдоль окна, наконец остановилась посредине — как раз напротив Виккенгема. Она попросила, чтобы все мужчины повернулись налево, затем направо. Затем попросила, чтобы все они закрыли левой рукой нижнюю часть лица. Когда они все это проделали, женщина вновь прошлась вдоль окна. Она второй раз остановилась напротив Виккенгема.

— Вы узнаете мужчину, который звонил в вашу дверь девятого января этого года? — спросил офицер.

Миссис Дженкинс облизнула губы. Ленгтон вздохнул.

— На нем нет кольца с печаткой, — тихо сказала Анна.

— Знаю. Подождем.

Ленгтон прибавил звук. Женщина теперь попросила присутствующих мужчин что-нибудь сказать. На вопрос, что именно она хочет от них услышать, та ответила, что нечто вроде: «Извините, что вас побеспокоил». Мужчины один за другим произнесли эти слова. И снова она остановилась напротив Виккенгема.

— Ну же, давай! — прошипел Ленгтон.

Миссис Дженкинс заколебалась, затем повернулась к офицеру:

— Я думаю, это номер пять, но, когда я его видела, у него на мизинце было кольцо с печаткой. У него такой же голос, хотя я и не могу быть уверена на сто процентов.

Ленгтон переглянулся с Анной:

— Черт, этого недостаточно.

— И все же его прижали. Она указала на него.

— Да, знаю. Но не на сто процентов. Мне придется его отпустить.

Анна кивнула, и они прошли в комнату для допросов, где обычно усаживали подозреваемых. Когда они шагнули внутрь, Виккенгем стоял к ним спиной, глядя в окно.

— Премного благодарны вам за потраченное время, мистер Виккенгем. Мы весьма ценим то, что вы к нам приехали. Наш водитель доставит вас домой.

Виккенгем медленно повернулся к ним лицом:

— Я знал, что это пустая трата времени. Приношу извинения, что покуда не сумел предоставить вам все контактные телефоны, по которым вы могли бы проверить мое алиби, но у меня больше нет секретаря. Сегодня во второй половине дня вас устроит?

— Да, сэр, большое спасибо.

Стиснув зубы, Ленгтон заставил себя казаться радушным, когда Виккенгем пожал ему руку и улыбнулся Анне:

— Рад был снова вас увидеть. Для меня это, конечно, было неудобно, но, думаю, вы сделали то, что должны были сделать.

— Да, — ответила она, как и шеф, приклеив улыбку.

Затем Ленгтон поинтересовался, не оставит ли им Виккенгем координаты своей бывшей жены и детей, поскольку их необходимо опросить. Анна, глядевшая на него в упор, заметила, как у того на мгновение сузились глаза и сжались челюсти.

— Опросить мою семью? Зачем, скажите на милость?

— Такова процедура, сэр. Если вы изволите пройти с нами в комнату следственной бригады, мы сможем сделать это быстрее и удобнее для вас.

Вздохнув, Виккенгем сел, извлек из кармана пиджака электронный органайзер:

— Лучше сделаю это сейчас, чтобы больше не терять времени.

— Большое вам спасибо.

Анна записала адреса и телефоны его сына, дочерей и бывшей жены, никак не отреагировав, когда обнаружилось, что одна из его дочерей проживает в Ричмонде.

— Доминика живет в Милане, но постоянно наезжает в Лондон повидаться с девочками. Почти все каникулы они проводят с ней. Эмили — студентка, а Джастин работает при конюшне. Сын, как вам известно, живет в моем имении со своей подружкой Гейл Харрингтон.

В продолжение всего разговора он являл собой радушие и любезность, даже пошутил по поводу того, сколь нелегко им будет побеседовать с его экс-женой, поскольку она постоянно в разъездах.

— А в остальное время она поглощена шопингом! Милан поистине обувная Мекка! — рассмеялся он.

Было уже почти пять часов дня, когда Ленгтон вернулся в комнату следственной бригады подвести итоги. Полицейские из службы наблюдения были уже подняты на ноги и отправлены с заданиями. Им предстояло проверить алиби Виккенгема и уже следующим утром начать опрашивать тех, кто это алиби мог подтвердить. В списке семейных связей, которые надлежало отследить, первой значилась Джастин Виккенгем, поскольку она жила в Ричмонде, недалеко от того места, где обнаружили тело Луизы Пеннел. Теперь у них имелось прямое указание на место совершения убийства.

— Может, его и не на все сто опознали, но для меня этого достаточно, и мы сделали так, как нам советовала профессор Марш: дали ему побольше веревки! Сегодня мы славно поработали — так держать и дальше! Завтра собираемся в восемь утра.

К этому времени связались со всеми родственниками подозреваемого и получили их согласие встретиться с детективами. Им просто сказали, что следователям необходимо задать несколько вопросов касательно ведущегося дела. Доминика Виккенгем была в Париже и на следующий день намеревалась вернуться в Милан. Ленгтон должен был вылететь туда, чтобы с ней встретиться.

Вечером, уже расходясь по домам, в следственной бригаде гадали, кто же будет сопровождать туда шефа.

ГЛАВА 13

Лишь оказавшись дома, Анна осознала, до какой степени вымоталась за этот день. Приняв душ и наскоро перекусив, она легла в постель и тут же отключилась. На следующий день она с Баролли на пару собиралась опрашивать младшую дочь Виккенгема, Эмили, — студентку Лондонской школы экономики, жившую в маленькой квартирке близ Портобелло-роуд. Ленгтон с Льюисом тем временем должны были встретиться с Джастин Виккенгем. Предполагалось, что после этого они соберутся в участке и всей компанией отправятся в Мейерлинг-Холл брать показания у Эдварда Виккенгема. Единственный человек, с которым не удалось связаться, была Гейл Харрингтон: та до сих пор пребывала в санатории. Алиби Виккенгема на девятое января еще проверялось — на данный момент те лица, чьи телефоны дал Виккенгем, подтвердили, что он действительно в тот день был с ними.

День двадцать четвертый

Баролли с Анной встретились утром в полицейском участке и уже в восемь тридцать отправились на встречу с Эмили. Девушка сказала, что у нее в десять лекции, поэтому ей было бы удобнее пообщаться с детективами пораньше. Квартира ее располагалась над магазином в менее богатой части Портобелло-роуд. Несмотря на будний день, вся улица кишела палатками.

Они позвонили в интерком и в ожидании ответа проглядели список жильцов. В квартире значились еще две девушки, вероятно соседки. Довольно скоро послышался высокий, немного надменный девичий голос — их попросили подняться по лестнице.

Входная дверь открылась под жужжание интеркома. На лестнице лежал вытертый, цвета дуба ковер, некогда придерживавшие его прутья отсутствовали. Подняться надо было на второй этаж. Баролли пошел впереди.

Эмили Виккенгем высунулась из открытой двери:

— Заходите. Мне не терпится узнать, в чем дело. Вы по поводу взлома?

— Нет.

Баролли предъявил ей удостоверение, Анна сделала то же самое, и они вслед за Эмили вошли в неряшливую съемную квартиру, сплошь увешанную постерами со звездами рок-н-ролла, с замызганной, вызывающей брезгливость кухней.

— У нас нет гостиной, но мы можем поговорить у меня в спальне. Хотите чаю или чего-то еще?

— Нет, спасибо.

— Нас уже второй раз за полгода обкрадывают! На этот раз они забрали все компакт-диски. Это сущее наказание!

Она жестом пригласила их сесть на свою незастланную постель, сама же забралась с ногами в старое плетеное кресло.

— Мы не по поводу взлома, — сказал Баролли, осторожно присев на ярко-рыжее пуховое одеяло.

Анна внимательно разглядывала девушку. Высокая — не меньше пяти футов и девяти дюймов — и притом очень костлявая, она тем не менее была бы довольно симпатичной, если бы не грязные волосы. Макияжа на лице не было, ногти выглядели изгрызенными. У нее, как и у отца, были темные волосы и такие же, как у него, глубоко посаженные глаза. Тревис пришло в голову, что, возможно, она такая тощая из-за нарушения питания.

Анна подозревала, что Эмили, должно быть, отличница, поскольку ей было всего семнадцать, и раз она уже училась в университете, значит, сдала экзамены за двухгодичный курс на год раньше.

— Вы когда-нибудь видели эту девушку? — Баролли достал фотографию Луизы Пеннел.

Эмили взглянула на снимок и покачала головой. Затем он показал фото Шерон Билкин — девушка снова помотала головой.

— Девятого января этого года вы были здесь?

— Думаю, да. Точно не помню, была ли я именно здесь, но, во всяком случае, я была в Лондоне.

— Вы часто бываете в родительском доме?

— А в чем дело? — спросила она, покусывая кончики пальцев.

— Мы расследуем убийство. Обе девушки, которых вы только что видели на фото, убиты.

— Они были студентки? — спросила Эмили без особых эмоций.

— Нет. По выходным вы навещаете родной дом? — с приветливой улыбкой спросила Анна.

— Нет. Я как можно меньше бываю дома. Зачем вы хотите это знать?

— Это связано с нашим расследованием. У вас хорошие отношения с отцом?

— Нет. Зачем вам знать о моем отце?

— Всего лишь в целях исключить его из числа возможных участников преступления. — Баролли поерзал на месте: сидеть на низкой кровати было очень неудобно.

— А с вашим братом у вас хорошие отношения?

— Не совсем. Я крайне редко его вижу. Он на самом деле мне сводный брат.

— Когда вы последний раз были дома?

— О боже, не знаю. Я предпочитаю проводить свободное время с матерью. Почему вы задаете мне такие вопросы? Я не понимаю, зачем вам знать о моей семье.

— Вам известно, развлекаются ли ваш отец или брат с молоденькими девушками вроде тех, что мы показали вам на фото?

— Понятия не имею. В смысле, папа всегда по выходным устраивает вечеринки, но я туда не хожу. Мы не очень-то ладим. А он что-нибудь вам сказал?

— О чем?

— Ну, что мы не часто видимся. Мама говорит, это потому, что я слишком на него похожа, но это не совсем так — мы просто не любим друг друга.

Баролли посмотрел на Анну, не зная, в каком направлении вести беседу дальше.

— А тут есть какая-то особая причина? — простодушно спросила Анна.

— Мы просто не ладим друг с другом. Я не понимаю, зачем вам нужно знать о моих отношениях с отцом. Он что, что-то нарушил?

— Скажите, а эти вечеринки… Можете побольше нам о них рассказать?

Эмили поерзала в скрипучем плетеном кресле:

— Я в них не участвовала, я ведь вам уже сказала.

— Да, я помню. Но может, раньше, когда вы еще жили там… Когда вы жили дома?

— Я на самом деле не жила дома. Я училась в пансионе, а затем, когда они развелись, жила у матери.

— Почему они развелись?

Эмили заметно заволновалась:

— Спросите у них! Это было несколько лет назад. Они не были счастливы вместе.

— Ваша мама развлекалась на этих вечеринках?

— Я не знаю! В который раз вам говорю: я никогда там не была. Нас не пускали туда, пока мы были детьми. Неужто не понятно?

— Но вы, должно быть, узнали о том, что там происходит, когда стали старше?

— Нет! Зачем вы меня без конца об этом спрашиваете? Я ничего не узнала! Папа всегда был с нами очень строг. Со мной даже строже, чем с Джастин. Он хотел, чтобы я стала, знаете ли, врачом, чтобы пошла в медицинский вуз, но мне это было неинтересно. Я не могла дождаться, когда же наконец покину дом. Потому-то я так корпела над учебой — чтобы выбраться наконец и жить своей жизнью. У папы свои пунктики.

— Какие же?

Эмили скусила что-то слева от ногтя:

— Выпивка и все такое прочее.

Анна снова достала фотографии:

— Не могли бы вы еще раз взглянуть на эти снимки, Эмили. Может быть, вы все же припомните, что видели одну из этих девушек в вашем поместье?

— Нет! Я уже смотрела на эти фото и ничего не вспомню, если увижу их опять.

— Обе они жестоко убиты, Эмили. Одну из них — вот эту девушку — звали Луиза Пеннел. В прессе ее прозвали Красная Орхидея.

Эмили готова была расплакаться. Она вновь посмотрела на фотографии и помотала головой.

— Скажите, на этих вечеринках ваш отец развлекался с такими девушками, как эти?

— Иногда, но я на самом деле не знаю. Думаю, вам надо уйти, потому что, мне кажется, вы пытаетесь заставить меня сказать какую-нибудь гадость о том, о чем я ничего не знаю, и вы меня запугиваете.

— Извините, Эмили, у нас не было таких намерений. Мы просто пытаемся выяснить, навещала ли когда-нибудь хоть одна из этих несчастных девушек вашего отца в Мейерлинг-Холле. И если не отца, то, возможно, брата?

Эмили принялась накручивать на пальцы пряди волос:

— Я уже вам сказала: я не очень-то часто ездила домой. Если папа знает этих девушек, почему бы вам его самого о них не спросить? Я ничего не знаю, и мне не нужны неприятности.

— Неприятности от вашего отца?

— Да, он очень суровый. Не знаю, сколько раз повторять вам, что я никогда не видела этих девушек. А вы всё спрашиваете одно и то же.

— У вашего отца было много подружек?

Эмили подскочила с кресла со слезами на глазах:

— Думаю, вам следует уйти! Пожалуйста! Я не собираюсь больше с вами разговаривать. Это все крайне неприятно.

Баролли и Анна так и не услышали ничего, прямо указывающего на то, что Чарльз Виккенгем или его сын были знакомы с жертвами, а потому с большой неохотой выполнили просьбу Эмили.

Джастин Виккенгем была одета в джодпуры, черные сапожки для верховой езды и в толстый, крупной вязки свитер. Когда приехали Ленгтон с Льюисом, она чистила стойла. Увидев детективов, она не прервала работы, сказав, что ей нужно успеть все сделать до утренней выездки. Как и сестра, она решила, что полицейские прибыли расспросить ее об одном невеселом инциденте: она въехала кому-то в зад на центральной улице и между участниками аварии возникла перебранка. Льюис сказал, что у них к ней дело личного характера и что им нужно поговорить конфиденциально.

Они прошли в помещение для конского снаряжения. Джастин оказалась такой же высокой, как и Эмили, но куда более ширококостной и с густыми светлыми волосами. Если у Эмили были глубоко посаженные, отцовские глаза, то Джастин унаследовала от отца еще и нос с горбинкой. Когда девушке стали задавать вопросы, она оказалась куда более откровенной, нежели ее сестра.

— Я ненавижу его! Мы не разговариваем. Что бы он там ни придумал для своих делишек — меня он туда не впутает! — сказала она резко.

Джастин не смогла узнать ни Луизу, ни Шерон, но она заметила, что эти девушки явно того же типа, как и те, что часто наезжают в Холл.

— Папа любит таких молоденьких! — сказала она, с гадливостью скривив рот.

Ей сказали, что этих девушек убили.

— Это ужасно! Но я их все равно не знала.

Ленгтон поднял фотографию Луизы Пеннел:

— Тело этой девушки было найдено в Ричмонде на берегу реки.

Джастин глотнула воздуху, словно утопающая:

— Бог ты мой! Так я же знаю об этом! Об этом писали во всех газетах. Я по утрам частенько проезжаю там на лошади вдоль реки. У меня чуть сердце не остановилось — как это ужасно! Меня тогда не было, я жила у мамы в Милане.

Ленгтон поинтересовался, далеко ли она живет от Темзы, — выяснилось, что девушка снимает вблизи набережной квартиру в доме, принадлежащем хозяйке конюшен. Когда ее спросили, не пользовался ли когда-нибудь ее жилищем отец, Джастин помотала головой:

— Вас, наверно, это позабавит. В смысле, он платит за эту квартиру, но никогда в ней не был. Я вообще с ним не вижусь.

— Вы были в Лондоне девятого января этого года?

Взглянув на настенный календарь, Джастин ответила, что на те выходные уезжала к матери.

— А у вашего отца есть ключ от вашей квартиры?

Она дико вскрикнула, заявив, что даже близко не подпустила бы его к своей квартире.

— А у вашего брата?

— У Эдварда?

— Да, у него есть ключ?

— От моей квартиры?

— Да.

— Да нет, сомневаюсь. Нет. Мы уж несколько месяцев не виделись.

Ленгтон отметил внезапную перемену в ее поведении: она определенно избегала его глаз, то и дело разглядывая носки сапожек.

— У вас хорошие взаимоотношения с братом?

— Он мне сводный брат, — тихо ответила она.

— Вы с ним ладите?

— Нет, не ладим. Не представляю, что он вам наговорил, но для нас обоих лучше держаться друг от друга на расстоянии.

— Почему?

— Просто так, — пожала она плечами, все так же разглядывая сапожки. — Я не лезу во всю эту их бучу.

— В какую бучу?

Она вздохнула, покусала губы:

— В то, что между ними происходит. Эдвард постоянно получает пинки от отца, потому что не блещет умом. В смысле, он не бестолочь, но и не такой смышленый, как папе хотелось бы. К тому же пристрастился к наркотикам.

— Ваш брат?

— Да. Его выперли из колледжа Мальборо за марихуану. Папа и сам был не против травки — застукали-то Эда как раз с той, что поставляли отцу. Бедный Эдвард был в ужасном состоянии. Папа поместил его в клинику, но он не был настоящим наркоманом. В общем, это было ужасно, и теперь он работает на папу в Холле. Вы знаете, там большое хозяйство.

— Его жена покончила с собой, верно?

Джастин кивнула, заметно напрягшись:

— Зачем вы расспрашиваете об Эдварде?

Ленгтон ответил, что в целях отвода подозрения, однако девушка внезапно сделалась осторожной:

— Мне это не нравится. В смысле, почему надо говорить наедине? Зачем вы задаете такие вопросы о моем брате и об отце? Вы всерьез полагаете, что они совершили что-то нехорошее или как-то причастны к этим ужасным убийствам? В смысле, вы не вправе так думать. — Она потерла виски и вздохнула. — О боже, я знаю почему. Это Эмили? Что она вам наговорила? Нельзя всерьез воспринимать все, что она говорит: она у нас девочка с проблемами. Вам известно, что она страдает булимией? Пару лет назад она чуть не померла, впихнув в себя зараз чуть не пять стоунов[11] еды.

— Я не беседовал с вашей сестрой, — ответил Ленгтон.

Джастин склонила голову набок:

— Не думаю, что я готова продолжать этот разговор.

Вернувшись в полицейский участок, Анна и Ленгтон сравнили записи опросов. Ленгтон решил получить ордер на обыск квартиры Джастин Виккенгем, чтобы эксперты-криминалисты могли там порыскать на предмет обнаружения пятен крови. Возможно, что Виккенгем воспользовался ее квартирой в ночь убийства: до места, где обнаружили тело Луизы Пеннел, было оттуда рукой подать.

— Вопрос: который из Виккенгемов? — заметила Анна.

— Возможным подозреваемым у нас теперь нарисовывается братец.

— Или же они оба в деле?

Ленгтон кивнул и сменил тему, спросив, есть ли у нее паспорт нового образца. Анна ответила утвердительно.

— Отлично. Завтра отправляемся в Милан.

Анна усмехнулась: она никак не думала, что он выберет ее в попутчики.

— Допрашивая его бывшую жену, я предпочел бы, чтобы со мной была женщина. Старик Льюис порой бывает туп как бревно.

Она улыбнулась и сказала, что Баролли тоже местами деревянистый. Ленгтон рассмеялся. Она уже давно не слышала его смеха. Этот искренний душевный хохоток полностью преобразил Джеймса, придав его облику что-то мальчишеское.

— Там переночуем, вернемся на следующий день после полудня — так что иди собирайся, — сказал он.

— Ладно.

Она уже открыла дверь, чтобы уйти, когда зазвонил телефон и Ленгтон сделал ей знак рукой подождать:

— Послушай, Майк, да мне накласть! Мне нужно, чтоб его телефон прослушивался!.. Что?! Соедини с ней, значит! Да! О господи… — Он некоторое время слушал, затем спокойно заговорил в трубку: — Госпожа коммандер, благодарю вас, что так быстро мне перезвонили. Нет слов, чтобы выразить, сколь чрезвычайно важно для нас установить тотальное наблюдение за этим человеком. Как вам известно, профессор Марш… — Он подмигнул Анне. — Да-да, она нам представила свое заключение. И так или иначе все делается в соответствии с ее рекомендациями. — Продолжая ворковать с начальницей, он улыбнулся Анне. Потом возвел глаза к небу. — Благодарю вас и вновь выражаю признательность за то, что нашли время мне перезвонить. Благодарю. — Он повесил трубку и покачал головой. — Вот мерзавец-то! А мы все равно получили добро на прослушку! Они все там осторожничают, боятся шаг ступить, но коммандер — славная девочка, хотя и делает все по правилам, согласно букве закона. Еще она нам предоставила нескольких офицеров в подкрепление.

Доминика Виккенгем согласилась встретиться с ними в субботу, наутро после их перелета. По указанию Ленгтона им забронировали номер в отеле «Хаятт-Хилтон». У некоторых от такого распоряжения брови поползли на лоб, поскольку это был очень дорогой и роскошный отель. Тот факт, что Ленгтон отправился в поездку с Анной, вызвал недовольство коллег. Баролли и Льюис оба рассчитывали, что будут сопровождать Ленгтона. И теперь они втихомолку сетовали на несправедливость, хотя ни один не говорил об этом вслух перед всей бригадой, — ведь Ленгтон оставил на них оперативный штаб, чтобы они прослушивали звонки и рапортовали ему, если высветится что интересное.

День двадцать пятый

Ленгтон по такому случаю облачился в костюм и свежевыглаженную рубашку. Их обоих доставили из полицейского участка в аэропорт. У Джеймса из багажа были только небольшая складная сумка и портфель с бумагами. Он кинул изумленный взгляд на Аннин чемодан на колесиках.

— Он почти пустой, — хмыкнула она.

— У тебя не будет времени пробежаться по магазинам, Тревис, если ты на это надеешься. Завтра в десять мы встречаемся с бывшей женой Виккенгема, а после полудня уже летим обратно в Лондон.

Анна не ответила. Разумеется, она рассчитывала хоть полчаса прошвырнуться по магазинам. А еще предполагала совершить набег на дьюти-фри-шоп.

Времени у них было в обрез, а потому, едва они прошли таможенный досмотр и паспортный контроль, Ленгтон настоял, чтобы они отправились прямо к выходу на посадку. Там они уселись рядышком, Ленгтон погрузился в свежий выпуск «Ивнинг стандард» — и тут Анна увидела, как к ним направляется профессор Марш. Тревис остолбенела. Она и мысли не допускала, что время, проведенное наедине с Ленгтоном, так много для нее значит. Однако это было так, и она внезапно почувствовала себя одураченной. Он должен был предупредить, что психологиня едет с ними!

— Джеймс! — На сей раз дамочка облачилась в другой свой шикарный костюмчик и туфли на высоких каблуках, в волосах снова сидел шиньон.

Ленгтон поднял глаза и сложил газету:

— Бог ты мой, что вы тут делаете?

Анна с досадой сжала губы: в этом актерстве не было ни малейшей надобности.

Между тем профессор Марш подсела к Ленгтону с другой стороны:

— Вы летите в Милан?

— Да, летим. А вы?

— И я. У меня там лекция и переговоры с издателем по поводу публикации в Италии моей последней книги. — Она холодно кивнула Анне.

— Надо же, какое совпадение! — произнес Джеймс.

Анна сжала кулаки: «Скверный актеришка!»

Ленгтон между тем завел разговор об упомянутой психологиней книге, и Тревис почувствовала себя никому не нужной запчастью. Потом профессор Марш полюбопытствовала, какие у них места в самолете, и он кивком велел Анне проверить билеты.

— Может, мы поменяемся и я сяду с вами?

— Да, отлично. Кстати, мы летим, чтобы встретиться с бывшей женой Виккенгема.

— Где остановитесь?

— В «Хаятт-Хилтон».

Она рассмеялась, показав ровные белые зубы.

«А то она не знала!» — подумала Анна. Ничего удивительного, что Ленгтон не захотел брать с собой Льюиса или Баролли. Тревис оказалась девочкой на подхвате!

Они поднялись на борт. Ленгтон все хлопотал вокруг профессора Марш: и поднял ее сумку на полку для багажа, и проверил ее ремень безопасности, и даже сложил ее нарядный жакетик, чтобы он, не дай бог, не помялся. Анна сидела почти в самом конце самолета, рядом с крупным потеющим мужчиной, чьи многочисленные журналы и газеты то и дело падали на пол. Ленгтон и профессор Марш устроились во втором ряду, прямо за шторой, разделяющей места эконом- и бизнес-класса.

Прибыв в миланский аэропорт, Анна прошла таможню позади Ленгтона и профессора Марш. Казалось, они о чем-то серьезно беседуют. То и дело он наклонялся к ней, чтобы лучше слышать, придерживая рукой за талию. Такая фамильярность их отношений расстроила Анну, хотя она и не имела права об этом думать. Их консультант-психолог, похоже, была довольно частым гостем в Милане, и в такси они обсуждали, в каком ресторане этим вечером лучше поужинать. Эшлин остановилась в отеле «Четыре сезона», а потому ее подбросили к дверям гостиницы, после чего сами отправились в «Хаятт». Ленгтон помахал ей на прощание, пока носильщик, подхватив ее сумку, терпеливо ждал, когда гостья войдет в отель.

Когда они отъехали, Ленгтон скосил глаза на Анну:

— Об этом не следует распространяться в следственной бригаде, Тревис.

— О чем конкретно?

— Что она здесь. Там ни за что не поверят, что это совпадение. Они же бог знает какой вывод из этого сделают, так что лучше оставить это между нами, ладно?

— Как тебе будет угодно, — сухо отозвалась она.

— Не удивлюсь, если это коммандер ей настучала, что мы сюда собираемся. Она даже желает поговорить с нашей экс-женой.

— И ты это допустишь?

— Ну да, возможно. Давеча она меня немало впечатлила своей речью.

Тут зазвонил его мобильник, и весь оставшийся путь до отеля Ленгтон выслушивал отчет Льюиса о результатах прослушивания телефонов. В конце он буркнул что-то в трубку и прервал связь.

— Ну что, наш подозреваемый никуда не звонит, зато его доченьки уже созвонились и обменялись впечатлениями о визите детективов. И кажется, та, что кожа да кости…

— Эмили, — ввернула Анна.

— Да, лечится у психотерапевта.

— Неудивительно. Она ужасно нервная. Хотя и умница.

— Она все спрашивала Джастин, знает ли та, что нам известно, и если да, то кто нам это рассказал. Какой из этого вывод?

— Не знаю. Может, их матушка нас просветит? Ты вроде говорил, что Джастин была с ней, когда мы обнаружили тело Луизы Пеннел?

— Да.

Между тем они подъехали к отелю, и Ленгтон выглянул из машины.

— Не желаешь вечерком поужинать? — спросил он, когда носильщик открыл дверцу автомобиля.

— Нет, благодарю. Я лучше пораньше лягу.

Анна подождала, пока достанут из багажника ее чемодан, после чего проследовала за Ленгтоном в отель. Он стоял у стойки администратора, регистрируя их обоих, и Анна улучила момент осмотреться в огромном холле шикарного отеля. Она никогда прежде не останавливалась в столь изысканном и дорогом месте, и ее поразило, что Ленгтон, казалось, чувствовал себя тут как рыба в воде.

Наконец он вручил ей ключ и сообщил, что ее номер на седьмом этаже и что в отеле имеются сауна, спа-салон и бассейн, если у нее есть желание размяться.

— Я не взяла купальник.

— На углу поблизости модная лавка — купи там.

— У меня нет настроения плавать.

— И поесть не хочешь?

— Нет. Если что, закажу что-нибудь в номер.

— Ну ладно. Я в триста седьмом. Если понадоблюсь — звони. Утром вместе позавтракаем.

Они стояли рядом в лифте, поднимающем их на третий этаж. Когда открылись двери, Ленгтон просматривал эсэмэски.

— Доброй ночи, Тревис.

— Доброй ночи.

Двери закрылись, и она поехала на седьмой этаж. Носильщик, уже ожидавший Анну в дверях ее номера, жестом предложил ей войти.

Ей достался большой, просторный номер, с двуспальной кроватью и небольшим балконом. Она дала носильщику на чай и, едва за ним закрылась дверь, плюхнулась на постель.

В своем воображении она набросала сценарий того, как они останутся наедине с Ленгтоном, и даже рисовала себе, как отреагирует на его ухаживания… Теперь она поняла, что у него не было ни малейшего намерения за ней приударить. Она чувствовала себя глупо и злилась из-за того, что так заблуждалась на его счет.

Ленгтон вышел из отеля и прогулялся до отеля «Четыре сезона», где его ожидала хладнокровная и изысканная Эшлин Марш в бледно-голубом шифоновом коктейльном платье и с маленькой серебряной сумочкой в цвет босоножек.

— А малышку Тревис с собой не взяли?

— Нет, она хотела лечь спать пораньше.

— Поужинаем здесь или предпочитаете куда-нибудь пойти?

Взяв такси, они отправились в ресторанчик Бебеля на Виа Сан-Марко.

Тревис долго тыкала в кнопки пульта, переключая телевизионные каналы. Наконец решила посмотреть «Титаник», поскольку в первый раз не видела его целиком. Она уже поужинала и выпила полбутылки вина из мини-бара. Завернувшись в махровый халат, Анна уселась на постели, подложив под спину подушки, и стала смотреть фильм, но уже через пятнадцать минут ее начало клонить в сон. Она вздрогнула и проснулась, когда «Титаник» уже начал тонуть: трезвонили на пару гостиничный телефон и ее мобильник.

Анна сползла с постели, порылась в сумочке, одновременно попытавшись дотянуться до аппарата на прикроватной тумбочке. Потеряв равновесие, шлепнулась на пятую точку — и в то же мгновение умолкли оба телефона. Ругнувшись, Анна поднялась, проверила в мобильнике определитель вызовов и попыталась перезвонить, но соединения не было. Она уже хотела связаться с портье, когда телефон зазвонил опять:

— Тревис?

— Да.

— Это Майк Льюис. Я пытался дозвониться до шефа, но его мобильник выключен, а в номере его нет.

— Возможно, он вышел.

— Это и так ясно, черт подери! Ты можешь с ним связаться?

— Я не знаю, куда он ушел. У тебя что-то важное?

— Возможно. Я знаю, утром вы встречаетесь с бывшей женой Виккенгема, а потому хочу кое-что ему передать.

— А не хочешь, что там у тебя есть, сообщить мне, а я уже передам шефу?

— Поступил звонок от Джастин Виккенгем к ее сестре.

— Погоди, возьму блокнот.

Она опустила трубку на тумбочку и поспешила к портфелю.

— Готова, — сказала она, занеся над блокнотом карандаш.

Кашлянув, Льюис спросил, изобразить ли ему телефонный разговор в лицах или же только изложить детали.

— Майк, скажи, что ты выяснил.

— О’кей. Сперва они обсудили, не связывался ли кто-нибудь из них с матерью по поводу визита полиции. Оказалось, что нет. Джастин все спрашивала, в порядке ли Эмили, затем спросила, сообщила ли та что-нибудь «им». Под «ними» она, полагаю, подразумевала нас. Затем Джастин спросила, знают ли «они», что произошло. Эмили ответила, что ничего не сообщила и что очень расстроилась, а Джастин попыталась ее успокоить. Она сказала, цитирую: «Никаких обвинений не было выдвинуто, так что вряд ли они что-то знают». Но если, дескать, «они» будут ее о чем-нибудь спрашивать, ей следует отказаться с «ними» разговаривать, иначе — цитирую — «все начнется опять».

Анна застенографировала все это в блокнот.

— Ты слушаешь?

— Да, продолжай.

— И вот почему я решил срочно связаться с шефом: Эмили ужасно переживает и Джастин все пыталась ее успокоить, но та разошлась не на шутку. Она заявила, что хочет через все это пройти и заставить его заплатить за то, что он с ней сделал, но ее сдерживает давление семьи.

— Подожди секундочку… Ага, и что дальше?

— Следующая часть разговора была невнятной, потому что она плакала и приговаривала, что у Джастин, мол, все в порядке, поскольку это случилось не с ней. Джастин тогда сказала, что она пыталась ее защитить как раз потому, что и с ней такое было, что он постоянно пытается с ней это проделать.

— «Это проделать»? — переспросила Анна.

— Да, так она сказала. Эмили, будучи в растрепанных чувствах, заявила: даже если он и сделал, мол, это с тобой, аборт пришлось делать ей, а не Джастин. И дальше она заговорила о том, как ненавидит его.

— Его — это кого? — вставила Анна.

— Ну, мы предполагаем, что приставал к ней отец и что он сделал аборт собственной дочери. А может, это братец имел с ней секс, а поскольку папочка у них хирург, то вполне мог сделать ей аборт.

Анна все это записала. Льюис сообщил, что разговор сестер прервался, поскольку Джастин сказала, что к ней кто-то приехал.

— Ладно, я передам все это шефу. Спасибо за звонок.

Анна положила трубку и разобрала записи. Затем позвонила в номер Ленгтона, но ее вызов перенаправили в службу секретарей-телефонисток. Она попыталась позвонить ему на мобильный, но тот был выключен. Тогда она позвонила в отель «Четыре сезона» профессору Марш и оставила сообщение для Ленгтона с просьбой срочно ей перезвонить. Было уже половина двенадцатого. Анна предположила — и не ошиблась, — что он еще ужинает.

Еще три четверти часа Анна прослонялась по номеру, затем легла в постель. И от неожиданности чуть не слетела с кровати, когда раздался стук в дверь. Она поспешила открыть.

— Ну и в чем срочность? — спросил Ленгтон, привалившись к дверному косяку. По одному взгляду на шефа стало ясно, что он изрядно навеселе.

— Льюис пытался с тобой связаться, но у тебя выключен мобильник.

Ленгтон выругался и пошарил в кармане в поисках телефона, бормоча, что выключил его, когда отправлялся на ужин. Он уселся на ее постель и, сосредоточенно сдвинув брови, проверил текстовые сообщения.

— И что он хотел?

— Они записали телефонный разговор между Джастин и Эмили Виккенгем и решили донести его до тебя до того, как мы станем допрашивать его бывшую жену.

— И что же там такое важное?

Ленгтон откинулся на ее постель, слушая, как Анна повторяет сообщение Льюиса.

— Эти девочки могли сделать выводы и попытаться набить себе цену. В смысле, они ведь ни разу не упомянули, отец ли или кто другой делал аборт.

Ленгтон зевнул, глядя в потолок, затем приподнялся на локте:

— Завтра, прежде чем уйти, вернемся к этому. Если по данному факту заводились дела — даже если они были потом отозваны, — где-то у кого-то должно быть это зафиксировано.

— Боже…

— Что — боже? — уставился он на Анну.

— В деле Черной Орхидеи подозреваемый в прошлом привлекался к суду: дочь обвиняла его в приставаниях и в попытке изнасилования.

Ленгтон сел:

— Да, и, если мне не изменяет память, когда допрашивали его жену, та за него вступилась. Сколько лет было его дочери?

— Двенадцать, когда он ее домогался и пытался изнасиловать, но суд не начинался до тех пор, пока ей не исполнилось пятнадцать.

Ленгтон пригладил волосы:

— И каков итог? Я что-то подзабыл.

— Заявления были признаны необоснованными. Они объявили, что их дочь страдала галлюцинациями, и дело было закрыто.

Ленгтон искоса глянул на нее и снова зевнул:

— Ты просто кладезь информации, Тревис.

— Хочешь кофе, или чаю, или чего-то еще?

— Нет. Отправлюсь спать. Ты поела?

— Да, спасибо.

— Я тебя разбудил?

— Если честно, то да.

— Прости.

— Я подумала, может, ты захочешь позвонить в оперативный штаб? Там были обеспокоены тем, что не смогли с тобой связаться.

— Ты им сказала, с кем я был?

— Я лишь сказала, что ты, возможно, пошел поужинать.

— Очень любезно. Спасибо тебе, Тревис.

Она поколебалась:

— Ты не возражаешь, если я кое-что тебе скажу?

— А я когда-то возражал?

— Мне кажется, ты слишком много пьешь.

— Что?

— Я говорю, мне кажется, ты слишком много пьешь.

— Бог ты мой, я только что с ужина!

— Я не имею в виду сейчас. От тебя частенько разит по утрам. Если тебе нужна помощь, так обратись к врачу.

— Слишком много пьешь… — повторил он сипло.

— Возможно, мне и не подобает тебе что-либо говорить, но все же я с тобой работаю и всегда способна определить, когда ты заложил за воротник, а когда нет.

— Это не твое дело.

— Послушай, я понимаю, тебя, должно быть, раздражает, что я вообще касаюсь этой темы, но я делаю это потому, что ты меня действительно тревожишь и мне это небезразлично.

— Я высоко ценю твою заботу, Тревис, — выдохнул он с сарказмом, выходя из номера.

— Ты собираешься обсудить записанный разговор?

— Нет, я устал. Спокойной ночи.

Он закрыл за собой дверь очень тихо, что было так несвойственно ему.

Анна вздохнула и снова забралась в постель. Возможно, ей и не следовало что-либо ему говорить, но они были своими людьми. Хотя и недостаточно близкими.

День двадцать шестой

На следующее утро Анна снова заказала еду в номер. Она мучилась вопросом, не надо ли ей разбудить звонком Ленгтона, однако выяснилось, что в этом нет необходимости: он сам ей позвонил, чтобы предупредить, что в девять будет в вестибюле. Хотя он не упоминал о том, что она сказала ему накануне, голос его звучал холодно и отчужденно. Облачившись в один из лучших своих костюмов и в кремовую шелковую блузку, Тревис спустилась вниз и обнаружила, что Ленгтон уже там.

— Я уже ей позвонил, и она нас ждет. Говорят, это в десяти минутах езды.

На нем были костюм в полоску и белая рубашка с расстегнутым воротничком.

— Что? — поймал он ее взгляд.

— Ничего. Выглядишь хорошо выспавшимся.

— Это точно, спасибо. А ты?

— Мне понадобилось время, чтобы отключиться. Беспокоилась, какие шишки на меня посыплются из-за вчерашнего моего выступления.

— Тревис, я оценил твою заботу. Возможно, ты права: в последнее время я много принимал на грудь. Забудем, ладно?

Она кивнула:

— Ты позавтракал?

— Нет. Давай выпьем кофе. Тут делают хороший капучино.

Они зашли в один из баров при отеле. Ленгтон съел круассан и выпил кофе, не перекинувшись с Анной ни словом, поскольку постоянно просматривал эсэмэски, никак не реагируя на их содержание. Наконец пора было отправляться.

Квартал на Виа Спига, где обосновалась Доминика Виккенгем, оказался модным и престижным. Вестибюль дома был выполнен в виде оранжереи — весь стеклянный, с изобилием растений. Консьерж проводил их к сияющим позолотой лифтам, которые поднимали посетителей к квартирам в пентхаусе. На четвертом этаже двери лифта разъехались, открыв перед ними коридор, весь уставленный растениями и застланный толстым ковром. Оказалось, что квартира С4 на этом этаже единственная, — на большой белой двери с латунными гвоздями на обивке не было номера. Они позвонили в скромный звоночек и подождали. Довольно скоро дверь открыла пожилая горничная, в черном платье и маленьком белом фартучке. Ленгтон показал ей удостоверение — она улыбнулась и кивнула, жестом предложив им пройти в прихожую.

В передней было пусто, если не считать выставки орхидей на столе со стеклянной столешницей. Их провели к белым двустворчатым дверям, которые как раз открыла Доминика Виккенгем. Это была хорошо сохранившаяся женщина лет сорока пяти, с завидной фигурой, в серых слаксах, с кашемировым кашне на плечах и в белой шелковой блузке, которая выгодно подчеркивалась ожерельем из сияющего жемчуга. Она была очень загорелая, с мелированными светлыми волосами, в ушах красовались крупные серьги с жемчугом и бриллиантами.

— Пожалуйста, проходите. Желаете чаю или кофе?

— Нет, спасибо, — ответил Ленгтон, затем представил Анну.

На безымянном пальце Доминика носила крупное кольцо с бриллиантом. На запястье был золотой браслет, на котором мерцали золотом и посверкивали бриллиантиками маленькие брелоки.

— Прошу вас, садитесь. Если хотите, есть вода со льдом.

— Спасибо, — отозвался Ленгтон и оглядел огромную, залитую солнцем комнату.

Окна в ней — от пола до потолка — открывали взору великолепную панораму города. На полу лежал толстый бледно-розовый ковер; диван и кресла, равно как диванные подушки, были более темного оттенка. Анна опустилась на мягкий диван — такой большой, что стоило ей откинуться на спинку, как ноги тут же оторвались от пола. Ленгтон устроился в одном из кресел — будучи достаточно высоким, Джеймс не испытывал таких проблем.

— У вас чудесная квартира.

— Благодарю вас. — Доминика Виккенгем села на подлокотник кресла напротив него, выставив серые, в цвет слаксов, туфли на высоких каблуках. И хотя она улыбалась блестящими, напомаженными губами, которые Анна в этом ничуть не сомневалась — были увеличены искусственно, одной ножкой дамочка все же нервно притоптывала. Итак… молвила она низким грудным голосом с явным французским прононсом.

Ленгтон принялся спокойно расспрашивать ее о муже, сказав мимоходом, что явились они сюда, поскольку ведут расследование убийства. Он вынул из портфеля фотографии Луизы Пеннел и Шерон Билкин. Ни ту ни другую Доминика не узнала.

— Похоже, вы напрасно проделали такой путь, — сказала она с извиняющейся улыбкой.

Ленгтон улыбнулся в ответ и показал ей набросок. Взглянув, она рассмеялась и вернула рисунок гостю:

— Очень большое сходство.

— Этот человек подозревается в совершении убийства двух девушек.

— Ох, а я уж подумала, это мой муж.

— Он чрезвычайно похож на подозреваемого. Набросок сделан по показаниям свидетелей, которые видели этого мужчину с обеими жертвами.

— Боже правый! Вы подозреваете, что Чарльз мог это совершить?

Ленгтон потасовал в руках фотографии и набросок:

— Ваш муж хирург.

— Да. Точнее, был хирургом — он в отставке. А я его бывшая жена, мы развелись некоторое время назад.

— Но вы по-прежнему носите мужнину фамилию?

— Ради удобства, а также ради моих дочерей.

— Джастин и Эмили?

— Да, верно.

— Вы не припомните, была ли ваша дочь Джастин здесь, с вами, девятого января этого года?

Она шевельнула бровями, словно пыталась нахмурить свое ясное, без единой морщинки, чело, затем прошла к вычурному столику. Полистала небольшой ежедневник в белом кожаном переплете и улыбнулась:

— Да, это было на выходных. Мои девочки приезжают и останавливаются у меня довольно часто.

— А в Холле они не часто бывают?

— Нет, они неважно уживаются со своим отцом. Он чересчур суров, а девочки, знаете ли, есть девочки.

— А с вашим пасынком?

— Эдвардом?

— Да. С ним девочки ладят?

— Конечно, он славный парень, хотя и находится под сильным влиянием отца. Но он очень работящий.

— Не расскажете мне о его жене?

Доминика как будто слегка встревожилась, пожала плечами.

— Она покончила с собой, не так ли?

— Да, это очень печально. Она была чересчур нервозной девушкой. И хотя лечилась от депрессии, она все равно свела счеты с жизнью.

— Она принимала наркотики, верно?

Доминика вдруг напустила на себя чопорность, явно демонстрируя, сколь неприятно ей такое направление беседы:

— Думаю, да, но это было частным делом их семьи, и меня в это не посвящали. Печально, что так вышло.

— Полицейское расследование по этому делу проводилось?

— Да, разве полиция не расследует всякое самоубийство? Ничего подозрительного не нашли. Она повесилась в амбаре. Это было до того, как его переоборудовали в гимнастический зал и комнату отдыха.

— Вас допрашивали в связи с полицейским расследованием по делу вашей младшей дочери?

— Извините? — вновь шевельнула она бровями.

— Эмили пыталась возбудить против отца, вашего бывшего мужа, дело о сексуальном домогательстве и попытке изнасилования.

— Нет-нет-нет, это было мерзко и не соответствовало действительности. Эмили очень возбудимая девушка, с чересчур бурным воображением. Обвинения так и не были предъявлены, а Эмили потом прошла курс психотерапии, и это ей помогло. Она очень, очень эмоционально неустойчива, и только теперь, я думаю, наступило улучшение, когда она поступила в высшую школу экономики. Она исключительно умная девочка, и, учитывая все ее проблемы со здоровьем, в школе она всегда была на высоте. Она страдает булимией, и порой ей приходится нелегко. Но она справляется и с этой проблемой и фактически, я думаю, справилась со своим нервным расстройством, и теперь ей значительно лучше. Возможно, этому способствует то, что она живет отдельно, в своей маленькой квартирке, и добивается успехов в учебе.

— У нее были молодые люди?

— У Эмили?

— Да.

