Вадим Хачиков

Тайна гибели Лермонтова. Все версии

Издано в авторской редакции

© Вадим Хачиков, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

От автора

Пятигорское лето 1841 года… Последнее лето Михаила Юрьевича Лермонтова. Трагическое лето, оборванное в жаркий июльский день пистолетным выстрелом у подножия Машука… Чем было приметно оно для поэта? Какими событиями отмечено? Какими делами заполнено? Эти вопросы волновали уже первопроходцев лермонтоведения спустя два-три десятилетия после трагического поединка. Волнуют они и нас в XXI столетии, потому что полного представления о том, что происходило тем летом в Пятигорске, мы так и не имеем.

Казалось бы, в свое время было собрано множество фактов и сведений, обнаружено немало мелких и крупных подробностей – в мемуарах и письмах современников, в рассказах очевидцев и документах той поры. Добросовестно и старательно обобщили их первые биографы поэта – профессор П. А. Висковатов и журналист П. К. Мартьянов, создав общими усилиями картину жизни поэта и его окружения в тогдашнем Пятигорске. И с тех пор, вот уже более века, ее дорисовывают позднейшие исследователи – профессионалы и любители, специалисты и дилетанты. Находя какие-то дополнительные штрихи и детали, они делают эту картину более яркой, рельефной, многокрасочной и даже как будто бы движущейся…

Но – странное дело! – движение это подобно тому, которое можно было видеть когда-то на киноэкране, если пленку склеивали в так называемое «кольцо». Крутясь в проекторе, это кольцо раз за разом повторяло одно и то же. Подобное же повторение находим мы и в описаниях последних дней поэта.

Что же мы видим?

Прибытие Лермонтова и Столыпина в Пятигорск. Тут же – наем ими квартиры в доме Чилаева. Частые визиты Михаила Юрьевича в дом Верзилиных. Веселая и беззаботная жизнь – балы, пикники, прогулки, кавалькады. Мелькают лица друзей – веселых и беззаботных гвардейцев. Между ними – мрачные физиономии врагов, которых объединяет злобная генеральша Мерлини. И конечно, тут же – Мартынов, которого Лермонтов в течение всего лета, изо дня в день, изводит насмешками. И вот уже – бал у Грота Дианы, а вскоре – вечер в доме Верзилиных 13 июля, кончившийся роковой ссорой. И наконец – дуэль, рассказ о которой, как и о ссоре, обязательно сопровождается сетованиями по поводу тайн и загадок, окружающих эти события.

Подобный набор «кадров» встречаем повсюду – в статьях и научных монографиях, охватывающих последний период жизни Лермонтова, в посвященных ему романах и повестях. Вот новая работа – и опять то же: приезд, наем квартиры, встречи в доме Верзилиных… Пикники, кавалькады, балы… Развеселые друзья, злобные враги, взвинченный ими Мартынов… Грот Дианы, 13 июля, ссора, дуэль с ее неразгаданными тайнами… Вертится, вертится «кольцо», заставляя и нашу мысль ходить по кругу, перебирая в десятый, сотый раз одни и те же сведения и столько же раз испытывая сожаление, что никак не удается приподнять покров над тайной гибели великого поэта…

А если кольцо разорвать? Ведь за минувшие десятилетия, особенно в последние годы, серьезные исследователи биографии М. Ю. Лермонтова обнаружили многие подробности, выходящие за рамки привычного набора фактов. К сожалению, они разбросаны по отдельным, как правило сугубо специфическим, изданиям и чаще всего недоступны не только обычным читателям и почитателям поэта, но и многим из тех, кто стремится проникнуть вглубь событий последнего лета. Что, если собрать их воедино, дополнить хорошо знакомыми фактами? И еще – теми, что в общем-то были известны, но проходили мимо нашего внимания? И потом на все это посмотреть непредвзятым взглядом и, стряхнув с себя вязкий гипноз «кольца», осмыслить заново?

И тогда окажется вдруг, что то пятигорское лето было наполнено событиями – большими и малыми, значительными и не очень. Напрямую связанными с Лермонтовым и, казалось бы, не имевшими к нему никакого отношения, но, тем не менее, повлиявшими на трагедию 15 июля. Гораздо ярче, понятнее станут нам и фигуры лермонтовского окружения. Изменится масштаб некоторых личностей, иной окажется роль, которую они играли в судьбе поэта, и даже краска, которой в свое время покрыли их те, кто клеил «кольцо». А самое главное – спадут покровы некоторых тайн, скрывавших истинную суть происходившего в последние дни и часы жизни Михаила Юрьевича Лермонтова. Наверное, ради этого есть смысл снова пересмотреть все, что известно о том последнем пятигорском лете.

Сделаем же такую попытку.

Но сначала – очень бы неплохо было, насколько это возможно, представить себе ту жизнь, что окружала поэта, в многообразии ее картин – пейзажей, исторических реалий, просто бытовых эпизодов.

Итак…

I. Пятигорск. Путешествие во времени и пространстве

Вид Пятигорска

Гравюра 1840-х гг.

Люди, дороги, экипажи…

Как представить себе Пятигорск 1841 года? Где найти волшебную машину времени, которая перенесет нас в прошлое и позволит увидеть город таким, каким его видел Михаил Юрьевич Лермонтов в свое последнее лето? Увы, нет такой машины! Зато есть нынешний Пятигорск, и в XXI веке хранящий многие черты минувшего. Так что он сам, этот волшебный город, поможет нам совершить путешествие во времени.

Итак, мы с вами добрались до земли Кавказской. Позади остались грязные российские дороги, почтовые станции с дурной пищей и клопами, угрюмые физиономии смотрителей, томительное ожидание свободных лошадей. Тележка наша бойко бежит по хорошо укатанной дороге, резвые кони тянут ее все дальше и дальше на юг. А вокруг – роскошная майская степь благоухает ароматами трав, стеной стоящих по обе стороны дороги. Это потом, к середине лета, они высохнут и пожелтеют. Пока же высокие – в пояс человеку, по брюхо коню, – они зеленым волнующимся морем уходят вдаль, до самого горизонта. Там, слегка колеблемый теплым воздухом, словно бы плывет над землей белоснежный конус двуглавого Эльбруса, сопровождающий нас от самого Ставрополя. А при подъезде к Георгиевску впереди, в сиреневой дали, возникает окутанный легкой дымкой трезубец Бештау. И следом появляются окружающие его возвышенности самого причудливого вида – остроконечные и округлые, похожие на шлем воина или мохнатую персидскую шапку, лежащую коровью тушу, двугорбого верблюда, спящего льва…

В переводе с тюркского языка слово Бештау означает «Пять гор». У этой горы действительно пять вершин, хотя с любой стороны видны только три – остальные прячутся друг за друга. Отсюда и Пятигорье – местность, известная людям с незапамятных времен. Отсюда и Пятигорск – название, означающее «город, расположенный в местности Пятигорье», а вовсе не «город, окруженный пятью горами», как считают некоторые. В 1830 году Комитет министров, решая, как именовать молодой город у Горячих Вод, постановил: «…дать оному название Пятигорска, по уважению, что гора Бештов, к подошве которой прилегает предназначенное для сего города место, известна под сим именем и в древних российских летописях». Далеко вперед заглядывали российские правители! Ведь только век с лишним спустя, уже в наши дни, строения дальних пригородов Пятигорска добрались до подножия горы, давшей имя городу. А в ту пору от Бештау до маленького городка, возникшего близ горячих источников, насчитывалось несколько верст.

Городок этот лепился у подножия другой горы, носившей тогда имя Машуха, позже измененное на Машук. Ее округлый купол как бы припадает к долине небольшой, но быстрой речки Подкумок, вдоль которой лежит дорога к Пятигорску от георгиевской почтовой станции, последней на нашем пути. По мере того как мы приближаемся к месту назначения, купол горы делается все больше и больше и вот уже закрывает почти полнеба. Похоже, наш вояж близится к концу, и наступает пора отправляться в иную дорогу – сквозь толщу лет, в лермонтовский Пятигорск.

Первой нас встречает слобода, называемая поначалу Солдатской, позже – Кабардинской, поскольку первыми ее насельниками были отставные солдаты Кабардинского пехотного полка. Здесь дорога почти вплотную подходит к подошве Машука. Справа у нас тянется отвесная скала, а слева обрыв, омываемый быстрыми струями Подкумка. Желающие и сегодня могут увидеть эту картину, проехав по улице Теплосерной. Под навесом скалы, на узкой стезе, представляется несколько хижин или мазанок, снаружи опрятных, но столь маленьких и низких, что, если войти в горенку и лечь на лавку, то одною рукою можно достать окно, другою дверь, а ногою коснуться потолка. Хижины сии составляют небольшую улицу, на которой есть домики и в три, и в пять окон по фасаду.

У ворот тут и там сидят солдатки или девчонки, их дочки, крича проезжим: «Господа, есть порожняя квартира, не угодно ли остановиться?» Кое-кому это бывает угодно, но мы пока продолжаем путь. Замыкает ряд придорожных мазанок красивый дом, принадлежащий главному врачу Минеральных Вод, Федору Петровичу Конради. Дом очень уютен, пестро окрашен, окружен цветником и садиком (увы, до сегодняшних дней он не сохранился!). Когда от сего домика, около последнего возвышения, круто поворотишь направо (на нынешнюю улицу Братьев Бернардацци, на которой в те времена строений еще не было – дорога лежала вдоль голых скал северного склона Горы Горячей), тогда вдруг, как рисованная декорация, является город. Взору открываются красивые дома, каменные здания, бульвары, купальни, сады, стелящиеся по скату горы Машук, которая поднимается грозным исполином над Пятигорском.

Экипаж любого приезжего, а значит и наш тоже, обязательно останавливается около величественного дома с колоннами. Тут – конец пути. В этом здании, о котором нам еще придется не раз говорить, находится почтовая станция, а также расположены номера для приезжающих, где можно пожить до приискания подходящей квартиры.

Дождливым майским вечером 1841 года именно сюда вошли промокшие путники – поручик Лермонтов и капитан Столыпин. Вошли, привезя с собой целый букет загадок. Со временем мы попытаемся разгадать их. А пока давайте осмотрим радушно принявший нас…

«…Довольно чистенький и красивый городок»

Таким считал Пятигорск 1841 года квартирный хозяин Лермонтова В. И. Чилаев. Не правда ли, оценка очень похожа на лермонтовскую – «чистенький, новенький городок», данную четырьмя годами ранее? Похожа не только потому, что Василий Иванович прочитал роман своего постояльца, но и в силу того, что город за это время практически не изменился – не то что в предыдущие полтора-два десятилетия. Тогда вдохновенный труд братьев Бернардацци и их безвестных помощников из военно-строительной команды буквально на глазах преображал маленькое поселение у Горячих Вод, которому эти архитекторы-итальянцы, уроженцы Швейцарии, хотели придать облик европейского курорта. Не их вина, что выполнить многое из задуманного не удалось. Непривычный климат, работа на износ подорвали здоровье обоих. За год до последнего приезда сюда Михаила Юрьевича ушел из жизни, едва перешагнув полувековой рубеж, младший, Иосиф. А год спустя предстояло уйти и старшему, Иоганну. И конечно, на склоне своих лет они уже не могли трудиться в полную силу – занимались, как говорят сегодня, «мелочовкой»: там поставят мачту с флагом, тут поправят мостик…

И все же то, что успели сделать братья, доныне восхищает нас своим совершенством, служа блестящим образцом для зодчих последующих времен. А еще – выступает как некая связующая нить, дотянувшаяся до наших дней из того далекого прошлого, по которому мы совершаем путешествие. Только вот, осматривая творения Бернардацци (увы, до наших дней дошли далеко не все), мы должны иметь в виду: являясь для нас шедеврами архитектуры, памятниками истории и культуры, здания эти тогда исполняли сугубо прозаические роли – были гостиницами, ванными заведениями, местами для отдыха и прогулок. И лишь после трагических событий лета 1841 года обрели для последующих поколений волнующую души причастность к происшедшему.

Как же виделся Пятигорск современникам поэта? Сохранилось несколько картин и рисунков, сделанных в близкие к 1841 году времена. Но изображенное на них неплохо передают и словесные описания современников, скажем такое: город лежит в большой яме, шириной в полверсты квадратной, или в укреплении, огражденном самой природой высокими валами. С восточной, северной и отчасти западной стороны городская площадь примыкает к крутым пригоркам, похожим на искусственные валы (так описаны отроги Машука, образующие Горячеводскую долину, – Гора Горячая и Внутренний хребет). К северу от главной улицы по скату горы расположен небольшой городок, состоящий из одной улицы, идущей в гору, и трех поперечных (нынешняя улица Карла Маркса и пересекающие ее улочки Буачидзе, Анисимова, Красноармейская, и сегодня имеющие всего по два-три квартала). Ниже центральной части города, ближе к Подкумку, разбросано несколько мельчайших улиц – вот и весь Пятигорск в общем очерке. Даже еще не планированный, не вымощенный и без тротуаров, он очень походит на немецкий городок, весьма опрятный и регулярный.

В этом описании не отмечена Солдатская слободка, которую мы с вами проезжали. Осталось незамеченным и все расположенное западнее того городка, который принято именовать «Лермонтовским Пятигорском». А там, в некотором отдалении от Машука, находились Константиногорская крепость, построенная в 1780 году, который считается годом рождения Пятигорска, и небольшая солдатская слободка при ней. Не будем забывать, что не столь уж далеко шла Кавказская война, нередко дававшая о себе знать набегами горцев на эту курортную местность. И крепость все же еще служила неким гарантом спокойствия и безопасности, хоть понемногу и разрушалась, доживая свои дни. Да и слободка, некогда обеспечивавшая жильем первых лечащихся, катастрофически теряла свое значение – ее насельники понемногу перебирались к подножию Машука.

Однако, учитывая близость военных действий, в Пятигорске продолжали содержать гарнизон численностью более тысячи человек. В разное время его составляли подразделения 16-го Егерского, Тенгинского, Кабардинского, Московского, Суздальского пехотных полков, кавказские линейные батальоны, а также арестантские роты военно-инженерного ведомства и военно-рабочая команда, приданная Строительной комиссии для производства работ по строительству и благоустройству курорта. Их казармы и подсобные строения были разбросаны на обширном пространстве между городом и крепостью. Немного ближе к курорту располагались его хозяйственные службы – Деловой двор с мастерскими, Воловий двор, где содержалась главная тягловая сила тех лет, Карантин – на случай эпидемий, нередко посещавших эти места. Там же, западнее, появились и жилые дома, со временем образовавшие продолжение главного проспекта, а за ним и других улиц.

Но видеть все это могли лишь посетители курорта, едущие из Пятигорска на Кислые Воды, да любители верховых прогулок. Все прочие ограничивали свое курортное бытие кварталами, расположенными близ источников. Именно там были сосредоточены и все основные достопримечательности тогдашнего Пятигорска, которые нам предстоит осмотреть.

Первым, как и прочие гости курорта, мы заметили стоящее на главной улице величественное каменное здание – Казенную ресторацию. Именно к этому зданию подкатывали экипажи всех приезжающих на Воды. Именно в его широкие двери входили приезжие в поисках жилья. Белокаменные стены и высокие окна, уходящие ввысь колонны ионического ордера, увенчанные величественным фронтоном, и сегодня позволяют вспоминать эпоху, когда рождался стиль русского ампира. Создатель проекта, талантливый француз Шарлемань, хотел одарить столичной пышностью далекий Кавказ, но юга России он никогда не видел, и потому братьям Бернардацци пришлось поусердствовать, чтобы переделать сие петербургское творение на местный лад, позаботившись, впрочем, о том, чтобы торжественность его облика не исчезла. Ведь она была очень нужна, поскольку немало высоких персон посещало городок, ставший, как того и хотел генерал А. П. Ермолов, не только курортным, но и культурным центром Северного Кавказа.

Сколько прибывало сюда именитых людей! Император Николай I, его наследник Александр Николаевич, персидский принц Хосров-Мирза, наместники Кавказа – Паскевич, Воронцов, Барятинский… И все они поднимались по исчезнувшей позднее широкой лестнице, проходили меж колонн на парадное зало с хорами для музыкантов. Празднично гремела медь полковых оркестров, приветствовавших высоких гостей. Не забыли старые стены тех персон и те оркестры!

Знавали они и других гостей, другую музыку. Помните: «Танцы начались польским; потом заиграли вальс, шпоры зазвенели, фалды поднялись и закружились…» Да, конечно, это Лермонтов, хорошо знакомый с лучшим зданием Пятигорска еще со времени первой ссылки и вновь встретившийся с ним в свое последнее лето. Бывали в этих стенах Пушкин, Толстой, Белинский, Бестужев-Марлинский, Балакирев и многие другие знаменитые россияне. Найдется ли еще в округе строение, которое может похвастаться таким созвездием имен своих посетителей?

И знаменитые, и самые обыкновенные гости жили здесь до подыскания постоянного жилища, да и потом частенько обедали или ужинали, дважды в неделю могли танцевать на балах, а кое-кто сиживал целыми ночами, отдаваясь карточной игре. Назначений зданию с самого начала было уготовано несколько, и создатели его позаботились, чтобы угадать их можно было с первого взгляда, даже не входя внутрь. Верхний этаж, простой и скромный, служил гостиницей. Парадный бельэтаж с высокими окнами двусветного зала предназначался для ресторана, а также для торжеств и празднеств. В нижнем, полуподвальном, с малыми окошками, помещались кладовые, кухни и прочие подсобные помещения. Во дворе располагались флигеля, конюшни, каретные сараи. Хотя гостиница оставалась казенной, распоряжались ею арендаторы. Менялись имена и лица, а звуки, наполнявшие помещения, оставались все теми же – веселые всплески музыки по вечерам, звяканье золотых монет и шуршание ассигнаций по ночам, звон посуды и гомон голосов – с утра до вечера…

Куда скромнее и тише звучали «голоса» прочих гостиниц, стоявших неподалеку. Назывались они по-разному, но тоже служили жильем для гостей курорта. Вот, неподалеку от Ресторации, в соседстве с построенными позднее эффектными Ермоловскими ваннами и роскошным Театром оперетты, стоит скромный дом, лишенный каких-либо архитектурных украшений. Лишь присмотревшись, замечаешь его почтенный возраст, строгую благородную простоту линий и форм.

Некогда это был Дом для неимущих офицеров. Строился он специально для тех защитников Отечества, которые очень нуждались в лечении, но существовали на мизерное офицерское жалованье или скудную пенсию. Для таких горемык сначала был сооружен так называемый Общественный дом, стоявший тут же, на территории нынешнего парка «Цветник». Позже его не слишком просторные помещения заняли различные учреждения – аптека, чертежная Строительной комиссии и другие. А для неимущих офицеров, по предложению командующего войсками на Кавказской линии и в Черномории генерала Георгия Арсеньевича Емануеля, возвели более просторное и удобное здание, проект которого лично утвердил император Николай I. Выполнил его Иосиф Бернардацци. Отсюда и благородная простота его очертаний, и старомодное изящество. В одной из комнат Дома для неимущих офицеров размещалась канцелярия пятигорского коменданта. Сюда каждый офицер, прибывавший в Пятигорск или убывавший из него, обязан был явиться для регистрации. В силу этого Дом оказался связан с именем Лермонтова и в какой-то мере – с роковыми событиями лета 1841 года.

На противоположной стороне главного проспекта стоял еще один Дом для неимущих офицеров, только не всех, а относящихся к Войску Донскому. Средства на его сооружение дал казачий генерал Алексей Петрович Орлов, который решил таким образом отблагодарить курорт за излечение минеральными водами «от сильных ревматизмов во всем теле». Сегодня на этом месте радует взор оригинальной архитектурой построенный в начале прошлого века отель «Бристоль». Но и в лермонтовские времена был очень приметен стоявший здесь высокий двухэтажный дом из машукского камня, который выглядел особенно монументальным благодаря высоким глухим подвалам, где, кстати сказать, находилась городская тюрьма. Там некоторое время после дуэли содержался Н. С. Мартынов. Стало быть, «Дом Орлова», как его называли, тоже не должен остаться вне нашего внимания.

Как и небольшая церковь, стоявшая по соседству, – там, где сейчас находится Центральная питьевая галерея. Построенная братьями Бернардацци, она была освящена в 1828 году во имя Пресвятой Богородицы Всех Скорбящих Радости. Правда, жители Пятигорска называли ее просто Скорбященской. Деревянное здание храма украшали портики с колоннами. На небольшой, тоже деревянной, колокольне были установлены «боевые часы для знания времени купания». Это была первая постоянная церковь на Кавказских Водах.

Теперь обратим внимание на стоящее у самого подножия Горы Горячей здание благородной классической архитектуры. Увы, сегодня у его парадного фронтона, закрытого от людских взоров стеклянным разноцветьем Лермонтовской галереи, построенной в начале XX века, не увидеть оживления. А когда-то сюда с утра и до вечера подкатывали коляски и кареты, привозившие жаждущих исцеления и получавших его, благодаря чудодейственной силе горячих серных вод.

Это было первое лечебное учреждение, построенное в некотором отдалении от горячих источников, вытекавших на вершине Горы Горячей. Торжество закладки ванн состоялось 25 июля 1826 года, в день рождения нового императора Николая I, имя которого они и получили (в XX веке ванны стали называться Лермонтовскими). Пережившие все деревянные времянки тех времен, они по праву считаются старейшей водолечебницей Кавказских Минеральных Вод. И долгое время оставались самой комфортабельной в России. Недаром же главный врач курорта Конради с гордостью говорил: «Многие врачи и путешественники, посещавшие все известнейшие воды, единогласно утверждали, что нигде не встречали заведения, которое могло бы сравняться с нашим в удобстве и красоте».

Среди знаменитых посетителей лечебницы встречаем персидского принца Хосров-Мирзу, известного врача и естествоиспытателя И. Дядьковского, критика В. Белинского, видных военачальников, государственных деятелей, ученых. А летом 1837 года здесь лечился М. Ю. Лермонтов. Увы, частые иссякания источника, питавшего Николаевские ванны, вынуждали их пустовать. Так, летом 1841 года из шестнадцати ванных кабин действовали только две, и Михаил Юрьевич ими не пользовался.

Где лечился он в свое последнее лето? Позднее мы узнаем это. Пока же оглядимся вокруг. Сегодня здесь раскинулся курортный парк с названием, вызывающим некоторое недоумение приезжих – «Цветник». Откуда такое название – спрашивают они – ведь, по сравнению с общей площадью парка, цветов здесь очень мало? Верно. Но поначалу перед фасадом Николаевского ванного здания действительно был цветник – сравнительно небольшой участок, заполненный цветочными клумбами и огороженный невысокой деревянной решеткой. Между клумбами зеленели деревья и кустарники, на дорожках стояли скамейки, а в центре находились бассейн и тумба с солнечными часами. Вот от этого-то цветника и пошло нынешнее название парка.

Чуть в стороне от западного торца ванн замечаем искусственную пещеру, уходящую в скалистый склон Горы Горячей. Это Грот Дианы, стараниями реставраторов имеющий ныне облик, близкий к первоначальному. Наши взоры невольно притягивают причудливые очертания стен из грубо обработанных каменных блоков, удивляет их схожесть и слитность с окружающими скалами. Нас завораживает отблеск далекой старины в очертаниях невысоких колонн, словно вдавленных в землю тяжким грузом каменной массы.

Несомненно, притягательность старинного грота во многом объясняется чудесным искусством его создателей, братьев Бернардацци. Сказывается и поэтичное название, данное по указанию генерала Емануеля в честь Дианы, богини-охотницы античных мифов. И конечно, нас волнует связанный с этим гротом романтический эпизод последних дней жизни Лермонтова. Но не будем забегать вперед. Отправимся пока в Емануелевский парк, где находились тогда источники и ванные здания, места для прогулок и отдыха, где курортная жизнь била ключом.

Попасть туда от Ресторации и Николаевских ванн можно двумя путями. Если нам захочется шагать в тишине и одиночестве, то стоит подняться на Гору Горячую и пойти от Александровского источника (на его месте стоит сейчас скульптура Орла) по дорожке, которой обычно пользовались немногие. Ее так и называли – «Мизантропическая аллея», «Дорога нелюдимов». В те времена она была сплошь обсажена молодыми сосенками, привезенными с гор за Кисловодском. К сожалению, условия, в которые они попали – скудная каменистая почва, сухость, серные испарения источников, – вредно действовали на деревца. Да и люди порой тайком рубили их для украшения своих домов в новогодние празднества. Оттого сосенок с каждым годом становилось все меньше и меньше, пока не осталась одна-единственная – ее можно видеть сегодня неподалеку от Академической галереи, ниже ведущей туда дорожки.

Если же мы по пути к Емануелевскому парку хотим видеть оживление и многолюдье, то будем двигаться по бульвару, который считался гордостью Пятигорска и достойным его украшением. Не верилось глазам, говорил один из гостей, чтобы в такой глуши можно было найти и булевар, липами обсаженный, гладко укатанный и чисто песком усыпанный, и на нем почти такое многолюдство, как на Невском проспекте. И почти такую же пестроту и щегольство, с тою только разностию, что тут подле булевара журчит по камешкам ручей минеральной воды. Но, конечно, считал другой, не стоит представлять себе этот бульвар вроде Тверского в Москве или петербургского, что окружает Адмиралтейство. О нет! Здесь не найдете вы ни фонтанов, ни статуй; это просто аллея стриженых липок, перерезывающая город во всю длину до самых источников минеральных вод. Зато с одной стороны вместо штукатуренных стен вы увидите дикие утесы с высеченными ступенями, ведущими к выстроенным на высоте ваннам, с другой, над городом – фантастическую громаду скал, разбросанных в самом живописном беспорядке.

Что ж, бульвар заслужил свою громкую славу, поскольку именно с него началось создание драгоценной зеленой оправы Пятигорска. Ведь поначалу местность у подножия Машука была совершенно лишена деревьев. Между тем их тень была крайне необходима курортной публике, чтобы укрываться от палящего зноя. На это обратил внимание генерал Г. А. Емануель. При первом же посещении Горячих Вод в 1827 году он посетовал на отсутствие тени и потребовал, чтобы посредине главной улицы поселения был бы посажен бульвар. И в том же 1827 году необходимые работы были начаты. Доктор Конради рассказывал: «Место разметили и подняли насыпной землей, оградили с обеих сторон и насадили липками, взятыми из ближайшего леса на Машуке… В 1828 году была окончена вся аллея, а в 1829 году деревья давали уже несколько тени».

Бульвар сразу же сделался средоточием курортной жизни, что отмечали многие гости Пятигорска. Откроем роман Лермонтова «Герой нашего времени», который можно считать «художественной энциклопедией» курортной жизни Кавминвод. В «Журнале», то есть дневнике Печорина бульвар упоминается чуть ли не ежедневно. «Спустясь в середину города, я пошел бульваром, где встретил несколько печальных групп, подымающихся в гору…» «Молча с Грушницким спустились мы с горы и пошли по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица…» «После обеда я пошел на бульвар: там была толпа…» «Около семи вечера я гулял на бульваре. Грушницкий, увидев меня издали, подошел ко мне…» «Поздно вечером, то есть часов в одиннадцать, я пошел гулять по липовой аллее бульвара». На бульваре стремительно развивается действие повести «Княжна Мери». Здесь Печорин, усевшись на скамейку неподалеку от княжны, злит ее, отвлекая поклонников. Вдоль бульвара проводят его коня, покрытого ковром, который не смогла купить княжна.

И для самого Лермонтова пятигорский бульвар значил немало. Товарищ поэта по юнкерской школе П. А. Гвоздев, бывший летом 1841 года в Пятигорске, вспоминал, что однажды встретился с Михаилом Юрьевичем довольно поздно на пятигорском бульваре. Ночь была тихая и теплая. Они пошли гулять. Лермонтов был в странном расположении духа: то грустен, то вдруг становился желчным и с сарказмом отзывался о жизни и обо всем его окружавшем…

Считается, что старейшая часть бульвара была полностью вырублена в 30-е годы XX столетия, и украшавшие ее липы не сохранились. К счастью, это не так – на территории «Цветника», поглотившего часть бульвара, осталось более десятка тех самых лип, что были посажены братьями Бернардацци почти два века назад. Время не пощадило деревья-памятники – корявые и узловатые, они напоминают много поживших старцев. И все же каждую весну на них распускается молодая листва, точно такая же, как та, что укрывала от жарких солнечных лучей Лермонтова и его современников. Их радовала эта тенистая, зеленеющая аллея, что следует за извилинами горы по всему ее протяжению и даже восходит по бокам гор до поднимающихся остроконечно двух каменистых вершин. Достигнув конца аллеи, отмечал кто-то из них, надобно подняться к главным источникам на крутую возвышенность над Подкумком, где открывается покатая долина, ограниченная с правой и левой стороны двумя крутыми скалистыми вершинами, предгорьями Машука.

На правом предгорье построена сторожевая каланча, на которой ежедневно развевается флаг в знак открытия вод; поставленный на ней часовой ударами возвещает часы и получасы для принимающих ванны. На левом же предгорье для симметрии поставлена красивая беседка, и в ней каким-то англичанином-туристом прилажена эолова арфа, которая за расстройством своих аккордов издает столь слабые звуки, что надобно подставить поближе ухо, чтобы расслышать ее смутные тоны. Итак, между этими двумя вершинами лежит долина. В сей-то благодатной долине – важнейшие ключи: Елизаветинский, с ванной, далее, на горе – Михайловский и много других источников безыменных. От одного до другого ключа раскидываются прекрасные виноградные извилистые аллеи и проведены дорожки между цветами.

В этом описании мы, хоть и не без некоторого труда, узнаем верховья Горячеводской долины, где близ кислосерного колодца был разбит Емануелевский парк с его прихотливо извивающимися дорожками, гротами, беседками. Он вызывал восторженные отзывы многих приезжих. Где возьму слов, восклицал один, для описания гульбищ, которые как бы ударом волшебного жезла вдруг появились около сих источников? А другой слова эти все же нашел: между трех гор, крутых и высоких, говорил он, на треугольном пространстве явился сад в английском вкусе, в коем соединены все искусственные и природные красоты. Тут павильоны, беседки, гроты, крытые аллеи, кусты, цветы; там водопады, пропасти, пещеры и провалы; а здесь скалы, по отвесу падающие, украшены пышною зеленью долин, иссечены зигзагами и обсажены клумбами ароматических кустов. Словом, вы видите перед собою очаровательное место, которое теперь, когда еще деревья не разрослись, нравится взору и видом своим удивляет охотников и знатоков в садоводстве.

Действительно, было чему удивляться в этом парке. По окружающим склонам разбегалась сеть дорожек, обложенных дерном или тесаным камнем, обсаженных деревьями какой-то одной породы или увитых виноградными лозами. Повсюду стояли деревянные скамейки и диваны из дерна. Тут и там виднелись выходы минеральных источников – их вода сбегала по склону живописными струйками, кое-где образуя миниатюрные водопады. В скалах, обращенных к парку, имелись небольшие пещеры, превращенные в романтические гроты. Выше них, на «панорамных» точках, стояли беседки.

Бродя сегодня по Емануелевскому парку, прежнее название которого, увы, почти забыто, мы кое-где еще находим следы прошлого – аллеи, выходы минеральной воды и даже вековые деревья, которые помнят и авторов тех давних описаний, и гулявшего здесь Михаила Юрьевича Лермонтова, который в своем романе «Герой нашего времени» не забыл упомянуть и виноградные аллеи, покрывающие скат Машука, и павильон, называемый «Эоловой арфой», и пещеру, чернеющую на склоне.

Пещеру эту строители Пятигорска, братья Бернардацци, обнаружили в одной из скал, обустраивая местность близ популярного у курортной публики кислосерного Елизаветинского источника. Ее углубили, вырубили внутри скамью, подвели дорожку, огородив ее со стороны крутого склона. Этот уголок парка полюбился «водяному обществу» как удобное место отдыха. Для поэтичности именуясь гротом, то есть считаясь сооружением искусственным, углубление в скале поначалу сохраняло естественный вид. Портал, решетка и надпись над входом появились позднее, когда грот получил имя поэта, хотя прежде носил название «Грот Калипсо» – об этом мы узнаем из рассказа Эмилии Шан-Гирей журналистке Е. Некрасовой.

Есть и версия, делающая пещеру местом свидания Печорина с Верой, описанного в романе «Герой нашего времени». Но оно произошло совсем не в этом гроте. Ведь в романе сказано: «Я углубился в виноградную аллею, ведущую в грот… Смотрю: в прохладной тени его свода, на каменной скамье сидит женщина…» В разгар дня под сводами Грота Лермонтова едва ли может быть прохладно, поскольку он открыт полуденному солнцу. Да и аллея, ведущая к нему, не была обсажена виноградом, что хорошо видно на картине самого Лермонтова, изображающей эти места. Виноградная аллея вела к другому гроту – тому, что находился, да и сейчас находится на противоположной стороне долины, в скалах горы Горячей.

Вырубленный при создании парка, явно для симметрии с первым гротом, он был известен «водяному обществу» как «Грот под флагом», поскольку над ним, на вершине горы Горячей, стояла Беседка Борея с флагштоком. Обращенный на север свод этого грота действительно давал тень и прохладу в жаркий день. Летом 1837 года поэт, конечно же, захаживал и в Грот Калипсо, расположенный на довольно бойком месте. Но, наверное, чаще бывал в том, что «под флагом», где, сидя здесь в тишине и уединении, вспоминал свою возлюбленную, Вареньку Лопухину, ставшую прототипом Веры.

Если гроты, украшавшие парк, сохранились оба, то из трех стоявших там беседок дожила до наших дней только одна. Беседку Борея на вершине горы Горячей разобрали на дрова в годы Гражданской войны, на месте Китайской, поставленной братьями Бернардацци у Михайловского источника, позже архитектор Уптон построил Михайловскую галерею.

И лишь «Эолова арфа» по-прежнему словно бы парит над городом – светлая, изящная, полувоздушная. Легкий флюгер, венчающий ее полукруглый купол, почти никогда не остается в покое – место для беседки специально выбрано там, где постоянно дует ветер. Когда-то его порывы колебали струны, натянутые внутри, и от этого по округе разносились гармоничные, хотя и немного печальные звуки. Казалось, сам бог ветров Эол играет на арфе. Оттого беседку и прозвали «Эолова арфа». Сегодня эти мелодии Эола слышны далеко не всегда, чаще лишь легкий отзвук их может родиться в нашем воображении.

Беседка эта – архитектурный символ Пятигорска, почти два века она остается одной из главных его достопримечательностей. Построившие ее братья Бернардацци, как уроженцы горной Швейцарии, умели находить наилучшие точки, откуда можно было любоваться живописными пейзажами. Любители природы – приезжие и местные, и два века назад, и сегодня – обязательно поднимаются сюда посмотреть на город и панораму гор на горизонте.

Беседка «Эолова арфа».

И. Бернардацци, 1832

Теперь нам можно было бы взглянуть на ванные здания, расположенные в этой, отдаленной, части Пятигорска. Но мы сделаем это позже, когда поведем речь о лечебных процедурах. А пока нам следует подумать о жилье, как это делали все, приезжавшие на курорт, и Михаил Юрьевич – тоже. Он, как мы помним…

«…Нанял квартиру на краю города»

«Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю города, на самом высоком месте, у подошвы Машука…» Думается, Лермонтов не случайно начинает свою повесть «Княжна Мери», рассказывающую о событиях в курортном городке, с упоминания о найме квартиры. Конечно, он хорошо понимал, какое значение имело для приезжих нормальное жилье.

К тому времени выбор у них был уже достаточно велик. Ведь большинство строений тогдашнего Пятигорска составляли обывательские дома, возведенные специально для сдачи квартир лечящимся. Сколько их было? Официальная справка гласит, что в Пятигорске «домов каменных – 46, деревянных – 110, турлучных – 244». В них сдавалось в общей сложности 436 комнат. Правда, в документах той поры встречаются и несколько иные цифры сдаваемых комнат – видимо, их число могло меняться за счет неучтенных новостроек и приспособленных времянок.

Попробуем разглядеть эти жилища сквозь толщу лет. Почти все домики одноэтажные, правильной архитектуры, построены из тонких брусьев, снаружи оштукатуреные и беленые. Большая часть из них крыта железом или тесом, немногие – соломой или камышом. Поскольку они в основном построены для приезжих, то внутреннее расположение помещений удобно. Они разделены перегородками на несколько комнат, которые могут сдаваться внаем по отдельности, но чаще по две вместе – одна для господ, другая для прислуги и поклажи. Комнаты содержатся довольно опрятно, внутри оклеены оберточною бумагою, разными колерами раскрашенной. Мебель, правду сказать, не очень благовидна и состоит из простых деревянных скамей, столов и разнокалиберных стульев. Чаще всего это изделия солдат местного гарнизона. Но в нескольких богатых домах можно найти и привозную красивую мебель. Стены украшают, как правило, картины лубочной печати, а также бракованные московских фабрик зеркала, в которых даже самое прелестное личико покажется безобразно готическим.

Кроме главного жилого дома, даже в небольших усадьбах имеются флигеля, тоже предназначенные для сдачи внаем, а также вместительные конюшни, каретные сараи и другие подсобные строения. Сдав квартиру приезжим, хозяева перебираются на лето во всяческие временные помещения – землянки, сараи. При необходимости они обслуживают квартирантов – приносят воду, топят печи, ставят самовары – на сей счет должна быть особая договоренность. И особая плата. Некоторые хозяева снабжают приезжих продуктами питания – из своего хозяйства или с базара.

Выбирая квартиру, прежде всего стоит подумать, в какой части городка поселиться. Та, что лежит вдоль бульвара, конечно, удобна – все источники и ванные здания находятся по соседству. Селиться здесь предпочитают столичные жители, любящие шум и рассеяние. Но и неудобства их ожидают немалые: в знойное время нестерпимый жар исходит от соседних раскаленных скал; всегда удушливый запах серы веет с горячих источников, и вдобавок вечная пыль с мостовых проникает во внутренность домов.

Поэтому многие ищут квартиру в другой части города, у подножия Машука: здесь, на горке – чистый воздух, свежая зелень, тишина и уединение. К тому же с высоких галерей открывается великолепная панорама: весь Пятигорск лежит как бы у ног ваших, и взором можно окинуть огромное пространство, по которому десятками рукавов бежит Подкумок. Именно в том районе поселил своего Печорина Лермонтов. «Вид с трех сторон у меня чудесный…» – записывает тот в своем «Журнале», довольный этим обстоятельством, как и тем, что «ветки цветущих черешен смотрят мне в окна». Где-то тут же селят своих героев автор повести «Медальон» писательница Елена Ган, посетившая Пятигорск одновременно с Лермонтовым, и Е. Хамар-Дабанов (псевдоним Е. Лачиновой), описывая те же времена в романе «Проделки на Кавказе».

Цена квартиры, естественно, зависит от места ее расположения, близости к источникам и ваннам. Но еще важнее время приезда. В начале сезона хозяева обычно дорожатся в надежде на большой съезд, а вот позднее, в июле, особенно если посетителей мало, они уступают за полцены. Свою роль, конечно, играет число комнат, качество постройки дома и удобность помещения в нем. «Лучшими домами» Пятигорска считались принадлежавшие генеральше Мерлини, статскому советнику Реброву, чиновнику Чернявскому и некоторым другим. Квартиры там, в три-четыре комнаты, нанятые на весь сезон – с 1 мая по 1 сентября – вместе с кухней, конюшней и подсобными помещениями, стоят 400–600 рублей.

Самым комфортабельным и удобным для жилья был один из двух домов доктора Конради – тот самый, который мы видели у въезда в город. Главный врач курортов словно бы показывал пример, какие условия следует создавать приезжим. Дом отделан гораздо лучше других зданий Пятигорска. Комнаты обставлены дорогой мебелью красного дерева. Понятно, что жить в таком доме стоило намного дороже, чем в остальных. Желающие снять его целиком должны были заплатить 1000 рублей за сезон.

Зато в Кабардинской слободке по соседству жилье стоило куда дешевле. Даже в разгар сезона здесь без труда можно было найти свободную квартиру. Менее состоятельные приезжие охотно снимали их. Здесь поселился, например, испытывавший недостаток средств фейерверкер Лев Толстой. Но это – десять лет спустя. А летом 1841 года видим в домиках слободки отправленных служить на Кавказ и приехавших лечиться на Воды декабристов – Лорера, Назимова, Вегелина. Лорер, например, был очень доволен тем, что снял квартиру из двух чистеньких горенок у отставного унтер-офицера за пятьдесят рублей на весь курс. Ну а мы, пожалуй, выберем себе жилье поближе к Машуку. Именно там, на самой окраине расположена усадьба, принадлежавшая майору В. И. Чилаеву, которая будет нас особенно интересовать, поскольку в ней летом 1841 года поселились Лермонтов со Столыпиным.

Теперь займемся устройством быта. Первым делом подумаем, конечно же, о питании. Поначалу никакого общего стола на Водах не существовало, и в каждой семье готовили свой обед согласно предписаниям врачей, порою весьма строгим. Так, первый главный врач Кавказских Вод, профессор Сухарев, разрешал больным питаться только овощами, фруктами и молоком. Правда, предписаниям его мало кто следовал. Преемники Сухарева были менее строги, и потому рекомендации их выполнялись более добросовестно.

Первую попытку наладить общественное питание предприняли в 1820 году, когда в Горячеводском поселении был построен Общественный дом, служивший и самой первой гостиницей, – до наших дней он не дожил, но, путешествуя по Пятигорску 1841 года, мы его видели вблизи Дома для неимущих офицеров. В его описании указываются стоящие рядом деревянная кухня, покрытая землею, и плетневый погреб с камышовою крышей. Надо полагать, кухня эта служила для приготовления пищи не только постояльцам гостиницы.

В 1824 году архитекторы братья Бернардацци начали строить казенную гостиницу – то самое здание с колоннами, позднее названное Ресторацией именно потому, что при гостинице имелся ресторан с просторной обеденной залой. Мы могли бы заказать себе в этом ресторане любое блюдо, ибо, по свидетельству современника, «услужливый француз-ресторатор встречает гостей со всей вежливостью и… предлагает им все, что может льстить вкусу утонченного аппетита и жажды».

Кроме Ресторации мы можем посетить «герберг» (частный трактир), который появился в Пятигорске к концу 30-х годов, или же пообедать в харчевне, содержавшейся в съемном доме. А выехав за город, посетить ресторанчик, открытый вдовой Рошке, жительницей колонии Каррас – популярного места для прогулок «водяного общества». Впрочем, появление всяческих ресторанов и ресторанчиков не мешало людям богатым пользоваться услугами собственных поваров, а менее состоятельным посетителям – готовить пищу самим. Для этого в каждом дворе имелось несколько кухонь и ледников для хранения продуктов.

Где и как мы могли их приобрести, если решили готовить сами или, подобно Лермонтову со Столыпиным, нанять повара? С этим у приезжих имелись поначалу немалые проблемы, ввиду которых бывалые люди советовали закупать провизию еще по пути, в Георгиевске. Позже дело наладилось. Местная администрация, по просьбе жителей окрестных аулов, разрешила им продавать господам посетителям съестные припасы, крупный рогатый скот и баранов. Помогло делу и основание в 1802 году у подножия Бештау шотландской колонии Каррас. Очень скоро она оказалась заселена трудолюбивыми выходцами из Германии, которые начали усиленно развивать садоводство, огородничество, разводить птицу, свиней и молочных коров. Значительную часть своей продукции колонисты поставляли к столу лечащихся, обеспечивая их свежими фруктами, овощами, молоком, маслом. Они же выпекали и очень вкусный хлеб.

В 1825 году рядом с курортом появилась станица Горячеводская. Ее жители, хоть и занимались больше делами воинскими, тоже не упускали возможности заработать лишнюю копейку, продавая приезжим хлеб и птицу, фрукты и овощи. Все привезенное из окрестных аулов, немецких колоний и станиц доставлялось на рынок, действовавший на западной окраине городка (примерно там, где нынешний проспект Кирова пересекается с улицей Соборной). Сюда ежедневно в 5 часов утра привозят колонисты из Карраса белый и ситный хлеб, сливочное и обыкновенное коровье масло, молоко, сливки, яйца, картофель, шпинат, салат, зеленый лук, всякую огородную зелень и плоды. Черкесы на своих арбах из ближайших аулов доставляют мясо, дичину, фазанов, молодых барашков, кур, цыплят, яйца и многие другие жизненные припасы. Насчет дороговизны можно не беспокоиться – в отличие от высоких цен на квартиры, продукты стоят баснословно дешево. Так, самый лучший хлеб продается по 15 копеек за фунт, мясо – за 10–12 копеек. Пара цыплят стоит 80 копеек, пара куропаток – 25 копеек, салат – 5 копеек. Рублями оценивается только фунт чая, сахара да свежих огурцов.

Здесь же, на рынке, стоят и лавки купцов, решивших обосноваться в Пятигорске. Торговые заведения занимают и первые этажи некоторых домов на главной улице. В усадьбе генеральши Мерлини, например, находится итальянская лавка с галантерейными товарами. А рядом греческая лавка торгует лучшими винами. Каких там только нет! Старая мадера, французские и немецкие вина, Санторинское и почти все Архипелагские. И конечно, российские – все по ценам не слишком высоким. В лавке под домом Арешева блистает роскошь Востока: турецкие платки, персидские ковры, кашемировые ткани и шелковые материи, употребляемые азиатскими народами. Где-то тут находится и «Депо галантерейных товаров», о котором мы подробнее узнаем, знакомясь с его владельцем, купцом Никитой Челаховым.

Длинный ряд балаганов мы видим у подошвы Внутреннего хребта (там, где ныне проходит улица Красноармейская). В них продаются: чай, сахар, кофе, шоколад и прочие бакалейные товары. Кроме сего, в некоторых местах разбиты временные палатки и навесы, где можно найти разные лакомства, а также нитки, белье, иглы, булавки, ленты, тесемки и множество других нужных вещей. Регулярно появляются в Пятигорске и странствующие торговцы, которые в продолжение всего курса чуть ли не ежедневно посещают квартиры больных. В их огромных бричках, наполненных товаром, желающие находят ткани, чулки, перчатки, золотые и серебряные вещи и всякие мелочи. Бойкая торговля идет и прямо на бульваре. Здесь и продавцы чубуков из Тифлиса, и торговцы клюками и костылями, и горцы из окрестных аулов с уздечками, папахами, плетями, бурками.

А если нам потребуется какое-либо лекарство? Увы, шагать за ним придется далековато, ибо казенную аптеку, занимавшую вначале одну из комнат Общественного дома в районе нынешнего парка «Цветник», перевели в домик, подаренный курорту астраханским негоциантом Варвацием, – он располагается близ ванн, носящих его имя, у восточной оконечности Горы Горячей. Впрочем, некий предприимчивый поляк в начале 40-х годов открыл еще одну, частную аптеку, видимо, в самом городе. Правда, пока не выяснено, где именно она находилась.

Ну а чтобы приобрести букет в подарок даме, тоже придется проделать изрядный путь. Ведь обыватели около своих домов, как правило, цветов на продажу не разводят – маловато места в усадьбах, застроенных флигелями, конюшнями и прочими полезными строениями. Сажают больше фруктовые деревья да заводят небольшие цветники для собственного удовольствия – вспомним лермонтовские слова о «запахе цветов, растущих в скромном палисаднике». В «промышленном масштабе» цветы разводят только в Казенном саду (ныне Парк культуры и отдыха имени С. М. Кирова), а он – далеко за городом. Зато, добравшись туда, найдем богатейший выбор растений для букета. Кроме известных нам роз, лилий, гвоздик, георгинов, пионов, крокусов на клумбах Казенного сада встречаем всякие диковинки вроде кользедоника, аврикулей галанских, ранунколы махровой и так далее. Правда, не исключено, что так именовались тогда знакомые нам и сегодня растения.

И все же ходить самим так далеко, конечно, не с руки – господа обычно посылают слуг. А может быть, есть и в самом городе магазинчик, торгующий цветами? Во всяком случае, нам известно со слов Эмилии Шан-Гирей, что однажды, проиграв накануне вечером пари, Лермонтов наутро в знак проигрыша прислал ей «огромный, прелестный букет». Значит, сделать это было не так уж сложно.

Теперь предположим, что мы решили сшить себе новое платье, обувь или сделать прическу. Как быть? Первоначально парикмахерские, портновские и тому подобные бытовые услуги оказывали приезжим лишь привезенные ими с собой мастера, а местные жители довольствовались тем, что могли сработать солдаты Константиногорской крепости или немногочисленные умельцы из немецкой колонии. Со временем появились и свои, городские мастера и мастерицы. В 30-е годы, когда Пятигорск сделался уездным городом, в него устремились на заработки модистки и портные, сапожники и шляпницы. Конечно, уровень их мастерства зачастую был не слишком высок – вспомним, как впервые надевший офицерскую форму Грушницкий ругает портного, сшившего ему слишком тесный мундир…

Еще забота – сообщить оставшимся дома родным и знакомым о благополучном прибытии на курорт и своем житье-бытье здесь. Есть ли у нас возможность послать письмо? Конечно! Сделать это можно двумя способами. Если не спешим, то доверяем свое послание обычной, так называемой «тяжелой» почте. А если хотим, чтобы письмо доставили поскорее, воспользуемся экстра-почтой. Она была учреждена для доставки из Тифлиса в Санкт-Петербург и обратно важных государственных бумаг, а заодно и частных писем. Высокая скорость езды позволяла преодолеть две с половиной тысячи верст, разделявшие конечные пункты, всего за 14 суток. Нам этот срок кажется невероятно долгим, но для тогдашних россиян он был фантастически коротким, ибо «тяжелой» почте на это требовался чуть ли не месяц.

С 1836 года к такой скоростной доставке корреспонденции были «подвязаны» и Кавказские Минеральные Воды, что не могло не вызвать одобрения лечащихся. Известный литератор Н. В. Станкевич писал тем летом из Пятигорска своим родственникам в Москву: «Ванюшкино письмо, посланное 16, прибыло сюда 24. Это необыкновенно скоро». Следующим летом экстра-почтой охотно пользовался М. Ю. Лермонтов: «Милая бабушка, – читаем в его послании к Е. А. Арсеньевой, – пишу вам по тяжелой почте, потому что третьего дня по экстра-почте не успел, ибо ездил на железные воды и, виноват, совсем забыл, что там письма не принимают». «Третьего дня», то есть 15 июля, была суббота, единственный день, когда можно было сдать письмо для отправки экстра-почтой, причем только в Пятигорске. Собранная здесь корреспонденция отвозилась в Георгиевск конным казаком, который, возвращаясь, привозил письма, адресованные на Воды.

Среди почтовых отправлений со временем появились и посылки. Московский мещанин Александр Тимофеев в 1839 году открыл в Пятигорске «контору исполнения разных комиссий… дабы всем в Пятигорске и окрестностях пребывающим лицам, затрудняющимся в выписке из столиц для них необходимого, доставлять все по их желанию».

Присматриваясь к различным сторонам жизни в тогдашнем Пятигорске, не можем не заметить его неважного санитарного состоянии. Одна из причин тому – дефицит пресной воды. Представьте: сколько в округе минеральных источников, а пресного – ни одного! То есть были, конечно, и ключи, и родники, но не слишком обильные, да и далековато расположенные. Самые мощные находились у подножия Бештау, откуда в 50-х годах XIX века и начали тянуть к Пятигорску первый водопровод. А до этого приходилось довольствоваться водой из Подкумка – мутную, илистую, ее старались использовать, как мы говорим теперь, «для технических нужд». Ту же, что почище, доставляли из дальних ключей и возили по дворам в больших бочках специальные водовозы. Такую бочку желающие могут сегодня увидеть на территории Лермонтовского музея – специально поставлена для создания обстановки.

Другие «бочкари», именуемые в народе «золотарями», очищали время от времени обязательно имевшийся в каждом дворе «туалет типа сортир», который в те времена называли «отхожим местом» или «нужником». Слово «уборная», принятое в более поздние времена для обозначения таких заведений, тогда означало туалетную комнату, где дамы могли привести в порядок прическу и детали туалета, подкрасить губы, попудриться.

Конечно, «благоухающую будочку» старались ставить подальше от жилых покоев, и все же «амбре» оттуда частенько беспокоило чувствительные носы постояльцев. Что же касается общественных заведений подобного рода, то сведений о них в литературе не сохранилось – слишком уж низкий это был предмет для господ мемуаристов! Но можно не сомневаться, какие-никакие туалеты все же имелись близ источников – иначе как же обходиться людям, глотающим подряд по многу стаканов минеральной воды? Можно даже предположительно указать, где они располагались, – такие заведения обычно подолгу не меняют своего местоположения, а значит, традиционно остаются там же и в наши дни, лишь сменив выгребные ямы на современную канализацию.

Но хватит о туалетах! Посмотрим, какие возможности есть у нас для путешествий по городу и округе, если мы не имеем собственного выезда. Специальной службы для ближних перевозок пассажиров на Водах поначалу не существовало. Да и не нуждались в ней первые курортники, ведь прибывали они в своих экипажах, со своими лошадьми – на них и ездили, куда хотели. Но, по мере того как среди лечащихся росло количество «безлошадной» публики, возникла и потребность в наемных экипажах с кучерами. Они были нужны для того, чтобы доставлять больных людей на ванны и к источникам, для поездок в соседние города и увеселительных прогулок по окрестностям. Известно, что извозчики имелись в Пятигорске уже в 30-х годах. А в описании событий, связанных с дуэлью, фигурируют даже конкретные личности – братья Чухнины, занимавшиеся извозом профессионально. Оба они были крепостными отставного подполковника Мурныкина, который содержал в Пятигорске извозчичью биржу. Известен и еще один содержатель подобной биржи – некто Пантелеев.

Экипажи у извозчиков были различных видов. Самыми шикарными считались фаэтоны – на рессорах, с откидным верхом. Правда, они появились позднее. А в те времена своих пассажиров извозчики возили на пролетках, шарабанах, линейках – некоторые из них тоже имели откидной верх. Но более всего были распространены дрожки – легкий открытый экипаж, часто двухколесный, запряженный одной лошадью и рассчитанный на двоих седоков. В воспоминаниях и документах той поры упоминания о них встречаются неоднократно. О недостатке «биржевых дрожек» упоминает Н. Раевский. И верно: по официальным данным, в городе имелось всего тринадцать наемных экипажей. В день дуэли, 15 июля, один очевидец отметил, что на извозчичьих дрожках ехали из Железноводска Лермонтов с поэтом Дмитриевским. Другой тогда же встретил ехавшего на дрожках Льва Сергеевича Пушкина. Наконец известно, что на беговых дрожках разъезжал в тот день по делам дуэльным один из секундантов, Михаил Глебов. Считалось, что эти дрожки принадлежали Мартынову, который вполне мог себе позволить их приобрести. Хотя не исключено, что он просто взял этот легкий экипаж напрокат…

Теперь, найдя подходящую квартиру и обустроив свой быт, обратим наконец внимание на лечение и предававшееся ему…

«Водяное общество»

В то время съезды на Кавказские воды были многочисленны, со всех концов России. Как отмечали современники, кого, бывало, не встретишь на Водах! Какая смесь одежд, лиц, состояний! Со всех концов огромной России собираются больные к источникам в надежде – и большею частью справедливой – исцеления. И кого не найдете здесь? И военных всех мундиров, и разжалованных, и статских, и монахов, и купцов, и мещан, и столичных модниц, и толстых купчих, и чванных чиновниц, и уморительных оригиналов. Здесь разбитый параличом едва передвигает ноги; тут хромает раненый; там идет золотушный; далее – страдалец в язвах, этот – геморроидалист; рядом с ним – страждущий от последствий разврата; словом, тут средоточие всех омерзительных недугов человеческого рода.

По поводу количества гостей в курортный сезон 1841 года мнения современников расходятся. Вспоминая много лет спустя свою поездку на Воды в том году, А. Арнольди отмечал, что сезон был один из самых блестящих – говорили, что съехалось до 1500 семейств. Это явное преувеличение: вместе с большим количеством прислуги они просто физически не смогли бы разместиться в четырехстах с небольшим комнатах. Наверное, стоит поверить другому свидетельству о том, что съезд того курса был невелик и не замечателен. Дам, говорит он, как всегда было мало (а мы добавим: многолетние статистические данные говорят, что благородных особ женского пола приезжает в три-четыре раза меньше, чем мужского). «Да и утешение от них небольшое (а это уже Лермонтов устами Грушницкого), они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски».

Мужчины – большею частью пехотные жалкие армейцы, которых сперва выставляют черкесам, как мишень, а потом калеками присылают лечить на воды. Есть и гвардейцы: им или вреден север, или нужен крестик; также встретите интересных петербуржцев, искателей новых сил для новых соблазнов столичной жизни… Но самые занимательные из посетителей – это помещики в венгерках, с усами и без причесок; они пожаловали так, от нечего делать. Но все же к источникам исправно ходят вместе со своими семействами – ежедневно по дороге туда встретим несколько печальных групп, медленно подымающихся в гору; об их принадлежности к этой категории гостей курорта можно было тотчас догадаться по истертым, старомодным сюртукам мужей и по изысканным нарядам жен и дочерей.

Между больными, что толпятся у источников, обедают в Ресторации, гуляют по бульвару, встречаем и немалое число людей здоровых, приехавших развлечься, отведать кахетинского, поиграть в картишки. Среди них обязательно присутствует особая группа, замеченная Лермонтовым еще в тридцать седьмом году и едва ли исчезнувшая к сорок первому: «Они пьют – однако не воду, гуляют мало, волочатся только мимоходом; они играют и жалуются на скуку. Они франты: опуская свой оплетенный стакан в колодец кислосерной воды, они принимают академические позы; штатские носят светло-голубые галстуки, военные выпускают из-за воротника брыжжи. Они исповедывают глубокое презрение к провинциальным домам и вздыхают о столичных аристократических гостиных, куда их не пускают».

Очень оживляли курортную публику тем летом гвардейские офицеры, отпущенные в Пятигорск отдохнуть от боев. «Молодежь эта здорова, сильна, весела, как подобает молодости, воды не пьет, конечно, и широко пользуется свободой после трудной экспедиции. Они бывают также у источников, но без стаканов: лорнеты и хлыстики их заменяют. Везде в виноградных аллеях можно их встретить, увивающихся и любезничающих с дамами».

Как же проходит день «водяного общества»? Вот утренняя картина: в пять часов по разным направлениям в экипажах, верхом, пешком больные тянутся к источникам. С восходом солнца их толпы уже осаждают избранный. Кому-то доктор прописал Елизаветинский источник, кому-то Конрадиевский, что находился тогда у него в саду. Кто-то должен был ходить к Михайловскому, а кто-то к Александровскому. Люди, которые сходятся к самому популярному, Елизаветинскому кислосерному источнику (он находился там, где ныне красуется белокаменная Академическая галерея), составляют картину пеструю, живую, разнообразную. Тут вы увидите и франта, одетого по последней моде, и красавицу в щегольском наряде, и черкеса в мохнатой шапке, и казака, и грузина, и грека, и армянина, и калмыка с косою и огромным блюдом на голове. Глядя на все это, скажешь невольно: «Какая смесь одежд и лиц. Племен, наречий, состояний…»

Приставленный к источнику какой-нибудь инвалид на деревяшке, имея в заведывании своем строй стаканчиков, черпает ими воду и преусердно потчует каждого подходящего. Из множества разновидных стаканов, которые висят на длинных тесьмах, он снимает с крючка тот, который вам принадлежит, погружает его в горячий источник, выполаскивает и подает вам.

Дамы с грациозным движением опускают на беленьком снурочке свой стакан в колодец, казак с нагайкой через плечо – обыкновенною принадлежностью – бросает свой стакан в теплую вонючую воду и потом, залпом выпив очередную порцию, морщится и не может удержаться, чтоб громко не сказать: «Черт возьми, какая гадость!» Вы тоже морщитесь и пьете тепловатую зловонную воду, которая на несколько секунд оставляет во рту вкус тухлых яиц.

Эти часы самые тяжелые; каждый обязан проглотить по нескольку больших стаканов гадкой теплой воды: такова непременная метода здешних медиков. Первый прием 1–2 стакана. Через четверть часа каждый день прибавляли по стакану. Таким образом, прием воды доводили до 12 стаканов каждое утро (натощак).

Между приемами воды – умеренное движение. И вы, проглотив стакана три, идете ходить или садитесь в какой-нибудь беседке рассматривать лица больных, проходящих мимо вас. Между тем инвалид систематически вешает ваш стакан на свое место, наблюдая всегда самое пунктуальное старшинство: вы можете быть уверены, что стакан подполковника не будет никогда висеть выше стакана полковника, и так далее.

Водопитие продолжается до 7, а иногда до 8 или даже до 9 часов. Больные тихо беседуют друг с другом, гуляют по цветникам попарно с новыми знакомцами. Чего не наслушаетесь вы на этих гуляньях! Сплетни и жалобы то на скуку местопребывания, то на неудобства дороги, на грубость и притеснение станционных смотрителей, то на недостаток в лошадях и на прочее. Большею частию, однако ж, предметом разговоров служит разбор военных действий на Кавказе и методы лечения пятигорских медиков, которые, сказать мимоходом, живут между собою как кошки с собаками. Заключением всех пересудов хула директору минеральных вод: человек никогда и ничем не доволен!

Какое жалкое зрелище представляет это гулянье, которого однообразие прерывается только тем, что гуляющие каждую четверть часа подходят к ключу пить из целительной струи! И когда порядочно натянутся вонючей серно-кисло-соляной воды, отправляются кто в ванны, кто по домам…

Совсем другая картина открывается любопытному взору часам к десяти-одиннадцати. После утреннего моциона мужчины обычно отправляются в общественные места – ресторацию, туда, где буфеты, бильярд, карты. А на центральном бульваре – обязательно – лавка колониальных товаров. Здесь все: сигары, трубки, табак, экзотические вина, фрукты и всяческие заграничные безделицы. Раздолье, покой, благодать. Центральный бульвар многолик, пестр: женщины в легких утренних платьях с прозрачными зонтиками немыслимых оттенков; мужчины в летних сюртуках, цилиндрах, с непременной тростью в руках; военные в мундирах блестят начищенными пуговицами…

Отправив в желудок известное число стаканов теплой зловонной воды и нагулявшись поневоле, посетители возвращаются домой ожидать своего часа на ванны. Пробьет урочное время колокол, и кареты, коляски, дрожки потянутся со всех сторон к купальням. Многие еще до приезда сюда знали, что горячие воды с успехом лечат все виды подагры и венерических болезней, а также различные внутренние заболевания. Их диагнозы в те годы звучали так: худое пищеварение, несварение желудка, тошноты, желчная колика, камни, завалы брюшных внутренностей, последствия любострастной болезни.

Доктора, по мере сил своих, старались помочь страдальцам и нередко добивались успеха. В Пятигорске можно было видеть многих людей, по виду неизлечимых, которые в конце курса покидали целительные воды совершенно здоровыми. Одного помещика со сведенными руками и ногами погружали в 40-градусную воду на простыне и возили в детской колясочке, а в конце курса он уже пресмешно расхаживал и получил возможность владеть руками.

Как же происходит лечение принятием ванн? Обыкновенно приехавшего сажают, смотря по показанию его болезни, в одну из ванн серных пятигорских источников, для которых уже тогда имелось несколько специальных зданий. В некоторых из них стояло по нескольку ванн, в других – по одной-две. Все они наполнялись водой прямо из источников и имели природную температуру. Считалось, что охлаждать или разбавлять воду источника – значит портить ее.

Наилучшей водолечебницей были уже знакомые нам Николаевские (ныне Лермонтовские) ванны, которые, правда, летом 1841 года практически не использовались, поскольку временно иссяк источник, снабжавший их водой. Пустовали и питавшиеся водой того же источника Ермоловские ванны. Построенные в 1819 году по распоряжению генерала Ермолова, они располагались по соседству, на уступе Горы Горячей, немного ниже скульптуры Орла. Здание было сооружено из толстых сосновых брусьев, покрыто железом и украшено шестью колоннами. В нем имелось шесть ванн, высеченных из известкового камня. На площадку, находившуюся позади купальни, по серповидному шоссе въезжали экипажи.

Выше Ермоловских, на плоской вершине Горы Горячей, еще сохранялись старейшие на курорте Александровские ванны. Они состояли из трех ветхих зданий. Первое было построено частью из дубовых, частью из сосновых бревен, покрыто тесом и имело с северной и западной стороны узкую крытую галерею, где «ни от солнца, ни от дождя укрыться не возможно». Здесь имелись три ванны: две для мужчин и одна – для дам. Посетители подъезжали к Ермоловским ваннам и отсюда уже поднимались к Александровским по высеченной в горе лестнице – по ней и сегодня поднимаются желающие побывать у скульптуры Орла. При Александровских купальнях находились и отдельные ванны для простого парода и солдат, которым, по правилам того времени, было категорически воспрещено пользоваться ваннами, предназначенными для «благородных особ».

Далее вспомним упомянутую Лермонтовым Елизаветинскую купальню у кислосерного колодца – «домик с красной кровлею над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя». Теперь на этом месте стоит построенная Уптоном белокаменная Елизаветинская галерея, получившая в 1925 году название «Академическая». От нее мы двинемся выше, к восточному окончанию Горы Горячей, где тоже имелись свои источники, получившие названия «Сабанеевский» и «Варвациевский» – в память о тех, кто первыми стали лечиться их водами. У обоих источников были построены простейшие ванные здания.

Сабанеевские ванны начинали свою историю с калмыцкой кибитки, поставленной в 1825 году для героя Отечественной войны генерала И. В. Сабанеева, которую, закончив лечение, он подарил курорту. Позже на этом месте выстроили деревянное здание с четырьмя ваннами, снаружи обитое досками, внутри – сукном, с крышей, обтянутой парусиною. С северной стороны тянулась галерея, где больные, «не избавляясь от дождя, легко пробивающего холстинную крышу, могут ожидать очереди для купания».

Варвациевские ванны помещались в деревянном, крытом железом домике, украшенном галереей с колоннами. Домик этот – тоже подарок курорту, от астраханского купца И. А. Варвация, для которого он был поставлен в 1812 году. Обе эти маленькие, плохо приспособленные купальни, тем не менее, нередко принимали большинство лечившихся – когда основные источники Горы Горячей иссякали, что случалось и в 1841 году. Именно в Сабанеевские и Варвациевские ванны приобретали тем летом билеты и Лермонтов, и его приятели. Где продавались такие билеты? Точных сведений на этот счет не имеется, но можно предположить, что касса находилась либо в Общественном доме, где дирекция Вод имела свои помещения, либо в Николаевских ваннах.

Вид Пятигорска от Елизаветинского источника

Рисунок XIX века

Пользование ваннами строго регламентировалось. Специальными правилами больным предписывалось «При употреблении ванн наблюдать правила Устава благочиния, статьи 220-й, для чего в некоторых ваннах и назначено время, когда могут оными пользоваться дамы и когда – мужчины. Время сие определено особенными объявлениями, прибитыми на стенах при ваннах, почему и приглашаются гг. посетители обоего пола не нарушать порядка, установленного единственно для личного их спокойствия. При сем повторяется просьба не оставаться в ваннах, а паче того для отдохновения, более времени, определенного местными медиками». Время, отводимое на каждую ванну, а именно полчаса, отмечалось ударами колокола на церковной колокольне, а для дальних ванн у восточной оконечности Горы Горячей дублировалось колоколом, висевшим в беседке на вершине горы.

Немалой строгости требовало соблюдение очереди на ванны, ожидание которой порою занимало пять и даже семь часов. «Так как всякий прибывший на воды, имея на пользование оными равное право, желает принять ванну скорее и успокоить себя, то и надлежит при употреблении их наблюдать очередь. Очередь сию обязан занимать для себя каждый лично, а не через компанионов или тем менее через прислугу». Каждый раз при пользовании ваннами полагалось надевать свежее белье, а потому лечащимся рекомендовалось иметь с собой его достаточно большой запас.

Наконец, дождавшись своей очереди и посидев сколько положено в горячей воде, больные ложатся в пристроенной комнате и потеют, пока не услышат несколько ударов в дверь и голоса: «Пора выходить, ваша половина прошла!» (Имеется в виду половина часа, отводимая на каждую процедуру.) Тогда начинают скорее одеваться, закутываются как можно теплее и спешат домой пить жидкий зеленый чай или «маренковый кофе». Этот напиток, видимо имевший не слишком приятный вкус, запомнился многим и неоднократно упоминается мемуаристами и авторами писем из Пятигорска.

Достижение солнцем самой верхней точки определяет время обеда. Как правило, дневную трапезу составляет тарелка каши на воде и два яйца всмятку со шпинатом или жиденький суп из чахоточной курицы и соус из зелени; иногда к этой скудной трапезе прибавлялся компот из чернослива. Впрочем, некоторые больные не слишком строго исполняли предписание докторов держать диету. Один из таких, например, звал своего товарища на обед, хвастаясь ему, что получил из колонии два славных поросенка и велел их обоих изжарить к обеду. Другой не без самодовольства отмечал, что в их семье ежедневно подавали к обеду форель и мясо дикой козы. У Лермонтова и Столыпина, согласно воспоминаниям их квартирного хозяина, на обед ежедневно готовилось четыре-пять блюд. Мороженое, ягоды или фрукты подавались ежедневно, как и послеобеденный кофе.

В половине второго обед заканчивается, и до 4 часов – отдых и сон. С половины пятого все оживляется, начинают готовиться одни – к источнику, другие – в ванну. В пять часов вечера опять все по своим местам – у колодцев, со стаканами в руках, потом пьют кофе или шоколад и идут гулять, чинно прохаживаясь по бульвару под звуки полковой музыки. Тут вы полюбуетесь на прекрасные личики под шляпками последней моды; встретите и молодых франтов с гвардейскими отворотами или в модных визитных сюртуках, с лорнетами, хлыстиками; увидите толпы раненных слегка, с рыцарскими перевязями, с милою гримасой на устах, и тяжело раненных, которые, забывшись, не схватят простреленною рукой стула, чтобы подать вам его с приветствием. Подле смуглого черкеса в косматой шапке, вооруженного с головы до ног, будто для набегу, смиренно шествует мирная семья помещиков, которые ехали два месяца из отдаленной губернии на своих и привезли с собою запоздалые моды и наречие своего уезда. Бледные, изнуренные, нередко изувеченные физиономии странно бросаются в глаза посереди цветущих лип и лепета порхающей молодежи.

Глазам стороннего наблюдателя это гуляние порой представляется подобием венецианского карнавала, ибо столичные и провинциальные одежды являют смесь истинно маскарадную: кто во фраке и в черкесской шапке, кто, завернувшись в широкий плащ, идет посреди собрания в колпаке, кто в бурке и под вуалью, кто в нанковом сюртуке и в шитом золотом картузе; слуги и служанки столь же разнообразно одетые несут узлы, ковры, подушки и тюфяки. От пяти часов и до позднего вечера бульвар кипит многолюдством, пестреет от разноцветных одежд, гремит музыкой духового оркестра.

Ложиться должно не позже одиннадцати часов вечера, чтобы на следующий день начать то же самое. Обыкновенно с наступлением темноты весь Пятигорск замирает. Лишь кое-где в домах мелькают еще огоньки или свечи, зажженные в фонарях экипажей, перебегают из улицы в улицу, как фосфорическое сияние на болотных местах.

Постепенно грохот экипажей стихает, огни гаснут, и только изредка прерывают тишину бряцание сабли о стремя проезжего казака, бой городских часов, да ключи, спущенные в ночную пору, шумят, сбегая по камням в долину. Вот из-за противоположного утеса появляется светлая полоса; она все светлее и светлее; она разливает сияние по небу, и полная, серебристая луна всплывает на край горизонта: при лучах ее сверкает вдали широкий ручей; за ним возвышаются черные холмы, а далеко над ними белеют нежные очертания снежных гор, едва обозначенные на темных небесах.

Вот так проходит день за днем, уныло и однообразно. А развлечения – неужели их не было? Были, и довольно разнообразные.

…Балы, пикники, концерты, кавалькады

Согласитесь: лечение идет куда успешнее, если человек во время него не скучает. Об этом знали уже в первые годы существования курорта. И уже тогда заботились о развлечениях лечащихся. Правда, поначалу выбор их был не слишком велик. Доктор Гааз, побывавший на Водах в самом начале XIX столетия, отмечал: «После обеда совершают прогулки или экскурсии по окрестностям, в Шотландскую миссию или в ближайшую черкесскую деревню. Вечерами развлекаются, играя (конечно же, в карты), или просто беседуют». Эти, самые ранние, виды развлечений не потеряли своей привлекательности и в последующем. Но в лермонтовские времена курортная публика уже не хотела довольствоваться только ими.

Откроем повесть Елены Ган «Медальон» (1839 г.): «В тот год пиры сменялись пирами: балы, пикники, концерты, кавалькады – все было придумано и приведено в действие, чтобы оживить многочисленное общество. Не было рощи в окрестностях города, где бы не зажигались по вечерам огни, не гремела музыка, не танцевали бы до свету, несмотря на отчаяние медиков…»

Присматриваясь более внимательно к набору тогдашних развлечений, увидим, что самым распространенным из них были танцы. Все свободное время, отмечал биограф Лермонтова П. К. Мартьянов, молодежь употребляла на «плясы», плясы без конца, где только возможно: у «хозяек ли вод» или на импровизированных балах и вечерах в гостинице Найтаки и других благодатных уголках. «Раз или два в неделю мы собирались в залу ресторации Найтаки и плясали до упаду часов до 12 ночи», – вспоминал один из гостей.

Пятигорские балы, рассказывает другой, довольно благовидны: зала, где танцуют, просторна, опрятно содержана, изрядно освещена, музыка порядочная. Приезжие дамы корчат большую простоту в одежде, но в наряде их проглядывает иногда тайное изящество, что вовсе нелишнее, если выкинуто со вкусом. Пестрота военных мундиров, разнообразие фрачных покроев и причесок, различие приемов от знатной барыни до бедной жены гарнизонного офицера, от столичного денди до офицера Пятигорского линейного батальона, который смело выступает с огромными эполетами, с галстуком, выходящим из воротника на четверть, и до чиновника во фраке, с длинными почти до полу фалдами, с высокими брыжами, подпирающими щеки, – все это прелюбопытно и занимательно.

Когда все эти лица, бледные, изнуренные от лечения, задвигаются, невольно помыслишь о сатанинской пляске. И тут же, для довершения картины, проделки пехотных офицеров ногами, жеманство провинциального селадона, шпоры поселенного улана, припрыжка и каблуки гусара, тяжелые шаги кирасира, притворная степенность артиллериста, педантские движения офицера Генерального штаба, проказы моряка, грубые дерзкие ухватки казако-лампасного драгуна. Воспоминаний о балах в пятигорской Ресторации сохранилось немало, включая и описания, которые находим в романе «Герой нашего времени».

Главный зал Казенной ресторации

Ф. Туркестанов, 1852

Как уже упоминалось, Ресторация предоставляла курортной публике возможность развлекаться и по-иному. Популярная с первых лет существования курорта карточная игра сделалась со временем настоящим поветрием. Играли в частных домах, например у Мерлини, где имелось несколько ломберных столов. Но особенно жаркие карточные баталии шли в Ресторации. Так, известно, что А. С. Пушкин, приехав на Горячие Воды в 1829 году, неделю не выходил из гостиницы и проигрался, как говорится, «в пух и прах». И в лермонтовские времена, по словам одного из гостей курорта, многие просиживают ночи напролет за картами и прямо от столов как тени побредут к водам. Частенько молодежь перекочевывала с бульвара к Найтаки, и там, в задних комнатах, а когда зало было свободно, то и в зале, которое завсегдатаями называлось не иначе чем «казино», на зеленых столах, за грудами золота, серебра и ассигнаций, резалась сколько хотела. В Ресторации имелись даже специальные помещения для игры. А. Арнольди вспоминал: «Помню… кирасира Мацнева, которому я проиграл 500 рублей из 12 000 им заложенных и которые заманчиво разбросаны были в разных видах по столу в одной из комнат гостиницы, носившей название chambre infernale (инфернальная, то есть „адская“ комната. – Фр.)». Не зря же Лермонтов в одном из своих экспромтов сказал о Пятигорске:

Очарователен Кавказский наш Монако!

Танцоров, игроков, бретеров в нем толпы,

В нем лихорадит нас вино, игра и драка

И жгут днем женщины, а по ночам – клопы.

Кстати, о женщинах. Может быть, людям серьезно больным было и не до них. Но среди приезжих, как мы знаем, имелось немало более или менее здоровых людей – молодых и не очень, которых волновали особы противоположного пола. И потому неотъемлемую часть курортного их бытия составляло ухаживание за дамами и юными девицами, которых маменьки привозили на Воды в расчете найти здесь для них приличную партию. Случались на этой почве и казусы. Биограф Лермонтова П. Мартьянов описывал случай, ставший известным Лермонтову, о котором он рассказал Марии Ивановне Верзилиной, – «о каком-то калужском помещике, который привез на Воды трех дочерей с целью выдать их замуж за кавказских офицеров и, не найдя им женихов, бросил их и уехал домой один». Рассказ этот Михаил Юрьевич закончил так:

Он метил в умники, попался в дураки,

Ну стоило ли ехать для того с Оки!

«Сколько романов тут случалось – не перечтешь!» – вспоминал старожил Пятигорска Кирилл Карпов. А известный лермонтовский персонаж доктор Вернер отмечал: «Здесь, на водах, преопасный воздух: сколько я видел прекрасных молодых людей, достойных лучшей участи и уезжавших отсюда прямо под венец».

Но, конечно, далеко не все посетители Вод, особенно из тех, кто приехал с театра боевых действий, чтобы отдохнуть и развлечься, довольствовались платоническим ухаживанием за барышнями из «благородных семейств». Да и среди одиноких лечащихся явно имелось немало желавших «порезвиться» вдали от семьи. Как же все они находили выход из положения?

Об этом весьма деликатном предмете практически не сохранилось сведений. Разве что П. Мартьянов вскользь роняет: «Порой (и даже весьма нередко) ухаживание за дамами сменялось исканием благосклонности более доступных и ветреных особ – дам червонных, бубновых и пиковых». Кто были эти особы? Тут мы вынуждены вступить в область догадок и предположений. Не исключено, что среди владелиц пятигорских домов встречались не слишком щепетильные вдовушки и в меру целомудренные девицы, которые в придачу к квартире обеспечивали своих постояльцев и любовными утехами. Но таких вряд ли находилось много, иначе стоустая людская молва донесла бы какие-то сведения об этом до наших дней. Скорее подобных «дам» следовало искать в Солдатской слободке, хотя радости своим кавалерам они могли доставить немного. Вспомним разговор проезжающих через слободку братьев Пустогородовых, героев романа «Проделки на Кавказе»:

«– Откуда набрали таких уродов? – возразил меньшой Пустогородов. – Ни одного порядочного женского личика!

– Жены солдатские привозятся сюда из России к мужьям.

– Бедные мужья!..»

Кое-кто считает, что особ легкого поведения поставляла курортникам станица Горячеводская. Возможно, такое и было, но только в более поздние времена. К началу же 40-х годов прошло всего полтора десятка лет с той поры, как на берега Подкумка переселилось около полутора сотен казачьих семейств, образовавших станицу. Много ли в них могло оказаться женщин и девиц вольного поведения, особенно если учесть строгие правила казачьей морали? Нет уж, если и искать «жриц любви», то в основном – среди приезжих дам. Тех, что, подобно модисткам и шляпницам, приезжали в начале каждого сезона на заработки. Наверное, и они были не столь уж высокого «качества». Косвенным указанием на это может служить еще один стихотворный экспромт, приписываемый Лермонтову. Публикуется он в таком виде:

Куда, седой прелюбодей,

Стремишь своей ты мысли беги?

Кругом с арбузами телеги

И нет порядочных людей!

Но, согласитесь, зачем «седому прелюбодею» сокрушаться об отсутствии порядочных людей? Его гораздо больше должны волновать дамы определенного сорта. А потому последняя строчка, скорее всего, первоначально выглядела так: «И нет порядочных б…» А значит, неважно все же обстояло тогда дело в Пятигорске с «дамами червонными, бубновыми и пиковыми». Впрочем, это все предположения, поскольку о сей стороне жизни курортной публики никаких сведений в литературе не имеется.

К сожалению, не так уж много можно найти данных и о более интеллектуальных занятиях приезжих – например, о чтении. И все же в документах и воспоминаниях встречаем упоминания о библиотеках. Так, П. Хицунов, побывавший в Пятигорске примерно тогда же, сообщает, что обнаружил «две библиотеки для чтения, в которых можно найти все лучшие русские книги и большую часть периодических изданий». Удается узнать кое-что и о самих библиотеках. В письме к министру финансов Е. Ф. Канкрину московского мещанина Александра Тимофеева, посланного на Кавказ развивать торговлю с горцами, говорится: «…в апреле месяце 1837 г. прибыл опять я на линию в г. Пятигорск с книгами и др. товарами, где открыл библиотеку для чтения…» А автор письма, опубликованного в газете «Северная пчела» за 1836 год, рассказывает о том, что нашел достаточно богатое собрание книг и журналов при… «Депо разных галантерейных, косметических и азиатских товаров». Что ж, и это неплохо!

Музыка. Ее можно было слышать не только во время танцев. Военные музыканты из полковых оркестров регулярно услаждали слух публики, гуляющей у источников и по бульвару. Кроме этой, так сказать, «местной» музыки была и «привозная». Богатые помещики, имевшие собственных крепостных музыкантов, нередко брали их с собой на курорт, чтобы во время лечения не лишаться удовольствия слушать музыку. Менее состоятельные люди везли на Воды не музыкантов, а музыкальные инструменты – скрипки, гитары, флейты.

Когда у источников выросли капитальные дома, принадлежавшие местным жителям, в некоторых сразу же зазвучала музыка, исполняемая уже и на клавикордах, пианино, даже на роялях, которые, несмотря на их громоздкость, тоже везли сюда из столичных городов. Одним из самых музыкальных домов Пятигорска был дом «главного доктора» Вод Конради. «Он отличный музыкант и своей страсти предается во все свободные минуты… Я наслаждалась целые вечера, слушая, как он переходит от фуги Себастьяна Баха к грустным варьяциям Бетховена или торжествующему менуэту Моцарта, сливая все мотивы в один», – писала о Конради французская путешественница Адель Омер де Гелль.

Рояль стоял и в доме Верзилиных, позволяя хозяйкам и их гостям услаждать слух окружающих музыкой. В воспоминаниях Э. А. Шан-Гирей читаем: «Бывало, сестра заиграет, а он (Лермонтов. – Авт.) подсядет, свесит голову на грудь и сидит так неподвижно час и два». Есть свидетельство и о том, что Лермонтов любил слушать игру на фортепиано Александры Филипповны Бетаки, жившей по соседству, в доме Уманова, где тоже был инструмент. Еще один «музыкальный дом» принадлежал доктору Дроздову. Его дочь Клавдия стала известной пианисткой, и ее игра привлекала многих поклонников музыки.

К сожалению, о публичных концертах, даваемых тогда в Ресторации, сведений не сохранилось. Зато мы довольно много знаем о выступлениях там цирковых артистов. Первым известным нам гастролером такого рода был Апфельбаум, описанный в романе Лермонтова «Герой нашего времени». Мы знаем, что Лермонтов в своих описаниях всегда был верен натуре. И данный случай – не исключение. Апфельбаум – лицо реальное. Происходил он из «русских немцев», то есть родился и вырос в России. Выступал в Москве и Петербурге, а в 1837 году приехал на Воды, где его и видел Лермонтов. Пожилой артист с длинными, до плеч, волосами, во фраке, с большим жабо работал у большого стола, под которым сидел его помощник, скрытый длинной скатертью. Репертуар его был типичен для иллюзионистов того времени: Апфельбаум глотал шпаги, показывал карточные фокусы, находил спрятанные вещи, превращал двугривенный в апельсин, а апельсин – в золотую монету.

Сведения о налоговых сборах «с заведений, имеющих предметом народные увеселения», позволяют познакомиться и с другими зрелищами, развлекавшими курортную и местную публику. Это выступления «штукмейстеров и эквилибристов», то есть фокусников и иллюзионистов, «оптиков, показывающих панорамы, диорамы, косморамы», и, наконец, «шарманщиков и кукольных комедиантов».

Говоря о развлечениях и зрелищах, заполнявших досуг курортной публики, нельзя не вспомнить о различных торжествах и праздниках, как правило сопровождавшихся иллюминацией. Для нее использовали плошки с нефтью, которые зажигали на склонах Машука и Горы Горячей. В более торжественных случаях устраивали фейерверки. Особо красивым считался так называемый «бриллиантовый».

Как давно возникла в Пятигорске эта традиция сопровождать торжества сполохами и фонтанами разноцветных огней? Откроем самое раннее описание Кавказского края, относящееся к концу XVIII века. Оно сделано в стихотворной форме родственником М. Ю. Лермонтова, Аркадием Алексеевичем Столыпиным, жившим тогда в Георгиевске. В этих не блещущих дарованием виршах находим строки:

У нас здесь также есть приятные собранья,

Бывает маскарад, веселые гулянья…

Недавно фейерверк в честь дамы здесь блистал…

Выходит, что еще до рождения курортного поселения здесь уже устраивались «огненные потехи». Генерал Н. Н. Раевский, вместе с семьей которого приехал в наши края А. С. Пушкин, в своем письме, датированном июлем 1820 года, сообщает дочери: «Нынче Петров день, вечером будет маленький фейерверк». Но уже не маленьким, а весьма большим фейерверком и обширной иллюминацией встретил Пятигорск в августе 1829 года участников экспедиции генерала Емануеля к Эльбрусу. В записках венгерского путешественника Шарля де Бессе (так его именовали на французский лад), принимавшего участие в этой экспедиции, читаем: «Накануне моего отъезда была грандиозная иллюминация в честь императора Николая I… На вершине Машука впервые из тысячи сияющих огней был составлен вензель монарха».

Подобным же образом отмечались посещения города августейшими особами – императором Николаем I и его сыном, будущим императором Александром II, а также визиты наместников Кавказа. Со временем фейерверки и иллюминации стали устраивать и в менее торжественные дни – просто для развлечения курортной публики.

«Праздники без повода» нередко выносились за пределы курортного городка. Один из них описывается в уже упоминавшейся повести Е. Ган «Медальон»: «…чтобы рассеять себя от скуки пользования и однообразного путешествия к источникам, посетители вод объявили войну вепрям; долина между Бештау и Машуком, поросшая мелким лесом, была избрана театром войны; на скате одной из гор отыскали лощину, срыли, уровняли и разбили на ней палатку для дам. За несколько дней до праздника все готовились к охоте и танцам. Наконец, настал желанный день… Охотники в черкесских одеждах, вооруженные с головы до ног, толпами гарцевали по лесу; их клики, выстрелы, звуки рожков, ржание коней, лай собак и отклики горного эха сливались в громкий гул».

Так что, как видите, и охота тоже становилась одним из способов времяпрепровождения, хотя далеко не всегда была столь массовая и помпезная. А. Арнольди, встретив 15 июля по дороге в Железноводск Глебова и Столыпина, нисколько не удивился, услышав, что они якобы едут на охоту, и даже посоветовал им убить орла, которого только что видел близ дороги.

Вообще, провождение времени на природе было одним из самых любимых развлечений курортной публики. Массовые кавалькады, одиночные и парные верховые выезды, пешие прогулки по окрестностям… Поневоле подумаешь о том, что современники Пушкина и Лермонтова здесь, на Водах, становились заядлыми туристами.

«Оставьте! – скажете вы. – Какие туристы в XIX веке?» И будете неправы, поскольку привыкли представлять себе туриста с огромным рюкзаком, в ботинках на толстой подошве, карабкающимся по горным тропам, вечера проводящим у костра, а ночи – в палатке. Естественно, что таких фигур мы не увидим до самого начала XX столетия. Но турист, согласно словарю, это «лицо, временно переменившее место жительства с познавательной, спортивной, лечебно-оздоровительной и другой целью». А такие «лица» заполняли курорты с той самой поры, как слава о целебных источниках распространилась среди россиян. Ведь каждый, кто приезжал сюда лечиться, «временно менял место жительства с лечебно-оздоровительной целью». И по приезде на курорт его ждали те самые прогулки и кавалькады, о которых мы уже вели речь.