— Ну, ей всего семнадцать, не думаю, что у нее с кем-то были серьезные отношения. Если честно, я не в курсе, есть ли у нее сейчас какой-нибудь парень, — я ведь большей частью за границей.

— А как же операция?

— Какая операция? — Ножка ее дернулась снова.

— Эмили была беременна?

— Эмили?

— Да, ваша младшая дочь. Была ли Эмили беременна и делала ли она аборт?

— Нет. Ну что вы, я бы об этом знала! Это полный абсурд, если только вы не говорили с Эмили и она не начала опять выдумывать свои нелепые истории. Она столько всего насочиняла и на самом деле создала в семье ужасную ситуацию!

Анна чувствовала себя зрителем на теннисном корте, постоянно переводя взгляд с Ленгтона на Доминику и обратно. Воистину он никогда не перестанет ее изумлять! Ведь только поздним вечером он узнал о телефонном разговоре сестер, причем будучи в стельку пьян. И тем не менее лупит тут вовсю, и без единого промаха! Вновь она поймала себя на том, что смотрит на него с благоговением.

Между тем Ленгтон некоторое время разглядывал ковер, медленно погружая ногу в толстый ворс и вытягивая ее обратно. Внезапно он поднял глаза:

— Итак, вам ничего не известно об избавлении дочери от беременности?

— Да! Я уже это сказала! Я бы знала об этом. У меня доверительные отношения с дочерьми.

Ленгтон чуть подался вперед, поиграл бахромой на подлокотнике кресла:

— А о какой тогда, по-вашему, операции могла упоминать ваша дочь?

— Я весьма удивлена. Я не знаю, и вообще я не понимаю, почему вы задаете мне эти вопросы.

— Ваш муж работал хирургом?

— Да, правильно.

— Он делал операции? Перефразирую вопрос: мог ли он прервать беременность вашей дочери без вашего ведома?

— Нет. Как я уже сказала, у меня хорошие отношения с обеими моими девочками.

— А ваш пасынок?

— Повторяю, он очень милый и работящий парень. У меня с ним не такие близкие отношения, как с дочерьми, но он все же мой приемный сын: его мать была первой женой моего мужа.

— У него тоже возникла проблема с наркотиками, не так ли?

— Нет, просто в школе он был совсем юным и бестолковым. Его застали, так сказать, с косяком и исключили из школы, но ведь это была всего лишь травка, он никогда не употреблял сильных наркотиков.

— В отличие от жены — при вскрытии в организме обнаружили кокаин и…

— Я ничего не могу вам сказать о своей невестке. То, что случилось, было очень печально и на всех нас произвело тягостное впечатление.

— А ваш муж употребляет наркотики?

Она тяжело вздохнула и покачала головой:

— Об этом мне неизвестно, но мы развелись несколько лет назад, и я не посвящена в то, что он делает сейчас.

— Не поведаете ли вы мне о тех вечеринках, что устраиваются в Мейерлинг-Холле?

Доминика пожала плечами, затем поднялась и прошла к столу. Она открыла серебряный портсигар, достала сигарету:

— Что конкретно вы хотите о них узнать?

— Ну, не могли бы вы описать, что там происходит?

Она закурила сигарету, перенесла на столик возле своего кресла пепельницу из граненого стекла. Ленгтон спросил, не будет ли она против, если он тоже закурит, и она извинилась, что сама ему это не предложила. Она немного расслабилась и даже протянула Ленгтону свою зажигалку. Стряхнула пепел, звякнув золотыми брелоками браслета.

— Чарльз всегда любил принимать гостей, и у нас был хороший повар. Мы использовали для посиделок переделанный амбар, поскольку там много места для застолья и там есть бильярдный стол. — Она затянулась и выпустила струйку дыма. — Там есть бассейн и спортзал с сауной и джакузи. — Она рассмеялась, чуть запрокинув голову. — Застолья, знаете ли, подчас затягиваются. Летом южная стена раздвигается, и можно обедать на открытом воздухе, а зимой мы растапливаем очаг — то и другое одинаково приятно.

— Ваш муж приглашал на такие застолья проституток?

— Прошу прощения? — Она почти театрально изобразила глубокий шок.

— Известно, что ваш свекор посылал своего шофера в лондонский Сохо и тот привозил нескольких девушек.

— Я не имела удовольствия знать ни моего свекра, ни его шофера!

— Я всего лишь поинтересовался, заказывал ли его сын, ваш бывший муж, такого рода девочек для пирушек согласно развеселой семейной традиции?

— Нет, не заказывал!

— Не расскажете ли, почему вы развелись?

— Я думаю, это вовсе вас не касается!

— Да, не касается. Но видите ли, миссис Виккенгем, хотя наши свидетели и описали человека, с которым последний раз видели жертву убийства, так четко, что наш художник сумел воспроизвести его с удивительным сходством, тем не менее не это явилось причиной того, что мы связались с вашим бывшим мужем. Нам позвонили и сказали, что он убил Луизу Пеннел.

Хозяйка поднялась и прошла к столику за другой сигаретой — прикурив ее от незатушенной предыдущей.

— Этот звонок мог поступить от вашей дочери Эмили.

Анна в упор смотрела на Ленгтона, решившего поднажать на собеседницу. Тревис прекрасно знала, как и он сам, что ни Эмили Виккенгем им не звонила, ни ее сестра Джастин.

— Зачем бы Эмили стала делать столь ужасные вещи? — Она загасила первую сигарету, зажав во рту вторую.

Для Анны становилось очевидным, что, хотя Доминика Виккенгем имела наружность богатой изнеженной особы, лоска ей все же недоставало.

— Тут напрашивается вывод, что, возможно, ее же собственный отец и сделал ей аборт.

— Нет! Я уже вам сказала: такого не было! Думаю, вам все же следует общаться со мной через моего адвоката. Ваши вопросы чересчур личного характера, и я не склонна более на них отвечать.

— Приношу свои извинения, — сказал Ленгтон, гася окурок, однако всем своим видом показывая, что уходить не собирается. Напротив, он откинулся на спинку кресла. — Я возглавляю расследование на редкость тяжкого убийства. Луизу Пеннел, известную как Красная Орхидея, разрезали надвое. И нет никаких сомнений, что пытки и надругательства, которым она подверглась, будучи еще жива, были совершены квалифицированным хирургом.

Доминика замахала рукой и сказала, что уверена: на свете много других хирургов — и бывших, и практикующих, — которые могли бы попасть под подозрение. Она была непоколебимо убеждена, что ее бывший муж не мог иметь отношения к этим убийствам, как не сомневалась и в том, что с его стороны не было никаких сексуальных посягательств по отношению к ее дочери. В гневе сжав губы, она настаивала, что тот не производил никаких незаконных операций ее дочери. И все повторяла, что хотя они и развелись, но по-прежнему друг друга уважают и поддерживают добрые, дружеские отношения, которые идут на пользу обеим их дочерям.

Ленгтон определенно закипал. Он стал уже заметно покачивать ногой, что предвещало надвигавшуюся бурю.

— Миссис Виккенгем, — наклонился он вперед и сцепил руки, — я действительно пытаюсь осмыслить все вами сказанное. Вы развелись по взаимному согласию и теперь поддерживаете добрую дружбу ради благополучия своих дочерей. Верно?

— Да, именно это я и сказала.

— В таком случае меня сбивает с толку вопрос: почему у вас две такие неблагополучные дочери — одна страдает булимией и лечится у психотерапевта, а другая открыто враждует со своим отцом? Она фактически утверждала, что его ненавидит! И ни одна из них не отзывалась хорошо о своем сводном брате.

— Я не могу говорить за них, — сказала она, глянув на часы.

— Разве? Вы же их мать, и они почти все свободное время проводят с вами.

— Да, проводят.

— А ваш бывший муж также здесь проводит время с вами?

— Нет.

— Но он по-прежнему вам очень нравится?

— Да, это так.

— И вам нравится его сын — ваш пасынок Эдвард.

— Да. В самом деле, почему вы задаете мне эти нелепые вопросы? Я не знаю этих несчастных девушек, которых, как вы говорите, убили, и я ничем не могу вам помочь. Вы заставляете меня испытывать неловкость, вынуждая оклеветать своего бывшего мужа.

— Извините, если это выглядит именно так.

Анна кашлянула, и они оба удивленно повернулись к ней, будто успели забыть о ее существовании.

— Могу я воспользоваться вашей ванной?

Доминика поднялась и прошла к дверям. Открыла одну створку и, звякнув браслетом, указала в коридор:

— Первая дверь слева.

— Благодарю.

Анна закрыла за собой дверь. Ей вовсе не надо было в ванную — она рассчитывала поговорить наедине с домработницей Даниэллой, которая, несомненно, подслушивала за дверью. Тревис постояла в громадной прихожей, пытаясь определить, где находится кухня, когда услышала звон тарелок из-за двери в дальнем конце коридора. Она легонько постучала в эту дверь и открыла ее. Загружавшая посудомоечную машину домработница, вздрогнув, повернулась.

— Могу я с вами немножко поговорить?

Даниэлла прошла к буфету и вынула несколько стаканов. Потом закрыла буфет, вернулась к посудомойке.

— Вы говорите по-английски?

Даниэлла взяла несколько тарелок и аккуратно поставила их в машину. Не глядя на Анну, она продолжала сновать туда-сюда возле посудомойки. Анна спросила, не глухая ли она. Спросила опять, понимает ли та по-английски, и наконец получила ответ:

— Я не могу с вами разговаривать. Пожалуйста, извините. Спасибо.

— Это очень важно. Мне крайне необходимо задать вам несколько вопросов.

— Нет, прошу вас.

— Это касается Эмили и Джастин. Они ведь тут много времени проводят?

Даниэлла кивнула и села:

— Я люблю их как своих детей. Я люблю их… — Заплакав, она наклонила голову, вытянула из кармана фартука платочек. — Я знаю, почему вы здесь. С Эмили все в порядке?

Ленгтон закурил очередную сигарету и покосился на Доминику. Дымок тянулся к вентиляционным отверстиям. Он оценивающе оглядел комнату и снова сосредоточил взгляд на хозяйке. Та стояла напротив, возле искусственного камина, опираясь локтем на белую мраморную каминную полку.

— А он не очень-то хорошо о вас отзывался.

— Прошу прощения?

— Ваш бывший муж отзывался о вас как об алчной разорительнице. Он предполагал, что вы будете давить на него, чтобы он платил больше алиментов.

Она подняла брови, но ничего не ответила, а выразительно посмотрела на часы.

— Так он согласился выплачивать вам большую сумму?

Она поджала губы:

— Вы не смеете задавать мне столь личные вопросы. Я бы попросила вас уйти.

— Я очень легко могу это проверить, миссис Виккенгем. В недавнее время бывший муж увеличил вам выплаты?

— Нет.

— Но вы ожидаете, что вам заплатят за то, что вы такая безупречная и заботливая экс-супруга?

— Довольно!

Доминика прошагала к закрытым дверям. Только она потянулась к дверной ручке, как вошла Анна:

— Извините.

— Вы уже уходите, — холодно сказала хозяйка, с отвращением глядя, как Ленгтон гасит сигарету и встает с кресла.

— Да. Благодарю вас, миссис Виккенгем, что уделили нам время. О! Еще кое-что. Чем вы занимались до замужества?

Она прищурилась и пожала плечами, улыбнувшись:

— Зачем, скажите на милость, вам это знать?

Рассмеявшись, Ленгтон нагнулся к ней и взял ее за руку:

— Мне просто хотелось услышать, что вы ответите. Я прекрасно все знаю, но вы так прелестно врете, мадам.

Она отдернула руку, захлопнула дверь и побагровела, выпучив глаза:

— Мало того что вы осмелились явиться сюда и задавать мне гадкие, оскорбительные вопросы о моей семье, так теперь еще и обвиняете меня во лжи!

— Вы же были стриптизершей.

Анна думала, Доминика отвесит Ленгтону пощечину, но та сдержала ярость, сжав ладони в кулаки.

— У кого вы разнюхали обо мне? — прорычала она.

— Это было вовсе не трудно. На вас есть полицейское досье, мадам. Вы по-прежнему состоите на учете в полиции Марселя. Я уж не в курсе, знает ли или, точнее, знал ли ваш муж о вашем достаточно богатом прошлом.

— Мой муж знал обо мне все!

— Он нанимал вас — ведь так вы познакомились? Я знаю, у него было пристрастие к совсем юным проституткам. И я подозреваю, он не мог удержаться, чтобы не облапать собственную дочь.

Ее лицо побелело от ярости.

— Убирайтесь. Убирайтесь прочь! — Тяжело дыша, Доминика с такой силой толкнула дверь, что та впечаталась в девственно-белую стену.

Ленгтон кивком велел Анне первой выйти в прихожую. Он прошел мимо трясущейся от бешенства Доминики так близко, что едва не коснулся ее.

— Должно быть, он вам с лихвой заплатил, — сказал он тихо.

Она крикнула домработницу, но пожилая женщина не отозвалась. Доминика указала на входную дверь:

— Уходите. Уходите, прошу вас!

Однако Анна подозревала, что Ленгтон еще не закончил: глаза у него характерно блеснули. Он дошел до входной двери и уже готов был повернуть ручку и выйти, но вдруг задержался и, вместо того чтобы защелкнуть, открыл портфель. Через мгновение он нашел нужный снимок — фото расчлененной Луизы Пеннел из морга.

— Взгляните, миссис Виккенгем: это Красная Орхидея.

Доминика отвела глаза.

— Посмотрите на это.

— Вы издеваетесь надо мной?

— Вам следует знать, что это чудовище сделало с молодой женщиной. И я пришел к вам специально для того…

— Вы пришли сюда, потому что рассчитывали, что я впутаю своего бывшего мужа в этот кошмар. Итак, я ни на миг не сомневаюсь, что он тут ни при чем. Я никогда не видела ни одну из тех девушек, что вы мне показали. И похоже, вы намерены заставить меня…

— Я всего лишь хочу знать правду, миссис Виккенгем. Но вы, похоже, не способны быть правдивой, — оборвал ее Ленгтон, застегивая портфель. — При слушании дела о разводе вы ссылались на оскорбительное и угрожающее поведение своего мужа, на его сексуальные требования и постоянные измены. Вы также взяли опеку над своими дочерьми, потому что, как вы заявили, проживание с их отцом не слишком хорошо для юных девушек.

— Я никогда не видела тех женщин, что вы мне показали, а то, что заявляет кто-то на слушании о разводе, вовсе не обязательно…

— Правда и ничего, кроме правды? — ввернул Ленгтон.

— Я не это хотела сказать. Тогда я защищала себя и свое будущее. Теперь между нами дружеское соглашение. Знаете ли, это обычное дело, когда один человек не может жить бок о бок с другим, но после расставания все равно продолжает о нем заботиться.

Казалось, она снова взяла себя в руки. Появилась Даниэлла, и Доминика попросила ее проводить «гостей» к лифту. Ленгтон буркнул, что в этом нет необходимости.

В отражении на золоченой отделке лифта он видел глядящую ему вслед миссис Виккенгем, стройную и элегантную. Та медленно закрыла входную дверь.

На обратном пути в отель Ленгтон пребывал в прескверном настроении. Они действительно мало что извлекли из этой поездки. Его исчерпывающие знания о прошлом миссис Виккенгем произвели, конечно, впечатление на Анну, однако не дали никаких результатов.

— Она была шлюхой, — сказал Ленгтон, когда они вошли в вестибюль отеля.

— И должно быть, с юных лет, — добавила Анна.

— Именно. Ее два раза арестовывали в Париже за приставания на улице. Бесполезно ждать, что она что-то даст нам на Виккенгема: он откупается от нее кругленькой суммой в качестве алиментов. Эта квартира, должно быть, стоит бешеных денег. К тому же, как он сам сказал, леди увлекается шопингом.

— И что мы делаем дальше?

— Поступим, как предложила профессор Марш: перешерстим всех знакомых Виккенгемов и посмотрим, — может, они нам что-то выдадут.

— Ежели они участвовали в этих вечеринках, то вряд ли им захочется нам помочь. Думаю, лучше сосредоточиться на старой экономке, на сыне и разыскать его подружку в санатории.

— Ты так думаешь, Тревис?

— Да.

— Я чувствую, у тебя вроде голос дрожит? Что случилось?

— Будет весьма полезно, если ты все-таки просветишь меня насчет того, какими сведениями ты располагаешь, — тогда, глядишь, и я смогу внести посильный вклад. Я сидела там, тупо лицезрея твое эффектное сообщение о том, что она была стриптизершей, с подробностями их бракоразводного процесса и с задержанием за проституцию. — Анна попросила у администратора свой ключ, все больше распаляясь. — Я знаю, ты любишь держать все при себе, — это твой стиль работы, но иногда все же не повредит поделиться информацией. Иначе от меня будет мало пользы.

— Думаешь, от тебя была бы там польза?

— Да! Знаешь — да! Хотя не уверена. Может, я бы чуть выдержаннее с ней себя вела и выудила бы это из нее.

— Выудила бы что? — спросил Ленгтон.

Анна вздохнула. Они зашли в лифт и поехали на третий этаж.

— Итак, сколько ей было лет, когда она вышла за Виккенгема? Восемнадцать? Девятнадцать?

— Да уж не такая молодая — ей было двадцать пять.

— Ага, почти как я. Она неоднократно задерживалась полицией — и тут она подцепила этого богатого, как Крез, англичанина, который, должно быть, и увез ее из Парижа. И умница-хирург тут, знаешь ли, ни при чем, тут главное — секс. Итак, она цепляет его, выходит за него замуж, рожает ему двоих детей…

Лифт остановился, но Ленгтон не вышел, а вместо этого нажал на кнопку ее этажа.

— Я думаю, Доминика не сказала ничего предосудительного о бывшем муже, — продолжала Анна, — потому что на этих их так называемых суаре[12] она играла определенную роль, и там было нечто большее, чем просто сумасбродство. Кстати, когда был арестован подозреваемый в убийстве Черной Орхидеи, жена представила его любящим и заботливым супругом, в то время как его обвиняли в приставаниях к дочери.

Она направилась к своему номеру, Ленгтон последовал за ней. Постель была не заправлена, поскольку Анна уже выписывалась из отеля, упакованный чемодан стоял, подготовленный к отъезду.

— Если наш подозреваемый — Виккенгем, — ответил Ленгтон, — то он одержим делом Черной Орхидеи. И поэтому само собой разумеется, что он заранее предупредил свою бывшую жену, чтобы она его выгораживала, и наказал ей никоим образом не выдать, что между ним и дочерьми была некая сомнительная связь. И стимул тут, я полагаю, деньги. В деле Черной Орхидеи бывшая жена убийцы разорилась и не могла платить за жилье. Не думаю, что Доминика так нуждается в деньгах, но она очень жадная дамочка, Виккенгем сам это сказал. — Джеймс сел на стул у окна, положив ногу на ногу, и стал постукивать ботинком по полу.

— А из того источника, из коего ты узнал столько всего о Доминике Виккенгем, нельзя было почерпнуть информацию о состоянии ее банковского счета?

Ленгтон ничего не ответил, разглядывая ботинок. Затем, опустив ногу на пол, поднялся и взял бутылку пива из мини-бара.

— Мне помогла профессор Марш. У нее обширные связи.

Анна покачала головой:

— И как она сумела раздобыть эти сведения?

— Она работала в Париже. — Он открыл бутылку. — У нее кое-где есть свои люди, да и вообще она весьма уважаемая особа.

— Это ничего не значит. Она была допущена к полицейскому досье и слушаниям дела о разводе?

— Насчет развода я сам узнал. Только не задавай так много вопросов, Тревис. Мне жаль, что я так чертовски разошелся, но я надеялся все же заставить эту сучку раскрыться. Думаешь, я перегнул палку?

— Слегка.

— Еще этот чертов браслет все время брякал, действуя мне на нервы. Она врала нам с того самого момента, как мы вошли в дверь! — Он сделал большой глоток.

Анна села напротив:

— Не представляю, как такое может быть, чтобы женщина знала, что ее бывший муж лез к их дочери и что в результате той сделали аборт — причем, возможно, он же сам и сделал, — и не хотела содрать с него одежду и исхлестать до полусмерти?

— Внутреннее чувство мне подсказывает, что Доминика Виккенгем продаст собственных дочерей, если за них назначат хорошую цену. Знаешь старинную поговорку: продажная… короче, она и есть продажная… — Он сдвинул брови. — Забыл, как там дальше… Да, напрасно мы мотались в такую даль. Можно теперь дунуть в аэропорт и успеть на более ранний рейс.

Едва Ленгтон приподнялся со стула, как зазвонил гостиничный телефон. Анна взяла трубку, и он шумно опустился обратно. Она послушала, затем поблагодарила, положила трубку на место:

— Нам передали пакет. Ты что-то ожидал?

Ленгтон покрутил головой.

— Сейчас его поднимут в номер.

Анна открыла дверь и подождала. Из лифта вышел носильщик с коричневым крафтовым конвертом в руке. Пакет был адресован обоим детективам, однако имена их были написаны с ошибками. Анна дала носильщику на чай, взяла конверт и передала его Ленгтону. Конверт этот уже использовался прежде, и клапан его был приклеен. Ленгтон вскрыл пакет и вытряхнул содержимое на стеклянный столик. Там было семь фотографий.

— И что мы тут имеем? — пробормотал он.

Он повернул все фотографии изображением кверху, Анна проверила конверт. Изначальный адрес на нем был заклеен белым бумажным квадратом. Анна осторожно отсоединила его, насколько возможно, чтобы не оторвать. Первоначально письмо было адресовано Доминике Виккенгем. Число было смазано, осталось лишь «…март 2002». Анна позвонила администратору спросить, как выглядел человек, что принес в отель пакет.

Ленгтон просматривал фотографии одну за другой:

— Думаешь, их прислала Доминика?

— Судя по тому, что сказали внизу, — ее домработница. Во всяком случае, это была пожилая женщина в черном пальто.

Ленгтон дал ей в руки один из снимков:

— И что ты об этом думаешь?

Анна посмотрела на фото: там была группа мужчин и женщин, нежащихся в джакузи с бокалами шампанского.

— В центре Чарльз Виккенгем, его сын Эдвард, а вполоборота к фотокамере, думаю, Доминика. А эта девушка наискосок от нее — Джастин?

Ленгтон кивнул и посмотрел на другой снимок:

— Та же компания. Похоже, джакузи их возбуждает. Посмотрим, сможем ли мы установить личность вон того парня с волосатой грудью. А на этой фотографии три дамочки, причем явно не из нашей семейки.

Анна взглянула на группу потных смеющихся людей с поднятыми бокалами. Мужчины обнимали обнаженных девушек. Анну покоробило то, с каким вожделением смотрели двое мужчин средних лет на девочек, с виду совсем подростков.

— А это уже тянет на порнографию, — прокомментировал фото Ленгтон. — Те же мужчины, но уже с другими девочками, которые делают им минет. Костюмчики, кожаные ремешки… Едрит твою…

Анна подняла взгляд.

— Бог ты мой, только взгляни на это! На самом краю картинки, с правой стороны. Это та, о ком я думаю?

Анна поднялась и заглянула ему через плечо:

— Где?

— Девушка в кожаных сапожках и трусиках-танга, — ткнул пальцем Ленгтон.

Анна склонилась ниже:

— Это Джастин Виккенгем.

Ленгтон поднял другое фото, покачал головой:

— Боже всемогущий… Они все ее отжаривают!

— Его дочь?

— Нет. Доминику Виккенгем. Когда, думаешь, это снято?

Он перевернул фотографии, но ни на одной ничего не было написано на обороте.

— Ладно, конверт датирован две тысячи вторым годом, но это могло быть снято и несколько лет назад, так что от этого нам мало пользы. Если это ее снимки, что это нам дает?

Ленгтон поднял голову, и их лица почти соприкоснулись.

— Итак, она трахается со своим пасынком заодно со всеми прочими, так что это не такая уж и старая фотография, а? Сколько ему тут лет, по-твоему?

— По нему трудно сказать. Но Джастин вроде выглядит лет на тринадцать-четырнадцать.

Ленгтон еще раз внимательно рассмотрел фотографии и нахмурился:

— А здесь что-то вроде подвала, и там две связанные девушки. Взгляни-ка на снаряжение: у этого извращенца частная темница! Там цепи и какие-то странные механизмы.

— По мне, так похоже на старое сельскохозяйственное оборудование, — сказала Анна, садясь обратно.

— Ничего подобного. Это новейший садомазохистский инструментарий. — Ленгтон поднялся и стал расхаживать взад-вперед, потом взял из бара еще бутылку пива.

Анна продолжала разглядывать снимки:

— Почему она принесла их нам? Это то, чего нам не следовало бы видеть. В смысле, теперь мы прекрасно знаем, чем занимается Виккенгем, но делает он это в стенах своего дома, а потому мы здесь бессильны.

— Но тут есть фото его дочери.

— Знаю, но это все равно никак не связано с Луизой Пеннел и Шерон Билкин. Да, Виккенгем устраивал сексуальные оргии — это не запрещено законом.

— А если девушки несовершеннолетние?

— Ну, во-первых, надо их найти. А во-вторых, может обнаружиться, что они вовсе не невольные участницы действа. А еще у нас нет никаких дат, так что мы не знаем, когда это происходило. К тому же это разного времени снимки. — Анна показала, что на одном фото Виккенгем при усах, на другом — с длинными волосами, на третьем — с короткими. Это могло быть заснято с разницей в годы.

— Что ж, один человек тут может дать нам ключ — и это Доминика.

— Предлагаешь вернуться?

— Я думаю об этом.

— Ты навлечешь на домработницу большие неприятности.

Ленгтон кивнул, вскрывая пакетик с орешками:

— А если переговорить только с домработницей?

Анна пожала плечами:

— Можно и переговорить, но у нас сегодня самолет. Так что как скажешь.

Ленгтон подкинул орешек в воздух и поймал его ртом:

— Думаю, вернемся в Лондон, как и планировали. Надо поговорить с Джастин и с Эдвардом.

ГЛАВА 14

День двадцать седьмой

Анна не услышала будильника и, злясь на себя, что опаздывает на работу, натянула вчерашний костюм, хотя и со свежей блузкой. Когда она прибыла в комнату следственной бригады, ей сказали, что Ленгтон в зале заседаний совещается с дешифровщиками. Тревис отправилась туда. Льюис, Баролли, Бриджит и еще два офицера сидели вокруг огромного стола, слушая записи перехваченных телефонных звонков с прослушивающих устройств. Во главе стола восседал элегантный Джеймс Ленгтон, в безукоризненном костюме и бледно-голубой рубашке с темно-синим галстуком. Когда Анна вошла, он взглянул на нее с недовольством.

— Прошу прощения, будильник не сработал, — смутившись, сказала она и, усевшись на ближайший стул, положила портфель, достала из него блокнот с карандашами. Никто не произнес ни слова, — казалось, все ждали, когда она устроится за столом. — Извините, — повторила она и принялась листать блокнот, пока не нашла чистую страницу.

— Мы обсуждали перехваченные телефонные разговоры семейства Виккенгем. По мнению Льюиса, Чарльз знает, что мы отслеживаем звонки: он чрезвычайно уклончив и краток, пока разговор не сворачивает на безопасные темы. — Ленгтон повернулся к Льюису и жестом велел включить запись. Все звонки были пронумерованы, и он попросил запустить один специально для Анны — это была запись разговора Эдварда и Чарльза Виккенгемов. Голос Виккенгема-старшего был грубым и сердитым:

«— Черт подери, я ж сказал, что с ним что-то было не в порядке, когда я последний раз его выезжал. Почему ты не можешь просто взять и привезти этого чертова ветеринара? А теперь он хромает гораздо сильнее, и все из-за твоей глупости. Ну почему ты не можешь сделать именно то, что я велю?

— Извини. Мне надо было съездить забрать Гейл.

— Она что, не могла взять машину и сама добраться до дому? Это просто обуза! Что ей действительно надо — так это походить к психотерапевту, а не болтаться неделями на курортах.

— Ей уже хорошо.

— Да уж надеюсь, что хорошо. И следи-ка за поводком: выпустишь слишком много — и, помяни мое слово, эта глупая сучка на нем удавится.

— У нее очень слабые нервы.

— Знаешь, меня это не интересует. Для меня куда важнее, что я чуть ли не месяц не смогу охотиться на своем коне, так что займись-ка этим вопросом и даже не напоминай мне о своей долбаной подружке.

— Она хочет замуж.

— Что?

— Говорю, она хочет, чтобы я на ней женился.

— После твоей предыдущей, крайне неудачной женитьбы я думаю, это последнее, чего б тебе хотелось.

— Возможно, я женюсь.

— Возможно, женишься? Зачем, скажи на милость?! Она и так живет с тобой, она получает все, чего ей хочется.

— Она слишком нервная.

— Слушай, ради бога, заткни эту глупую сучку.

— Вот почему я и хочу на ней жениться.

Последовала долгая пауза. Затем Виккенгем-старший вздохнул:

— Ты сделаешь то, что надо сделать, Эдвард. Ее надо держать под контролем, и если женитьба — единственный способ это осуществить, то действуй.

— Я не знаю, что делать, папа.

— А то когда-то знал! Ладно, я подумаю об этом».

И Чарльз повесил трубку, оставив Эдварда на линии. Тот вздохнул и тоже отключился.

Ленгтон покрутил авторучку:

— Необходимо поговорить с невестой Эдварда. Папаша, похоже, крайне раздражен. Как по-твоему, Тревис?

Анна оторвалась от записей:

— Да. Возможно, речь идет как раз о той лошади, что мы видели, когда были в Холле.

Ленгтон уставился на нее.

— Если так, то у нас есть временная зацепка, — продолжала она.

Ленгтон, словно не слушая ее, уперся локтями в стол:

— Если читать между строк их разговор насчет проблем будущей невестки — о том, что ее надо держать под контролем и так далее, — уж не она ли и есть та анонимная звонившая, что навела нас на Виккенгемов? — Он кивнул Льюису и попросил включить запись шестнадцатого звонка.

Это был самый последний из перехваченных звонков — от Доминики. Звонок был очень кратким. Голос у нее был напряженный и сердитый, особенно когда Виккенгем заявил, что не может с ней разговаривать.

«— Зато мне надо с тобой поговорить, Чарльз, так что не отключайся, потому что я буду тебе названивать до тех пор, пока ты не соизволишь со мной поговорить. Сегодня ко мне приходили из полиции, и они задавали мне много вопросов о…

— Заткнись!

— Что?!

— Заткнись, говорю! Подожди несколько минут, я тебе перезвоню, но не по городскому телефону.

— Что это значит?

— Я позвоню тебе на мобильный. На твой сотовый, Доминика. Я не могу говорить с тобой в доме.

— Они задавали мне такие вопросы, сперва об Эмили…

— Не сейчас. Позже».

Связь оборвалась. Ленгтон растопырил пальцы на столешнице.

— Этот сукин сын определенно знает, что мы его записываем. — Он посмотрел на Анну. — Эту запись мы получили незадолго до твоего столь позднего прибытия. А теперь сосредоточимся на остальных звонках, особенно на одном, — снова кивнул он Льюису.

Эдвард Виккенгем разговаривал со своей подружкой Гейл:

«— Я приеду за тобой. Только тебе придется подождать, потому что отец дал мне кое-какие поручения, но это не займет много времени.

— А долго ждать? Ты же знал, что я сегодня отсюда уезжаю».

Бриджит подняла руку, и Льюис остановил запись.

— Это она. Именно эта женщина звонила в участок. Я уверена.

Ленгтон посмотрел на Анну, которая покачала головой:

— А еще можно послушать? Как будто и правда она.

Запись включили дальше:

«— А ты не можешь договориться с отцом, чтобы попозже выполнить его поручение? Ты все время у него как мальчик на побегушках.

— Он оплачивает счета, Гейл.

— Знаю. Это мне известно.

— Так что подожди — я приеду!»

Звонок завершился, и Анна кивнула:

— Да, это она. Надеюсь, голоса с записанных разговоров сопоставлены, чтобы уж быть уверенными на все сто?

Баролли посмотрел на часы:

— Этот звонок мы перехватили только вчера вечером, так что они могли и не успеть сравнить записи.

Ленгтон помахал рукой:

— Позже. Давайте послушаем остальные, а затем подытожим то, что разузнали в Милане.

Они прослушали телефонные разговоры между Эмили и Джастин Виккенгем. В них не было ничего подозрительного, ничего хоть как-то связанного с преступлением. Девушки болтали о вечеринке с друзьями, о том, чем их будут угощать, причем Джастин давала Эмили по телефону кулинарный мастер-класс. Сестры общались совершенно непринужденно, и Эмили, казалось, была куда спокойнее, нежели при разговоре с ними.

Более пятидесяти минут детективы слушали звонок за звонком. Наконец Льюис нажал на паузу.

— Вот эта запись особенно интересна, — сообщил он, — хотя звучит и не совсем разборчиво, так что пришлось ее подчистить. Тут Эмили звонит с мобильного сестре на городской телефон.

«— Ты знаешь, который час? — спросила Джастин.

— Да. — Ответ звучал неясно и как-то глухо.

— Где ты?

— На вечеринке. — Опять еле различимо.

— Ты что, напилась? Эми, ты напилась или что-то другое? Ау, ты там? Эмили, ты меня слышишь?

— Я хочу его убить! — пронзительно выкрикнула та.

— Господи, Эмили, где ты? Я могу приехать за тобой.

— Нет! Не хочу, чтобы ты меня видела, мне нужен… — Дальше шла бессвязная череда каких-то неразборчивых слов, перемежающихся долгими паузами.

— Эми, ты там не одна?

— Да.

— С тобой хороший человек? Он о тебе позаботится?

Эмили рассмеялась — как-то странно и делано и совсем не весело:

— Хороший?

— Ты знаешь, что я имею в виду, Эми. Смотри, чтобы тебя не использовали, поняла?

— А что такого? Мною пользуются с тех самых пор, как меня оттрахали десять лет назад. Что случится, если я с кем-то перепихнусь здесь? Я расплачусь с ним, Джастин. Однажды я ему отомщу!

— Напившись в хлам или прикинувшись дурочкой?

— Заткнись!

— Это ты, черт тебя дери, позвонила мне, Эми, так что нечего затыкать мне рот! Я пытаюсь тебе помочь. Если скажешь, где ты находишься, я приеду и тебя заберу.

— Вот увидишь. Я его сделаю! Я заставлю его расплатиться. И Даниэлла мне поможет».

Услышав это, Анна метнула взгляд на Ленгтона.

Голос Джастин сделался тише, она почти шептала:

«— Поосторожнее с тем, что будешь ей говорить. Предупреждаю, Эми: ты даже не представляешь, что может сделать папа.

— Да уж представляю! Уж я-то хорошо это знаю, будь он проклят!

— Тогда послушай: держи рот на замке. Я только что говорила по телефону с матерью: ее спрашивали о тебе полицейские. Эта тетка-детектив ездила в Милан. Я тебя предупреждала ничего не говорить полиции.

— Я ничего им не говорила! — рыдая, крикнула Эмили.

— С этого дня ни за что с ними не разговаривай, если меня нет рядом. Делай то, что тебе говорят, иначе случится ужасное!

— Уже случилось, — еле слышно, всхлипывая, произнесла Эмили. — Хуже со мной уже никто не сделает».

На этом она оборвала разговор. Детективы сидели в молчании.

— Да уж, яблочко от яблони… — вымолвил наконец Ленгтон. — Эта Джастин Виккенгем еще та штучка. Из того, что мы раскопали в Милане, очевидно, что она отнюдь не невинна — даже далеко не невинна. — Он показал собравшимся фотографии.

И хотя с Даниэллой беседовала Анна, детали их разговора изложил следователям Ленгтон:

— Мы уверены, что Даниэлла и знать не знала об убийстве. Она решила, что мы прибыли по поводу сексуальных выходок Виккенгема в отношении Эмили. Хотя на тех фотографиях, что мы имеем, он и Джастин мелькают куда чаще, нежели Эмили, именно о ней домработница беспокоилась больше всего, и наверняка, черт возьми, у нее была на это причина. Она хочет, чтобы его наказали! И зависит это теперь от всех нас. Вопрос в том, как залучить этого мерзавца в сети. Сеть-то у нас есть, но у нас по-прежнему никаких конкретных улик. Все на уровне слухов, с которыми не выступишь в суде. Нам нужно подтверждение того, что Луиза Пеннел действительно была в этом доме и что он солгал насчет того, что с ней не знаком. Кто-то там должен был ее увидеть, и думаю, что этот кто-то — подружка Виккенгемова сынка. Теперь нам следует пообщаться с Эдвардом Виккенгемом и Гейл Харрингтон, но надо быть крайне осторожными, поскольку сынок, возможно, в этом замешан. Он мог быть напарником папаши в его извращениях.

Льюис постучал пальцем по фотографии Эдварда и Доминики Виккенгем:

— Я бы сказал, он очень даже к этому причастен, если развлекался с мачехой!

Ленгтон кивнул и указал на другие снимки:

— Посмотрим, может, удастся установить личности этих вот господ.

Далее они обсуждали, надо ли брать ордер на обыск Мейерлинг-Холла. Ленгтон сказал, что получить-то его они могут в любое время, но сперва лучше заручиться вескими уликами. Совещание закончилось, и детективы перебрались в комнату следственной бригады. Ленгтон велел Анне зайти к нему в кабинет. Она спросила, не следует ли ей сначала отпечатать отчет, на что он пожал плечами и вышел с Льюисом.

Когда, уже с рапортом в руках, она отправилась к шефу, дверь оказалась приоткрытой, и ей ясно был слышен их разговор:

— …Приперлась в аэропорт! Эта проклятая баба просто вездесуща! Хотя, впрочем, это пошло на пользу делу: она выяснила кое-какие подробности о миссис Виккенгем в бытность той стриптизершей. Должен сказать, очень хитрая дама. Если ей надо, из камня кровь выжмет! Представляешь, она затащила меня с ней поужинать. Причем пожелала отправиться к Бебелю на Виа Сан-Марко. Это ж сумасшедшие деньги! Хотя хорошая работа того стоила. Так что мои расходы резко возросли.

Итак, Анна все же ошибалась насчет Ленгтона и профессора Марш — это действительно было совпадение. Она постучала в открытую дверь, и Льюис обернулся.

— Увидимся позже. — Он прошел мимо Анны.

— Закрой дверь, Тревис, — сказал Ленгтон, распуская галстук.

Анна в нерешительности застыла у стола.

— Хочу, чтобы ты еще раз навестила Эмили Виккенгем. Совершенно очевидно, что она буквально на грани сумасшествия, но она должна знать нечто такое, что нам поможет.

Я сделаю тебе копии фотографий, — возможно, она опознает тех мужчин в джакузи.

— Хорошо, — кивнула Анна.

— А с тобой…

— Прошу прощения?

— С тобой все хорошо?

Она в смущении нахмурилась:

— Да, а что? По мне разве не видно?

Он пожал плечами:

— Ну как тебе сказать… На тебе та же одежда, в которой ты давеча вернулась из Милана, волосы не уложены, а на колготках дырка.

Анна покраснела до корней волос.

— Так что, ничего не хочешь мне сказать?

— Я проспала.

— Это и так ясно, ведь ты опоздала! Но как-то, знаешь ли, необычно, на мой взгляд, когда женщина два дня подряд носит одно и то же.

— У меня не было времени найти другой костюм.

— Слушай, перестань! На тебя это совсем не похоже — ты всегда свеженькая, как маргаритка. А нынче с утра помятая, как…

— Благодарю. Сегодня лягу спать пораньше.

Он кивнул и так спустил галстук, что узел свесился на грудь.

— Ты по-прежнему встречаешься с тем журналистом?

— Нет.

Повисло молчание. Он посмотрел на часы, затем поднял на нее взгляд и улыбнулся:

— Ну, до скорого.

Анна вернулась к своему столу, чувствуя себя так, будто получила кувалдой по голове. Она рылась в портфеле в поисках запасных колготок, когда к ней подлетел ухмыляющийся Баролли:

— Удача! Установлена личность неизвестной звонившей.

Анна подняла глаза:

— Подружка Эдварда Виккенгема?

— Так вот сразу! Ну, скажем, мы практически уверены, что это она.

— Собираетесь ее допросить? — спросила Анна.

— Да нет, шеф не велит. Но хорошая новость, а?

— Да.

— У тебя все в порядке?

Она терпеливо вздохнула:

— У меня все отлично!

— Просто вид у тебя какой-то неважный. Признаться, это дело всех нас уже вымотало. Бедный старина Льюис вообще как выжатый лимон: у сына режутся зубы и он ночами с ним нянчится.

В дверях показался Ленгтон:

— Черт подери, может, хватит уже чесать языками! У нас есть результат?

— Есть! — ухмыльнулся Баролли. — Голос сличили.

Анна проводила их взглядом до кабинета Ленгтона, схватила новые колготки и поспешила в дамский туалет.

Расправляя юбку, Анна заметила на боку пятно и поскребла его ногтем. Смочив клочок туалетной бумаги, она попыталась оттереть его, но тщетно. Выпрямившись, она вгляделась в свое отражение в зеркале и оторопела: волосы грязные, косметики ноль, а белая блузка, которую она второпях схватила утром, явно не первой свежести.

— Господи, какое безобразие! — пробормотала она с досадой. На ней даже были ужасные старые спортивные трусики. — Вот что ты превратилась? — Она опустила взгляд на свои туфли: они были удобные, но старые и потертые — неудивительно, ведь она таскала их с самого колледжа.

«Запустила ты себя, вот что», — подумала Анна. Она вернулась к своему месту с угрюмой уверенностью: в обед запишется на стрижку с укладкой, затем, вернувшись домой, соберет всю свою старую одежду и отвезет в Красный Крест.

— Отправишься с шефом? — спросил Баролли, надевая плащ.

— Что?

— Ну, опрашивать подружку Виккенгема.

— Нет, мне надо к его дочери.

— А он, знаешь ли, звал тебя несколько минут назад. — И Баролли направился к выходу.

— Шеф тебя ищет, — буркнул Льюис и поспешил за ним.

— Господи! Я всего лишь сходила в туалет, — выдохнула она и собиралась пойти в кабинет Ленгтона, когда он появился сам:

— Где ты была?

— В дамской комнате! — сердито всплеснула она руками.

— Ладно. Хочу, чтобы ты отправилась со мной: ты с ней говорила по телефону, так что будешь там не лишней.

— А как же Эмили Виккенгем?

— Куда она денется! Повидаешься с ней, когда вернешься. — И Ленгтон зашагал на выход.

Парикмахерская явно откладывалась.

На улице лило как из ведра. Прикрыв голову портфелем, Анна бегом пересекла парковку, но к тому моменту, как она забралась в машину вслед за Льюисом, все равно промокла насквозь.

— Боже всемогущий, прям сезон дождей! — проворчал Майк, вытирая мокрые волосы.

Ленгтон — с виду абсолютно сухой — сидел впереди, рядом с водителем, в коричневом плаще с огромным, на ширину плеч, капюшоном. Льюис, вытирая лицо носовым платком, подался вперед:

— Вас как будто и не замочило?

— Ага, есть такая штука, парень, — зонтик называется!

— Спасибо, блестящая мысль. А то я мокрый как мышь, и Анна тоже.

Ленгтон с усмешкой обернулся к ним, ткнул пальцем в свой плащ:

— Вот такой надо было брать: чтобы ниже колен и с большущим капюшоном. Прибарахлился по случаю на рынке Камден — продавал путешественник из Австралии.

— Там дожди, что ли? — сказал Льюис, расправляя вымокший воротник рубашки.

Проведя рукой по волосам, Тревис почувствовала, что они закудрявились. Она знала: высохнув, ее прическа вздыбится курчавой копной, как у куклы Кэббэдж-Пэтч. Так частенько дразнил ее отец, когда Анна была ребенком.

— Ну что, сделаем снова финт ушами? — сказал Ленгтон, когда они выкатились с полицейской парковки.

Он не стал напрямую связываться с Гейл Харрингтон, а, как и в прошлый раз, убедился, что она дома, поговорив с экономкой. Едва ли в такой ливень она куда-то ушла бы или отправилась на прогулку верхом.

— Сколько ж там воды — уму непостижимо! — сказал Льюис, глядя, как хлещет дождь в ветровое стекло.

— Форменный кошмар! — подтвердил Ленгтон и повернулся к Анне. — Итак, Тревис, давай-ка воспроизведем ваше общение с мисс Харрингтон, когда она звонила в участок.

Анна пересказала их диалог, полистав блокнот в поисках пометок, которые она тогда черкнула. Ленгтон задумчиво следил, как она перелистывает страницу за страницей своей маленькой квадратной книжечки, испещренной аккуратными записями. Потом, опершись на локти, внимал, как она пыталась уговорить женщину, ныне известную как мисс Харрингтон, назвать свое имя и, главное, имя человека, которого та подозревала в убийстве Красной Орхидеи.

— Она не сообщила собственного имени, но выдала его — доктор Чарльз Генрих Виккенгем.

Некоторое время они ехали в молчании, затем Ленгтон задумчиво произнес:

— Мы так сосредоточились на Луизе Пеннел, что едва не забыли про Шерон Билкин. А я много о ней думаю.