Вот документальные свидетельства. Доктор Ф. Гааз («Мое путешествие на Александровские воды»): «Я дважды поднимался на Бештау». Генерал Н. Раевский (письмо к дочери): «При всяком хорошем дне положено ехать на верх шпица Бештового, с которого на сто верст открывается вид во все стороны». А. Пушкин (письмо к брату): «Жалею, мой друг, что ты… не всходил со мной на острый верх пятихолмого Бешту, Машука, Железной горы, Каменной, Змеиной». Е. Ган (повесть «Медальон»): «Пятигорск еще спал, когда небольшое общество отправилось частью на лошадях, частью на дрожках к вершине Машука». И, наконец, М. Лермонтов: «Вечером многочисленное общество отправилось пешком к провалу»; «Верстах в трех от Кисловодска есть гора Кольцо. Многочисленная кавалькада отправилась туда посмотреть на закат солнца сквозь каменное окошко».

Все это чистой воды туризм – пешеходный, верховой, экипажный, – связанный с определенными физическими нагрузками, обогащающий ярким впечатлениями, создающий определенную общность путешествующих, способствующий отдыху. Уже тогда определились маршруты и объекты осмотра. Появились и зачатки туристского сервиса – вспомним, например, ресторанчик Рошке в колонии Каррас, где участники верховых прогулок могли отдохнуть и пообедать.

О «кавалькадах» и поездках в дневные, вечерние и даже ночные часы рассказывают многие посетители кавказских курортов, часто упоминая об увлечении курортной публики верховой ездой. Любители более дальних загородных прогулок охотно ездили в колонию Каррас, к караулке лесника Перкальского, а то и за восемнадцать верст в Железноводск, где множество железных ключей било прямо в диком лесу: «Здесь в знойный день истинное наслаждение: чистый ароматический воздух и ни луча солнечного. Виды здешние не отдалены и граничат взор соседними горами; но зато сколько жизни и свежести в природе! Как нежна, усладительна для глаз эта густая зелень, которою, как зеленым бархатом, покрыты горы!»

Однако не следует забывать о том, что не столь уж далеко от курорта шла война. Местные власти старались обезопасить покидающих городскую черту – требовали заранее сообщать властям о выездах на отдаленные прогулки и охоту, а также о готовящихся массовых празднествах, для которых полиция должна была назначать «место удобное и безопасное». Запрещались и одиночные загородные поездки в ночное время, хотя это запрещение нетрудно было и обойти. В записках декабриста Н. Лорера встречаем такой эпизод: «При выезде из Железноводска урядник останавливает моих лошадей.

– Что это значит? – спросил я его.

– При захождении солнца не велено никого выпускать.

– Но, помилуй, солнце еще высоко.

– Никак нельзя, ваше благородие.

– Вот тебе, любезный, двугривенный, пусти меня…

– Извольте ехать, ваше благородие, солнце и впрямь еще не село, – сказал мне соблазненный часовой, и я поехал».

Как видим, охотники получать мзду с проезжих появились задолго до нынешних автоинспекторов.

Более безопасными и не менее популярными были пешие прогулки. Например, к Провалу – этому природному феномену, который издавна привлекал к себе внимание людей. Среди местных жителей о страшной расщелине на склоне Машука, похожей на пропасть, ходило тогда множество легенд и преданий. Говорили, будто бы в ней жил огненный змей, вылетавший в глухую полночь и пожиравший людей. Или – что внутренность Провала наполнена человеческими костями. Впрочем, россказы эти не особенно пугали «водяное общество», для которого природный феномен служил местом прогулок, считавшихся тогда загородными. Вечерами многочисленное общество частенько отправлялось туда пешком по узкой тропинке между кустарников и скал: скучающую курортную публику привлекала возможность пощекотать себе нервы, заглядывая в тревожащую воображение черную бездну.

Одно время Провал дарил «водяному обществу» и более острые ощущения. В 1837 году, по желанию и на деньги князя В. С. Голицына, большого любителя всяческих забав, над провальским жерлом братьями Бернардацци был сооружен деревянный помост, с которого желающих при помощи блоков и веревки спускали в большой корзине на дно воронки. А самые отчаянные, испытывая судьбу, танцевали на этом помосте «кадриль в шесть пар». Но к весне 1841 года сооружение обветшало и было убрано.

Другим местом для недальних загородных прогулок служил уже упомянутый нами Казенный сад, фактически – питомник «для широколиственных и фруктовых деревьев, кустов, винограда и цветов для рассадки по публичным садам и цветникам». Этот тихий живописный уголок в долине Подкумка с обилием зелени и цветов, с бассейном и журчащими ручейками был идеальным местом для пикников. А летом 1841 года тот же князь Голицын решил отметить здесь пышным балом день своих именин, который приходился на 15 июля. Но праздник был расстроен: сначала обрушившимся на Пятигорск сильным ливнем, а потом – известием о гибели Лермонтова.

Очень многим хотелось бросить взгляд на окрестности Пятигорска с высоты птичьего полета, и это можно было сделать, оказавшись на вершине горы Машук. Туда желающие поднимались – пешком или верхом – по дорожке, проложенной на южном склоне братьями Бернардацци. Ее остатки и сегодня можно видеть на машукском склоне, и даже в некоторых местах использовать для подъема или спуска.

Особенно популярны были ночные восхождения, позволявшие с наступлением рассвета полюбоваться восходом солнца и видом освещенных его первыми лучами снеговых гор на горизонте. Вот описание одной из таких прогулок в повести Е. Ган «Медальон»:

«На другой день Пятигорск покоился еще глубоким сном, когда небольшое общество отправилось частью на лошадях, частью на дрожках к вершине Машука. Ночная темнота едва начинала редеть, в воздухе царствовала совершенная тишина, ни малейший ветерок не шелестел в кустарниках, и ни одна птица не вилась под небесами, только топот лошадей и шумные разговоры общества пробуждали сонное эхо. Пока дорога пролегала внизу горы, все ехали в одной нише, но, чем выше подымались, тем уже и круче делалась тропинка; на всяком шагу мелкие камешки осыпались и заставляли спотыкаться лошадей; наконец, общество, спешившись, растянулось длинною вереницею вдоль извилистой тропы, тогда князь подал руку баронессе, и они начали взбираться наверх. Грудь ее колебалась от усталости, утренняя прохлада нарумянила щеки… она оставила его руку и, поблагодарив легким склонением головы за помощь, взбежала на площадку, где уже толпилась часть нашего общества. Там, окинув взором окрестность, она забыла его… перед великолепною картиной природы».

На небольшой площадке, которую представляла тогда собою вершина горы, возвышался поставленный по распоряжению генерала Емануеля каменный обелиск с высеченной на нем надписью, которую сделал посетивший Пятигорск в 1829 году персидский принц Хосров-Мирза: «Добрая слава, оставленная по себе человеком, лучше золотых палат». Тут же, на каменной поверхности, – множество имен, надписей, стихов.

Всех поднявшихся сюда поражал вид, как утверждали самые восторженные зрители, очаровательный, единственный в природе. Попробуем представить, что же видели с вершины Машука современники Лермонтова.

Вот, у самой подошвы горы, белеют домики Пятигорска и Горячеводска, между ними узкой лентой вьется Подкумок; влево Георгиевск как на ладони; по сторонам в разных расстояниях клумбами разбросаны станицы и аулы. Более внимательный взгляд с высоты позволял разглядеть и купол Божьего храма в станице Горячеводской, и в стороне от нее табор цыган с пылающими очагами, далее за ними – море зелени, усеянное рощами, холмами, станицами и аулами замиренных черкесов, терялось в едва синеющей дали. А на горизонте, от юго-запада к востоку возносилась, как и ныне, амфитеатром цепь снежных гор, начинаясь двуглавым Эльбрусом, который, всех выше и величавее, стоял будто предводительствуя сонмом исполинов и резко оттенялся нежною белизной на голубом небе…

Не хочется покидать столь чудное место. Но пора! Нас ждут новые знакомства и встреча с поэтом, который вот-вот приедет в Пятигорск.

II. Грани последнего лета

Пятигорск. Николаевские ванны и «Цветник»

И. Бернардацци, 1834

«В Пятигорск, в Пятигорск!»

«Полтинник был брошен и… упал решеткою вверх. Лермонтов вскочил и радостно закричал: „В Пятигорск, в Пятигорск!..“» Кому не знакома эта ситуация, описанная почти во всех книгах о Лермонтове и объясняющая причину его появления в курортном городе велением Судьбы? Но давайте посмотрим, только ли в ее капризе тут дело…

«…Внизу передо мною пестреет чистенький, новенький городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, – а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы все синее и туманнее, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльборусом… Весело жить в такой земле!» Трудно найти более яркую, уложенную всего в несколько строк, картину юного Пятигорска. Трудно допустить, что написал это человек, не питавший к нему самых теплых и добрых чувств. Это и понятно – Пятигорск, тогда еще поселение на Горячих Водах, вошел в душу мальчика Лермонтова с детских лет.

Биографы его до сих пор не могут точно сказать, бывал ли здесь будущий поэт четырехлетним, в 1818 году, – уж очень шатки тому доказательства. С большей уверенностью говорят о том, что Елизавета Алексеевна Арсеньева привезла на Горячие Воды своего шестилетнего внука в 1820 году. Что могло запомниться тогда малышу? Городка-то ведь еще не существовало – вдоль Горячеводской долины тянулись в два ряда домики-мазанки, а у источников на вершине Горы Горячей строили простенькие деревянные купальни. Но над поселением поднимались причудливые дикие скалы, а вдали сверкали серебром снежные вершины. Их величие и красоту мальчик смог в полной мере оценить летом 1825 года, когда бабушка вновь привезла его на Воды.

«Синие горы Кавказа, приветствую вас! Вы взлелеяли детство мое, вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали» – так выразил несколько лет спустя юный поэт свою признательность далекому южному краю. Потом был 1837 год и первая ссылка на Кавказ. Потускневшие за 12 лет воспоминания детства дополнились новыми яркими картинами: таманский берег, плавни Кубани, холмистые предгорья Ставрополья и Кабарды, казачьи станицы на Тереке, великолепие горного Кавказа и Грузии… В этом калейдоскопе новых впечатлений не затерялся любимый с детства Пятигорск, который он описал в повести «Княжна Мери», с почти топографической точностью запечатлев многие уголки любимого города.

Новую радость испытал Лермонтов, посещая его во время второй ссылки на Кавказ. В 1840 году он побывал в Пятигорске, по крайней мере, дважды – в июне, заглянув сюда на несколько дней по дороге в отряд, и в августе, когда с группой приятелей-офицеров был отпущен на отдых после экспедиции.

И вот весна сорок первого. Он снова на Кавказе, в Ставрополе, вернувшись после длительного отпуска, проведенного в Петербурге. Его путь лежит на левый фланг Линии, в крепость Темир-Хан-Шуру (ныне город Буйнакск), где собираются войска перед началом штурма аула Черкей. Снова ему придется проезжать так близко к любимым местам – даже трезубец Бештау можно будет разглядеть на горизонте! В письме из Ставрополя Лермонтов делится с бабушкой своими планами: «…Кажется, прежде отправлюсь в крепость Шуру, где полк, а оттуда постараюсь на воды».

Так что, как видите, судьба судьбой, а решение изменить маршрут было отнюдь не спонтанным – подготовлено давним и горячим желанием встречи с любимым городом. И брошенный полтинник, скорей всего, сыграл чисто «служебную» роль – помог убедить друга и родственника Столыпина, противившегося заезду в Пятигорск. Согласимся с этим или будем считать все же, что в Пятигорск поэта привел Случай, олицетворенный брошенным полтинником? Предупреждаю: это не единственная необходимость выбирать, которую приготовил нам факт приезда Михаила Юрьевича в Пятигорск.

Появление Лермонтова на Водах многим кажется вполне естественным, хотя сам по себе неоспоримый факт этого приезда окутан целым ворохом неясностей и давно уже стал предметом яростных споров между биографами. Неожиданно зыбкой оказалась дата появления Лермонтова и Столыпина на Водах. Когда это произошло? Из Ставрополя они выехали 10 мая – так отмечено в подорожной Лермонтова (подорожная Столыпина до сих пор не найдена). Расстояние до Пятигорска путешествовавшие «на почтовых» преодолевали обычно за два дня. Значит, двенадцатого, максимум тринадцатого, если случилась какая-то задержка в дороге, они должны были оказаться на месте. Но почему к пятигорскому коменданту явились только после 20 мая? Самовольно задержались в Ставрополе? Жили в Пятигорске, скрываясь от бдительного ока властей? Может быть, находились еще где-то? Где и с какой целью? Да, в конце концов, из Ставрополя ли прибыли в Георгиевск, откуда повернули на Воды?

Факт изменения маршрута тоже вызывает свой букет вопросов. Ехали в Темир-Хан-Шуру, но вдруг оказались в Пятигорске? Самовольно или с разрешения начальства? Если с разрешения, то где доказательства? Откуда взялись у обоих свидетельства о болезни, которые были предъявлены коменданту? На последний вопрос пока, увы, никто ответить не может. На остальные пытаются ответить многие. И каждый по-своему. Потому-то вот уже более века не утихают споры, начатые еще первыми биографами Лермонтова – Висковатовым и Мартьяновым. Давайте вникнем в их суть…

О повороте судьбы великого поэта, который определил брошенный полтинник, стало известно после того, как в журнале «Русская старина» за 1879 год биографом Лермонтова П. А. Висковатовым были опубликованы воспоминания корнета Борисоглебского уланского полка П. И. Магденко. Их автор, разъезжавший по Кавказу в качестве ремонтера и закупавший лошадей для своего полка, рассказал о встречах с Михаилом Юрьевичем. Первая случилась в бильярдной некоей гостиницы, где корнет увидел Лермонтова играющим со своим бывшим однополчанином, вторая, мимолетная, – на почтовой станции, а третья – в крепости Георгиевской, где и Магденко, и Лермонтов со Столыпиным остановились на ночлег. Там произошло их знакомство. В разговоре выяснилось, что эти двое едут в действующих отряд, и Магденко, собиравшийся посетить Пятигорск, стал уговаривать обоих составить ему компанию. Разразившийся ливень перенес продолжение разговора на утро, когда и был брошен роковой полтинник, упавший решеткой кверху, что, по желанию Лермонтова, означало Пятигорск.

Первое столкновение по поводу воспоминаний Магденко произошло почти сразу же после их появления в печати. На публикацию П. Висковатова резко возразил П. Мартьянов, усомнившийся в достоверности сведений, сообщенных уланским ремонтером: «…допуская встречу Магденки с Лермонтовым и Столыпиным и совместный их приезд в Пятигорск, я отвергаю все то, что он рассказывает о решении их ехать самовольно вместо отряда на воды, принятом после будто бы бросания монеты».

Поскольку никаких сведений о Магденко не имелось, у некоторых исследователей возникли сомнения в самом существовании ремонтера, а значит, и в реальности встречи его с Лермонтовым и эпизода с монетой. Тем не менее не было за минувшие почти полтора века работы о Лермонтове, где бы этот эпизод не появлялся, что вполне естественно. Ведь он позволял объяснить неожиданное появление поэта в Пятигорске, да еще таким эффектным романтическим путем.

Достоверные документальные данные о Петре Ивановиче Магденко были обнаружены сравнительно недавно Д. А. Алексеевым, который привел и довольно убедительные, хоть и косвенные, свидетельства о пребывания ремонтёра на Кавказе, а также о времени и обстоятельствах его встречи с Лермонтовым и Столыпиным в Георгиевске и совместном приезде в Пятигорск. Но до полной ясности всего связанного с воспоминаниями ремонтёра еще далеко.

Прежде всего, как мы уже отметили, существует немало вопросов, связанных с датой приезда Лермонтова в Пятигорск. Если исходить из того, что Магденко ехал одновременно с Лермонтовым и Столыпиным из Ставрополя, который Лермонтов, согласно отметке в подорожной, покинул 10 мая, то получается, что в Георгиевске все они оказались 11 числа, к вечеру, а утром следующего дня, 12 мая, выехали в Пятигорск. Не исключена, правда, и задержка (на какой-то станции не сразу дали лошадей, задержал сильный ливень, случилась поломка экипажа), но не более чем на день. В таком случае в Георгиевск Лермонтов и Столыпин прибыли 12 мая, а в Пятигорск – вечером 13 мая. В пользу именно этой даты говорит приведенный Магденко рассказ смотрителя почтовой станции о том, «что позавчера в семи верстах от крепости зарезан был черкесами проезжий унтер-офицер». Такой случай, документальное подтверждение которому было найдено сотрудниками музея Лермонтова, действительно имел место в ночь с 10 на 11 мая, и «позавчера» в данном случае означает, что разговор состоялся 12 мая.

Но известно – и мы уже говорили об этом, – что в пятигорской военной комендатуре Лермонтов и Столыпин появились накануне 24 мая – даты, которой помечены документы об их прибытии, отправленные по начальству пятигорским комендантом, полковником Ильяшенковым. Некоторые сторонники более раннего приезда считают, что оба офицера прожили в Пятигорске десять дней нелегально, что, конечно, едва ли возможно в таком маленьком городке, где все приезжие на виду. Есть и другая версия, объясняющая провал во времени, – мол, Лермонтов со Столыпиным пробыли эти десять дней в Ставрополе, и, стало быть, описанную Магденко встречу нужно датировать десятью днями позже. В пользу этого соображения говорит запись Лермонтова в записной книжке, полученной от В. Одоевского: «19 мая – буря», отмечающая факт сильной грозы с ветром – вполне возможно, той самой, которую все трое пережили в Георгиевске. Но как тогда быть с рассказом смотрителя о «позавчера» зарезанном унтер-офицере?

Впрочем, и тот и другой факт не могут служить надежной основой для датировки приезда Лермонтова на Воды. Буря могла застать поэта где угодно – в Ставрополе, в дороге, даже в Пятигорске. А насчет «позавчера зарезанного» унтер-офицера мог для устрашения проезжих сказать смотритель, да и перепутать за давностью лет сам Магденко. Говорят по этому поводу и то, что подобные случаи происходили тогда довольно часто, а значит, мог быть и другой унтер-офицер, зарезанный, скажем, 19 или 20 мая. Так что традиционная, предложенная Висковатовым, версия прибытия Лермонтова со Столыпиным в Георгиевск из Ставрополя не позволяет с уверенностью назвать дату появления поэта в Пятигорске.

Дает эта версия и еще один повод для борьбы мнений – относительно моральной стороны поступка Лермонтова, не выполнившего предписания ехать в отряд и тем самым нарушившего долг офицера. Еще Мартьянов упрекал Висковатова в том, что его рассказ об эпизоде с монетой оскорбляет «память великого поэта возведением на него клеветы в самовольном отъезде на воды (т. е. уклонении от службы и неисполнении приказа высшего начальства)».

Не слишком жаловавшие Мартьянова советские лермонтоведы, хоть и полностью игнорировали этот упрек, все же не могли не ощущать его справедливости. Потому, читая в работах века минувшего многочисленные описания эпизода с монетой, обязательно встречаешь тут же и неуклюжие попытки оправдать Лермонтова за нарушение воинского долга и офицерской чести. Его стремление избежать предстоящих сражений объясняют протестом против участия в несправедливой войне, которую царизм вел на Кавказе. Желанием полностью отдаться творчеству, что было невозможно в отряде. Надеждой получить отставку. Очередной попыткой бросить вызов судьбе… Кое-кто пытался утверждать, что Лермонтов повернул в Пятигорск с разрешения начальства, но на сей счет не имеется никаких документальных свидетельств.

Между тем в последние годы неожиданно возник еще один предмет спора вокруг воспоминаний Магденко – направление движения и его самого, и Лермонтова со Столыпиным. Откуда и куда все трое ехали? На первый взгляд, вопрос кажется нелепым. Откуда? Конечно же, из Ставрополя. Куда? Лермонтов и Столыпин – в отряд, располагающийся на левом фланге – ведь туда же они получили назначение! Магденко – в Пятигорск, потом в Тифлис – он сам об этом пишет. Этот маршрут, «проложенный» Висковатовым, никто не пытался не только оспорить, но даже проверить, внимательно проанализировав воспоминания уланского ремонтера. А ведь там можно найти очень много противоречий и нестыковок – и с географией Северного Кавказа, и с реалиями тогдашней жизни, и даже со здравым смыслом.

Начнем с того, что Магденко, по его словам, отобедав в гостинице, где встретил Лермонтова, к закату солнца уже въезжал в Георгиевскую крепость. Значит, если бы ехал из Ставрополя, то покрыл за семь-восемь часов, согласно Кавказскому дорожнику, более ста семидесяти верст! Возможно ли такое при тогдашней скорости езды «на почтовых» – десять – двенадцать верст в час? Далее Магденко рассказывает, что по дороге ему пришлось преодолевать многочисленные горки, настолько крутые, что ямщику-осетину (?) приходилось подкладывать под колеса экипажа камни, чтобы дать отдохнуть лошадям. С вершины одной из таких возвышенностей молодой офицер впервые увидел во всей красе цепь Кавказских гор от Эльбруса до Казбека. Но любой проезжающий из Ставрополя в Георгиевск (через села Северное, Сергиевское, Александровское) по дороге, существующей и сегодня, скажет, что и горок таких крутых там практически нет, и цепь снежных вершин ни с одной возвышенности не видна – разве что иногда выглядывает двуглавая вершина Эльбруса. Еще один географический нонсенс: ремонтер, по крайней мере, дважды отмечает, что Лермонтов со Столыпиным едут в «отряд за Лабу». Ну а на любой карте видно, что река Лаба находится к западу от Ставрополя, и ехать к ней нужно в направлении прямо противоположном тому, что ведет к Георгиевской крепости.

В гостинице, где он обедал – единственной в городе (подчеркнем это!), Магденко видит массу раненых офицеров. Это он объясняет недавним взятием аула Дарго, давшим много жертв с российской стороны. Но тут уж его подвела память – перепутал тридцать лет спустя, что взят был в те дни не Дарго, а аул Черкей, штурм которого тоже потребовал немалых жертв. Причем событие это произошло только что. И такое обилие раненых едва ли могло быть быстро переправлено в госпитали Ставрополя, достаточно удаленного от Черкея.

Стоит также обратить внимание и на небольшой дорожный эпизод, подмеченный Магденко. Во время его встречи с Лермонтовым и Столыпиным на промежуточной почтовой станции в комнату вошел только что прискакавший фельдъегерь. Радостно бросившись к нему и, видимо, умаслив служивого, Лермонтов стал потрошить его сумку, надеясь найти письма из Петербурга. Зачем это делать, если фельдъегерь выехал, как и они, из Ставрополя в тот же день, от силы часом-двумя позже?

Все эти несуразности и нестыковки подметил журналист Юрий Беличенко, написавший книгу «Лета Лермонтова» – документальное повествование о биографии великого русского поэта, ее загадках и «темных» местах. Он предложил свою версию вояжа Магденко и его встреч с Лермонтовым. По мнению Беличенко, Лермонтов и Столыпин, выехав из Ставрополя 10 числа, к 15 или 16 мая добрались до отряда. Но аул Черкей, в штурме которого они должны были участвовать, к тому времени был уже взят, и отряд под командованием Граббе возвращался назад.

Симпатизировавший Лермонтову Граббе, считает Беличенко, нашел новое место, где опальному офицеру также была возможность отличиться. Это экспедиционный отряд под командованием генерал-лейтенанта Засса, действовавший за Лабой. Туда, судя по всему, и направил обоих офицеров командующий. Именно «в отряд за Лабу» они и следуют, как и упоминает дважды Магденко. И первая его встреча с поэтом происходит не в Ставрополе, а в Моздоке, куда ремонтер мог приехать по так называемому «кизлярскому тракту» из Астраханских степей, где также можно было с успехом закупать лошадей для полка.

В этом случае исчезают все несуразности. От Моздока до Георгиевска всего 110 верст, которые при хорошей езде можно покрыть за время от обеда до заката солнца. На этом участке пути встречается немало крутых горок, с которых цепь Кавказских гор достаточно хорошо видна. И ямщик-осетин тут вполне к месту. В моздокской гостинице – действительно единственной в городе (в Ставрополе их было тогда уже несколько) – вполне объяснимо большое количество раненных во время штурма Черкея офицеров. И случай с фельдъегерем не вызывает недоумения – ведь из Ставрополя Лермонтов со Столыпиным выехали уже более недели назад – за это время туда вполне могли прибыть письма из России, которые фельдъегерь должен был везти к ним в отряд, о чем Лермонтов договорился со ставропольскими штабными.

Версию Беличенко кое-кто встретил в штыки. Вот лишь один образчик возражения: «Все его построения оказываются надуманными и недостоверными… Если предположить, что Беличенко прав, тогда можно задать вполне законный вопрос: а на чем передвигались Лермонтов и Столыпин? Потому что только на воздухоплавательном аппарате можно было бы совершить такие переезды. А их тогда еще не изобрели». Думается, это автору возражения стоит задать вопрос: на каком аппарате можно преодолеть за семь-восемь часов более 170 верст от Ставрополя до Георгиевска? Заодно и попросить разъяснения насчет других нелепостей, перечисленных выше, да и еще нескольких здесь не упомянутых.

Конечно, версия Беличенко далеко не бесспорна. Есть к ней и вопросы, пока не имеющие ответа. Скажем, почему на подорожной Лермонтова нет других отметок, кроме ставропольской и пятигорской? Почему нет никаких документов, объясняющих отправление обоих офицеров «в отряд за Лабу»? Особенно неясно это в отношении Столыпина, который изначально получил назначение в Нижегородский драгунский полк, действовавший на левом фланге, и должен бы там остаться.

Но к традиционной версии, как мы видели, вопросов куда больше, и вразумительные ответы на них получить вряд ли удастся. И главное: версия Беличенко снимает с Лермонтова обвинение в непорядочности и нарушении офицерского долга. Одно дело – повернуть в Пятигорск, зная, что штурм, в котором ты должен участвовать, уже состоялся, отряд возвращается, а приписанных к нему гвардейцев отпустили отдыхать на Воды (многие из них действительно очень скоро появились в Пятигорске). И совсем другое – увильнуть на курорт от ожидающегося штурма, в котором будут гибнуть твои товарищи и можешь погибнуть ты сам!

Сам собой исчезает в этом случае и вопрос о том, где были и что делали Столыпин с Лермонтовым в течение 10–12 дней после выезда из Ставрополя, а их появление в пятигорской комендатуре накануне 24 мая становится вполне объяснимым, даже если они прибыли за день-два до этого. Не исключено, что эти дни, проведенные в Пятигорске, были потрачены на получение свидетельств о болезни. Кстати сказать, это «действо» тоже дает повод и современникам поэта, и его биографам для всяческих весьма вольных предположений.

Уже знакомый нам писарь управления военного коменданта Пятигорска К. И. Карпов, известный своими «фантазиями на лермонтовскую тему», утверждал, что был приглашен ресторатором Найтаки к приехавшему в Пятигорск Лермонтову, который доверительно заговорил с ним и откровенно признался, что хочет остаться на водах, чтобы не ехать к месту военных действий. Карпов, по его словам, охотно выполнил пожелание поэта, написав соответствующую бумагу.

П. А. Висковатов, признавая, что «почтенный старожил Железноводска смешивал истину с баснями и слухами, коих немало ходит по тем местам», тем не менее описал будто бы имевший место в действительности случай, когда ресторатор Найтаки привел к Лермонтову писаря Карпова, чтобы тот помог ему остаться на водах: «Лермонтов не раз обращался к доктору Реброву, когда хотел остаться в Пятигорске, но на этот раз он к нему обратиться не решился, вследствие какой-то размолвки… Вот ему и пришлось обратиться за помощью г. Карпова».

Позже Висковатов получил справедливый упрек от своего соперника Мартьянова, который отметил, что подобные рассказы возводят клевету на великого поэта, приписывая ему участие в «постыдных сделках с писарями с целью остаться на лечебный сезон в Пятигорске». К сожалению, подобная оценка истории с Карповым не отбила охоты у последующих авторов использовать ее в своих писаниях – встречаться с ней приходится многократно как в беллетристике, так и литературоведческих работах.

О связи Лермонтова с доктором Ребровым говорил и Н. П. Раевский: «Бывало, подластишься к нему, он даст свидетельство о болезни. Отправит в госпиталь на два дня, а после и домой, за неимением в госпитале места. К таким уловкам и Михаил Юрьевич не раз прибегал…»

Но, как мы убедимся позднее, ни в один из своих приездов Лермонтов не только не обращался за помощью к этому доктору, но даже не имел в том необходимости. А решающее значение здесь может иметь следующее соображение: если бы Михаил Юрьевич – сам или с помощью Найтаки, Карпова, кого-то еще – обратился к Реброву, и тот помог ему по «рецепту» Раевского, то, наверное, выданное им свидетельство о болезни имело вес в глазах начальника штаба войск Кавказской линии А. Траскина, и он не потребовал бы отправления Лермонтова со Столыпиным в действующий отряд или георгиевский госпиталь. Ведь, как мы убедимся в дальнейшем, «сработала» даже бумажка, подписанная рядовым ординатором госпиталя Барклаем-де-Толли. А тут – главный врач!

Так что абсолютно прав Д. Алексеев, отметивший в примечаниях к своей статье «Новые обстоятельства пребывания Лермонтова в Пятигорске в 1841 г.»: «Неясно, кем, когда и где были выданы упомянутые медицинские свидетельства о болезни за №№ 305 и 306. Вероятно, все же не врачами военных госпиталей в Ставрополе или Георгиевске, а каким-то доктором, пользующим обычных штатских посетителей Минеральных Вод, потому что эти справки не произвели никакого впечатление на опытного полковника Траскина: он признал их „не уважительными“, и впоследствии Лермонтову со Столыпиным пришлось заново добывать новые свидетельства у врача пятигорского военного госпиталя Барклая-де-Толли».

На эту тему мы еще будем говорить, выясняя обстоятельства обустройства Лермонтова в Пятигорске. А пока еще раз подчеркнем существование двух версий появления его на Водах: традиционной, «висковатовской», которой придерживается подавляющее большинство пишущих о Лермонтове, не замечая всех нелепостей и нестыковок с реальностью, которые она содержит, и версии Юрия Беличенко, весьма убедительной, вполне согласованной с реалиями кавказской жизни той поры, но вызывающей некоторые, не имеющие пока ответов, вопросы, а главное, пугающей новизной и нетрадиционностью.

Склоняясь к мысли, что прав все же Беличенко, не будем утверждать это категорически. А о том, насколько верен наш выбор, пусть судит читатель, оценивая приведенные выше доказательства «за» и «против» каждой из версий.

Домик на окраине

Не имея возможности сказать абсолютно точно, когда Лермонтов со Столыпиным приехали в Пятигорск, согласимся с тем, что произошло это в начале двадцатых чисел, поскольку 24 мая пятигорский комендант отправил вышестоящему начальству полученные им от Лермонтова и Столыпина рапорты о необходимости лечения минеральными водами и приложенные к ним медицинские свидетельства. Находиться на курорте, не регистрируясь в комендатуре, дисциплинированные офицеры могли день-два, не больше.

Пятигорск. Усадьба В. И. Чилаева

Рисунок XIX века

Где они обитали по приезде в Пятигорск? В воспоминаниях Магденко читаем: «Промокшие до костей, приехали мы в Пятигорск и вместе остановились на бульваре в гостинице, которую содержал армянин Найтаки». (Отметим попутно ошибку мемуариста – Найтаки был по национальности грек.) Обычно в Ресторации, а именно о ней говорит уланский ремонтер, те, кто собирался жить и лечиться в Пятигорске, не задерживались более двух-трех дней, стараясь побыстрее подыскать себе постоянную квартиру. Так же, надо полагать, поступили и Лермонтов со Столыпиным. Сохранился рассказ В. И. Чилаева биографу Лермонтова П. К. Мартьянову:

«…Чилаев предложил флигель в своем доме, добавив, что квартира в старом доме занята уже князем А. И. Васильчиковым. (Запомним это обстоятельство!)

– Поедем, посмотрим! – сказал Лермонтов.

– Пожалуй, – отвечал Столыпин…

Часа в два-три дня они приехали к Чилаеву. Осмотрев снаружи стоявший на дворе домик и обойдя комнаты, Лермонтов остановился на балконе, выходившем в садик, граничивший с домом Верзилиных (имеется в виду расположенный рядом с усадьбой Чилаева второй дом, принадлежавший Верзилиным), и погрузился в раздумье. Между тем Столыпин обошел еще раз комнаты, сделал несколько замечаний насчет поправок и, осведомившись о цене квартиры, вышел также на балкон и спросил Михаила Юрьевича:

– Ну что, Лермонтов, хорошо?

– Ничего, – отвечал поэт небрежно, как будто недовольный нарушением его заветных дум, – здесь будет удобно… дай задаток!

Столыпин вынул бумажник и заплатил все деньги за квартиру. Вечером в тот же день они переехали».

В домовой книге В. И. Чилаева за 1841 год появилась запись: «…с капитана Алексея Аркадьевича Столыпина и поручика Михаила Юрьевича Лермонтова из С.-Петербурга получено за весь средний дом 100 руб. сер.».

Принято считать, что Лермонтов прожил в этом домике весь срок своего пребывания в Пятигорске, то есть около полутора месяцев. Ведь, по словам Чилаева, разговор о найме квартиры состоялся в комендатуре сразу же после представления прибывших офицеров коменданту Ильяшенкову, то есть 23 или 24 мая. Следовательно, и поселение у Чилаева следует датировать тем же днем.

Но мы не зря обратили внимание на фразу Чилаева о том, «что квартира в старом доме занята уже князем А. И. Васильчиковым». Нужно сказать, что до поры до времени этот момент никого не волновал – ведь не только широкой публике, но и большинству специалистов не было известно, когда Васильчиков поселился в доме Чилаева. И лишь совсем недавно появилось в печати сообщение Д. А. Алексеева «Комментарий к подорожным Глебова, Мартынова, Васильчикова 1841 г.». Из него выясняется, что подорожная из Тифлиса до Санкт-Петербурга была выдана Васильчикову 2 апреля 1841 года и отмечена к выезду 15 мая. Но на обороте подорожной записано: «Сия подорожная во Владикавказском Ордонанс Гаузе явлена Июня 2 дня 1841 года».

Заметив, что «…по крайней мере две недели (!), с 17 мая и по 2 июня, Васильчиков провел во Владикавказе», Алексеев далее делает очень важный для нас вывод: «Васильчиков появился в Пятигорске не ранее 4… а поселился бы в доме плац-майора В. И. Чилаева в этот же день или позже». Это обстоятельство заставляет пересмотреть предположение о сроках квартирования Лермонтова и Столыпина в доме Чилаева.

Если полагаться на составленный, как считается, самим Чилаевым «Имянный список квартировавшим у меня лицам, с показанием полученных денег за помещения», с 1836 по 1841 г., где Лермонтов и Столыпин записаны после Васильчикова, то следует полагать, что они поселился у плац-майора не ранее 5 июня. Но, с другой стороны, пометка в начале этого списка: «Из памятной тетради Маиора Василия Ивановича Чилаева» свидетельствует о том, что выписка, вероятно, сделана летом 1870 г. Чилаевым по просьбе П. К. Мартьянова или самим Мартьяновым (сравнение почерков не проводилось), и необязательно в порядке очередности прибытия жильцов в курортный сезон 1841 г. Мартьянов утверждал, что Лермонтов и Столыпин приехали в Пятигорск 23 мая и уже на следующий день наняли у Чилаева весь средний дом, то есть, получается, прежде Васильчикова (!), которому достались три комнаты в «Старом» доме. Конечно, майор, составляя список квартирантов, мог отдать предпочтение князю Васильчикову (нечасто живали у него князья и сыновья председателя Кабинета министров), а не Лермонтову, к которому относился в то время весьма предубежденно.

По этому поводу можно сказать следующее. Факт поселения у Чилаева Лермонтова и Столыпина после Васильчикова подтверждается не только порядком записей в памятной тетради хозяина, но и его же словами, сказанными приезжим офицерам о том, что «Старый» дом уже занят князем. К тому же, если Лермонтов и Столыпин пришли смотреть квартиру 23 мая, то почему они выбрали «Средний» дом – по существу, турлучную мазанку? Ведь «Старый» дом, более солидный и удобный для жилья, был тогда еще свободен.

Что же касается соображения насчет того, что Чилаев, переписывая для Мартьянова свои старые записи, отдал приоритет князю перед Лермонтовым, то ведь это же было сделано в 1870 году, когда слава Лермонтова обрела уже всероссийский масштаб, и никакой князь не мог соперничать в этом отношении со знаменитым поэтом! К тому же со временем Чилаев уже коренным образом изменил свое отношение к Лермонтову, а своего титулованного постояльца явно недолюбливал – и то и другое явственно прослеживается в его рассказах Мартьянову.

Ну а где же могли жить Лермонтов и Столыпин до поселения у Чилаева? Обратимся еще раз к сообщению Алексеева: «Э. А. Шан-Гирей утверждала, что Лермонтов по приезде в Пятигорск сначала жил некоторое время у Хастатовых, но это обстоятельство не находит пока документального подтверждения, хотя и не может быть отвергнуто». Давайте посмотрим, что пишет Эмилия Александровна: «Не знаю, когда жил Лермонтов у Найтаки. Михаил Юрьевич и Столыпин по приезде их в Пятигорск жили несколько дней в доме родственника Лермонтова Хастатова. Там же жила семья бывших крепостных Хастатова, Чаловых, из которых один вместе с мещанином Чухниным привезли тело Лермонтова с места дуэли. Александра Чалова была прачкой Михаила Юрьевича; она женщина и теперь еще бодрая и хорошо помнит его. Рассказывает, как Михаил Юрьевич рисовал карикатуру с нее, погоняющей волов, и старухи, ее матери, прикладывающейся к стаканчику родительской. Михаил Юрьевич, показывая им эти листки, спрашивал: „Узнают ли они себя?“ Но скоро Лермонтов и Столыпин переехали в дом Чилаева, где жили другие их товарищи…»

Думается, что подобное утверждение, содержащее колоритные детали, которые мемуаристке совершенно незачем было придумывать, само по себе может служить документом. К тому же его можно подкрепить следующим соображением, учитывающим сложности, которые возникли у наших друзей с разрешением лечиться в Пятигорске.

Известно, что 8 июня начальник штаба войск Кавказской линии полковник Траскин, узнав из рапортов Лермонтова и Столыпина пятигорскому коменданту об их незаконном появлении на Водах и посчитав приложенные к рапортам медицинские свидетельства за №№ 305 и 306 неубедительными, направил Ильяшенкову предписание – немедленно отправить обоих по назначению в отряд или в Георгиевский военный госпиталь. Получив это предписание 12 июня, комендант вручил его друзьям и даже распорядился сделать в их подорожных отметку о выезде из Пятигорска.

Но тремя днями ранее, 9 июня, Лермонтов приобрел еще 10 билетов на ванны. Поэтому, получив предписание о выезде, они со Столыпиным обратились к ординатору пятигорского госпиталя Барклаю-де-Толли, который 15 июня выдал им свидетельства о необходимости продолжать лечение минеральными водами в течение всего лета. 18 июня Ильяшенков получил об этом их рапорты и довел до сведения Траскина, что в ответ на предписание о высылке Лермонтов и Столыпин сослались на его дозволение остаться и предъявили медицинские свидетельства. Траскин вынужден смириться с этим.

Вернемся теперь к «квартирному вопросу». Скорее всего, оказавшись по приезде в довольно неопределенном положении (неясно, разрешат им лечиться в Пятигорске, отошлют в отряд или отправят в георгиевский госпиталь), Лермонтов со Столыпиным не рискнули связывать себя наймом квартиры, предпочтя какое-то время пожить у своих родственников Хастатовых, имевших в Пятигорске усадьбу с двумя домами. Известно, что в 1839 году управляющим домами Хастатовых был крестьянин Лепилин – возможно, что он оставался в этой должности и в 1841 году. Надо полагать также, что ему было известно о родстве приезжих с его хозяевами, и он предоставил им комнаты в большом доме «о шести жилых покоях», явно свободные в начале сезона.

Вполне вероятно, что провели они здесь довольно длительное время, ожидая, пока не появится надежное основание остаться в Пятигорске. Ведь в случае вынужденного внезапного отъезда, что вполне могло случиться, гораздо удобнее было покинуть «своих», чем чужих людей, с которыми пришлось бы вести очень неприятные разговоры о возвращении денег (пятигорские домовладельцы всегда брали квартирную плату вперед за весь срок проживания!).

Не стоит забывать и о том, что жить у Хастатовых было очень удобно для лечения – усадьба их, расположенная в верховьях Горячеводской долины, находилась в непосредственной близости к основному питьевому источнику, а также к Сабанеевским и Варвациевским ваннам, которые только и принимал Лермонтов, согласно записям о приобретении билетов на процедуры. Когда вопрос о возможности остаться в Пятигорске все же решился положительно, они сняли уже постоянную квартиру. Стало быть, если самым ранним возможным сроком переселения к Чилаеву может быть пятое или шестое июня, то наиболее поздняя из возможных дат поселения там приходится на середину июня – уже после получения надежных медицинских свидетельств от Барклая-де-Толли.

Конечно, это только предположение, но попробуем найти хотя бы косвенные подтверждения ему. Обратим внимание на фразу из воспоминаний Эмилии Шан-Гирей: «В течение последнего месяца он (Лермонтов) бывал у нас ежедневно…» Согласитесь, что бывать ежедневно в доме Верзилиных гораздо удобнее, если живешь рядом, в том же квартале, а не шагаешь по жаре через весь городок, с горы на гору. Отняв от даты гибели Лермонтова месяц, получаем как раз 15 июня – дату выдачи свидетельства доктором Барклаем-де-Толли.

Еще одно соображение: Чилаев взял с Лермонтова и Столыпина «за весь средний дом» сто рублей. Странно. Ведь обычно нанять на весь сезон отдельный дом с кухней и конюшней (а то и другое в чилаевской усадьбе имелось и было предоставлено друзьям) стоило 400–600 рублей. Пусть домик был неказист, находился далеко от источников. Но имел четыре комнаты, располагался в живописном и «экологически чистом» уголке Пятигорска, что тоже ценилось. Так что 100 рублей – явно маловато.

Благодаря разысканиям сотрудников музея Лермонтова, удалось установить «таксу», применяемую Чилаевым в расчетах с жильцами. Было выяснено, что в 1844 году приехавший в Пятигорск полковник Безобразов снял на неделю домик, в котором он бывал у Лермонтова в 1841 году. И Чилаев в своей памятной тетради указал сумму в 12 рублей серебром, которые получил за его недельное проживание в «Среднем» доме. Разделив 100 рублей на 12, видим, что оплату с Лермонтова и Столыпина Чилаев взял за восемь недель. А они рассчитывали пробыть на Водах, по крайней мере, до середины августа – об этом мы можем судить по тому, что Лермонтов просил бабушку в своем письме от 28 июня выслать ему сюда сочинения Жуковского и Шекспира. Доставка почты в оба конца занимала не менее месяца. Плюс несколько дней на то, чтобы приобрести книги, – вот и получается, что Лермонтов собирался уехать никак не ранее середины августа.

Квартира на этот срок оставалась за ним и Столыпиным – ведь и перебравшись лечиться в Железноводске, они продолжали наезжать в чилаевскую усадьбу. Отнимите от середины августа восемь недель – выйдет та же середина июня. Так что очень даже вероятно, что Лермонтов прожил у Чилаева не более месяца. А если учесть, что 7 июля он уехал для продолжения лечения в Железноводске, то и того меньше.

Здесь читателю снова предлагается выбор – поверить домохозяину, что Лермонтов жил у него с 23 или 24 мая, при этом игнорируя документально подтвержденную дату более позднего поселения Васильчикова у Чилаева, а также логично обоснованные соображения о неопределенном положении поэта в Пятигорске, не позволявшем ему снять постоянную квартиру. Или же распрощаться с красивой версией о том, что домик под камышовой крышей был единственным приютом поэта в его последнее лето.

Впрочем, Лермонтов в любом случае прожил в этом доме достаточно долго. И большинство сведений об этой жизни были получены Мартьяновым от квартирного хозяина. Именно благодаря Чилаеву мы знаем, как выглядел домик, ставший последним приютом Лермонтова, – каково было расположение комнат, какие двери куда вели, где какая мебель стояла.

«Наружность домика самая непривлекательная, – пишет Мартьянов. – Одноэтажный, турлучный, низенький, он походит на те постройки, которые возводят отставные солдаты в слободках при уездных городах. Главный фасад его выходит на двор и имеет три окна, но все три различной меры и вида… Сбоку домика с правой стороны пристроены деревянные сени с небольшим о двух ступенях крылечком. Стены снаружи обмазаны глиной и выбелены известкой. Крыша тростниковая с одной трубой.

В сенях ничего, кроме деревянной скамейки, не имеется. Из сеней налево дверь в прихожую. Домик разделяется капитальными стенами вдоль и поперек и образует четыре комнаты, из которых две комнаты левой долевой (западной) половины домика обращены окнами на двор, а другие две правой (восточной) половины – в сад. Первая комната левой половины, в которую ведет дверь из сеней, разгорожена вдоль и поперек перегородками и образует, как широковещательно определил В. И. Чилаев: прихожую, приемную и буфет».

Благодаря стараниям реставраторов мы сегодня можем видеть домик таким же, как тогда, – четыре небольшие комнаты, обставленные простейшей мебелью, – исключение составляют привезенные из петербургской квартиры поэта письменный стол и кресло. И потому без удивления воспринимаем оценку жилища Михаила Юрьевича, данную Мартьяновым: «Общий вид квартиры далеко не представителен. Низкие, приземистые комнаты, стены которых оклеены не обоями, но просто бумагой, окрашенной домашними средствами: в приемной – мелом, в спальне – голубоватой, в кабинете – светло-серой и в зале – искрасна-розовой клеевой краской. Потолки положены прямо на балки и выбелены мелом, полы окрашены желтой, а двери и окна синеватой масляной краской. Мебель самой простой, чуть не солдатской, работы и почти вся, за исключением ясеневого ломберного стола и зеркала красного дерева, окрашена темной под цвет дерева масляной краской. Стулья с высокими в переплет спинками и мягкими подушками, обитыми дешевым ситцем.

В наше комфортабельное время, конечно, многим покажется странным, что такие интеллигентные, состоятельные люди, как Столыпин и Лермонтов, могли квартировать в подобном мизерном помещении. Но, если Пятигорск и теперь, спустя 50 с лишком лет, не представляет надлежащих удобств для жизни приезжающим на лето туристам и больным, то тем более тогда и это помещение считалось одним из лучших».

Из рассказов Чилаева мы достаточно ясно представляем себе и то, как жил обитатель домика – когда вставал, что ел, где проводил время, кто бывал у него в гостях: «Образ жизни Лермонтова в Пятигорске был самый обыкновенный и простой. Ничто не напоминало в нем поэта, а скорее помещика-офицера с солидною для кавказца обстановкой. Квартира у него со Столыпиным была общая, стол держали они дома и жили дружно. Заведовал хозяйством, людьми и лошадьми Столыпин. В домике, который они занимали, комнаты, выходящие окнами на двор, назывались столыпинской половиной, а выходящие в сад – лермонтовской. Михаил Юрьевич работал большей частью в кабинете…

Работал он при открытом окне, под которым стояло черешневое дерево, сплошь осыпанное в тот год черешнями, так что, работая, он машинально протягивал руку, срывал черешни и лакомился ими. Спал Лермонтов на кровати, стоявшей до 1870 г. в кабинете, и на ней был положен, когда привезли тело его с места поединка… Хозяйство его велось представительно! На конюшне он держал двух собственных верховых лошадей. (Красавца-скакуна серого Черкеса он купил тотчас по приезде в Пятигорск.) Штат прислуги его состоял из привезенных с собой из Петербурга четырех человек, из коих двое было крепостных: один камердинер, бывший дядька его, старик Павел Соколов, и конюх Иван Вертюков, и двое наемных – помощник камердинера гуриец Христофор Саникидзе и повар, имя которого не сохранилось. …Вставал он неодинаково, иногда рано, иногда спал часов до 9-ти и даже более. Но это случалось редко. В первом случае тотчас, как встанет, уходил пить воды или брать ванны и после пил чай, во втором же – прямо с постели садился за чай, а потом уходил из дому. Около двух часов возвращался домой обедать и почти всегда в обществе друзей-приятелей… Обедало постоянно четыре-пять, а иногда и более приглашенных или случайно приходивших знакомых, преимущественно офицеров. После обеда пили кофе, курили и балагурили на балкончике, а некоторые спускались в сад полежать на траве, в тени акаций и сирени. Около 6 часов подавался чай, и затем все уходили. Вечер, по обыкновенно, посвящался прогулкам, танцам, любезничанью с дамами или игре в карты».

Ну а как Лермонтов проводил время вне дома? На этот счет мы имеем гораздо больше свидетельств.

«В Пятигорске была жизнь веселая…»

Как же проводил время Михаил Юрьевич Лермонтов летом 1841 года? Очень весело, если судить по сохранившимся письмам и воспоминаниям современников, одновременно с ним находившихся в Пятигорске. «Мы жили дружно, весело и несколько разгульно, как живется в этом беззаботном возрасте, двадцать – двадцать пять лет…» – вспоминал о том лете князь А. Васильчиков. Н. Раевский, уверявший, что был тогда очень близок к Лермонтову, раскрывает, как выглядела та разгульная жизнь: «…в Пятигорске была жизнь веселая, привольная; нравы были просты, как в Аркадии. Танцевали мы много и всегда по простоте… Часто устраивались у нас кавалькады… Обыкновенно мы езжали в Шотландку, немецкую колонию в 7-ми верстах от Пятигорска, по дороге в Железноводск. Там нас с распростертыми объятиями встречала немка Анна Ивановна, у которой было нечто вроде ресторана и которой мильх и бутерброды, наравне с двумя миленькими прислужницами Милле и Гретхен, составляли погибель для l’armee russe».

Сходные впечатления остались и у А. Арнольди: «У источников знакомятся скоро, и среди этих занятий время течет быстро. …по вечерам вся многочисленная водяная публика толпилась на длинном бульваре, где полковая музыка ежедневно услаждала ее гармоническими звуками…

Раз или два в неделю мы собирались в залу ресторации Найтаки и плясали до упаду часов до 12 ночи…»

А вот рассказы тех, кто наблюдал жизнь поэта и его компании со стороны. Декабрист Н. Лорер вспоминал: «Гвардейские офицеры после экспедиции нахлынули в Пятигорск, и общество еще более оживилось. Молодежь эта здорова, сильна, весела, как подобает молодости, воды не пьет, конечно, и широко пользуется свободой после трудной экспедиции. Они бывают также у источников, но без стаканов: лорнеты и хлыстики их заменяют. Везде в виноградных аллеях можно их встретить, увивающихся и любезничающих с дамами.

Гвардейская молодежь жила разгульно в Пятигорске, а Лермонтов был душою общества… Стали давать танцевальные вечера, устраивали пикники, кавалькады, прогулки в горы…»

Писарю комендантского управления Карпову положение не позволяло влиться в компанию поэта, но за ее жизнью он следил очень внимательно: «В то время на водах жилось весело… Хорошо жилось!.. Особенной пышности не было, положим, зато веселья сколько угодно: пикники, кавалькады, танцы, балы каждый день. Молодежь скакала и веселилась…

Времяпрепровождение Лермонтова и подобной ему молодежи состояло, главным образом, в хождениях по горам…

Излюбленным местом в Пятигорске был для таких поездок – Провал, куда всегда ездили. Отправлялись в окрестности или на другие группы вод, а чаше всего в колонию Каррас, где имелась привлекательная гостиница немца Рошке. Эти развлечения сменялись танцевальными вечерами и балами в зале казенной гостиницы и в частных квартирах».

Прислуживавший Лермонтову Х. Саникидзе так рисует запомнившееся ему времяпрепровождение компании: «Летний сезон 1841 года был весьма оживленный. В особенности много в это лето собралось в Пятигорске молодежи, военной и гражданской, юных представителей столичной знати. Вся эта молодежь, ведшая в Пятигорске праздную и разгульную жизнь, часто собиралась в квартире Лермонтова… весело коротая здесь время между выпивкою и бесполезными спорами и разговорами».

Квартирный хозяин Лермонтова и Столыпина, В. И. Чилаев, очень внимательно следил за жизнью постояльца:

«Вообще, он любил жить открыто, редкий день чтобы у него кого-нибудь не было… Домик мой был как будто приютом самой непринужденной веселости: шутки, смех, остроты царили в нем».

И, наконец, упомянем высказывание Эмилии Шан-Гирей, падчерицы генерала Верзилина, которая тем летом имела возможность наблюдать Михаила Юрьевича довольно близко:

«Он любил повеселиться, потанцевать, посмеяться, позлословить; часто затевал пикники и кавалькады, причем брал на себя нелегкую обязанность распорядителя. …охотно проводил вечера в… играх и танцах. …как разойдется да пустится играть в кошки-мышки, так удержу нет!

…Время проводили мы очень весело, и душою общества был он. Когда он не приходил к нам, было как-то натянуто и скучно, хотя бы собиралось много гостей. Настроение его было, правда, не всегда одинаково. Иногда на него нападала задумчивость… А то налетит на него, словно вихрь, шаловливое настроение, тогда удержу ему нет: затевает танцы и танцует целый вечер, или увлечет всех во двор, и начинаются игры – в серсо, кошки-мышки, горелки…»

Итак, балы и танцевальные вечера, пикники и гулянье по бульвару, кавалькады и верховые прогулки, банкеты и карточная игра в Ресторации, вечера в домах Верзилиных и Мерлини. Именно такой образ жизни поэта и его друзей прочно утвердился в мемуарной литературе. На подобные воспоминания опирались и первые биографы поэта.

«Жизнь в Пятигорске была веселая, полная провинциальной простоты, – читаем у П. А. Висковатова. – Захочется потанцевать – сложатся, пригласят музыку с бульвара в гостиницу Найтаки – и приглашает каждый своих знакомых на танцы, прямо с прогулки, в простых туалетах. Танцевали знакомые с не знакомыми, как члены одной семьи… Ездили или в колонию Каррас, верстах в семи от Пятигорска, или на Перкальскую скалу, место на склоне лесистого Машука, где стояла сторожка и жил сторож Перкальский… Ездили и к „провалу“, воронкообразной пропасти на скате Машука, глубиною сажен в 15-ть, на дне которой находится глубокий бассейн серной воды… Случалось, что затейники покрывали „провал“ досками, и на них давались импровизованные балы».

У Мартьянова читаем: «Число лиц, теснившихся вокруг поэта, было велико. Все они ехали в Пятигорск, чтобы отдохнуть, пожить, запастись новыми силами для службы отчизне в канцеляриях или на поле брани. Все они… спешили воспользоваться всеми теми удовольствиями, которые могла предоставить ими „водяная жизнь“.

…все свободное время (а его было немало) молодежь употребляла на пикники, прогулки и „плясы“, плясы без конца, где только возможно: у „хозяек ли вод“ или на импровизированных балах и вечерах в гостинице Найтаки и других благодатных уголках. …Лермонтов, всегда веселый, внимательный и услужливый, был душой общества. Он дирижировал удовольствиями и часто сам принимал в них участие. Его разговор был занимателен, анекдоты смешны, шутки остры».

Эстафету повествования о развеселой жизни Лермонтова на Водах век девятнадцатый передал следующему столетию. Вот на выборку несколько описаний пятигорской жизни Лермонтова в сочинениях века двадцатого.

Л. Семенов: «Лермонтов имел в Пятигорске много знакомых, с которыми встречался на прогулках, пикниках и вечерах… Молодежь, в среде которой часто встречали Лермонтова, проводила время в различных развлечениях, и многим казалось, что поэт ничем как будто бы и не выделяется в этом обществе.

Живя в Пятигорске, Лермонтов бывал в домах Верзилина, генеральши Е. И. Мерлини, у Озерских и других лиц, посещал Железноводск и другие окрестные места…»

М. Николева: «Около Лермонтова сгруппировалась компания веселой, живой молодежи, которая явилась в Пятигорск не столько для лечения, сколько чтобы отдохнуть и приятно провести время, и зажила весело и беззаботно… Каждый вечер компания предпринимала какое-нибудь развлечение – пикники, прогулки, кавалькады, вечеринки с пением. Чаще всего молодежь сходилась в гостеприимном доме генерала Верзилина».

Минул век двадцатый. Эстафету принял нынешний.

Ю. Беличенко: «Компании любили конные или в экипажах прогулки, чаще всего в расположенный неподалеку и почти целиком укрытый в густом лесу Железноводск, славящийся целительными железными источниками. На половине пути туда лежала немецкая колония Каррас, или, в просторечии, Шотландка, где часто устраивались обеды или ужины, которые тут и вкусны, и недороги. Еще ближе к Пятигорску было другое место, нередко выбираемое для пикников. Там над лесистой дорогой стояла как бы отделившаяся от Машука скала, в окрестностях которой поселился старик Перкальский, всегда готовый услужить приезжающим на пикник посудой и иной кухонной утварью и тем обретающий средства на жизнь».

М. Давидов: «И не только больных привлекал этот небольшой городок с волшебными целебными источниками, способными, как казалось, воскресить мертвых. В Пятигорске была веселая, привольная жизнь, а нравы были просты. Сюда стекались кавказские офицеры в свободное от боевых действий время, в отпуск и частенько даже самовольно. Аристократы и люди попроще со всей России стали находить удовольствие в поездках для отдыха и всевозможных увеселений в этот райский уголок земли. Очаровательные барышни устремлялись сюда в поисках счастья и приключений. Помимо прочего, Пятигорск слыл тогда городком картежным, вроде кавказского Монако».

Как видим, из года в год, и даже из века в век повторяется все то же: цитаты из одних и тех же источников (прямые или раскавыченные), в крайнем случае – вольный пересказ их, а в результате – вертится все то же «кольцо», показывая нам балы, пикники, кавалькады, карты, посещение домов Верзилиных и Мерлини. И почти никто не задумывается, только ли это было в пятигорской жизни Лермонтова? Никто не пытается оценить, насколько соответствуют истине сведения о разгульной жизни поэта, сообщенные современниками и повторяемые позднейшими авторами.

Попытаемся все же заглянуть за густой частокол пикников, кавалькад, пиров и танцевальных вечеров, которым огородили Михаила Юрьевича свидетели его последних дней в Пятигорске. Что увидим там? Прежде всего то, что официально Лермонтов приехал в Пятигорск для лечения. Не заниматься им, объявив по начальству о своей крайней нужде в пользовании водами, он попросту не мог. Да и не то было у Михаила Юрьевича здоровье, чтобы пренебрегать поправкой его, оказавшись на курорте.

Ну а курортное лечение, как известно, дело серьезное, хлопотное, долгое. Согласно записям в «Книге Дирекции Кавказских Минеральных Вод на записку прихода и расхода купаленных билетов», в конце мая и в течение июня 1841 года «г. поручик Лермонтов» четыре раза приобретал билеты в Сабанеевские и Варвациевские ванны Пятигорска, общим числом двадцать пять. А за половину июля ему же было продано девять билетов в Калмыцкие ванны Железноводска. То есть, если уж не ежедневно, то почти ежедневно ему приходилось принимать ванны. А каждая из них, если учитывать довольно долгое ожидание своей очереди (тем летом в ванных заведениях Пятигорска действовало всего около полусотни кабин – на более чем тысячу лечащихся) и отдых после процедуры, отнимала не один час. Добавим к этому обязательное питье дважды в день минеральной воды, которое сопровождалось длительной прогулкой близ источника и повторными подходами к нему. Суммировав эти часы, потраченные Лермонтовым на поправку своего здоровья, подумаем, много ли у него оставалось времени на пикники и кавалькады?

Конечно, можно было и в оставшееся время с головой нырнуть в вихрь курортных развлечений и забав. Да только не было ли у поэта, кроме них, интересов другого рода? Конечно, были. К сожалению, свидетельств тому сохранилось не много. Их приходится старательно отыскивать в привычном перечне «балов и пикников». Вот, скажем, в уже цитировавшихся воспоминаниях Эмилии Шан-Гирей среди упоминаний о кавалькадах, танцах и играх в кошки-мышки находим: «Бывало, сестра заиграет на пианино, а он подсядет, свесит голову на грудь и сидит так неподвижно час и два. Никому он не мешает, никто его и не тревожит».

Вот так: не пустится в пляс – сидит и слушает часами. То же наверняка бывало и при посещении им своих однополчан, квартировавших в соседнем доме Уманова. Имеется уже упамянутое нами свидетельство (оно приведено в «Лермонтовской энциклопедии») о том, что Лермонтов любил слушать игру на фортепиано жившей в том же доме дочери плац-майора Унтилова, Александры Филипповны, жены полицмейстера Бетаки. И конечно же, не походя, не на бегу. Значит, и музыка надолго отрывала поэта от кавалькад и пикников.

Так же, как и книги. Подумайте: мог ли Лермонтов, будучи свободным от служебных забот, обходиться без чтения? Находил ли интересующую его литературу? Несомненно. Мы уже отмечали, что П. Хицунов, побывавший здесь, видел в Пятигорске «две библиотеки для чтения, в которых можно найти все лучшие русские книги и большую часть периодических изданий». Правда, тут же посетовал: «Иностранных книг мало». Это заметил и Михаил Юрьевич. В письме к бабушке, отправленном 28 июня, читаем: «Прошу вас также, милая бабушка, купите мне полное собрание сочинений Жуковского последнего издания… Я бы просил также полного Шекспира по-английски… Только, пожалуйста, поскорее…» Такие просьбы вряд ли услышишь от человека, занятого балами и «шалостями».

Продолжая очищать от них пятигорское бытие Лермонтова, еще раз присмотримся и к его тогдашнему окружению. Мы уже говорили о том, что рядом с поэтом в то лето было немало серьезных и интересных людей. Достаточно вспомнить тех же декабристов – все они, находясь в это лето на Водах, нередко встречались и по-дружески беседовали с поэтом. «Лермонтов… часто захаживал к нам и охотно и много говорил с нами о разных вопросах личного, социального и политического мировоззрения», – рассказывал М. Назимов. Едва ли такие беседы велись наспех и ограничивались несколькими минутами. Значит, еще энное количество часов, проведенных за серьезной беседой, можно вычесть из бально-пикникового времяпрепровождения.

Были у поэта и другие серьезные собеседники. Посетивший в конце июня Пятигорск его однокашник по университетскому Благородному пансиону Н. Туровский, сокрушаясь о гибели Михаила Юрьевича, восклицал: «Как недавно, увлеченные живою беседой, мы переносились в студенческие годы; вспоминали прошедшее, разгадывали будущее… я не утаил надежд наших – литературных, и прочитал на память одно из лучших его произведений. Черные большие глаза его горели; он, казалось, утешен был моим восторгом и в благодарность продекламировал несколько стихов… Так провел я в последний раз незабвенные два часа с незабвенным Лермонтовым…» Раз говорится «в последний раз», значит, были и другие встречи, столь же радостные обоим и столь же продолжительные.

Свои стихи Лермонтов читал и приехавшему из Москвы И. Е. Дядьковскому, который привез гостинцы и письма от бабушки. К сожалению, они не успели вдоволь пообщаться. Но обе встречи, которые у них все-таки состоялись, затягивались за полночь. Беседовали они, как сообщает приятель Дядьковского Н. Молчанов, об Англии, Байроне, философии Бэкона. После таких бесед Иустин Евдокимович повторял: «Что за человек! Экой умница, а стихи его – музыка, но тоскующая».

В стихию поэзии Лермонтов мог окунаться, встречаясь со Львом Сергеевичем Пушкиным – тот, хоть и был большим любителем выпить, но стихов своего великого брата знал великое множество и охотно читал их желающим. Надо полагать, посвящены литературе были и беседы с чиновником из Тифлиса М. Дмитриевским, тоже имевшим славу поэта. Общение с ним немало скрасило последние дни Михаила Юрьевича. Сохранились свидетельства, что и 15 июля, за несколько часов до дуэли, они были вместе.

Впрочем, говорить они могли не только о поэзии. По дороге к месту поединка Лермонтов сообщил своему секунданту Глебову о том, что задумал большой роман «из кавказской жизни, с Тифлисом при Ермолове, его диктатурой и кровавым усмирением Кавказа, Персидской войной и катастрофой, среди которой погиб Грибоедов в Тегеране». Не беседа ли с Дмитриевским заставила его вспомнить и заговорить об этом замысле? Ведь тот, живя в Грузии, хорошо знал ее людей, в том числе служивших с Ермоловым, был связан с родными погибшего Грибоедова.

Надо полагать, что и раньше, собирая нужные ему для романа сведения, Лермонтов тратил немало времени на общение с представителями старшего поколения кавказских офицеров, которых вокруг было немало. Подлинным кладезем сведений о ермоловских временах на Кавказе мог оказаться квартирный хозяин Лермонтова, майор В. И. Чилаев, ходивший в походы с самим Алексеем Петровичем. В соседнем доме жил бывший адъютант генерала Емануеля полковник А. К. Зельмиц. О традициях героического Нижегородского драгунского полка поэту мог рассказывать сам полковой командир, полковник С. Д. Безобразов. Даже супруга генерала Верзилина, Мария Ивановна, могла быть полезной Михаилу Юрьевичу, поскольку до Пятигорска жила в Тифлисе и наверняка хорошо знала тамошнюю бытовую обстановку. И Лермонтов, бывая в гостях у Верзилиных, иногда, минуя гостиную, заходил к ней, сидевшей в соседней комнате за рукоделием, – об этом вспоминала Е. А. Шан-Гирей, внучка Марии Ивановны. Давайте же суммируем время таких встреч и бесед, вычтем его из того, что оставалось после лечения, чтения, слушания музыки, одиноких верховых прогулок, которые очень любил Михаил Юрьевич. И зададим себе вопрос: много ли времени мог он посвящать танцам, пирам и кавалькадам?

Ну а самым веским аргументом против «легкомысленного времяпрепровождения» поэта служат его стихи, написанные в то, последнее, лето. Хотя о том, что Лермонтов занимался литературным трудом, большинство современников, бывших тем летом в Пятигорске, почти ничего не говорит. Лишь бегло отмечал это Чилаев, да прислуживавший поэту Христофор Саникидзе сообщал: «Занимался Лермонтов в Пятигорске обыкновенно на заднем балконе своей квартиры, выходившем в сад и завешанном парусиновыми занавесями. Когда, бывало, он сядет на этом балконе писать стихи, то в течение всего времени, пока был занят писанием, строго-настрого приказывалось прислуге не беспокоить его и не пускать к нему туда никого…»

Все остальные современники о литературных занятиях Лермонтова, возможно, просто не знали. Зато позднейшие авторы были о них прекрасно осведомлены. И все же, и все же… Бесполезно искать рассказы о творческой работе Лермонтова в работах первых биографов – свое внимание они обращают лишь на роняемые поэтом по тому или другому случаю эпиграммы и экспромты. Их сохранилось более полутора десятков, но серьезной творческой работы они, конечно, не требовали. Более поздние авторы хоть и говорят о последних шедеврах лермонтовской поэзии, но бегло, как бы вскользь.

Подчеркнем: речь идет не о специальных литературоведческих исследованиях, им посвященных, а о биографических материалах, где творческая работа поэта выглядит примерно так:

Е. Яковкина: «Лермонтов находил время для чтения и работы… Видеть поэта за работой удавалось немногим. Он любил писать рано, когда никто из товарищей еще не приходил и Столыпин не выходил из спальни. Днем Михаил Юрьевич писал только изредка».

И. Андроников: «Пользуясь досугом, Лермонтов много писал и много замечательного задумал».

М. Давидов: «В Пятигорске поэт много и плодотворно работал. Михаил Юрьевич любил писать по ночам, когда тишина приходила на землю и ночная мгла накрывала деревья в садике под окнами. Ничто уже не отвлекало его, и волшебная музыка стиха неудержимым потоком лилась и лилась на бумагу».

А. Марченко: «Поэт получал в свое полное распоряжение целое пятигорское лето. Лето оборвалось ровно на середине, но два месяца он все-таки выгадал. За эти два месяца в записной книжке Владимира Одоевского к написанному в дороге „Утесу“… прибавилось еще шесть шедевров…»

Как видим, это лишь пересказ воспоминаний Саникидзе плюс констатация появления замечательных стихотворений в записной книжке, подаренной поэту Владимиром Одоевским. А ведь даже простейший обзор того, что сохранись на ее страницах, позволяет увидеть напряженную работу творческой мысли.

По дороге на Кавказ в этой записной книжке карандашом было набросано несколько стихотворений. В Пятигорске Лермонтов дорабатывает их и переписывает чернилами в ту же книжку. И все они, даже переписанные начисто, испещрены множеством поправок, что говорит об интенсивной работе, которая продолжалась постоянно. А кроме того, появились и новые стихотворения, отсутствующие в черновиках: «Выхожу один я на дорогу», «Морская царевна». Они были вписаны в записную книжку уже в беловом варианте, но тоже с поправками, первое – со значительными. Были еще стихи, набросанные на клочках, обрывках бумаги, – поэт, конечно же, собирался, но не успел переписать их. После гибели в описи его вещей фигурируют семь «собственных сочинений покойного на разных лоскутках бумаги». Они, увы, не дошли до нас. Хочется верить, что это были такие же шедевры, жемчужины поэзии, как и те, что сохранились. Хочется надеяться, что когда-нибудь они отыщутся в чьих-то бумагах…

Рождались все эти стихи явно не в короткие ночные или ранние утренние часы, когда Лермонтов брал в руки перо.

Такие шедевры ведь не создаются в одночасье – они вынашиваются, складываются порою не один день. И конечно, требуют для «созревания» такого настроя души, который едва ли возникнет в вихре танца или в застолье…

Да, были танцы, веселые кавалькады, пикники в шотландской колонии Каррас, старательно запечатленные в альбоме карикатур. И все же осмелимся утверждать, что окунуться в эту стихию Лермонтов позволил себе, лишь начиная роман с Эмилией Клингенберг, большой любительницей всяческих развлечений. Ища пути сближения с «Розой Кавказа», Михаил Юрьевич танцевал с ней в гостиной Верзилиных и в Ресторации, ездил на пикники в Шотландку и к Перкальской скале, играл в «кошку-мышку» и серсо. Но продолжалось все это лишь считаные дни, поскольку роман с Эмилией, как мы скоро убедимся, оказался весьма кратковременным. Так что балы, пикники и кавалькады, вопреки всем приведенным выше утверждениям, остались на периферии пятигорского бытия поэта. Главную суть которого, кроме активного лечения, составляли чтение, музыка, беседы с близкими по духу людьми и, конечно, творчество!

А теперь как раз время познакомиться с основными персонажами драматических событий, которые начали разворачиваться вокруг поэта с конца июня того рокового года.

III. Люди и страсти

Грот Дианы

И. Бернардацци, 1832

«Верзилинская диагональ»

Этот одноэтажный особняк выглядит очень эффектно благодаря высокому белокаменному цоколю. Его угол кажется носом корабля, сквозь волны времени несущего драгоценное наследие прошлого. И верно – уже более полувека комнаты старинного особняка служат музейными залами, где собраны материалы о жизни и творчестве Михаила Юрьевича Лермонтова. А ранее он был обычным жилым домом… Обычным? Вот уж нет! Мемориальная доска на стене сообщает, что именно в нем произошла ссора Лермонтова с Мартыновым, которая привела к дуэли.

Дом принадлежал семье генерала Петра Семеновича Верзилина, как и другой, в диагонально противоположном углу того же квартала. В том, втором, доме летом 1841 года жили Михаил Глебов и Николай Мартынов. А буквально в нескольких шагах от него стояли дома, принадлежавшие майору Чилаеву, в которых квартировали Михаил Юрьевич Лермонтов и его родственник Алексей Столыпин, а также Александр Васильчиков и Сергей Трубецкой. И все они вольно или невольно оказались причастны к трагедии, случившейся 15 июля. Так что выходит: почти вплотную соприкасаясь усадьбами и пересекая квартал некоей властной диагональю, верзилинские дома роковым образом связали судьбы людей, обитавших как в них, так и в соседних чилаевских. Повинны в том сами дома? Или, может быть, кто-то из их обитателей?

Петр Семенович Верзилин летом 1841 года служил в Варшаве. В Пятигорске оставалась его супруга, Мария Ивановна, с повзрослевшими дочерьми – Эмилия и Аграфена были детьми от первых браков овдовевших некогда супругов, Надежда – их общим ребенком. «Три грации» – называли их восхищенные кавалеры. Более других сестер волновала мужские сердца старшая, Эмилия, падчерица генерала.

«Роза Кавказа» Эмилия Клингенберг

Есть основания полагать, что днажды – это было летом 1825 года – десятилетняя Эмилия была с матерью в гостях у генеральши Хастатовой. Там ее увидел мальчик Мишель, которого привезла в Пятигорск на лечение бабушка – родная сестра Хастатовой. Видимо, уже тогда Эмилия обладала даром волновать мужские сердца, пусть это было даже сердце десятилетнего мальчика. Несколько лет спустя юный Михаил Лермонтов напишет: «…мое сердце затрепетало, ноги подкосились. Я тогда ни об чем еще не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя и ребяческая: это была истинная любовь».

Будущий поэт стал первой, но далеко не последней жертвой будущей красавицы. Всего шесть лет спустя к ее ногам пал друг Н. В. Гоголя А. С. Данилевский, который лечился в Пятигорске летом и осенью 1831 года. Его письма с курорта полны восторженных описаний некоей юной красавицы, которую он называет «Солнцем Кавказа». Имя красавицы не названо, однако комментаторы переписки убеждены, что речь идет именно об Эмилии Клингенберг. К тому времени, проведя несколько лет в харьковском пансионе для благородных девиц, она вернулась домой и стала блистать в пятигорском обществе.

Эмилия Александровна Клингенберг

Р. Белов, 1830

Слишком юные годы отнюдь не препятствовали успеху расцветавшей красавицы. Я. Костенецкий утверждал, что Эмилия «еще во время посещения Пятигорска Пушкиным прославлена была им как звезда Кавказа». Может быть, это всего лишь легенда – уж слишком юна была девица в 1829 году (о первом визите Пушкина в 1820 году и речи нет). Но мы знаем, что некий отставной офицер Ф. И. Кабанов восторженно писал о семнадцатилетней «Емилии», которую даже сделал героиней поэмы, сочиненной во славу «Пятигорского Благородного собрания», то бишь пятигорской ресторации:

В той кадрили восхищала

Всех Емилия собой,

Она личиком прельщала,

За нее готов всяк в бой…

Да, уже тогда кавалеры были готовы сражаться за внимание юной девы. И все же, надо полагать, в столь нежном возрасте она еще была не слишком опасна для своих поклонников. Но проходит совсем немного времени, и положение меняется. Весной 1834 года случилась история, связанная с поручиком Палициным, которого пыталась опорочить своими сплетнями генеральша Мерлини. Почему? Да потому, что Палицин поссорился с неким капитаном Наумовым, которому та покровительствовала. А причиной ссоры была… да-да, совершенно верно, – Эмилия Клингенберг, любви которой добивались оба офицера. Надо полагать, этот, возможно, первый опыт разжигания вражды между поклонниками доставил ей немалое удовольствие, потому что в дальнейшем девица вела себя подобным образом довольно часто.

Наступил 1837 год, знаменательный для Пятигорска тем, что его посетил сам император Николай Павлович. В честь него был дан грандиозный бал, на котором среди четырех признанных красавиц местного общества блистала и Эмилия Клингенберг. Впрочем, оказалось, что более памятным для Пятигорска стало другое событие – приезд на лечение М. Ю. Лермонтова, отправленного на Кавказ за стихотворение «Смерть поэта». Многие лермонтоведы считают, что его встреча с Эмилией не могла не состояться. Одним из доводов здесь служит предположение, что «Роза Кавказа» стала прототипом княжны Мери в одноименной повести. Но в распоряжении исследователей нет абсолютно никаких достоверных сведений об их встречах или общении – ни в документах, ни в воспоминаниях современников или их письмах. Что же касается княжны Мери, то в ней, даже при всем желании, трудно увидеть черты Эмилии Александровны – кокетки, разбивающей сердца мужчин, сталкивающей своих поклонников и получающей от того удовольствие. Немаловажно здесь и то, что княжна – приезжая из Москвы, и в ее поведении нет ничего от местной «львицы», какой уже была Эмилия.

Имеется, кстати сказать, и вполне убедительное объяснение того, почему не состоялось знакомство Лермонтова с Эмилией Александровной летом 1837 года, которое, произойди оно, обязательно оставило бы след в биографии поэта. Известно – об этом, в частности, рассказывала дочь Эмилии, Евгения Акимовна Шан-Гирей, – что ее мать часто сопровождала своего отчима, генерала Верзилина, в поездках по Северному Кавказу. Из воспоминаний разведчика Ф. Ф. Торнау, касающихся 1838 года, мы, в частности, знаем о ее частых посещениях Ставрополя, куда генерал Верзилин приезжал, скорее всего, в штаб Кавказской линии, – отстраненный от должности атамана линейных казаков, он, видимо, хлопотал о новом назначении. Описывая ставропольские балы, Торнау вспоминал и «…посетителей Ставропольского Собрания, предававшихся восторгу, когда „с вод“ появлялась „роза кавказская“».

Не исключено, впрочем, что Эмилия сопровождала отчима не по доброй воле: зная о ее легкомыслии и «злоупотреблении кокетством», строгий генерал старался держать падчерицу под своим надзором. Предположить такое позволяет год 1839-й, когда Петр Семенович выехал в Варшаву. Взять девушку с собой в столь дальнюю поездку он, видимо, не решился. А без его опеки Эмилия, как говорится, «пустилась во все тяжкие». Следствием этого стал роман с видным столичным гостем Пятигорска.

Это был князь Владимир Барятинский, представитель блестящего аристократического и очень богатого семейства, младший брат известного в дальнейшем кавказского военачальника Александра Барятинского, впоследствии и сам ставший видной фигурой – командиром Кавалергардского полка, генерал-адъютантом. Выпущенный в 1837 году корнетом в лейб-гвардии Кирасирский полк, юный князь весной 1839 года получил полугодовой отпуск, который провел на Кавказских Минеральных Водах. Естественно, что он не мог не обратить внимания на «Розу Кавказа», и ее не мог не привлечь столь завидный кавалер.

Об их отношениях сохранилось немало свидетельств современников. В частности, декабрист В. С. Толстой писал о шумном ее романе с князем Барятинским, который довольно быстро закончился, после чего Эмилии пришлось избавиться от «плода любви». В. Инсарский, управляющий делами семейства Барятинских, подтверждает это: «…скоро сделалось мне известным, что он (Владимир) сорвал там (на Кавказе) ту знаменитую „кавказскую розу“, которая прославлена в сочинениях Лермонтова. Факт этот явился вскоре достоверным, когда, получив от князя Александра Ивановича следующий ему конец, князь Владимир немедленно поручил мне отправить на Кавказ, разумеется на другое имя, 50 тысяч рублей, назначенные этой „розе“».

Много лет спустя сводная сестра Эмилии Аграфена в беседе со священником Василием Эрастовым говорила, вспоминая события 1841 года: «…в то время Эмилия была совсем не Лермонтовым занята, а метила в орла, да в какого…» Запамятовала сестрица: не в 41-м, а двумя годами раньше «метила в орла» Эмилия. Метила явно до тех пор, пока не получила денежки, а получив, поняла, что от нее просто-напросто откупились, и пятьдесят тысяч – это все, что она может «поиметь» с князя.

Но поведения своего она не изменила, продолжала блистать на балах в Ресторации. На одном из них ее увидел приятель московского почт-директора А. Я. Булгакова П. О. Вейтбрехт, обозначивший падчерицу генерала Верзилина среди пятигорских дам «первым номером». Отметив в своем письме, что она «довольно хорошо образованная», «…получает корсеты и прочие туалетные вещи из Москвы», «стройна, хорошо танцует», Вейтбрехт сообщил приятелю о ее роковой роли в судьбе приезжающих в Пятигорск молодых столичных офицеров. Девица эта, писал он – «есть единственный камень преткновения всех гвардейских шалунов, присылаемых сюда на исправление. Они находятся в необходимости влюбиться в нее. Многие за нее сватались, многие от нее искали в отчаянии неприятельской пули и, оную встречая, умирали».

Письмо Вейтбрехта датируется 1839 годом. Но надо полагать, что играть чувствами своих многочисленных поклонников Эмилия Александровна не перестала и два года спустя, когда в соседнем с верзилинским доме поселился сосланный на Кавказ Михаил Юрьевич Лермонтов.

И некоторые современники, и многие позднейшие исследователи догадывались о недобром участии падчерицы генерала Верзилина в конфликте Лермонтова и Мартынова. Это она, естественно, отрицала. И после дуэли постаралась забыть о поэте, веря, что он навсегда ушел из ее жизни. Этому, казалось, способствовали несчастья, которые обрушились на семью Верзилиных: после тяжелой болезни скончалась мать Эмилии, Мария Ивановна, а несколько месяцев спустя умер и ее супруг генерал. «Была ли при этих обстоятельствах возможность страдать об Лермонтове…» – с явным удовлетворением констатировала позднее Эмилия Александровна.

Но жизнь вновь напомнила ей о поэте. Более того, их судьбы вновь сблизились, круто изменив жизнь и самой Эмилии Александровны, и ее сестры Надежды. Сын Екатерины Алексеевны Хастатовой, Аким Акимович, часто приезжая в Пятигорск, поддерживал добрые отношения с семьей Верзилиных и часто бывал в их доме. Однажды он привел к сестрам гостившего у него сына своей сестры Марии Акимовны Шан-Гирей. Алексей, офицер-артиллерист, к дяде приехал в отпуск. Ему интересно было увидеть дом, где незадолго до гибели бывал его троюродный брат Михаил, им любимый и почитаемый. Более всех, видимо, обрадовалась этому знакомству Надежда Верзилина: Алексей был высок и строен, красив и обаятелен, умен и начитан. И у него возникло чувство к красивой девушке. По осени сыграли свадьбу.

А некоторое время спустя – еще одну: брат Алексея, Аким Павлович Шан-Гирей, женился на Эмилии Александровне. «Роза Кавказа» охотно породнилась с поэтом, полагая, наверное, что это отведет от нее подозрения в неблаговидной роли, которую она играла летом 1841 года. И действительно, это родство многие годы защищало Эмилию Александровну от обвинений в ее адрес.

Ушла из жизни Эмилия Александровна в конце позапрошлого столетия, оставив владелицей дома свою дочь, Евгению Акимовну Шан-Гирей, которая поначалу жила в нем полновластной хозяйкой, а после революции занимала лишь одну комнату. В XX столетии ее воспринимали как живую связь времен. А после того, как троюродная племянница Лермонтова и последняя представительница рода Шан-Гиреев в 1943 году ушла из жизни, эту связь стал олицетворять сам дом, хранящий память о «верзилинской диагонали».

А теперь – о тех людях, жизни которых наиболее жестко пересекла эта «диагональ».

«Свирепый человек» Николай Мартынов

Они неразрывно связаны между собой, особенно в последние дни жизни Михаила Юрьевича. Тут они неотделимы друг от друга как свет и тень, черное и белое, плюс и минус. Лермонтов и Мартынов. Великий поэт и тот, кто лишил его жизни. Убийца… Наверное, нет в истории российской словесности другой фигуры, на которую обрушилось бы столько гнева и ненависти. Разве что Дантес… Известно, что даже могила Мартынова была разорена, и кости его разбросаны по округе. Правда, сотворили это поселенные после революции в барском имении несмышленыши-беспризорники. Но разве не смахивает их поступок на то, что пишут о Николае Соломоновиче некоторые высококультурные и досточтимые авторы? Ведь с их уст и перьев срывается порою чуть ли не площадная брань в адрес этого человека.

И права на защиту у него нет. «Интерпретация личности Мартынова отечественным литературоведением в сугубо негативном, обличительном свете обрела статус непререкаемой истины, усомниться в которой – значит автоматически обречь себя на заведомое заклание, оказаться в рядах антипатриотов, русофобов, сомнительных личностей, покушающихся на незыблемые святыни». Так совершенно справедливо заметил А. В. Очман, сам получивший язвительный ярлык «мартыновед» – только за то, что в своих работах старался объективно показать личность человека, вышедшего на поединок с поэтом, и сущность конфликта между ними. Именно ему принадлежит важнейший аргумент в оценке личности Мартынова: «Единственное неудобство в этой общепринятой концепции – сам Лермонтов, поставленный в положение более чем странное: отчего его, человека проницательного, принципиального, на дух не переносящего пошлости и фальши, предательства и вероломства, тянуло в течение минимум десяти лет к однокашнику по гвардейской школе… Чутье подвело или Лермонтов по каким-то причинам в упор не хотел воспринимать очевидного? Как можно было водить за нос длительное время умнейшего из русских людей?»

Не будем вслед за автором этих строк анализировать и опровергать весь тот ворох негатива, который содержат как биографические работы, так и беллетристические произведения о Лермонтове. Постараемся извлечь из них лишь то, что необходимо для понимания произошедшего в июльские дни 1841 года. Тут нужно сказать, что, в сравнении со многими другими лицами лермонтовского окружения тех дней, Мартынову очень повезло. Желание уязвить ненавистного убийцу заставляло исследователей как можно глубже, в поисках компрометирующих фактов, вникать во все к нему относящееся.

Благодаря этому в биографии Мартынова практически нет темных мест. Но не стоит углубляться в нее, поскольку она не столь уж выразительна и очень походит на биографии многих его сверстников-офицеров. Гораздо важнее рассмотреть некоторые черты личности Мартынова, а также историю его отношений с Лермонтовым.

Николай Соломонович Мартынов

Т. Райт

Попытку объективно оценить Мартынова предпринял лермонтовед О. Попов в работе «Лермонтов и Мартынов»:

«Н. Мартынову давалась простейшая характеристика: глуп, самолюбив, озлобленный неудачник, графоман, всегда под чьим-либо влиянием…» Но, удивляется Попов: «…какой же он неудачник, если в 25 лет имел чин майора и орден! Напомним, что лермонтовский Максим Максимыч, всю жизнь прослуживший на Кавказе, был лишь штабс-капитаном, сам Лермонтов – поручиком… Мартыновы были богаты и достаточно известны в Москве. О самом Н. Мартынове знавший его декабрист Лорер писал, что он имел блестящее светское образование».

Добавим к этому, что Николай Соломонович был человеком музыкальным, играл на рояле, пел приятным голосом русские песни и романсы. Был начитан и не чужд литературных занятий. Это, впрочем, позволяет разоблачителям именовать его графоманом, на что Попов резонно замечает: «Вряд ли справедливо называть его графоманом. Графоманы пишут постоянно и много, а Мартынов брался за перо редко, и все написанное им поместится в небольшую книжку. Не свидетельствует оно и о глупости автора, хотя и особой глубиной не отличается. Вероятно, писал Мартынов легко, а это создает у пишущего преувеличенное мнение о своих способностях… Желания и умения доводить начатое до конца, стремления к совершенствованию у Мартынова явно не было. Были способности – не было поэтической души. Но самолюбия и самоуверенности – достаточно…»

Тут самое время спросить: а у Лермонтова разве не было в достатке и самолюбия, и самоуверенности? А у других, окружавших его в Пятигорске, – тех же Арнольди, Тирана, Льва Пушкина, Дмитриевского? Несомненно, что каждый из них был и самолюбив, и достаточно высокого мнения о своей персоне. Но почему-то никого из них не записывают в потенциальные убийцы!

Показательно и прозвище, данное Мартынову в юнкерской школе – homme feroce, «свирепый человек». Но рассказ его однокашника Александра Тирана об эпизодах, с этим прозвищем связанных, говорит отнюдь не о свирепости, а, скорее, о простодушном стремлении быть «не хуже других».

Наверное, не столь уж великим грехом было и преувеличенное внимание Мартынова к своей внешности – мало ли встречалось подобных франтов среди столичных гвардейцев? Да и не только среди них. Думается, тут имеет место некий «эффект обратного результата». Зная, что ссору вызвала шутка Лермонтова по поводу внешности приятеля, современники и последующие авторы стали обращать на его франтовство особое внимание, добавляя это качество Мартынова к другим отрицательным чертам, во многом придуманным ими самими же, таким как тупость, мелочность, злобность и т. д. Нет, если уж искать истинную причину ссоры, то не столько в свойствах личности Мартынова, сколько в тонкостях его взаимоотношений с Лермонтовым.