Снова повисла тишина, наконец Анна тихо произнесла:

— Она лгала нам.

— Она была молодая, алчная и глупая, — сказал Льюис.

Ленгтон возмущенно обернулся к нему:

— От этого не легче! Девчонка, растерзанная, померла на этом чертовом поле, с гадкой надписью помадой поперек живота! — Он отвернулся и хлопнул ладонью по «торпеде». — Подонок! Господи, доберусь же я до этого гада!

— Доберемся, — отозвалась Анна.

— Сейчас мы пока что трогать его не будем: у нас никаких образцов ДНК, ни малейшей улики, доказывающей, что этот гнусный извращенец отделывал собственную дочь.

Льюис наклонился к нему:

— А если у нас будет тот, кто подтвердит показания миланской горничной, что Луиза Пеннел была в этом доме…

— Подожди, — сказала Анна. — Когда я разговаривала с горничной, она была очень расстроена и высказала опасение, что миссис Виккенгем поставит нас в крайне неприятное положение. Она сказала, что, возможно, видела Луизу, но в этом не уверена. Все ее тревоги об Эмили. Я с ней и говорила-то всего минут десять.

Ленгтон пожал плечами:

— Значит, возможно, она там была. У нас до сих пор нет улик, доказывающих, что он убийца. По слухам, у Виккенгема девушки проводили целые ночи — буде тому захочется вдруг удовольствий.

— Может, удастся установить личность тех мужчин, что на фотографиях из Милана.

— Может, и удастся, — вздохнул Ленгтон. — Хотя те ребята могли и не пересечься в Холле с Луизой Пеннел. Он осторожный сукин сын. Едва ли он стал бы выставлять ее перед своими приятелями, если намеревался убить.

— Если только они не были частью его плана, — предположила Анна и тут же пожалела о сказанном, поскольку Ленгтон злобно фыркнул:

— При том, как у нас это освещается в прессе, тебе никогда не удастся поговорить со свидетелями. Больше никто из участников тех оргий к нам не сунется, все будут держать рот на замке.

— А может, стоит повысить ставку и спустить с цепи прессу?

Ленгтон повернулся к Анне:

— Вот и ее парень так думает или хочет…

— Он не мой парень! — взорвалась Тревис.

— Уж извини, — криво усмехнулся Ленгтон. Если понадобится, он вступит в игру, но пока мы не получим… Нам надо чертовски больше того, что мы имеем!

— А мы все ходим по кругу, — вставила Анна.

— Да, да, согласен с тобой, но, проклятие, это временно. Мы почти у цели.

Они вывернули на трассу А3, ведущую к Петворту, и покатились, в молчании переваривая сказанное, пока не добрались до длинной подъездной дороги к Мейерлинг-Холлу.

Ленгтон велел водителю съехать на дорогу, ведущую к коттеджу. Между тем дождь лил не переставая и машина прыгала по лужам чуть ли не в фут глубиной.

— Похоже, они дома, — сказал Льюис, заметив дымок над каминной трубой.

Они пристроились рядом со сплошь заляпанным грязью «лендровером» и спортивным «мерседесом», тоже изрядно перепачканным. Ленгтон мгновение посидел, потом взялся за ручку дверцы:

— Итак, тихонечко подходим. Анна, кивни, когда поймешь, что мы не промахнулись и его подружка и впрямь та анонимная барышня.

— Это ведь уже проверено, — буркнул Льюис, открывая свою дверцу.

— Да, знаю, но нам нужна очная ставка. У Эдварда Виккенгема могла быть и не одна женщина — папочка-то его мимо ни одной юбки не пропустит.

Ленгтон умолк: в дверях показался Эдвард.

— Приветствую, — сказал он дружелюбно. — Если хотите повидать моего отца, так он в кузнице.

— Нет-нет, мы приехали повидаться с вами и…

Высокая стройная женщина, с каштановыми волосами, убранными под черную бархатную повязку и заплетенными в толстую и длинную, до пояса, косу, на мгновение возникла позади него и тут же скрылась из виду.

Ленгтон поднял воротник. Дождь хлестал все так же немилосердно.

— Вы не против, если мы войдем? — улыбнулся шеф.

— Простите! Разумеется, заходите. Ужасная погода. Вы не воспользуетесь щеткой для обуви? Кругом грязь под ногами.

Ленгтон вычистил ботинки о щетку, Льюис свои предпочел снять, поскольку, выходя из автомобиля, угодил в лужу. Проворная Анна легко перескочила через грязь и теперь, не нарадуясь на свои старые удобные туфли, обошлась тем, что хорошенько вытерла их о циновку.

Их препроводили в тускло освещенную комнату с низким потолком, деревянными панелями и широкими отполированными половицами. Там был большой открытый камин, в котором полыхали поленья. Еще охапка дров ожидала своей очереди рядом, в железной корзине.

— Итак, чем могу быть вам полезен?

— Нам хотелось бы поговорить и с вами, и с вашей подругой. Всего несколько вопросов.

— О чем?

— Не могли бы вы пригласить ее сюда?

Виккенгем протянул руку, чтобы принять их плащи:

— Развешу их здесь. Я точно не знаю, где Гейл. Вы согласны немного подождать? — И он вышел, пригнув голову в низком для его роста дверном проеме.

Ленгтон опустился в большое потертое бархатное кресло.

— И как мы это отработаем? — уселся напротив Льюис.

Все они испытывали некоторую растерянность перед предстоящим разговором.

Оглядывая комнату, уставленную антикварными шкафчиками, приставными столиками вдоль стен и большими кашпо с растениями, Ленгтон сказал:

— Мы занимаем Виккенгема, Анна же… — И застыл на полуслове, поскольку вернулся Виккенгем.

— Ее тут нет.

— Ну что вы, она здесь. Мы ее видели, когда приехали, так что, пожалуйста, не тяните время.

Поколебавшись, Виккенгем подошел ближе и понизил голос:

— Было бы предпочтительно, если бы вы в следующий раз условились о встрече. Гейл не очень хорошо себя чувствует, у нее хрупкое здоровье. К слову сказать, она только что вернулась из санатория.

Ленгтон улыбнулся:

— Так почему бы не допустить к ней на пару слов детектива-инспектора Тревис, а мы — между нами, джентльменами, — пока тут потолкуем.

— Но о чем? Почему вам понадобилось с ней поговорить?

— Мы ведем расследование…

— Но вы тут уже были, — прервал Ленгтона хозяин. — И мой отец с вами беседовал.

— Да, беседовал. А теперь нам понадобилось поговорить с вами, — произнес тот уже с заметной резкостью.

Виккенгем снова поколебался, затем жестом пригласил Анну следовать за ним. Как только они вышли, Ленгтон поднялся и двинулся по комнате, рассеянно трогая то книги, то фарфоровые фигурки в буфете.

— Изнутри тут куда солиднее, как по-вашему? — сказал Льюис, по-прежнему сидя в низком кресле. Без обуви, в носках, он совершенно не производил впечатления матерого детектива в деле.

— Деньги, деньги… — тихо проговорил Ленгтон.

Он пересек комнату, чтобы рассмотреть охотничью сценку, выполненную маслом на холсте. Льюис же открыл портфель и достал папку.

Анна поднялась вслед за Эдвардом Виккенгемом по узкой, застланной ковром лестнице с толстым шнуром в качестве перил. На верхней площадке, на большом старинном сундуке, стояло кашпо с цветами. Потолок тут был еще ниже, чем на первом этаже.

— Должно быть, вы сильно рискуете, — беспечно сказала Анна.

— Что? — настороженно обернулся к ней Виккенгем.

— Будучи таким высоким.

— A-а, ну да. Хотя, набив несколько шишек, к этому привыкаешь. Она здесь. — Он постучал в маленькую дверь из темного дуба. — Милая, тут гостья из полиции желает с тобой поговорить. — Он повернулся к Анне. — Извините, забыл ваше имя.

— Анна. Анна Тревис.

Он открыл дверь и отступил, пропуская Анну вперед. Затем сунулся в проем и улыбнулся:

— Я буду внизу, дорогая. Если утомишься, зови меня. Я предупредил, что ты неважно себя чувствуешь.

Анна поблагодарила его и подождала, пока он не закроет за собой дверь.

Спальня радовала глаз: занавески с цветочками опускались складками до пола, обрамляя окна со свинцовыми переплетами. Возле древнего резного сундука высился старый дубовый шкаф с затейливой резьбой на дверцах. Овальный туалетный столик, окантованный в цвет занавесок, был сплошь уставлен флаконами духов. Большую кровать со столбиками слегка прикрывал полог. На ней, опершись спиной на пухлые белые подушки и подобрав под себя ноги, сидела Гейл Харрингтон. Около кровати стояло старое мягкое кресло. Анна показала рукой на него:

— Могу я присесть?

— Да.

Гейл Харрингтон была очень высокой и стройной. Темные волосы подчеркивали бледность ее лица и вообще болезненную наружность. Под широко расставленными карими глазами синели круги. Ее скулы были точно вырезаны из мрамора, а губы, лишенные помады, оказались бесцветными. На безымянном пальце поблескивало бриллиантовое кольцо с крупным камнем каплевидной формы. Оно казалось слишком массивным для ее тонких кистей, и она без конца крутила его на пальце.

— Зачем вам понадобилось меня увидеть?

— Могу я называть вас Гейл?

— Конечно.

Анна положила портфель на колени:

— Я думаю, вы знаете почему.

— Вовсе не знаю.

Анна посмотрела на нее и улыбнулась:

— Я узнаю ваш голос, Гейл. Я была тем офицером, с которым вы разговаривали, когда звонили в полицейский участок Ричмонда.

— Нет, вы, должно быть, ошибаетесь. Я никогда не разговаривала с вами.

— Мы сличили ваш голос, Гейл. Будет намного проще, если вы просто будете со мною честны. Если, с другой стороны, вы настаиваете, что вы не делали подобных звонков, тогда я попрошу вас отправиться со мной в участок и мы допросим вас там.

— Нет, я не могу.

— Итак, вы признаете, что звонили в участок по поводу убийства девушки по имени Луиза Пеннел? — Анна помолчала.

Гейл крутила и крутила кольцо, сжавшись на постели, как перепуганный ребенок.

— Иногда ее называют Красной Орхидеей.

— Я читала об этом.

— Вы сказали, что нам следует поговорить с доктором Чарльзом Генрихом Виккенгемом.

— Да-да, помню. Я это сказала.

— Мне надо знать, почему вы сообщили нам его имя.

— Это был глупый поступок, мне очень жаль.

— Но у вас должна была быть на это причина — разве только вы не сделали это по каким-то неясным мотивам. Мы всерьез относимся к каждому звонку. Если мы обнаружим, что это была просто глупая выходка, значит, вы впустую отняли у полиции массу ценного времени.

— Извините.

— Нельзя отнимать у полиции время впустую — это влечет за собой определенные последствия, Гейл. Не соблаговолите ли вы мне сообщить, почему вы…

— Никакой причины! У меня нет никакой причины. Я на самом деле очень, очень сожалею, я сделала это потому, что мне было нехорошо. Если хотите, я в доказательство предъявлю заключение врача. У меня было какое-то нервное расстройство. Все, что я могу сделать, — это извиниться.

— Мне понадобится имя вашего доктора и его контактный телефон.

Гейл выпростала из-под себя ноги и соскользнула с постели. При немалом росте, чуть не под шесть футов, она была тонюсенькая и вся трепетала, идя к туалетному столику за ежедневником. Там она присела, написала что-то на странице, затем вырвала ее и передала Анне:

— Это доктор Аллар.

— Благодарю. — Анна убрала листок в портфель и достала оттуда фотографию Луизы Пеннел. — Вы когда-нибудь видели здесь эту девушку? Может, она здесь гостила?

Гейл присела на край кровати и посмотрела на фотографию:

— Нет-нет, я ее не видела.

— А эту девушку? Ее звали Шерон Билкин.

Гейл сглотнула и помотала головой:

— Нет, я никогда ее не видела.

Анна убрала снимки обратно в папку и медленно извлекла оттуда жуткие посмертные фотографии Луизы Пеннел:

— Из тела этой девушки спустили всю кровь, потом разделали его надвое. Ей причинили ужасные увечья. Рот ей рассекли от уха до уха…

— Пожалуйста, не надо! Я не хочу это видеть. Это ужасно, это страшно! Я не могу на это смотреть.

— Тогда взгляните на Шерон Билкин. Ее обнаружили…

— Нет, я не хочу это видеть! Я этого не вынесу, я не буду смотреть.

Анна положила фотографии на постель. Гейл всю колотило, дрожащей рукой она непрестанно вертела на пальце кольцо.

— Человек, за которым мы охотимся в связи с этими убийствами, был, возможно, опытным хирургом. По описаниям свидетелей мы сделали его портретный набросок. Прошу вас, взгляните на него.

Гейл выдвинула ящик прикроватной тумбы и достала небольшую склянку с пилюлями. Она вытряхнула на ладонь несколько таблеток, взяла с тумбочки стакан воды и запила таблетки. Затем повернулась посмотреть на рисунок, который держала Анна. Долго глядела, наконец помотала головой.

— Вы узнаете этого мужчину?

— Нет.

— Вы уверены? Неужели он вам никого не напоминает?

— Нет.

— Ну, я думаю, он чрезвычайно похож на того человека, которого вы назвали, звоня в участок, к тому же он тоже врач. Вы сказали, чтобы мы допросили Чарльза Виккенгема, не правда ли? Так что, у вас была какая-то иная причина для этого, кроме того, что вы были нездоровы?

— У меня болезненное воображение. Мой доктор вам расскажет.

На этом Анна собрала с постели всю фотоэкспозицию и уложила обратно в портфель, точно разговор был окончен.

— Мы непременно поговорим с вашим доктором.

— Он подтвердит все, что я вам сказала.

— Очень жаль, что вам так нездоровилось, — улыбнулась Анна. Она застегнула портфель и сунула его себе за спину. — Вы работали моделью?

Гейл подняла голову и прищурилась, удивленная таким вопросом.

— Да, работала. Не очень, правда, успешно, но я много снималась для каталогов, — улыбнулась она.

— Я бы сказала, с вашей наружностью вы составили бы отличную пару Наоми Кэмпбелл. Какой у вас рост — пять футов восемь дюймов?

— Пять и десять. Но в карьере модели весьма суровый отбор. Им требуются девушки помоложе. Когда я работала в Париже, там были даже шестнадцатилетние — только-только со школьной скамьи. Причем такие самоуверенные!

Анна кивнула. Теперь, когда она сменила тему разговора, Гейл немного расслабилась.

— А вы, должно быть, весьма фотогеничны, у вас выразительные скулы!

Гейл прикрыла рот рукой и смущенно хихикнула:

— Я им малость помогла.

— Не может быть!

— Да, теперь это обычное дело — в щеку что-то там закладывают.

— Мне бы очень хотелось посмотреть ваши фотографии.

Гейл поколебалась, затем пересекла комнату, подойдя к шкафу. Она наклонилась и достала оттуда большой профессиональный портфолио, а также несколько отдельных фотографий:

— Я не работаю уже пару лет. Едва ли не с той поры, как стала жить с Эдвардом.

— Вы уже долго вместе?

— Года два. Может, и больше. — Она перелистывала альбом, что-то в нем ища.

— Вы знали его первую жену?

— Не очень хорошо, — ответила Гейл, всецело поглощенная фотографиями, — но да, я ее знала.

— Она покончила с собой, не так ли?

— Да. Я пытаюсь найти для вас мои самые удачные снимки.

— Отчего она это сделала? Вы знаете?

Гейл резко подняла голову:

— Кто знает, что заставляет людей делать то, что они делают? Думаю, у нее была депрессия. Мы не касаемся этой темы.

— Должно быть, это было большим шоком для Эдварда.

— Ну, скорее для его отца — это ведь он ее обнаружил. Эдвард был в отъезде.

— Вы хорошо ладите с мистером Виккенгемом?

Гейл рассмеялась и перевернула ламинированную страницу:

— Разве у меня есть выбор?

— А Эдвард с ним в добрых отношениях?

Гейл вздохнула и плюхнула книгу на кровать:

— Ему приходится быть с ним в добрых отношениях: Чарльз его отец, и Эдвард — наследник. Так что не знаю, будет ли это ответом на ваш вопрос. Сестры его не очень-то ладят с отцом, они теперь бывают здесь редко, но это из-за Доминики. Она не слишком-то милая дама, так что оно и к лучшему, что она уехала. — Гейл перевернула еще страницу и развернула альбом к Анне. — Это из моих последних работ. С тех пор как я встретила Эдварда, у меня не было работы. Он это не одобрял. Хотя не столько он, сколько его отец. Он такой, знаете ли, сноб! К нам вообще относятся как к бедным родственникам. Хотя, по сути, мы такие и есть. — И она нервно хохотнула.

Анна склонилась к фотографии. Судя по тому, как прямо на глазах преобразилась ее собеседница, таблетки, которые Гейл приняла, были чем-то вроде амфетамина: будучи еще недавно нервной и трясущейся, она теперь оживленно болтала и даже придвинулась поближе к Анне, чтобы показать другие снимки. Она была, несомненно, фотогенична и — хотя фото, конечно, недотягивали до уровня «Вог» — на некоторых снимках просто сногсшибательна.

— Эти фотографии сделаны где-то два с половиной года назад. Я начала участвовать в довольно приличных фотосессиях. До этого, как я сказала, я снималась в основном для каталогов. На самом деле это работа на износ, поскольку надо за день делать много очень разных снимков, но и деньги за это идут приличные. Мне приходилось переодеваться во всевозможные сельские одеяния и сниматься то с собаками, то возле какой-нибудь изгороди в твидовом пиджачке и грубых башмаках… Для показа дамского белья у меня все же неподходящая фигура. — Перелистывая альбом, Гейл, похоже, по-детски наслаждалась, демонстрируя себя.

— У вас есть семья? — спросила Анна.

— Что? Вы имеете в виду — дети?

— Нет, родители, сестры?

Гейл печально улыбнулась:

— Мои родители умерли много лет назад. У меня есть сестра, но мы редко с ней видимся. У нее куча детей и нудный муж.

— А вы хотите детей? — спросила Анна, пытаясь как-то подвести разговор к собственно причине ее визита.

— Да. А вы?

— Да, — улыбнулась Анна, — и я очень хочу. Когда вы сыграете свадьбу?

Гейл посмотрела на свой крупный бриллиант и помахала ручкой:

— Когда мой будущий свекор даст Эдварду хоть какую-то передышку. Отец нещадно загружает его работой, выплачивая жалкие крохи.

— Но ведь однажды к нему перейдет все имение, — заметила Анна, продолжая просматривать модельные снимки Гейл.

— Да, перейдет.

Анна, которая на самом деле не очень-то вглядывалась в фотографии, вдруг задержала дыхание.

— Изумительный снимок! — произнесла она, надеясь, что Гейл не заметит, что на самом деле привлекло внимание гостьи.

— О да, это, наверно, снято два года назад. Делали каталог одежды для отдыха: множество ужасных бархатных спортивных костюмов.

Гейл собралась было листать дальше, но Анна положила ладонь на страницу:

— Что это за блондинка — вон, что стоит возле седла?

— Подразумевалось, что это конюшня. Но на самом деле кинули немного искусственной травы, поставили заборную секцию и водрузили на нее седло.

Блондинка на снимке была Шерон Билкин. Анна вспомнила: Шерон рассказывала, что снималась для каталогов.

— Вы знаете, кто это? — спокойно спросила Анна.

Гейл пожала плечами и встала, чтобы убрать альбом.

Анна открыла портфель и достала из папки фото Шерон Билкин:

— Это она, не правда ли?

Гейл сощурилась и тут же отвернулась, опускаясь на колени, чтобы положить на место альбом. Анна поспешила следом и встала у нее за спиной:

— Мне необходимо забрать это фото, Гейл. Пожалуйста, отдайте его мне.

Гейл внезапно вскочила на ноги и с такой силой толкнула Анну в грудь, что та ударилась об угловой столбик кровати.

— Оставьте меня одну! Я не хочу об этом говорить! Вы не знаете, что может случиться. Вам надо уйти. Я хочу, чтобы вы ушли!

С виду кожа да кости, Гейл оказалась невероятно сильной: своими худющими руками она чуть не задушила гостью, притиснув ее к двери. Анна попыталась высвободиться, но девушка крепко вцепилась в нее.

— Он убьет меня, он превратит мою жизнь в ад, если только узнает, что я сделала! — Гейл держала Анну мертвой хваткой, вплотную приблизив к ней лицо.

— Отпустите меня, — сказала Тревис, заставляя себя сохранять спокойствие.

— Я закончу в сумасшедшем доме!

Анне удалось наконец высвободиться. И тут Гейл словно лишилась сил: она медленно опустилась на колени, повалилась ничком на пол и зарыдала:

— О боже, боже, боже! Что же я наделала!

ГЛАВА 15

Держа между пальцами ножку бокала, Эдвард Виккенгем перекатывал на языке бренди, точно это был жидкий мед.

— Не понимаю, — медленно произнес он, краснея.

Ленгтон чуть наклонился вперед, впившись взглядом в лицо собеседника:

— Вам угодно, чтобы я повторил? Чего вы не понимаете, мистер Виккенгем?

— Вы подозреваете моего отца в…

— В убийстве. Да, верно. В убийстве Красной Орхидеи, если быть точным.

— Но я не понимаю. В смысле, у вас есть улики? Это ужасное обвинение. Честно говоря, я не могу его принять. Вы арестовали его?

— Нет. Пока нет. В настоящее время он только подозревается в причастности к этому преступлению.

— В причастности?

Его надменный тон кольнул Ленгтона.

— Да, в причастности, и явились мы сюда по той причине, что я хотел бы задать вам несколько вопросов, которые подтвердят или не подтвердят мои подозрения.

Виккенгем осушил бокал, затем стрельнул глазами на бар, но, очевидно, передумал добавлять, а вместо этого осторожно поставил бокал на стол. Рука его тряслась, и вид у него был ошеломленный.

— Я прямо не знаю, что и делать.

— Просто отвечайте на мои вопросы, — улыбнулся Ленгтон.

Льюис выпрямился в кресле. Виккенгем реагировал не так, как те, кого ему когда-либо доводилось допрашивать. Эдвард был ошарашен услышанным:

— Но вы уже беседовали с моим отцом.

— Верно. Теперь нам хотелось бы поговорить с вами.

— А не могу ли я вызвать своего адвоката?

— Зачем?

— Это слишком серьезное заявление.

— Вас мы ни в чем не обвиняем. — Ленгтон раскрыл папку и взял в руки фото Луизы Пеннел. — Вам знакома эта девушка?

— Нет, не знакома.

— А вот эта девушка? — показал он фотографию Шерон Билкин.

— Извините, нет, — покачал головой Эдвард.

Ленгтон посмотрел на Льюиса и вздохнул.

— И вы никогда не видели ни одну из этих женщин в имении вашего отца?

— Нет, не видел.

Ленгтон поджал губы:

— А скажите, пожалуйста, где вы были девятого января этого года?

— О господи, я не помню. Мне надо заглянуть в ежедневник.

Ленгтон предложил ему это сделать. Виккенгем поднялся, покрутился туда-сюда, потом сказал, что ежедневник остался в столовой. Льюис заявил, что пойдет с ним.

Вернулись они очень быстро. На сей раз Эдвард забыл наклониться и стукнулся лбом о притолоку. Ругнувшись, он встал посреди комнаты, пролистывая небольшую черную книжечку. Руки у него сильно тряслись.

— Я был здесь вместе с Гейл. Мы были дома.

— Хорошо, и она это подтвердит?

— Да, потому что она была нездорова. У нее была мигрень. Гейл лежала в постели, а я готовил обед. Господи Исусе, я просто не могу в это поверить! Это за гранью понимания! Что я стою здесь и отвечаю на ваши вопросы о…

— О вашем отце?

— Да, о моем отце. Вы, должно быть, ошибаетесь.

— Вполне возможно, но, расследуя убийство, мы должны проверить каждую версию. У нас есть портрет подозреваемого, набросанный по описаниям двух свидетелей. Не желаете на него взглянуть?

Не дожидаясь ответа, Льюис показал рисунок Виккенгему. Некоторое время тот смотрел на листок, потом покачал головой.

— Весьма похож на вашего отца, не правда ли?

— Я полагаю, что схоже.

— Схоже?

— Ну да.

Ленгтон снова поджал губы. Поинтересовался, в хороших ли отношениях отец с сыном.

— Да, разумеется.

— Вы могли бы сказать, что очень близки с отцом?

— Да, я на него работаю.

— И у вас также прекрасные отношения с вашей мачехой, так?

— Извините?

— С Доминикой Виккенгем.

Эдвард явно занервничал: щеки у него вспыхнули, на лбу выступил пот.

— Они разведены.

— Это нам известно. Однако еще до развода вы были весьма близки с мачехой, не правда ли?

— Почему вы спрашиваете меня о моей мачехе?

— Потому что мы получили некоторую информацию, и даже более того. У нас есть кое-какие откровенные фотографии.

— Какие?

Ленгтон глубоко вздохнул. Он прикрыл глаза и потер переносицу:

— Хватит ломать комедию, Эдвард. Мы очень много знаем о вас и о вашей семье. Я бы сказал, вы были с ней куда ближе, нежели это считается нормальным: между вами были сексуальные отношения, верно?

Виккенгем поднялся:

— Я отказываюсь далее отвечать на ваши вопросы.

Ленгтон тоже встал, оказавшись с ним лицом к лицу:

— А что насчет ваших сводных сестер? С ними вы были так же близки, как и с вашей мачехой?

— Я более не стану отвечать на ваши вопросы. Это неправомерно. Я хочу кое с кем переговорить.

— Зачем?

— Вы делаете недопустимые намеки.

— Это немного больше, чем намеки, Эдвард. Даже, пожалуй, намного больше. Почему бы вам не сесть обратно и не поведать нам, что конкретно…

— Я не обязан что-либо вам объяснять, — отрезал он.

— Чудесно. Если вы не желаете сделать это сейчас, мы всегда можем продолжить беседу в участке.

— Но я тут ни при чем!

— О чем вы?

— Что бы ни происходило здесь, в моем собственном доме, — это мое дело. Вы не имеете права заставлять меня оговаривать себя!

— Оговаривать? Что вы под этим подразумеваете?

— Вы чертовски хорошо знаете, что я подразумеваю! Если вы беседовали с моей мачехой и она вам наболтала ерунды, значит, она меня оговорила! Она бессовестная женщина, лгунья, и если вы явились сюда из-за того, что она вам чего-то там наговорила, то предлагаю обратиться с этим напрямую к моему отцу.

— Да уж поверьте, мы и с ним поговорим. Я только хотел дать вам возможность себя выгородить.

— Выгородить?

Ленгтон немного помолчал:

— Вы были вовлечены в совершение этих убийств? Возможно, как соучастник?

Эдвард изо всех сил старался владеть собой, но ему никак не удавалось унять дрожь, а все тело покрылось липким потом.

— Клянусь перед Богом, я не знал ни одну из тех женщин, что вы мне показали на фото. Я никогда их не встречал.

— Как вы думаете, ваш отец их знал?

— Я не могу отвечать за него, но я сильно в этом сомневаюсь. Если бы у вас была хоть одна улика — будь я проклят, вы не пришли бы со мной поговорить, вы бы просто его арестовали.

Ленгтон протяжно вздохнул, выразительно посмотрел на Льюиса:

— Ты не посмотришь, как там детектив-инспектор Тревис — готова отбыть?

Льюис кивнул и удалился.

Оставшись наедине с Эдвардом, Ленгтон постучал кончиком ботинка по персидскому ковру, поднял взгляд на Виккенгема:

— Чудная работа. Шелк?

Тот ничего не ответил. Ленгтон долго не сводил с него глаз.

— Эдвард, не выгораживайте его, — произнес он наконец.

— Что?

— Я говорю, не выгораживайте его. Если он убил этих двух девушек, то он чудовище. Вы знаете, как мы обнаружили их тела?

Ленгтон показал ему жуткие посмертные снимки Луизы, а также Шерон — с надписью красной помадой на животе.

— У Луизы рот был от уха до уха разрезан, тело разделано надвое, дренирована кровь. Ее ноги и верх туловища мы нашли на берегу Темзы близ Ричмонда. Шерон обнаружили недалеко отсюда, в поле. Ее нагое тело было укрыто Луизиным пальто. Оно было темно-бордовое, с бархатным воротником. Ну что, желаете сделать звонок?

— Боже правый… — Вид у Виккенгема был такой, словно он вот-вот хлопнется в обморок.

Нащупав сзади стул, Эдвард опустился на него.

— Ваш отец был врачом. Точнее, хирургом.

— Нет. Нет, это ужасно. Пожалуйста, я в самом деле думаю, тут должен присутствовать адвокат.

— На тот случай, если вы себя оговорите?

— Нет.

— Или оговорите своего отца?

— Нет!

Ленгтон помолчал, застегивая портфель.

— Мне известно о вашей сводной сестре Эмили. При аборте ее избавили от вашего ребенка или ребенка вашего отца?

Лицо Эдварда стало багровым, кулаки сжались.

— Я отказываюсь вас слушать! Это омерзительно и неправда! Все это лживые инсинуации! Моя сестра психически нездорова. Она нагородила этих небылиц, когда у нее был кризис, она даже не знала, чего наговорила. Это неправда!

— Ваша жена совершила самоубийство, так?

И здесь Виккенгем сломался. Он склонился вперед, обхватив голову руками, точно она вот-вот разорвется:

— Прекратите!!!

Ленгтон подошел к нему, положил руку на плечо:

— Это вы прекратите, Эдвард. Расскажите, что вам известно.

Закрыв руками лицо, он рыдал, громко всхлипывая, и все повторял:

— Я не могу, я больше не могу…

Появившийся в дверях Льюис жестом поманил Ленгтона за собой, и они с облегчением покинули комнату.

— Если думаете, что эти его рыдания ужасны, поднимитесь наверх. Подружка его совсем загибается, Анна считает, что ей срочно нужен доктор.

— Вот ч-черт!

— Но она кое-что заполучила: фотографию Гейл Харрингтон в качестве модели. На снимке та в компании с Шерон Билкин.

— Черт!

Ленгтон покусал губу, затем сказал, что хотел бы пройти к особняку и поговорить с экономкой.

— А что делать с этой стеной плача?

— Пусть воет дальше. Надевай давай ботинки и зови сюда Тревис!

Дождь лил не переставая, поэтому короткое расстояние от коттеджа до Холла решили преодолеть на машине. Автомобиль взбирался на гребни колеи и шлепался обратно в лужи, пока наконец не выехал на бетонированную дорожку, ведущую к особняку. Тем временем Анна успела подробно отчитаться перед Ленгтоном о своем разговоре с Гейл Харрингтон, присовокупив, что барышня, похоже, сидит на каком-то лекарстве или даже наркотиках, возможно на амфетамине.

— Бьюсь об заклад, ее дружок и сам не прочь к ним приложиться, — съехидничал Льюис. — Когда мы уходили, он был как кусок желе. Трясется весь и плачет. Возможно, Эдвард и устраивал сексуальные утехи со всем этим развеселым семейством, но соучастником преступления, мне кажется, он не был — разве что, может, помог вывезти трупы. Не знаю. Что думаете, шеф?

— Все они в какой-то мере впутаны в это дело — соучастниками или нет, — пожал плечами Ленгтон. — Они же все знают, что это за ублюдок, и держат рот на замке, потому что все они отсюда, — кивнул он на дом. — Останови машину, мне надо отлить.

Водитель вырулил на травянистую обочину. К их удивлению, Ленгтон вылез из машины, прошел через лужайку к кустарнику и помочился. Льюиса с Анной аж передернуло.

— Господи, он соображает, что делает? — изумился Майкл.

— Скажи-ка лучше, что там без меня было, — попросила Анна.

Льюис повернулся к ней:

— Значит, во-первых, я считаю, нам не помешает получить ордер на обыск. Во-вторых, я не думаю, что то, что происходило в коттедже, законно, хотя мы и выявили связь с Шерон Билкин. Может, у нас уже хватит улик, чтобы задержать и отца, и сына заодно, коли на то пошло?

— Возможно, но ты ведь знаешь Ленгтона.

— Очевидно, не так хорошо, как ты, — ехидно улыбнулся Льюис.

Анна предпочла не отвечать. Ей вовсе не хотелось обсуждать Ленгтона, особенно с Майклом, у которого язык как помело. Возможно, в убойном отделе и ходили какие-то слухи, но, по крайней мере, никто там ее имя не склонял.

Оба они глядели на Ленгтона, который неспешно пересекал лужайку, разговаривая по мобильнику. На мгновение он остановился, что-то выслушал и закрыл телефон.

— Что ж, уже лучше, — сказал он, усаживаясь в машину и захлопывая дверцу. Потом оперся рукой на спинку сиденья. — Может, перемолвишься со старой экономкой, Анна? Ты вроде умеешь найти подход к женщинам.

— Ладно.

— Нам нужны подтверждения того, что Луиза Пеннел, а также и Шерон побывали в этом доме. Хотелось бы еще разок взглянуть на их семейные снимки, расставленные на рояле. Кроме того, мы до сих пор не установили личности прочих извращенцев на фотографиях из Милана, так что тоже покажи их экономке.

— Сделаю.

— Шеф, а может, нам получить ордер на обыск? — подал голос Льюис.

— Да, но нам надо больше. Пока что мы бродим вокруг да около. Тот факт что наши жертвы предположительно здесь были, недостаточно подкреплен доказательствами, чтобы взять хозяина под арест. Но это пока! Мы непременно заявимся сюда с обыском, и тогда нам понадобятся ордеры на все, что есть в имении, включая их транспорт, и целая армия в подкрепление, поскольку здесь чертовски огромная территория. Флигели, амбары, коттедж, конюшня — по закону для каждого строения нужен отдельный ордер. Кстати, когда попал под подозрение Фред Уэст, сыщики получили ордер лишь на обыск его сада — вам это известно? И Уэст самолично высказал предположение, что они-де копают не там.

Ленгтон умолк, когда машина вывернула на дорогу, ведущую от особняка к кузне. Перед обитой парадной дверью Холла стоял Чарльз Виккенгем собственной персоной.

— Он здесь, — тихо сказал Ленгтон. — Только посмотрите на него — как хорохорится! И ведь где-то здесь он и устраивает свои сексуальные игрища — в погребе или, может, в амбаре. Возможно, у него и есть алиби на девятое января, когда последний раз видели Луизу Пеннел, но не на двенадцатое, когда ее тело обнаружили. Так что выясните, был ли этот козлина тогда дома.

— На девятое-то он представил весьма основательное алиби, шеф, и его проверили — и насчет клуба, и…

— Да-да, и это еще одна причина, почему нам не следует пока вламываться к нему с ордером. К этому чудовищу надо подкрадываться потихоньку.

Они выбрались из машины. Ленгтон двинулся прямиком к Виккенгему, Анна и Льюис поспешили за ним.

— Доброе утро! — Ленгтон пожал руку Виккенгему.

— Чего не скажешь о погоде: поливает без остановки. Хотя, полагаю, урожаям это только на пользу. — Он в ответ улыбнулся и, кивнув Анне, отступил. — Должно быть, вы не просто так наносите мне визит — так что милости прошу. Я ожидал вас.

— Сын позвонил?

— Да. Мне пришлось вызвать доктора, чтобы осмотрел его бедняжку-невесту: она в глубокой депрессии. — Он холодно взглянул в глаза Ленгтону. — Все это порядком неэтично, не правда ли?

— Что именно?

— Допрашивать Гейл. У нее слабое здоровье, и, несомненно, при ней должен был находиться поверенный или кто-то из нас.

— Она могла бы и попросить кого-то прийти — мы всего лишь нанесли ей обычный визит, дабы задать несколько вопросов. Ничего особенного.

— Обычный или нет, но нас следовало об этом предупредить. — Он шагал впереди, провожая их в свою роскошную гостиную.

На сей раз Виккенгем не предложил им из вежливости ни чаю, ни кофе и даже не попросил присесть. Он прошел к камину, держа руки в карманах безукоризненно чистых брюк песочного цвета, повернулся к ним лицом:

— Так что все это значит?

— Вы не возражаете, если мы присядем?

— Ничуть. Как хотите. А вы не возражаете, если я постою?

— Ничуть, — насмешливо ответил Ленгтон, усаживаясь в каминное кресло, и открыл портфель.

— Детектив-инспектор Тревис хотела бы, если позволите, переговорить с вашей экономкой, — обратился к хозяину Льюис, остановившись за спиной у шефа.

— Зачем?

— Всего лишь, чтобы кое-что уточнить. Она здесь, не так ли?

— Да. Вы хотите, чтобы я ее позвал?

Анна улыбнулась и ответила, что помнит дорогу на кухню.

— Что ж, идите, — пожал он плечами, — но помните, что ей уже перевалило за семьдесят. Она сильна по части кулинарии, но во всем остальном крайне рассеянна.

— Благодарю, — снова улыбнулась Анна и отправилась искать экономку.

Она прошла сквозь коридор с каменным полом, миновала прачечную комнату и затем без стука вошла в огромную кухню. Миссис Хеджес сидела за светлым сосновым столом, перед ней на старом полотенце было разложено столовое серебро.

— Миссис Хеджес?

Та никак не отреагировала, продолжая начищать серебро с помощью скрученной газеты. Анна повысила голос, и пухлая дружелюбная женщина удивленно подняла глаза:

— Извините, я не слышала, как вы вошли. Я немного глуховата на правое ухо. — Она сняла резиновые перчатки.

— Пожалуйста, не отрывайтесь от дела. Я к вам всего на пару слов. — Анна выдвинула стул и присела у края стола.

— А мистер Виккенгем знает?

— Да, он сейчас в гостиной беседует с моим начальником.

— A-а, ну хорошо, коли он разрешил.

Анна открыла портфель, достала блокнот и толстую папку с фотографиями, у которых успели слегка обтрепаться уголки.

— Хотите чашечку чая?

— Спасибо.

— Одна уже приготовлена. Я только-только сделала себе чашечку.

Миссис Хеджес засуетилась: подхватила чашку с блюдечком, сходила к холодильнику за молоком, затем вернулась к плите, на которой сбоку стоял заварочный чайник в красивой вязаной грелке.

— Даже не представляю, о чем вы хотите со мной поговорить, — сказала она, наливая чай сквозь серебряное ситечко. Затем подняла пакет с молоком, и Анна кивнула. Следующей подняла сахарницу.

— Нет, спасибо, я без сахара, — улыбнулась Анна.

Миссис Хеджес взяла салфетку и положила перед Анной рядом с чашкой. Наконец она опустилась на стул, и Анна заметила, что та не знает, браться ли ей снова за чистку серебра.

— Пожалуйста, не отрывайтесь из-за меня от дела.

Миссис Хеджес кивнула и снова натянула перчатки:

— Обычно я их не ношу, но эта типографская краска очень пачкает руки и плохо смывается. — Она взяла в руку скомканный обрывок газеты и макнула в миску. — Секрет ремесла! Никогда не пользуюсь полиролью для серебра. Только вода и капелька уксуса — удивительный будет блеск!

Анна улыбнулась, однако, не желая углубляться в подробности технологии полировки серебра, привлекла внимание экономки к блокноту:

— Вы припоминаете девятое января этого года?

— Ой, не могу сказать. Какой же это был день недели?

Целых пять минут Анна терпеливо ждала, пока миссис Хеджес снова сняла перчатки, подошла к настенному календарю и там, попыхтев и обхлопав карманы, достала очки и наконец возвестила:

— Я была здесь, как обычно.

— А не могли бы вы мне рассказать о том, как прошел тот день? Был ли кто-нибудь в гостях? Был ли сам мистер Виккенгем здесь?

— Который из них? Мистер Чарльз или Эдвард?

Анна попивала чай, слушая, как протекает обычный день миссис Хеджес: как она планирует меню на весь день, когда приходят уборщики, когда меняется белье и так далее и тому подобное. Она не смогла припомнить ни чего-то из ряда вон выходящего в указанный день, ни каких-либо гостей, поскольку это была середина недели. В тот день она не готовила, так как Чарльз Виккенгем обедал в Лондоне. И когда он вернулся, она не знает, потому что обычно ложится спать в девять тридцать.

— Если только в доме нет гостей и не устраивается званый обед. Впрочем, тогда мне нанимают помощников, чтобы, знаете ли, прислуживать за столом и прибираться. Я большей частью присматриваю за домом. Изо дня в день — уже пятнадцать лет. Прежде я работала на его отца, так что в общей сложности я тут служу лет сорок.

— А мистер Виккенгем часто принимает гостей?

— Да, частенько. Хотя куда чаще это бывало раньше, при миссис Виккенгем. Застолья устраивались почти каждый выходной, и нам постоянно требовались дополнительные помощники. Она любила закатывать шикарные пирушки. Когда перестроили амбар, гулянья перенесли туда, там гораздо просторнее. Здесь столовая зала не такая большая — всего на двенадцать мест, если не тесниться.

— То есть регулярно по выходным тут устраивались вечеринки?

— О да, у нас восемь спален. Гости могут приезжать в пятницу после полудня и отбывать кто в воскресенье, а кто даже в понедельник утром.

— А дополнительные помощники — им есть где остановиться?

— Да, над конюшнями имеется квартира.

— Гостям прислуживаете вы?

— Нет, я только все готовлю. Как я уже сказала, я рано ложусь спать. Моя комната в самом конце дома. Там очень тихо, иначе я совсем не высыпалась бы.

— Почему?

— Ну, все ходят туда-сюда, музыка играет, а летом они отправляются в бассейн или в джакузи и веселятся там. А рано утром конюхам следует выезжать лошадей, и прибывают они всегда где-то к семи часам.

— А они здесь не живут?

— Нет-нет, это местные ребята, они чистят стойла и ухаживают за лошадьми. Мистер Чарльз очень привередлив.

Анна кивнула, затем открыла папку:

— Хочу показать вам кое-какие фотографии — вдруг вы кого-то на них узнаете? Будьте добры, взгляните.

— Да, милочка, но, знаете ли, я не встречаю его гостей. Как я сказала, я иногда готовлю еду и затем отправляюсь спать.

— А когда здесь жила миссис Виккенгем, было так же.

В первое мгновение на ее лице мелькнула тревога.

— Нет, знаете, с ней мне было нелегко. Она предпочитала заказывать полуфабрикаты. Ей не нравилось то, что я предлагаю, — «картошку с мясом», как она говорила, — а они желали каких-то новых французских изысков. Так что, если честно, я куда больше любила готовить для детей, что постоянно крутились возле тех людей, которых она тут принимала.

— Вам они не нравились?

— Этого я не говорила. Просто это люди не моего типа. На первом месте у меня всегда были дети, а также мистер Чарльз. Знаете, до того как я стала работать на него, я стряпала для его отца. Я работаю в Холле лет с тридцати, а сейчас мне уже семьдесят два.

— Долго.

— Да. Мой муж умер от несчастного случая на ферме, и я пришла работать сюда. Своих детей у меня нет, так что это действительно доставляло мне радость… — Она сделала какое-то странное телодвижение, будто нервно поерзала на своем стуле, натирая серебро. — Я любила их как своих детей.

— Вы знаете Даниэллу, горничную миссис Виккенгем?

— Да-да, знаю. Она работала тут несколько лет — и слава богу, что она тут была, потому что я не смогла бы так носиться с ее светлостью, как это делала Даниэлла. Миссис Виккенгем — дамочка крутого нрава и бывала скора на расправу.

Сперва Анна показала фото Луизы Пеннел. Миссис Хеджес помотала головой. Также она не признала и Шерон Билкин. Анна была разочарована. Она достала фотографии, на которых были засняты плотские утехи в сауне, — снимки слегка подретушировали, так что остались видны лишь лица мужчин, дабы установить их личность. Хотя миссис Хеджес и не смогла припомнить имени, она сообщила, что, кажется, один из них испанец, довольно известный художник.

— Он не очень хороший человек. Он много раз тут гостил, и всегда в амбаре. Иногда он там рисовал.

— Это еще до того, как амбар переделали?

Миссис Хеджес замялась.

— Жена Эдварда Виккенгема совершила самоубийство в амбаре, верно?

Миссис Хеджес тягостно вздохнула и махнула рукой:

— Да-да, ужасно, очень печально.

Анна не ожидала, что старая экономка продолжит разговор, поскольку упоминание о самоубийстве, очевидно, расстроило ее. Однако та подалась вперед и заговорила тише.

— В этом доме творятся нехорошие вещи. С годами я приноровилась: сделать свою работу — и уйти к себе в комнату. Чего глаза не видят…

— Но если вы считали, что там творится нехорошее, почему же вы остались?

Миссис Хеджес взяла тряпочку для полировки и принялась начищать серебряный кубок.

— Мой муж умер молодым, оставив меня попросту без гроша, и старый мистер Виккенгем помог мне выкарабкаться. Это, пожалуй, была единственная реальная поддержка в моей жизни. У меня нет семьи, так что девочки и даже Эдвард были для меня как родные. Они заботятся обо мне и очень хорошо ко мне относятся.