Они между тем начались более чем за десять лет до пятигорской встречи. Три лета подряд юный Мишель отдыхал в усадьбе своих родственников – Середникове, рядом с которым находилось имение Мартыновых. Факт знакомства с этой семьей подтверждает стихотворение, посвященное старшей сестре Николая Соломоновича. Невозможно предположить, что, интересуясь барышнями Мартыновыми, Лермонтов не замечал их брата, который был всего на год моложе его самого. Так что в юнкерской школе произошло не знакомство, как обычно считают, а его дальнейшее развитие. Предполагают, например, что однажды Мартынов, рискуя подвергнуться строгому взысканию, оставил дежурство по эскадрону, чтобы навестить в госпитале Лермонтова, упавшего с лошади и повредившего ногу. Однокашники отмечают их дружеское соперничество в силе, ловкости, а также… в сочинительстве. Оба сотрудничали в школьном рукописном журнале, причем если Лермонтов помещал там стихи, то Мартынов – прозу.

Лейб-гвардейская служба в столице отдалила приятелей – разные полки, разная их дислокация, разный круг светских знакомств. Свел их Кавказ, на который оба попали в 1837 году: Мартынов – добровольно, Лермонтов – в ссылку. Еще по дороге туда, остановившись на две недели в Москве, они встречались почти ежедневно – завтракали у «Яра», посещали балы, ездили на пикники и загородные прогулки. Никаких конфликтов не было и в помине.

Повоевать вместе в том году не довелось – встреча произошла лишь осенью, в укреплении Ольгинском, куда Мартынов прибыл после участия в военной экспедиции, а Лермонтов – закончив лечение на Водах. К этому времени относится эпизод с письмами, которые Лермонтов взялся передать Мартынову от его родных из Пятигорска. Пропажу их вместе с украденными вещами впоследствии пытались объяснить тем, что Лермонтов якобы вскрыл и прочитал их, что выдавалось за истинную причину ссоры. Но все разговоры об этом возникли уже после дуэли. А тогда, на Кавказе, никаких конфликтов по этому поводу между приятелями не возникало, и добрые отношения их продолжались еще четыре года.

После возвращения с Кавказа вновь были не очень частые встречи в Петербурге. И спустя два года – новый выезд на Кавказ, в сущности повторивший ситуацию предыдущего: Лермонтов был опять отправлен туда в ссылку, а Мартынов снова поехал добровольно. Наверное, этот поступок должен характеризовать его не с самой худшей стороны. Что бы там ни говорили о карьерных соображениях Мартынова или его желании избежать чрезмерно строгой дисциплины в гвардейском полку, все же сменить столичное житье-бытье на полную тяжестей и невзгод службу в Кавказской армии решиться мог не каждый.

На сей раз они все-таки воевали вместе, правда, в кровопролитнейшем сражении на речке Валерик, где отличился Лермонтов, его приятель не участвовал, находился в отпуске. Но, штурмуя селение Шали, они сражались бок о бок. И оба были отмечены в журнале военных действий отряда под командованием генерала Галафеева. Новая разлука случилась в конце 1840 года. Лермонтов подал прошение об отпуске и получил его. Мартынов, как установил Д. Алексеев, вышел в отставку «…по семейным обстоятельствам». Незнание истинной причины этого поступка позволяло разоблачителям строить предположения насчет некоей темной истории с карточной игрой или желания Николая Соломоновича сберечь свою драгоценную жизнь. Однако архивные документы убедительно показывают: покинуть военную службу Мартынова заставила элементарная необходимость заняться расстроенными хозяйственными делами семьи, оставшейся без отца.

И вот – встреча в мае 1841 года в Пятигорске, где Мартынов лечился, ожидая, пока неторопливая служебная машина оформит документы на отставку. Многие пишущие о последних днях жизни Лермонтова верят показаниям Мартынова на следствии: «С самого приезда своего в Пятигорск Лермонтов не пропускал ни одного случая, где бы мог он сказать мне что-нибудь неприятное…» И делают вывод, что натянутые отношения у них сохранялись в течение всего лета. А ведь ничего подобного не было! Чтобы разобраться в отношениях двух приятелей, необходимо, прежде всего, четко уяснить, что Мартынов, приехавший в Пятигорск к концу апреля, принимал здесь ванны с первых чисел мая и 23 или 24 числа закончил курс. Как раз в это время в Пятигорск приехал Лермонтов и, согласно воспоминаниям П. Магденко, был очень рад тому, что увидит здесь давнишнего приятеля. И конечно же, едва ли сразу же начал говорить ему «что-нибудь неприятное». Что было им делить, из-за чего ссориться?

Тем более что очень скоро – 26 или 27 мая – Мартынов, согласно тогдашнему порядку лечения, выехал в Железноводск – продолжать там прием процедур, который завершился лишь к концу июня. Таким образом, практически весь следующий месяц они с Лермонтовым почти не виделись. Встречи, конечно, могли быть, но единичные и недолгие и едва ли давали повод для каких-то обид или размолвок.

Но, когда в конце июня, вернувшись в Пятигорск, Мартынов появился в доме Верзилиных, положение резко изменилось. Теперь, живя по соседству с «Розой Кавказа» и бывая постоянно в ее доме, Мартынов явно увлекся красавицей, хотя есть сведения, что его интересовала и сводная сестра Эмилии, юная Надя. Эмилия, конечно же, сразу обратила на него внимание…

В общем, все, что мы знаем о Мартынове, позволяет считать его самым обычным представителем российского офицерства – не самой лучшей, но и далеко не худшей его части. Застрели Лермонтова кто-нибудь другой – тот же его однокашник и сослуживец Тиран, не раз страдавший от острого языка поэта, или, скажем, Лисаневич, которого якобы провоцировали на дуэль, Николай Мартынов остался бы в истории как «Мартышка», «добрый малый», «хороший приятель Мишеля, ничем особым не блиставший». Но обстоятельства, сложившиеся летом 1841 года в Пятигорске, принесли ему поистине Геростратову славу и стали причиной истинной трагедии его жизни.

Милый Глебов, «сродник Фебов»

16 июля 1841 года пятигорский комендант полковник В. И. Ильяшенков доносил по начальству: «Лейб-гвардии Конного полка корнет Глебов, вчерашнего числа к вечеру пришед ко мне на квартиру, объявил, что в 6 часов вечера у подножья Машука была дуэль между отставным майором Мартыновым и Тенгинского пехотного полка поручиком Лермонтовым, на коей сей последний был убит».

Тяжкая участь – сообщить властям о дуэли со смертельным исходом – выпала на долю одного из секундантов – Михаила Глебова. Почему?

Михаил Павлович Глебов родился 23 сентября 1817 года, хотя в некоторых источниках годом его рождения указывается 1818 или 1819. Отцом его был орловский дворянин, отставной полковник (по другим данным – подполковник), участник войны 1812 года Павел Николаевич Глебов. У него и его супруги Марии Борисовны родились семеро сыновей и три дочери. Михаил был вторым сыном.

Михаил Павлович Глебов

Неизвестный художник

Обычно считают, что Глебов познакомился с Лермонтовым в Петербурге, поскольку окончил ту же школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, правда, несколько позже Михаила Юрьевича, одновременно с его родственником Дмитрием Столыпиным. Но оказывается, что их первая встреча относится к более ранним временам. Обнаружены документы, свидетельствующие, что осенью 1828 года Лермонтов и Глебов одновременно поступили в Московский университетский благородный пансион. Правда, ввиду трехлетней разницы в возрасте они были зачислены в разные классы. Так что едва ли могли здесь сойтись близко, но то, что знали друг друга уже тогда, – несомненно. Лермонтов, покинув пансион, поступил в 1830 году в университет, потом – в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. А Глебов оказался в той же школе в 1835 году, когда Лермонтов ее уже окончил.

Нам ничего не известно об их встречах в Петербурге, где Лермонтов, после возвращения из первой ссылки, служил в лейб-гвардии Гусарском, а Глебов, получив 28 января 1839 года чин корнета, в лейб-гвардии Конном полку. Но такие встречи вполне возможны, поскольку конногвардейцем был и родственник Михаила Юрьевича Дмитрий Столыпин. А более тесно судьба свела их уже на Кавказе. Весной 1840 года Глебов, как и некоторые другие гвардейцы, в числе «охотников» был командирован туда от своего полка. С Лермонтовым, сосланным на Кавказ вторично, за дуэль де Барантом, он встретился в экспедиции генерала Галафеева. На их сближение могло повлиять их давнее знакомство, но немаловажную роль сыграло и Валерикское сражение, где они бились бок о бок. Глебов заработал за этот знаменитый бой высокую награду – орден Св. Анны 3 степени с бантом, но, увы, получил и тяжелое ранение. «Был ранен ружейною пулею спереди в верхнюю часть руки, пуля, пробив: кости руки, плеча и заднюю лопатку, остановилась в мясе, откуда и была вырезана», – гласит медицинское свидетельство. В результате он надолго выбыл из строя.

Некоторые биографы Лермонтова пытались установить между ним и Глебовым еще более тесные связи, утверждая, что Глебов в начале 1841 года долечивался в имении своих родителей Мишково, куда к нему, по дороге на Кавказ, заехал Лермонтов. Описывались даже подробности их встречи – дескать, во время чаепития на открытой веранде слух Михаила Юрьевича услаждал хор крестьянских девушек, одна из которых удостоилась его внимания и похвалы. Но документы опровергают это: в формулярном списке Глебова, в графе «в домовых отпусках был ли, когда именно, по каким причинам или случаям» значится: «Не бывал».

И лечился он в одном из кавказских госпиталей, а именно в крепости Грозной. Потом прибыл в Моздок, где находился штаб Кавказского Линейного казачьего войска, к которому он был приписан. Именно в Моздоке 16 мая 1841 года Глебову была выписана подорожная до Пятигорска «для пользования водами». Здесь его рану лечили уже курортными средствами, правда, не слишком успешно, поскольку рука так и оставалась на перевязи.

Поселился Глебов в доме, принадлежавшем Верзилиным, по соседству с усадьбой Чилаева, где жили Лермонтов со Столыпиным и Васильчиков с Трубецким. Таким образом, почти все участники трагедии 15 июля оказались в непосредственной близости друг к другу. Не хватало только Мартынова. И он появился здесь, возможно, не без участия Глебова. Закончив 27 июня свое лечение в Железноводске, Николай Соломонович вернулся в Пятигорск в самый разгар сезона, когда найти жилье было не так-то просто. И не исключено, что Глебов уступил Мартынову часть своей квартиры.

Предполагают, что в дом Верзилиных и Лермонтов, и Мартынов были введены именно Глебовым. Ничего удивительного здесь нет: приехав раньше своих товарищей и живя неподалеку, молодой офицер сумел познакомиться с семейством, в котором имелись три красивые девушки. Его мог привести туда полковник Зельмиц, занимавший соседние комнаты того же дома и бывавший у Верзилиных на правах старого боевого товарища генерала.

Свое внимание Михаил обратил на младшую из «трех граций» – Надежду. Мы знаем об этом благодаря шуточному экспромту Лермонтова:

Милый Глебов,

Сродник Фебов,

Улыбнись,

Но на Наде,

Христа ради,

Не женись!

«Сродник Фебов»… Значит, родственник лучезарного бога Аполлона. Вот как высоко оценил приятеля Михаил Юрьевич! И окружающие любили веселого, радушного, красивого юношу за «светлый ум и доброе сердце». Теплый дружеский тон стихов Лермонтова свидетельствует о его добром отношении к младшему товарищу, одному из немногих, кто никогда не подвергался насмешкам поэта, разве что получил от него шутливое прозвище «Баронесса».

Глебову выпала печальная участь не просто стать свидетелем конфликта Лермонтова и Мартынова, но быть причастным к нему с первых же минут. Уже поздно вечером 13 июля, сразу после резкого разговора, случившегося по выходе из дома Верзилиных, Глебов был привлечен к наметившейся дуэли как возможный секундант. Только вот с чьей стороны? Одни источники указывают, что он был секундантом Мартынова, другие говорят, что Лермонтова. Но сам Глебов неоднократно рассказывал о дуэли разным лицам, которые, с его слов, не сговариваясь, утверждают, что Глебов был все же секундантом Лермонтова.

Его участие в дуэли, несмотря на строгий приговор суда, было прощено императором «в уважении храбрости и тяжелой раны, полученной им в бою с неприятелем». Получив прощение, Глебов в начале следующего года выехал в Петербург, в свой полк. Но, видимо, Кавказ оставил в его душе неизгладимый след, и молодой офицер очень скоро добровольно вернулся сюда. 17 ноября 1842 года он был назначен адъютантом к командиру Отдельного Кавказского корпуса, генерал-адъютанту Нейдгарду.

В 1843 году среди бела дня недалеко от Ставрополя его взяли в плен с важными документами, которые он вез в Петербург. В неволе пленник томился месяца два. Потом его, по поручению русского командования, выкрали двое ловких джигитов-ногайцев – князь Бий Карамурзин и уздень Мамгаза Балялов. Эти события окружили имя Глебова романтическим ореолом. В 1844 году, прибыв в Петербург, Глебов был встречен как герой. Перед ним открылась блестящая карьера. Наместник Кавказа князь М. С. Воронцов оставил его адъютантом при себе. Как говорили современники, «Глебов получил полную возможность не подставлять свою, уже увешанную многочисленными орденами, грудь под пули, но он не хотел прятаться за чужие спины». И, пользуясь полным доверием своего начальника, не сделался «штабной крысой». По-прежнему полный удали и отваги, он снова и снова рвался в бой. В 1845 году Глебов участвовал в кровопролитном Даргинском походе, за отличие в котором был произведен в штаб-ротмистры, а год спустя – в ротмистры.

В 1847 году при штурме аула Салты Глебов вызвался командовать цепью передовых стрелков и в разгар боя был убит наповал пулей в голову. «Этот честный храбрец и погиб славно, как подобает герою, – писал в своих воспоминаниях о Глебове генерал-майор В. А. Полторацкий. – Сидя верхом перед батальоном молодцев-ширванцев, Глебов под градом пуль блестящим хладнокровием подавал изумительный пример отваги, пока внезапно не рухнул с коня на руки до безумия его полюбивших солдат. Со смертью Глебова Кавказ лишился одного из храбрейших своих детищ». Один из участников экспедиции писал: «Очень грустное впечатление произвела его смерть на всех его товарищей, был он всеми любим и уважаем, жил и умер молодцом».

Один из современных разоблачителей «проклятого царизма, погубившего М. Ю. Лермонтова», со злорадством утверждал, что, дескать, ранняя смерть стала для Глебова наказанием Божьим за участие в убийстве великого поэта. Но как тогда расценивать факт, что второй секундант, князь Васильчиков, благополучно дожил почти до семидесяти лет, а убивший поэта Мартынов скончался шестидесятилетним? Нет, если уж говорить о влиянии на судьбу Михаила Глебова высших сил, то стоит вспомнить мудрость древних: «Кого любят боги, тот умирает молодым…»

«Рыцарь иезуитизма» Александр Васильчиков

Вот уж кому доставалось от всех, кто писал о Лермонтове! Начиная с П. К. Мартьянова, первым начавшего собирать материалы о поэте, и до авторов наших дней каждый старался мазнуть Александра Илларионовича черной краской, приписывая ему все возможные и невозможные грехи. Особо прыткие авторы чуть ли не под микроскопом изучали факты биографии и поступки князя, чтобы доказать, какая это была зловредная личность.

Воспоминаниями князя пользовались многие авторы, но обязательно отмечая их ненадежность и тенденциозность. И никто на протяжении ста с лишним лет не сказал ни одного доброго слова об этом человеке. Лишь в конце XX столетия, когда началась переоценка взглядов минувших лет, в печати появились первые объективные высказывания о личности и деяниях князя Васильчикова. Правда, эти немногочисленные материалы буквально тонут в потоках негатива, который продолжает изливаться на секунданта в последней дуэли Лермонтова. Так что и ныне Васильчиков остается в лермонтоведении одной из самых одиозных фигур. Чем же вызвал князь подобное отношение к себе? Попробуем разобраться.

Васильчиковы принадлежали к одному из древних дворянских родов, внесенных в «Бархатную книгу».

Александр Илларионович Васильчиков

Г. Г. Гагарин

Отец Александра, И. В. Васильчиков, отличился в Отечественной войне 1812 года, был ранен на Бородинском поле, еще более прославился в Заграничном походе. В 1823 году Илларион Васильевич стал членом Государственного совета. В 1825 году он поддержал Николая I во время событий 14 декабря на Сенатской площади – считается, что именно Васильчиков порекомендовал молодому императору применить против восставших артиллерию. Это положило начало его возвышению. В 1831 году Васильчиков был возведен в графское достоинство. В 1838 году Николай назначил его председателем Государственного совета, а 1 января 1839 года графу Васильчикову был пожалован княжеский титул.

Александр Илларионович в 1835 году стал студентом Санкт-Петербургского университета по юридическому факультету. Хорошо знавший его М. Б. Лобанов-Ростовский вспоминал, что Васильчиков «пользовался властью трибуна в весьма анархической республике своих товарищей, соединившихся в корпорации по немецкому образцу». То, что Александр был среди сокурсников «первым студентом», подтверждают многие из них.

В 1839 году Александр окончил курс со степенью кандидата. Перед сыном фаворита Николая I открывались пути к высоким государственным постам, его ждала блестящая карьера. Но юноша, имея совершенно иные устремления, избрал другую дорогу. После окончания университета молодой Васильчиков вошел в состав так называемого «кружка шестнадцати», где «болтали обо всем и все обсуждали с полнейшей непринужденностью и свободно, как будто бы III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии вовсе не существовало». Известно, что душой этого кружка был М. Ю. Лермонтов. В 1839–1840 годах Васильчиков неоднократно встречался с ним. Князь был хорошо образован, не гонялся за карьерой. Независимость суждений и ум, видимо, привлекали к нему поэта.

В начале 1840 года Васильчиков решил примкнуть к группе молодежи, приглашенной бароном П. В. Ганом в сотрудники комиссии по введению на Кавказе нового административного устройства. Молодые администраторы мечтали о том, как они водворят на Кавказе окончательный мир и гражданственность. Увы, миссия Гана не удалась, и через год, в 1841 году, почти все его сотрудники были уже в отпуске, готовясь вернуться в Петербург. Однако Васильчиков, вместо того чтобы выехать в столицу, оказался вдруг в Пятигорске. 9 июня он доносил барону Гану, что, «заболев на обратном пути в С.-Петербург, не в состоянии долее следовать, и принужден оставаться на Кавказских Минеральных Водах до совершенного выздоровления».

Выехав из Тифлиса в середине мая, Васильчиков по крайней мере две недели, с 17 мая и по 2 июня, провел во Владикавказе.

В первых числах июня Васильчиков оказался в Пятигорске и поселился в доме Чилаева. Тут он встретил многих своих знакомых, среди них и Лермонтова. Они особенно сблизились, будучи близкими соседями, в последние два месяца перед дуэлью. Но об участии в ней Васильчикова – позже. А пока – о дальнейшей судьбе князя.

До конца своих дней Александр Илларионович шел избранным путем: карьеры не делал, несмотря на блестящие для этого возможности, находился в лагере оппозиции. Выступления в печати как экономиста и публициста принесли ему широкую известность. Однако в XX столетии об этой стороне его деятельности долго молчали, потому что князь был идейным противником утопических идей Маркса, особенно – о всеобщем равенстве при коммунизме.

Будучи сотрудником II Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, А. И. Васильчиков усердно трудился над кодификацией российских законов. Социально-экономическая доктрина Васильчикова, провозглашенная им в такой крупной работе, как «Земледелие и землевладение», была взята на вооружение народниками девяностых годов. Отрицая помещичье землевладение, он апеллировал к деревенской общине, а в крестьянском кредите видел спасение от многих бед. Отказ от борьбы классов, попытки их примирения – все это вызвало резкую критику взглядов Васильчикова со стороны В. И. Ленина. В своих исследованиях по аграрному вопросу в России, характеризуя Васильчикова как «народничествующего помещика», Ленин подчеркивал, что князь представлял «интересы одной лишь мелкой буржуазии».

В середине 70-х годов Александр Илларионович унаследовал от брата имение в селе Трубетчино, где хозяйствовал умело, применяя самые передовые методы. Умер Александр Илларионович 2 октября 1881 года и был похоронен в Новгородской губернии в фамильном склепе родового имения князей Васильчиковых. Газеты сообщали, что весь трехверстный путь от станции Шимека до кладбища крестьяне – бывшие крепостные Васильчиковых – распрягши лошадей, везли телегу с гробом сами.

Вот таким был этот далеко не ординарный человек, отнюдь не похожий на записного злодея, каким его обычно изображали. И в то же время думается, что каждый увидит, как много дает биография князя поводов для жесточайшей критики его со стороны представителей марксистской идеологии. Это и недобрая слава отца-реакционера, царского сатрапа и убежденного противника революционных устремлений декабристов. Это и собственные народнические убеждения Александра Илларионовича, вызвавшие резкую критику Ленина. И защита «либеральным помещиком интересов мелкой буржуазии». И активное противостояние доктринам основоположников марксизма.

Тем не менее подобные «грехи», правда не столь ужасные с позиций дня сегодняшнего, так и остались бы достоянием историков и экономистов, если бы не стал Александр Илларионович секундантом дуэли, на которой погиб М. Ю. Лермонтов. И вот тут-то дурная политико-экономическая репутация князя служит удобной подоплекой для обвинений его в причастности к гибели великого русского поэта.

Их поток первым обрушил на князя его квартирный хозяин В. И. Чилаев. О неблаговидной роли Васильчикова в преддуэльных событиях он рассказал журналисту П. К. Мартьянову, и тот написал впоследствии: «Недобрая роль выпала в этой интриге на долю князя: затаив в душе нерасположение к поэту за беспощадное разоблачение его княжеских слабостей, он, как истинный рыцарь иезуитизма, сохраняя к нему по наружности прежние дружеские отношения, взялся руководить интригою в сердце кружка и, надо отдать справедливость, мастерски исполнял порученное ему дело.

Он сумел подстрекнуть Мартынова обуздать человека, соперничавшего с ним за обладание красавицей, раздуть вспышку и, несмотря на старания прочих товарищей к примирению, довести соперников до дуэли, уничтожить „выскочку и задиру“ и после его смерти прикинуться одним из его лучших друзей».

«Причину такого поведения князя, – пишет С. В. Чекалин, – Мартьянов видел в скрытой обиде и озлобленности Васильчикова на поэта за прозвища и эпиграммы в свой адрес. Они стали известны благодаря записям Чилаева и были опубликованы Мартьяновым в его очерках. Особенно меткой оказалась одна из эпиграмм. Она была написана поэтом на карточном столе во время игры, когда молодой князь в пылу азарта энергично выразился. В ней Лермонтов хлестко охарактеризовал всю высокопоставленную родню Васильчикова и, несомненно, сильно затронул самолюбие князя – „Наш князь Василь // Чиков по батюшке…“ и т. д».

Чилаев же передал Мартьянову якобы услышанное в то время от князя такого рода высказывание о поэте: «Мишеля, чтобы там ни говорили, а поставить в рамки следует». Ссылаясь на эти сведения, Мартьянов утверждал, что Васильчиков, желая проучить Лермонтова как «выскочку и задиру», был заинтересован в ссоре Мартынова с поэтом, всячески подстрекал первого к этому, а потом скрытно препятствовал возможности их примирения.

На писания Мартьянова опирались позднейшие авторы, каждый из которых на свой лад клеймил Васильчикова за его участие в якобы имевших место преддуэльных интригах. Не менее резкой критике подвергается и поведение Васильчикова во время следствия. Но насколько справедливы эти обвинения? Действительно ли Васильчиков столь лжив, двуличен и полон ненависти к великому поэту?

Вопреки утверждениям позднейших авторов, мы не находим среди высказываний современников о князе резкого осуждения его личных качеств. Да, встречаются у лиц, знавших его, замечания об отдельных отрицательных чертах характера Александра Илларионовича. Да, многие из тех, кто был знаком с обстоятельствами поединка, осуждают поведение секундантов, особо не выделяя именно Васильчикова. Но никто, решительно никто из современников не дает ему столь убийственной характеристики, как В. И. Чилаев.

Это заставляет задуматься, а не было ли у квартирного хозяина каких-то особых причин, чтобы так отзываться о своем квартиранте? Не были ли его рассказы Мартьянову сведением счетов за какую-то обиду, которую нанес ему, провинциальному офицерику, аристократ-постоялец? Сведения, полученные от Чилаева, очень пригодились Мартьянову для осуждения Васильчикова, на которого он сам был зол – видимо, за то, что князь не пожелал беседовать с ним.

В дальнейшем мартьяновские нападки на Васильчикова, попав в руки советских лермонтоведов, послужили прекрасной основой для разоблачений злодея-князя, речь о которых шла выше. Ну а понимание, «откуда ветер дует», позволяет по-иному взглянуть на личность Васильчикова и его поведение в дуэльных событиях.

«Ужасный ребенок» Сергей Трубецкой

Интерес к роковой дуэли, на которой погиб Михаил Юрьевич Лермонтов, заставляет поклонников поэта и исследователей его творчества интересоваться даже мельчайшими подробностями происходившего, тем более личностями участников поединка. Таковыми традиционно числятся шестеро: кроме двух дуэлянтов это четыре секунданта – Глебов, Васильчиков, Столыпин и Трубецкой. Сохранившиеся свидетельства – пусть скудные и противоречивые – в общем-то сходно и довольно четко определяют роль и меру участия в ходе дуэли каждого из этой четверки, в первую очередь деловую активность Глебова и князя Васильчикова – они отмеряли расстояния, заряжали и вручали дуэлянтам пистолеты, подавали команды. Не очень определенно, но все же просматриваются действия Столыпина – в одном случае оказывается, что он подавал команду стрелять, в другом – помогал отмеривать расстояние, крикнул «Стреляйте!» после фактического окончания дуэли. А вот об участии Трубецкого мы практически ничего не знаем. А что вообще о нем известно?

Сергей Васильевич Трубецкой принадлежал к одному из самых именитых дворянских семейств России – княжескому роду, ведущему начало от великого князя литовского Гидемина. В число самых блестящих петербургских аристократов входил его отец – кавалергард, герой Отечественной войны 1812 года, генерал от кавалерии, член Государственного совета. Дом Трубецких считался одним из самых известных в Петербурге – там собирались представители высшей знати. У Василия Сергеевича Трубецкого (1773–1841) и Софьи Андреевны Вейс было десять детей – пятеро сыновей и пять дочерей. Почти все они достигли солидного положения в обществе. И перед Сергеем открывался путь к блестящей карьере – мальчиком он был взят ко двору в качестве камер-пажа, а достигнув восемнадцати лет, стал офицером Кавалергардского полка, самого блестящего и привилегированного в российской гвардии.

Но на дальнейшей его судьбе сказалась неординарная натура юного князя. Вся сознательная жизнь князя Сергея прошла под знаком двух бед. Первая состояла в том, что ему, как говорится, на роду было написано все время попадать в какие-то неприятные положения, чаще всего – по собственной вине. А вторая беда выглядела так: каждый его проступок, обычно называемый «шалостью», обязательно становился более или менее широко известным. И там, где у других все проходило незаметно, действия Трубецкого обязательно вызывали гнев, негодование, преследование со стороны императора. Трудно сказать, чем это было вызвано – личной неприязнью Николая I к Сергею или к кому-то из его родных.

С первых же дней своей службы в Кавалергардском полку, начавшейся с 5 сентября 1833 года, корнет Трубецкой регулярно подвергался наказаниям за мелкие проступки – курение трубки перед фронтом, отлучки с дежурства. А всего год спустя, в августе 1834 года, в штрафном журнале Кавалергардского полка появилась запись, касающаяся Трубецкого и его приятеля: «11 числа сего месяца, узнав, что графиня Бобринская с гостями должны были гулять на лодках по Большой Неве и Черной речке, вознамерились в шутку ехать им навстречу с зажженными факелами и пустым гробом…» Последствием этой шутки был арест с содержанием на гауптвахте, затем перевод в Гродненский гусарский полк. Правда, уже 12 декабря «шалун» был возвращен в свой Кавалергардский полк.

Сергей Васильевич Трубецкой

П. Ф. Соколов

Проходит еще год. Новая запись от 1 сентября 1835 года о Трубецком и его компании: «За то, что после вечерней зори во втором часу на улице в Новой Деревне производили разные игры не с должной тишиной, арестованы с содержанием на гауптвахте впредь до приказания». Теперь Трубецкой переведен в орденский кирасирский полк. И возвращен только два года спустя, да не в Кавалергардский, а в чуть менее престижный лейб-гвардии Кирасирский Ее Величества полк. И тут же он совершает новую провинность: находясь на дежурстве во дворце, соблазняет фрейлину двора Екатерину Петровну Мусину-Пушкину – дочь заслуженного генерала, а по другой родственной линии – племянницу сестры всесильного шефа жандармов Бенкендорфа. За это прегрешение следует наказание иного рода: по распоряжению Николая I князь был обвенчан с «пострадавшей» девицей. Брак был недолгим, после рождения дочери супруги расстались.

Может быть, желание убраться подальше от нелюбимой жены, а заодно и от ее высокого покровителя побудило Трубецкого отправиться на Кавказ – это произошло в начале 1840 года. Активная обличительница «козней самодержавия» Э. Герштейн пыталась утверждать, что это была ссылка, но С. И. Недумов документально доказал добровольность поступка князя Сергея. Ведь он был «enfant terrible» («ужасный ребенок»), человек, не укладывавшийся в рамки обычного общежития, тяготившийся обыденностью. Видимо, на Кавказе, в боевых действиях, он рассчитывал найти выход своей неуемной энергии. Приписанный к Гребенскому казачьему полку, Трубецкой участвовал в экспедиции генерала Галафеева и сражении при Валерике, где был ранен пулей в грудь.

Рана принудила Трубецкого вновь вернуться в мир обыденности, и он опять стал нарушать общепринятые правила. Никакие угрозы наказания не могли его остановить. О рискованной выходке Трубецкого в кисловодской ресторации 22 августа 1840 года на балу, проходившем по случаю дня коронации Николая I, вспоминает Э. А. Шан-Гирей: «В то время, в торжественные дни все военные должны были быть в мундирах, а так как молодежь, отпускаемая из экспедиций на самое короткое время отдохнуть на Воды, мундиров не имела, то и участвовать в парадном балу не могла, что и случилось именно 22 августа (день коронации) 1840 г. Молодые люди… стояли на балконе у окна… В конце вечера, во время мазурки, один из не имевших права входа на бал, именно князь Трубецкой, храбро вошел и, торжественно пройдя всю залу, пригласил девицу сделать с ним один тур мазурки, на что она охотно согласилась. Затем, доведя ее до места, он так же промаршировал обратно и был встречен аплодисментами товарищей за свой героический подвиг, и дверь снова затворилась. Много смеялись этой смелой выходке, и только; а кн. Трубецкой… мог бы поплатиться и гауптвахтой».

В октябре 1840 года Трубецкой получил отпуск для поездки в Петербург на операцию – извлечь пулю, остававшуюся в теле и причинявшую немалые страдания. По дороге он заболел и вынужден был просить о продлении отпуска. Но, узнав о том, что отец его при смерти, поехал, не дождавшись разрешения. Николай I счел это нарушением дисциплины. Князь был посажен под домашний арест и, недолеченный, отправлен опять на Кавказ.

Очередным проступком стал его приезд без разрешения в Пятигорск летом 1841 года, но наказания за это князь сумел избежать – лишь был выслан из города к месту службы. Правда, годом позже его перевели в Апшеронский пехотный полк, что для кавалериста, да еще бывшего лейб-гвардейца, выглядело унизительным. Еще год спустя он был уволен из армии по болезни, и несколько лет о «шалостях» князя ничего не было слышно. А в 1851 году Трубецкой совершил своей последний, и самый страшный, с точки зрения императора, проступок – увез от нелюбимого мужа-деспота молоденькую Лавинию Жадимирскую. Гнев Николая был ужасен – он поднял на ноги всю жандармерию, и беглецов схватили под Тифлисом. Трубецкой был посажен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, а отсидев срок, отдан в солдаты с лишением титула, чинов, состояния. Трагическая судьба влюбленных послужила материалом для романа Булата Окуджавы «Путешествие дилетантов». Умер Сергей Трубецкой в 1859 году. Получив, в конце концов, отставку, он провел последние дни жизни в собственном имении, где на правах экономки поселилась и Лавиния Жадимирская.

С Лермонтовым Трубецкой познакомился еще в Петербурге, где пути их могли пересечься несколько раз. Первый раз – в начале 1835 года, когда Лермонтов был уже офицером, а Трубецкой вернулся в Кавалергардский полк после перевода в гродненские гусары. Вторичная возможность встречи появилась в мае 1838 года – теперь Лермонтов появился в Петербурге после кратковременной службы в Гродненском гусарском полку, а Трубецкой еще оставался гвардейским кирасиром. И уж наверняка они сошлись поближе после того, как стали родственниками, – 22 января 1839 года состоялась свадьба А. Г. Столыпина с Машей Трубецкой, сестрой Сергея.

Общаться по-родственному в петербургских гостиных они могли около года, а затем оба оказались на Кавказе. Здесь их встреча произошла уже в походной обстановке, во время экспедиции генерала Галафеева, где дружба переросла в боевое братство благодаря участию в Валерикском сражении. Лермонтов очень переживал за раненого друга. В середине апреля 1841 года, находясь в Петербурге, он рассказывал о нем своему приятелю Ю. Ф. Самарину, который записал в дневнике: «Помню его (Лермонтова) поэтический рассказ о деле с горцами, где ранен Трубецкой… Его голос дрожал, он был готов прослезиться…»

И вот Пятигорск, июнь 1841 года. Лермонтов уже около двух недель лечится, стараясь узаконить свое пребывание здесь. А Трубецкой, верный своей натуре, не заботится об этом, хотя приехал без всякого разрешения. О том, когда это произошло, мы можем судить, опираясь на воспоминания Васильчикова, сообщившего, что он уступил часть своей квартиры Трубецкому, который прибыл позже него. А сам Васильчиков, как мы знаем, появился в Пятигорске и нанял квартиру у Чилаева не ранее 4 или 5 июня.

Теперь они с Лермонтовым живут по соседству. Общаются ежедневно – и в домашней обстановке, и в городе. Скупые свидетельства современников позволяют «выловить» эпизоды их совместного времяпрепровождения. Так, В. И. Чилаев вспоминал о дружеских пирушках и карточных баталиях, в которых участвовали оба его постояльца. Однополчанин Лермонтова по Гродненскому гусарскому полку Арнольди, снимавший квартиру в соседнем доме, писал в своих воспоминаниях: «Я часто забегал к соседу моему Лермонтову. Однажды, войдя неожиданно к нему в комнату, я застал его лежащим на постеле и что-то рассматривающим в сообществе С. Трубецкого… Шалуны товарищи показали мне тогда целую тетрадь карикатур на Мартынова, которые сообща начертали и раскрасили. Это была целая история в лицах вроде французских карикатур: Criptogram M-r Launisse и проч., где красавец, бывший когда-то кавалергард, Мартынов был изображен в самом смешном виде, то въезжающим в Пятигорск, то рассыпающимся пред какою-нибудь красавицей и проч.».

У того же Арнольди встречаем: «В первых числах июля я получил, кажется от С. Трубецкого, приглашение участвовать в подписке на бал, который пятигорская молодежь желала дать городу; не рассчитывая на то, чтобы этот бал мог стоить очень дорого, я с радостью согласился. В квартире Лермонтова делались все необходимые к тому приготовления…» Наконец, падчерица генерала Верзилина, Э. А. Шан-Гирей, вспоминала о присутствии Трубецкого в их доме на вечере 13 июля. Именно он сидел за роялем во время ее разговора с Лермонтовым. И стал невольным виновником рокового столкновения, прекратив игру в тот самый момент, когда прозвучала фраза «Горец с большим кинжалом», которая возмутила Мартынова.

В одном из материалов о Трубецком есть фраза: «С собой в могилу он унес тайну гибели М. Ю. Лермонтова, к которой волею судьбы он был причастен». Сказано красиво. Но верно ли? Конечно, кое-какие подробности дуэли, скрытые ее участниками от следствия (и от потомства), ему были известны, но «тайну гибели Лермонтова» он вряд ли мог унести с собой в могилу. Тем не менее поклонники поэта ценят его за добрые и теплые чувства, которые они с Михаилом Юрьевичем питали друг к другу.

«Вторая бабушка» Алексей Столыпин

Фигура эта, нужно сказать, очень любопытная! Если, скажем, Михаил Глебов в лермонтоведческой литературе представляется чаще всего «белым и пушистым», а князь Александр Васильчиков выглядит, как правило, чернее черного, то Алексей Аркадьевич предстает перед нами то в белоснежных одеждах безупречного джентльмена и заботливого родственника, то в черном одеянии злодея и тайного врага поэта. Причем поляризация мнений о Монго началась еще при его жизни. К слову сказать, считается, что прозвище «Монго» дал своему дяде сам Лермонтов, увидев у него книгу «Путешествие Мунгопарка», хотя есть и другие версии – не будем тратить на них время. Просто Алексея Аркадьевича удобно именовать так – для отличения от других Столыпиных.

Алексей Аркадьевич Столыпин

В. И. Гау, 1844

Ну а чего все-таки больше выявляют в личности Монго пишущие о нем – плюсов или минусов? Увы! Если положить то и другое на разные чаши весов, то сохранится равновесие, ибо на каждый плюс обязательно находится минус и наоборот. Вот характеристики личности Алексея Аркадьевича, данные его современниками. Дальний родственник Лермонтова, М. Н. Лонгинов, писал: «Это был совершеннейший красавец; красота его, мужественная и вместе с тем отличавшаяся какою-то нежностию, была бы названа у французов „prover biale“ (легендарной). Он был одинаково хорош и в лихом гусарском ментике, и под барашковым кивером нижегородского драгуна, и, наконец, в одеянии современного льва, которым был вполне, но в самом лучшем значении этого слова. Изумительная по красоте внешняя оболочка была достойна его души и сердца. Назвать „Монгу-Столыпина“ значит для людей нашего времени то же, что выразить понятие о воплощенной чести, образце благородства, безграничной доброте, великодушии и беззаветной готовности на услугу словом и делом. Его не избаловали блистательнейшие из светских успехов, и он умер уже не молодым, но тем же добрым, всеми любимым „Монго“, и никто из львов не возненавидел его, несмотря на опасность его соперничества. Вымолвить о нем худое слово не могло бы никому прийти в голову и принято было бы за нечто чудовищное».

А вот мнение князя М. Б. Лобанова-Ростовского: «…я много виделся с офицерами лейб-гусарского полка, расквартированного в Царском Селе… Здесь я познакомился с красивым Монго… Он тогда еще не предался культу собственной особы, не принимал по утрам и вечерам ванны из различных духов, не имел особого наряда для каждого случая и каждого часа дня, не превратил еще себя в бальзаковского героя прилежным изучением творений этого писателя и всех романов того времени, которые так верно рисуют женщин и большой свет; он был еще только скромной куколкой, завернутой в кокон своего полка, и говорил довольно плохо по-французски; он хотел прослыть умным, для чего шумел и пьянствовал, а на смотрах и парадах ездил верхом по-черкесски на коротких стременах, чем навлекал на себя выговоры начальства. В сущности, это был красивый манекен мужчины с безжизненным лицом и глупым выражением глаз и уст, которые к тому же были косноязычны и нередко заикались. Он был глуп, сознавал это и скрывал свою глупость под маской пустоты и хвастовства».

Да, прекрасную возможность дают эти отзывы желающим и поднять Монго на пьедестал, и принизить его! Тем же целям отлично служат и характеристики Алексея Аркадьевича, данные ему таким авторитетным лицом, как Лев Толстой. Так, 31 июня 1854 года он записывает в дневнике: «Еще переход до Фокшан, во время которого я ехал с Монго. Человек пустой, но с твердыми, хотя и ложными убеждениями». А запись от 26 апреля 1856 года гласит: «Обедал с Алексеем Столыпиным у Дюссо. Славный и интересный малый».

Словом, выбирай, что тебе по вкусу. Некоторые, кстати, так и делают:

«Среди людей, группировавшихся в Пятигорске вокруг Лермонтова, не все были искренними и достойными его товарищами… „Рыцарь чести“ – так характеризовали Столыпина в петербургских салонах, где Лермонтов считался „лишним“ человеком. И это вполне логично, ибо представления Столыпина о чести вмещались в рамки аристократических концепций. Лев Толстой о Столыпине-Монго выразился так: „Человек пустой, но с твердыми, хотя и ложными убеждениями“» (И. Кучеров, В. Стешиц. «И все же… Дуэль или убийство?»).

«…Если говорить о дружбе поэта со Столыпиным, то едва ли сегодня можно судить о том, достоин или не достоин ее был Монго. И если выбор Лермонтова пал на „великолепного истукана“, каким, по мнению некоторых, был Монго, значит, в этом был для него какой-то смысл, значит, для Лермонтова этот человек был дорог… Веселый, без претензий на ученость, по словам Л. Н. Толстого, „славный и интересный малый“, он был для Лермонтова незаменимым компаньоном и хорошим товарищем, особенно в бурные годы гусарской жизни» (В. Захаров. «Загадка последней дуэли»).

И тут, как видим, полярность мнений, с использованием в качестве «тяжелой артиллерии» цитат из Толстого, «стреляющих» в прямо противоположных направлениях. Особенно печально то, что, старательно окрашивая Монго светлой или темной краской, пишущие мало интересовались им самим. Лишь в самые последние годы появились работы, проясняющие некоторые важные моменты его биографии.

Основателем большого столыпинского семейства считается Алексей Емельянович Столыпин (1744–1817), пензенский помещик и губернский предводитель дворянства. Свое немалое состояние он нажил на винных откупах. Учился некоторое время в Московском университете, понимал значение образования. Был владельцем одного из лучших в России крепостных театров. Алексей Емельянович имел 11 детей – 6 дочерей и 5 сыновей. Своим сыновьям дал отличное образование – почти все они стали видными военными и государственными деятелями, игравшими важную роль в истории России. В частности, Аркадий Алексеевич Столыпин (1787–1825), отец Монго, был тайным советником, обер-прокурором Сената, затем сенатором. Просвещенный, передовой деятель своего времени, близкий друг М. М. Сперанского, он был знаком Н. М. Карамзиным, В. К. Кюхельбекером, А. С. Грибоедовым.

Любопытно, что именно благодаря Аркадию Алексеевичу протянулась первая нить, связавшая Столыпиных с Кавказом. В конце XVIII века Аркадий Алексеевич оказался в Георгиевске. Возможно, он начинал свою карьеру в одном из присутственных мест уезда. Самое интересное, что в 1795 году журнал «Приятное и полезное препровождение времени» опубликовал его стихотворение «Письмо с Кавказа к моему другу Г. Г. П. в Москве». Это – первое в российской литературе описание далекого южного края. И его автор выглядит не заезжим путешественником, а жителем тех мест, более того – их патриотом, который гордится уникальностью этого края.

Следующая нить к Кавказу протянулась благодаря указу Александра I, которым в 1807 году «отставному поручику Столыпину», то есть Алексею Емельяновичу, отцу Аркадия Алексеевича и деду Монго, было отведено четыре тысячи десятин земли в Георгиевском уезде Кавказской губернии – по течению реки Кумы, между дач казенных селений Солдато-Александровское и Отказное. Спустя два года Алексей Емельянович с сыном Николаем побывали на Кавказе – вероятно, по делам этого имения. И в последующие годы Столыпины приезжали сюда не раз. В 1825 году на Кавказских Водах лечились дочери Александра Алексеевича – Мария, Агафья, Варвара. А Елизавета Алексеевна Арсеньева, урожденная Столыпина, привезла сюда своего болезненного внука Мишу Лермонтова. И жили они в усадьбе Екатерины Алексеевны Хастатовой, тоже урожденной Столыпиной. Выйдя замуж за генерала Хастатова, она поселилась на Тереке в имении Шелковское, а на Горячих Водах построила два дома. Они сохранялись до конца XIX столетия, потом были сломаны, чтобы освободить место для Новосабанеевских (ныне Пушкинских) ванн.

Алексей Аркадьевич Столыпин, известный и современникам, и всем последующим исследователям как Столыпин-Монго, был вторым сыном Аркадия Алексеевича. Приходился Михаилу Юрьевичу Лермонтову двоюродным дядей – бабушка поэта, Елизавета Алексеевна, была родной сестрой Аркадия Алексеевича. Родился Монго в 1816 году. Воспитывался дома, получив, как и остальные его братья, основательное домашнее образование. Вопреки утверждениям некоторых биографов поэта, в детские годы с Михаилом Юрьевичем они не были близки и даже знакомы. И впервые встретиться могли лишь в 1832 году, когда Мишель побывал на даче Веры Николаевны, матери Алексея. А потом, с разрывом всего в один год, оба поступили в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Случайность? Или договорились заранее?