— Вы, должно быть, очень переживали за Эмили?

Есть! Наконец-то Анна попала в цель: миссис Хеджес, глаза которой наполнились слезами, отвлеклась наконец от серебра:

— Я пыталась оправдывать его, то, как именно он себя тешил, но только не в отношении Эмили! Это непростительно. — Ее голос сделался еле слышным. — Я сразу поняла, что вы здесь неспроста. Если мистеру Виккенгему станет известно, что я рассказала вам то, чего говорить не должна, бог знает, что он со мною сделает. Впрочем, я скопила денег и могу куда-нибудь уехать.

Анна протянула руку и мягко пожала старческую ладонь экономки, подбадривая ее. Та крепко ухватила руку гостьи.

— Мне следовало бы что-то предпринять, когда я узнала, что происходит.

Чарльз Виккенгем мастерски парировал всякий вопрос, точно искушенный дуэлянт. Он делал выпады и отражал удары и с виду ни разу не встревожился и не устыдился, когда его спрашивали о его сексуальных наклонностях, — напротив, даже как будто смакуя, обсуждал устраивавшиеся в их доме оргии. Когда Ленгтон обвинил его в связи с собственной дочерью, Чарльз только махнул рукой:

— Не надо об этом снова. Я уже устал обсуждать проблемы моей дочери и ее непомерное воображение. Есть доктора, в том числе специалисты, которые могут подтвердить, что Эмили — ужасная маленькая лгунья. У меня не было сексуальной связи с моей дочерью.

— А как насчет беременности? — Ленгтон в упор посмотрел на Виккенгема.

В глазах у того что-то, кажется, промелькнуло.

— Все это плод ее фантазии. Разумеется, я опросил весь штат — ну, знаете, конюхов, садовников, — была ли у кого-нибудь интимная связь с ней. Естественно, я это сделал, поскольку она была несовершеннолетняя, но все это оказалось неправдой, все происходило в ее маленьком больном мозгу.

— Она утверждает, что перенесла аборт.

Он вздохнул, потряс головой:

— Утверждает! Что ж, если у вас есть какое-либо доказательство этого аборта, я бы не прочь с ним ознакомиться, потому что это полный обман!

— Итак, вы не делали операцию вашей дочери?

— Я?! Боже правый, за что мне такое? Я ее отец! Это очень серьезное обвинение. Знаете ли, я и в самом деле подумываю, что разговор нам лучше было бы вести в присутствии адвоката.

— Это не обвинение, мы всего лишь на стадии расследования, — спокойно сказал Ленгтон.

— Расследования чего, господи? Того, что у меня была связь с дочерью и что я сделал ей операцию? Я ведь уже несколько раз повторил, что у нее проблемы с психикой и нельзя верить всему, что она болтает. Далее, вы расспрашиваете меня о датах, касающихся расследования убийства, причем двойного убийства, — все это, согласитесь, довольно дико. Такое впечатление, будто вы специально перетрясли нераскрытые преступления, лишь бы найти повод совершить приятную загородную поездку, вместо того чтобы выполнять в Лондоне ту работу, за которую вам, собственно и платят.

— Мы вовсе не находим тут ничего приятного, мистер Виккенгем.

— И я тоже, уважаемый старший детектив-инспектор Ленгтон, и я тоже. Я считаю уместным подать официальное прошение комиссару Столичной полиции.

— Это ваше право. — Ленгтон уже едва владел собой: у него руки чесались вцепиться в горло этому наглому, бессовестному позеру.

Виккенгем стоял против них, то опираясь локтем о каминную полку, то засовывая руки в карманы. Иногда трогал галстук и расправлял воротник, сдергивал крошечные шерстяные катышки со своего бледно-желтого кашемирового свитера, но ни одним жестом не выказывал того, что он нервничает или вообще как-то обеспокоен задаваемыми ему вопросами.

Ленгтон разложил фотографии, на которых остались видны лишь головы мужчин, купавшихся с Виккенгемом в джакузи. Он мельком глянул на каждое лицо, сказал, что знает их и что они не близкие друзья — просто знакомые, которых он по случаю принимал в гостях.

— Устраивая с ними сексуальные оргии?

Виккенгем пожал плечами:

— На колу висит мочало… Да, мы порой здесь развлекаемся. Но то, что происходит в некоем частном доме, — это частная жизнь.

— А ваши жена и сын тоже с вами порой развлекались?

— Да, и они тоже. Позвольте напомнить вам: они взрослые люди. Наши сексуальные утехи могут вам не нравиться, но это всего лишь дело вкуса.

— А ваша дочь Джастин?

Виккенгем раздраженно засопел:

— Она могла делать то, что ей нравится. Ей уже исполнилось восемнадцать, и если она решила к нам присоединиться — это ее личное право. Никто никогда и никого ни к чему не принуждал.

— У нас имеются свидетели, которые говорят, что Луиза Пеннел была здесь за неделю до убийства.

Виккенгем был неплохим актером: он никоим образом на это не отреагировал, лишь закрыл глаза:

— Простите, как, говорите, ее зовут?

— Луиза Пеннел.

— Ах да, Красная Орхидея — так, кажется, прозвали ее в газетах.

А Шерон Билкин была знакома с невестой вашего сына. Вам это известно?

— Шерон… кто?

Ленгтону уже прискучило играть в эти игры, и он поднялся:

— Шерон Билкин. Ее тело было найдено недалеко от трассы М25 в поле.

— Не в моем, надеюсь, — криво ухмыльнулся он.

Ленгтон понимал: какой бы довод он ни швырнул мерзавцу, это ничего не даст — у него на все найдется ответ. Интуиция подсказывала Виккенгему, что они еще только закидывают удочку, и он был уверен, что от него они уйдут без улова.

— Спасибо, что уделили нам время, — процедил Ленгтон.

Он взглянул на Льюиса, который все это время хранил молчание. Тот поднялся и, подойдя к шефу, спросил разрешения «воспользоваться уборной».

Виккенгем хмыкнул:

— Уборной? — Он указал на дверь. — Отсюда прямо и вниз, в коридор, вторая дверь.

Льюис поспешил к выходу, оставив Ленгтона и Виккенгема стоящими друг против друга. Детектив в упор посмотрел на хозяина и встретил его твердый взгляд.

— Зря, выходит, прокатились? — произнес Чарльз.

— Не совсем, было весьма познавательно. Мы проверим ваших знакомцев, чтобы подтвердить то, что вы сказали.

Виккенгем рассмеялся, тряхнув головой:

— Да пожалуйста, только знайте, они люди довольно влиятельные и с большими связями. Сомневаюсь, что им хотелось бы пускаться в подробности насчет своих плотских утех в Мейерлинг-Холле.

Ленгтон направился к фотографиям, выставленным на крышке рояля. Виккенгем остался стоять, глядя на него. Потом посмотрел на часы. До возвращения Льюиса никто более не сказал ни слова.

Наконец тот появился в дверях:

— Сэр, детектив-инспектор Тревис еще беседует с экономкой мистера Виккенгема, говорит, что скоро освободится.

— Я так полагаю, это означает, что ланч придется отложить. — Виккенгем выдвинул ящик и достал портсигар. Предложил Ленгтону — тот покачал головой.

— Подождем ее в машине.

— Ладно, я ей передам. — Льюис постоял в нерешительности и удалился.

— Кубинские, — сказал Виккенгем, беря сигару. Затем достал серебряные ножницы для сигар и срезал кончик. Хотя и не сравнить с самокруткой. — Он закусил сигару зубами, отчего на лице у него появилась кривая ухмылка.

Ленгтон прошел у него за спиной, повернулся в дверях:

— Благодарю, что уделили нам время, мистер Виккенгем.

— Жаль, не могу назвать его приятным. Позвольте я вас провожу.

Ленгтон вернулся к машине, провожаемый взглядом Виккенгема от парадной двери. Льюиса на месте не оказалось.

— Где Майк?

— Пошел проветриться. Думаю, решил пройтись мимо конюшен, сэр, — сказал водитель.

Ленгтон снова взглянул на часы и закурил сигарету, прислонившись к боку машины. Услышав шуршание гравия на дороге, он обернулся. К нему шла Анна.

— Я вышла через кухонную дверь, — сказала она.

— Я понял. Льюиса не видела?

— Нет.

Анна открыла пассажирскую дверцу и закинула туда портфель:

— Ну и как все прошло с Виккенгемом-старшим?

— Он знает, что у нас недостаточно улик.

Тревис скромно улыбнулась:

— Его экономка не была расположена к откровениям, но, едва мне удалось коснуться болевой точки, ее уж было не остановить.

— И что же это за точка?

— Эмили Виккенгем.

На дороге снова послышался шорох шагов, и оба обернулись. Взволнованный Льюис, красный как рак, жестом поманил их за собой:

— Можете прихватить фотографии?

Анна посмотрела на Ленгтона. Тот сунулся в машину и извлек оттуда свой портфель. Они двинулись вслед за Майклом по извилистой дороге к конюшням.

Спустя некоторое время Льюис стоял перед распахнутой дверью стойла — за ней виднелся крупный гнедой мерин. Ленгтон разозлился:

— Что, Льюис, ты притащил нас сюда полюбоваться на лошадь?

— Нет, вам надо поговорить с конюхом. Он сейчас что-то проверяет на пару с ветеринаром. Он вроде видел Луизу Пеннел. Говорит, она была здесь восьмого января.

ГЛАВА 16

В оперативном штабе с нетерпением ожидали подведения итогов. Ленгтон распорядился созвать совещание через десять минут после их возвращения. Начал он с беглого отчета о своем общении с Чарльзом Виккенгемом. При этом он так искусно воспроизводил позы собеседника, его мимику и аристократическую медлительность речи, что все чуть животы не надорвали. Наконец Ленгтон посерьезнел, покачал головой:

— Он все время придерживается той установки, что он не знаком с Луизой Пеннел или Шерон Билкин. Он с пренебрежением отвергает кровосмесительные отношения со своей младшей дочерью Эмили. Говорит, что может представить медицинское заключение, подтверждающее, что его дочь психически неуравновешенна. Тогда ему не было предъявлено никаких обвинений и дело закрыли, не допросив повторно его дочь. — Ленгтон закурил сигарету, немного помедлил. Затем посмотрел на Анну и жестом предложил ей выступить. — Пока мы с Льюисом пытались справиться с Эдвардом Виккенгемом, детектив-инспектор Тревис побеседовала с Гейл Харрингтон. Итак, тебе слово, Анна.

Анна представила подробный отчет, основываясь на своих записях. Она описала психическое состояние Гейл и озвучила свое подозрение, что девушка принимает какие-то наркотики:

— Она чрезвычайно нервная, до смерти боится своего будущего свекра и, я бы сказала, близка к помешательству. Думаю, она знает гораздо больше, чем я сумела из нее вытянуть. Кстати, Гейл постоянно демонстрировала кольцо с огроменным бриллиантом, которое ей подарили в честь помолвки, — возможно, чтобы ее утихомирить.

Ленгтон кашлянул и, точно регулировщик, покрутил кистью, показывая Анне, чтобы излагала все это поживее. Она пролистнула записи:

— Когда я показала ей фотографии Шерон и Луизы, она не призналась, что когда-либо встречалась с одной из них. Если помните, Шерон Билкин работала моделью, причем большей частью для каталогов одежды. Гейл Харрингтон тоже была моделью, и, пытаясь ее как-то расположить к себе и сделать раскованнее, я спросила ее о работе. Пришлось пересмотреть немало журнальных вырезок и снимков с ее профессиональных фотосессий, однако на одной фотографии рядом с Гейл Харрингтон оказалась и другая модель, Шерон Билкин.

Послышался тихий гул. Анна попросила воды, и Ленгтон передал ей стакан.

— Следующая моя беседа была с миссис Хеджес, экономкой Виккингемов. — Снова Анна обратилась к своим записям, объясняя, как много времени ушло на то, чтобы сподвигнуть миссис Хеджес разоткровенничаться.

Ленгтон то и дело поглядывал на часы, нетерпеливо притоптывая ногой.

— На самом деле я не переходила к насущному вопросу, пока она не поведала мне, что прислуживала еще отцу Чарльза Виккенгема. Тот действительно был тяжелым человеком с дурным нравом — между тем он много значил для нее, что было главной причиной того, что она не покинула это семейство. Она описала, как старик всячески поднимал на смех своего единственного сына и в то же время был с ним крайне суров. Мальчик подвергался ужасным наказаниям и порой из-за побоев был не в состоянии идти в школу. Миссис Хеджес сказала, что всегда пыталась защитить Чарльза от отца. В конечном счете мальчик был отправлен в пансион. Во время каникул наказания возобновлялись. Когда он стал старше, наказания эти вылились в физическое насилие: отец связывал его и оставлял в старом амбаре — это было до того, как амбар переоборудовали в место отдыха. Когда Чарльз Виккенгем вырос достаточно, чтобы дать отпор, старик вовлек его в сексуальные извращения. Каждый уик-энд в Мейерлинг-Холл доставлялась полная машина проституток, которых делили между собой отец и сын. Миссис Хеджес знала, что происходит в доме, но никогда не пыталась что-либо с этим сделать, а матери, которая могла бы вмешаться, не было. Еще она, кстати, поведала мне, что под амбаром имелась комната для наказаний, — там некогда был старый винный погреб.

Анна зарисовала особняк, амбары и конюшни в виде больших квадратов и указала на своих схематичных рисунках, где должен был быть погреб, из чего стало ясно, что его, вероятно, засыпали при перестройке амбара. Теперь Ленгтон подался вперед, внимательно глядя то на Тревис, то на ее художества.

— Чарльз Виккенгем отправился в Кембридж и выучился на врача, — продолжала Анна. — Два года он проработал стажером в больнице «Бридж-Ист», живя при ней же, после чего пошел в армию. Он редко наведывался домой, если вообще туда наезжал, поскольку колесил по всему миру. На довольно продолжительное время он обосновался в Малайзии. Там он женился на Уне Мартин. Ее отец был майором в том же полку, где служил Чарльз, но миссис Хеджес не смогла припомнить, в каком именно. Эта Уна и стала матерью Эдварда Виккенгема.

Теперь Анна принялась рисовать семейное древо, и, хотя следователи слушали ее с видимым вниманием, многие уже начали нетерпеливо поерзывать.

— Уна Виккенгем умерла от рака, когда они вернулись из-за границы. Чарльз вышел в отставку и вплотную занялся имением. Отец его умирал. В конце жизни он умудрился просадить уйму денег, к тому же успел распродать немало земель. К тому времени, как отец умер, Чарльз Виккенгем единолично управлял поместьем. Как и его отец, он настроил против себя местных жителей, продавая обширные угодья, а также отдельные фермы на границах своих владений. Позднее он женился на Доминике Дюпре. Из того, что мы узнали в Милане, у новоиспеченной миссис Виккенгем было весьма любопытное прошлое. Вечеринки, которые являлись неотъемлемой частью жизни старика, ныне возобновились. Сын оказался весь в отца, и на юного Эдварда Виккенгема обрушились наказания, от которых в свое время немало пострадал его отец. Эдвард женился на местной девушке — они жили в том коттедже с соломенной крышей, который он занимает и по сей день.

Новая миссис Виккенгем произвела на свет двух дочерей, Джастин и Эмили. Едва миссис Хеджес заговорила о девочках, голос у нее дрогнул и она вся сникла. Самоубийство жены Эдварда она назвала криком о помощи: молодая женщина чувствовала ненависть своего свекра и боялась того, что происходило в их семействе. Она была постоянно прикована к постели и делалась все слабее. Миссис Хеджес будто описывала Гейл Харрингтон!

Анна глотнула воды, заметив, что все снова обратились в слух.

— Миссис Хеджес знала, что Чарльз Виккенгем пристает к обеим девочкам, причем с довольно раннего возраста. Она сказала, что Доминика была в курсе того, что происходит, но никак этому не препятствовала. Цитирую миссис Хеджес: «Эта отвратительная женщина была слишком занята всякой гнусью с гостями и даже с пасынком». Сексуальные оргии устраивались регулярно, каждый выходной. Я спросила о надругательствах над девочками — была ли она хоть раз свидетельницей того, как их использовал в сексуальных целях собственный отец. Она чуть не разрыдалась и затрясла головой, говоря, что ей и не надо было это видеть, — это было и так очевидно, особенно с младшей. Я спросила, знала ли она о беременности Эмили Виккенгем. Она отказалась отвечать и разразилась слезами. Я настойчиво задала ей тот же вопрос — она снова не отвечала и только приговаривала, как сильно она любит девочек. И когда я уже подумывала о том, чтобы оставить ее в покое и раскланяться, экономка сказала… цитирую: «Джастин была резкой и непокорной, она могла с ним справиться. Она характером в мать. А Эмили была слишком юная и нежная. Он делал ужасные вещи, и, когда Джастин попыталась пресечь его действия, девочку принудительно поместили в психиатрическую клинику». Вот. — Анна закрыла блокнот. Она нахмурилась. — Извините, но это не совсем все. Когда я уже уходила, то спросила миссис Хеджес, была ли когда-нибудь у Чарльза Виккенгема секретарша. Это касательно газетного объявления, на которое предположительно ответила Луиза Пеннел и по которому она и явилась к нему на встречу. Экономка сказала, что у хозяина перебывало множество девушек, которые приходили и уходили, ни одна не задержалась надолго. Он был чересчур требовательный работодатель, а девушки обычно поступали к нему слишком молоденькие и неопытные. Если Виккенгем — серийный убийца, как предположила профессор Марш, то, возможно, до Красной Орхидеи он уже совершал убийства, так что нам, пожалуй, следует отработать и этот момент.

В комнате повисла тишина. Анна вернулась за свой стол. Следующим поднялся Льюис и изложил им подробности своего разговора с конюхом. Когда он сообщил, что восьмого января парень видел Луизу Пеннел, лежащую обнаженной в амбаре, бригада буквально взорвалась — все знали, что это было за день до ее убийства.

Затем снова выступил Ленгтон. Сперва он прошел к стенду, указал на фото Луизы Пеннел:

— Он лгал насчет Луизы. — Потом указал на фото Шерон Билкин. — И надо думать, также лгал насчет Шерон. Вполне возможно, она приезжала к нему. И если еще порасспросить Гейл Харрингтон, мы, наверное, выясним, была ли Шерон одной из приглашенных на субботнюю вечеринку гостий. Личность одного гостя мы уже установили, но я бы настоял, чтобы идентифицировали и остальных мужчин на фото. — Ленгтон помолчал, насупив брови, потом вздохнул. — Достаточно ли у нас данных, чтобы его арестовать? Без сомнений, да, но у нас так до сих пор и нет образцов ДНК, прямо указывающих на его причастность к этим двум убийствам. Тот факт, что они нанесли визит в его владения, отнюдь не означает, что он их убил: нам известно, что он чуть ли не каждый выходной машинами возил шлюх, так что эти две девушки могли всего лишь там побыть и уехать. Наш убийца, может статься, был одним из гостей дома — им мог быть и сын Виккенгема, Эдвард, хотя, конечно, Чарльз Виккенгем у нас главный подозреваемый. Тот факт, что этот подонок имел сексуальные связи со своими дочерьми, уже привлекал внимание полиции, однако дело по иску было прекращено. Он может сколько угодно нам доказывать, что Эмили психически неуравновешенна, — нам же предстоит доказать, что Чарльз Виккенгем и есть убийца Красной Орхидеи. И хотя может показаться, что у нас до черта улик против него, все они пока что косвенные. У нас нет орудия убийства, нет пятен крови, нет ничего, что указывало бы на Чарльза Виккенгема как на убийцу. Мы не знаем, орудовали они на пару с сыном или нет. Мы не знаем, участвовали ли гости в этих пытках и в убиении обеих жертв. — Ленгтон перевел дух и продолжил: — Что нам следует сделать в первую очередь, так это получить ордеры на обыск. Теперь мы имеем достаточно, чтобы получить доступ в его имение и все обыскать: и этот чертов амбар, и сам особняк, и конюшни, и коттедж, и автомобили. Я намерен запустить туда охрененную армию полицейских, и если в старом подвале есть пыточная камера — мы ее обнаружим. Там могут оказаться и другие жертвы маньяка, но мы покуда не будем поднимать другие следственные дела — мы сконцентрируемся на нашей Красной Орхидее. И следует держать в голове, что его прототип, убийца Черной Орхидеи, так и не был привлечен к суду. Но как бы Виккенгем ни заметал свои следы, мы прихлопнем его как муху!

Тут помахал рукой Баролли, и Ленгтон кивнул ему.

— А как насчет записанного звонка журналисту? Его можно использовать?

— Попробуем. Но даже если на записи голос Чарльза Виккенгема, это ничего не дает: он вполне может заявить, что это была всего лишь дурацкая выходка, чтобы просто отнять у полицейских время. Нам каждый день названивают всякие чокнутые.

Ленгтон посмотрел на Льюиса, который поднял в руке маленький диктофон:

— Я записал сегодняшний разговор, так что мы, если надо, сможем сопоставить голоса.

Ленгтон хохотнул и довольно потер руки:

— Шпионишь за мной!

Ленгтон с Льюисом заперлись в кабинете, разрабатывая главный удар — обыск во владениях Виккенгема. Все надо было тщательно спланировать, к тому же требовалось полицейское подкрепление, чтобы уж наверняка ничего не пропустить.

Остаток дня Анна занималась тем, что составляла официальный отчет, и, когда время уже перевалило за шесть, она решила, что пора закругляться. Только она собралась домой, как ее подозвал Льюис и спросил, не планирует ли она, согласно нынешнему расписанию, еще раз поговорить с Эмили Виккенгем. Анна вздохнула:

— Пожалуй, я заеду к ней по дороге домой.

Анна дважды звонила Эмили Виккенгем и оба раза вешала трубку, когда включался автоответчик. Она решила купить продуктов и после этого снова попытаться дозвониться, а потому собрала портфель и ушла из участка.

Она уже выезжала с полицейской парковки, когда в штаб расследования позвонили из лаборатории судебно-медицинской экспертизы. В ванной комнате в квартире Джастин Виккенгем были обнаружены пятна крови. Образцы взяли на анализ, но требовалось, чтобы кто-то из следственной бригады отправился на квартиру. Получив эту новость, Ленгтон решил поехать туда лично, — возможно, это был переломный момент в их расследовании, которого все так ожидали.

Ленгтон с Баролли прибыли на квартиру старшей дочери Виккенгема. Принадлежала она хозяйке школы верховой езды. С условием помесячной оплаты она сдавала Джастин небольшую и неряшливую квартиру на среднем этаже дома, примыкавшего сзади к конюшенному двору. К тому времени, как пришли Ленгтон и Баролли, бригада экспертов-криминалистов уже закончила работу — кроме Кена Гарднера, который, усевшись на ступеньке лестницы, устроил перекур.

— Что для меня есть? — спросил Ленгтон.

— Не много, но искать пришлось долго. Хоть жилье и похоже на свалку, но кто-то явно предпринял тут грандиозную уборку. Мы прочесали все помещения, как говорится, частым гребнем и уже не ожидали что-либо найти.

Он загасил сигарету, придавив ботинком, и сунул окурок в пакет. Вместе они поднялись по узкой скрипучей лестнице, застланной пеньковой циновкой.

— Сущее наказание, — кивнул на нее Кен. — Грубый материал, а изучать ее пришлось на коленках дюйм за дюймом. Волокон оставляет множество, а весь наш результат лишь грязные физиономии.

Он провел их в небольшую неопрятную гостиную и обвел рукой помещение:

— Кругом полно засохших остатков еды, что весьма неприятно. Юная леди определенно нечистоплотна. Простыни в спальне словно месяцами не менялись. Мы их заберем в лабораторию.

Ничего не ответив, Ленгтон проследовал в грязную кухню с горой посуды в раковине.

— Паршиво нам тут было, надо сказать, — не умолкал Кен. — Что-то не в порядке оказалось с сантехникой, так что — просто на всякий случай — мы решили разобрать сифон. Он весь забит был чайной заваркой и всякой хренью, но никаких кусков тел мы не нашли.

Ленгтон раздраженно посмотрел на часы. Гарднер с явным удовольствием слушал сам себя. Ленгтон попросил его поскорее перейти к делу.

— Да-да, конечно. Просто мне хотелось, чтобы вы знали, сколько часов мы проторчали в этой дыре! Помнишь великого Денниса Нильсона[13] — как они нашли палец в сливной трубе? Так что мы с дотошностью все осмотрели.

— А как отреагировала Джастин Виккенгем на то, что вы здесь?

— Ну, эта напыщенная вертихвостка тут нарисовалась, изрекла несколько непотребных слов и удалилась. Сказала, что мы хрен знает на что тратим тут время, поскольку, когда убили девушку, она была в Милане. Причем сказала это дважды. Как бы то ни было, она наконец ушла, так сильно хлопнув дверью, что та едва не соскочила с петель! Итак, ванная: нам много чего пришлось тут проделать — поднять пол и прочее. Мы попытались было высвободить ванну, но раскокали несколько кафельных плиток.

Ленгтон в ответ вздохнул: все это будет указано в иске о возмещении убытков, который, несомненно, к ним поступит.

Кен между тем остановился в дверном проеме. Ванная комната оказалась намного больше, чем ожидал Ленгтон. С одной стороны помещался унитаз, за ним располагалась раковина. Треснутые белые кафельные плитки были грязные, комната пропахла плесенью.

— Из-под ванной и от унитаза подтекало, поэтому здесь так сыро.

Ленгтон посмотрел на маленькие стикеры с красными стрелочками на дальней стороне ванны.

— Между шестью плитками мы обнаружили очень — подчеркиваю, очень! — маленькие капельки крови, не впитавшейся в цемент. Словно хорошим спреем распылили. И, как вы можете заметить, все было смыто. Причем вот эти плитки чистились куда тщательнее остальных. Крошечные капли обнаружились на каждой, а также на цементе между ними. Мы отправили их на экспертизу.

Ленгтон нахмурился. Из тела Луизы Пеннел кровь была дренирована, и представлялось маловероятным, что проделывалось это здесь.

— Вы же знаете, что кровь жертвы была дренирована, — сказал он Кену.

— Да, знаю. Если честно, я сомневаюсь, что ее тут разделали, — я имею в виду эти пятна крови. Мы бы нашли следы в трубах. Это больше походило на спрей: капельки все размером с булавочную головку и брызнутые наискось вверх.

Ленгтон был разочарован, однако поблагодарил Кена за его скрупулезность, и они с Баролли решили отправиться в ближайший паб и заказать по пинте пива с сэндвичем.

Анна припарковалась на Портобелло-роуд напротив окон Эмили Виккенгем и попыталась ей позвонить. Снова запустился автоответчик. Анна подняла взгляд на окно. Занавески были задернуты, но в доме горел свет.

Анна закрыла машину и перешла улицу. Она уже потянулась позвонить через интерком в квартиру Эмили, когда дверь открылась и из парадного вышла девица с дредами на голове.

— Привет, Эмили дома?

— Не знаю. Ее квартира прямо над моей, вверх по лестнице.

— Спасибо, — улыбнулась Анна.

Девица двинулась по улице в своих тяжелых, грубых башмаках и разлетающейся при ходьбе красной юбке.

Анна поднялась по лестнице до квартиры Эмили и уже хотела постучать, когда заметила, что дверь не на запоре. Из квартиры доносился разговор на повышенных тонах:

— Сколько можно талдычить тебе, что происходит? Полиция в моей квартире, Эми! Говори сейчас же, что ты им сказала? Иначе с чего бы еще они туда приперлись?

— Я не говорила! Клянусь, я ничего им не говорила!

— А, ну да, у тебя местами провалы в памяти! Что-то ты им все-таки сказала. Господи, я не могу вернуться в собственную квартиру!

— Я ничего им не сказала!

— Молю Бога, чтобы так оно и было. Иначе ты знаешь, что он сделает: он лишит меня содержания, черт подери. Он меня не послушает. Он не поверит, что я ни хрена не сказала, и сорвет зло на мне! Так что говори правду: что ты им сообщила?

— Сколько можно говорить: ничего я не сказала! — пронзительно выкрикнула Эмили. — Они все спрашивали меня, а я ничего им не говорила! Не говорила, клянусь, не говорила!

— Хорошо, с чего они тогда шарятся в моей квартире? Почему они ее обыскивают? Они там все в белом — это криминалисты, они даже ковер поднимали, Эми!

— Они ничего не найдут, ты же все вычистила!

— Я знаю, но факт в том, что они там, и меня это бесит. Если он лишит меня содержания, тебе тоже будет несладко: он заставит тебя вернуться домой.

— Я не вернусь! Не вернусь!

Анна была буквально по ту сторону двери и отчетливо слышала каждое слово. Она оказалась в затруднении: как ей теперь показаться перед девушками? Просто взять и войти? Она решила спуститься обратно по лестнице и позвонить в домофон: таким образом, ее не смогут обвинить в том, что вломилась без спросу.

Когда Анна добралась до низа лестницы, она услышала сердитый голос Джастин. Затем хлопнула дверь. Анна восприняла это как сигнал, чтобы себя обнаружить:

— Привет! А я как раз к вам.

Джастин стояла на самом верху лестницы с перекошенным от ярости лицом.

— Привет, я детектив-инспектор Тревис. Я уже хотела позвонить, но меня впустила соседка снизу.

Джастин медленно двинулась по ступенькам:

— Так, теперь вы поворачиваетесь и уматываете отсюда ко всем чертям. Это частная собственность, так что выметайтесь, на хрен!

— Я всего лишь хотела поговорить с Эмили.

— Она не желает вас видеть, и вы не имеете права сюда вламываться! Убирайтесь!

— Разве я не могу всего на минуту повидать твою сестру?

— Нет, не можете, я уже сказала. Она ни с кем не видится. Так что быстро развернулись и пошли, на хрен, подальше от ее квартиры!

Джастин была одета в джодпуры и сапоги для верховой езды и демонстративно помахивала стеком:

— Не заставляйте меня это применить, а то с меня станется. Я тоже знаю закон. Вы не имеете права являться сюда без ордера. Это частная собственность, и я вас предупредила. Сматывайтесь!

Испуганное лицо Эмили показалось наверху лестницы.

— Что происходит?

— Иди в квартиру, Эмили, и закрой дверь. Эта женщина хочет с тобой поговорить, но мы ей не позволим.

— Почему мне нельзя поговорить с ней? — спокойно спросила Анна. — Это займет всего несколько минут.

— Нет. Если она и будет с вами говорить, то только в присутствии адвоката.

— Почему бы вам самой не побыть с ней при этом?

— Потому что я не хочу! Я не хочу, чтобы вы тут были. Я подам официальную жалобу. А теперь уходите. — Она подняла стек.

Анна колебалась. Она посмотрела за спину Джастин, на перепуганную Эмили, и пожала плечами:

— Ладно, вы можете связаться со своим адвокатом, и пусть он сопроводит вас в участок. Просто я рассчитывала обойтись без этих формальностей.

— Зачем вам надо меня видеть? — пронзительно выкрикнула Эмили.

— Я не готова обсуждать это на лестнице, — отрезала Анна.

— Я не хочу в полицейский участок!

Джастин обернулась к сестре:

— Уйди отсюда и закрой дверь. Делай то, что я тебе говорю. Никто тебя не заберет в участок.

— Почему же? Очень даже заберут, если она не станет говорить со мной сейчас.

Разъяренная Джастин снова повернулась к Анне:

— Проваливайте отсюда! Вы меня не запугаете! Она не сделала ничего противозаконного, и оставьте ее в покое.

— Я всего лишь хочу задать несколько вопросов.

Внезапно Джастин кинулась на нее, чего Анна никак не ожидала. Со стеком в левой руке девушка скакнула вниз по лестнице и правой вцепилась противнице в блузку на груди, толкнув Анну назад так, что та упала и больно ударилась об стену. Подтянув Анну к себе и поставив обратно на ноги, Джастин уже занесла стек над ее головой.

— Перестань! Прекрати сейчас же!

Эмили ринулась по лестнице и попыталась встать между ними, но Джастин повернулась, ухватила сестру за волосы и оттянула ее прочь, невольно дав Анне возможность отступить.

В этот момент в дверь позвонили. Причем позвонили настойчиво, резко и протяжно. Эмили метнулась обратно по лестнице, юркнула в квартиру.

— Не отвечай! — крикнула ей вслед Джастин.

Анна же, улучив момент, ускользнула. Она побежала к парадной двери, открыла ее.

Там стоял Ленгтон:

— Что, черт возьми, тут происходит? Я слышал вопли.

Не успела Анна что-либо объяснить, как подскочила Джастин:

— Убирайтесь! Слышите? Убирайтесь отсюда!

Ленгтон встал между ними. Он схватил Джастин за горло и крепко прижал ее к стене:

— Успокойся, поняла? Или ты успокоишься, или мы тебя арестуем.

Джастин, вне себя от бешенства, попыталась его укусить, однако он удержался и даже заставил ее выронить стек. Выглядела она как буйнопомешанная: глаза выпучены, в уголках рта, из которого слышалось звериное рычание, пена.

— За что это вы меня арестуете? Она вломилась в квартиру моей сестры. Я знаю закон!

Ленгтон чуть ослабил хватку и произнес тихо и угрожающе:

— Даю тебе две секунды, чтобы уйти, иначе пеняй на себя. Один…

Не успел он сказать «два», как Джастин вырвалась из его рук и выскочила на улицу. Теперь надо было повидаться с Эмили. Анна посмотрела за спину Ленгтона, на квартиру вверх по лестнице.

— Дверь была открыта. Я только поднялась по ступеням и позвала…

— А как ты попала на этаж?

— Кто-то меня впустил. Другая съемщица, думаю.

Он кивнул и хмуро посмотрел ей в лицо. На ее щеке кровоточила ссадина.

— Это она тебя так?

Анна потерла затылок:

— Да, она шваркнула меня об стену.

— Будешь на нее подавать?

Анна пожала плечами. Ленгтон посмотрел на свою руку — на ней виднелись следы зубов Джастин:

— Сильна как буйвол, а?

Он осторожно обхватил ладонями голову Анны и кончиками пальцев ощупал то место, которым она впечаталась в стену:

— На затылке растет изрядная шишка. Голова не кружится?

— Нет.

Он нежно провел пальцем вдоль красной отметины на щеке:

— Рана неглубокая. Господи, что за семейка! — Ленгтон тяжело вздохнул и глянул вверх на закрытую дверь в квартиру. — На квартире у Джастин обнаружили какие-то пятна крови. Их отправили на экспертизу. Думаешь, сейчас подходящее время поговорить с Эмили — или хочешь уйти?

— Знаешь, если она нас впустит — почему бы нет, раз уж мы оба здесь.

Они поднялись по ступеням и постучали в дверь. Ответа не последовало. Тут Анна заметила, как от стены к лестничному колодцу струится вода. Слышался звук хлещущей из крана воды.

— Это из ее квартиры? — спросил Ленгтон, глядя вниз.

Анна сказала, что похоже на то. Он хорошенько даванул плечом в дверь. После нескольких попыток замок сорвался и дверь распахнулась.

Эмили Виккенгем лежала в ванне, с каждой секундой вода краснела все больше. Ленгтон вытащил ее, всю мокрую, наружу, Анна тем временем вызвала «скорую». Попытка самоубийства вышла у Эмили не на пятерку: артерию она перерезала только на одном запястье. Сдернув с веревки колготки, Ленгтон соорудил жгут.

Вдвоем они сопроводили девушку в отделение скорой помощи больницы «Черинг-Кросс». Ее проверили на наличие в крови лекарств и наркотиков, из желудка врачи откачали парацетамол. Ленгтон связался с Чарльзом Виккенгемом и сообщил ему о том, что произошло с Эмили. Тот в ответ был немногословен, только поблагодарил коротко за то, что поставили его в известность.

Одежда Ленгтона была в крови, особенно досталось рукавам и полам рубашки. Он ушел с медсестрой поискать, не найдется ли у них, во что ему переодеться. Вернулся Джеймс уже в рубашке поло, позаимствованной у какого-то санитара, свою же нес в пластиковом пакете. Он сел рядом с Анной и посмотрел на часы:

— Хочешь кофе? Там, в коридоре, есть автомат.

— Нет, спасибо.

Ленгтон отлучился. Прошло не меньше часа, прежде чем их известили, что Эмили пришла в сознание, но еще очень слаба и потому просит ее извинить. Врач высказал сомнение, что у нее нормальное самочувствие, чтобы с ними разговаривать. По его мнению, было бы гораздо лучше, если б они согласились подождать.

Уже после одиннадцати — к их удивлению, раньше Чарльза Виккенгема — приехал Эдвард. Он был немногословен, но крайне взволнован, причем не столько из-за попытки самоубийства Эмили, а из-за неловкой ситуации в целом.

— Это уже не первая ее попытка. У нее на запястьях точно лоскутное шитье!

Тот же молодой врач вернулся и велел медсестре проводить Эдварда в палату, чтобы навестить Эмили. Ленгтон зевнул:

— Подозреваю, мы можем идти. Мило с его стороны, что поблагодарил нас.

Тут снова появилась медсестра и поманила рукой Ленгтона. Он подошел к ней, и они о чем-то переговорили, после чего он повернулся к Анне:

— Эмили хочет тебя видеть.

— Меня?

— Да, тебя. Я подожду здесь.

Эдвард Виккенгем сидел на стуле у постели Эмили, проглядывая газету.

— Я не могу тут с тобой задерживаться. Отец велел, чтобы ты вернулась вместе со мной. Я уже переговорил с медсестрой и с доктором…

Он обернулся, раздраженный тем, что его прервали стук в дверь и появление Анны.

Бледность Эмили ее поразила. У девушки были черные круги под глазами и кожа как пергамент.

— Ты хотела меня видеть? — спросила Анна неуверенно.

Эмили кивнула. Оба ее запястья были перевязаны, в правое предплечье через капельницу вводилась глюкоза. Она умоляюще посмотрела на Анну, затем перевела взгляд на брата.

— Она ни с кем сейчас не может разговаривать, это же очевидно. — Эдвард Виккенгем сложил газету. — Я договорился, что заберу Эмили домой. О чем бы вам ни требовалось с ней поговорить, вы сможете сделать это дома, когда она оправится. Мой отец, между прочим, квалифицированный врач, так что нет надобности беспокоиться о медицинском уходе за сестрой.

Эдвард, казалось, не видел, что Эмили вся дрожит от страха, но Анна это заметила.

— Может быть, вам следует поговорить с моим шефом? — сказала она. — Он еще там, в комнате ожидания.

Виккенгем поджал губы. Он придвинулся ближе к постели и шепнул Эмили:

— Не говори ничего, о чем потом пожалеешь. Я на пару секунд.

Поколебавшись, явно не желая оставлять Анну наедине с сестрой, он все же вышел.

Тревис наклонилась к постели. Эмили произнесла слабым, прерывистым голосом:

— Пожалуйста, не дайте им меня забрать. Они упекут меня, посадят под замок. Помогите, прошу вас!

— Я не могу ничего запретить твоему брату. Я не имею на это права.

— Вы хотели со мной поговорить. Я буду говорить, если вы мне поможете.

Анна обернулась на дверь и снова посмотрела на Эмили:

— Пойду узнаю, могут ли врачи задержать тебя тут на ночь. Я думала, тебя автоматически должны оставить для обследования.

— Да, да, пусть меня оставят здесь!

Ленгтон по-прежнему сидел в комнате ожидания. Когда она вошла, он нетерпеливо посмотрел на часы:

— Кроме нас, тут есть кому о ней позаботиться. Предлагаю уйти и встретиться с ней завтра.

— Ее брат говорил с тобой?

— Нет.

Анна села рядом с ним:

— Она в ужасе оттого, что ее заберут домой. Она говорит, что ее запрут в психушку, уберут с глаз долой. Если это случится, ты знаешь, будет весьма затруднительно представить ее показания в суде в качестве доказательства.

— Мы не можем ему воспрепятствовать. Это ее семья.

— Неужели ничего нельзя сделать? Может, поговорить с докторами и предложить оставить ее на ночь? Или хотя бы до тех пор, пока мы не сможем с ней поговорить, потому что она готова сейчас говорить, я в этом уверена.

Ленгтон встал и потянулся, сцепив руки:

— Вопрос в том, что, по-твоему, она знает? В смысле, нам известно, что ее не было дома, когда там была Луиза Пеннел, так что все, что она знает, скорее, восходит к тому инцесту, в котором мы и так не сомневаемся. Но это все равно не дает нам никаких улик касательно убийства.

— Но если она все же что-то знает? Ты видел: ее сестра норовиста, а сейчас она еще и обозлена. Она не позволит Эмили со мной пообщаться. Так что имеет смысл придержать девочку здесь и дать мне шанс узнать, что она может нам выдать.

Ленгтон зевнул и снова взглянул на часы:

— Ну, давай поговорю с врачом. Но я не собираюсь тут торчать: я и так весь выжатый. — Он вышел из комнаты ожидания.

Анна присела на мгновение, потом вернулась в палату к Эмили. Та сидела на краю постели, на ноги ей уже надели толстые розовые шерстяные носки. Белая больничная рубашка разъехалась у нее на спине, открывая бледное исхудалое тело. К ней по-прежнему была подсоединена капельница с глюкозой. Теперь Эмили казалась еще более напуганной и хрупкой. Волосы ее свисали безвольными прядями вокруг бледного лица, глаза глядели в пол.

Анна села рядом с ней:

— Я попросила своего начальника поговорить с доктором, но мы на самом деле мало что можем сделать, чтобы удержать тебя здесь, если они согласны тебя выписать.

Эмили ничего не ответила. Она даже не подняла головы, когда открылась дверь и вошла медсестра, чтобы измерить кровяное давление.

— Надо полагать, ее оставят тут на ночь? — обратилась Анна к медсестре.

Та молча замотала левое предплечье девушки черной манжетой с липучкой, подсоединила к прибору, накачала, глядя на круговую шкалу, и затем со свистом выпустила воздух.

Медсестра уже складывала свое оборудование, когда вошел Эдвард Виккенгем. Он холодно взглянул на Анну и резко сказал:

— Вам нет надобности находиться тут с моей сестрой. Соблаговолите уйти, пожалуйста.

Тревис хотела сказать что-нибудь Эмили, но та сидела все так же безучастно, глядя в пол. Анна секунду поколебалась и медленно вышла из палаты.

В коридоре Ленгтон еще беседовал с врачом. Не встревая в разговор, Анна прислонилась к стене. Была уже почти полночь, и она смертельно устала. Когда врач зашел в палату к Эмили, Ленгтон жестом подозвал напарницу к себе:

— Я сказал, что нам понадобится допросить мисс Виккенгем по поводу очень серьезного происшествия, и что, вполне возможно, ее придется взять под арест, и что я против того, чтобы ее увезли из больницы, и бла-бла-бла…

Анна посмотрела на закрытую дверь:

— Дело в том, что отец у нее медик, а братец из кожи вон лезет, расписывая, как прекрасно о ней будут заботиться дома.

— Да, знаю, но док на нашей стороне. Он думает, ей следует остаться тут на ночь и пообщаться с их психиатром.

Он мгновенно умолк, едва открылась дверь в палату Эмили и оттуда, яростно споря, вышли Эдвард и молодой врач.

— За моей сестрой будет самый лучший уход. Это же смешно! Я уже через час доставлю ее домой. Уложу в постель, приставлю к ней толковую сиделку. Не говоря уж о том, что ее отец — квалифицированный врач!

Доктор прикрыл дверь плотнее:

— Не сомневаюсь, что у вас наилучшие намерения, однако пациентка, на мой взгляд, не готова выписаться сегодня вечером. Кроме того, мисс Виккенгем сама не хочет…

— Господи, ей всего семнадцать лет! — оборвал его разозлившийся Эдвард. — Она не знает, что для нее лучше!

— Тогда тем более вы должны серьезно прислушаться к моему мнению. Это не первая ее попытка самоубийства. К тому же у нее искусственно опорожнен желудок, а кровяное давление высокое, это опасно. И вообще, у нее типичное истощение. Я считаю, что если до сего дня ее семья не заботилась о ее здоровье, то нынче вечером я не вправе выписать ее на ваше попечение. Завтра, возможно, это будет допустимо при условии, что она восстановит силы.

Еще некоторое время они продолжали спорить, продвигаясь к маленькой комнате ожидания прочь от стоящих в коридоре Анны с Ленгтоном.

— Отлично, он дерется за нашу команду, — отметил шеф.

Пятнадцать минут спустя Ленгтон увидел уходящего Эдварда — несказанно рассерженного. Брат даже не зашел в палату к Эмили. Когда Ленгтон попытался поблагодарить доктора, то получил холодный ответ:

— Ваше утверждение, будто моей пациентке грозит опасность от ее семьи, отнюдь не является главной причиной, почему я настоял на дальнейшем ее пребывании здесь. Какие бы вопросы вы ни хотели ей задать — подождите до завтра. Эмили Виккенгем очень слаба, и, я полагаю, как в физическом, так и в психическом аспекте она нуждается в лечении.