Поступив поначалу в лейб-гвардии Конный полк, Столыпин очень скоро перевелся в лейб-гвардии Гусарский, который выбрал Мишель. Почему? Ведь рослому Столыпину гораздо более пристало быть конногвардейцем, в которые подбирались конники под два метра высотой, чем служить в гусарах, большей частью низкорослых. Это наводит на мысль, что он уже тогда попал под влияние своего двоюродного племянника и не захотел расставаться с ним в последующие годы. По окончании школы оба были выпущены в лейб-гвардии Гусарский полк, стоявший в Царском Селе, – Лермонтов в 1834, Столыпин в 1835 году. Там они вместе снимали квартиру, ведя образ жизни типичный для офицерской среды этого полка. Кое-какие тогдашние их похождения фигурируют в поэме Лермонтова «Монго», датированной 1836 годом.

Кстати сказать, это не единственное литературное произведение, где нашла отражение личность Столыпина. Полагают, что, кроме поэмы «Монго», Лермонтов некоторые его черты привнес в образ Печорина. В. А. Соллогуб изобразил Столыпина в повести «Большой свет» под именем графа Сафьева. И. С. Тургенев использовал черты его личности и факты биографии для описания молодых лет Павла Петровича Кирсанова в романе «Отцы и дети».

Прошло два года. За стихи на смерть Пушкина Лермонтов был выслан на Кавказ. И в это же самое время туда отправляется Столыпин. Некоторые исследователи напрямую связывают эти события. Но простое сопоставление дат отрицает эту связь: о месте ссылки Лермонтова стало известно лишь в феврале 1837 года, а Столыпин решил отправиться на Кавказ еще в январе.

В далеком южном краю пути их разошлись. Заболевший дорогой Лермонтов оказался на Водах, а Столыпин, прикомандированный к отряду генерала Вельяминова, кстати сказать вместе с Николаем Мартыновым, проделал тяжелый путь через кавказские перевалы к Черноморскому побережью, где оба приняли участие в строительстве береговых укреплений, за что впоследствии получили награды. Условия похода оказались чрезвычайно трудными, порою смертельно опасными. Но столичный денди и сибарит достойно выдержал все. Прослышавший об этом Лермонтов писал о нем бабушке: «…некоторые офицеры, которые оттуда приехали, говорят, что его можно считать лучшим офицером из гвардейских, приехавших на Кавказ».

Вскоре оба вновь оказались в столице, где продолжилось их совместное гусарское житье. Заметной вехой его стало их участие в так называемом «кружке шестнадцати», где Лермонтов играл весьма заметную роль. Кое-кто из лермонтоведов XX столетия пытался представить этот кружок как «гнездо свободомыслия». Фактически же это было просто собрание фрондирующих представителей аристократических фамилий, позволявших себе выпады по поводу существующих порядков.

Конфронтация Столыпина с императором Николаем Павловичем не ограничивалась только этими словесными выпадами в кругу друзей. По словам биографа поэта П. А. Висковатова: «У него (Столыпина) была неприятность по поводу одной дамы, которую он защитил от назойливости некоторых лиц. Рассказывали, что ему удалось дать ей возможность незаметно скрыться за границу». Под «некоторыми лицами» подразумевались, конечно же, Николай Павлович и шеф жандармов Бенкендорф. А вот имя дамы достоверно выяснить так и не удалось, несмотря на, казалось бы, убедительные версии, выдвинутые исследователями.

Но так ли оно важно, если мы знаем, что ничего личного в действиях Монго не было, ибо как раз в это время начался его длительный и бурный роман с известной красавицей – графиней А. К. Воронцовой-Дашковой. Многолетняя привязанность к ней, исключавшая все другие любовные приключения в свете, не спасла Монго от личной неприязни Николая I, о которой упоминал его родственник Александр Аркадьевич Столыпин: «Говорят, что государь Николай Павлович, гордившийся своей внешностью, имел слабость ревновать к успехам Алексея Аркадьевича и не скрывал своей нелюбви к нему».

Наверное, очень не поздоровилось бы Монго, узнай император о его служебном проступке – отсутствии в полку без уважительных причин летом 1839 года. За свое прегрешение Столыпин подвергся серьезному дисциплинарному наказанию – двухмесячному содержанию на гауптвахте. Срок немалый, предполагавший последующий перевод гвардейского офицера в один из армейских полков, скорее всего – на Кавказ. Чтобы избежать этого, Столыпин подал прошение об отставке, которое было удовлетворено. Увы, в феврале 1840 года состоялась дуэль Лермонтова с сыном французского посланника Эрнестом де Барантом, в которой Столыпин был секундантом. Как человек чести, Столыпин признался в этом сам, хотя кара ему грозила немалая. Правда, она не последовала – в резолюции по делу император приказал лишь объявить Столыпину, «…что в его звании и летах полезно служить, а не быть праздным». Так что пришлось Монго снова надевать мундир – на сей раз Нижегородского драгунского полка.

Вновь они оба едут «с милого севера в сторону южную». Причем едут отдельно друг от друга. И даже отпуска в начале 1841 года берут порознь. Это дает основание некоторым лермонтоведам говорить об охлаждении их дружеских отношений, что другими их коллегами отрицается. Потому если мы и здесь воспользуемся символическими весами, то снова увидим равновесие, поскольку на другую чашку можно будет положить немало того, что говорит в пользу продолжающейся дружбы. Ведь воюют они частенько бок о бок и постоянно встречаются в перерывах между боями. И, возвращаясь из отпуска, значительную часть пути проделывают в одном экипаже. Вместе они получают назначение на левый фланг Кавказской линии, вместе едут туда и, в конце концов, вместе оказываются в Пятигорске. Здесь живут в одном доме, где все комнаты сообщаются друг с другом. Их квартирный хозяин Чилаев вспоминал об их общих повседневных обедах и дружеских праздничных застольях, в которых принимали участие оба. И о том, как рассудительный Столыпин то и дело сдерживал порывы своего импульсивного родственника, получая в ответ: «Ты – вторая бабушка!» Возможно ли такое при нарушившейся дружбе?

И вот, наконец, роковой поединок у подножия Машука. Он преподносит нам целый букет загадок, связанных с Алексеем Аркадьевичем Столыпиным. Речь о них – впереди.

Почти два десятка лет прожил Столыпин после пятигорской трагедии – воевал в Крыму, жил за границей. В 1858 году умер от туберкулеза. И за все это время о Лермонтове и его дуэли не сказал ни слова. Правда, публикуя в одной из парижских газет свой перевод романа «Герой нашего времени», дал редакции основание написать: «Г. Лермонтов недавно погиб на дуэли, причины которой остались неясными». А может быть, Монго и не хотел, чтобы обстоятельства гибели его родственника и друга были разъяснены?

Возможно, и не хотел. Но как тогда можем мы относиться к тем современникам, которые, притом что у них не было резонов искажать факты, все-таки «озвучивали» свои сведения явно неточно?

Загадки Николая Раевского

Много ли найдется достоверных документальных свидетельств о дуэли и гибели М. Ю. Лермонтова? Увы, немного. К таким относят и воспоминания кавказского офицера, впоследствии доктора, Николая Павловича Раевского, обработанные в 80-х годах XIX века писательницей В. П. Желиховской и опубликованные ею в журнале «Нива». В них содержатся довольно подробные сведения о том, что представлял собой Пятигорск в 1841 году, характеристики людей, окружавших Лермонтова в то последнее его лето, рассказ о том, как проводила время лермонтовская компания, о ссоре Лермонтова и Мартынова.

Кто он, автор воспоминаний? Николай Павлович Раевский родился в 1818 году в уездном городке Елатьма Тамбовской губернии. Получил хорошее домашнее воспитание, потом поступил в кадетский корпус. Выпущенный прапорщиком в 1838 году, был отправлен на Кавказ, где стал офицером Кабардинского егерского полка. Биографические сведения о Раевском собрал лермонтовед С. Чекалин, обнаружив опубликованный в газете «Новое время» некролог о его смерти, последовавшей в 1889 году. Кабардинский полк принимал участие в осенней экспедиции 1840 года, где был и Лермонтов, – там они могли познакомиться и в Пятигорске встретиться как боевые товарищи.

По утверждению Раевского, лечась в Пятигорске от раны и будучи близко знакомым с Михаилом Юрьевичем, он постоянно находился рядом, принимал самое активное участие как в развлечениях «лермонтовской банды», так и в драматичных событиях, связанных с дуэлью. Неудивительно, что воспоминаниями Раевского охотно пользовались все биографы Лермонтова. А последовавшее тогда же утверждение Э. А. Шан-Гирей о том, что в них «все с начала до конца голая выдумка», лермонтоведы позднейших времен игнорировали, объясняя его ревнивым отношением Эмилии Александровны ко всему, что писалось о Лермонтове.

Между тем внимательное прочтение записи воспоминаний Раевского вызывает недоуменные вопросы уже с первых строк. Можно, конечно, оставить на совести Желиховской утверждение, что офицеры из лермонтовской компании дарили своим дамам дешевые платьица, или то, что Лермонтов «не раз» прибегал к услугам доктора Реброва для получения фиктивных справок о болезни. Можно списать на ослабевшую память бывшего поручика перепутанное им название ванн близ Грота Дианы (Сабанеевские вместо Николаевских) или превращение случайно увиденной им ямы «бесстыжих ванн» (какие, кстати, можно видеть в Пятигорске и сегодня) в бассейн, выложенный камнем. Но никакими ошибками памяти или некомпетентностью обработчицы не объяснить «переселение» Лермонтова со Столыпиным из флигеля Чилаева в соседний верзилинский дом, где жили и Глебов, и Мартынов, и якобы сам рассказчик. Причем, оказывается, они там «жили по годам со своими слугами, а о плате никогда никакой речи не было».

Как могли родиться такие нелепости? Загадка. И далеко не единственная. Чего стоит, например, утверждение о том, что вечер у Верзилиных 13 июля был специально затеян Лермонтовым в пику князю Голицыну, назначившему на этот день свой бал. Или сообщение о том, что после ссоры с Мартыновым Лермонтов провел в Железноводске «недели полторы». И уж совсем, как говорится, «ни в какие ворота не лезет» рассказ о том, как Лермонтова в день похорон отпевали последовательно католический и протестантский священники и лишь потом явился православный. Как все эти несуразности могли появиться в воспоминаниях непосредственного участника событий?

Защищая воспоминания Раевского от нападок скептиков, один из современных исследователей высказывает мнение, что об их достоверности свидетельствуют мелкие, но точные детали, хорошо запомнившиеся рассказчику. Ой ли! Вот одна из таких деталей – оспаривающее свидетельства нескольких современников утверждение, что в дни дуэли в Пятигорске не было князя Трубецкого, который якобы являлся однополчанином Раевского. Но какие же они однополчане, если кавалерист Трубецкой был приписан к Гребенскому казачьему полку, а Раевский, пехотный офицер, числился в Кабардинском егерском? Кстати сказать, действительного своего однополчанина, юнкера Бенкендорфа, с которым он якобы не раз встречался у Верзилиных, Раевский не признает, именуя – «юнкер один, офицерства дожидавшийся».

Сопоставление фактов, изложенных Раевским, со свидетельствами других источников позволяет выявить более тридцати, мягко говоря, «несоответствий». И очень странно, что биографы Лермонтова, даже те, кто замечал эти ошибки и несуразности, не пытались объяснить их появление. А ведь именно анализ этих «проколов» может помочь разгадать некоторые, если не все, «загадки Раевского».

Обратим внимание на следующую фразу: «В 1839 году, в экспедиции против Шамиля, я был ранен под Ахульго. …решили отправить меня на лечение в Пятигорск». Почему-то все, даже те, кто заметил другие «несоответствия», не считаются с тем, что рассказ о событиях 1841 года Раевский начинает со своего приезда в Пятигорск, случившегося двумя годами ранее. Но самое любопытное, что с этим фактом вполне согласуется почти все, что рассказывает Раевский о генерале Верзилине и его семье! Как и указывает Раевский, Петр Семенович именно тогда, в 1839 году, находился не у дел. И далее читаем: «Петр Семенович, может, еще за месяц перед тем уехал в Варшаву хлопотать о какой-нибудь должности для себя». И это могло быть не позднее 1839 года, ибо уже в следующем году Верзилин был официально назначен состоять «при Главнокомандующем действующей армии» Паскевиче. Вот так, нехитрым временным смещением, объясняются некоторые несоответствия, касающиеся Верзилиных. Выясняя же то, что касается Лермонтова и его дуэли, нужно обратить внимание на некоторые особенности воспоминаний Николая Павловича.

В большинстве своем сообщенные им факты – из тех, что не вызывают сомнений, – носят, как правило, вневременной характер, и они вполне могут относиться к тому же 1839 году. Что же касается событий лета 1841 года, то тогдашние события описаны как-то странно – подробное, даже слишком, изложение двух-трех эпизодов перемежается беглой скороговоркой по поводу всего прочего. Причем подробно выписаны не столько действия, сколько диалоги участвовавших лиц: ссора Лермонтова с князем Голицыным по поводу бала, начало вечера у Верзилиных, обсуждение условий предстоящей дуэли… Ясно, что вспомнить с такими подробностями все сказанное Раевский почти через полвека попросту не смог бы. А значит, подобное «живописание» – плод фантазии обработчицы: чувствуя себя сильной в диалогах, она старательно выписала их. Для всего же прочего у нее просто не хватало материала.

Почему? Да потому, что из всего вышеприведенного становится ясно: Раевский попросту не присутствовал лично при том, о чем ведется речь. Откуда же он взял излагаемые сведения? Конечно же, он кое-что видел и знал. Так, лечась в Пятигорске летом 39-го, он хорошо узнал и город, и «водяное общество». Мог даже оказался в офицерской компании вроде той, что окружала Лермонтова два года спустя. И ее поведение он, ничтоже сумняшеся, приписал «лермонтовской банде», якобы буйствовавшей в Пятигорске летом 1841 года.

Был ли он в Пятигорске тем летом? Утверждать наверное, конечно, нельзя, но уж очень похоже, что Раевский находился здесь всего несколько летних дней. За это время он мог бегло познакомиться с некоторыми лицами из лермонтовского окружения, не запомнив толком многих, – так, князя Васильчикова он называет дерптским студентом, тогда как тот уже окончил к этому времени Петербургский университет, Сашеньку Озерскую именует Варенькой, а князя Трубецкого он попросту не заметил. Правда, обратил особое внимание на Катю Быховец, которой уделил гораздо больше внимания, чем признанной красавице «Розе Кавказа». Возможно, он даже присутствовал на одном из вечеров у Верзилиных. Но на квартире у Лермонтова явно не был, иначе обратил бы внимание на то, что она – вовсе не в верзилинском доме.

Когда Раевский мог побывать на Водах? Скорее всего, в конце июня – начале июля. Об этом свидетельствует упоминание Раевским среди лермонтовского окружения полковника Безобразова, который появился в Пятигорске именно тогда. К тому же времени относится и появление в верзилинском доме Мартынова, закончившего свое лечение в Железноводске. Не исключено, что Раевский мог наблюдать одну из первых стычек с ним Лермонтова. Но во время самой дуэли и непосредственно перед нею Раевского в Пятигорске не было. Уж очень бледно и бегло она описана – даже бойкое перо Желиховской не помогло. А главное, практически никто из ближайшего окружения поэта не называет Раевского в качестве участника событий.

Его упоминает среди лиц, находившихся в Пятигорске, лишь бывший писарь Кирилл Карпов, да и то как-то неопределенно – «и еще, кажется, Раевский, офицер кавалерийского полка» (а мы знаем, что он был пехотинцем). Но с Карповым Раевский, между прочим, мог встречаться, если приехал в Пятигорск вторично, уже осенью, после всего совершившегося.

Что он мог услышать, в частности, от Карпова, который явно был рад показать приезжему свою осведомленность? Это можно определить, сравнивая воспоминания Раевского с карповскими рассказами, записанными позднее журналистом С. Филипповым. И в тех, и в других обнаруживается немало общего, причем такого, что не встречается ни у кого больше. Например, оба они утверждают, что доктор Ребров был так или иначе связан с Лермонтовым (по Карпову – это лечащий врач поэта, по Раевскому – он не раз давал Лермонтову липовые справки о болезни). Только от них двоих мы узнаем о том, что Лермонтов любил давать всем окружающим остроумные прозвища. Только они оба называют князя Голицына «генералом», тогда как на самом деле тот был еще полковником. Почти никто, кроме них двоих, не упоминает об участии в подготовке к дуэли Дорохова, которого и тот и другой называют бретёром, участвовавшим в 14 дуэлях, за которые он не раз был разжалован.

Гораздо более ценные сведения, касающиеся ссоры, вызова на дуэль и обсуждения ее условий Раевский мог получить от Глебова, о чем, кстати, он и сам упоминает. Правда, фраза «мне после Глебов рассказывал» относится лишь к ссоре Лермонтова с Мартыновым, но ясно, что и многие последующие события могли быть известны Раевскому тоже со слов Глебова. Только, рассказывая об этих событиях, он постоянно подчеркивает свое активнейшее в них участие, порою даже оттесняющее Глебова на второй план.

Как родились воспоминания Раевского? Довольно известная в те годы писательница В. П. Желиховская – дочь так же популярной в свое время писательницы Елены Ган – решила не оставаться в стороне от того потока воспоминаний о поэте, который тогда, в 80-х годах XIX столетия, особенно набирал силу. Не имея что сказать сама, хоть и приходилась двоюродной племянницей близкой знакомой Лермонтова Е. Сушковой (в замужестве Хвостовой), она нашла одного из немногих еще остававшихся в живых знакомых поэта.

Объявив публично, что доктор Раевский – «единственный близкий Михаилу Юрьевичу современник, который не только еще живет на свете, но и думает, и чувствует, и откликается своей еще юной душой на всякую живую мысль», она попросила «почтенного Николая Павловича Раевского… рассказать, что он помнит о последних днях жизни поэта». Тот явно не смог устоять перед подобной лестью и согласился написать свои воспоминания, соединив в них впечатления от лечения в Пятигорске летом 39 года и приездов туда в 41-м, и добавил все услышанное от участников и свидетелей событий. Дальнейшее – плод творчества Желиховской.

И все же, при всех несоответствиях, нелепостях и несуразностях, воспоминания Раевского представляют определенный интерес и ценность – поскольку написаны современником Лермонтова, не раз бывавшим в Пятигорске, узнававшим обстоятельства поединка по свежим следам, и – хочется верить – от достаточно осведомленных лиц из окружения поэта. И есть в них и очень интересные факты, подлинные «изюминки», дополняющие наши знания о людях, событиях и обстановке в Пятигорске тех лет.

Пожалуй, наибольшую ценность представляют сведения о дуэли и предшествовавших ей событиях, полученные от Глебова, который никаких воспоминаний или записок не оставил – известны лишь его отдельные краткие высказывания разным лицам. Здесь же мы имеем довольно подробный рассказ о его действиях, который нуждается лишь в поправках на желание Раевского выставить себя важным действующим лицом.

Как складывалась дальнейшая жизнь Николая Павловича, узнаём из того же некролога, найденного С. Чекалиным. В 1841 году Раевский в чине поручика вышел в отставку и вскоре поступил в Московский университет на медицинский факультет, который успешно окончил. В Москве он считался уважаемым и, видимо, состоятельным человеком, поскольку посещал клуб, где однажды и встретился с Мартыновым. Известно, что Мартынов был членом Английского клуба, самого респектабельного, открытого только для лиц избранного круга. Значит, Раевский входил в этот круг. Видимо, тогда же Раевский сотрудничал и в журнале «Москвитянин», который издавался в 1841–1856 годах.

Когда началась Крымская война, доктор пошел служить в ополчение. После войны бывал за границей, совершенствуя свои знание в медицине. Возвратившись в Россию, Раевский был приглашен тогдашним начальником Черноморского флота Н. А. Аркасом врачом в Русское общество пароходства и торговли. Все последующие годы Раевский работал врачом в Одессе, где его полюбили «за обходительность и всегдашнюю готовность идти на зов каждого». Н. П. Раевский был женат на Варваре Николаевне Тельцовой, их сын Валерьян в 1867 году окончил Николаевское кавалерийское училище, где когда-то учился Лермонтов, и, прослужив три года в лейб-гвардии Уланском полку, вышел в отставку. Внучка Раевского Ольга Валерьяновна в 1897 году была воспитанницей московского Екатерининского института.

Умер Н. П. Раевский в 1889 году. В некрологе говорилось о нем как об одном «из немногих искренних друзей поэта» и сообщалось об оставшихся после него бумагах и рукописях, увы, до настоящего времени не найденных.

Теперь уже надо бы возвращаться к событиям лета 41 года, но поговорим еще об одном историческом персонаже, не рассмотрев характер которого, мы рискуем неверно понять некоторые детали происходившего.

Именины «вечного полковника»

Князя Владимира Сергеевича Голицына, с легкой руки одного из мемуаристов, сделали если не лютым врагом Михаила Юрьевича, то, во всяком случае, опасным недругом. Так, П. А. Висковатов, отметив, что в Пятигорске имелись люди, желавшие «наказать несносного выскочку и задиру», не называет конкретно кого-либо из этих лиц, но перечисляет наиболее известных гостей курорта. И первым указывает В. С. Голицына – мол, понимайте как хотите. А Мартьянов прямо связывает имя князя с врагами поэта – «мерлинистами».

Поскольку «мерлинистов» как таковых в природе не существовало (мы в этом убедимся позднее), и ни один из них современниками поэта назван не был, то большинство авторов, желавших представить смерть Лермонтова результатом происков «вражьих сил», делали Голицына «козлом отпущения», каждый раз приводя его фамилию в подтверждение мысли о существовании таких «сил».

Бытовали о Голицыне и вымыслы иного рода. Писарь комендантского управления К. Карпов, почему-то величая Голицына генералом, утверждал, например, что тот принимал деятельное участие в примирении Лермонтова и Мартынова после их ссоры. Знаменитая «Роза Кавказа», уличая всех писавших о Лермонтове во множестве ошибок, сама написала явную нелепость: вопреки известному факту, что помост над Провалом был построен по желанию Голицына, она, описывая веселое времяпрепровождение Лермонтова в Пятигорске, замечает: «Бывало, велит настлать досок над Провалом, призовет полковую музыку, и мы беззаботно танцуем над бездною».

Ну а что же достоверного известно о князе В. С. Голицыне? Родился Владимир Сергеевич в 1794 году и принадлежал к обширному, чрезвычайно разветвленному княжескому роду, берущему начало (как и род Трубецких) от великого князя литовского Гидемина. Родственные отношения связывали Голицыных со многими аристократическими семействами России. Следуя семейной традиции, Владимир Голицын стал военным, совсем еще юным офицером участвовал в Отечественной войне 1812 года, затем на Кавказе воевал под командованием А. П. Ермолова. В середине 30-х годов он, числившийся полковником Гвардейского Генерального штаба, уволился из армии и находился на статской службе в Ставрополе, но через некоторое время вернулся на военную службу.

Владимир Сергеевич Голицын

Неизвестный художник

Надо полагать, что Голицын часто приезжал в Пятигорск, и можно даже предположить, почему. Известно, что князь был очень тучен – Арнольди говорит о нем «толстый Голицын». Вполне вероятно, что с помощью курортного лечения он хотел избавиться от этой проблемы, которая, впрочем, не мешала ему весело проводить время в компании молодежи, которой он, человек состоятельный, любил доставлять удовольствие. Эмилия Шан-Гирей, однажды ошибочно приписав покрытие Провала досками Лермонтову, в другом месте своих воспоминаний указывала действительного «автора» помоста – князя Голицына: «Князь Владимир Сергеевич Голицын, умевший хорошо устраивать празднества… вздумал сделать сюрприз такого рода: устроил помост над Провалом… такой прочный и обширный, что на нем без страха танцевали в шесть пар кадриль».

В архивах управления Кавказских Минеральных Вод за 1837 год найдены документы, относящиеся к этой голицынской затее. Помост действительно был сооружен, и около трех лет «водяное общество» могло удовлетворять свое любопытство, спускаясь на специальном устройстве для осмотра подземного озера, отчего в то время Провал даже стали называть «Голицынским».

Впервые близкое соприкосновение Лермонтова и Голицына произошло в Чечне, в отряде генерала Галафеева летом и осенью 1840 года. Вторично сосланный на Кавказ поэт участвовал в экспедиции. А полковник Голицын, вернувшись на военную службу, в 1839 году командовал кавалерией на левом фланге Кавказской линии и имел возможность наблюдать Лермонтова в боевой обстановке. Рапортуя об итогах осенней экспедиции 1840 года в Малую Чечню, он указывал, что поручик Лермонтов «действовал всюду с отличной храбростью и знанием дела», а в сражении при Валерике проявил «опыт, хладнокровие, мужество».

Их следующая встреча произошла уже в Пятигорске летом 1841 года. Голицын появился на Водах, скорее всего, к концу июня, получив ранение во время экспедиции в Чечне. Рана не помешала ему вести привычный образ жизни. Князь тут же, как обычно, примкнул к молодежи, явно выделяя в ее массе Лермонтова – как офицера, в храбрости которого имел возможность убедиться, и, конечно же, как поэта. Ведь, в отличие от многих кавказских офицеров, он сам не был чужд литературе и искусству – печатался в альманахах, рисовал, играл и пел, чего, несомненно, не мог не оценить Лермонтов.

Ключевым моментом их взаимоотношений, по свидетельству современников, стала размолвка, связанная с организацией бала в Гроте Дианы, которая якобы привела к крупному конфликту и повлияла на многие последующие события. Нужно отметить, что об этом конфликте мы знаем только из двух источников – записок А. Арнольди и воспоминаний Н. Раевского, и последний говорит о резком столкновении Лермонтова и Голицына из-за места проведения бала. Это якобы и привело к взаимным обидам, борьбе самолюбий, в результате чего «лермонтовская банда» все-таки устроила свой бал у Грота Дианы, а князь в пику – свой, в Казенном саду.

Именно рассказ Раевского позволил Висковатову и Мартьянову говорить о врагах Лермонтова, для которых бал у Грота Дианы послужил поводом к активизации действий против поэта. И все последующие биографы повторяли эти версии, варьируя на свой вкус «противопоставление балов», которого фактически и не было, и быть не могло.

Дело в том, что князь, большой любитель увеселений, готовился отметить свои именины – 15 июля – задолго до организации бала у Грота Дианы и, конечно же, заранее включил в программу праздника бал в Казенном саду, где для этого был выстроен специальный павильон, украшенный зеркалами и зеленью. Бал этот пришлось отменить, прежде всего, из-за сильного ливня, который помешал собраться приглашенным. А потом стало известно о дуэли и смерти Лермонтова, что вынудило вообще отложить праздник.

Недоброжелатели князя упрекали его в том, что он совсем не отменил торжество. Но он сумел показать свое самое доброе отношение к Михаилу Юрьевичу другими путями. Именно благодаря Голицыну были совершены необходимые обряды над телом поэта, убитого на дуэли, которого церковные установления приравнивали к самоубийцам. Еще одним свидетельством того, что у князя не было никакой вражды к Лермонтову, служат его письма, написанные вскоре после дуэли. Письмо Голицына к жене – первый достоверный отклик на смерть поэта. А в письме к А. И. Тургеневу А. Я. Булгаков процитировал слова Голицына: «Россия лишилась прекрасного поэта и лучшего офицера. Весь Пятигорск был в сокрушении, да и вся армия жалела о нем».

Вот об этом-то офицере и говорят до сих пор неприязненно некоторые авторы.

А теперь вернемся к событиям.

«…Бал сошел великолепно»

Среди событий пятигорского лета 1841 года главный интерес как для мемуаристов, так и для позднейших исследователей представляют, естественно, дуэль Лермонтова с Мартыновым и вечер у Верзилиных 13 июля, окончившийся их ссорой. И, как ни странно, почти столь же пристальное внимание жителей и гостей Пятигорска привлекло событие совсем другого плана – бал, состоявшийся в ночь с 8 на 9 июля. О нем имеется чуть ли не десяток сообщений в мемуарной литературе – от простого упоминания до подробнейших описаний самого празднества и подготовки к нему.

Об этом великолепном бале писали не только провинциальные девицы – Эмилия Шан-Гирей и Екатерина Быховец, для которых он мог быть заметным событием в жизни, но и блестящий гвардеец Александр Арнольди, видавший сотни подобных развлечений. Даже помятый жизнью декабрист Лорер очень живо и подробно рассказывал о плясках молодежи и обстановке, в которой они происходили. Нам тоже есть смысл поговорить об этом эпизоде курортной жизни Пятигорска, выяснив, какое место он занял в жизни Лермонтова и какую роль сыграл в общем течении событий того лета. Для начала, суммируя впечатления присутствовавших, нарисуем картину происходившего.

В начале июля молодые люди из лермонтовской компании решили устроить бал – не в Ресторации, где балы обычно проводились, а на свежем воздухе. Позднейшие авторы, начиная с Висковатова, утверждали, что инициатором его проведения был Лермонтов. Однако в воспоминаниях современников это никак не подчеркивается, и практически все мемуаристы говорят просто о затеявшей бал молодежи. Лишь Арнольди вспоминает, что участвовать в затее ему предложил Трубецкой, да Эмилия Шан-Гирей упоминает мельком, что бал устроили «Лермонтов и компания».

Местом проведения выбрали площадку у Грота Дианы, расположенного близ Николаевских ванн. Позднейшие авторы, ничтоже сумняшеся, утверждают, что бал проходил в «Цветнике», и это служит еще одним примером незнания ими пятигорских реалий того времени. Это сегодня Грот Дианы находится в пределах курортного парка «Цветник», поглотившего в более поздние времена всю окружающую территорию. А тогда «Цветником» – мы говорили уже об этом – назывался небольшой участок с цветочными клумбами, расположенный перед фасадом Николаевских ванн.

Грот же, находящийся напротив их юго-западного торца, был отделен широкой полосой свободного пространства. Непосредственно перед гротом проходила дорожка, обсаженная акациями и розами. И называлась она «Ермоловский бульвар», поскольку, ответвляясь от главного бульвара, вела к ваннам, носившим имя Ермолова.

Перед гротом дорожка расширялась, образуя круглую площадку, хорошо видную на рисунках и планах Пятигорска тех времен. На ней и собирались устроить танцы. Сам грот решили превратить в своего рода комнату отдыха. Кроме того, для участников вечера устроили еще два помещения – дамскую уборную, где дамы могли привести в порядок прическу, поправить платье и т. д. Там имелось большое зеркало в серебряной оправе, щетки, гребни, духи, помада, шпильки, булавки, ленты, тесемки. И даже находилась специальная женщина для услуг. С другой стороны грота располагался роскошный буфет – явно мужская территория, где можно было выпить бокал шампанского, а то и рюмочку чего-нибудь покрепче. Надо полагать, где-то рядом с ним накрывались и столы к ужину.

Продукты и напитки для буфета и ужина обеспечил содержатель гостиницы Найтаки. Красное сукно, которым устлали дорожку к дамской уборной, предоставила одна из воинских частей. Роскошные ковры, персидские шали и восточные ткани взяли в магазине Челахова, заплатив, по словам Арнольди, полторы тысячи рублей. Ими убрали грот и дамскую уборную, превратив их в некие сказочные чертоги. Для украшения широко использовали и зелень – дубовые ветки, а также виноградные лозы, которые нарубили в Казенном саду. Чтобы осветить аллею и площадку для танцев, изготовили более двух тысяч фонариков, которые развесили на окружающих деревьях. Грот освещала оригинальная люстра из деревянных обручей, увитых живыми цветами и вьющейся зеленью. Конструкцию люстры предложил Лермонтов, на квартире которого ее и делали. К этому времени Михаил Юрьевич уже переехал в Железноводск, потому-то, видимо, и отдал свою квартиру под мастерскую для изготовления фонариков и люстры.

В подготовке вечера – изготовлении и развешивании фонариков, драпировке помещений и т. д. – принимали участие все молодые люди из лермонтовской компании. А денежные расходы покрывались за счет подписки, объявленной среди «водяного общества». Причем принять участие в ней, а стало быть, и в празднике могли далеко не все желающие – только люди определенного круга, знакомые между собой. Всякие сомнительные личности не допускались.

К восьми вечера приглашенные собрались. Начались танцы. «Хор военной музыки» (так называли тогда оркестр) занял небольшую площадку над гротом. Возможно, было даже «два хора музыки», сменявших друг друга. А в перерывах между танцами играли музыканты-солисты. Собравшимся запомнилось негромкое звучание какого-то струнного инструмента, давшее Лермонтову повод сказать, что это он распорядился перенести сюда эолову арфу из беседки на горе.

Погода внесла свою в великолепие праздника добрую лепту. Безоблачное небо было усыпано крупными яркими звездами. Ни малейшее дуновение ветерка не тревожило листву на деревьях. Освещенные тысячами фонариков, они являли собой фантастическое зрелище. Кавалеры заботились, чтобы дамы не скучали. По ходу вечера их непрерывно угощали мороженым, конфетами, фруктами. Лермонтов много танцевал. Лорер вспоминал, что после одного из танцев Михаил Юрьевич подошел к нему и указал на даму Дмитриевского – мол, это и есть обладательница воспетых тифлисским гостем «карих глаз». Закончился бал уже под утро, а по мнению Лорера – даже на рассвете.

Ясно, что такой пышный праздник не мог не произвести на его участников и зрителей особенного впечатления.

И все же слишком уж широкое освещение его в мемуарной литературе заставляет задуматься. Чем вызвано столь повышенное внимание к событию, в сущности, рядовому – мало ли было балов в практике «водяного общества» тех времен?

Видимых причин тому можно назвать две. Первая – необычность обстановки, в которой проходил бал, – романтический грот, деревья в призрачном, словно сказочном освещении, звездное небо над головой. Вторая, более веская причина, – случившаяся буквально через неделю дуэль, которая окончилась гибелью самого приметного участника веселья. «Кто думал тогда, – писал Лорер, – кто мог предвидеть, что через несколько дней после такого веселого вечера настанет… для всех нас, участников, горечь и сожаление?»

И все же, думается, не стоит ограничивать значение столь заметного события лишь сказанным. Несомненно, оно сыграло в судьбе Лермонтова определенную роль. Но какую? Биографы Лермонтова постарались представить бал 8 июля важным эпизодом в нарастании антагонизма между лермонтовской компанией и врагами поэта. «Между тем события зрели, – писал Мартьянов. – В среде лиц, окружавших поэта, произошел раскол, и мерлинисты отпали…» И далее: «Вот причина к ожесточению отпавшей кучки мерлинистов и гнусному шепоту: „Проучить надо ядовитую гадину!“» И Висковатов утверждал: «Бал этот, в высшей степени оживленный, не понравился лицам, не расположенным к Лермонтову и его „банде“. Они не принимали участия в подписке и потому не пошли на него».

Откуда пошло представление о напряженных и трагических для поэта ситуациях, якобы порожденных этим балом? Оказывается, все дело в воспоминаниях Н. П. Раевского. Знакомясь с этим мемуаристом, мы уже отметили множество встречающихся в его воспоминаниях несоответствий фактам, известным из других источников. Это касается и бала у Грота Дианы. Вот что пишет этот якобы активный и постоянный участник событий: «Как-то раз, недели за три-четыре до дуэли, мы сговорились, по мысли Лермонтова, устроить пикник в нашем обычном гроте у Сабанеевских ванн… Площадку перед гротом занесли досками для танцев, грот убрали зеленью, коврами, фонариками, а гостей звали, по обыкновению, с бульвара. Лермонтов был очень весел, не уходил в себя и от души шутил и смеялся, несмотря ни присутствие l’armee russe. Нечего и говорить, что князя Голицына не только не пригласили на наш пикник, но даже не дали ему об нем знать».

Давайте посчитаем несоответствия, содержащиеся всего в пяти предложениях. В три-четыре раза увеличен срок, разделяющий бал и дуэль. Николаевские ванны названы Сабанеевскими. Площадка для танцев, по Раевскому, была покрыта досками, хотя Эмилия Шан-Гирей, которой можно в данном случае доверять вполне, утверждает: «Танцевали по песку, не боясь испортить ботинки». Гостей якобы звали, по обыкновению, с бульвара, тогда как Арнольди, вполне заслуживающий доверия, вспоминает: «Дозволялось привести на бал не всех, кого кто желает, а требовалось, чтобы участвующие на балу были более или менее из общих знакомых и нашего круга». По этой же причине на балу не могло быть представителей l’armee russe, то есть армейских офицеров, не входивших в круг лермонтовских знакомых. И, наконец, князь Голицын не только знал о бале, но даже принял было участие в подписке, но обиделся, по словам Арнольди, на то, что ему «не дозволили пригласить на бал двух сестер какого-то приезжего военного доктора сомнительной репутации».

Но, пожалуй, самую дурную услугу лермонтоведению Раевский оказал, представив пустячную размолвку с Голицыным, которой, возможно, даже и не было, как серьезное столкновение князя с Лермонтовым по поводу места проведения бала: «Распорядителем на наших праздниках бывал обыкновенно генерал князь Владимир Сергеевич Голицын, но в этот раз он с чего-то заупрямился и стал говорить, что неприлично женщин хорошего общества угощать постоянными трактирными ужинами после танцев с кем ни попало на открытом воздухе. Лермонтов возразил ему, что здесь не Петербург, что то, что неприлично в столице, совершенно на своем месте на водах с разношерстным обществом. На это князь предложил устроить настоящий бал в казенном ботаническом саду. Лермонтов заметил, что не всем это удобно, что казенный сад далеко за городом и что затруднительно будет препроводить наших дам, усталых после танцев, позднею ночью обратно в город. Ведь биржевых-то дрожек в городе было 3–4 (кстати сказать, по официальным данным, в Пятигорске тогда имелось, по меньшей мере, 13 извозчичьих экипажей. – Авт.), а свои экипажи у кого были? Так не на повозках же тащить?

– Так здешних дикарей учить надо! – сказал князь.

Лермонтов ничего ему не возразил, но этот отзыв князя Голицына о людях, которых он уважал и в среде которых жил, засел у него в памяти, и, возвратившись домой, он сказал нам:

– Господа! На что нам непременное главенство князя на наших пикниках? Не хочет он быть у нас – и не надо. Мы и без него сумеем справиться.

Не скажи Михаил Юрьевич этих слов, никому бы из нас и в голову не пришло перечить Голицыну, а тут словно нас бес дернул. Мы принялись за дело с таким рвением, что праздник вышел – прелесть».

Очень вероятно, что драматичность конфликта усилила писательница В. Желиховская, обрабатывавшая воспоминания Раевского, но дела это не меняет. Висковатов и его последователи, желавшие видеть Лермонтова жертвой политических интриг, ухватились за описанную Раевским ситуацию и сделали князя Голицына чуть ли не главным врагом поэта, а бал у Грота Дианы – тем самым пиком противостояния, который во многом способствовал трагическому исходу. Более века кочевала подобная версия по материалам о последних днях жизни Лермонтова и лишь в последние годы стала подвергаться сомнению.

Прежде всего ее опровергают факты, свидетельствующие о доброжелательном отношении Голицына к Лермонтову – мы рассмотрели их, знакомясь с князем, и убедились, что не держал он обиды на Лермонтова. Да, наверное, и не мог держать – конфликт-то явно был выдуман Раевским, писавшим о бале 8 июля с чужих слов.

А если прислушаться к словам Арнольди о том, что недоразумение с князем произошло из-за «сестер какого-то приезжего военного доктора сомнительной репутации», то становится вполне вероятно, что отказ допустить их на праздник был вообще коллективным решением, и Голицын обиделся на молодежь вообще, а не конкретно на Лермонтова. И конечно, никакого «противостояния балов» не было и быть не могло. В любом случае 15 июля Голицын собирался отметить день своих именин, никак не связывая с молодежным вечером у Грота Дианы свой бал в Казенном саду, который был намечен заранее – ведь нужно было построить для него грандиозный павильон, украсить его, запасти продукты и напитки, а на это требовалось немало времени.

Наконец, как совершенно справедливо отмечает современный лермонтовед В. А. Захаров, «никто из современников ни слова не сказал о том, что после бала у Лермонтова появились недоброжелатели. Впервые о „тайных недругах“ поэта рассказал Висковатый. Этот первый биограф, к сожалению, пытался внести в биографию Лермонтова некий детективный сюжет с интригами и заговорами».

Правда, «очищая» бал от врагов Лермонтова, В. А. Захаров тут же «нагружает» его встречей поэта с его приятелем П. А. Гвоздевым, которая состоялась вроде бы именно тогда, 8 июля, поздним вечером на бульваре. Во время откровенного разговора поэт сказал: «Чувствую – мне очень мало осталось жить». Отсюда вывод: натуре Лермонтова было присуще чувство предвосхищения, предвидения своего будущего, которое особенно ярко и проявилось в тот день.

Встреча действительно была – о ней, со слов Гвоздева, рассказывает однокашник Лермонтова по юнкерскому училищу А. Меринский. Называет он и число, когда она произошла, – 8 июля. Но тогда получается, что либо бал состоялся в другой день, либо Лермонтов в разгар праздника, бросив друзей и гостей, отправился в одиночестве бродить по бульвару. И то и другое вряд ли возможно. Скорее всего, Меринский, писавший воспоминания почти двадцать лет спустя, просто перепутал даты. Конечно же, встреча с Гвоздевым во время бала произойти не могла. И в обстановке веселого праздника поэта едва ли томили предчувствия.

Владели им тогда совсем иные чувства. И совсем по-иному вписывался праздник в его судьбу. Вспомним о том, что незадолго до этого в Пятигорск вернулся Николай Мартынов. Его появление в доме Верзилиных привлекло внимание прекрасной Эмилии, которая до той поры отдавала предпочтение Лермонтову. «Перемена фронта» – о ней мы знаем от квартирного хозяина поэта, В. И. Чилаева, – испортила их отношения. Лермонтов явно стал бывать у Верзилиных реже, находя другие способы проводить время. Он больше стал встречаться с друзьями и приятелями, решил больше уделять внимания чтению (вспомним высказанную именно тогда его просьбу к бабушке – прислать собрание сочинение Жуковского и полного Байрона на английском языке).

Появились у него и другие симпатии среди особ прекрасного пола. Они, возможно, и подвигли поэта на организацию оригинального бала. В пользу этого говорит запись в дневнике Н. Ф. Туровского: «…в последний месяц явление хорошенькой генеральши Ор[ловой]] с хорошенькими сестрами М[усиными]]-П[ушкиными]] наделало шуму… в честь их кавалеры дали роскошный bal champetre („сельский бал“. – Авт.) в боковой аллее бульвара». Так же естественно будет понимать строки из воспоминаний самой Э. Шан-Гирей: «Лермонтов и компания устроили пикник для своих знакомых дам» и письма Е. Быховец: «…молодые люди делали нам пикник в гроте». К тому же на балу, как вспоминал Арнольди, Лермонтов много ухаживал за Идой Мусиной-Пушкиной.

Отсюда становится ясно, что к этому времени поэт уже перестал интересоваться прекрасной «Розой Кавказа», и бал, вполне возможно, должен был стать рубежом, который положил бы конец их отношениям. Увы, они все же продолжались и привели Лермонтова вечером 13 июля в дом Верзилиных.

Хроника последних дней

Последнее лето Лермонтова предстает и в воспоминаниях современников, и в биографических сочинениях последующих лет как некий временной монолит, характерный на всем своем протяжении одинаковыми занятиями Михаила Юрьевича, его общением с одними и теми же людьми и очень немногочисленными событиями. Скудная хронология, отражающая пребывание поэта в Пятигорске, насчитывает обычно не более полутора десятков дат. Главное место среди них занимают дни подачи и получения бумаг, связанных с незаконным пребыванием поэта на курорте, указания на литературные события в столице, касающиеся Лермонтова. Из фактов его пятигорской жизни встречаем лишь упоминания о двух-трех встречах со знакомыми, о покупке билетов на ванны и, конечно, о бале у Грота Дианы, вечере у Верзилиных 13 июля и дуэли.