Ленгтон позвонил в участок, чтобы прислали женщину-офицера подежурить возле палаты Эмили Виккенгем. К этому времени было уже пятнадцать минут второго. Анна везла Джеймса домой, оба были вконец вымотаны. Когда Тревис остановилась возле его дома, неподалеку от ее собственного, он взялся за ручку дверцы и тихо сказал:

— Хорошо сегодня поработала, Тревис.

— Спасибо.

Он немного помолчал.

— Как твоя голова?

— Отлично. Небольшая шишка, но ничего страшного.

Правой рукой он ласково погладил ее затылок, отчего у нее замерло сердце и внутри все напряглось.

— Славный маленький боец… Знаешь, если хочешь утром подольше поспать, приходи в двенадцать. Отдохни.

— Спасибо, но, думаю, в первую очередь мне придется поехать поговорить с Эмили.

— А, ну да. А скажи-ка мне, как ты оказалась в ее квартире?

— Ну, мы же договорились, что я ее еще раз опрошу, — пожала плечами Анна. — Это запланировали еще до того, как мы отправились в Холл, и я обмолвилась Баролли… или он обмолвился… Короче, я сказала, что поговорю с ней по пути домой.

— Вообще, очень рискованно было с твоей стороны. Тебе все же следовало кого-то с собой прихватить. Я думал, ты этот урок уже затвердила с нашей последней с тобой совместной работы.

— Я же не знала, что там окажется Джастин.

— Это не оправдание! Там могло оказаться кое-что похуже — какое-нибудь ружье! Нельзя забывать о бешеной корове, когда скачешь через стадо. Научись обеспечивать себе тыл. Ты не бандит-одиночка — ты работаешь в команде и потому привыкай мыслить как командный игрок.

— Как ты?

— Точно.

Анна иронически подняла брови… но все же прикусила язык.

— Увидимся утром. — Он наклонился к ней и поцеловал в щеку.

От его запаха по телу прокатилась горячая волна. Такое бывает только в кино: когда героиня обнимает главного героя обеими руками, притягивает к себе и впивается в него долгим сладострастным поцелуем. У Анны не было такой удали, однако, когда Джеймс захлопнул дверцу машины, она пожалела, что упустила момент.

Анна припарковала «мини» возле дома и на лифте поднялась к своей квартире — на второй этаж пешком ноги ее уже не несли. Войдя к себе, она швырнула ключи на столик в прихожей и двинулась в спальню, на ходу высвобождаясь из пальто, одну за другой сбрасывая туфли, — оставляя за собой след из скинутой одежды.

Она плюхнулась на постель, широко раскинув руки. У нее даже не было сил подняться и почистить зубы.

Она глубоко вздохнула и простонала:

— От бли-ин…

Джеймс Ленгтон вернулся и так прочно обосновался в ее сердце и мыслях, что отрицать это было просто глупо.

ГЛАВА 17

День двадцать восьмой

Спящая Эмили выглядела такой юной и невинной! Капельница с глюкозой была на прежнем месте. Длинные худые руки лежали поверх натянутой простыни, а костлявые кисти покоились одна на другой. Кто-то убрал ей волосы с лица, прихватив их эластичной лентой, подчеркивающей ее высокие точеные скулы. Ее большие глаза казались глубоко запавшими под закрытыми веками.

В палату Анну проводила медсестра, мимоходом сообщив, что Джастин Виккенгем значительное время просидела у постели сестры.

— Ночью? — обеспокоилась Тревис.

— По всей видимости, да. Фактически вы с нею разминулись.

— А доктор собирается выписывать Эмили?

— Не знаю. Я только измеряю давление.

— Вы ее разбудите?

Сестра сверилась с часами и жалостливо улыбнулась:

— Боюсь будить. У нее ночью подскочило давление и только к утру чуточку снизилось.

Анна уступила место медсестре, которая осторожно подняла руку Эмили и обернула ее черной манжетой. В тишине палаты накачивание в прибор воздуха производило невероятный шум. Анна обошла медсестру, чтобы лучше видеть Эмили в то время, как той измеряли пульс. Девушка проснулась и уставилась перед собой застывшими кукольными глазами, игнорируя медичку. Анна подождала, пока та покинет палату, и приблизилась к постели:

— Эмили, я Анна Тревис.

— Я не слепая, — отозвалась она тихим, унылым голосом.

— Я не хочу беспокоить тебя больше, чем это необходимо.

— Супер. — Она нажала на кнопку регулятора койки, чтобы сесть повыше.

Анна придвинула к себе стул:

— Мне надо задать тебе кое-какие вопросы.

Девушка не ответила.

— Ты позавтракала?

— Я не голодна.

Хоть какое-то начало. Анна обдумывала, как ей продолжать общение: Эмили вела себя абсолютно не так, как предыдущей ночью.

— Я сдержала свою часть договоренности: ты минувшей ночью осталась здесь.

Никакой реакции.

— Эмили, взгляни на меня, пожалуйста.

Та медленно повернула голову к Анне, обратив к ней широкие, как блюдца, исполненные страдания глаза. Эмили напоминала больную птицу. Казалось, голова девушки слишком тяжела для такой хрупкой шеи.

— Ты сказала, что поговоришь со мной и ответишь на мои вопросы. Это крайне важно, Эмили.

— Нет. Уходите, — произнесла она это без всякого гнева, усталым, тихим голосом.

Поколебавшись, Анна протянула руку и взяла ее худенькую кисть:

— Ты знаешь, если смогу, я снова помогу тебе. Возможно, я договорюсь, чтобы за тобой присматривали.

— Может, я умру, и тогда все закончится.

— Расскажи мне, что с тобой произошло, Эмили.

Тонкая кисть крутанулась и сжала руку Анны.

— Я знаю про твой аборт.

Глаза девушки наполнились слезами, рука ее вцепилась в Аннину еще крепче.

— Он постоянно говорил мне, как сильно меня любит. И якобы все, что он со мной делает, — оттого что очень любит, и я верила ему. Но потом я стала чувствовать какое-то недомогание.

— Это был ребенок твоего отца?

— Я ни с кем больше не была. Я не знала, что беременна, пока папа меня не обследовал. Он сказал, что сделает все как лучше, что все это пройдет и никто об этом не узнает.

— Сколько месяцев ты была беременна?

— Я не знаю.

— И когда он делал для тебя это «как лучше» — где ты была?

— Дома.

— Тебя оперировал отец?

Эмили отпустила ее руку и съежилась на постели подальше от Анны. Она подняла пластырь, державший иглу капельницы на ее правом предплечье.

— В доме была для этого специальная комната?

— Да.

— Расскажи мне о ней.

Эмили не ответила.

— В этой комнате есть медицинские инструменты?

Тревис наклонилась ближе, и девушка полуобернулась к ней. Все случилось так быстро, что Анна даже не успела ничего сообразить. Эмили вырвало, и с новым позывом она вцепилась в Анну и окатила ее.

Ленгтон уронил трубку на телефон. Льюис сидел напротив него.

— Тревис в больнице с Эмили Виккенгем. Девица блеванула прямо на нее, и Анна сомневается, что в состоянии сейчас ее допрашивать. Но та подтвердила, что отец сделал ей аборт, причем на дому. Тревис пыталась выяснить, где находится это место и есть ли там медицинские инструменты, которые могли бы использоваться при убийстве Луизы Пеннел. В смысле, есть ли у него в доме такое место, где этот подонок, черт возьми, ее располовинил!

— Значит, когда мы туда попадем, мы это место обнаружим, — сказал Льюис.

Ленгтон поджал губы:

— Да, но ведь он мог и избавиться от инструментов, к тому же вовсе не обязательно, что все это находится в Мейерлинг-Холле.

— Так когда мы туда попадем?

Ленгтон поднялся и затянул галстук:

— Подождем результатов экспертизы пятен крови с квартиры его дочери. Они еще не поступили?

— Нет. Экспертам понадобится не меньше суток. Что, есть сомнения?

— Мы уже предприняли одну большую вылазку. Чтобы получить в подкрепление большую команду оперативников, надо, чтобы это того стоило. Я хочу бить наверняка.

— Ждем от вас отмашки, — сказал Льюис, вставая и отставляя стул обратно к стене.

— Да будет вам отмашка. Дай-ка я подумаю, когда лучше выступать.

Льюис пожал плечами и вышел. Ленгтон выдвинул верхний ящик, извлек оттуда наполовину опорожненную бутылки бренди, затем передумал и уронил бутылку обратно в ящик. Взялся за телефон. Если получится договориться насчет полицейского подкрепления и вовремя получить ордеры на обыск, они нанесут удар по Мейерлинг-Холлу на рассвете будущего дня.

Анна застирала блузку на груди, тщательно вымыла лицо и руки, однако не смогла избавиться от противного запашка. Врач осмотрел Эмили и прописал ей успокоительное, потому что она впала в истерику. Анна перемолвилась парой слов с доктором, который оказался еще моложе того, что пользовал Эмили накануне. Этот тоже, кстати, оказался очень к ней внимателен. У девушки было сильное обезвоживание и недоедание, давление отчаянно скакало. И Анну успокоило то, что выписывать пациентку они явно не собирались.

Менее обнадеживало то, что Джастин Виккенгем была допущена к сестре. Женщина-полицейский, которой велели стеречь Эмили, сделала все возможное.

— Я не смогла ничего возразить: она член семьи, — объяснила она Анне, поговорившей с охранницей еще до беседы с врачом. — К тому же у нее большая пасть и она очень агрессивна. Я была за дверью и не могла слышать их разговор. Пациентка выглядела очень слабой, и я заглядывала к ним каждые десять минут! Это все, что мне велели делать.

— Да, конечно, извините, что накинулась. — Анна, вообще-то, была даже рада, что та не стала противостоять Джастин: самой ей предыдущего вечера хватит надолго. Тревис поблагодарила офицера и отпустила ее.

В руках у врача была медицинская карта Эмили. Он заглянул туда и снова посмотрел на Анну:

— Как хорошо вы знаете мисс Виккенгем?

— Я из убойного отдела. Мисс Виккенгем всего лишь одна из тех, с кем мне требовалось поговорить по долгу службы. Так уж случилось, что я оказалась там, когда она пыталась наложить на себя руки.

— Это ведь не первая ее попытка.

Некоторое время он изучал бумаги, затем снова обратился к Анне:

— Ее следовало бы перевести в другое отделение, удастся или нет нам договориться… Ей всего семнадцать, и нам требуется разрешение родителей. Мы пытались раздобыть ее предыдущую историю болезни, но пока ничего не получили.

Анна спросила, допустимо ли ей сейчас повидаться с Эмили, и врач сказал, что пусть, мол, заходит, — только если девушка спит, будить ее не надо. Он передал планшет с бумагами Эмили той же медсестре, что накануне измеряла давление.

Анна проследовала за медсестрой в палату Эмили. Та положила карту на доску в торце кровати и склонилась над Эмили, которая лежала свернувшись в клубочек, точно малое дитя:

— Привет, Эмили, хочешь чайку?

Ответа не последовало. Проверив капельницу и поправив постель, женщина повернулась к Анне:

— Думаю, ей лучше отдохнуть. Девочке дали успокоительное, и ей нужно восстановить силы.

Прежде чем ехать в участок, Анна решила заскочить домой — принять душ и переодеться. Она сняла сигнализацию, села в машину и покатила от больницы, не подозревая, что за ней наблюдают и ее преследуют.

На маленькой стоянке своего многоквартирного дома Анна спешно выхватила из машины портфель. Она не закрыла ворота паркинга, поскольку собиралась вскоре вернуться. Поднявшись на первую площадку, она услышала, как дверь паркинга открылась и захлопнулась. Она помедлила немного и пошла дальше, свернув сперва в коридор первого этажа и двинувшись вверх по лестнице на площадку второго. Она остановилась, услышав звук шагов, но они тут же стихли. Прислушалась.

Тишина.

— Эй! Есть там кто?

Тишина.

Встревожившись, Анна достала ключи от квартиры. Когда она остановилась у своей двери, то почувствовала, что позади кто-то есть, и резко повернулась.

На лестничную площадку поднялась Джастин Виккенгем.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Тревис, придав голосу твердость, и на один оборот провернула ключ. Она пожалела, что у нее дополнительный замок, для которого требовался другой ключ.

Джастин подступала ближе и ближе. Анна повернулась к ней и произнесла спокойным, уверенным голосом:

— Я спрашиваю, что ты здесь делаешь?

Руки у нее тряслись, и ей никак не удавалось вставить второй ключ. Наконец она попала в замочную скважину и быстро повернула ключ.

— Ну что, сука, ты чертовски довольна?

Анна распахнула дверь, готовая юркнуть в квартиру до того, как Джастин до нее доберется, но было поздно. Джастин больно ухватила ее за правую руку:

— Теперь они заберут ее — и все из-за тебя!

— Отпусти мою руку, Джастин!

— Я только привела ее в порядок, а ты, зараза, все испортила! Ты ж не стала меня слушать!

— Отойди от меня!

— Да я об стену размажу твою физиономию!

Тревис что было сил дернула руку, угодив девице по лицу. Джастин потеряла равновесие и отступила, однако Анна все равно не успела укрыться в квартире.

— Ты что, не слышала, что я сейчас сказала?! — Лицо Джастин налилось злобой.

— Я слышала, Джастин. Лучше тебе уйти. Отойди от моей двери!

Джастин ударила кулаками в дверь, и она распахнулась.

— А то что?! Давай зови кого-нибудь! Зови!

Анна тщетно пыталась не позволить Джастин ворваться в квартиру.

— Что тебе надо?

Та приблизила к ней лицо, багровое от злости, и прошипела:

— Я хочу, чтобы ты знала, сволочь, что ты наделала!

На сей раз Анна отреагировала как надо: она захватила левую руку Джастин и крутанула ее за спину, затем другой рукой резко дернула за большой палец, чуть не вывернув его из сустава.

Джастин вскрикнула от боли, согнулась и заревела:

— Ты что?! Зачем ты так?!

Анна оттолкнула от себя Джастин, но в этом уже не было необходимости: та прислонилась к стене и заплакала.

— Больно! — всхлипывала она. — Ты сделала мне больно!

— Лучше тебе было уйти, Джастин. Я предупреждала: уходи. Давай иди отсюда.

— Нет, не уйду.

Анна осознавала свое превосходство, и страх ее отступил.

— Чего ты хочешь?

Джастин закрыла лицо руками и зарыдала:

— Вы не знаете, что вы наделали, чего натворили!

Анна пронаблюдала, как та, плача, сползла по стене и скрючилась на полу.

— Может, ты все-таки объяснишь мне, что я, по-твоему, натворила?

У Ленгтона состоялся нелегкий разговор с начальницей. Минуло уже двадцать восемь дней, а убийца так и не был арестован, и она подумывала обратиться в управление убойного отдела, чтобы передать дело другой следственной бригаде. Ленгтон возразил, что за это время у них появился главный подозреваемый и что передавать дело нет необходимости. Коммандер сказала, что просто невозможно организовать все, что он запросил, к завтрашнему утру. К тому же она заметила, что он хочет дождаться результатов экспертизы пятен крови.

Тем не менее Ленгтон получил в свое распоряжение желаемый отряд из территориальной группы поддержки и условился с бойцами подкрепления собраться наутро возле отеля «Ричмонд». Предполагалось, что в оперативном штабе их проинструктируют и уж потом доставят к месту. Когда он излагал детали Льюису, тот огорошенно округлил глаза:

— Господи Исусе, и они на все пункты согласились? Адский же маневр мы там устроим!

— Слишком много кулаков вместо глаз. Как я сказал, мы собираемся нанести один решающий удар, так что уповаю на Бога, уйдем мы оттуда с результатом, оправдывающим затраченные силы. — Ленгтон вздохнул. — По правде, нам нужно больше времени, так что надо быстро вломиться туда и использовать каждую минуту. Надо очень хорошо все организовать, чтобы они и пикнуть не успели. Тревис отзвонилась?

Льюис был уже на выходе из кабинета.

— Нет, — отозвался он, — давайте позвоню в больницу, проверю. Может, она туда вернулась?

— Давай. Скажешь мне, когда появится.

На сей раз Ленгтон отвернул-таки крышку с бутылки. Наутро они и впрямь предпримут адский маневр, и он молил Бога, чтобы не уйти из Мейерлинг-Холла с пустыми руками.

Джастин села на кровать Анны, с благодарностью приняла стакан воды:

— Спасибо.

Анна посмотрела на часы. Затем открыла шкаф и достала свежую блузку и пиджак. Душ ей принять уже не светило: она опасалась оставлять Джастин одну. Вместо этого она, распахнув дверь ванной, просто умыла лицо и руки: в висевшем над раковиной зеркале ей видна была Джастин, сидевшая со стаканом воды в руках.

Анна стала расстегивать блузку. Джастин осушила стакан и оглядела спальню:

— Вы такая же неряха, как я.

Одежда, которую Анна скинула с себя накануне, все еще валялась на полу.

— Замучили на работе, — буркнула Тревис, расстегнула молнию на юбке и, кинув на кровать, стала натягивать другую.

Джастин поднялась. Анна настороженно проследила за ней, но та лишь поставила пустой стакан на туалетный столик.

— Можно мне выпить кофе?

— Конечно, сейчас приготовлю.

Анна не была уверена в ее намерениях. Она больше не боялась Джастин, однако по-прежнему ей не доверяла.

Джастин прошла следом за ней на кухню. В раковине высилась гора грязной посуды.

— Тоже не любите мыть посуду? Как я вас понимаю!

Анна угрюмо поставила чайник, достала две кружки и растворимый кофе, положила в каждую по паре ложек, открыла коробку печенья. С виду Джастин совсем успокоилась, но, когда она села на табуретку, нога ее нервно подергивалась.

— Сахар будешь?

— Да, пожалуйста, три ложки. Спасибо.

Анна поставила кофе на место и села на табуретку рядом с Джастин.

— Я вытащила Эмили из психушки, куда ее засадил отец. Понадобилось всех долго и всячески убеждать — он никак не думал, что ее отпустят. Я единственная ее там навещала. Она была в отчаянии: это было ужасно — находиться бок о бок с умалишенными.

— Давно это было?

— Месяцев восемь назад, может, больше. Не помню. Может, вы так и не думаете, но Эмили на самом деле умница. Она поступила на экономический, и я сняла для нее квартиру, чтобы ей было где жить. Он пришел в ярость, но затем как будто уступил, потому что у Эми действительно все было хорошо. И мы не просили у него никаких денег, боже упаси! — Она отпила кофе и приступила к печенью. — Он никогда не навещал ее, и со мной он сейчас почти не видится, но по-прежнему знает обо всех наших перемещениях. Он обещал приобрести для меня конюшни — знаете, чтобы у меня была собственная школа верховой езды. Он говорит, что сделает это, когда я поднаберусь опыта. Я устраиваю показы, занимаюсь выездкой лошадей и всем таким прочим, и надо сказать, делаю успехи.

Джастин еще долго распространялась о конных состязаниях и о том, сколько всякой работы ей приходится делать в конюшнях.

— Отец бывал в твоей квартире? — перевела Анна разговор в прежнее русло.

— Нет. То есть иной раз он мог нагрянуть, но не часто.

Последовала долгая пауза, и Джастин прошептала:

— Я его ненавижу!

И принялась за печенье. При этом нога ее постукивала по табуретке с такой силой, что та тряслась.

— А какие у вас отношения с братом? — осторожно спросила Анна.

— Эдвард всего-навсего плаксивый болван.

Анна тихо рассмеялась, и Джастин улыбнулась ей:

— Он боится отца. Боится вообще что-либо сделать, что может лишить его наследства. Он знает, что папа легко даст ему пинка, если он не станет делать все, — она щелкнула пальцами, — что тому ни захочется.

— А ты делаешь то, что ему хочется?

— Нет. По крайней мере сейчас.

— А раньше?

— Да.

Анна взяла свою кружку и отнесла к раковине.

— Не знаю, стоит ли мне это говорить тебе, Джастин, но я видела некоторые весьма откровенные фотографии.

— Правда?

— Да, сексуального свойства.

— Видели б вы видео! — Она грубо хохотнула.

— Ты серьезно?

— О чем?

— Что твой отец снимал на видео эти…

— Оргии?

Анна отвернулась ополоснуть кружку, стараясь не нарушить неофициальность беседы.

— Они устраивались почти каждый уик-энд.

— И ты в них участвовала?

— Да.

— А твой брат?

— Да, и брат, и его подружки, и шлюхи, а когда приезжала мать — ей тоже нравилась эта вакханалия. Они смотрели порнофильмы, ели и пили до полного ступора, а потом трахали все, что под руку подвернется. И скажу вам, «Виагра» отдыхает!

Анна вернулась на свое место рядом с Джастин, у которой так дергалась ступня, словно ей уже не подчинялась. Ее злость сделалась почти ощутимой.

— Я не могла дождаться, когда снова уеду в школу: сор из избы не вынесешь, отца ничем не остановишь — полная безнадежность. Я ничего не могла поделать. Я знала, что происходит, но у меня не было никого, кто бы вмешался, кто бы мне помог, поэтому я просто уезжала в школу и старалась об этом не думать.

— А твоя мать не препятствовала, когда он приставал к тебе?

— Ко мне?! О нет, меня папашка обходил стороной. Я была слишком крупная. Ко мне-то он не подкатывался. — Она крепко зажмурила глаза.

— К Эмили? — тихо спросила Анна, и Джастин кивнула:

— Я думала, он оставит ее в покое, если я во всем буду его слушаться, но он повадился забирать ее из спальни.

— Сколько ей было?

— Семь или восемь.

— И твоя мать об этом знала?

Джастин пожала плечами:

— Она такая же, как Эдвард. Если знала, то ничего не делала. Ее интересовало лишь то, сколько она из него сможет выцыганить, — и ей в итоге повезло.

У Анны зазвонил телефон.

— Вы не возьмете трубку? — спросила Джастин.

— Нет, это может быть только мой шеф, который хочет знать, куда я подевалась. Давай еще по кофе.

Джастин выставила вперед пустую кружку:

— Да, пожалуйста.

_____

Не получив ответа по мобильнику, Ленгтон позвонил Анне домой. Включился автоответчик. Он позвонил в больницу, и там сказали, что детектив Тревис уехала довольно давно. Заодно сообщили, что Эмили Виккенгем забрал из больницы брат.

Ленгтон встревожился не на шутку: почему Тревис не отвечает?

Он прошел в комнату следственной бригады и спросил, есть ли какие вести от нее. Никто ничего не знал.

Джастин положила себе несколько чайных ложек с горкой сахара и размешала кофе.

— Так что я всегда чувствовала свою вину, знаете ли, оставляя Эми, — она была таким милым маленьким созданием. Я думаю, наша экономка пыталась защитить ее, но с папой никто не был в безопасности.

— Когда она забеременела от него? — спросила Анна, и Джастин даже не попыталась спросить, откуда она это знает. Она только наклонила голову:

— О боже, это было ужасно. Она была такая юная, она ничего не понимала. Животик у нее раздулся, и она думала, что чего-то наелась, — такая она была невинная.

— Сколько лет ей было?

— Тринадцать. Когда он это обнаружил, то устроил истерику, точно она была виновата. Это было ужасно.

— И он сделал аборт?

Джастин кивнула, по ее лицу покатились слезы.

— И самое гнусное, что при этом он избавил себя от этой проблемы в будущем.

— Не понимаю.

— В ходе операции он удалил ей матку — она больше не сможет иметь детей. Вот что он с ней сделал. После этого у нее начались приступы то слабости, то сумасшествия, и тогда он отправил ее на электрошоковую терапию.

Анна, потрясенная услышанным, потянулась, чтобы взять Джастин за руку, но та отдернула кисть.

— Я хотела убить его. У меня даже был план, как это сделать. Но он тогда частенько, знаете ли, меня навещал и все говорил, что бедная Эмили действительно психически больна, точно он не имел к этому отношения, когда на самом деле это была его только вина!

— Когда завели дело о сексуальных домогательствах в отношении ребенка, кто был инициатором?

— Я, конечно, — только он об этом не знал. Я убедила Эми пойти в полицейский участок и все рассказать, но получился глупый фарс. Он был местным светилом медицины, он мог кого угодно подкупить. А в этом деле ему, думаю, и не понадобилось кого-то подкупать — он уже упек ее в психушку. Он сказал, что все это она придумала и что у нее больное и чересчур богатое воображение. А потом он превратил ее жизнь в ад. Отчасти из-за этого мама и ушла от него. У нее было достаточно средств, хотя для нас с сестрой она ничегошеньки не делала. Теперь у нее было оружие, и она могла растрясти отца на кучу денег. У нее все упирается в деньги. Было так ужасно, когда она ушла, потому что мы потеряли Даниэллу, мамину горничную. Она была хорошая, как и наша старая экономка. Они как-то пытались помочь Эми, но у сестры психика совсем дала сбой… — Джастин достала носовой платок и высморкалась. — Она начала калечить себя: резала руки, ноги. Пару раз вообще втыкала в бедро нож. В общем, она то попадала в психушку, то выходила оттуда, пока я не убедила папу, что она нормальная и что я за нее отвечаю. Он сказал, что, если я о ней буду заботиться, он купит мне конюшни. Видите, как он действует? Обещаниями. Подкупом и посулами, а на самом деле ему все вокруг по фигу, кроме него самого.

— Ты знаешь, почему я в первый раз приехала с тобой поговорить?

— Да, конечно. Я ничего не знаю о тех двух девушках, и, если честно, ни черта они меня не беспокоят.

— Они умерли мучительной смертью.

— Да, но у нас с Эми и так жизнь полна дерьма — и что мне до них? Я никогда с ними не встречалась и никогда не знала о них, так же как и Эми.

— Когда он делал операцию твоей сестре, у него была для этого специальная комната?

— Вы имеете в виду хирургическую? Ну да, он ее так называет. Там полно лекарств и всякой хрени. Это в старых подвалах. Так что да, была. Давно я туда не наведывалась. Сами понимаете почему.

— В подвал?

— Нет, в этот долбаный дом. Я просто не могу смотреть ему в лицо. Я так его ненавижу, так ненавижу!

Неистовая злоба в ней определенно нарастала. Анна чувствовала себя вконец измученной от того жуткого напряжения, с которым выслушивала весь этот кошмар, пытаясь сохранять внешнее спокойствие.

— Если он все же виновен, он уйдет из вашей жизни на долгие годы.

— Ха! Не смешите меня. Держу пари, его не поймают. Если он что-то и сделал, то всегда может это скрыть. Вы его не знаете: он уйдет от любого наказания, даже за убийство. Он от всего чего угодно может уйти.

— Ты готова будешь сделать заявление о том, что случилось с твоей сестрой?

— Это ничего не даст. Даже если вы предпримете медицинское обследование Эми, вы никогда не докажете, что он был к этому причастен. Вот потому-то я и пришла с вами повидаться: я хотела, чтобы вы знали.

— Знала что?

— Что они за ней отправились. Что они собирались снова упечь ее в психушку. Что бы она теперь ни говорила — это будет расценено как ее галлюцинации. Они говорят, что теперь вы не вправе верить ни единому ее слову. Мы уже прошли через все это дерьмо: они напичкают ее лекарствами, чтобы была спокойной, и, что бы вы потом ни пытались сделать или доказать, они будут стоять на том, что у нее чересчур богатое воображение!

— Но ты же знаешь, что это не так.

— Ну да, я знаю, и брат мой знает. Его жена, кстати, повесилась оттого, что наш папочка ее достал, — отец ведь даже ее трахал! И теперь, когда вы принялись расспрашивать бедную Эми обо всем этом, она попыталась снова себя чикнуть. Я вам говорила оставить ее в покое, говорила!

Анна внезапно со всей ясностью осознала, что ей надо выбраться из квартиры, и побыстрее. Приступ ярости у Джастин нарастал.

— Послушай, почему бы нам не вернуться в больницу, чтобы не дать им увезти Эмили? Сейчас только… — Она взглянула на часы: был уже полдень. — Я знаю, что доктора не хотят выписывать Эмили. Может, поедем туда? Я знаю, мы сможем ей помочь.

Джастин стиснула и разжала кулаки:

— Эдвард сказал, папа обо всем договорился.

— Ну, мы ничего не узнаем, пока туда не вернемся, верно?

Джастин пожевала губу и наконец кивнула:

— Ладно, поехали.

Про себя Анна вздохнула с облегчением. Она пошла надеть пиджак, Джастин тем временем топталась у входной двери.

— Я поеду за тобой, — сказала она. — Я припарковалась на улице.

Заводя машину, Анна чувствовала дрожь в ногах. Она сдала назад из гаража и выкатилась на дорогу. Глянув в зеркало заднего вида, она увидела машину Джастин прямо за своей. Анна вовсе не собиралась возвращаться в больницу — она собиралась гнать прямо в участок.

Она позвонила в комнату следственной бригады. Ответил Льюис:

— Где, черт возьми, тебя носит? Мы пытались с тобой связаться.

— Я объясню, но не сейчас.

— Шеф рвет и мечет, мы звонили в больницу…

— Эмили Виккенгем еще там?

— Нет, ее забрали родственнички пару часов назад.

— Черт! Можешь послать мне наперехват патрульную машину? Я на Эджвер-роуд, и мне нужна помощь. За мной следует темно-синий «шевроле-метро», регистрационный номер 445 JW. В нем Джастин Виккенгем, и мне надо от нее уйти.

Все в оперативном штабе томились в неведении — знали только, что детектив-инспектор Тревис попросила поддержки и что патрульная машина перехватила ее у Мраморной арки.

Когда Анна добралась наконец до комнаты следственной бригады, Льюис сказал, что ей лучше прямиком идти к Ленгтону. Анна положила портфель, сняла пиджак и, поглубже вдохнув, двинулась в кабинет шефа.

— Господи, где ж ты была?

У Анны кружилась голова, она не могла говорить. Она подтянула к себе стул и подсела к столу напротив Ленгтона.

— Анна, что, черт возьми, происходит?

Она смотрела в пол:

— Я даже не знаю, с чего начать.

— Попробуй начать сначала.

Анна облизнула губы. Она решила скомкать рассказ о долгом общении с Джастин. Если она станет распространяться, какой опасности подверглась, когда ее выследила Джастин, и как ее же потом пригласила к себе в квартиру, — это будет выглядеть совершенно непрофессионально. Ей не хотелось выслушивать очередную лекцию шефа.

— Ну, я получила возможность поговорить с Джастин Виккенгем, этим я и занималась.

— В больнице?

— Нет, в моей квартире.

— В твоей квартире?

— Да, мы пили кофе.

Он откинулся в кресле и жестом велел ей продолжать.

К трем часам Льюис получил экспертное заключение из лаборатории. Пятна крови, найденные на стене над ванной Джастин Виккенгем, не принадлежали ни Шерон Билкин, ни Луизе Пеннел. С этой информацией он отправился к Ленгтону. Тот бросил: «Заходи», выслушал, затем рассеянно кивнул, чтобы тот вышел. Льюис замешкался, и Ленгтон рявкнул:

— Иди отсюда!

Льюис шустро выскочил из кабинета и закрыл дверь. Последовала долгая пауза.

— Ладно, ты правильно сделала, что вызвала патрульную машину. А что с Джастин?

— Не знаю. Она следовала за мной. Думаю, она куда-то свернула, увидев, что меня остановили патрульные. Должно быть, она в больнице, но мне-то уже сообщили, что Эмили Виккенгем оттуда выписали.

— Да, ее отпустили. Ей нет восемнадцати, и надо разрешение от родителей и прочее и прочее.

Анна ощутила неодолимую потребность выплакаться. Насколько могла, она держала себя в руках. Она кусала губы, грудь ее часто вздымалась.

— Мне так жаль… — сказала она тихо, и ее глаза наполнились слезами. — Пойду составлю отчет, — еле вымолвила она. Анне не хотелось разреветься прямо тут, перед ним, и она приподнялась со стула, чтобы выйти, но тут же опустилась обратно.

Быстро обогнув стол, Ленгтон подхватил ее в объятия, ласково погладил по голове, пристроившейся на его плече:

— Тш-ш, тш-ш, все хорошо, расслабься, подыши поглубже. Знаешь, когда приходится принимать в себя чью-то страшную боль, внутрь попадают маленькие осколки — лучше выбрасывать их из себя.

Она молча кивнула. Джеймс отпустил ее, и от этого ей снова захотелось расплакаться. Так утешительны были его объятия!

Он выдвинул ящик стола, извлек оттуда полбутылки бренди и протянул ей:

— Глотни-ка. Не сомневаюсь, что у тебя есть под рукой пачка мятных леденцов.

Она сделала два больших глотка, кашлянула и вернула бутылку:

— Спасибо.

Ленгтон сунул ее обратно в ящик:

— Может, отдохнешь уже сегодня, придешь в форму?

— Нет, я предпочла бы поработать.

— Как тебе угодно, но сегодня и так короткий день: завтра утром мы двинемся во владения Виккенгемов. Операция «Красная Орхидея» начнется на рассвете. Впереди долгий трудный день.

Она печально улыбнулась:

— Мне все равно, сколько времени она займет.

— Мне тоже, особенно теперь, после того, что ты мне порассказала. Бог даст, это не будет фальстартом.

— Пойду отпечатаю отчет.

— Молодчина, — сказал он тихо.

И Анна вышла из его кабинета, более, чем когда-либо, желая снова оказаться в его крепких объятиях.

Льюис поднял глаза:

— Ну как, шеф в хорошем настроении?

— Думаю, да.

— Только что пришло подтверждение, что брызги крови на стене над ванной в квартире Джастин Виккенгем принадлежат Эмили, а не одной из жертв.

Анна подумала, что, возможно, это была одна из попыток Эмили убить или изувечить себя. Тревис посмотрела через комнату на информационный стенд. Луиза Пеннел и Шерон Билкин, казалось, взирали оттуда на нее. Она прокрутила в уме то, как Джастин отреагировала на тот факт, что ее отец — возможный убийца этих девушек. Ее собственная боль была слишком острой: чудовищные издевательства отца-садиста над сестрой так извели их обеих, что они были уже не в состоянии переживать за кого-то еще.

Анна перевела взгляд с одной жертвы на другую. Ей все это было небезразлично, и она знала, что каждого сотрудника следственной бригады вдохновляла сама возможность наконец-то арестовать преступника. Убийца Черной Орхидеи избежал ареста: никому так и не предъявили обвинения в убийстве Элизабет Шорт. Тревис снова мысленно вернулась к тому, что сказала ей Джастин Виккенгем: даже если ее отец виновен, они никогда не поймают его — убийство сойдет ему с рук.

Анна вернулась к своему столу. Довольно долго она составляла отчет, затем перебралась к тому столу, с которого папки с неимоверно разросшимися материалами дела перекочевали на пол, и просмотрела бумаги. Вновь вернулась к себе, прихватив материалы по делу о попытке надругательства над ребенком, возбужденному против Чарльза Виккенгема. Она выписала имена всех упомянутых по этому делу, включая врачей в психиатрической клинике, дававших заключения о психическом состоянии Эмили. О физической же ее форме не было упомянуто ни слова. Если Джастин говорила правду, удаление матки у ее сестры в столь раннем возрасте должно быть где-нибудь задокументировано.

Анна постучалась в кабинет Ленгтона. Он поднял на нее хмурый взгляд. Без лишних подробностей она сообщила лишь суть: ей нужно допросить каждого, упомянутого в ее списке. Он вздохнул:

— Брось ты это сейчас, Анна. Мы расследуем убийство, а это передай в Общество по защите детей. Когда мы с этим типом покончим, пусть они копают сколько хотят.

— Но кто-то непременно должен был ее обследовать.

— Он вышел сухим из воды, и, как бы мерзко, отвратительно и прискорбно это ни было, на сегодняшний день это нужно оставить, иначе мы облажаемся и завтрашняя операция будет лишь пустой тратой казенных денег. Почему бы тебе не пойти сейчас домой — отдохнуть немного после трудного дня.

Стоя перед ним, она почувствовала себя школьницей. И попыталась стряхнуть это состояние, ответив небрежно:

— То же могу сказать и тебе.

Он тихо рассмеялся:

— Нет, не можешь. Я тут за шеф-распорядителя манежа — все зависит от моих решений. И я чертовски не хочу уйти оттуда с пустыми руками. Я хочу добраться до этого козлины. Так что спокойной ночи.

И снова ей нестерпимо захотелось прильнуть к нему, обхватить за голову обеими руками, притянуть к себе и поцеловать. Но вместо этого она коротко кивнула:

— Доброй ночи, шеф. — И вышла.

ГЛАВА 18

День двадцать девятый

Автостоянка при отеле «Ричмонд» была наводнена полицейскими фургонами, каковых собралось аж пятнадцать. Тут были и эксперты-криминалисты с судебными медиками, и офицеры оперативной службы, и сотрудники убойного отдела, и территориальная группа поддержки, и еще шестеро полицейских, привлеченных к операции; имелись и два наряда кинологов с собаками-ищейками. Рядом стоял неизменный «чайник на колесах» — грузовичок с передвижным буфетом. Все были в полной боевой готовности. Отель любезно предоставил им свою территорию, только попросили вести себя как можно тише, дабы не беспокоить постояльцев. Весьма своевременно в отеле занялись ремонтными работами, так что гостей там было совсем немного.

Все участники операции собрались в танцзале отеля, куда внесли и рядами поставили стулья. Когда туда вошел Ленгтон, Льюис прикалывал к стенду подробные схемы обширного поместья Виккенгема. Было два сорок пять ночи. Ленгтон, в темно-сером костюме и белой рубашке с галстуком, выглядел усталым и нервным. Он разделил всех на команды: одна группа должна была заняться коттеджем, другая — амбаром, самой же большой предстояло сконцентрироваться на особняке. Служба наблюдения доложила, что Чарльз Виккенгем дома, а Эдвард с невестой у себя в коттедже.

Ленгтон указал на снимки, сделанные аэрофотосъемкой:

— Хочу преподать вам коротенький урок истории. Особняк был сооружен в тысяча пятьсот пятьдесят восьмом году и принадлежал высокопоставленному католическому семейству. В шестнадцатом веке католические священники подвергались гонениям. Они были объявлены вне закона, вследствие чего резко возросло количество английских католических мучеников. В те дни укрывательство католических священников рассматривалось как измена и каралось смертной казнью. А почему я все это вам излагаю — вполне возможно, что в доме Виккенгема множество потайных комнат и убежищ. В Киддерминстере есть владение примерно той же поры, где имеется более десятка таких тайников для священников — за каминами, под лестницами, под подвальным этажом. Так что искать будем кропотливо и тщательно.

Ленгтон показал план амбара:

— Этот «центр отдыха» был недавно обустроен на месте старого кукурузного амбара: здание довольно массивное и с огромным подвалом. В соответствии с проектом, по которому муниципалитет выдал разрешение на перестройку, амбар был переоборудован в гимнастический зал с баней, джакузи и бассейном. Следует проверить, не заныкал ли там наш подозреваемый себе местечко для обустройства пыточной камеры. Также оно могло использоваться для расчленения первой жертвы — Луизы Пеннел. Где-то ведь подозреваемый разрезал и дренировал ее тело, и, с большой долей вероятности, проделал он это в своем поместье.

Ленгтон говорил и говорил до тех пор, пока не убедился в том, что каждый из участников операции знает свой участок работы. Он посмотрел на часы — было уже три пятнадцать пополуночи. Операция «Красная Орхидея» ждала только отмашки.

Они выехали колонной. Возглавлял ее Ленгтон в немаркированной патрульной машине в сопровождении Льюиса и Баролли. Анна следовала за ними с тремя другими сотрудниками следственной бригады, далее катились полицейские фургоны, включая транспорт для перевозки группы поддержки, плюс специальный транспорт для обеспечения полицейских освещением. Было еще темно, и на пути было мало машин. Путь до селения близ поместья Виккенгема они проделали за три четверти часа. К тому времени, как они попали на небольшую извилистую дорожку, уже заметно светало, но небо еще оставалось хмурым и серым. Они медленно двигались вдоль изгородей от скота, пока передняя машина не остановилась и не откатилась на придорожную площадку, чтобы один из двух больших грузовиков с прицепом мог возглавить колонну. Ленгтон не хотел как-то обнаружить свое появление, поэтому не стал терять время и звонить, а распорядился, чтобы грузовик просто протаранил ворота.

К четырем тридцати они двигались по извилистой дорожке с нависающими над ней деревьями к подковообразной главной подъездной аллее. Часть прибывшего транспорта направилась к коттеджу, часть — к амбару и конюшням. У каждого имелся свой дежурный лист. Операция разрабатывалась столь тщательно, что никому на территории поместья уже не пришлось спрашивать, что делать.

Ленгтон поднялся к парадным дверям. Он с такой силой ударил старинным дверным молотком, что загудело эхо. Позади него выстроились Анна с Баролли и десяток офицеров-оперативников, поодаль стояли полицейские из территориальной группы поддержки, готовые патрулировать поместье.

Почти в то же время Льюис с пятью оперативниками постучал в дверь крытого соломой коттеджа.

Еще три офицера проследовали к амбару, а собаки с кинологами направились к конюшням.

Почти одновременно в разных местах офицеры предъявили ордер на обыск. Первым, кому зачитали его права, был потрясенный Чарльз Виккенгем. Ленгтон сообщил ему, что он арестовывается по подозрению в убийстве Луизы Пеннел и Шерон Билкин. Вторым был Эдвард Виккенгем и уж затем — завопившая с перепугу Гейл Харрингтон: оба брались под арест по подозрению в причастности к убийству Луизы Пеннел и Шерон Билкин.

Офицеры подождали, пока подозреваемые оденутся. Две женщины остались с Гейл Харрингтон, в истерике сдернувшей с себя ночную сорочку. Другой офицер ждал, пока облачится Эдвард. Тот все твердил, что хочет поговорить с отцом, но ему никто не отвечал. Вскоре Эдвард сделался таким агрессивным, что в какой-то момент пришлось его предупредить, что, если он не успокоится, на него наденут наручники. Тогда Виккенгем-младший сменил тон и потребовал адвоката. Ему сказали, что позволят сделать звонок из полицейского участка.

Спустя пятнадцать минут Эдвард с невестой были вывезены из имения. Чарльз Виккенгем поначалу отказался одеваться. Он заявил, что по закону ему должно быть позволено оставаться в своем доме, дабы проследить, не будет ли что-то оттуда изъято. Ленгтон пошел на уступку, понимая, что рядом с хозяином будет безотлучно находиться полицейский в форме. Одетый Виккенгем был препровожден в гостиную. Он даже имел наглость спросить, подадут ли ему завтрак. Его определенно забавляла активность полиции. Чашку чая ему таки подали, но он не успел его допить, как оказался в наручниках, соединенных массивной цепью. Сцепленные руки ему оставили впереди, однако предупредили, что, ежели он будет плохо себя вести, руки заведут за спину.

— Ничего, я могу допить чай даже с этими ужасными штуками на руках. — И, притворно ухмыльнувшись, уселся читать «Таймс» с таким видом, будто ничего не случилось.

Обыск начался. Офицеры, снаряженные в коттедж, переходили из комнаты в комнату, снимая ковры, опустошая буфеты, горки и платяные шкафы. Затем поднялись на чердак и при свете фонариков досконально обследовали гору старой мебели. Забрались в старый камин над очагом. Обшарили стены в поисках каких-либо пустот или потайных комнат. Полицейские нашли кипу семейных альбомов, порнографических журналов и видео, однако и спустя три с половиной часа они все так же оставались с пустыми руками.

Экономка миссис Хеджес была немало напугана и растеряна. Анна попросила ее оставаться в своей комнате вплоть до иных распоряжений. Эксперты-криминалисты принялись обыскивать особняк с нижнего этажа, прочесывая все и вся в поисках пятен крови и прочих улик.

К двенадцати часам обыск был еще в самом разгаре. Ленгтон перебрался из особняка в коттедж, раздосадованный тем, что операция пока не принесла никаких результатов. Заглянув в спальню Гейл Харрингтон и увидев шкатулки с украшениями, он призвал к себе Анну. Шерон Билкин продала брошь с бриллиантами и изумрудом торговцу антиквариатом — здесь имелись серьги и ожерелье предположительно из того же гарнитура, которые были немедленно описаны и упакованы для изъятия. Это было уже что-то: не много, но кое-что.

Амбар разделялся на два уровня. В игровой комнате на верхнем этаже имелся полноразмерный стол для игры в снукер[14], остальное огромное пространство занимали открытый, выложенный кирпичом широкий очаг и два массивных дивана с подушками и продолговатым кофейным столиком из сосны между ними. На стенах висели большей частью изображения скачек и фотографии с конных выставок. Еще комнату украшали несколько безделушек, много крупных цветочных композиций и горка, полная хрустальных бокалов и целого арсенала бутылок со всеми мыслимыми и немыслимыми ликерами. Стоял холодильник для белых вин и целая стойка — для высококачественных красных. Обширное пространство игровой комнаты было нетрудно обследовать, поскольку оно не было загромождено вещами.

Ниже этажом размещались гимнастический зал, сауна и джакузи, а также плавательный бассейн. В шкафчиках стояли кремы и масла, чистые белые полотенца лежали стопками на деревянных полках. Полицейские обследовали большую бельевую корзину, но оказавшиеся в ней полотенца как будто вовсе не использовались. Под крышей амбара обнаружилось еще хранилище, добраться до которого можно было по лестнице из сауны. Полицейские обшарили все и там, но нашли только склад неиспользовавшейся мебели. Еще два офицера долго обстукивали стены в поисках потайных камер, так ничего и не обнаружив.

Конюхов попросили вывести всех лошадей и, пока тех выгуливали взад-вперед по загону, проверили каждое стойло, но там все было чисто. Также обследовали комнаты конюхов, но не выявили ничего примечательного, кроме воняющих потом носков.

Натасканный на наркотики спаниель бегал кругами и все обнюхивал. Каждые полчаса ищейку выводили проветриться, но и ей так до сих пор ничего не удалось найти. Второй пес, натренированный на поиски оружия, дремал возле своего кинолога в ожидании того, когда их направят в особняк.

Перерыв на ланч сделали в час тридцать. Ленгтон, Льюис и Анна за чашкой кофе сосредоточенно изучали эскизы строения. Джастин упоминала использовавшийся отцом подвал, между тем единственный подвал, который имелся на эскизах, был там, где ныне размещались сауна и джакузи. Сыщиков охватило беспокойство, но они старались скрывать его.

Все это время Чарльз Виккенгем оставался в гостиной. Покончив с газетой, он устроился отдыхать на диване и даже как будто сумел вздремнуть — настолько якобы расслабился.

Анна постучала в дверь миссис Хеджес. Женщина сидела в старом кресле-качалке, читая журнал.

— Я принесла вам перекусить.

— Очень мило с вашей стороны, благодарю вас. А мистер Виккенгем еще здесь?

— Да, он пока здесь.

Миссис Хеджес глотнула чаю и осторожно надкусила сэндвич.

— Где находится подвал, миссис Хеджес?

— Был один большой подвал — он шел на всю длину амбара. Мы туда сносили всю мебель, нуждавшуюся в починке. Но когда амбар переделали, думаю, подвал закопали, чтобы обустроить зал с бассейном.

— А в этом доме точно нет подвала?

— Да есть, но только я уж сколько лет там не была: там очень крутая лестница.

— А где он?

— За прачечной комнатой.

Анна поблагодарила экономку и вернулась к уже успевшему перекусить Ленгтону:

— Здесь есть подвал. Туда можно попасть из прачечной.

Ленгтон нахмурился:

— Его нет в плане.

— Мне миссис Хеджес сейчас сказала, что он там. И сказала, что там слишком крутая лестница.

Ленгтон утер рот бумажным платком:

— Пойдем глянем.

Они стояли в маленькой прачечной комнатушке без окон. Одну стену занимала охранная система для ворот и всего поместья, у другой помещались две стиральные машины и пара сушильных барабанов, сверхмощный с виду пресс и гладильная доска. По третьей стене шли ряды полок с простынями и полотенцами, разложенными в стопки по цветам.

Ленгтон вздохнул:

— Подвинем полки.

Льюис наклонился — полки оказались прикреплены болтами к полу.

— Придется демонтировать, — проворчал он.

— Приступай. Возьми себе в подручные оперативников.

— Из офицеров оперативной службы остались не задействованы четыре женщины, сэр, — вставила Анна. — Они вам подойдут?

Резко повернувшись, Ленгтон злобно уставился на нее:

— Вот только бабья, Тревис, мне тут сейчас и не хватает!

И прошагал наружу мимо Анны. Его нервозность можно было понять: шел уже третий час, а они так и не обнаружили ни единой улики.

Ленгтон беспокойно ходил взад-вперед вдоль дома, дымя сигаретой. К нему подошел Баролли:

— Весь амбар перерыли — ни хрена не нашли.

— Да, мне доложили.

— Хотите отпустить несколько человек?

— Нет, продолжайте рыскать.

— В коттедже за камином найдена потайная комната — некая прямоугольная камера. Но лазить туда-сюда через камин может разве что страдающий анорексией карлик.

— Дерьмово! — буркнул Ленгтон. Все было куда хуже, нежели он ожидал.

— Его кабинет чист как стеклышко. Мы вытащили оттуда сотни книг, но выудили из них только несколько видео с жестким порно и журналов в том же духе.

— Плюс бриллиантовое колье с изумрудом.

— О да, верно. Полагаете, Виккенгем подкупил Шерон Билкин брошью?

— Сейчас, приятель, я ничего не полагаю. В целом наше выступление, похоже, обернулось полным провалом.

В этот момент из парадной двери появился Льюис. Ленгтон беспокойно повернулся к нему:

— Ну, что-нибудь есть?

— Думаю, да. Мы стали демонтировать стойку, а там оказалась пружина. И весь стеллаж открывается и закрывается, как обычная дверь.

У Ленгтона от волнения кровь бросилась в голову. Он затоптал в гравий сигарету и поспешил в дом. Стеллаж с полками был частично демонтирован, за ним оказалась крашеная плита из прессованных опилок. Точно хищник, предвкушающий добычу, Ленгтон глядел, как эту плиту осторожно высвободили и убрали в сторону. Вытянув шею, он немедленно посмотрел, что же она за собой прятала.

Там была обитая дверь, сверху и снизу прикрепленная к островерхой арке солидным болтом. Все в ожидании замерли; Льюис тем временем высвободил верхний болт, затем наклонился, удаляя нижний. Наконец Майкл выпрямился и повернул железную рукоять в виде кольца. Она шевельнулась легко, словно была смазана, даже не скрежетнув и не скрипнув. Дверь открылась внутрь.

— Этого нет ни на одном плане, — тихо произнес Ленгтон.

Льюис отступил, позволив Ленгтону первым взглянуть на то, что находится за дверью. Там оказалась каменная лестница, невероятно крутая, внизу которой был один чернильный мрак.

— Там есть освещение?

Льюис огляделся, но не увидел никакой проводки. Принесли фонарь. Несколько сотрудников следственной бригады сгрудились снаружи, в прачечной. Луч фонаря освещал ступени, но недотягивался до того, что за ними. Ленгтон медленно двинулся вниз. Там были веревочные перила, железными кольцами крепившиеся к стене. За Ленгтоном осторожно двинулся Льюис.

Внизу оказалась толстая стена, выложенная каменной, из песчаника, плиткой. Там едва хватало места, чтобы повернуться: низ лестницы едва не упирался в эту стену. Ленгтон направил луч фонаря вправо — там обнаружился арочный проем, причем дверь была приоткрыта. Джеймс чуть продвинулся вперед и остановился. Ощутимо пахнуло дезинфекционными препаратами. Анне вручили еще два фонаря, и она передала один Льюису, когда они медленно двинулись к следующему помещению.

Комната оказалась больше, нежели они ожидали. Не менее двадцати пяти футов в длину и пятнадцати в ширину. Стены и пол были каменные. В комнате стояли операционный стол и стойка с большой каменной раковиной.

— Черт, точно в покойницкой времен королевы Виктории, — проворчал Ленгтон и протянул руку, чтобы остановить на входе идущих следом Льюиса или Анну. — Оставайтесь там. Первыми пусть зайдут туда эксперты, мы дальше не пойдем.

Анна высветила фонарем цепи и наручники, стеклянные шкафчики, заставленные склянками с медикаментами. Луч выхватил из мрака ряд хирургических пил, аккуратненько разложенных на столе, покрытом белой материей.

Тут подоспела команда судмедэкспертов и криминалистов со своим оборудованием, и три детектива медленно попятились из комнаты.

— Раздобудь для меня бумажный комбез, Тревис. Хочу спуститься туда вместе с ними. — Он улыбнулся. — Теперь мне намного лучше!

Виккенгем, очевидно, догадался об их находке, однако почти не подавал виду. Полицейского в форме, который все это время пробыл с ним в гостиной, отпустил офицер Эд Харрис. Видя, что Харриса прямо распирает от новостей, полицейский посетовал, что пропустил самое интересное, и обещал сбегать по-быстрому попить чайку.

Харрис посмотрел на диван, где разлегся, положив на бедра закованные руки, Чарльз Виккенгем.

— За любой урон имуществу вы мне сполна заплатите, — сказал хозяин лениво.

В подвале обнаружили выключатели — свет подводился от маленького автономного генератора. Теперь подвал был залит светом, и эксперты взялись за дело. Каждая пила была осторожно помещена в пластиковый пакет и снабжена ярлычком. Один из сотрудников аккуратно разобрал стоки, сифоны и прочую систему канализации, обследуя трубы и набирая материал для экспертизы. Шепотом переговариваясь, криминалисты один за другим обнаруживали образцы крови. Ленгтон увидел, как из труб вытянули длинные волосы, после чего решили размонтировать массивный измельчитель мусора.

Другой офицер изучал лекарства в стеклянном шкафу. В больших канистрах хранилось изрядное количество морфия и формальдегида, там же обнаружился и солидный запас кокаина и героина. Они словно оказались в пещере Аладдина, только в искаженном варианте.

Между тем остальные офицеры, собравшиеся снаружи, следили, как выносятся большие пластиковые пакеты, — в одном было сложено не меньше сотни порнографических видео.

Вышел Ленгтон. Он сдернул с ботинок бахилы и принялся стаскивать бумажный костюм. Анна подошла к нему:

— Будем брать его сейчас?

Ленгтон улыбнулся. Он вручил Анне планшет с перечнем того, что было обнаружено на настоящий момент:

— Хочу, чтобы он взглянул на это. Мы раздобыли мощные улики: следы крови и волосы и в мусоросжигательной печи — еще бог знает что. В этой кустарной операционной оборудования — как в больничной службе экстренной помощи.

Из глубины дома донесся крик. Все обернулись, а Льюис, раскрасневшийся и дрожащий, протолкался к ним из коридора:

— Ушел, скотина! Кто-нибудь видел — здесь он не прошмыгнул?

Ленгтон не верил своим ушам:

— Ушел? Как это — ушел? О чем ты, черт возьми, говоришь?

— О Виккенгеме… Он смылся.

Офицер Эд Харрис получил удар по голове с легким сотрясением мозга. Стул был опрокинут, несколько подушек валялись на полу, но в остальном комната выглядела так, какой они ее оставили.

Ленгтон рвал и метал. Невероятно, но Чарльз Виккенгем, будучи в окружении полицейских, чудесным образом исчез. Конюшни, коттедж, близлежащие постройки, леса и поля — все было обыскано. Он словно испарился.

Анна пошла навестить миссис Хеджес. Женщина спала, но при появлении детектива Тревис, вздрогнув, проснулась.

— Миссис Хеджес, Чарльз Виккенгем здесь не появлялся?

— Нет-нет, я была одна. А что случилось?

Анна поколебалась, потом опустилась на стул:

— Мы обнаружили подвал и нашли там множество улик.

— Я никогда туда не спускалась, — словно защищаясь, сказала та.

— Если бы не ваша помощь, мы ни за что бы это не нашли, но я боюсь оставлять вас в вашей комнате.

Женщина кивнула и достала уже мокрый носовой платок:

— Я не знала, что мне делать. Я нередко слышала, что там что-то происходит, но ничего не могла поделать.

Однако Анна уже покончила с любезностями:

— Как же не могли? Вы же знали, что творится! Может, вы и не ведали о ком-то другом, но вы прекрасно знали, что он затащил туда свою дочь.

— Нет-нет, клянусь Богом! Я была здесь, в своей комнате.

— Ничего не вижу, ничего не слышу?! Вы могли пойти в полицию. Могли хоть что-то сделать, чтоб ее защитить!

Миссис Хеджес разразилась слезами. Анна с презрением вышла, захлопнув за собой дверь.

Когда они разгребли подвал, минуло уже семь вечера. Команда судмедэкспертов и криминалистов отбыла, предоставив дальнейшие поиски убойному отделу, которому помогали офицеры оперативной службы и сотрудники территориальной группы поддержки. Собак спустили с поводков, но к этому времени они устали не меньше кинологов. Им дали понюхать одежду Чарльза Виккенгема, чтобы они взяли след, но, поскольку он жил в этом доме и пользовался всеми близлежащими постройками, собачьи носы чуяли его повсюду, и псы с кинологами только напрасно наматывали круги.

К девяти вечера Ленгтон отпустил оперативников. Поиски продолжила лишь его бригада. Все уже выдохлись, но Ленгтон не собирался останавливаться. В десять тридцать сделалось так темно, что без фонарей снаружи ничего было не найти. «Чайник на колесах» к тому времени давно уже укатил, и было почти одиннадцать, когда измученный Ленгтон созвал всех к себе:

— Оставим здесь восьмерых. Надо поднять на уши аэропорты и вокзалы, чтобы этот ублюдок не смог… — Он умолк и сделал беспомощный жест: Виккенгем просто испарился.

Все старались как могли, и у Ленгтона не было ни к кому претензий, кроме как к офицеру Эду Харрису, которого увезли на «скорой» в местную больницу.

Восьмерым, остававшимся в поместье, было велено разбиться парами и держать друг с другом радиосвязь, заняв позиции как внутри, так и снаружи особняка. Полицейские из группы наблюдения не видели никого, кто бы выходил за пределы имения, но к полуночи Чарльз Виккенгем так и не был обнаружен.

Ленгтон с Анной и Льюисом покинули Мейерлинг-Холл. Они слишком устали и расстроились, чтобы еще допрашивать Эдварда Виккенгема или его невесту, которых поместили в камеры предварительного заключения в Ричмонде. Ленгтон знал, что в его распоряжении всего несколько часов, чтобы их допросить, а потому распорядился подать рапорт о продлении срока задержания.

Оставшихся в штабе расследования посвятили во все детали операции в Мейерлинг-Холле. Все разочарованно сопели, слушая ту часть доклада, в которой описывались долгие и бесплодные поиски поместья, и дружно просияли, узнав, где находится злополучный подвал. Потом им сообщили скверную новость, что подозреваемый совершил побег.

Бриджит стояла перед фотографиями Черной Орхидеи: тревожные глаза девушки словно осуждающе смотрели на нее. Бриджит прошептала:

— Господи, только бы это не случилось снова! Не дай ему уйти!

Убийство Элизабет Шорт все больше переплеталось с делом Красной Орхидеи. Как будто, поймай они убийцу — и Черная Орхидея могла бы упокоиться с миром.

День тридцатый

Ленгтон прибыл в оперативный штаб к семи утра. Из поместья не было никаких донесений, никто так и не видел Чарльза Виккенгема. Ленгтон засел в своем кабинете, расстроенный и злой, отряжая новую группу на смену той, что провела ночь в Мейерлинг-Холле.

Миссис Хеджес позволили покинуть свою комнату, чтобы приготовить себе завтрак, но попросили по дому не бродить, ограничившись лишь переходом от комнаты к кухне. Усевшись в кресло-качалку, женщина подкрепилась яичницей с беконом. Она не имела ни малейшего представления о том, что происходило, — знала лишь, что ее хозяин Чарльз Виккенгем избежал ареста. После завтрака она достала все свои бумаги и принялась подсчитывать, сколько сбережений у нее имелось на сегодняшний день, прикидывая, что ей делать, если он так и не вернется. Она была немало удивлена, обнаружив, что вкупе с наличными, которые ей удалось скопить, она располагала более чем семьюдесятью тысячами фунтов. Качаясь в кресле взад-вперед, она оглядела полупустую комнату, узкую кровать, на которой она спала уж двадцать лет, старое простенькое каминное кресло. Она любила свой большой цветной телевизор, но, кроме него, в ее жизни не появлялось ничего нового. Где-то сумели полностью перестроить старый амбар, но в ее апартаментах никогда и ничего не происходило. С годами ей становилось все сложнее пользоваться примыкавшей к спальне ванной, забираться в нее и вылезать, все труднее дергать за старую цепочку для спуска воды над унитазом с деревянным стульчаком.

У миссис Хеджес имелось несколько детских фотографий Эмили — и это единственное, что не давало ей покоя, что причиняло ей боль. Эми была таким очаровательным ребенком — белокурая, с огромными голубыми глазами, как у фарфоровой куколки. Именно с Эмили она так много нянчилась, и ее она любила больше всех. Женщина села просмотреть свой фотоальбом. Вот Джастин выиграла приз на конных состязаниях. Вот Эдвард, совсем еще мальчик, улыбается в ковбойской шляпе, вот одна из его свадебных фотографий с той милой девушкой. На снимках не было лишь Доминики Виккенгем.

Миссис Хеджес закрыла альбом. Она так много лет провела на периферии жизни Виккенгемов! У нее не было собственной жизни, но она никогда особо об этом не задумывалась. Это семейство сделалось ее жизнью. Она подумала о том, что сказала ей Анна: ничего не вижу, ничего не слышу. Да, она не причинила никому зла. И все-таки теперь ее охватило чувство вины.

Около двенадцати часов она понесла посуду после завтрака на кухню. Она заварила чай для полицейских и угостила их печеньем. Уже поднимаясь обратно в свою комнату по лестнице для слуг, она вдруг услышала, как кто-то тихо скребется. Звук, казалось, доносился откуда-то из-под ступеней. Экономка замерла и прислушалась, уверенная, что что-то все же слышала, однако вокруг было тихо. Женщина двинулась дальше в свою комнату и закрыла дверь.

Миссис Хеджес снова уселась в свое кресло, надела очки и принялась читать газету Чарльза Виккенгема, мерно покачиваясь взад-вперед.

Когда команда судмедэкспертов и криминалистов прибыла наутро в Мейерлинг-Холл, чтобы продолжить поиски улик в подвале, в лаборатории тоже рьяно взялись за дело. Увезли компьютер Виккенгема; его мельницу для кухонных отбросов размонтировали, забрали даже машинку для уничтожения бумаг. Следовало подвергнуть экспертизе целую коллекцию волосков и пятен крови. Все это требовало недели работы.

В полицейском участке офицеры собрались у дежурного делопроизводителя, чтобы получить от него дальнейшие распоряжения Ленгтона. По-прежнему сидели по камерам Эдвард Виккенгем и Гейл Харрингтон. Обоим позволили сделать по звонку, и они ожидали приезда своих поверенных. Побег подозреваемого весьма осложнил ситуацию, и все понимали это, в особенности Ленгтон. Донесений от наблюдателей так и не поступило. Охота продолжалась.

Ленгтон собирался самолично допросить Эдварда Виккенгема; Анне с Баролли следовало сконцентрировать свои усилия на Гейл Харрингтон. Времени на передышку не было: шефу предстояло отправиться в суд магистрата, чтобы выяснить, удовлетворено ли его ходатайство о продлении срока задержания Гейл и Эдварда. В итоге ему дали три дополнительных дня, и это была хорошая новость.

В два часа Гейл Харрингтон доставили в комнату для допросов. Поскольку оба они запрашивали одного и того же адвоката, возникла заминка, пока они не пришли к согласию, кто чьи интересы будет представлять.

Гейл определенно утратила душевное равновесие и, когда Анна сообщила девушке о ее правах, заплакала. Она арестовывалась за попытку ввести следствие в заблуждение и помешать полиции. Она твердила, что она тут ни при чем, что она не совершила ничего противозаконного. Ей показали фотографии Луизы и Шерон, и она ответила, что не знает их; тогда ей показали посмертные снимки девушек и сообщили подробности этих двух тяжких убийств. Гейл была так шокирована, что едва могла говорить.

Спустя час Анна вернулась в комнату следственной бригады. Ленгтон все еще допрашивал Эдварда Виккенгема. Тревис попросила вызвать шефа, желая посвятить его в то, что удалось выудить из Гейл Харрингтон. Ленгтон был вовсе не в восторге, что его оторвали от допроса, но все же прошел с Анной в свой кабинет.

Тревис сообщила, что понадобилось всего час пятьдесят на то, чтобы добиться от Гейл заявления. Когда ей предъявили ювелирные украшения, изъятые из коттеджа, она подтвердила, что это ее, а когда ей показали фотографию броши, присланную в участок американским торговцем из Чикаго, она сказала, что это часть гарнитура, который включал также колье и серьги и был ей подарен Чарльзом Виккенгемом. Определить точное время, когда эти украшения стали ее собственностью, оказалось затруднительно, поскольку она не могла припомнить дату, но знала, что это произошло по возвращении с курорта.

Под давлением Анны она также подтвердила, что была знакома с Шерон Билкин. Она вспомнила, что Чарльз Виккенгем взял ее с собой, чтобы выбрать кольцо для помолвки. Ее жених — его сын — с ними даже не отправился. Она условилась встретиться с Чарльзом после того, как сделает укладку. В салоне-то она и увиделась с Шерон. Анна могла точно сказать, что произошла эта встреча после убийства Луизы Пеннел, — Шерон как раз ходила делать новое наращивание волос. Блондинка узнала Гейл, подошла к ней, и они болтали, пока та сидела под феном. Гейл сказала ей, что приехала в Лондон, чтобы выбрать кольцо для помолвки. Они обменялись номерами телефонов, хотя Гейл теперь утверждала, что вовсе не собиралась снова встречаться с Шерон. На этом их беседа закончилась, поскольку Гейл пора было идти к раковине смывать краску.

Когда она почти готова была выйти, в салон вошел Чарльз Виккенгем, жестом показал, что он уже ждет, pi вышел. Когда она расплатилась, Шерон тоже готова была уйти. Блондинка спросила, за него ли выходит замуж Гейл, и та ответила, что это отец ее жениха. Шерон вышла с ней из салона и увидела, как она садится в «ягуар» Чарльза Виккенгема.

Анна подозревала, что он был изрядно шокирован, особенно когда квартирная соседка Луизы Пеннел подошла к его машине и сказала Гейл, что надеется с ней увидеться.

Между прочим, Гейл сообщила Анне, что никогда больше не встречалась с Шерон и не получала от нее вестей. Чарльз Виккенгем продемонстрировал ей ювелирный гарнитур с изумрудом и бриллиантами в качестве образца того, что она получит в подарок, когда станет членом их семьи. Но когда ей поднесли большую, обтянутую белой материей коробку, там почему-то не оказалось броши.

Ленгтон прищурил глаза:

— И что, по-твоему, произошло?

Анна помедлила с ответом:

— Ну, думаю, во-первых, Шерон почуяла большие деньги. Во-вторых, она узнала Чарльза Виккенгема, и он должен был это понять.

— Но ведь ее не видели в Холле?

— Гейл отрицает, что когда-либо еще ее видела. Также отрицает, что когда-либо видела в их доме Луизу Пеннел. Если считаешь нужным, могу попробовать еще раз ее прижать.

— Мм, ладно.

— У нас не так-то много на нее. Она говорит, что не представляет, куда мог отправиться Чарльз Виккенгем, возможно в Милан, к своей бывшей. Она в глубокой депрессии и все время плачет.

— Пусть малость поостынет. Подержи ее, пока я не закончу с Эдвардом Виккенгемом.

— А с ним как идут дела?

— Хреново, и пойду-ка я, пожалуй, к нему обратно.

Анна кивнула. Она собрала свои записи и последовала за ним в комнату следственной бригады. О местонахождении Чарльза Виккенгема так и не поступало никаких новостей.

К Анне подошел Льюис и сообщил, что Гейл желает с ней поговорить. К ней пригласили врача, поскольку у девушки началась истерика, и он прописал ей легкий седативный препарат.

— Зачем она хочет меня видеть?

— Не знаю, но, если хочешь к ней спуститься, лучше спроси разрешения шефа.

Ленгтон настороженно отнесся к тому что на этом этапе разговор с Гейл не будет отслежен и состоится в отсутствие поверенного. Опять же, если у нее есть какие-то сведения, что дали бы ключ к местонахождению Виккенгема, Анна может и согласиться с ней встретиться, но при условии, что ее будет сопровождать Льюис или Баролли.

Анна подождала снаружи камеры Гейл, пока дежурный сержант отопрет дверь. Взглядом она показала Баролли отойти в сторону.

— Вы хотели меня видеть, — сказала она тихо, встав в дверном проеме. Ее потрясло, сколь изможденной и болезненной выглядела Гейл. Та сидела на краю своей койки, дрожа всем телом, с опухшими и красными от слез глазами. — Вы знаете, где Чарльз Виккенгем?

Гейл помотала головой. Она кусала нижнюю губу, сдерживая подступившие к глазам слезы.

— Может быть, у вас есть какое-то предположение насчет того, где он может…

— Нет, я не знаю, — прервала ее Гейл и утерла тыльной стороной ладони слезы, побежавшие по щекам. — Если б знала, я бы вам сказала, но я не знаю. Правда не знаю! Я не представляю, где он может быть. В смысле, он может быть где угодно, но я не знаю, клянусь вам, не знаю! Я снова и снова вам говорю: я не знаю, где он! — Гейл взглянула на Анну и тут же вся съежилась, увидев возле нее Баролли.

— Вы просили меня зайти, но вы должны понимать, что в отсутствие адвоката…

И снова Гейл оборвала ее, обхватив колени и подавшись вперед:

— Я говорю вам правду! Это же само собой разумеется. Потому что, если вы на него вышли — так это благодаря мне, я назвала вам его имя… — Она внезапно выпрямилась и взялась поправлять юбку. — Вот почему я хотела поговорить с вами — потому что хочу знать, поможет ли это мне. Я звонила в полицию, я назвала вам его имя. Если бы не я, вы бы никогда даже не допросили его!

— Да, это верно. И ваш адвокат в курсе того, что вы оказали содействие следствию тем, что позвонили в участок и предоставили полезную информацию.

— Так это поможет мне, правда? Вы ведь засвидетельствуете, что я с вами говорила? В смысле, я знаю, я пыталась остаться анонимной, но это потому, что я боялась того, что он со мной сделает, если прознает об этом.

— Разумеется, тот ваш звонок был для нас чрезвычайно важен, и я уверена, суд примет это во внимание.

— Я не могу сесть в тюрьму, вы должны мне помочь! Я не могу, я лучше порешу себя.

Девушка встала и сделала шаг к Анне, которая резко отшатнулась. И тут же почувствовала себя виноватой, когда Гейл простерла к ней руки, словно за утешением:

— Пожалуйста, помогите мне!

Анна повернулась к Баролли, который показал ей, что лучше уйти.

— Я так долго жила в страхе. Эдвард боится своего отца почти как я сама. Он неплохой человек. Если б мы могли уехать и жить своей жизнью, мы были бы счастливы. Но Чарльз не отпустил бы его. Что бы там ни сделал Эдвард противозаконного, им руководил отец и заставлял помогать ему…

Тревис подала знак сержанту закрыть дверь камеры. Гейл, казалось, этого не заметила. Может, благодаря седативному снадобью, но она словно не могла остановиться. Она все говорила и говорила. Голос ее сделался монотонным. Анна отвернулась и зашагала вслед за Баролли. Уходя, они слышали, как Гейл продолжает причитать из-за двери камеры:

— Он так много работал в поместье, а получал жалкие гроши. Он любил своих сестер и пытался защитить их, особенно Эмили. Он действительно заботился об Эмили. Он хотел иметь детей, и это было такое чудесное место, чтобы растить детей среди лесов и лошадей…

Анна направилась вверх по каменной лестнице к комнате следственной бригады, Баролли двинулся позади. Когда голос Гейл затих, Анна выказала сочувствие к девушке. Баролли, напротив, ничего подобного не чувствовал. Никакой кошмар не смог сделать из Эдварда Виккенгема мужчину, способного удержать своего развращенного отца от гнусных преступлений против молодых женщин, даже против своих дочерей. Тот факт, что Гейл позвонила к ним в оперативный штаб, назвав имя Чарльза Виккенгема, будет учтен ее защитой и, возможно, сможет убедить суд не приговаривать ее к тюремному заключению. Но как бы то ни было, им еще предстояло отыскать Чарльза Виккенгема, и покуда его не найдут, ни его будущую невестку, ни сына отпускать не следовало.

Команда экспертов-криминалистов еще трудилась в подвале, собирая образцы для анализов и всевозможные улики. Работникам при конюшне позволили заниматься лошадьми, однако вокруг особняка и всего поместья были выставлены посты.

Чарльз Виккенгем так и не обнаружил себя.

На допросе Эдвард Виккенгем то и дело перешептывался со своим поверенным. Затем он замкнулся и перестал отвечать на вопросы. Как и его невеста, он заметно побледнел, когда ему показали жуткие фотографии жертв. Когда его спросили о назначении подвала, он заявил, что вообще не знает, что там, внизу, происходило, поскольку ни разу не был туда допущен. Он настаивал, что Эмили психически больна и что нельзя верить ей на слово. Он встрепенулся, когда ему представили эротические фотографии его с мачехой, но сказал, что ей самой этого хотелось и в том, что происходило между ними, не было ничего противозаконного.

Эдвард все твердил, что не понимает, почему его задержали и почему расспрашивают о тех двух девчонках, которых он в жизни не встречал.

— Потому что те две девчонки, как вы изволили выразиться, мистер Виккенгем, были зверски убиты.

— Не понимаю. Я не имею ни к одной из них ни малейшего отношения.

Ленгтон усилил нажим, хотя и знал, что блефует. Для подкрепления своих обвинений он остро нуждался в заключении судебно-медицинской экспертизы. Спустя два часа он решил закончить допрос, но пока что отказывался отпустить как Эдварда, так и Гейл по причине их родственной связи с главным подозреваемым, к непомерному возмущению обоих адвокатов.

Было восемь вечера, когда Ленгтон созвал было совещание. Выглядел он, как и все прочие, предельно вымотанным. Посмотрев на сотрудников, он сказал, что, так и быть, всех отпускает на ночь и устроит летучку с утра.

Детективы стали расходиться по домам. Анной овладело уныние, и единственное, чего она хотела, так это добраться поскорее до дому. Они выпустили пресс-релиз и предоставили газетчикам фотографии Чарльза Виккенгема, призывая общественность к бдительности. Красная Орхидея уже в который раз запестрела во всех газетах.

Анна наконец добралась до квартиры. Поутру ожидались результаты судебно-медицинской экспертизы. Все в бригаде уповали на то, что эти данные подтвердят: они выследили того, кого надо. Хотя все это напоминало фарс: следствие могло назвать преступника, но самого-то преступника не было.

Когда Тревис направлялась в ванную, зазвонил телефон:

— Анна, это я, Дик Рейнольдс.

Она не ответила.

— Ты меня слышишь?

Анна глубоко вздохнула:

— Мне нечего тебе сказать.

— Слушай, давай забудем, как ты плеснула кофе мне в физиономию, и поговорим. Я имею в виду новые пресс-релизы.

— Иди ты к чертям собачьим! — ответила она и повесила трубку.

Телефон зазвонил снова. Анна приподняла трубку и тут же уронила ее на рычаг. «Это ж надо — какая наглость!» — подумала она.

Она приняла душ, немного прибралась и принялась было загружать стиральную машину, когда позвонили у входной двери. Тревис буквально подпрыгнула на месте и тут же порадовалась, что у нее два замка и еще цепочка.

— Алло! — взяла она трубку интеркома. Если это Джастин Виккенгем, она ни в коем случае ее не впустит. Потом ей подумалось, что это, возможно, Дик Рейнольдс.

— Привет, это я, Джеймс.

Тревис была немало удивлена, но с ним-то как раз ей не терпелось поговорить: она была уверена, что Ленгтон раздобыл какие-то новые данные. Анна открыла входную дверь, затем отперла и распахнула дверь в квартиру. Тяжелой поступью Ленгтон поднимался по лестнице. Когда он появился наконец наверху, она поняла, что шеф надрался вдупель.

— Что ж, заходи.

— Благодарю, — кивнул он и медленно подошел к Анне, обдав ее алкогольными парами. Выглядел он так, будто вот-вот вырубится, небритый, глаза воспаленные. Проходя мимо нее, Ленгтон тяжело опустил ей руку на плечо. — Ну да, я облажался.

Она закрыла дверь и едва не потеряла равновесие, когда Джеймс навалился на нее всей своей массой.

— Проходи, я приготовлю кофе.

Шатаясь, он побрел из коридора прямо в ее спальню. Анна последовала за ним и увидела, как он ничком плюхнулся на ее кровать. Она помогла ему высвободиться из куртки: точно ребенок, он вытягивал из рукава то одну руку, то другую.

— Как же все-таки эта мразь улизнула? Как он вообще мог исчезнуть? Это ж безумие, черт его дери!

Она сложила его куртку и положила на стул.

— Я должен отпустить его сына и эту глупую сучку, невесту его.

— Да, но мы пока что не получили результатов экспертизы.

— Я знаю. Но если придут результаты и мы точно узнаем, что натворил этот подонок, мы будем как просравшие свою награду идиоты, потому что он смылся прямо у нас из-под носа. Господи, как же ему это удалось?.. И знаешь, кому тут надо отвертеть яйца, — мне! Потому что следовало науськать на этого ублюдка больше полицейских, а я решил, что в наручниках он никуда от нас не денется. Вот д-дерьмо! Почему я не засадил его в кутузку, как только мы узнали, что это он? А я скажу тебе почему: потому что я хотел продлить его агонию. Пусть, дескать, прочувствует, что мы загнали его в угол! Это все мое тщеславие, моя идиотская самонадеянность!

— Он имел полное право оставаться в своем доме во время обыска. Верное это было решение или нет, но все с этим согласились.

Ленгтон криво усмехнулся и поднял руки в знак поражения:

— Я сбился с пути, Тревис.

— В смысле, с пути домой или по жизни?

— Иди сюда.

— Нет, однажды мы уже это проходили, и сейчас не лучшее время, чтобы к этому вернуться.

— Боже правый, я хочу только обнять тебя.

— Пойду-ка я, пожалуй, сварю кофе.

— Я в самом деле люблю тебя, Тревис. Почему бы тебе не забраться ко мне сюда, в постельку?

— Давай я приготовлю тебе кофе.

— К черту кофе! Иди сюда, дай я тебя обниму.

— Нет, давай я лучше сделаю тебе кофе. — И она отправилась на кухню.

И ведь об этом-то ей так мечталось: что он захочет ее обнять, заняться с ней любовью, — но ведь не пьяный же и уж точно не в том настроении, в каком он пребывал сейчас.

Когда она сварила кофе и отнесла кружку в спальню, Джеймс был уже в полной отключке. Она стянула с него ботинки и оставила отсыпаться. Ей эту ночь придется провести на диване.

Прошел еще один долгий тяжелый день, и досада от потери Виккенгема сидела в каждом из них. Засыпая, она могла лишь подумать, что, в точности как подозреваемый в деле Черной Орхидеи, их убийца сумел улизнуть от правосудия. И все они постоянно будут с этой аналогией сталкиваться, покуда его не поймают, и еще много улетит на это времени, и далеко не факт, что они его таки найдут…

ГЛАВА 19

День тридцать первый

Анна открыла глаза. После сна в неудобной позе на диване шея задеревенела. Слышался шум воды в ванной, пахло жареной ветчиной.

Она пошла на кухню и выключила гриль, поскольку бекон уже начинал обугливаться.

— Утро доброе, — сказал Джеймс, пришлепав на кухню с банным полотенцем на чреслах.

— Доброе. Как голова?

— Раскалывается. Но я ужасно голоден.

— Я тоже. Пожалуй, я сначала приму душ.

— Разумеется. А я пока сделаю яичницу. Тебе кофе?

Уму непостижимо: он ничуточки не смущался. Еще больше изумилась Анна его нахальству, увидев его одежду, разбросанную по всей спальне.

К тому моменту, как она вернулась на кухню, свою яичницу с ветчиной Джеймс уже умял, а ее тарелка стояла в гриле, готовая треснуть в любую секунду.

— Ты ешь, а я пока оденусь.

— Хорошо, спасибо.

Улыбнувшись, Джеймс протянул к ней руки. Анна приникла к нему и крепко обняла. Он зарылся носом в ее волосы:

— Спасибо за эту ночь, Тревис.

— Не за что.

— Да есть за что, я просто не знал, к кому бы еще мог пойти.

— Я рада, что ты пришел ко мне.

— Правда?

— Да.

— Ну хорошо.

Он взял в ладони ее лицо, поцеловал ее — легким, нежным поцелуем — и вышел из кухни.

— О боже, — пробормотала она. В смятении, она не могла справиться с собой и едва заставила себя позавтракать.

Спустя некоторое время Ленгтон вернулся уже одетый, сияющий, как медный самовар:

— Ну что, давай одевайся. Пора выходить.

Она молча кивнула. Он вел себя так, будто находился в собственной квартире. Даже взялся мыть посуду.

Тревис везла Ленгтона в полицейский участок. Мало-помалу его хорошее настроение улетучивалось.

— Извини за прошлую ночь, — сказал он угрюмо.

— Все в порядке. Было и было.

— Да, но мне все же следует за этим следить.

— За чем?

— За выпивкой. Ты ж знаешь, если теряешь память — пора бить тревогу. Это нехороший симптом.

— Ну, если ты понимаешь, что слишком много пьешь, ты ведь знаешь, что делать.

— Да, это так… Скажи, я сделал что-нибудь, чего мне не следовало делать?

Она рассмеялась.

— Я серьезно. Я даже не помню, как до тебя добрался.

Она продолжала вести машину, даже не глянув на него.

— Мы переспали?

— Нет, не переспали!

— Да ну? Удивительно!

— Ты вырубился.

— И я что, к тебе не приставал?

— Нет, ты был пьяный в стельку.

Он искоса глянул на нее, затем положил руку на спинку ее сиденья, тронув ладонью ее шею:

— Я люблю тебя, Тревис.

Она улыбнулась, в душе надеясь, что так оно и есть.

Между тем Джеймс умолк, только пальцы его машинально поглаживали ее затылок.

— Что, если мы его потеряли? Представление с Черной Орхидеей повторится, и моя карьера пойдет псу под хвост.

Она тряхнула головой, и он понял, что ей не нравится, как он ей треплет волосы.

— Извини, — пробормотал он и убрал руку.

— Мы его найдем, — уверенно сказала она.

В комнате следственной бригады царило оживление. Криминалисты трудились не покладая рук, и информация поступала стремительно. Эксперты еще работали и обнаруживали все новые и новые ужасающие улики. В масках и резиновых костюмах, оснащенные дыхательными аппаратами, специалисты пробирались сквозь отбросы. Чарльз Виккенгем попытался смыть улики, однако, разобрав сточные трубы и углубившись в систему канализации, они обнаружили сгустки крови.

Должно быть, Виккенгем полагал, что уничтожил все могущее указать на него, но благодаря современной науке его изобличили. Кроме того, эксперты по обрезкам начали определять то, из чего преступник составлял свои послания журналистам и Ленгтону в ричмондский участок. В его машинке для уничтожения бумаг обнаружили старые газеты, из которых он вырезал нужные буквы, а также нашли фрагменты квитанции, выданной газетой «Таймс» в соответствии с оплатой за размещение в ней объявления. Номер абонентского ящика, небрежно черкнутый на обороте конверта, что извлекли из корзины для мусора, был, возможно, одним из тех, которыми пользовался убийца, приглашая к себе на работу «личного помощника». В то же время эксперты начали изучать содержимое компьютера Виккенгема и его жесткого диска. Выяснилось, что тот посещал сайт о Черной Орхидее аж двести пятьдесят раз.

В невинном с виду семейном альбоме они с омерзением увидели много иллюстраций, вырезанных из книг о Черной Орхидее. Замысел автора «Черной Орхидеи», представившего в роли убийцы собственного отца, вырос из найденных в его доме двух до той поры неизвестных фотографий Элизабет Шорт[15]. На одной фотографии девушка была с закрытыми глазами и запрокинутой головой, лицо ее напоминало посмертную маску. На другой она подпирала рукой щеку, мило улыбаясь перед объективом. Фотографии Луизы и Шерон в тех же позах были размещены возле копий снимков Элизабет — вперемежку с фотографиями его собственных детей. По мере возрастания числа улик тот факт, что их главный подозреваемый сбежал, подогревал подспудную тревогу.

Продолжали выпускаться пресс-релизы и новостные бюллетени с фотографией Чарльза Виккенгема. Общественность призывали делиться любой информацией о его местонахождении, в то же время людей предупреждали, что не следует пытаться задержать преступника самостоятельно, а надо немедленно сообщить о нем в полицию. Между тем ни в аэропортах, ни на железнодорожных или автобусных вокзалах Виккенгем так и не засветился. Он по-прежнему разгуливал на свободе, и для Ленгтона это был сущий кошмар.

Адвокат Эдварда Виккенгема требовал от Ленгтона, чтобы тот либо предъявил обвинение его клиенту, либо отпустил его. Поверенный Гейл Харрингтон был настроен решительнее, хотя Ленгтон и настаивал, чтобы оба держались под арестом, поскольку был уверен: если Виккенгем где-то скрывается, он непременно попросит сына о помощи. Джастин проинформировали о ситуации, хотя в этом не было необходимости: в каждой газете кричали про охоту на убийцу Красной Орхидеи.

Вскоре после полудня к Ленгтону на очередной допрос доставили из камеры Эдварда Виккенгема. Ночь, проведенная в участке, в холодной вонючей камере, привела его в состояние едва сдерживаемой ярости. Поверенный попытался его успокоить, однако Эдвард заявил, что, если тот ничего не предпримет в этой ситуации, он заменит его другим адвокатом. Ленгтон уселся рядом с Льюисом, игнорируя гневную тираду раздраженного молодого человека, и снова зачитал тому его права. Опять разложил перед допрашиваемым омерзительные фотографии Луизы Пеннел и Шерон Билкин.

Эдвард чуть не завизжал. Снова и снова он повторял, что не имеет никакого отношения к их смерти, что ни с одной из жертв не встречался, — от возбуждения у него в уголках рта даже выступила пена.

Ленгтон подался вперед, понизив голос, тем самым вынуждая Эдварда умолкнуть и послушать его. Он подробно описал подвал Виккенгема и затем перешел к перечню улик, обнаруженных на настоящий момент: найденные в трубах сгустки крови, принадлежавшей Луизе Пеннел, жуткий ряд хирургических пил и ножей, порновидео, где снялся и сын главного подозреваемого. Речь Ленгтона начала производить должный эффект.

— Мы располагаем двумя сотнями записей сексуальных извращений. Там замечены и ваши сестры, так что я не сомневаюсь, что мы доберемся и до вас, мистер Виккенгем. Так почему бы вам не попытаться помочь самому себе?

— Клянусь Богом, я никакого отношения не имею к тем девушкам! Никакого! — Готовый разрыдаться, он сидел, обхватив себя руками, словно пытаясь укрыться от обвинений в какой-либо причастности к этим убийствам.

Чуть позже Эдварда Виккенгема препроводили обратно в камеру. Ему было предъявлено обвинение в противодействии следствию, а также в пособничестве и соучастии в укрывательстве тела Луизы Пеннел и тела Шерон Билкин. Он должен был предстать перед судом магистрата.

Ленгтон стоял перед следственной бригадой, вкратце излагая содержание допроса. Льюис был потрясен тем, чему стал свидетелем, и тихо сидел в стороне, проверяя запись допроса.

Шеф тронул фотографию Луизы. Как и предполагала Анна, она ответила на объявление о найме личного помощника к Чарльзу Виккенгему. По словам сына, Чарльз провел собеседование со множеством молоденьких девушек, он даже показывал ему их фотографии и резюме. Выбрал он Луизу Пеннел. Впоследствии он повел себя наподобие Свенгали, покупая для нее дорогие наряды и преподнося подарки, преимущественно наличными. Она с большой охотой участвовала в его сексуальных играх, а когда его потянуло на большие извращения, он подстрекал ее принимать наркотики или втихаря подмешивал их в ее напитки. Сын сказал, что в самом Холле Луизу не видели, — ее привозили прямо в бывший амбар. Эдвард утверждал, что у него не было с ней никаких сексуальных отношений, поскольку его отец был от нее просто без ума. Это несколько настораживало сына, поскольку, хотя девушка и была очень хорошенькая, «все же она была простушкой». Он никогда не слышал о Черной Орхидее, и отец никогда не упоминал при нем об этом. Эдвард знал, что временами его отец устраивает в подвале сексуальные оргии, но эта часть дома была для Виккенгема-младшего вне доступа. Часто его отец, подпитываемый наркотиками, сидел там дни и ночи взаперти. Потайная комната всегда была закрыта. Лишь несколько друзей отца когда-либо были туда допущены.

Эдвард перечислил друзей отца. Все они были такими же извращенцами, всех привлекали садомазохистские игрища. Виккенгем пытался и сына вовлечь в свои садистские действа, но тот быстро выходил из строя, умышленно напиваясь в хлам.

Чарльз был груб и жесток. Он очень веселился, когда сын застал его отделывающим его молодую жену. Чарльз дал ей дозу рогипнола, и она не сознавала, что делает. Потом Виккенгем-старший устроил семейный просмотр видеозаписей. Кроме всего прочего, ее заставили смотреть, как она занимается сексом со своим свекром и четырьмя его друзьями. Три недели спустя она покончила с собой.

Даже рассказывая о собственной развратной жизни и о насиловании своей жены, Эдвард не проявлял особых эмоций. Напротив, он сделался очень спокойным. Он ни разу не посмотрел на Ленгтона или Льюиса. Он говорил тихо, опустив голову. Периодически делал глоток воды и пару раз кашлянул, словно прочищая горло, но создавалось впечатление, будто говорит он о ком-то другом.