Практически никто не делал попыток разделить пятигорское лето Лермонтова на временные отрезки, каждый из которых, как мы убедимся, отмечен и своим набором событий, и кругом лиц, с которыми поэт мог общаться только в это время, и характером творческих занятий, и, наконец, местом жительства, которое тоже не оставалось неизменным. Правда, пытаясь произвести такой раздел, мы вступаем в область догадок и гипотез, всяческих «возможно», «вероятно», «не исключено», «очень может быть» и т. д. Тем не менее постараемся найти каждому предположению хотя бы косвенные документальные подтверждения, а также убедительные логические доказательства. Границы временных отрезков придется указывать приблизительно, хотя некоторые очень удобно укладываются в десятидневки. Итак…

С 20 по 26 мая. Приезд Лермонтова и Столыпина в Пятигорск. Наиболее вероятное место жительства – Ресторация. Главная забота – узаконить свое пребывание на курорте, определяющая и основные дела этих дней – получение свидетельств о болезни, подача рапортов коменданту. Круг общения невелик. Это, прежде всего, Мартынов, присутствие которого в Пятигорске, по словам Магденко, очень обрадовало Лермонтова.

Кроме Мартынова, в Пятигорске находились в это время на лечении Руфин Дорохов и Михаил Глебов – с обоими Лермонтов сблизился в предыдущем году в военных экспедициях и, надо полагать, с удовольствием увиделся на курорте. Но большинство его приятелей и друзей здесь еще не появились. А 26 мая уехал в Железноводск и Мартынов – продолжать там начатое в Пятигорске лечение. И Лермонтов тоже готовился принимать ванны.

С 26 мая по 6 июня. Лермонтов начинает лечение – 26 мая приобретает шесть билетов в Сабанеевские ванны. Скорее всего, не имея твердой уверенности в том, что им будет разрешено остаться в Пятигорске, Лермонтов и Столыпин поселяются у своих родственников Хастатовых. До главных центров развлечения – Ресторации и «Цветника» – от дома Хастатовых было далековато, но, возможно, Лермонтову это было и на руку. Компания друзей еще не собралась. И, невольно оказавшись в уединении, он активно занялся лечением и творческим трудом. Поэт получил возможность без помех доработать и переписать стихотворные наброски, сделанные по пути на Кавказ. Очень вероятно, что именно в это время появляются беловые варианты стихотворений «Утес», «Спор», «Они любили друг друга» и некоторых других.

На досуге Лермонтов понемногу рисует. Объектом его внимания стала семья хастатовских крепостных Чаловых, о чем мы узнали из воспоминаний Эмилии Шан-Гирей.

С 6 по 16 июня. Поселение Лермонтова со Столыпиным в доме Чилаева – исходим из того, что к моменту их появления здесь квартира в «Старом» доме, выходящем фасадом на улицу, была занята князем Васильчиковым, который, как мы уже знаем, прибыл в Пятигорск не ранее 4 июня. Тогда самый ранний срок возможного поселения Лермонтова и Столыпина у Чилаева – 6 июня. Но, как уже говорилось, они едва ли рискнули бы снять постоянную квартиру, не получив официального разрешения остаться в Пятигорске на лечение. И, видимо, только дождавшись надежного медицинского свидетельства, друзья сняли постоянную квартиру в этот же или на следующий день.

В этот период лермонтовское окружение существенно расширилось. К началу июня лечиться на Воды прибыло семейство Арнольди, из воспоминаний которого нам известно о появлении тогда же жены казачьего генерала Орловой (в девичестве Мусиной-Пушкиной) и ее хорошеньких сестер. С правого фланга Кавказской линии приехали отпущенные на лечение декабристы, хорошо знакомые поэту – в частности, Н. Лорер и М. Назимов. Главное же пополнение пятигорскому «водяному обществу» принесли офицеры из отряда Граббе, участвовавшие в крупной операции по взятию аула Черкей. Именно тогда появление в Пятигорске большого количества гвардейской молодежи было замечено Лорером.

Большинство этих молодых людей составили круг общения Лермонтова. Можно также предположить, что в это время Лермонтов несколько раз виделся с Мартыновым, возможно наезжавшим в Пятигорск из Железноводска. Есть сведения, что и Михаил Юрьевич навещал приятеля на Железных Водах и даже ночевал у него. В это время вполне возможны первые посещения Лермонтовым дома Верзилиных, куда ввести его мог Михаил Глебов, явно бывавший там по-соседски и ухаживавший за Надеждой Верзилиной.

Не исключено, что оживленные встречи с петербургским кругом приятелей и знакомых несколько отвлекли Лермонтова от работы над серьезными стихами, но могли дать настрой на шутливые экспромты. Исходя из содержания некоторых можно предположить, что в этот период появились такие, как «Очарователен Кавказский наш Монако…», «Он метил в умники, попался в дураки…», «Куда, седой прелюбодей…», «Слишком месяц у Мерлини…». По мнению Чилаева, в разговоре с комендантом Ильяшенковым 12 июня было произнесено четверостишие «Мои друзья вчерашние – враги…». Присутствие в Пятигорске художника князя Григория Гагарина, вместе с которым Лермонтов работал ранее над некоторыми картинами, могло «подвигнуть» их на продолжение совместного творчества. Но результаты его нам неизвестны, а 20 июня Гагарин из Пятигорска уехал.

С 16 по 26 июня. Жизнь Лермонтова и Столыпина в домике Чилаева, достаточно подробно описанная впоследствии квартирным хозяином журналисту Мартьянову. Лермонтов приглашает к обеду многих своих приятелей и знакомых, в первую очередь соседей – Глебова, Васильчикова, Арнольди. Иногда по вечерам на квартире поэта идет карточная игра, но большую часть вечернего времени Михаил Юрьевич проводит у Верзилиных. Вполне вероятно, что именно тогда Лермонтов увлекся падчерицей генерала, прекрасной Эмилией Клингенберг. Виделись они очень часто. В своих воспоминаниях Эмилия Александровна отмечает: «В течение последнего месяца он бывал у нас ежедневно…»

Встречается он в это время с несколькими интересными и симпатичными ему людьми, в частности с Л. С. Пушкиным, М. В. Дмитриевским. Оба они вошли в компанию, собиравшуюся у Верзилиных, где постоянно бывали также Глебов, Васильчиков, полковник Зельмиц, любивший общаться с молодежью, а также молодые армейцы, поклонники Надежды Верзилиной – прапорщик Лисаневич и юнкер Бенкендорф.

Обретение удобной, покойной квартиры, как и стабильность пребывания в Пятигорске, наверняка способствовали подъему творческой энергии. Скорее всего, именно в эти дни Лермонтов заканчивает обработку и переписывание набело в книжку Одоевского последних из набросанных ранее стихотворений – «Тамара», «Свидание», «Дубовый листок», «Нет, не тебя так пылко я люблю», «Пророк». Появляются и стихи, отсутствующие в черновиках, – «Морская царевна» и «Выхожу один я на дорогу», написанные, возможно, уже в домике. На клочках, обрывках бумаги записывает он и совершенно новые стихи – те, что были обнаружены в его вещах после гибели, но потом таинственно исчезли. Если же говорить о стихотворных экспромтах этого периода, то по своему содержанию подходят сюда такие, как «В игре силен, как лев…», посвященный Л. С. Пушкину, «Смело в пире жизни надо…», адресованный С. Трубецкому, два иронических четверостишия, относящихся к князю Васильчикову, и два – к верзилинской компании – «Милый Глебов, сродник Фебов…» и «Надежда Петровна, зачем так неровно…».

С 26 июня по 6 июля. Немаловажным событием этих дней стало возвращение Мартынова из Железноводска. Курс лечения он закончил там 26 или 27 июня и, через день-два появившись в Пятигорске, поселился во втором доме Верзилиных, рядом с Глебовым и Зельмицем, по соседству с Лермонтовым, Столыпиным, Васильчиковым и Трубецким.

Когда Мартынов появился в компании Верзилиных? Скорее всего, 29 июня, в воскресенье, когда отмечался День Петра и Павла, который в Пятигорске всегда праздновали довольно широко. Вполне возможно, что именно во время праздника Мартынов обратил на себя внимание Эмилии Александровны. И это не могло не повлиять на ее отношения с Лермонтовым, которые явно испортились.

«Получив отставку», поэт счел возможным злословить по поводу и неверной возлюбленной, и счастливого соперника. С этого времени он, видимо, меньше бывает в доме Верзилиных, больше встречается с петербургскими и московскими знакомыми, а также с Пушкиным и Дмитриевским, начинает уделять внимание другим представительницам прекрасного пола – своей дальней родственнице Кате Быховец, петербургской приятельнице Иде Мусиной-Пушкиной.

Были в эти дни встречи, особенно радовавшие поэта. Например, с бывшим его однокашником по университетскому благородному пансиону Н. Ф. Туровским. Или с прибывшим на лечение командиром Нижегородского драгунского полка полковником Безобразовым, питавшим к Лермонтову и его друзьям большую симпатию. Правда, общение с ним не могло быть долгим, и точные даты встреч с ним неизвестны.

Зато время общения поэта с московским профессором И. Е. Дядьковским, который привез ему гостинцы и письма от бабушки, можно определить с большой долей вероятности. Ведь 28 июня Лермонтов пишет Е. А. Арсеньевой, что получил от нее «три письма вдруг», то есть сразу, одновременно, что вряд ли могло быть при доставке их почтой. И с ответом тянуть он явно не стал – написал сразу же, получив их от Дядьковского. А встречались и беседовали они с Иустином Евдокимовичем, как рассказывает его знакомый Н. Молчанов в своем письме к В. Пассеку, в тот же и на следующий день после появления у Лермонтова московского гостя с гостинцами и письмами. Стало быть, видеться они могли, скорее всего, 26 и 27 июня.

Приблизительно в это же время, в конце июня – начале июля, на курорт прибыли из Петербурга братья Наркиз и Любим Тарасенко-Отрешковы. А значит, в один из ближайших дней могла произойти описанная А. Васильчиковым и Н. Раевским встреча одного из братьев, писавшего стихи, с Лермонтовым, который согласился эти стихи послушать и оценить, но главное внимание обратил на привезенные стихотворцем «свежепросоленные огурчики».

Сам Лермонтов, конечно, мог продолжать писать и серьезные стихи, но, скорее всего, в тот момент ограничивался ядовитыми четверостишиями, направленными в адрес Эмилии и Мартынова. Так что к этому периоду следует отнести экспромты «Пред девицей Emilie…», «Зачем, о счастии мечтая…», «Он прав – наш друг Мартыш не Соломон…», «Скинь бешмет свой, друг Мартыш…».

Очень вероятно, что именно в это время Лермонтов стал обдумывать свой исторический роман из кавказской жизни, о котором говорил с Глебовым по пути на дуэль. Можно даже предположить, что толчок этим мыслям дали беседы с М. Дмитриевским, хорошо знавшим людей и события, которые собирался описывать Лермонтов.

С 6 по 15 июля. Отъезд Лермонтова в Железноводск и лечение там. Скорее всего, лечение началось 8 июля, поскольку в «Книге дирекции Кавказских Минеральных Вод на записку прихода и расхода купаленных билетов» продажа «Господину поручику Лермонтову „четырех билетов в Калмыцкие ванны“» отмечена именно восьмого числа.

А выехал поэт в Железноводск, скорее всего, 7 июля. 6 июля было воскресенье, которое Михаил Юрьевич, вероятно, хотел бы провести не в железноводском одиночестве, а среди пятигорских приятелей и знакомых. Мы можем предположить, что именно на этот день была намечена поездка в колонию Каррас вместе с верзилинской компанией, явно еще сохранявшей для него свою привлекательность.

Не исключено, что 8 июля Лермонтов принял первую ванну. Но можно допустить и то, что, приобретя билеты, он отложил начало приема процедур до следующего дня и тут же отправился в Пятигорск, чтобы присутствовать на балу у Грота Дианы, подготовкой к которому его друзья занимались без него.

Остается неясным время встречи Лермонтова с его приятелем Гвоздевым поздно вечером на пятигорском бульваре. Мы уже отмечали, она не могла произойти 8 июля, как об этом пишет Меринский. Отпадают также и ближайшие дни – 7 и 9 июля, когда Лермонтов находился в Железноводске. Так что, скорее всего, они встретились 6 июля, после прогулки Лермонтова в Каррас, ухудшившей его отношения с Эмилией. Может быть, именно поэтому столь мрачными оказались его мысли, высказанные в откровенном разговоре.

Бештау близ Железноводска

М. Ю. Лермонтов, 1837

Четыре последующих дня, с 9 по 12 июля, Михаил Юрьевич провел в Железноводске, усердно принимая ванны. 13 июля, в воскресенье, он снова появился в Пятигорске и оказался на вечере у Верзилиных, который закончился ссорой с Мартыновым и вызовом на дуэль.

Все то, что произошло в этот и последующие два дня, требует отдельного основательного разговора. И мы можем быть вполне уверены, что обстоятельства, которые привели к роковому поединку, как и к предшествовавшей ему ссоре, во многом обусловлены именно событиями, которые составили нашу хронику, а не теми причинами, которые выдвигались нашими многочисленными предшественниками.

Давайте прервем повествование о событиях последних дней перед дуэлью и все же основательно разберемся в причинах ссоры.

IV. К тайнам трагедии под Машуком

Конь на свободе

М. Ю. Лермонтов. 1830-е годы

Дуэльные версии XIX–XXI веков

Казалось бы, постичь тайну гибели Михаила Юрьевича Лермонтова не составляет особого труда. Ведь о том, что произошло в Пятигорске 15 июля 1841 года, существует такое обилие материалов, что и представить себе трудно! Тут и документы судебного дела, и пересказы бесед с теми, кто был причастен к дуэли, письма и дневниковые записи современников, что-либо знавших или слышавших о поединке. Тут и опубликованные в периодических изданиях XIX столетия различные факты, связанные с последними днями М. Ю. Лермонтова. И – лавина воспоминаний, мемуаров, «записок», появившихся в 70–80 годы позапрошлого века. И – книги, написанные первыми биографами Лермонтова. И – обнаруженные в архивах документы, случайно найденные письма, по-новому прочтенные известные тексты. И наконец – обилие биографических исследований, не говоря уже о бесчисленных газетных и журнальных статьях, очерках, эссе…

Какое безграничное море возможностей, чтобы составить себе полную и ясную картину гибели Лермонтова!

Увы, окунувшись в это море, мы рискуем утонуть, так и не получив ответа на интересующие нас вопросы, хотя львиная доля всего этого невообразимого множества материалов так или иначе касается дуэльных событий и содержит попытки в них разобраться. Буквально со следующего после дуэли дня и до дней нынешних десятки, а потом и сотни людей пытались и до сих пор пытаются выяснить: из-за чего вчерашние если не друзья, то, во всяком случае, добрые приятели стали смертельными врагами? Как пустячная, на первый взгляд, ссора привела к дуэли? Почему поединок имел трагический исход?

Вопросы, вопросы, вопросы… Ответов, впрочем, тоже достаточно. За минувшие сто семьдесят с лишним лет накопилось великое множество самых разных версий гибели Михаила Юрьевича. Почти каждый, кто мало-мальски интересовался судьбой поэта, выдвигал свою версию, исходя из степени своей осведомленности и собственной оценки личности поэта.

Давайте рассмотрим основные, более всего внедрившиеся в наше сознание версии, для начала разделив их на три группы.

Первая предполагает, что в конфликте, а стало быть и в собственной гибели, – виновен сам Лермонтов. Вторая всю вину возлагает на Мартынова. Третья объясняет причину ссоры и дуэли различными сторонними обстоятельствами – от козней ближайшего окружения поэта до вмешательства влиятельных сил зла, в первую очередь – царского самодержавия. Так, в советское время всеобщее распространение получила безальтернативная трактовка поединка у подножия Машука, согласно которой Мартынов, как марионетка, выполнял волю императора Николая I и его приспешника Бенкендорфа.

Впрочем, черед императора Николая I считаться главным виновником гибели поэта пришел далеко не сразу. Поначалу причины виделись другие.

Виноват сам Лермонтов и его шутки

Сначала и ненавидевшие Лермонтова, и те, кто питал к нему самые добрые чувства, сводили все исключительно к шуткам Лермонтова над нелепым костюмом Мартынова. Эту точку зрения высказывают многие – и люди хорошо с поэтом знакомые, и знавшие о нем понаслышке; и те, кто был тогда в Пятигорске, и узнавшие о событиях того дня из вторых и третьих рук. Во всех письмах, дневниковых записях замечается удивительное единодушие:

Фр. Боденштедт (поэт, переводчик, знакомый Лермонтова): «Мартынов счел себя задетым острым словцом любившего пошутить Лермонтова и вызвал его на дуэль».

А. Я. Булгаков (московский почт-директор): «Мартынов показывался каждый день на водах в каком-то необыкновенном костюме… Лермонтов сочинил на него какие-то стихи, к коим присовокупил и нарисованный им очень похожий портрет Мартынова в странном его костюме. Все это он поднес самому Мартынову, но Мартынов не принял это как шутку, а, выйдя из себя, требовал сатисфакции за то, что называл обидою».

А. И. Вегелин (декабрист, находился в Пятигорске): «Покойник любил посмеяться всегда над слабостями Мартынова и, будучи с детства с ним знаком и в связи, позволял себе шутить над ним и перед чужими людьми. Однажды, находясь в доме генеральши Виртилиной (так. – Авт.), у которой три дочери и за которыми молодежь ухаживает, назвал Мартынова данным им прежде эпитетом Chevalier du poignard venu du monde sauvage („рыцарь с кинжалом, пришедший с диких гор“. – Фр.); (Мартынов носил черкесское платье и всегда при кинжале, по странностям умственным приобрел остальное). Мартынова это кольнуло, пошло объяснение. И назначена дуэль…»

М. А. Корф (петербургский чиновник): «…На водах он сошелся с прежним своим товарищем по воспитанию (в Школе гвардейских подпрапорщиков), кавалергардским офицером Мартыновым, которого он, по праву товарищества и по насмешливому вообще нраву, выбрал своим пластроном (человек, который является предметом общих насмешек и шуток. – Авт.). Мартынов долго терпел его насмешки и шуточки; но, наконец, вышел из себя и вызвал его».

К. К. Любомирский (ставропольский чиновник.): «Лермонтов… жил в Пятигорске, где нашел прежнего сослуживца своего, отставного гвардейского офицера Мартынова, который… уморительно одевался… Говорят, что Лермонтов по-приятельски несколько раз сказывал ему, как он смешон в этом шутовском виде, и советовал ему сбросить с себя эту дурь, наконец, нарисовал его в сидячем положении, державшимся обеими руками за ручку кинжала и объяснявшегося в любви, придав корпусу то положение или выражение, которое получает он при испражнении, и эту карикатуру показал ему первому. Мартынов вызвал его на дуэль».

П. Т. Полеводин (петербуржец, лечившийся летом 1841 года в Пятигорске): «Лермонтов в присутствии девиц трунил над Мартыновым целый вечер, до того, что Мартынов сделался предметом общего смеха, – предлогом к тому был его, Мартынова, костюм. Мартынов, выйдя от Верзилиных вместе с Лермонтовым, просил его на будущее время воздержаться от подобных шуток, а иначе он заставил его это сделать. На это Лермонтов отвечал, что он может это сделать завтра и что секундант его об остальном с ним условится».

Е. П. Растопчина (поэтесса, приятельница Лермонтова): «…в течение нескольких недель Мартынов был мишенью всех безумных выдумок поэта. Однажды, увидев на Мартынове кинжал, а может быть и два, по черкесской моде, что вовсе не шло к кавалергардскому мундиру, Лермонтов в присутствии дам подошел к нему и, смеясь, закричал:

– Ах! Как ты хорош, Мартынов! Ты похож на двух горцев!

Эта шутка переполнила чашу; последовал вызов…»

Н. М. Смирнов (чиновник, знал Лермонтова): «По старой юнкерской привычке он стал над ним трунить, прозвал „рыцарь с кинжалом“, потому что Мартынов носил черкесскую одежду с огромным кинжалом. …шутки надоели Мартынову, и по выходе из общества он просил их прекратить. Сия просьба была принята дурно, и на другой день в 6 часов вечера они дрались за горой Бештау».

Е. А. Столыпина (родственница поэта): «Мартынов… одевался очень странно, в черкесском платье. С кинжалом на боку. Мишель по привычке смеяться над всеми, все его назвал „рыцарь с диких гор“ и „господин кинжал“. Мартынов ему говорил: „полно шутить, ты мне надоел“, – тот еще пуще, начали браниться, и кончилось так ужасно».

Н. Ф. Туровский (приятель Лермонтова по университетскому благородному пансиону): «Лермонтов любил его (Мартынова). Как доброго малого, но часто забавлялся его странностью (ношение черкесского костюма), теперь же больше, нежели когда. Дамам это нравилось, все смеялись, и никто подозревать не мог таких ужасных последствий. Один Мартынов молчал, казался равнодушным, но затаил в душе тяжелую обиду.

„Оставь свои шутки – или я тебя заставлю молчать“, – были его слова, когда они возвращались домой. Готовность всегда и везде – был ответ Лермонтова».

К этой группе высказываний мы еще вернемся. А пока рассмотрим версии, предполагающие, что…

Виноват Мартынов

Перечитывая самые первые отклики на дуэль, мы видим, что авторы их представляют Мартынова не столько виновником конфликта, сколько жертвой насмешек его приятеля. Однако с течением времени, по мере того как начал выявляться масштаб личности Лермонтова и степень его поэтического таланта, все более ужасной стала представляться и фигура Мартынова, его убийцы.

Иными становились и попытки объяснить гибель поэта. Искались и находились все более весомые причины ссоры и дуэли. Современники поэта, а вслед за ними и более поздние исследователи принялись утверждать, что у Мартынова, кроме насмешек над его костюмом, были и другие, более серьезные основания обижаться на Лермонтова, связанные с прежними обидами и конфликтными ситуациями, как бы забытыми, но оставившими след в душе Николая Соломоновича.

Появилась версия о том, что Мартынов вызвал Лермонтова, защищая честь сестры, которую Лермонтов будто бы вывел в образе княжны Мери. Большого хождения эта версия поначалу не имела и стала достоянием широкого круга читателей после того, как ее выдвинули для оправдания своего отца взрослые сыновья Мартынова. В частности, Сергей в 1893 году опубликовал сохранившиеся у них документы, которые касались поединка с Лермонтовым. Не будем углубляться в интереснейшую тему прототипов прекрасной княжны. Нам важнее – насколько справедливо то, что этот факт послужил причиной конфликта. Тут мнение исследователей однозначно: после выхода романа у Николая Соломоновича имелось немало возможностей отомстить обидчику. Однако он этого не сделал. Стало быть, обиды на приятеля не держал.

Сам Мартынов однажды в тесной мужской компании назвал еще одну причину конфликта: «Обиднее всего то, что все на свете думают, что дуэль моя с Лермонтовым состоялась из-за какой-то пустячной ссоры на вечере у Верзилиных. Между тем это не так. Я не сердился на Лермонтова за его шутки… Нет, поводом к раздору послужило то обстоятельство, что Лермонтов распечатал письмо, посланное с ним моей сестрой для передачи мне». Версию о распечатанном пакете активно распространял, в частности, случайный знакомый Мартынова, доктор Пирожков из Ярославля.

Много чернил было изведено, чтобы доказать несостоятельность предположений о сестре и распечатанном письме. Что между подобными поводами для «обиды» и дуэлью прошло около четырех лет, во время которых у Лермонтова и с самим Николаем Соломоновичем, и с его сестрами сохранялись самые добрые отношения – доказательств тому противниками этих версий приведено немало. И хотя даже в наши дни еще существуют их сторонники, не желающие принимать во внимание вполне резонных возражений, мы не будем считать причиной ссоры те давние обиды Мартынова. Как и то, что он мог оскорбиться, узнав себя в Грушницком, – подобная мысль тоже не раз высказывалась в работах последних десятилетий.

Снова Лермонтов и его дурной характер

Во второй половине XIX столетия, когда в печать хлынула лавина мемуаров, написанных желавшими доказать свою близость к великому поэту, получила довольно широкое распространение версия о породившем конфликт «дурном характере» Лермонтова. Версия эта оказалась довольно устойчивой. Вот перед нами солидная группа высказываний о причинах пятигорской трагедии, извлеченная из воспоминаний, написанных двадцать, тридцать и даже сорок лет спустя.

И. А. Арсеньев (дальний родственник Лермонтова): «Лермонтов любил преимущественно проявлять свой ум, свою находчивость в насмешках над окружающею его средою и колкими, часто очень меткими остротами оскорблял иногда людей, достойных полного внимания и уважения».

К. А. Бороздин (чиновник): «…С таким несчастным характером Лермонтову надо было всегда ожидать печальной развязки, которая и явилась при дуэли с Мартыновым».

М. Н. Катков (журналист): «Говорят, что Лермонтов слишком много себе позволял оскорблять и насмехаться над всеми, им все недовольны».

Я. В. Костенецкий (офицер, кавказский знакомый Лермонтова): «…Он был вовсе не симпатичная личность, и скорее отталкивающая, нежели привлекающая…»

А. М. Меринский (однокашник Лермонтова по юнкерской школе): «В школе Лермонтов имел страсть приставать с своими острыми и часто даже злыми насмешками к тем из товарищей, с которыми он был более дружен. Разумеется, многие платили ему тем же, и это его очень забавляло…»

А. В. Мещерский (петербургский приятель Лермонтова): «Лермонтов, к сожалению, имел непреодолимую страсть дразнить и насмехаться, что именно и было причиной его злосчастной дуэли».

И. И. Панаев (писатель, журналист): «У него была страсть отыскивать в каждом своем знакомом какую-нибудь комическую сторону, какую-нибудь слабость, и, отыскав ее, он упорно и постоянно преследовал такого человека, подтрунивал над ним и выводил его, наконец, из терпения. Когда он достигал этого, он был очень доволен».

Л. В. Росильон (офицер, кавказский знакомый Лермонтова): «Он был неприятный, насмешливый человек, хотел казаться чем-то особенным…»

Н. М. Сатин (однокашник по университетскому пансиону): «Вообще, в пансионе товарищи не любили Лермонтова за его наклонность подтрунивать и надоедать. „Пристанет, так не отстанет“, – говорили о нем. Замечательно, что эта юношеская наклонность привела его и к последней трагической дуэли».

Н. М. Смирнов (петербургский знакомый Лермонтова): «Он еще любил… подтрунить… Все приятели ожидали сего печального конца, ибо знали его страсть насмехаться и его готовность отвечать за свои насмешки».

A. Ф. Тиран (однополчанин Лермонтова по лейб-гвардии Гусарскому полку): «Теперь слышишь, все Лермонтова жалеют, все его любят… Хотел бы я, чтоб он вошел сюда хоть и сейчас: всех бы оскорбил, кого-нибудь осмеял бы…»

B. Д. Эрастов (пятигорский священник): «Каверзник был, всем досаждал… Он над каждым смеялся… На всех карикатуры выдумывал. Язвительный был…»

Чтобы проверить, насколько состоятельна эта версия, давайте вернемся к оценкам, даваемым конфликту, которые относятся к лету 1841 года, и сравним непосредственные отклики на дуэль с этими гораздо более поздними высказываниями. Внимательное прочтение тех и других обнаруживает между ними существенную разницу. Во второй группе высказываний все авторы в один голос и чуть ли не одними и теми же словами обозначают дурные черты лермонтовского характера: насмешливость, язвительность, желание высмеять слабости окружающих, – что, по их мнению, и послужило причиной гибели Лермонтова. Здесь если и упоминается Мартынов, рассматриваются дуэль и гибель, то лишь как частный случай, пример этого самого дурного характера Лермонтова. А вот сразу же после гибели, как мы видели, все: и знакомые, и незнакомые Лермонтову люди – указывали только на то, что предметом шуток и насмешек поэта был конкретно Мартынов, и практически ни слова не говорили о его дурном характере.

Отсюда ясно, что поначалу никто из современников, знавших или даже что-то слышавших о ней, не считал причиной ссоры этот самый дурной характер, и что версия эта появилась много позже. Советские лермонтоведы объясняли ее появление с позиций своего времени. Вот, к примеру, мнение К. Н. Григоряна: «К искажению облика Лермонтова руку приложили некоторые из его так называемых „друзей“… В подавляющей массе – это или враги, открытые или скрытые, или далекие от него тщеславные люди, пожелавшие сохранить свое имя рядом с бессмертным именем Лермонтова… Одни в своих суждениях о поэте основывались на внешних проявлениях его трудного характера, другими руководило уязвленное самолюбие».

Еще более резкое осуждение великосветских мемуаристов находим у Т. Ивановой: «У них существовала как бы круговая порука. И они мстили мертвому за себя и друг за друга. На страницах их записок и воспоминаний образ Лермонтова отразился как в кривом зеркале. Его бунт против пошлости и низости они объясняли невыносимым характером… Светский круг был очень сплочен, выступал так единодушно, что создавшаяся в его пределах легенда о „дурном характере“ Лермонтова действовала как гипноз…»

Вполне возможно, что это и так. Но, скорее, появление данной версии можно объяснить «эффектом обратного воздействия» – не дурной характер поэта явился причиной его гибели, а гибель эта десятилетия спустя послужила основой для мифа о дурном характере. Во всяком случае, убедившись в более позднем его происхождении, мы можем смело исключить характер поэта, пусть даже далеко не ангельский, из возможного перечня непосредственных причин конфликта.

Что же касается злых шуток Лермонтова над Мартыновым, то, как мы увидим, повод для них действительно имелся, и довольно основательный. Но имейте терпение… Продолжаем рассматривать иные версии.

Не дуэль, а убийство?

В XX веке стали рождаться версии, исходившие из того, что дуэли как таковой и не было, а Лермонтова просто застрелили. Кто? Ну, скажем, засевший в ближайших кустах то ли казак, то ли жандарм, то ли преступник, которому за это злодейство обещали помилование. Впервые подобную выдумку обнародовал в 30-х годах… директор музея «Домик Лермонтова» С. Д. Коротков. Невежественный человек, случайно оказавшийся в этой должности, он решил внести свой вклад в лермонтоведение. Вот что рассказывает Е. И. Яковкина, руководившая музеем впоследствии:

«По версии Короткова, в Лермонтова на дуэли попала пуля не Мартынова, а какого-то наемного убийцы, который прятался под кустом и выстрелил одновременно с Мартыновым. Версия эта была основана на том, что пуля, „попав в правый бок ниже последнего ребра“, затем резко отклонилась в сторону и „вышла между пятым и шестым ребром левой стороны“, как сказано в акте освидетельствования тела Лермонтова. Значит, решил Коротков, убийца стрелял снизу… В фондах „Домика Лермонтова“ и теперь хранится чертеж места дуэли с изображением человеческого скелета и хода пули от последнего ребра справа к левой стороне – „творчество“ Короткова. Трактовке Короткова кое-кто поверил, и рассказ о том, „кто убил Лермонтова“, даже попал на страницы „Комсомольской правды“.

Вступление Короткова в ряды лермонтоведов кончилось печально. Он был снят с работы „за вульгарную версию убийства Лермонтова“. После него в стенах „Домика“ эта версия, разумеется, не воскресала. Со временем о ней забыли. Но, как оказывается, не навсегда… В 1957 году ее раскопал и пустил в оборот В. А. Швембергер. Созданная Институтом русской литературы Академии наук СССР авторитетная комиссия разъяснила, что обнародованная Швембергером в журнале „Литературный Киргизстан“ версия не заслуживает серьезного внимания. Однако, спустя еще пять лет, легенда снова появилась, на этот раз в пяти газетах. И никому при этом не пришло в голову, что легенда сочинена в „Домике Лермонтова“ невежественным человеком, пожелавшим увековечить свое имя в лермонтоведении, и что вначале на нее, на эту легенду, смотрели просто как на курьез, не придавая ей никакого значения…»

Увы, давно отвергнутая смехотворная версия тридцатых годов так и не ушла из арсенала некоторых «искателей истины». Вот строки из работы И. Д. Кучерова и В. К. Стешица «К вопросу об обстоятельствах убийства М. Ю. Лермонтова». Написанные еще в середине прошлого века, они появлялись в печати и совсем недавно, уже в XXI столетии:

«Убедительным доказательством тому, что убийство Лермонтова – не результат дуэли, является поведение секундантов. Услыхав выстрел, все соучастники поединка трусливо разбежались; Мартынов даже потерял черкеску. А ведь на „дуэльной“ площадке были и несомненные друзья поэта. Почему же они оставили тяжелораненого человека одиноко умирать, не оказав необходимой помощи? Ответ может быть один: выстрел, сразивший поэта, был неожиданным для них самих. Никто не побежал бы очертя голову от пистолетного выстрела Мартынова. В данном случае могла быть одна из двух ситуаций: участники дуэли приняли выстрел за нападение горцев, первой жертвой которого оказался Лермонтов, или же одновременно с трагическим выстрелом они увидели вооруженный наряд, спешивший арестовать нарушителей закона – дуэлянтов. Третьего не дано».

Думается, что подобную версию можно все-таки отнести к научным курьезам и спокойно забыть о ней. Как и выдумку А. Герасименко, посчитавшего, что врагам поэта даже не был нужен наемный убийца, – расправиться с Лермонтовым сумел и сам Мартынов.

Подобную же версию совсем недавно выдвинул и отставной сотрудник уголовного розыска А. Карпенко в статье «Неслучайное убийство Михаила Лермонтова» («Аргументы недели» от 12 июля 2012 г.). Отметив, опираясь на современные достижения криминалистики, все ошибки следствия по делу о дуэли (что, кстати, само по себе достаточно ценно), он все же исходит из убеждения, что в Пятигорске «имелась целая группа влиятельных врагов Лермонтова (во главе с генеральшей Мерлини)», интриги которой и привели к ссоре Лермонтова с Мартыновым. Что же касается дуэли, то Карпенко почти слово в слово повторяет гипотезу Герасименко: «…Мартынов и Лермонтов просто договорились о встрече. Уже на месте Мартынов (после резкого разговора?) с близкого расстояния выстрелил в сидящего на лошади поэта (потому такой угол проникновения пули в тело). После чего бросился к Глебову: выручай, была дуэль с Лермонтовым без секундантов. Я его убил! Придумывается „сценарий“ (но спешно, с массой нестыковок)». Подобная трактовка событий явно навеяна участием автора в раскрытии «ряда сложных преступлений, в том числе заказных убийств», о чем сообщает нам редакция. Ощущаются в подобных версиях и отголоски бытовавшего после революции мнения о дворянах как «паразитах на теле народном», людях без совести и чести, а стало быть, способных на любые гнусные поступки.

Заглядывая в глубины психологии

Куда более внимательного отношения заслуживают мнения тех современных авторов, которые ищут причину ссоры в тайнах психологии дуэлянтов, и в первую очередь, конечно, – Лермонтова. В такого рода работах подчеркивается его фаталистическая готовность встретить смерть в любой момент, его настойчивое желание провоцировать ситуацию, сулящую гибель. Еще Александр Блок писал: «…лиловые миры захлестнули и Лермонтова, который бросился под пистолет своей волей». Развивая эту версию, некоторые современные авторы говорят о том, что такие, как Лермонтов, «гениальные люди неспособны жить тихо и долго, они тяготеют к самоуничтожению». Кое-кто привлекает для объяснений подобных стремлений поэта даже расположение небесных светил, как это делает автор заметки «Лермонтов Михаил Юрьевич. Смерть в год Сокола», опубликованной в Интернете: «Что же так неудержимо влекло его в эту бездну – чарующую чашу смерти? В гороскопе Лермонтова в Скорпионе (знаке смерти и экстремальных ситуаций) стоит Луна и Меркурий. Луна (душа, эмоциональный мир человека) находится в соединении с Крестом Несчастья и дает бессознательную настроенность на ситуацию кризиса, стремление к внутреннему перерождению, прекрасную интуицию и предчувствие событий, особенно плохих…»

Для объяснения причин ссоры извлекаются на свет такие глубины лермонтовской души, что порою даже страшно становится. Хотя встречаются и не столь пугающие психологические экскурсы. Существует, например, точка зрения, высказанная литературоведом Владимиром Левиным, согласно которой Лермонтов, находясь под сильным влиянием образа своего героя Печорина, повел себя в аналогичной ситуации подобно ему.

Что касается психологического состояния Николая Мартынова, то в «Лермонтовской энциклопедии» читаем: «Советские лермонтоведы все более единодушно склоняются к мнению, что глубинной причиной крайнего ожесточения Мартынова было его неуравновешенное психическое состояние, вызванное крахом военной карьеры (в февр. 1841 он вынужден был выйти в отставку), обострившее характерные для него ипохондрию, самовлюбленность, постоянную потребность ограниченного человека в самоутверждении, озлобление и зависть ко всем, в ком он видел соперников».

Завистью Мартынова объясняют конфликт многие. Кто-то считает, что она касалась литературной славы Лермонтова, по мнению других – его успехов в столичном «большом свете» или боевых заслуг в военных действиях на Кавказе. Особенно громко мотив зависти звучит в статье В. Бондаренко «Но Соломонов сын…», где констатируется даже своеобразное литературное соперничества Лермонтова и Мартынова – вопреки тому, что творчество их никогда не сопоставлялось ни тем ни другим. Встречаем и такой резон неприязни Мартынова к Лермонтову: он, дескать, стал уже майором, а Мишель остался поручиком. Должен бы с уважением относиться к старшему по званию, а он себе позволяет насмешки…

Но в какие бы психологические глубины ни забирались авторы подобных версий, они называют все же не причину ссоры и, соответственно, дуэли, а мотивы поведения будущих дуэлянтов, которые, конечно, могли в какой-то мере способствовать конфликту, но все же, чтобы проявиться и повлиять на его возникновение, требовали определенных обстоятельств.

Всё новые версии…

Для авторов некоторых гипотез ключом к конфликту продолжает оставаться фраза, послужившая не причиной, а поводом для ссоры: «Горец с большим кинжалом», сказанная Лермонтовым в адрес Мартынова на вечере у Верзилиных 13 июля. Только если современники поэта, как правило, имели в виду ее прямой смысл, связанный с экзотическим костюмом Мартынова, то нынешние «гадатели» пытаются найти глубинный смысл составляющих ее слов. И находят даже не один вариант иносказаний. Вот, к примеру: «Излюбленным прозвищем, которым Лермонтов награждал Мартынова, было, как известно, „горец с большим кинжалом“. Французское слово „кинжал“ имеет еще второй смысл, переносный. Оно вошло в русский обиход как синоним слова „революционер“» (Э. Герштейн).

А. Чернов, вспомнив о том, что 13 июля было днем казни пятерых декабристов, уловил в «кинжале» еще более глубокий политический смысл:

«…шутки про кинжал Мартынова совершенно ни при чем. Уж если и была речь, заглушенная до времени аккордами Сержа Трубецкого, то речь про другой кинжал – декабристский символ цареубийства.

Возможны две ситуации: или Лермонтов… произнес тост за „цареубийственный кинжал“, или, после того как разговор коснулся темы повешенных цареубийц, Лермонтов предложил их помянуть. А отставной майор Николай Мартынов… воспринял это как провокацию и пить за казненных отказался».

Стремясь морально изничтожить Мартынова, его усиленно объявляют то агентом III Отделения, то масоном, то агентом мирового сионизма – последние два обвинения находим в той же статье В. Бондаренко «Но Соломонов сын…». Представляют Николая Соломоновича и карточным шулером: «…может быть, недаром Николай Мартынов уверял партнеров по крупной игре в московском Английском клубе, что у него были веские основания вызвать Лермонтова на дуэль? – пишет А. Марченко. – …Не мог же он в самом деле признаться, что Лермонтов, которому он до смерти надоел, требуя, чтобы тот прекратил дразнить его „пуаньяром“, в сердцах предложил обменять безобидного „горца с большим кинжалом“ на „маркиза де Шулерхофа“?..

Разумеется, это всего лишь очередная гипотеза, но она, по крайней мере, объясняет бешеное ожесточение Мартынова, которое секундантам не удалось смягчить за долгих три дня. Не понимая, в чем дело, Столыпин с Трубецким, несмотря на весь свой дуэльный опыт, видимо, и положились на авось…

Авось не вывез, ибо пистолет „маркиза де Шулерхофа“ наводил самый меткий из стрелков – СТРАХ. Страх получить вместо „горца с большим кинжалом“ арбенинское: „Вы шулер и подлец…“».

Эту версию убедительно опровергает А. Очман в своей статье о последних версиях гибели Лермонтова. Там же найдем аргументированное возражение против того, что Мартынов оказался орудием в руках масонов, что Лермонтов погиб не на дуэли, а просто был застрелен в упор, и другие нелепые придумки современных «искателей истины».

Встречаем ныне и противоположную тенденцию – представить Мартынова исключительно «белым и пушистым». Мол, были они с Лермонтовым лучшими друзьями. «А как же ссора?» – спросите вы. Ссора? Да ее вовсе и не было! Вот версия:

«Как известно, неоднократные просьбы Лермонтова об отставке или хотя бы об отпуске неизменно отклонялись Николаем Первым… Потому единственной возможностью для поэта получить отпуск становилось ранение, а для отставки – тяжелое ранение…

Проницательный читатель скажет: „Но ведь на войне пуля не выбирает – может ранить, а может и убить!“ Лермонтов понимал это не хуже нас. Поэтому тоже не считал войну идеальным вариантом. Но где лучший? Дуэль! Фальшивая дуэль – с верным другом, отменным стрелком, заранее обговорив все подробности. Тогда и ранение обеспечено, и царь не придерется!..»

Вот так – приятели просто разыграли ссору! И Мартынов, пытаясь легко ранить Лермонтова, не сумел попасть куда надо из-за наступившей темноты… Или пуля срикошетила о камень и поразила поэта вопреки желанию стрелявшего.

Впрочем, в художественных произведениях о Лермонтове встречаются и более невообразимые ситуации. Скажем, та, которую находим в романе Е. Хаецкой «Мишель»: Мартынов и Васильчиков, которые якобы снабжали горцев контрабандным оружием, решили убрать разоблачившего их Лермонтова. Почище этого будет, пожалуй, только промелькнувшая в какой-то из современных газет версия о том, что Лермонтова по неизвестным нам причинам решили ликвидировать… инопланетяне!

Версии продолжают рождаться – одна забористее другой. Впрочем, появляются иногда и, наоборот, предельно простые. По мнению одного из видных лермонтоведов наших дней, достаточно внимательно изучившего все написанное о ссоре и поединке: «…единственным поводом к дуэли были насмешки Лермонтова над Мартыновым…» Не правда ли, очень похоже на то, что утверждали сто семьдесят лет назад современники поэта! Выходит, «все возвращается на круги своя»?..

Думается, что мало-мальски подготовленный читатель без труда поймет несостоятельность любой из версий, о которых говорилось выше, и согласится, что и нам не стоит рассматривать их всерьез. Вот версии о врагах поэта – при дворе императора Николая I, в среде жандармов или аристократических кругах – куда более устойчивы и убедительны, ведь над доказательством их справедливости трудилось не одно поколение лермонтоведов и историков. К тому же зашоренность сознания многих нынешних читателей идеологическими доктринами прошлых лет не позволяет им отказаться от понятий, усвоенных в школе. Значит, придется рассматривать каждую из этих версий отдельно.

Поэт и царь

Сколько бумаги было изведено, чтобы доказать причастность к гибели Михаила Юрьевича Лермонтова самодержавия, в первую очередь – императора! Сколько очень и не очень ученых доброхотов рылись в биографии поэта и событиях российской истории 30 – 40-х годов XIX столетия, выискивая любые, даже самые незначительные факты, которые можно использовать для доказательства лютой ненависти, которую император якобы питал к поэту.

Именно его враги (агенты III Отделения, представители столичной аристократии или местные недруги), дабы угодить царю, побудили Мартынова вызвать Лермонтова на дуэль – так утверждали авторы практически всех работ, написанных в XX столетии. Вот несколько типичных высказываний, взятых из работ, написанных в разные годы.

Л. Семенов: «„Немытая Россия“ в лице Николая I, графа Бенкендорфа мстила Лермонтову всеми имеющимися средствами…

Некоторые предписания высших властей, носившие секретный характер, не были известны самому поэту, но и то, что он знал, с чем сталкивался лицом к лицу в действительности, достаточно ясно показывало ему, что он находится под постоянным бдительным оком императора и III Отделения».

С. Андреев-Кривич: «Покидает он Петербург по предписанию оставить столицу в сорок восемь часов. Считалось, что Лермонтов был выслан по инициативе шефа жандармов Бенкендорфа… Это – ошибка… Лермонтова выслали непосредственно по распоряжению самого Николая I.