Далее Ленгтон сообщил бригаде, как однажды Чарльз Виккенгем позвонил сыну и велел ему прийти. Было это после одиннадцати вечера. Отец сказал, что ему нужно помочь перевезти кое-какое оборудование. Эдвард помог ему уложить тело Луизы Пеннел в багажник «рейнджровера». Он утверждал, что не знал, что было в черных пластиковых пакетах, но, когда поднял один из них, ему показалось, что там человеческая рука. Они вдвоем доехали до квартиры его сестры в Ричмонде. Эдварду велено было подождать в квартире и приготовить кофе. Сестра в ту пору навещала свою матушку в Милане, но у них имелся ключ. Эдвард припомнил, что было около двух часов ночи, когда он оставил отца в «рейнджровере», а вернулся тот примерно через полчаса. Как раз то время, что потребовалось на «инсталляцию» располовиненного тела Луизы Пеннел.

Пакеты для трупов, которые сохранились у его отца со времен бытности его военным хирургом, по возвращении домой были выброшены в мусорный контейнер.

Ленгтон прервался на кофе с сэндвичами, после чего продолжил. Шерон Билкин позвонила Эдварду с железнодорожной станции, попросив забрать ее. Она повстречалась в парикмахерской с его невестой Гейл. Девица даже имела наглость сообщить, что приехала повидаться не с ним, а с его отцом. Направляясь к своему коттеджу, он видел, как блондинка барабанит в парадную дверь особняка. Спустя пару часов ему позвонили, чтобы он подбросил ее до станции. Когда Эдвард вернулся, отец стоял на подъездной дорожке, сгорая от нетерпения излить на сына свою ярость. Он кричал, что Гейл — безмозглая сучка, потому что позволила этой дряни портить им жизнь, и что он собирается с этим покончить. Эдвард уверял, что больше не видел Шерон, но где-то недели три спустя в два часа ночи отец неожиданно возник возле его коттеджа.

Тело Шерон было уже упаковано в пакет и погружено в «рейнджровер». Отец сказал, что у него болит спина и ему нужна помощь. Эдвард пытался отказаться, и Чарльз дал ему пощечину. Отец пригрозил, что если сын не будет в точности выполнять то, что ему велено, то он и его невеста могут выметаться из дома ко всем чертям.

Эдвард сказал, что они долго ехали на машине, пока не оказались в поле, съехав по узкой дороге с автострады. Он помог перенести тело через грунтовку и двустворчатые ворота. Затем отец велел ему вернуться в «рейнджровер». И снова Эдвард уверял, что не видел, как отец вытряхивает тело мертвой женщины из пакета, но припомнил, что тот надолго склонился над телом. Чарльз уселся в машину и очень разозлился, увидев на заднем сиденье темно-красное пальто. Он снова отправился в поле, но на этот раз вернулся через несколько минут. Они отправились домой, и там, словно ничего не случилось, Эдварду велено было с утра пораньше подготовить лошадей.

Когда Ленгтон закончил, в комнате стояла звенящая тишина. Он протяжно вздохнул:

— Они выехали на лошадях в семь утра и подъехали близко к тому полю, где было выброшено тело, потому что он, Эдвард Виккенгем, припомнил, что видел там бордовое пальто! — Ленгтон пожал плечами. — Вот так-то, леди и джентльмены. Я намерен обратиться к магистрату, чтобы Виккенгему отказали в освобождении под залог.

Заголовки последнего номера «Ивнинг стандард» возвещали: «Разыскивается убийца Красной Орхидеи».

Анна сидела за своим столом, когда зазвонил мобильник. Это был Дик Рейнольдс:

— Привет, как дела?

Она в который раз изумилась его наглости. Он поинтересовался, есть ли какая-то возможность получить эксклюзивное интервью с Джастин Виккенгем.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Ну, учитывая, что вы упустили своего клиента, мне кажется, вы готовы принять любую помощь, лишь бы его выследить. Если б ты меня с ней связала, ты бы никогда…

— Пошел к чертям собачьим! — отрезала Анна.

— Ты уже второй раз мне это говоришь. Не очень-то любезно с твоей стороны.

— Я и не намерена с тобой любезничать.

— Почти как в прототипном деле, правда?

— Что?

— Убийцу Черной Орхидеи так и не поймали, верно?

Внезапно до нее дошло, что он, возможно, записывает ее, и она сбросила звонок. Анна так встревожилась, что поспешила к Ленгтону. Дверь его кабинета была приоткрыта. Он говорил по телефону и жестом велел Анне зайти.

— Он предстанет перед судом магистрата. Если вы желаете с ним потолковать, советую связаться с его адвокатом… Пардон? — Он послушал собеседника и затем закрыл ладонью трубку. — Джастин Виккенгем. — Он вернулся к разговору: — Я дам вам пять минут, но хочу, чтобы при этом кто-то присутствовал. — Он снова послушал, сказал, что будет ждать, и повесил трубку. — Она хочет переговорить с братцем! Ей надо вызволить сестру. Это не положено, но…

Анна кивнула и передала ему свой разговор с Рейнольдсом.

— Знаешь, эти двуликие поганцы, точно слепни, вьются над полицией. Он всего лишь пытался к нам проникнуть, так что не беспокойся об этом. — Он потянулся за своим пиджаком. — Хотя он и прав, черт его дери. И чем дольше Виккенгем в бегах, тем меньше вероятность, что мы его выследим. Мы не знаем, имеются ли у него поддельные паспорта, — знаем только, что у него есть деньги. Я связался со спецподразделением, занимающимся пассажирскими декларациями при авиаперелетах, так что они теперь с особым тщанием проверяют международные рейсы. Еще мы проверили его бывшую жену в Милане — там его нет. Одному Богу ведомо, где этот тип.

Поскольку Джастин жила недалеко от полицейского участка, появилась она пять минут спустя. Анна с Ленгтоном были в приемной. Джастин коротко кивнула Анне, затем предъявила документы:

— Мне нужна подпись брата. Это дает мне право, если надо, забрать Эмили домой. Мне необходимо там быть, чтобы приглядывать за лошадьми. У старой миссис Хеджес на все здоровья не хватит.

Анна подивилась ее спокойствию. Она ни словом не помянула, что ее отец в розыске.

— А вы не думаете, что, учитывая обстоятельства, забрать туда Эмили все же не самая лучшая идея?

Джастин ответила сардонической улыбкой:

— Ну, отец наш уж точно там не появится, верно? Так что Эми может не беспокоиться.

Ленгтон посмотрел на часы, затем уставился на Джастин:

— Вы знаете, где он?

— Нет.

— И даже не предполагаете, где он может быть?

— Нет, но я ей говорила, — посмотрела она на Анну. — Я ведь говорила вам, помните? Я сказала, что вы никогда его не возьмете, и была права.

Ленгтон с Анной оба присутствовали при свидании Джастин с братом. Ленгтон не мог допустить, чтобы Виккенгем-младший получил какую-либо возможность исчезнуть. Тот едва смог взглянуть на нее. На лице блестела испарина, от него несло давно не мытым телом.

— Подпиши в двух местах, — невозмутимо указала Джастин, и он послушно поставил подпись.

— Не знаешь, Гейл дома?

Джастин сверила его подпись и сложила бумаги:

— Миссис Хеджес сказала, что приехала то ли ее тетушка, то ли кто-то еще, чтобы ее забрать. При ней была целая куча чемоданов, и было непохоже, что она собирается вернуться.

Джастин поднялась и накинула на плечо ремешок сумочки. Она поблагодарила Ленгтона и направилась к выходу, даже не обернувшись к своему несчастному брату, который разразился рыданиями. Пятнадцать минут спустя, закрыв голову шерстяным одеялом, он под конвоем вышел из участка и был помещен в тюремный фургон, чтобы вскоре предстать перед судом. Как и сказал Ленгтон, возле здания полиции вилось множество газетчиков с фотоаппаратами. Когда машина тронулась, засверкали вспышки камер.

Эдвард Виккенгем обвинялся в запутывании следствия и в пособничестве убийству. Он назвал лишь свое имя и адрес и сказал, что не признает себя виновным. Ленгтон заявил, что он не может быть отпущен под залог, поскольку его отец находится в розыске и, скорее всего, будет просить сына о помощи. В освобождении под залог было отказано, и Эдвард Виккенгем, снова завернувшись в одеяло, был доставлен в тюрьму Брикстона.

Было уже поздно, когда Ленгтону сообщили, что экспертам-криминалистам потребуется больше времени для работы в Мейерлинг-Холле. В полицию по-прежнему не поступало никакой информации о появлении Чарльза Виккенгема. Ленгтону пришлось сделать еще одно заявление для прессы с призывом к жителям о содействии: тот факт, что Виккенгем исчез, по-прежнему муссировался в газетах и в выпусках телевизионных новостей.

Анна вернулась домой унылая и выдохшаяся и рано легла спать. Она прекрасно знала, что, несмотря на тяжкий труд следственной бригады, потеря Виккенгема аукнется им весьма существенно. Еще она в глубине души надеялась, что Ленгтон как-то выкажет, что хочет ее видеть.

День тридцать второй

Следующим утром судебно-медицинская экспертиза идентифицировала образцы крови, волос и кожи, взятые в Мейерлинг-Холле, как принадлежащие Луизе Пеннел. Обнаруженные на покрытом пластиком операционном столе волосы и следы спермы, согласно тестам на ДНК, совпадали с образцами, взятыми с трупа Шерон Билкин. Выявились еще пять различных образцов крови неизвестного происхождения.

Ленгтон стоял, засунув руки в карманы, слушая донесение Льюиса.

— Господи Исусе, сколько ж это женщин убил там у себя этот мерзавец?

Анна наблюдала, как он просматривает отчеты с новыми данными. Не исчезни Чарльз Виккенгем, они бы торжествовали этим утром. В нынешней же ситуации все чувствовали себя подавленно. Ленгтон попытался пошутить, сказав, что у них достаточно улик, чтобы за десять минут его арестовать. Он даже продемонстрировал комикс из «Дейли мейл», изображающий толпу полицейских в форме и с пустыми наручниками и подозреваемого, проползающего у них между ногами.

Ленгтон условился, что Анна с Льюисом снова отправятся с ним в Мейерлинг-Холл, поскольку главный эксперт-криминалист готов был закончить работу: ему требовалось составить официальный отчет и подписать его у Ленгтона. Все трое ехали в молчании. Бессмысленно было что-то обсуждать: ничего прояснить они там не смогут. Когда они выкатывались с полицейской автостоянки, газетчики окружили их машину. Ленгтон опустил стекло и сказал им, что полиция не ищет никакого другого подозреваемого. Затем поднял стекло и пробурчал:

— Этого вот только, черт, не можем найти.

Все трое напряглись, проезжая то поле, где было обнаружено тело Шерон. От полицейской заградительной ленты остались одни обрывки. Ленгтон указал на небольшой холм за полем, окруженный вязами:

— Вот оттуда этот ублюдок выехал на лошадях со своим сыном. Должен бы был бежать оттуда, как от хорошего пинка, при виде лежащей там девчонки с Луизиным пальто поверх нагого тела.

Также в молчании они ехали по длинной подъездной аллее, ведущей к Мейерлинг-Холлу. Теперь там виднелись сотни указателей, оставленных криминалистами в знак того, что «все чисто».

Ленгтон выбрался из машины и поморщился: его длинные ноги в тесном салоне затекли. Вдоль подъездной дорожки было еще больше желтых маркеров, указывающих на место преступления. Невдалеке в два фургона грузили оборудование экспертов. Из амбара уже принесли осветительную аппаратуру, чтобы разобрать ее и упаковать в дорогу.

Из парадной двери особняка вышел высокий седовласый ученый-криминалист Джон Макдональд, в твидовом костюме с килтом и в ярко-красных подтяжках. Пиджак он нес в одной руке, а большой планшет — в другой.

Ленгтон пожал ему руку, и некоторое время они переговаривались, после чего шеф отрекомендовал Анну и Льюиса. Макдональд координировал работу бригад экспертов-криминалистов и регистрировал их находки, прежде чем они направлялись в лабораторию. Ему не терпелось устроить для Ленгтона экскурсию по месту преступления с комментарием полученных экспертами результатов. Хотя криминалисты, по его словам, и не готовы были в оговоренный срок покинуть владения Виккенгема, некоторые участки территории и строений были уже зачищены и «отписаны» — это означало, что полицейские могут перемещаться по ним без защитных костюмов. Три дня подряд Макдональд находился в поместье денно и нощно, а некоторые его подчиненные остановились в местной гостинице.

Они стояли в гостиной, и Макдональд дотошно перечислял, какие работы в данное время проводятся в криминалистической лаборатории:

— Как улику разобрали и увезли «рейнджровер» подозреваемого, а заодно и его «ягуар» — над ними сейчас корпят эксперты в Лондоне. — Далее он устало пробежался по перечню изъятых на данный момент вещественных доказательств: — Восемь пил разных размеров, две из них электрические; девять хирургических ножей; восемь скальпелей; один операционный стол; наручники; ножные оковы; различные цепи; резиновые костюмы; шесть черных пакетов для трупов армейского образца; две бутыли с морфием; шесть больших контейнеров с кислотой; два кислотных раствора; гинекологическое оборудование; U-образная…

Анна села. Перечень был бесконечным. Макдональд монотонно перечислял названия наркотических веществ — от кокаина до героина через амфетамин и две сотни таблеток экстези. Даже пошутил насчет изрядного запаса «Виагры».

Ленгтон был следующим, кто не удержался и тоже сел, когда Макдональд сообщил, что получены положительные результаты только от половины взятых образцов крови, и продолжил зачитывать свой список:

— Белые халаты, маски, белые резиновые сапоги — аж три пары! На двух парах на заднике и подошве обнаружены следы крови.

Для его людей, сказал он, это было пренеприятнейшее задание. Сгустки крови забили систему водостока от подвала до главной канализационной трубы, поэтому ребятам пришлось шлепать прямо по фекалиям и кровяным сгусткам.

Льюис пристроился на подлокотнике того каминного кресла с «ушками», в котором Чарльз Виккенгем, бывало, сиживал с сигарой.

На одном из подлокотников дивана было пятно крови — сюда упал стороживший Виккенгема офицер Эд Харрис. Полицейского ударили тяжелым серебряным подсвечником. Край его основания оставил глубокую рану с правой стороны черепа, и парню пришлось накладывать восемь швов. Впрочем, горе-охранника уже выписали из больницы. Когда его допрашивали, что в точности произошло, он едва мог припомнить, как на него напали. Якобы Виккенгем попросил воды, а когда Харрис повернулся взять кувшин, его ударили и он потерял сознание. Харрис уверял, что отвернулся от Виккенгема буквально на несколько секунд. На сколько — было уже не важно: он невольно позволил убийце выйти и исчезнуть.

Макдональд между тем продолжал перечислять предметы гардероба, которые были увезены в лабораторию для анализа на соответствие волокон: ботинки, тапочки, свитеры, костюмы, одежда и обувь для верховой езды. Каждый предмет был тщательно осмотрен и зарегистрирован на тот случай, если будет использоваться как доказательство в суде.

В завершение Макдональд перевернул последнюю страницу и постучал ручкой по планшету:

— Итак, я полагаю, у вас теперь достаточно материала, чтобы засадить вашего клиента на очень долгий срок. Нам же еще не одну неделю трудиться в лаборатории. Возможно, тогда вам надо было его брать.

Криминалист посмотрел на часы, затем отступил к очагу. Широким движением руки он обвел кирпичную облицовку и массивную деревянную плиту, служившую каминной доской:

— Оперативникам пришлось изрядно потрудиться. У нас имелись, как вы знаете, планы особняка, амбара, конюшен, разных хозяйственных построек и коттеджа. Ребята проверили два упомянутых в списках тайника и нашли третий — за обшивкой в столовой. Исключительная находка, очень занятная с исторической точки зрения. Некоторые знатные семейства хранили множество секретов. Если бы их поймали на том, что в их домах священники совершают богослужение, они были бы повешены или четвертованы за измену, не говоря уж о потере родовой собственности. Эти потайные места очень тщательно замаскировывались, и это весьма интригующий момент!

Впервые с той минуты, как они приехали, Макдональд воодушевился. Обнаружение сверхтайных убежищ вызывало глубочайший интерес — их не помешало бы обследовать местному историческому обществу.

— Вы полагаете, Виккенгем мог укрыться в одной из таких камер? — спросил Ленгтон.

— Честно говоря, мы тоже об этом подумали, но в этой части дома таких тайников нет. Это крыло является частью пристройки, сооруженной на пару веков позднее, нежели первоначальное здание. — Макдональд в который раз глянул на часы и предложил спуститься следом за ним в подвал. — Только чтобы пролить свет на то, что вытворяло там это гнусное чудовище!

Они вышли из гостиной в коридор, миновали доспехи. Льюис приподнял забрало и хмыкнул:

— Обычная проверка!

Клацнув, забрало опустилось на место.

— Фальшивка, — презрительно фыркнул Макдональд.

Они прошли в прачечную. Все машины были вынесены из комнатки и составлены снаружи. Перегородка оказалась открыта, и, когда они двинулись вниз по лестнице, Макдональд отметил качество звукоизоляции потайной камеры:

— Мы прикинули, эти стены где-то в полтора фута толщиной плюс деревянная обшивка на два дюйма поверх толстого цементного слоя.

Разобранный подвал пах дезинфекцией. Одни каменные плиты были сняты, другие просто сдвинуты. Кругом виднелись пустые крюки, на которых прежде висели всевозможные хирургические причиндалы.

— Тут внизу он и занимался своим грязным делом. Даже снимал себя при этом: тут находились очень качественная фотокамера и видеооборудование. У нас буквально сот ни его видеозаписей. Крепкие нервы нужны, чтобы смотреть эту пакость.

Им показали разобранную раковину и водосток, и Макдональд описал, как бригада экспертов прочищала трубы:

— Бедняги часами работали в масках. Сюда, судя по всему, он и сливал кровь из тела жертвы. Теперь, по результатам тестов на ДНК, мы знаем, что большей частью это была кровь Луизы Пеннел.

Макдональд приподнял решетку, чтобы показать им вентиляционное отверстие. Детективы внимали ему молча — им казалось, будто они провели здесь целую вечность. Вернувшись обратно в коридор, Анна взглянула на часы. Посещение подвала заняло всего двадцать минут, но его сопровождал столь отвратительный по содержанию монолог эксперта, что все они мечтали поскорее выбраться на свежий воздух.

Еще некоторое время Макдональд на пару с Ленгтоном просматривали свои списки, а Анна с Льюисом в ожидании топтались перед домом. Она подняла взгляд к фронтонам и зарешеченным окнам и отступила с дорожки назад, на траву. Омерзительная сущность всего, что проделывалось в этом изящном, величественном здании тюдоровской эпохи, заставила Анну содрогнуться.

Льюис стоял на ступеньке, разглядывая клумбы и аккуратно подстриженные лужайки, ухоженные живые изгороди и статуи:

— Как, черт возьми, он это сделал? В смысле, все поместье наводнено оперативниками, криминалистами, и этот гад спокойненько себе выходит и, как нефиг делать, смывается? Как они могли его не заметить?

— Ну, судя по тому, как тут все разворачивалось, — кто знает, может, он разжился белым бумажным комбинезоном, накинул капюшон — и вот он уже как свой!

— Да, я тоже об этом подумал. Большую коробку с одноразовыми комбезами оставили-то у парадной двери.

Ленгтон наконец присоединился к ним, и они отправились к амбару и конюшням в сопровождении Макдональда, который разразился очередным долгим монологом о том, что было оттуда изъято. Канализационные трубы были раскопаны и на отдельных участках открывались взорам. И ведь сколько еще труда потребуется, чтобы вернуть все в первоначальное состояние!

Было уже начало шестого, когда Макдональд простился с ними и укатил в Лондон. Под конец он опять преисполнился энтузиазма, показывая им тайники священников. Таковые были, по его словам, только в старейшей части особняка. Одно скрывалось за широким дымоходом там, несомненно, было жутко, поскольку камера была чрезвычайно маленькой и не имела доступа воздуха. Второе убежище обнаружилось в конце той комнаты, что теперь использовалась как дополнительная столовая. Панель обшивки отъезжала вбок, открывая доступ в потайную каморку, — теперь там были сложены старые коробки и поломанные рамы для картин. Третий тайник, нигде не упомянутый, отыскался в противоположном конце этой столовой, рядом с фронтонными окнами.

Ленгтон еще некоторое время изучал отчет главного эксперта, убеждаясь, что ничего не упустил, затем поблагодарил Макдональда — тот наконец уселся в заляпанный грязью лохматый «рейнджровер» и отбыл.

Анна стояла возле патрульной машины, когда на кружной дорожке, ведущей от конюшни, появилась Джастин. На ней были джодпуры и жокейская шапочка. Она глянула на Анну и воздела трость в знак приветствия:

— Не знаете, скоро ли они отсюда уберутся и когда приведут имение в порядок?

— Нет, не знаю.

— Опасно, знаете ли, оставлять в таком виде трубы и канавы. Дождь хороший ливанет — тут будут целые реки нечистот.

— Ты переехала обратно?

— Да, присматриваю за конюшней. В коттедже-то уже можно жить — нам сказали, что там все чисто, — но тут еще целые участки, куда нам не разрешается ходить.

— «Нам»?

— Да, моя сестра здесь.

— И как она?

— Ну, она, конечно, непредсказуемая девочка, но она в порядке. Слава богу, начала есть.

И, хорошенько вытерев ботинки о железную решетку, Джастин прошла в дом. Помедлила, прислушиваясь, затем проследовала на кухню.

Миссис Хеджес стояла возле плиты, помешивая в кастрюле суп. У длинного соснового стола хватало места для троих. Над плитой крепился старый блок с веревками, протянутыми к деревянным рейкам напротив, там сушились кое-какие вещички. Эмили попыталась сдернуть высохшее белье и зацепить веревки за крюк на стене. Одна наволочка свалилась с веревки прямо ей на голову, и Эмили рассмеялась, пытаясь от нее освободиться. Миссис Хеджес быстро ухватилась за веревку, чтобы помочь девушке, которую забавляло, как то одно, то другое падало на нее с веревок.

— Я ж сказала, давай я это сделаю, но ты меня не слушаешь. А теперь гляди-ка — пара трусиков уже в супе!

Джастин пощекотала Эмили, и та плюхнулась на стул, в то время как миссис Хеджес подтянула блок и подвязала веревку.

Тут все замерли, увидев в дверях Анну.

— Я только на пару слов, мы сейчас уедем, — кивнула она.

Миссис Хеджес вернулась к супу, а Эмили вся съежилась в простеньком потертом кресле у очага.

— Ну, как ты, Эмили?

— Хорошо, спасибо.

Джастин вымыла руки и повернулась, вытирая их о старое кухонное полотенце. Она мельком глянула на Эмили, затем кинула полотенце в сторону:

— Ну что, я была права, верно? Вы его так и не взяли. Я ведь вам говорила?

Эмили опустила голову и закрыла рот рукой, точно сдерживаясь.

— Ну что ж, до свидания, — сказала Анна.

Обернувшись, она перехватила предостерегающий взгляд, который Джастин кинула сестре:

— Не смешно, Эми. Совсем не смешно!

Ленгтон сидел на переднем сиденье машины, горя нетерпением поскорее уехать. Льюис, устроившийся сзади, открыл для Анны пассажирскую дверцу, чтобы она села рядом с ним.

— Я зашла на кухню. Эмили там.

Ленгтон в ответ фыркнул. Она захлопнула дверцу, машина тронулась по изогнутой, как подкова, дороге и покатилась по аллее под нависающими над ней кронами.

— Они веселились. Особенно смеялась Эмили.

Некоторое время они ехали в полном молчании. Внезапно Ленгтон хлопнул ладонью по «торпеде»:

— Останови машину! — Он обернулся к Анне. — Повтори, что ты сказала.

— А что я сказала?

— Ты сказала, что они веселились, так?

— Да.

— Что еще?

— Ну, Джастин съязвила, — дескать, говорила она мне, что мы его не поймаем, а Эмили захихикала.

Ленгтон достал сигарету и легонько постучал ею по приборной панели.

— Слушайте, может, я чего не понимаю, но ведь этот подонок вселял ужас в своих девочек, верно?

— Да. Причем Эмили боялась его куда больше, чем Джастин.

— И Джастин привозит Эмили обратно, зная, что их папашка сбежал, так?

— Да.

— То есть снова привозит ее туда, где все это произошло.

— Ну да, это ее дом.

— Нет, она там не жила. Она сказала, что никогда не станет там жить, что ненавидит его, верно?

— Именно.

— Итак, первое: они не знают, где он, верно? В смысле, он вполне может вернуться.

— Да, но все сошлись на том, что он где-то далеко.

— И все же нашелся его паспорт. А это означает, что он по-прежнему в Великобритании. И что он намерен использовать девочек, чтобы перемахнуть за бугор или что-то в этом роде. Так?

Анна пожала плечами:

— Допустим, но он может иметь и другие паспорта — мы ж знаем, что он богат, как Крез.

Ленгтон крутнулся на сиденье, обернувшись к ним:

— Ты сказала, они веселились. И смеялась Эмили, которую он еще ребенком изнасиловал, над которой издевался и хрен знает что еще делал, когда ее оперировал?

Льюис сидел, уставясь в окошко.

— У меня это как-то в голове не укладывается. А у вас?

— Что именно? — зевая, отозвался Льюис.

— Что они сидят в этом самом доме, готовят себе обед и веселятся!

Анна глянула на растерянного Майкла, снова перевела взгляд на Ленгтона:

— Черт, они знают что-то такое, чего не знаем мы!

— Например, где он находится? — вставил Льюис.

— Точно. У него есть с ними связь.

— Думашь, он мог связаться с Джастин? — предположила Анна. — Она присматривает за имением, следит за конюшнями. В смысле, она сказала мне, что это то, о чем она всегда грезила, — держать собственные конюшни. — Анна заразилась воодушевлением Ленгтона. — Также она спрашивала меня, когда закончится зачистка имения. Оно еще под наблюдением?

— Нет, наблюдателей уже распустили. Черт, у нас было столько оперативников, не говоря уже о территориальной группе поддержки, а теперь начинать все сызнова.

Анна, однако, не была в этом так уверена. Она посмотрела на Льюиса — согласен ли он с Ленгтоном.

— То есть он находится в таком месте, что они чувствуют себя в достаточной безопасности, чтобы переехать обратно в дом? Я правильно вас понял? — уточнил Майкл.

Ленгтон глубоко вздохнул:

— Точно. И теперь мы либо возвращаемся к ним и напускаем на них всяких страхов, либо выжидаем, когда он выйдет с ними на связь. В его положении, притом что его физиономия пропечатана во всех газетах, вряд ли он будет болтаться по округе и себя обнаруживать, верно? — Ленгтон похлопал водителя по плечу. — Давай обратно. На сей раз с ними поговорю я.

Патрульная машина развернулась и покатилась по отсыпанной гравием изогнутой дороге обратно.

Ленгтон открыл дверцу:

— А вы тем временем свяжитесь с оперативным штабом. Тут надо выставить круглосуточное наблюдение. Надо записывать их телефонные переговоры. Забронируйте для нас номера в той гостинице, где останавливались эксперты.

— На эту ночь? — спросил Льюис.

— На столько, на сколько это будет нужно.

Он захлопнул дверцу и двинулся к парадной двери особняка. Из машины видно было, как он сперва подергал за веревку старинного звонка, потом позвонил в электрический.

— Как думаешь, он прав, Анна? — прищурился Льюис.

— Не знаю. Но попытка не пытка.

Джастин открыла парадную дверь.

— Привет, — улыбнулся Ленгтон, — хочу сказать, что мы отправляемся.

— Я думала, вы уже уехали.

— Нет, мы только закончили в амбаре.

— В самом деле?

— Я верну туда людей, чтобы уж точно знать, что никакого ущерба вашей собственности не доставлено и все починено. Займет это, может, пару дней. Приношу извинения за неудобства. Оборудование, оставленное в амбаре, завтра, скорее всего, соберут.

— Благодарю.

Ленгтон подступил ближе:

— Если отец ваш будет с вами связываться…

— То, разумеется, я вас об этом извещу.

— А он уже пытался?

— Что пытался? — не поняла Джастин.

— Если узнаете, где он, или у вас возникнет предположение, где он может скрываться, — позвоните мне по этому номеру. — Ленгтон вручил ей визитку.

Она взяла карточку, взглянула на нее, потом снова посмотрела на Ленгтона:

— Спасибо. Всего доброго.

Ленгтон вернулся к машине:

— Ну, теперь будем ждать.

— Наблюдателям понадобится не меньше двух часов, чтобы занять места, — отчитался Льюис. — Прослушка телефонов уже организована. В гостинице есть два свободных номера, оба двухместные.

— Мы поселимся с тобой, да? — обратился Ленгтон к Льюису, стрельнув глазами в сторону Анны.

Она смутилась, Майкл же рассмеялся и пропищал не своим голосом:

— О да, только мы вдвоем, шеф, но в смежных комнатах!

Гостиница была скромная, но очень гостеприимная, возможно, потому, что уже очень долго там не бывало столько постояльцев зараз. Поскольку багажа у них не было, Ленгтон предложил наскоро умыться-освежиться и пойти перекусить.

У Анны на этаже имелась общая ванная комната, и она решила принять душ. В дверь ее номера постучали, и Льюис нетерпеливо сообщил, что они будут в пабе через дорогу и пусть, мол, она туда к ним подходит.

К тому времени, как Анна снова оделась, ей уже не очень-то хотелось идти в паб. Она поинтересовалась у хозяйки, может ли та приготовить ей сэндвич с чаем, и, получив утвердительный ответ, достала из портфеля лэптоп и принялась составлять отчет. Минуло уже три дня и три ночи с того момента, как Виккенгем скрылся. Если, как они предположили, он просто, воспользовавшись случаем, напялил белый комбез эксперта-криминалиста и прошел неузнанным, он не успел бы спланировать свой выезд из страны. Исчез ли он в никуда, как лорд Лукан[16], или ему помогал кто-то из близких друзей?

Перенеся на лэптоп планы поместья Виккенгема, Анна попыталась поставить себя на его место. Она вперила взгляд в маленький экранчик: выйти из гостиной в коридор, отвернуть влево к парадной двери означало, что он должен был миновать множество людей. Если затем он вышел и остановился, чтобы взять из коробки бумажный комбез, где же он его надевал? Неужто его никто не видел? А если он выбрал другой маршрут, это означало, что он свернул по коридору вправо, к доспехам, миновал столовую и затем попал в коридор, ведущий на кухню. Если Виккенгем вышел этим путем, он должен был пройти мимо узкой лестницы для прислуги, что находится прямо за прачечной. В этой части дома было много полицейских. Как он сумел прошмыгнуть мимо них, чтобы попасть на кухню и улизнуть через заднюю дверь? Анна была уверена, что это не представлялось возможным, так что если он и вышел из особняка, то непременно через парадную дверь.

Размышления ее прервала хозяйка гостиницы, которая, как заказывали, принесла сэндвичи с ветчиной и чай. Она опустила поднос на стол, и Анна поблагодарила ее. Хозяйка уже хотела удалиться, но задержалась в дверях:

— Тут все обсуждают то, что произошло. И это неудивительно, ведь здесь в каждом номере селились… судебные офицеры — так их вроде бы называют.

— Да, они тут останавливались.

— Обычно я не подаю еду, но несколько раз все же тушила для них рагу, поскольку они работали допоздна, а рестораны в округе к десяти уже закрываются, во всяком случае на неделе. Тут рядом есть недорогой магазинчик, но тот закрывается еще раньше.

Анна не отвечала. Ей хотелось поскорее вернуться к работе.

— Я не знала мистера Виккенгема. Он никогда сюда не приезжал — знаете, это не место для него, — но все знают о его семье. Его дочери катались на лошадях с моей племянницей, они очень дружили. Она обычно чистила конюшни и помогала выезжать лошадей, но затем что-то случилось, и она сказала, что Эмили, их младшенькая, заболела. В общем, девочки отправились в пансион, а моя племянница пошла в местную общеобразовательную школу, так что не видела их несколько лет. Она работает сейчас в местной библиотеке.

— Весьма благодарна вам за чай.

— О, что вы, не стоит. А дом у них — памятник истории. Его даже взяли на учет в Национальном фонде охраны памятников. Для местных было бы очень здорово, если бы его открыли для публики. Семья, которая в нескольких поколениях владела им до Виккенгемов, потеряла своего единственного сына в последней войне. У них была и маленькая дочка. Однажды бедняжка забралась в одно из этих тайных убежищ святых отцов и, кажется, померла, но это было еще до того, как я сюда приехала. В шестидесятых они продали имение отцу Чарльза Виккенгема. В старые добрые времена в сады поместья пускали местных жителей для летних празднеств и пикников. А когда поместье попало к Виккенгему, он совсем запустил его. Это был позор на его голову, поскольку это действительно прелестнейший образец архитектуры эпохи Тюдоров. Все мы знаем, что, когда имение унаследовал его сын, он принялся что-то пристраивать и переделывать, чего бы ему ни за что не разрешили делать. Боже упаси поставить тут без разрешения муниципалитета хотя бы оранжерею, а ему даже убийства сходили с рук!

Поняв, что все ею изложенное оказалось по меньшей мере неуместным, хозяйка, немало сконфуженная, вышла из комнаты, к великому облегчению Анны.

Только она налила себе чаю, как послышался легкий стук в дверь. Вернулась хозяйка гостиницы — на сей раз с папкой, в которой были собраны изображения Мейерлинг-Холла, каким он был прежде.

— Мистер Макдональд весьма заинтересовался этими картинками: они показывают Холл таким, каким он был до пристроек. Вы можете видеть, как преобразился дом за века.

— Большое спасибо, я непременно это посмотрю.

— Пожалуйста. Это одно из стариннейших зданий нашего края.

На сей раз Анна встала проводить хозяйку до двери, дабы ясно показать: она хочет, чтобы ее оставили одну. Вернувшись к столу, Тревис взяла сэндвич, а другой рукой принялась листать папку. На некоторых фотографиях имелся штамп библиотеки, — несомненно, племянница постаралась. Анна подсела к столу и просмотрела всю папку. Чуть погодя она вышла в Интернет и попыталась найти побольше подробностей.

Уже после десяти Тревис наконец добралась до паба. Ленгтон с Льюисом были уже заметно подшофе. По всему столу валялся арахис и пустые пакетики из-под чипсов.

Ленгтон демонстративно посмотрел на часы:

— Что-то ты слишком долго принимала ванну.

— Я хочу вам кое-что показать. — Она присела за стол. — Я тут порылась на сайтах по национальному наследию… — Анна рассказала им о не в меру услужливой хозяйке гостиницы, затем глубоко вздохнула. — Итак, в один и тот же период были построены четыре знаменитых особняка: Баклбери-Холл, Тэтчери-Мэнор, но особенно меня заинтересовал тот, что называется Харрингтон-Холл. Он знаменит большим количеством тайных убежищ для священников, которые там обнаружились. Причем два из них нашли за последние пару лет! Всего их найдено семь, но предположительно их может быть и больше.

Ленгтон ничего не ответил, заглянув в опустевший пакетик от чипсов. Он надул его и громко хлопнул, отчего во все стороны полетели крошки.

— Давай-ка ближе к сути своего исторического экскурса, Тревис, — поторопил ее Джеймс.

— Предыдущие владельцы Мейерлинг-Холла были прямой противоположностью нынешних. Сын их умер на войне — нужно бы побольше об этом разузнать, но у них была еще и дочь. Она забралась в одну из этих потайных камер и умерла. Как бы то ни было, семейство продало, а Виккенгем купил это имение в шестидесятых.

— Слушай, спасибо тебе, конечно, за урок истории, Тревис, но он к чему-то нас все же приведет? — И Ленгтон принялся за новый пакетик с чипсами.

— Да, думаю, приведет, если ты позволишь мне закончить.

— Хочешь выпить? — вставил Льюис.

— Нет, спасибо.

— А мне еще стаканчик скотча, — сказал Ленгтон.

Льюис поднялся и направился к барной стойке. Это был настоящий старинный паб, в это время полупустой.

— Чертова лавка с чипсами закрылась, — буркнул Ленгтон, опустошив и скомкав пакетик. Китайцы тоже закрывались и не стали нас обслуживать.

Анна набрала воздуху:

— Я не думаю, что он покинул дом.

Ленгтон испытующе воззрился на нее. Прежде чем он смог что-то сказать, вернулся Льюис с новой порцией выпивки.

— Скажи еще раз, Тревис.

— Я сказала: не думаю, что Виккенгем вообще уходил из дома.

Ленгтон покрутил стакан в руке.

— Я думаю, для него не представлялось возможным выйти через парадную дверь и надеть бумажный комбез, будучи в наручниках…

— Да-да, давай ближе к сути. Это мы уже обсуждали.

— Я думаю, там может быть другое потайное место, которое мы не нашли. То есть оперативники нашли одно, не обнаруженное прежде, но могло ведь быть и еще одно. Если до сих пор еще находят тайники в особняке Харрингтон-Холл, почему бы им не быть у Виккенгемов?

Льюис посмотрел на Ленгтона, который одним махом заглотил скотч.

— Если у Виккенгема имелся еще тайник, он должен находиться где-то между коридором, старой черной лестницей и кухней.

— Итак, давайте уясним: ты говоришь, он все еще в доме?

Анна пожала плечами:

— Не знаю, возможно. Он мог бы скрыться, пока шли работы.

— Думаешь, дочери об этом знают?

— Вот тут-то я захожу в тупик, потому что, как ты верно заметил, они не ведут себя так, будто боятся, что он рядом. — Она помолчала. — Это была всего лишь моя догадка.

Льюис поднялся и зевнул:

— Все, я выдохся.

— Сядь, — отрезал Ленгтон. — Итак, Тревис, что, если ты права?

— Ну, мы как-то сосредоточились на дочерях, но в этом доме есть и еще кое-кто — старая экономка. Ее спальня как раз над старой черной лестницей. Что, если она одна знает, где он находится? У Виккенгема есть деньги, но все его банковские счета не тронуты. Мне же она говорила, что у нее имеются сбережения за несколько лет. Миссис Хеджес много лет жила в имении, не платя за жилье, так что у нее должна была скопиться кругленькая сумма. Может статься, она помогла ему исчезнуть и дала на это деньги?

Вместе они двинулись через дорогу.

— Джастин сказала, что ей позвонила миссис Хеджес, — продолжала Анна. — Помните, когда она явилась в участок подписать у брата документы для выписки Эмили, — могла она тогда ей сказать?

— Что именно сказать?

— Что в имении безопасно, например. Что их отец не вернется. Джастин все твердит, что нам ни за что его не арестовать.

Ленгтон обнял ее за плечи:

— Умница, Тревис. Твоя маленькая головка всегда хорошо соображает.

Она поежилась, освобождаясь от его руки:

— Что, если я права?

— Завтра первым делом мы это выясним!

— А почему не сейчас? — предложила Анна.

Ленгтон криво ухмыльнулся:

— Потому что после двух пакетов орешков и бог знает скольких пачек чипсов мне пришлось выпить столько, что с трудом иду прямо!

ГЛАВА 20

Анна терпеть не могла, когда у нее не оказывалось при себе зубной пасты или лосьона, но все же она умыла перед сном лицо и промокнула полотенцем. У нее не было даже косметики, чтобы как-то подкраситься утром! Одежда вся помялась. Впрочем, трусики она все же постирала над раковиной и повесила сушиться на батарее. Голая, она забралась в постель и натянула на себя фланелетовые простыни. Наволочка явно была накрахмалена.

Ей слышно было, как храпит Льюис в номере ниже этажом, как расхаживает взад-вперед Ленгтон. Все, что сказала Анна, теперь прокручивалось в его голове.

Тревис не могла уснуть. От ворсистых простыней ей хотелось чесаться. Она встала и налила себе воды из графина, напоминавшего банку для хранения лекарств.

В дверь легонько постучали. Через мгновение она услышала шепот Ленгтона:

— Ты не спишь, Анна? Это я.

Анна поколебалась, затем завернулась в простыню и отперла дверь.

— Я только что принял холодный душ — тут так рано отключают горячую воду! — На нем была рубашка и полотенце вокруг бедер. — Можно я войду?

Она кивнула и открыла дверь пошире.

— Льюис пыхтит, как паровая машина. Никак не уснуть.

— И мне не спится. Выпить у меня нечего, так что ничего предложить не могу.

— В самом деле?

— Уж извини.

— Прости, я пошутил, но, похоже, неудачно.

Джеймс сел на край кровати. Она опустилась в кресло у окна.

— Так что ты хочешь? — спросила Анна.

— Я?

— Да, ты. Хочешь поговорить о нашем деле?

— Нет, не хочу.

— Если ты хочешь, чтобы я разделила с тобой постель, то не думаю, что это самое подходящее время и место.

Он похлопал ладонью по покрывалу:

— А по-моему, место вполне даже ничего.

— Ну а по-моему — нет. Во-первых, ты напился, а во-вторых, я не думаю…

— Всегда-то ты думаешь, — оборвал он. — Ты когда-нибудь делаешь что-то без этих своих мозговых клеток, что постоянно работают?

Она отвернулась.

— Иди сюда, — протянул он руку. — Господи, Анна, ну чего ты хочешь?

— Послушай, я не та, с кем можно по случаю провести ночку в гостинице.

— Но мы уже были с тобой в постели.

— А то, думаешь, я этого не знаю! Я не хочу быть просто удобной партнершей для секса. Как ты сказал, мы с тобой это уже проходили.

— Да, и ты сама не захотела продолжать наши отношения. Так чего ж ты беспокоишься?

— Может, я хочу большего.

— Чего большего?

Анна покачала головой:

— Зачем ты так поступаешь со мной?

— Анна, как я с тобой поступаю? Я хочу разделить с тобой постель, хочу держать тебя в объятиях, заниматься с тобой любовью…

— Потому что Льюис храпит и ты не можешь уснуть в вашей комнате этажом ниже?

Он поднялся и шагнул к ней:

— Что, если я уже несколько недель все хочу тебе это сказать. С того момента, как мы начали расследовать это дело, я хотел…

— То есть с профессором Марш не выгорело? — перебила она.

— Что?

— Брось! Ты ж повсюду с ней таскался!

— Ты что, так и не просекла?

— Чего я не просекла?

— Что она лесбиянка. У нее, знаешь ли, свои отношения с госпожой коммандером.

Анна оторопела.

— Так что пойдем-ка в постельку — или мне вернуться к Льюису и прижаться к нему?

Анна осталась сидеть в кресле, и он подошел ближе:

— Анна, если ты не хочешь секса, я согласен, я просто обниму тебя.

— Возвращайся в свою комнату. Нам обоим нужно восстановить силы и утром быть в полной готовности.

Он направился к двери, но, приоткрыв ее, развернулся:

— Если ты хочешь каких-то долгосрочных обязательств, то я не могу тебе этого дать.

— Я знаю, но я не могу быть для тебя случайной партнершей, поскольку ты мне действительно очень нравишься. Точнее, я думаю, что, наверно, люблю тебя, так что пойми: для меня это далеко не так просто.

— Любишь меня?

— Да.

— Что ж, это меняет дело, не правда ли? Увидимся утром, Тревис.

Она сидела в кресле, готовая расплакаться. Если бы он коснулся ее, поцеловал, она не в силах была бы ему отказать. Ничего на свете ей сейчас так не хотелось, как того, чтобы быть подле него, — на фланелетовых простынях или нет, уже не важно.

День тридцать третий

Ленгтон с большим аппетитом проглотил свой завтрак, почти ни разу не взглянув на нее. Ей даже подумалось: может, он напился давеча сильнее, нежели ей показалось, и вообще забыл, как приходил к ней в номер?

Позвонили из местной полиции, сказав, что ни в поместье, ни за воротами ничего подозрительного не замечено. Они поставили машину где-то на задах и на протяжении ночи время от времени объезжали территорию. Одна машина по-прежнему занимала позицию на некотором отдалении от подъездной аллеи. Когда приедет команда наблюдателей, местных полицейских снимут.

— Если, как подозревает Тревис, Виккенгем укрылся в Холле и затем у него было время выбраться — это только напрасная трата времени. Если же, с другой стороны, мы допросим с пристрастием всех трех — эту Эмили, Джастин и старую экономку — и немножко надавим на них, чтобы они выболтали, что же в точности там произошло, мы, возможно, получим результат. Пока что Виккенгем нигде так и не показывался. Баролли с остальной бригадой допросили всех, кто с ним общался. Ни один не показал, что видел его или как-то связывался с ним, и, признаюсь, мы реально прижали его дружков теми фотографиями. Каждый из той компании проклинал себя, предвкушая, как его участие в развратных вечеринках будет освещено в прессе.

Говорил он в промежутках между тем, как набивал рот яичницей с беконом, одновременно намазывая на тост масло и выпивая одну чашку кофе за другой.

Льюис ничего не говорил. Есть он не ел, но приводил себя в чувство кофе, закусывая его парацетамолом.

Ленгтон подчистил тарелку и отодвинул ее в сторону.

— Еще я попросил Баролли порыться в старых выпусках каких-нибудь газет на предмет каких-нибудь подробностей о том семействе, что прежде владело поместьем. Но это было очень давно, так что мы едва ли что-то добудем. Он взглянул на часы и позвонил узнать, вернулся ли водитель, чтобы доставить их обратно в Мейерлинг-Холл. — О’кей, он будет через десять минут, так что пойду оплачу счет и проверю, чтоб вас выписали. — Он отодвинул назад стул, утерся носовым платком и быстро вышел.

— Проклятье, не понимаю, как у него это получается! раздраженно проговорил Льюис. — Так лихо набрался с вечера — и с утра как огурчик. Еще и расхаживал всю ночь по номеру, то и дело кому-то звоня.

Анна намазала на тост джема. К яичнице с беконом она почти не притронулась.

— Он и меня уже издергал. То есть я-то ему всего лишь озвучила свою мысль.

— Ну да, я тоже об этом подумал. Но давай-ка посмотрим правде в глаза: мы ведь уже сделали все, что могли. В смысле, мы всех уже доконали, выискивая этого сукина сына.

В дверях возник Ленгтон:

— Машина пришла, поехали!

Анна глотнула напоследок кофе и прихватила с собой тост.

В молчании детективы ехали к Мейерлинг-Холлу. На полпути они увидели местную патрульную машину и остановились. Ленгтон выбрался из автомобиля и переговорил с водителем.

— По-прежнему никакого движения, — сообщил он, вернувшись. — Никто возле поместья не появлялся, и никто его не покидал.

Они подъехали к дому. Ленгтон посмотрел на часы:

— Ну что, план работы такой: каждому по человеку. Может, по отдельности что-то и накопаем. Пошли!

Они двинулись было к парадной двери, когда Ленгтон жестом показал, что войдут через задний вход и проберутся кухней. Они постарались произвести как можно меньше шума, пройдя по гравиевой дорожке через ворота в находившийся за кухней сад.

Ленгтон замер перед дверью. Стало слышно, как кто-то напевает, — по голосу похоже было на Джастин. Ленгтон резко толкнул дверь, повернув ручку, — дверь открылась.

Джастин несла к столу пакет с кукурузными хлопьями, у Эмили в руках была бутылка молока, миссис Хеджес наливала кипяток в заварочный чайник. Все три изумленно обернулись. Эмили от неожиданности выронила бутылку молока, и она разбилась о плиточный пол.

— С добрым утром, извините за неожиданность.

Джастин кинула пакет на стол и метнулась к раковине за тряпкой. Эмили в страхе посмотрела на сестру.

— Все в порядке, не волнуйся, — бросила та. — У нас есть другая бутылка. Только собери осколки, ладно? И смотри не порежься. Клади их на сушильную доску.

Эмили послушно все собрала, после чего Джастин кинула на пол мокрую тряпку.

— Нам надо бы задать вам несколько вопросов.

— О чем теперь? — вскинулась Джастин, выполаскивая тряпку.

— Не изволите ли вы, миссис Хеджес, пройти с детективом-сержантом Льюисом?

— Я?

— Да, это не займет много времени. Если Эмили будет угодно пойти с детективом Тревис, то я останусь здесь и побеседую с вами, Джастин.

Девушка швырнула тряпку в раковину:

— Не выйдет. Если хотите с кем-то из нас поговорить, то мы требуем присутствия адвоката. И вы не смеете сюда вторгаться.

— Боюсь, что смеем, мисс Виккенгем, наши ордеры на обыск еще имеют силу. Так что мы можем по-быстрому сделать свое дело и уйти или можем препроводить вас в участок и допросить там. Миссис Хеджес, что вы об этом думаете?

— Оставайтесь на месте! — рыкнула на экономку Джастин. — Они просто блефуют. Я знаю закон… Пойду-ка я взгляну на лошадей.

— Вам придется с этим подождать.

— Нет, не придется. — И Джастин подступила к ним, уперев руки в боки.

— Придется-придется. А теперь, если вам надо вызвать к себе адвоката, звоните, мы можем подождать. — Ленгтон знал, что их ордеры на обыск предполагают всего один визит, и, конечно, он блефовал. Однако это сработало.

— Что вы хотите узнать? — спросила Джастин.

— Нам надо задать несколько вопросов. Это не займет много времени.

— Вопросы о чем? Нас снова и снова допрашивают, и ничего нового мы вам уже не скажем. Мы не знаем, где он: ни с одной из нас он не связывался. Об этом вы хотели спросить?

— Почему бы вам не позвонить своему адвокату, если уж вам так нужно его присутствие? — молвил Ленгтон и выдвинул стул, чтобы сесть.

— Проклятье, еще только девять часов! — разозлилась Джастин.

Ленгтон повернулся к Анне и Льюису и пожал плечами:

— Посидим подождем.

Джастин оглядела их и тоже села:

— Никуда мы не пойдем. Давайте спрашивайте, что вы там хотите узнать, и оставьте нас в покое.

— Кто связывался с вами перед тем, как вы пришли в полицейский участок, чтобы получить подпись брата?

— Миссис Хеджес. Она позвонила сказать, что тут целая армия бродит по дому в поисках папы.

— Итак, миссис Хеджес, вы позвонили Джастин, чтобы сказать что?

— То, что вам сказала Джастин. Я подумала, ей не помешает знать, что тут происходит.

— И этого было для вас достаточно, чтобы договориться о возвращении Эмили домой?

— Да, — перехватила инициативу Джастин, — миссис Хеджес сказала, что отец арестован и что Эдварда посадили за решетку. А то вы сами не знаете! Вы же меня там видели. И присутствовали при моем разговоре с Эдвардом. Мы уже со всем этим разобрались.

— Да, я знаю, но почему вы решили, что будет безопасно привезти Эмили обратно домой?

— Это же очевидно, черт возьми! Вы же арестовали папу!

— А если у нас недостаточно улик, чтобы предъявить ему обвинение?

— Было же ясно, что у вас их до хрена!

— Пожалуйста, спокойнее, мисс Виккенгем. Если вы знали, что тут достаточно улик, чтобы выписать ордер на арест вашего отца, выходит, ваше утверждение, будто вы не знали, что тут происходило, было лживым?

— Ни хрена подобного!

— Но вы только что заявили, будто знали, что вашего отца арестуют, а значит, вам известно было, что он виновен. Поэтому вы виновны во введении следствия в заблуждение, что может рассматриваться как пособничество убийству.

— Это неправда. Это же просто смешно!

Ленгтон снова блефовал, пытаясь взять ее на испуг. Как и прежде, это возымело действие.

— Итак, миссис Хеджес, что конкретно вы сказали мисс Виккенгем, когда позвонили ей?

Миссис Хеджес вся тряслась и заламывала руки. Джастин заговорила за нее:

— Вот что она сказала: что вся полиция тут и что отец арестован. Хотите, чтобы я это повторила еще раз?

— И все же он еще находился в доме, и для вас, Джастин, немедленно начать договариваться привезти сестру домой…

— К тому времени его уже не было, — подала голос миссис Хеджес, которой для этого пришлось прокашляться, так сильно она нервничала.

— Не было?

— Да, он уже исчез. Потому-то я и позвонила Джастин.

— В какое точно время?

Теперь она не на шутку взволновалась. Она посмотрела на Джастин и снова перевела взгляд на Ленгтона.

— Я не знаю, утром.

— А поточнее?

— Не знаю. Я не могу припомнить.

— Оставьте ее в покое, она ничего противозаконного не совершила, — сердито сказала Джастин и приобняла пожилую женщину.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, но, видите ли, очень важно выяснить, когда точно вас проинформировали, что отец ваш покинул дом и что теперь вы спокойно можете привезти сюда Эмили.

— Ну, это было до того, как я прибыла к вам в участок, незадолго до полудня.

— Ага. И это совпадает со временем исчезновения вашего отца?

— Вы хотите сказать — с побегом? Называя вещи своими именами, он от вас сбежал и вы не можете его найти, а потому выспрашиваете у нас. Итак, мы не знаем, куда он отправился, мы с ним не связывались, мы не знаем, где он, черт подери, находится, и это вообще нас не колышет!

— Но вы ведь абсолютно точно знали, что он не вернется, иначе не привезли бы Эмили домой.

— Да уж тут ей куда лучше, нежели в этой чертовой психушке.

— А почему вы не забрали ее к себе в квартиру?

— Потому что — сколько можно повторять! — я вернулась сюда, чтобы приглядывать за лошадьми, и было вполне логично взять сюда с собой и Эмили.

— Даже если ваш отец может вернуться?

— Господи, с чего бы это ему вернуться?! Тут ваши патрульные машины ездят взад-вперед, и кругом полиция. Разумеется, он сюда не вернется. Надо быть сумасшедшим, чтобы вообще это пришло в голову. Он же умный человек!

— То есть вы знаете, где он?

— Нет, не знаю. Мы в это не посвящены, ясно вам? Но любому полудурку понятно, что он не собирается вернуться, потому что его тут же заберут!

— То есть он с вами как-то связался?

— Нет! Господи, сколько можно говорить! Он не звонил, он не пытался ни с кем из нас поговорить.

— Так где он?

— Мы не знаем!

— У него нет паспорта, нет наличных денег. Где, по-вашему, может скрываться человек столь долгое время?

— Поспрашивайте у его ненормальных приятелей. Может, они его укрывают — как когда-то друзья прятали лорда Лукана.

— Мы уже допросили всех его знакомых, о которых нам известно.

— Так они вам соврут — недорого возьмут! Им совсем неинтересно марать руки, но он мог шантажировать их, чтобы они ему помогли. Идите и делайте свою работу — допрашивайте их, а нас оставьте в покое.

— Как я сказал, мы уже это сделали и совершенно уверены, что никто из них не помог вашему отцу скрыться. Все они раскиданы на немалом расстоянии отсюда, и как он мог бы до них добраться?

— Вот вы мне это и скажите, — снова уперла она руки в боки.

Ленгтон помолчал. Взглянул на Тревис и вздохнул:

— Видите ли, мисс Виккенгем, мы пришли к заключению, что ваш отец вообще не покидал этого дома.

Возникла пауза, после чего Джастин рассмеялась и потрясла головой:

— Ха, вы ж чертовски долго тут искали! Если он был тут и они не смогли его найти, то все это прямо какая-то комедия! Уверена, что, теряя время здесь, вы его не найдете. И я ведь ей говорила! — указала Джастин на Анну. — Я ж сказала, что вы никогда его не поймаете, и так оно и есть. — Затем она взглянула на Эмили, которая сидела с опущенной головой, покусывая ногти. Джастин подошла к ней и обхватила ее руками. — Все в порядке, Эми. Не расстраивайся, все в порядке.

— Миссис Хеджес, — повернулся Ленгтон к экономке, — я полагаю, во время обыска вы были у себя в спальне. Верно я говорю?

— Да, сэр, я оттуда не выходила. То есть выходила, только чтобы сделать себе сэндвичи и чашку чая. Мне велено было оставаться в моей комнате, и я выходила оттуда только для этого. А на кухне все это время находились офицеры полиции.

— Вы что, думаете, она спрятала его у себя под юбкой? Какая нелепость! — снова встряла Джастин.

— Будьте так любезны пройти с детективом-инспектором Тревис в вашу комнату, миссис Хеджес.

— Зачем?

— Нам хотелось бы кое-что проверить.

Миссис Хеджес посмотрела на Джастин, которая, улыбаясь, пожала плечами:

— Разумеется, отведите их туда. Я займусь завтраком.

Анна последовала за миссис Хеджес с кухни и поднялась по узкой лестнице, обходя стопки аккуратно сложенных там простыней и полотенец. Миссис Хеджес открыла дверь в свою спальню:

— Здесь уже искали, причем дважды.

— Да, я знаю, но мне нужно увидеть все самой. Спасибо!

Она оглядела аккуратную комнатку с немногочисленной мебелью. Низенькая подставка для ног возле кресла-качалки. Односпальная кровать с железными спинками и лоскутным покрывалом. Старомодный платяной шкаф и комод плюс две небольшие горки по обе стороны от кровати. Если бы кто-то и попытался тут спрятаться, его легко бы увидели.

— Это старейшая часть дома, не правда ли? — сказала Анна, приветливо улыбнувшись.

— Да, старейшая. Окна тут выходят в сад, так что здесь очень тихо.

— Да, я помню, вы говорили мне, как оставались здесь, когда по выходным в доме шумели гости.

— Да.

Миссис Хеджес заметила, что Анна смотрит на две панели на стене, частично сдвинутые назад:

— Это полицейские сделали. Тут фальшивая стена: сюда установили панели, чтобы я могла вешать картинки. За этими секциями толстый камень. — Экономка указала на гладильную доску. — Здесь я глажу, поскольку прачечная отсюда далеко. Надо ж мне было чем-то заниматься!

— Много у вас тут было наличных денег?

— Простите?

— Какие-нибудь сбережения? Вы держали их здесь?

— В основном да. Я не очень-то доверяю банкам. Моя сестра связалась с фирмой, которая выудила у нее все сбережения, так что я обычно держу свои здесь.

— Они по-прежнему у вас? — указала Анна на ящик.

— Мои деньги?

— Да. Они в целости?

Пожилая женщина выдвинула ящик и извлекла оттуда жестяную коробку из-под печенья:

— Да, они все здесь.

— То есть вы никаких денег мистеру Виккенгему не давали?

— Нет-нет, он даже и не знал, что у меня они есть. Это на самом деле был мой секрет. Жалованье мне переводили на счет в местном банке. А эти деньги мне перепадали как чаевые от гостей.

— А сколько у вас скопилось денег, миссис Хеджес?

— О, знаете ли, много.

— Ну сколько примерно?

— У меня не меньше семидесяти двух тысяч фунтов.

— И в последнее время вы ничего из этой суммы не тратили?

— Нет, что вы, я ведь не выходила из дому.

— Ясно, спасибо.

Анна двинулась было на выход, но пожилая экономка поймала ее за руку:

— Оставьте их. Они ни в чем не виноваты. Может, теперь, без отца, они хоть смогут нормально жить.

Анна поколебалась:

— Но ведь он может сюда вернуться, миссис Хеджес. Не сейчас — так когда-нибудь. Если он вернется, вы знаете, они из страха перед ним станут выполнять то, что он захочет.

— Я буду с ними, и он не вернется.

— Как вы можете быть в этом уверены?

Миссис Хеджес, избегая взгляда Анны, уставилась в пол:

— Потому что я их защищу.

— Вы?

— Да, я. Я позаботилась о них.

— Что вы имеете в виду?

Последовало молчание. Миссис Хеджес покусала губу.

— Я имею в виду то, что всегда пыталась делать, когда они были детьми.

— Но вам не удалось их защитить: вы же знаете, что он сделал с Эмили.

Та не ответила.

— Миссис Хеджес, две молоденькие девушки, которые ненамного старше дочерей Виккенгема, были жесточайшим образом убиты.

— Я знаю. Теперь я это знаю.

— Если он сюда вернется, вы знаете, он сумеет подчинить девочек своей власти и заставит их делать то, что он захочет.

Не успела экономка ответить, как Анну вызвонил Ленгтон. Она помедлила, затем поблагодарила миссис Хеджес. Вместе они спустились по узкой черной лестнице в коридор. Ленгтон стоял там вместе с Льюисом:

— Зря теряем время. Если сестры что-то знают, они не собираются нам это говорить. Если они хотят общаться с нами в присутствии адвоката, мы можем или подождать, или убраться восвояси.

Они таки решили убраться восвояси. Все трое вернулись к патрульной машине. Анна изъявляла желание остаться, но Ленгтон уже исчерпал лимит терпения. Он прислонился к капоту:

— Послушай, если они и знают, где он, — они отказываются это сообщить. Мы уже накатали непомерные счета, чтобы переливать тут из пустого в порожнее, и я хочу вернуться в Лондон и ответить коммандеру, что она как в воду глядела.

Анна скрестила руки на груди:

— Что? Мы что, уже притомились, Льюис?

— О да, эта Джастин та еще штучка.

— А я не удовлетворена!

Ленгтон рассмеялся, и Анна повторила:

— Да, не удовлетворена. Пойдемте-ка со мной, вы двое. Пожалуйста, всего на несколько минут.

Недовольные, они вернулись в дом. Джастин встретила их в коридоре:

— Вы что, решили тут поселиться или как?

Анна посмотрела на нее, но не стала выдавать свои намерения:

— Можешь побыть с нами, если хочешь, мне надо только…

— Да делайте вы что хотите! Лично я собираюсь позавтракать! — И Джастин ушла на кухню, хлопнув дверью.

Анна оглядела коридор:

— Итак, по всему коридору у нас работают эксперты-криминалисты, еще несколько обследуют столовую, снаружи здания еще бог знает сколько полицейских.

— Давай короче! — оборвал ее Ленгтон.

Анна прошла в гостиную:

— Я — Виккенгем, и у меня появилась возможность вывести из строя офицера. Куда я отсюда пойду? Полезу по каминной трубе? Нет, туда не забраться, поэтому я отчаянно хочу добраться до двери, где вы сейчас стоите.

— Господи, Анна, все это уже отработано!

Она ринулась мимо них в коридор:

— Справа — полная кухня копов, слева — парадная дверь, за которой, снаружи здания, еще больше полицейских; по подвалу ползают криминалисты. Выходит, единственный путь, которым он мог воспользоваться, — это черная лестница. Если он добрался до лестницы, он вполне мог попасть в комнату миссис Хеджес. Это заняло бы максимум пару секунд.

— Но она была у себя, и она клянется…

— Что бы она там ни утверждала — это может быть ложь. Что, если он заскочил туда и она сумела его спрятать?

Ленгтон вздохнул:

— Ее комнату обследовали несколько минут позднее, и экономка была там одна. Все это уже перепроверили, Тревис.

— Я знаю, но это единственный маршрут, которым он мог воспользоваться.

— Он не был в ее спальне: ее в считаные секунды осмотрели.

— Значит, остается эта часть дома.

Анна прошла к узкому колодцу черной лестницы. Они втроем остановились перед ней, глядя на череду ступеней.

— Это тоже старейшая часть первоначального строения.

Ленгтон посмотрел на Льюиса:

— Отсюда с ковра забирали пруты?

— Да черт его знает!

— Судя по ковру, они тут были.

Анна опустилась на четвереньки, проползла четыре ступени вверх и там отодвинула в сторону кипу простыней и полотенец. После чего села на корточки, подергала лестничный прут — и он остался у нее в руке. Наклонившись ниже, она смогла увидеть отверстие не больше дюйма шириной.

— Мне нужно что-нибудь вроде фомки, чтобы это открыть. Вам видно щель?

— Да, мне видно щель, но эта чертова лестница тут с шестнадцатого века! Разумеется, в ней есть щели!

— Это не просто щель. Отодвинь ковер.

Ленгтон с Льюисом отогнули старый лестничный ковер. Анна поработала пальцами в щели, и половица на ступеньке немного сдвинулась.

— Боже правый, что это?

Анна отшатнулась назад, поскольку ей в нос ударил зловонный дух. Ленгтон подступил, чтобы помочь. Деревянная доска отползла в сторону. Анна увидела внизу пространство размером не больше гроба.

— Возможно, это еще одно укрытие для священника, которое маскировалось лестничным ковром. — Анна достала носовой платок и закрыла лицо.

Ленгтон заглянул в темное углубление, но ничего не смог увидеть. Он скользнул рукой в отверстие и отпрянул:

— Возьмите фонарь: там, внизу, что-то запихано.

Анна с Ленгтоном сидели бок о бок на нижней ступеньке, пока Льюис не сбегал к машине и не вернулся с фонарем в руке.

Ленгтон посветил в тайник. Луч света выхватил из мрака лицо Чарльза Виккенгема, с искаженным в немом крике ртом. Тело его было втиснуто в маленькое пространство; его руки, все еще в наручниках, вцепились ногтями в ступеньку, пытаясь ее открыть. Тайник был такой тесный, что тело было сдавлено с боков. Из-за трупного окоченения оно задеревенело и пальцы походили на когти.

Ленгтон в шоке сел на ступень. Анна посмотрела на стопку простыней и полотенец:

— А этим закрыли доступ воздуха.

На кухне Джастин отошла от двери.

— Они его нашли, — прошептала она.

Ни миссис Хеджес, ни Эмили не могли вымолвить ни слова. Джастин хохотнула:

— Ну и ладно, хоронить самим не придется. Мы не знали, что он там, верно? — Она выразительно посмотрела на экономку. — Не знали! Так что ведем себя так, будто понятия не имеем, что произошло. Никто ничего не сможет доказать. Главное — быть настороже.

— А если они узнают, что я сделала?

— Не узнают, уж поверьте мне. Вы об этом ничего не знаете — и точка!

Миссис Хеджес заплакала:

— Но ведь это я сделала, я. Я ведь знала…

Джастин крепко ее обхватила:

— Нет, не вы. Вы просто сложили там белье, потому что прачечной нельзя было пользоваться, верно?

Миссис Хеджес утерла глаза, и Джастин снова ее обняла:

— Мы здесь, и нам никого не надо бояться. Только ведите себя так, как я вам сказала. И тебе, Эми… Эмили!

Сестра наливала молоко в чашку с кукурузными хлопьями, но та уже наполнилась, и молоко лилось через край, растекаясь по столу и капая на пол.

— Эмили! Посмотри, что ты делаешь!

Джастин вырвала из рук сестры бутылку и поставила обратно в холодильник.

— Бери тряпку и убирай это безобразие! Сию же минуту!

Эмили сидела, безучастно опустив голову:

— Ты сказала, его здесь нет.

Трудно было утешать одновременно плачущую миссис Хеджес и встревоженную Эмили. Джастин глубоко вздохнула и обняла сестру:

— Тш-ш-ш… Посмотри на меня, Эми. Он больше сюда не вернется, даю тебе слово. Клянусь тебе!

От воя сирены «скорой помощи» даже Джастин подпрыгнула на месте. Эмили вскочила и метнулась к двери:

— Они приехали за мной!

— Нет, нет! Просто побудь здесь, с миссис Хеджес. Ради бога, миссис Хеджес, возьмите себя в руки и присмотрите за Эми. Я пойду посмотрю, что происходит.

Джастин вышла из кухни в коридор, и там ее перехватил Ленгтон:

— Пожалуйста, оставайтесь на кухне, мисс Виккенгем.

— Что происходит?

— Вы обо всем вскоре узнаете. Просто вернитесь на кухню.

Он знаком велел Анне отвести Джастин обратно на кухню. Миссис Хеджес взбивала вилкой яйца для яичницы-болтуньи, Эмили была у нее на подхвате. Обе они повернулись, когда Джастин показала рукой на Анну:

— Она посидит тут с нами. Хотите болтунью? Мы очень любим, когда она жарится и шкварчит в масле.

— Нет, спасибо. Может, угостите кофе?

— Сейчас сделаю. Черный или с молоком?

— С молоком, без сахара.

Анна подсела к большому столу. С одного его конца капало на пол молоко. Джастин занималась тем, что вытирала под столом.

— Что там такое произошло? — спросила девушка.

— Мы кое-что проверяем.

— Это «скорую» мы сейчас слышали?

Анна не ответила. Из коридора донеслись голоса. Джастин поставила на стол чашку с кофе и пошла к двери. Анна попросила ее оставаться на кухне.

— Почему?

— Потому что я тебя об этом прошу.

— Но мне надо проведать лошадей. Их надо кормить и выезжать.

— Они подождут. Я дам тебе знать, когда сможешь к ним сходить.

— Вы не понимаете, они не могут ждать. Они всегда получают по торбе, совершают утреннюю прогулку, затем возвращаются в стойла. А когда мы все вычистим, то выводим их на тренировку.

— Там же по-прежнему работают два парня, разве не так?

— Да, но мне надо приглядывать за тем, что они делают.

— Не сомневаюсь, что они сделают все необходимое.

Два парамедика опустились на колени перед тайником, пытаясь выяснить, как же им извлечь оттуда тело. Голова Чарльза Виккенгема была запрокинута, рот широко открыт. Через несколько часов трупное окоченение пройдет, что значительно облегчит извлечение тела. Парамедики захватили с собой веревки, чтобы протянуть их под мышками умершего, но стенки камеры оказались вплотную к телу.

Ленгтон предложил подцепить его за голову и вытянуть наружу. Он сказал, что если тело туда запихали, значит, оно должно оттуда и выйти. Вонь от разлагающегося трупа была непереносимой. Льюис даже немного отступил. Попытались убрать ступеньки сверху и снизу от щели, но там оказался бетон.

Льюис отправился на кухню сменить Анну, которая сидела, наблюдая, как Эмили и миссис Хеджес дожаривают яичницу. Он отвел Тревис в сторонку, и они пошептались, после чего Анна кивнула и подошла к Джастин:

— Могу я с тобой минутку поговорить наедине.

Джастин пожала плечами. Через заднюю кухонную дверь они вышли в сад.

— Мы считаем, что, возможно, обнаружили тело вашего отца.

— Нет!

— Да. Боюсь, это так. Приготовься к его опознанию.

— Боже, почему я?

— Ну, надо думать, лучше попросить об этом тебя, чем твою сестру.

— Хорошо. Где он?

— Ты согласна?

— Да, я это сделаю, но только, бога ради, не посвящайте в это мою сестру или миссис Хеджес, которая о ней заботится. У Эми, знаете, еще не все в порядке с головой. Утром она разлила молоко по всему столу.

Анна предложила девушке обогнуть дом и войти через парадную дверь, чтобы избежать вопросов на кухне.

К тому времени, как Анна с Джастин ступили в коридор, парамедики сумели наполовину извлечь тело из тесной камеры. Это была нелегкая процедура: труп ухватили за волосы и вытянули из щели голову, после чего продели под мышками петлю. Высвободить тело удалось только до пояса: ноги мертвеца крепко застряли. Приличия ради на него набросили простыню. Джастин вошла в коридор с Анной и резко вскрикнула.

Ленгтон взял ее за руку и подвел ближе:

— Взгляните, пожалуйста, на его лицо и установите личность. Сожалею, что вынужден вас об этом просить.

Джастин вцепилась в руку Ленгтона, когда он медленно стянул простыню. Девушка, казалось, целую вечность смотрела на то, что открылось ее взору:

— Почему у него так открыт рот?

— Похоже, он задохнулся. Возможно, он умер, хватая ртом воздух.

— А что он там делал?

— Прятался.

— Боже! Я и не знала, что тут есть тайник. Это что, по-вашему, еще одно убежище для священников?

— Возможно. Это Чарльз Виккенгем?

Джастин выпрямилась и склонила голову сперва вправо, потом влево… Дальнейшее произошло быстро и для всех неожиданно: она попыталась наподдать ногой голову своего отца.

— Да-да, это он! Под-донок!

Анна с Ленгтоном отвели ее обратно на кухню, тем временем парамедики извлекли-таки тело из щели и положили в патологоанатомический мешок.

Анна стояла рядом с Джастин, когда та сообщила домашним, что должна кое-что им рассказать:

— Нашли отца. Он застрял в щели под лестницей.

Эмили завопила, но Джастин крепко ее обхватила:

— Он мертв, Эми, мертв. Он не причинит тебе зла. Все прошло, с этим покончено.

Анна и Ленгтон обследовали камеру. Она оказалась ужасающе маленькой и походила на каменный гроб. Вентиляционное отверстие — широкая щель наверху, замаскированная деревянной ступенькой, — было как раз тем местом, где поместили стопку простыней.

— Как думаешь, вентиляцию перекрыли чисто случайно или все же намеренно? — спросила она Ленгтона.

— Не знаю. Если они знали, что он там, — вполне может быть. Но почему он тогда себя не обнаружил?

— Зная, что тут повсюду полицейские, он должен был тихариться, а когда они ушли, он, может, уже и не смог вылезти. Там же так тесно, что не пошевелиться, а если еще и не есть, не пить…

Ленгтон посветил в щель фонарем. На деревянной доске виднелись царапины, похожие на отметины от когтей.

— Он пытался выбраться. Может, заблокировался механизм. Доска отъезжает за счет пружины, а та совсем заржавела.

Анна помотала головой:

— Не могу поверить, что они даже не слышали, как он тут скребется. Особенно миссис Хеджес: ведь ее комната прямо над лестницей.

— Сейчас мне это уже по барабану: мы его нашли и для меня это чертовски огромное облегчение. Уж не знаю, как для тебя.

Миссис Хеджес клялась, что не имела представления, что под лестницей что-то может быть. Она была очень расстроена, и, когда ее спросили, слышала ли она какие-то звуки, поскольку лестница находится как раз под ее спальней, она покачала головой:

— Если бы я что-то и слышала, я бы ничего не стала делать — там столько народу работало, они стучали и двигали мебель. Ничего я не слышала, у меня работал телевизор. — И она разрыдалась.

Ленгтон прошел в ее спальню.

— Он был почти прямо под этим местом, — сказал он и, отодвинув старое кресло-качалку, постучал ногой в пол. — Если она знала о существовании этого тайника и что-нибудь услышала, она, несомненно, должна была сходить проверить. Но если она не знала и никто о нем не знал, даже толпа историков…

Анна кивнула и поинтересовалась, знали ли об этом девушки.

— Их ведь тут даже не было. Они переехали сюда спустя несколько дней после его исчезновения. К тому времени он уже задохнулся.

Анна все оглядывала комнату: она знала, что что-то изменилось, но не могла определить что.

— Да, ты прав: поехали отсюда, пусть эксперты делают свою работу.

Ленгтон уже позвонил Макдональду. Сперва тот рассердился, что его побеспокоили, но потом заинтересовался:

— Вот черт! Вы, значит, нашли еще один тайник?

— Да, и наш подозреваемый умудрился в него впихнуться.

Макдональд согласился немедленно прибыть с парой своих людей. Тем временем лестницу, где нашли Виккенгема, оцепили как место преступления.

Новость распространилась по штабу расследования как лесной пожар. У всех она вызвала воодушевление. Ленгтон выпустил пресс-релиз, в котором сообщалось, что подозреваемые по делу об убийстве Красной Орхидеи и об убийстве Шерон Билкин более не в розыске. Труп Чарльза Виккенгема обнаружен, и следствие по его преступлению прекращено. Если появятся доказательства того, что он расчленил гораздо больше тел и, возможно, закопал их в Мейерлинг-Холле, то будут инициированы новые расследования. А на сегодняшний день имеется достаточно доказательств, чтобы объявить Чарльза Виккенгема убийцей Луизы Пеннел и Шерон Билкин.

Закрытие дела — процедура сложная, на это требуется не один день. Тысячи документов и папок следовало зарегистрировать и определить в архив. Суд над Эдвардом Виккенгемом еще не состоялся, будучи перенесен на несколько месяцев. Эдвард по-прежнему находился в заточении в тюрьме в Брикстоне. Его адвокаты ходатайствовали об освобождении своего клиента под залог, после того как обнаружилось тело его отца.

Анна вернулась домой в восемь вечера. На следующие пару дней им дали выходной — первый за несколько недель непрерывной работы. Она приняла душ, облачилась в чистое, теперь она мечтала постричься и уложить волосы. Ей словно хотелось очиститься от всей мерзости, в которой ей пришлось копаться в последнее время. Дело Красной Орхидеи точно прилипло к ней, но с ним наконец-то было покончено.

ГЛАВА 21

День тридцать четвертый

С утра пораньше Анна наведалась к парикмахеру, после чего сделала маникюр и педикюр. Затем прошвырнулась по Оксфорд-стрит: купила себе четыре комплекта одежды и две пары туфель. Дома она разложила все это на кровати, пытаясь выбрать, в чем из всего этого она отправится на работу.

Это было так странно и непривычно — иметь полноценные выходные! Она весь оставшийся день занималась тем, что мыла, гладила и пылесосила; она даже купила цветов. Когда она несла в гостиную вазу, то замешкалась, не зная, куда лучше ее поставить. Наконец решила подвинуть кресло и поместить цветы на боковой столик. Она принялась отодвигать кресло — и вдруг замерла, осознав, что же все-таки изменилось в спальне у миссис Хеджес. Кресло-качалка пожилой экономки было передвинуто так, что оно находилось прямо над потайной камерой.

Анна посидела немного, составляя куски головоломки воедино. Если миссис Хеджес — в противовес тому, что она говорила, — слышала, как скребется и, возможно, даже зовет Виккенгем, была ли она тогда уверена, что он там помрет. Не она ли перекрыла вентиляционное отверстие и потом передвинула свое тяжелое кресло-качалку на то место, где был, возможно, второй выход из укрытия или еще одна вентиляция? И как она качалась в своем кресле взад-вперед, прекрасно зная, что под ним?

Анна отправилась в ближайшую библиотеку и порылась в литературе о строениях, где до сих пор обнаруживались тайники священников. Затем пошла в газетные архивы в Колиндэйле, чтобы посмотреть микрофишу и попытаться систематизировать все известные детали касательно предыдущих хозяев Мейерлинг-Холла. Пробираясь сквозь череду рождений и смертей, она наконец наткнулась на статью о единственном сыне лорда и леди Хансворт. Артур Джон Хансворт был летчиком, его тело так и не нашли после бомбардировки Берлина в 1941 году. Ему было восемнадцать лет. Еще минут пятнадцать Анна шерстила папки с местными газетами, прежде чем прочитала о «Второй трагедии в семействе Хансворт». Их пятилетняя дочь Флора Хансворт исчезла, и возникли опасения, что, возможно, она упала в озеро. Тело девочки обнаружили спустя восемь недель в тесной камере, соединенной со старым подвалом через узкую лестницу. Вскоре после случившегося семейство продало имение.

Анна, как обычно, аккуратно переписала в блокнот все нужное, чтобы обсудить статью с Ленгтоном. Она была уверена, что после случая в отеле он больше не предложит ей сценария типа «просто тебя обнять». Она подумала, что, как бы сильно он ей ни нравился, он все же далеко не подарок. Выкинуть его из головы было не так-то просто, но Анна решила это сделать. Новая прическа, новая одежда, подобранная вплоть до туфель, — Тревис готова была взяться за новое расследование, и она сильно сомневалась, что их направят работать вместе вскоре после дела Красной Орхидеи.

На следующее утро она просмотрела газеты, в которых крупными заголовками объявлялось, что самый гнусный преступник в стране наконец-то обнаружен. Она налила себе кружку свежезаваренного кофе и сидела на диване, поджав под себя ноги, когда в дверь позвонили. Анна решила, что это парень с верхнего этажа, который пытался собрать всех на собрание жильцов: места общего пользования их многоквартирного дома давно пора было подремонтировать.

— Привет, это я. — За дверью стоял Ленгтон.

Она была застигнута врасплох, но все же его впустила. Вопреки обычному, Джеймс был в бледно-голубом свитере и джинсах.

— Я хотел позвонить, но подумал, что ты сразу повесишь трубку.

Она улыбнулась и прошла на кухню, чтобы приготовить ему кофе:

— А я как раз сидела читала газеты.

— Да? А я еще не успел. Я только что вернулся из Мейерлинг-Холла.

Анна вручила ему кружку, Ленгтон прошел в гостиную и сел. Помолчал немного, отпил кофе.

— Единственный доступ в эту камеру — это тот, что замаскирован отодвигающейся ступенькой. Там достаточно большое вентиляционное отверстие, через которое даже можно было подавать еду прячущемуся там святому отцу. Но как поведал мне — с немалым разочарованием — Макдональд, это на самом деле не настоящий тайник священника. Возможно, камера являлась его частью, но семья, что жила в этом доме первоначально, сделала разные пристройки, выкопала подвал. Однажды туда забралась их маленькая дочка. — Он отпил кофе.

— Я знаю, я это уже выяснила.

— Ну надо же! Мне следовало знать, что мой супершпион захочет меня опередить. Где ты все это накопала?

— Посидела вчера в библиотеке.

Анна села напротив него, и, когда он достал сигарету и закурил, она кивнула, что, мол, не возражает.

— Хотел обсудить с тобой пару вещей.

— Хорошо.

Он затянулся и выпустил изо рта струйку дыма.

— Она знала, — тихо сказал он.

— Не поняла?

— Старая экономка все знала. В ее комнате остался след того места, где обычно лежал ковер. Она сдвинула ковер на вентиляционный ход, выходивший в ее комнату, а затем перетащила туда свое кресло-качалку. Затем она, думаю, сложила на лестнице простыни и перекрыла другой доступ воздуха. — Он сделал паузу, допил кофе. — Конечно, мы не можем это доказать.

— Допустим. Но ты же понимаешь: миссис Хеджес позвонила Джастин. Именно миссис Хеджес сообщила ей, что та может спокойно вернуться домой.

— Да-да, знаю. И думаю, о некоторых вещах лучше просто не говорить. Бьюсь об заклад, что только ты и я сложили эту головоломку до конца.

— Что ты хочешь этим сказать?

Ленгтон вместо ответа глубоко затянулся, и она сердито поджала губы:

— Извини, если ты этого хочешь, то…

— Да, Анна, да… Лучше всего поменьше об этом говорить. Ну, не для тебя, так для меня, поскольку я возглавляю расследование.

Последовала пауза. Она действительно сомневалась, что ей следует молчать о своих подозрениях, как он предлагает. А потому Анна сменила тему разговора:

— Ты сказал, что хотел обсудить со мной пару вещей. Что еще?

— Ну, ты, возможно, опять на меня взъешься, так что, пожалуй, оставлю эту тему.

— Какую?

Он поднялся и провел руками по волосам:

— Не важно.

— Нет, уж говори, раз начал.

— Ты согласишься со мной поужинать?

Анна вновь растерялась и ничего не ответила. Ленгтон усмехнулся:

— Вот видишь, лучше мне было молчать.

— Нет, не лучше.

— Это означает «да»?

Она порозовела. Джеймс протянул руки, и через мгновение Анна приникла к нему, позволив себя обнять. Каким ласковым и осторожным было это объятие!

— Я заеду за тобой, скажем, около восьми.

— Да, замечательно, — отозвалась она, нежась в его руках.

Он легонько приподнял ее подбородок и заглянул в запрокинутое лицо:

— А до восьми подумай о том, что мы только что обсуждали. Если тебя это так удручает, то нам надо решить, что с этим делать. Мое мнение ты знаешь. Так что — на твое усмотрение. — Он нежно поцеловал ее в губы и опустил руки. Затем он ушел.

Анна ликовала. Это было сумасшествие, и она прекрасно знала, что однажды уже раздула костер и потом об этом пожалела. Может, если это во что-то и разовьется, она еще обо всем пожалеет, но сейчас она не могла представить ничего лучшего, как только быть с ним.

Джастин вывела на паддок лошадь с сидевшей в седле Эмили. Девушка уже целую вечность не каталась верхом. Джастин ласково приободряла сестру:

— Вот видишь, Эми, это почти как ездить на велосипеде. Сейчас мы обойдем площадку, а затем ты попытаешься проехать сама. Вот, а теперь давай-ка рысью. Помни: мышцы корпуса должны быть расслаблены. Крепче держись коленями. Хорошо, Эми, просто отлично.

Миссис Хеджес наблюдала из-за ограды, как Эмили мало-помалу набралась уверенности и очень скоро поскакала сама, без тренировочного повода. Джастин ободряюще крикнула ей вслед. Эмили запрокинула голову и засмеялась, снова почувствовав себя маленькой девочкой, которой никто еще не причинил зла.

Миссис Хеджес знала: то, что она сделала, будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь — эти жуткие звуки, хныканье и мольбы, царапанье, которые не мог заглушить даже скрип ее качающегося взад-вперед кресла.

Нежась в ванне с ароматическими маслами и лениво обдумывая, что надеть вечером, Анна подумала о том, на что она все же согласилась. Она еще не решила для себя, правильно ли это. С этической точки зрения — неправильно. Если миссис Хеджес знала, что Виккенгем прячется, и знала о потайной камере, она, возможно, могла его снасти. Но она ведь знала и об ужасных преступлениях, которые он совершил не только в отношении своей дочки, плоти от плоти своей, но и Луизы Пеннел, и Шерон Билкин. В конце концов, Анна знала, что пожилая женщина тем самым защищала девочек, которых бессильна была бы защитить, если бы отец избежал наказания. Он умирал медленной, мучительной смертью, но это было ничто в сравнении с теми кошмарами, которые он творил, и с той болью, которую он причинил девушкам.

Анна завернулась в большое белое полотенце и присела на край ванны. Все закончилось. Теперь она понимала, почему дело Черной Орхидеи по-прежнему для кого-то притягательно: за убийство Элизабет Шорт никого не привлекли к суду. В случае с Виккенгемом правосудие свершили жертвы. Интересно, стиснутый в камере и неспособный дышать, вспомнил ли он о них хоть на мгновение? Вряд ли.

Джеймс прибыл точно в восемь — подтянутый, в элегантном костюме. Она же еще к семи оделась и ждала его, трепеща, как девчонка.

— Хорошо выглядишь, — сказал он.

— Спасибо.

— С чистого листа?

— Да.

— Отлично. Знаешь такой ресторан под названием «Фернандес»?

— Нет.

Анна закрыла входную дверь. Ленгтон взял ее ладонь и сунул себе под руку. Она уже давно не была так счастлива. Когда они дошли до низа лестницы, она остановилась:

— Можно я только кое-что сделаю?

Оказавшись на ступеньку ниже, Джеймс поднял голову. Анна взяла его лицо в ладони и поцеловала.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Джейн Доу (Jane Doe) — устаревший термин, использовавшийся в английском уголовном праве для обозначения неопознанного женского тела. В случае если тело принадлежало мужчине, использовался термин Джон Доу (англ. John Doe). Baby Doe — соответственно, дитя Доу. Если в процессе фигурировало несколько неопознанных членов семьи, их именовали Джеймс Доу, Джуди Доу (англ. James Doe, Judy Doe) и т. д. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Фред Уэст — серийный убийца, орудовавший с 60-х до начала 90-х гг. минувшего века в английском Глостере.

3

Трагической судьбе Элизабет Шорт по прозвищу The Black Dahlia — Черпая Далия (Черный Георгин) — посвящен детективный роман Джеймса Эллроя (1987), экранизированный в 2006 г. в Голливуде; па русском языке роман Эллроя и снятый по нему художественный фильм вышли под названием «Черная Орхидея».

4

Образ действия (лат.); в юриспруденции — способ совершения преступления.

5

Имеется в виду колоритный персонаж фильма А. Хичкока «Ребекка» (1940), снятого по одноименному роману Дафны Дюморье.

6

Свенгали — коварный маэстро, герой одноименного кинофильма 1931 г., снятого по роману Дж. Дюморье «Трильби» (1894); используя гипноз и телепатию, Свенгали завоевал сердце молодой певицы и превратил ее в мировую знаменитость.

7

Short (англ.) — короткий.

8

Гунтер — верховая лошадь, тренированная для охоты.

9

Джодпуры — индийские бриджи для верховой езды, широкие вверху и сужающиеся книзу.

10

Паддок — огороженная площадка для проводки и седловки лошадей перед стартом.

11

Один стоун равен 14 фунтам, или 6,34 кг.

12

Soirées (фр.) — званые вечера

13

Деннис Нильсон-Терри — британский актер, снявшийся во многих фильмах, в том числе в детективах и триллерах, в 1917–1932 гг. («Убийство в Ковент-Гардене», «Парк-лейн, 77» и др.).

14

Снукер (от англ. snooker) — разновидность бильярдной игры, особенно популярная в Великобритании.

15

Здесь речь идет, по-видимому, о документальной книге Стива Ходела «Мститель за Черную Далию» (Steve Hodel. Black Dahlia Avenger. 2003).

16

Случай, относимый к сенсациям XX века: в 1974 г. граф-картежник Ричард Бингхем, более известный как лорд Лукан, убил няню своих детей, жестоко избил бывшую жену и скрылся. Так и не был найден полицией.

Content

Линда Ла Плант
Красная Орхидея

ГЛАВА 1

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

ГЛАВА 2

День седьмой

ГЛАВА 3

День восьмой

День девятый

ГЛАВА 4

День десятый

ГЛАВА 5

День одиннадцатый

ГЛАВА 6

День двенадцатый

День тринадцатый

День четырнадцатый

День пятнадцатый

ГЛАВА 7

День шестнадцатый

ГЛАВА 8

День семнадцатый

ГЛАВА 9

День восемнадцатый

День девятнадцатый

День двадцатый

ГЛАВА 10

День двадцать первый

ГЛАВА 11

День двадцать второй

ГЛАВА 12

День двадцать третий

ГЛАВА 13

День двадцать четвертый

День двадцать пятый

День двадцать шестой

ГЛАВА 14

День двадцать седьмой

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

День двадцать восьмой

ГЛАВА 18

День двадцать девятый

День тридцатый

ГЛАВА 19

День тридцать первый

День тридцать второй

ГЛАВА 20

День тридцать третий

ГЛАВА 21

День тридцать четвертый

Примечания