Прожив некоторое время в Петербурге, поэт убедился, что хитрая интрига плетется, что враги – враги и что друзья не силах помочь…

…Судьи судили, и они вынесли приговор… У них нашлись исполнители.

…Вот здесь, в Пятигорске, где-нибудь у подножия Машука… А если нет? Все равно – смертельная опасность. За ним упорно следует взор оловянных глаз. Николай I наметил жертву».

И. Андроников: «Он не знал, что судьба его уже решена, что царь, Бенкендорф и военный министр граф Чернышев внимательно следят из Петербурга за каждым его шагом… Отношение к поэту в кругу пятигорской знати становилось все хуже и хуже. Враги искусно вели интригу, стараясь натравить на Лермонтова кого-нибудь из его знакомых».

И. Ениколопов: «Декабрист Н. Лорер, оставивший интересные записки, в которых уделяется много места Лермонтову, отмечает характерный факт. „Я заметил, что прежде в Пятигорске не было ни одного жандармского офицера; но тут, бог знает откуда, их появилось множество…“ Факт этот Лорер связывает с подготовкой преднамеренного убийства Лермонтова агентами Николая I. Очевидно, такое мнение зародилось еще тогда в передовых кругах русского общества».

С. Иванов: «Уже из заключительных зловещих слов (письма императрице) Николая: „Счастливого пути, господин Лермонтов, пусть он очистит себе голову, если это может произойти…“ – явствует отношение Николая к поэту…

И ранее известные документы, и вновь обнаруженные, и опубликованные позволяют более или менее отчетливо представить историю убийства Лермонтова. Ясна роль Васильчикова и его окружения, не менее ясна и позиция царя и придворной клики».

К. Ломунов: «Строки царского письма о романе Лермонтова наполнены ненавистью, которую породило убеждение, что поэта невозможно ни „образумить“, ни заставить смириться. Николай I увидел, что Лермонтова ему не сломить. Оставалось одно – избавиться от него. И письмо царя о „Герое нашего времени“ ясно указывает, что судьба непокорного автора романа была решена».

Э. Герштейн: «…чем чаще указывали Николаю I на выдающийся литературный талант Лермонтова, тем беспощаднее было отношение к нему самодержца. А. X. Бенкендорф, ревностный исполнитель царской воли, последовательно боролся с преемником Пушкина, с поэтом „молодой России“… Вмешательство Александры Федоровны в судьбу поэта только усугубило его тяжелое положение… Приглушенным оставалось также значение социального состава „кружка шестнадцати“. Выяснилось, что, по крайней мере, семеро из шестнадцати молодых людей принадлежали к семействам ближайших фаворитов царя. Следовательно, влияние Лермонтова проникло в эту замкнутую среду. Два этих фактора, несомненно, подогревали личную ненависть к Лермонтову, которая зародилась в Зимнем дворце в дни смерти Пушкина и сохранялась там до самой Октябрьской революции».

Число подобных высказываний можно многократно умножить. Но гораздо существеннее выяснить, почему подобные взгляды оказались столь устойчивыми. Как справедливо отмечает С. Киселев, тезис о том, что «в смерти Лермонтова был активно заинтересован сам царь», поддерживался и либерально-оппозиционными кругами интеллигенции, и близкими поэту людьми. Именно к этим кругам принадлежал биограф Лермонтова П. А. Висковатов, который, работая над своей книгой, немало общался со знавшими поэта деятелями российской либеральной интеллигенции, пылавшей ненавистью к самодержавию.

Ему довелось беседовать также и с фрондирующими представителями высшей аристократии, к которой принадлежали князь Васильчиков, граф Сологуб, князь Барятинский. Пользуясь именем Лермонтова, которого кое-кто из них мог и не любить, эти высокопоставленные антагонисты самодержавия находили повод упрекнуть во всех грехах именно его. Общение с этой публикой и навеяло Висковатову вывод: «Мы находим много общего между интригами, доведшими до гроба Пушкина и до кровавой кончины Лермонтова. Хотя обе интриги никогда разъяснены не будут, потому что велись потаенными средствами, но их главная причина кроется в условиях жизни и деятельности характера графа Бенкендорфа…»

Подобный взгляд на проблему «Поэт и царь» был с восторгом воспринят лермонтоведами XX столетия. Исследователь творчества Лермонтова В. А. Захаров говорит по этому поводу: «Эта туманная фраза послужила поводом к построению концепции о специальном и старательно инспирированном политическом убийстве, осуществления которого настойчиво и последовательно добивались представители определенных влиятельных кругов Петербурга. Главными действующими лицами, по мнению многих авторов, были Николай I и А. Х. Бенкендорф… Еще в 30-е годы появились исследования, в которых российский император Николай I представал как гонитель поэтов, он распорядился, по мнению советских литературоведов, „убрать“ сначала Пушкина, а затем и Лермонтова. Эта версия впоследствии обросла множеством „доказательств“ и нашла воплощение в многочисленных публикациях, вошла во все школьные и вузовские учебники. И хотя за последние годы лермонтоведение пополнилось новыми интересными работами, которые разрушили миф о тайном надзоре за ссыльным поэтом и о „специальном и старательно инспирированном политическом убийстве“, тем не менее, мы продолжаем жить под воздействием этого мифа».

Причину живучести мифа Захаров видит в том, что новые документы и материалы публикуются, как правило, в специальных изданиях с ограниченным тиражом, недоступных массовому читателю. Но мнение об императоре – враге поэта продолжает жить еще и потому, что нынешние исследователи, опровергающие негативное отношение Николая Павловича к поэту, не всегда делают это столь же энергично и основательно, как их оппоненты, и часто ограничиваются лишь общими словами да отдельными примерами. К тому же зашоренность сознания читателей идеологическими доктринами прошлого не позволяет им объективно оценить положение дел. Думается, есть смысл рассмотреть всю цепь эпизодов соприкосновения царя и поэта, чтобы увидеть, была ли «лютая ненависть» Николая I к Лермонтову.

Эпизод первый. «Известно, что Николай I заклеймил последние шестнадцать строк стихотворения „Смерть Поэта“: „Бесстыдное вольнодумство, более чем преступное“. По указанию императора поэта сослали на Кавказ в действующую армию» (М. Давидов). Подобный пафос по поводу жестокой кары, постигшей поэта, встречаем у многих авторов. Но давайте посмотрим, куда был направлен «строго наказанный» автор «возмутительных стихов»?

На Кавказ. На тот самый Кавказ, куда очень многие офицеры-гвардейцы ездили и добровольно, даже рвались порой, зная, что там можно, с одной стороны, найти яркие сильные впечатления, а с другой – сравнительно легко заработать чины и ордена. А. Н. Муравьев, знакомый поэта, говоря о подобных поездках на Кавказ, замечал: «…в то время это было единственное место ратных подвигов нашей гвардейской молодежи, и туда устремлены были взоры и мысли высшего светского общества. Юные воители, возвращаясь с Кавказа, были принимаемы как герои».

Далее: переведен был Лермонтов в весьма престижный (его иногда даже называют «элитным») Нижегородский драгунский полк, славный многими воинскими делами, но в то время активно в боевых действиях не участвовавший. Получается: такое наказание – и не наказание вовсе, а легкое отеческое предупреждение. Но разоблачителей «козней самодержавия» это не устраивает: «Что это? Милость? Нет. Новая тактика!.. От наказания Лермонтов не уйдет, если только не переменится. А покуда можно сделать вид перед лицом петербургского общества, всех грамотных русских, перед дипломатическим корпусом, что он, император, не придает этим стихам большого значения и не считает нужным строго наказывать за них» (И. Андроников).

Менее чем через год сам же Николай – по просьбе не кого-нибудь, а самого шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа – возвращает Лермонтова в гвардейский Гродненский полк, а потом – и в «родной» лейб-гусарский. Единственный минус тут – перевод тем же чином, несколько замедлявший офицеру продвижение по службе. А в остальном… Но и тут врагам самодержавия видится его подлое нутро: «Думается, что здесь был дальний прицел. Царь и его слуга предпочитали держать неблагонадежного поэта под рукою, в столице и Царском Селе, чтобы легче было над ним надзирать» (Э. Герштейн). Но почему тогда «царь и его слуга» не стали держать вблизи себя куда более опасных противников – скажем, декабристов?

Ну а тем, кто все же считает и эту, и вторую отправку Лермонтова на Кавказ суровым наказанием, предлагаем сравнить его судьбу с судьбой другого опального стихотворца, Александра Полежаева. За свою поэму «Сашка», где критиковались, главным образом, университетские порядки и лишь слегка затрагивались верхи Российской империи, Полежаев тоже попал на Кавказ, только в солдатской шинели. Причем император лично распорядился, чтобы он был отдан в солдаты без права выслуги. И потому до конца своих дней Полежаев оставался изгоем. Замечаем разницу?

Эпизод второй. 22 января 1839 года состоялась свадьба родственника поэта, А. Г. Столыпина, с Машей Трубецкой. Венчание происходило в дворцовой церкви в присутствии членов царской семьи. Посаженым отцом невесты был сам император. Разумеется, все приглашенные на свадьбу были строго проверены и отобраны. Из сорока человек, предложенных женихом, присутствовало только шестнадцать. И среди них – Лермонтов. Вместе со своими родными он наблюдал, как невеста появилась в окружении царской семьи, вместе с другими гостями «кушал шампанское вино» в Белой комнате и явно был в доме молодоженов среди принимавших Николая Павловича.

Как видим, питавший «лютую ненависть» к Лермонтову император не возражал, чтобы тот сидел вместе с ним за свадебным столом. Впрочем, разоблачители «мерзостей царизма» и этому придумали иезуитское объяснение: «…автор „Смерти поэта“ был допущен на это полусемейное торжество царской семьи сознательно. Эти факты создают впечатление, что Лермонтова хотели приручить» (Э. Герштейн). Странно, что император не попытался «приручить» еще более опального поэта Полежаева. Или действительно не любимого им князя Сергея Трубецкого, родного брата невесты, которого он даже не допустил на эту свадьбу! Имя Трубецкого, кстати, позволяет рассмотреть еще один момент взаимоотношений царя и поэта.

Эпизод третий. «Постоянным преследованиям Николая I подвергался… Сергей Трубецкой… Ни в какое сравнение не идут с этим проявлением царского каприза жестокие репрессии против Лермонтова. Поэт был переведен в Тенгинский пехотный полк, который вместе с Навагинским пехотным нес в Отдельном кавказском корпусе самые большие тяготы походной боевой жизни. В эти полки ссылались обыкновенно наиболее серьезно провинившиеся офицеры и „государственные преступники“ по делу 14 декабря» (Э. Герштейн).

То ли лютая ненависть к самодержцу, то ли накал верноподданнического усердия совершенно затмили глаза этой почтенной даме. Иначе она заметила бы действительную разницу в репрессиях, примененных Николаем I по отношения к этим двум своим подданным. В 1851 году Сергей Трубецкой увез от нелюбимого мужа некую Лавинию Жадимирскую. За это сугубо бытовое преступление он был посажен царем в Алексеевский равелин – одну из самых жестоких российских тюрем. И, после того как отсидел там порядочный срок, был отдан в солдаты с лишением титула, чинов, состояния и в таком положении находился несколько лет. А Лермонтова за участие в дуэли с сыном французского посла Барантом вновь отправили на Кавказ, правда, уже в Тенгинский пехотный полк, что для кавалериста было очень обидно. Но снова – «тем же чином», то есть опять-таки в статусе офицерском, а не солдатском, как Трубецкого. А ведь само участие в дуэли, согласно действовавшим российским законам, должно было караться чрезвычайно строго, вплоть до смертной казни!

Эпизод четвертый. В июне 1840 года Николай, возвращаясь на корабле из поездки в Европу, писал жене, в том числе и по поводу романа Лермонтова, который взялся читать по ее просьбе:

«13/25 (июня 1840 г.) 10 1/2. Я работал и читал всего „Героя“, который хорошо написан…

14/26… 3 часа дня. Я работал и продолжал читать сочинение Лермонтова; я нахожу второй том менее удачным, чем первый.

7 часов вечера… За это время я дочитал до конца „Героя“ и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же самое изображение презренных и невероятных характеров, какие встречаются в нынешних иностранных романах. Такими романами портят нравы и ожесточают характер. …в конце концов привыкаешь верить, что весь мир состоит только из подобных личностей, у которых даже хорошие с виду поступки совершаются не иначе как по гнусным и грязным побуждениям. Какой же это может дать результат? Презрение или ненависть к человечеству! Но это ли цель нашего существования на земле? Люди и так слишком склонны становиться ипохондриками или мизантропами, так зачем же подобными писаниями возбуждать или развивать такие наклонности! Итак, я повторяю, по-моему, это жалкое дарование, оно указывает на извращенный ум автора. Характер капитана набросан удачно. Приступая к повести, я надеялся и радовался тому, что он-то и будет героем наших дней, потому что в этом разряде людей встречаются куда более настоящие, чем те, которых так неразборчиво награждают этим эпитетом. Несомненно, Кавказский корпус насчитывает их немало, но редко кто умеет их разглядеть. Однако капитан появляется в этом сочинении как надежда, так и неосуществившаяся, и господин Лермонтов не сумел последовать за этим благородным и таким простым характером; он заменяет его презренными, очень мало интересными лицами, которые, чем наводить скуку, лучше бы сделали, если бы так и оставались в неизвестности – чтобы не вызывать отвращения».

Как правило, обличители самодержавия опускают первые замечания высокопоставленного читателя, свидетельствующие о его искреннем желании дать объективную оценку роману, и цитируют лишь последнюю часть письма, да еще с подобными комментариями: «Строки царского письма о романе Лермонтова наполнены ненавистью, которую породило убеждение, что поэта невозможно ни „образумить“, ни заставить смириться. Николай I увидел, что Лермонтова ему не сломить. Оставалось одно, избавиться от него…»

Но, перечтя еще раз письмо, спросим себя: где же тут ненависть? Неудовольствие – да, есть. Глава государства надеялся, что в романе, который, по его мнению, был «хорошо написан», появятся герои, которые подадут положительный пример его подданным. Увы, надежда не оправдалась, точнее – оправдалась лишь частично. Послушаем явно не зашоренного специалиста-литературоведа П. Ульяшова:

«Слова императора о том, что такие романы портят нравы и рождают презрение и ненависть к роду человеческому, удивительным образом совпадают со многими вульгаризаторскими рецензиями на книги о героях иных времен… Интересно, однако, что Николай отнюдь не все отверг в романе. Героя времени он увидел в другом персонаже: „Характер капитана прекрасно намечен. Когда я начал эту историю, я надеялся и радовался, что, вероятно, он будет героем нашего времени, потому что в этом классе есть гораздо более настоящие люди, чем те, кого обыкновенно так называют. В Кавказском корпусе есть много подобных людей, но их слишком редко узнают…“

Итак, царь не принял Печорина… и нашел „прекрасно намеченным“ Максима Максимыча. Но Максим Максимыч и у нас вызывает самые добрые симпатии, царь же, очевидно, увидел в нем человека прежде всего правильного, нравственного, благонадежного. „Наметив“ этот характер, Лермонтов, однако, в герои времени вывел Печорина и этим оскорбил вкус царя».

Кстати сказать, в своем отношении к Печорину Николай Павлович был отнюдь не одинок. Вот мнение другого современника, который спрашивает, зачем Лермонтов «истратил свой талант на изображение такого существа, каков его гадкий Печорин?». Так отозвался о романе не какой-нибудь темный обыватель, а один из образованнейших и просвещенных людей начала XIX века, друг Пушкина Вильгельм Кюхельбекер. Так что стоит ли обвинять в неприятии героя лермонтовского романа императора, который образование имел военно-инженерное, в Царскосельском Лицее не учился и лекций лучших профессоров словесности не слушал?

Попытку решить судьбу непокорного поэта видят в последних строчках письма: «Счастливый путь, господин Лермонтов, пусть он, если это возможно, прочистит себе голову в среде, где сумеет завершить характер своего капитана, если вообще он способен его постичь и обрисовать». Но и здесь увидеть какую-либо угрозу может только очень предвзятый ум. Непредвзятый же взгляд найдет лишь желание видеть автора романа полезным своему государству.

Эпизод пятый. «…Завершением жестокого умысла Николая I явилось последнее „высочайшее“ запрещение Лермонтову отлучаться от своего полка». Это продолжение высказывания Э. Герштейн о переводе Михаила Юрьевича в Тенгинский пехотный полк. Действительно, этот факт, как и некоторые другие сопутствующие ему события первой половины 1841 года, дают противникам самодержавия прекрасную возможность говорить о ненависти царя к поэту и жестоком преследовании его. Ну как же: император собственноручно вычеркнул Лермонтова из наградных списков, распек кавказское начальство за то, что оно дало ссыльному офицеру возможность отличиться в экспедиции против горцев, и категорически запретил ему впредь отлучаться из полка. Да еще в довершение всего военный министр, по распоряжению самодержавного самодура, выслал Лермонтова из столицы в 48 часов. Тут уж ничего не скажешь: гонения так гонения…

Но присмотримся к ситуации повнимательнее. И начнем с последнего.

Распоряжение о высылке Лермонтова из столицы, где он находился в законном отпуске, последовало 11 апреля. А отпускной билет ему был выдан еще 14 января на два месяца, то есть до середины марта. Правда, 31 марта император удовлетворил просьбу бабушки Елизаветы Алексеевны и продлил отпуск ее внуку до 13 апреля. Не до бесконечности же находиться ему в отпуску! Вот и поступило предписание – отправить засидевшегося в столице поручика к месту его службы. И ничего более здесь не стоит усматривать!

Теперь – насчет отказа в награде. Предлагая поощрить Лермонтова орденом Св. Станислава 3-й степени, кавказское начальство нарушило совсем недавний приказ императора – не представлять к наградам отличившихся на Кавказе офицеров чином ниже капитана. Такое своеволие, конечно же, не могло не возмутить самодержца, гнев которого был направлен не столько на поручика, сколько на его начальников, которые, мало того что позволили ему отлучиться из полка в экспедицию, так еще ходатайствуют о поощрении его вопреки распоряжению свыше! Неудивительно, что царь вычеркнул из наградного списка фамилию Лермонтова, как, кстати сказать, и фамилии нескольких других офицеров, включенных туда вопреки его распоряжению.

И наконец, относительно запрета на отлучку из полка, который содержался в распоряжении: «…Велеть непременно быть налицо во фронте, и отнюдь не сметь под каким бы ни было предлогом удалять от фронтовой службы при своем полку». Стараясь представить это распоряжение как очередную кару ненавистного поэта, сочувствующие ему авторы никак не могут договориться между собой, в чем же тут карающий смысл.

С одной стороны, как уверяла, в частности, Э. Герштейн: не позволяя направлять Лермонтова в экспедиции, где была возможность отличиться, «царь отказывал Лермонтову в выслуге – мера, которая применялась к самым опасным или государственным преступникам».

С другой (эту точку зрения высказал С. Андреев-Кривич) – царь обязывал опального поручика находиться в полку, который должен был очень скоро принять участие в важной операции: «Таким образом, Лермонтов в своем полку должен был нести именно фронтовую, а не какую-либо иную службу (например, в штабе): приказание царя заставляло его быть в строю, т. е. в случае боя непосредственно участвовать в боевых операциях». Сторонники подобной версии забывают, что, участвуя в боевых операциях, офицер получает возможность проявить себя, заслужив награду и повышение в чине. Так что нахождение в полку во время боевых действий в этом смысле ничем не хуже участия в экспедиции.

Английский профессор-славист Лоренс Келли в распоряжении царя углядел совсем иное: «Фраза Николая I „фронтовая служба“ в XIX веке означала не линию фронта, как это принято сейчас, а строевую выучку… Назначение Лермонтова касалось не действующих батальонов, а двух резервных, где ему предстояло заниматься подготовкой рекрутов. Его Величество, похоже, умышленно обрекал вспыльчивого кавалериста на унизительное положение службой, сберегающей жизнь боевому офицеру».

Ту же мысль высказывает и В. Бондаренко: «Ясно, что при всей нелюбви к Лермонтову император Николай Первый дуэль не организовывал. Скорее, наоборот, хотел загнать поэта в кавказскую глушь и не выпускать ни в какие столицы».

Как видим, разнобой в оценке распоряжения Николая – полнейший, но цель одна-единственная – выставить Лермонтова жертвой самодержавия.

Думается, ближе к истине весьма резонный и взвешенный взгляд на ситуацию, который высказывает А. Марченко:

«Получив на высочайшее утверждение приговор (по делу о дуэли с Барантом), Николай сам выбрал полк – Тенгинский, а на пакете, в котором было прислано решение генерал-аудитора, приписал: „Исполнить сегодня же“. Факт, казалось бы, настолько красноречивый, что даже комментарии не требуются. Однако делать на этом основании из государя злодея было бы все-таки не историчным. Тенгинский пехотный считался самым исправным и славным из кавказских полков, а воспитание посредством настоящей фронтовой службы – верным средством от пагубного легкомыслия и неприличной в „государстве порядку“ ветрености.

Это во-первых. Во-вторых. Выбирая для провинившегося гусара исправительный полк, Николай и мысли не допускал, что операция, в которой эта воинская часть должна стать основной победительной силой (так называемая „убыхская экспедиция“, предполагающая проникновение вглубь гор на территорию черкесского племени убыхов), обречена на провал. …И если господин Лермонтов настолько не дорожит жизнью, что позволил „французишке“ запутать себя в дуэльную мерзопакость, так пусть уж лучше рискует в деле, которому суждено принести славу Отечеству».

Ту же цель, думается, преследует и запрещение покидать полк – пусть поручик повоюет там, где требуется его воинское умение – то самое, которое хотели отметить наградой. Следует сказать также, что в 1837 году к Тенгинскому полку были прикомандированы Монго-Столыпин и Мартынов, отправившиеся на Кавказ совершенно добровольно. Вместе с полком они проделали труднейший поход, в котором десятки раз могли погибнуть. Однако почему-то никто этим не возмущался и слез не проливал!

Таким образом, внимательно и непредвзято рассмотрев известные обстоятельства весны и начала лета 1841-го, мы увидим, что так называемые «ненависть» и «гнев» императора есть не более чем его недовольство нарушениями различных правил поведения, которые он установил для своих подданных. Отсюда и более или менее резкая реакция в каждом из этих случаев. В подтверждение этой мысли сошлемся на мнение А. Марченко: «Читателю, недостаточно отчетливо представляющему себе психологическую и бытовую атмосферу тех лет, подобная реакция может показаться болезненно-маниакальной. Но это, увы, не так: ничего исключительного в поведении Николая нет и на этот раз. Нет даже пресловутого самодурства. Есть лишь маниакальная приверженность уставу и порядку – черта, кстати, характерная для всех сыновей Павла I».

Пренебрежение Порядком – вот что, по мнению императора, главное в поведении поручика Лермонтова, вызвавшее и его гибель.

Эпизод шестой. П. П. Вяземский в своих воспоминаниях передавал такой факт: «Летом во время красносельских маневров приехал из лагеря к Карамзиным флигель-адъютант полковник конногвардейского полка Лужин (впоследствии московский обер-полицмейстер). Он нам привез только что полученное в главной квартире известие о смерти Лермонтова. По его словам, государь сказал: „Собаке – собачья смерть“».

Сколько радости доставляет эта, якобы сказанная императором, фраза врагам самодержавия! Ее на все лады склоняли в XIX веке фрондирующие современники поэта, порою произвольно переиначивая фразу – «Туда ему и дорога». Ее повторял едва ли не каждый, писавший о гибели Лермонтова в XX столетии. Но вот наступил XXI век и, наконец, послышался разумный голос серьезного исследователя Д. А. Алексеева, который рекомендовал обратиться к словарю и узнать истинный смысл французской фразы «Тelle vie, telle fin (mort)», произнесенной Николаем Павловичем: «Если бы эта фраза воспринималась как в дословном цивилизованном переводе с французского „Какова жизнь, такова и кончина“ (Французско-русский словарь, извлеченный из новейших источников В. Эртелем. СПб., 1842. Т. 2. С. 384) – то она, разумеется, не получила бы в тогдашнем обществе столь сильного отклика».

Наверное, лингвистам и фольклористам стоит совместно поискать, когда и почему это французское выражение приобрело у русских столь резкий, даже грубый смысл. Но император, конечно же, произнося его, имел в виду дословный смысл – «как жил, так и окончил (умер)». То есть жил, постоянно нарушая Порядок, и умер не так, как положено человеку этот Порядок соблюдающему, – не на поле брани, не от болезни, а преступив закон, категорически запрещающий дуэли.

Можно углубляться и в другие, менее значительные эпизоды, поднимаемые на щит противниками самодержавия, такие как раздражение царя по поводу стихотворения Лермонтова «1 января», недовольство Николая Павловича и его брата присутствием Лермонтова на балу у графа Воронцова-Дашкова зимой 1841 года и т. п. Но едва ли и там обнаружим весомые причины для ненависти царя и его желания физически уничтожить Лермонтова. А главное (и это не раз повторяли противники версии о причастности самодержавия к гибели поэта), ни император, ни шеф жандармов Бенкендорф, как бы они ни относились к Лермонтову, ни в коей мере не могли – прямо или косвенно – повлиять на преддуэльную интригу. Хотя бы потому, что просто не знали о нахождении Лермонтова в Пятигорске. В Петербурге об этом стало известно уже после дуэли.

Однако их оппоненты не хотят прислушиваться к голосу разума. Пусть это так, говорят они, но в Пятигорске были люди, которые хорошо знали об отношении к Лермонтову императора! И вот они-то, желая угодить царю, погубили поэта. Опровергнуть подобное утверждение уже не так просто. Ведь в козни таких врагов поверить действительно легче, чем в ненависть царя. А проверить эту версию труднее – хотя бы потому, что никто не пытался толком объяснить, кто же они, эти враги. Что ж, придется внимательно посмотреть на жителей и гостей Пятигорска, чтобы найти среди них врагов поэта, если они действительно существовали.

Ищем пятигорских врагов

Имелись ли в Пятигорске люди, желавшие порадовать императора преследованием неугодных ему лиц?

Прежде чем ответить на этот вопрос, спросим, а были ли в Пятигорске лица, неугодные императору? Оказывается, сколько угодно! Причем немалую часть их находим как раз в лермонтовском окружении – практически каждая более или менее заметная личность из друзей и приятелей поэта по той или иной причине вызывала неудовольствие, а то и гнев самодержца. Скажем, Столыпина он не любил за слишком эффектную внешность, делавшую того соперником монарха в дамском обществе. Да еще есть сведения и о том, что Монго вместе с компаний друзей упрятал от его величества некую даму, на которую тот имел виды. Чем не повод для вражды?

Князь Сергей Трубецкой наказывался Николаем Павловичем неоднократно и очень сурово за малейшую «шалость», которая любому другому сошла бы с рук. Значит, была для этого какая-то причина, и она, несомненно, позволила бы императору порадоваться лишнему поводу наказать князя «на всю катушку». Но, как известно, никто, решительно никто не пытался втянуть Трубецкого в дуэльную интригу!

Руфин Дорохов. Вот уж кто испытал монарший гнев, да не раз! По крайней мере дважды он был разжалован в рядовые. Но жил себе и жил, пока много позже не был зарублен горцами. А полковник Безобразов? Ведь, как гласит легенда, он попал на Кавказ потому, что самому императору дал пощечину за посягательство на честь жены. Да за такое… И, тем не менее, Безобразов даже повышался в чинах. Товарищ Лермонтова по юнкерской школе Павел Гвоздев, который тоже находился тогда в Пятигорске, был отдан в солдаты и отправлен на Кавказ: формально – за грубость командиру, фактически – за сочувствие высланному Лермонтову. Был отдан в солдаты и лечившийся здесь тем летом однокашник поэта по Московскому университету Яков Костенецкий, участвовавший в антиправительственном кружке. Юнкер Александр Бенкендорф всё никак не становился офицером, несмотря на родство со всесильным шефом жандармов. Князя Владимира Голицына называли «вечным полковником» – стало быть, Николай имел основания отказывать ему в повышении. Даже полковника Траскина, вполне лояльного и преданного ему служаку, император несколько раз вычеркивал из списка представленных к повышению. Значит, тоже был им не доволен. А уж декабристы!..

Словом, почти любой, кого ни возьми, годился для того, чтобы, уничтожив или скомпрометировав его, заслужить монаршую милость. Но почему-то никому другому из «ненавидимых» императоров личностей не пытались устроить дуэль – только Лермонтову. Почему?

Предположим, что ненависть пятигорских врагов Лермонтова, существуй они на самом деле, вызывал острый язык поэта, а также его «шалости» и «гусарские выходки». Но ведь завидным острословием в лермонтовском окружении отличались многие. Так, о князе Александре Долгоруком говорили, что «язык у него был как бритва». Слава острослова сопровождала и Льва Пушкина: «К нам присоединился Л. С. Пушкин, – вспоминала Эмилия Шан-Гирей, – который так же отличался злоязычием». Несомненно, что и остальные представители светской молодежи могли и сказать острое слово, и бросить обидную шуточку. Мы просто мало знаем о том, что вытворяли в Пятигорске Дорохов, Трубецкой, братья Долгорукие, Ламберт и прочие.

Чем еще мог Михаил Юрьевич так уж выделяться из своего окружения? Может быть, мифических врагов раздражало то, что он как-то подчеркивал свою значимость? Нет, о подобном его поведении ничего не известно. Это мы сегодня выделяем Лермонтова среди прочих, зная о его необыкновенном поэтическом даре. А тогда и всем остальным в компании было чем выделиться. Например, благодаря своей высокой или знаменитой родне, как Льву Пушкину, князю Васильчикову, юнкеру Бенкендорфу. Или своими дерзкими, даже порой вызывающими поступками, какими прославились Дорохов, Безобразов, Трубецкой. Так что и здесь Лермонтов, даже имей он такое желание, не мог особенно отличаться от окружающих приятелей.

Конечно, Лермонтов писал стихи. Но этим тогда «грешили» многие. Уже в XX веке Александр Аркадьевич Столыпин писал в своей «Семейной хронике»: «В то время все не только писали стихи, но стихотворное искусство входило в образование юношества, как обязательный предмет, наравне с музыкой и рисованием. Теперь стихотворное творчество мальчика было бы отмечено как исключительное призвание, но тогда это было общим правилом». Не забудем, что видной фигурой в лермонтовской компании был Лев Пушкин, брат уже признанного великим поэтом Александра Сергеевича, который и сам бойко рифмовал. Не забудем, что рядом с Лермонтовым находился тем летом Дмитриевский, имевший славу поэта. Наконец будем помнить о том, что стихи писали также Дорохов, Раевский и Мартынов. Конечно, разницу между ними и Лермонтовым в то время уже понимали, но – немногие. И эти немногие знали цену его дара, нуждавшегося в бережном отношении, – такие люди, конечно же, не стали бы желать ему смерти. Для всех же прочих, которые стихов Лермонтова не читали, он на общем фоне даже своим поэтическим даром не выделялся.

Но попробуем все же принять на веру соображения о враждебном окружении поэта, которые содержатся в книге П. Висковатова: «Некоторые из влиятельных личностей из приезжающего в Пятигорск общества, желая наказать несносного выскочку и задиру, ожидали случая, когда кто-нибудь, выведенный им из терпения, проучит ядовитую гадину». Последние слова Висковатов снабжает примечанием: «Выражение, которым клеймили поэта многие. Некоторые из современников и даже лиц, бывших тогда на водах, говоря о нем, употребляли эти выражения в беседе со мною».

Любопытно, что профессор не назвал ни одного конкретного имени. И потому его последователям пришлось тщательно разыскивать гипотетических недругов поэта. Одним из них стали считать князя В. Голицына, будто бы поссорившегося с Лермонтовым и его компанией из-за известного бала. Но эту ситуацию мы подробно рассмотрели, говоря о бале у Грота Дианы. И убедились, что ни о каких враждебных действиях полковника против Лермонтова говорить не приходится.

В число лиц, враждебно настроенных к Лермонтову, пытались включить и полковника Траскина, начальника штаба войск Кавказской линии. Что ж, фигура подходящая. Обладатель весьма непривлекательной внешности, отличавшийся «безобразием лица и уродливою тучностью», он представлялся и носителем непривлекательных человеческих качеств. Подхалим, чинодрал, казнокрад, интриган – таким предстает начальник штаба войск Кавказской линии и Черномории в работах С. Андреева-Кривича, В. Нечаевой, Т. Ивановой, Э. Герштейн. Словом, донельзя гнусная личность! Неудивительно, что он преследовал опального поэта и своими руками плел сети интриг, которые привели к роковой дуэли. И хорошо, что в последнее время В. Вацуро, Д. Алексеев, В. Захаров развеяли большинство наветов на Траскина.

Так, разоблачителям Траскина были очень подозрительны частые приезды полковника в Пятигорск накануне дуэли. Вот, например, что пишет С. Андреев-Кривич:

«…Траскин систематически приезжал в Пятигорск из Ставрополя. В письме к Граббе от 18 июня 1841 г. он… сообщает, что врачи ему предписали шестинедельное лечение щелочными водами, и пишет, что 5 июля, для сопровождения жены Граббе, отправится к Кавказским водам. 4 июля он подтверждает, что выедет 5. До настоящего времени было известно только, что Траскин находился в Пятигорске 16 июля, уже после дуэли… Теперь же становится ясным, что Траскин бывал в Пятигорске и в то время, когда дуэль подготовлялась.

Прекрасно сообразив еще в предыдущем, 1840 г., что значило распоряжение определить Лермонтова в Тенгинский полк, Траскин имел полную возможность быть весьма деятельным в отыскании тех средств, которые отвечали бы намерениям царя относительно поэта».

Приученный ко всеобщей подозрительности исследователь не решается поверить в правдивость упоминаемых Траскиным причин его приездов на Воды – желания с помощью минеральных вод облегчить свои страдания и помочь в том же супруге своего начальника. Между тем обе причины были достаточно основательны: Траскина и в самом деле очень мучила подагра, которая, по мнению врачей, могла вообще лишить его возможности передвигаться. Да и мадам Граббе, серьезно больная, нуждалась в сопровождении достаточно заботливого спутника, каким был подчиненный ее супруга.

Так что, поверив Траскину, увидим: приезжая в Пятигорск, он был озабочен делами лечебными, а вовсе не интригами против Лермонтова. И не имел ни малейшего желания погубить поэта, поскольку относился к нему очень благожелательно. Доказательства? Во-первых, не стоит забывать, что начальник штаба имел ранее самое непосредственное отношение к оформлению документов на представления поручика Лермонтова к наградам за боевые заслуги. И будь он недругом Михаила Юрьевича, наверняка сумел бы сделать так, чтобы документы не попали в Петербург.

Еще важнее отметить, что полковник оказался близок так называемому «ставропольскому кружку», в который входили лучшие представители кавказской военной элиты, отмеченные достаточно высоким уровнем интеллекта, среди которых было немало «ермоловцев». А. Дельвиг, оказавшись в Ставрополе в том же доме, отметил, что Траскин был здесь «совершенно своим человеком». Именно Траскину адресует Граббе свои сожаления по поводу смерти Лермонтова: «Несчастная судьба нас, русских. Только явится между нас человек с талантом – десять пошляков преследуют его до смерти. Что касается до его убийцы, пусть на место всякой кары он продолжает носить свой шутовской костюм». Это – ответ на письмо Траскина, и, как справедливо считает В. Э. Вацуро: «…он весьма знаменателен: Граббе знал, что его корреспондент сочувствует Лермонтову, а не Мартынову, и что к нему в этом случае можно обращаться как к единомышленнику».

Другим поводом для обвинения Траскина служат его слова из сообщавшем о дуэли письма к Граббе: «В заключение имею честь донести, что я, на основании приказания г. военного министра, донес о сем происшествии его сиятельству (то есть военному министру), дабы князь Чернышев известился о сем происшествии в одно время с графом Бенкендорфом, которому донес о сем штаб-офицер корпуса жандармов здесь находящийся».

Траскин имеет в виду, что если бы донесение было послано через Тифлис, как полагалось по субординации, то Чернышев получил бы его позже, чем Бенкендорф, которому донесено прямо в Петербург. Поэтому он извещает начальника о том, что воспользовался разрешением военного министра в срочных случаях посылать сообщения прямо ему, минуя Тифлис. Но жаждавшая изобличить самодержавие в подготовке гибели Лермонтова Э. Герштейн посчитала, что слова эти доказывают, будто существовал некий особый приказ Чернышева – сообщить ему немедленно, когда совершится убийство Лермонтова, о подготовке которого он якобы знал.

Стоит поблагодарить С. Андреева-Кривича, который в те годы все же рискнул разъяснить это недоразумение. Тем не менее поведение Траскина во время следствия по делу о дуэли подверглось яростным нападкам. Он обвинялся в том, что привлек к следствию находившегося в Пятигорске жандармского подполковника Кушинникова, что лично направлял ход следствия, подсказывая секундантам и Мартынову, как отвечать на задаваемые вопросы. Объективный анализ действий полковника не позволяет обвинять его в желании направить следствие по ложному пути и выгородить убийц Лермонтова. Ведь советы Траскина секундантам вовсе не преследовали цель избавить их от наказания.

Таким образом, рассматривая личность полковника с позиций дня сегодняшнего, мы видим, что сквозь созданную недругами оболочку карьериста, интригана и казнокрада просвечивает его истинный облик – порядочного человека, много сделавшего для уважаемого им поэта и офицера.

Особенно заманчивым казалось связать с гибелью Лермонтова жандармского подполковника А. Н. Кушинникова, который как раз тогда прибыл в Пятигорск с неким специальным заданием. По мнению самых активных разоблачителей козней III Отделения, задание касалось судьбы опального поэта. Так, И. Андроников утверждает: «Распорядившись о том, чтобы Лермонтов в сорок восемь часов покинул столицу и ехал к своему полку, Бенкендорф отдал секретное предписание жандармскому подполковнику Кушинникову неотступно наблюдать за поэтом».

Но насколько это и подобные ему утверждения соответствуют действительности? Начнем с того, что, как мы выяснили ранее, ни император, ни граф Бенкендорф ненависти к поручику Лермонтову не испытывали. Разве что некоторое недовольство его поведением, а также сочинением стихов и прозы, которые не всегда соответствовали их представлениям о том, какой должна быть российская словесность. Стало быть, у них отсутствовали и мотивы для секретного задания Кушинникову, связанного с судьбой поэта. Но, даже если бы такие мотивы имелись, секретного задания относительно Лермонтова подполковник все равно не получил бы, поскольку к моменту его выезда из столицы в Пятигорск – а это случилось, ориентировочно, 22 апреля – никто и предположить не мог, что опальный поручик вместо Тенгинского полка окажется на Водах.

Тогда зачем же ехал Кушинников в Пятигорск? Оказывается, его задание лежало в общем русле уже давно (с 1834 года) и регулярно ведшегося жандармами секретного надзора за публикой, собиравшейся в летние месяцы на Водах. Ведь на Кавказе встречалось немало всяких опасных для существовавшего правопорядка личностей. Это переведенные сюда из Сибири декабристы и иные государственные преступники, для которых Кавказ стал «теплой Сибирью». Это разжалованные офицеры и просто офицеры, зараженные вольнодумством, которых «сплавили» подальше от столицы. Это сосланные сюда участники польского восстания 1831 года и еще многие категории подозрительных лиц.

Летом 1841 года для строгого надзора имелось к тому же чрезвычайное обстоятельство: сведения о некоем тайном обществе в Пятигорске и злоумышленном заговоре на Кавказе. «На Минеральных водах, – отмечает Д. Алексеев, – заговорщикам нетрудно было затеряться среди посетители со всей России, незаметно встречаться с офицерами из действующих отрядов и узнавать от них сведения о боевых действиях и потерях, которые потом разносили по всей империи. …Военные неудачи и слухи власти относили на счет деятельности членов злоумышленного сообщества из числа ссыльных государственных преступников и поляков, скрывающихся в толпе отдыхающих, при попустительстве местных властей».

Никаких заговоров и тайных обществ Кушинников в Пятигорске не обнаружил, но для того, чтобы прийти к этому выводу, потрудиться ему пришлось изрядно. Из донесений Кушинникова составилось дело, содержащее почти 300 (!) страниц рукописного текста. Так что судите сами: до Лермонтова ли ему было в те тревожные дни? И известие о поединке со смертельным исходом стало для него, как и для всех прочих, явной неожиданностью.

Об отсутствии у жандарма внимания к Лермонтову до дня роковой дуэли вполне убедительно говорят и приведенные Д. Алексеевым заголовки его донесений в Петербург: 15 мая – «О содержании мостов, дорог и переправ чрез реки в Войске Донском». 6 июля – «Список посетителей Пятигорска и Кисловодска». 16 июля – «О дуеле бывшей в Пятигорске между отставным Маиором Мартыновым и поручиком Лермантовым». 8 августа – «О дуэле бывшей между Маиором Мартыновым и Поручиком Лермантовым». 8 октября – «О посетителях Кавказских минеральных вод».

Как видим, до 15 июля и после 8 августа о Лермонтове – ни слова. В статье Д. Алексеева имеются документальные данные, опровергающие и версию «о нашествии голубых мундиров» в Пятигорск, которую с удовольствием развивали лермонтоведы, опираясь на воспоминания декабриста Н. Лорера. Большому количеству жандармов просто неоткуда было взяться, поскольку, согласно официальным данным, в Кавказской области числился подполковник Юрьев и в его канцелярии – 2 штатных писаря, а ставропольскую жандармскую команду составляли: начальник, штабс-капитан Полесский-Шепило, один унтер-офицер и 23 рядовых, которые годились лишь для охраны и конвоирования преступников. Кого из них могли послать для устрашения курортной публики?

Но, хотя Кушинников никаким боком не участвовал в заговоре против Лермонтова, его присутствие в Пятигорске на судьбу поэта все же повлияло, причем не в худшую сторону. Как считает Д. Алексеев, присутствие столичного жандарма вынудило полковника Траскина дозволить поэту остаться в Пятигорске: «25–26 июня Траскин находился в Пятигорске, где, несомненно, виделся с Ильяшенковым и Кушинниковым – в эти дни они завершали составление итогового списка посетителей для III Отделения, где непременно значились бы Лермонтов и Столыпин. Поэтому начальнику штаба, перед отъездом 27 июня в Ставрополь, не оставалось иного выбора, как узаконить пребывание „за болезнью“ Лермонтову и Столыпину в Пятигорске „впредь до излечения“…»

В рапортах Кушинникова по поводу поединка сам поединок описан хоть и кратко, но достаточно обстоятельно, а главное – объективно. И конечно, они не содержат даже намека на какое-либо участие их автора в преддуэльных интригах. Думается, столь же непредвзятым было и участие Кушинникова в следствии по делу о дуэли.

Завершая разговор о «тайной миссии Кушинникова», отметим, что даже если бы Бенкендоф обладал экстрасенсорными способностями и, сумев предугадать появление Лермонтова там, где будет находиться Кушинников, поручил бы тому организовать интригу, ведущую к поединку, то Александру Николаевичу пришлось бы лично уговаривать Мартынова вызвать Лермонтова на дуэль, а может быть, и самому сразить поэта метким выстрелом. Ведь у подполковника просто-напросто не нашлось бы союзников для выполнения задания шефа, ибо не было в Пятигорске сил, враждебных опальному поручику.

Ну а «мерлинисты», о которых, с легкой руки Мартьянова, пишут некоторые авторы?

Разбираемся с «мерлинистами»

Соперничавший с Висковатовым Мартьянов попытался персонифицировать не названных профессором пятигорских врагов поэта, связав их с известной жительницей Пятигорска, вдовой генерал-лейтенанта С. Д. Мерлини Екатериной Ивановной. Согласно Мартьянову, возглавляемые ею «мерлинисты» представляли собой некую сплоченную группу, действовавшую против Лермонтова энергично, слаженно, целенаправленно. Вот, к примеру, как выглядело, по Мартьянову, их поведение после того, как якобы подстрекаемый ими Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль: «Мерлинисты торжествовали. На их улице был праздник. Они появлялись там и здесь и старались при случае подлить в огонь масла. Мартынов был принят гласно под их покровительство. За ним признали обиженную сторону и право вызова. „Он иначе поступить не мог, – восклицали они авторитетно, – ведь нужно же, наконец, кому-нибудь и образумить этого зарвавшегося мальчишку!“»

Сложив вместе соображения Мартьянова и Висковатова, позднейшие биографы и исследователи творчества Лермонтова продолжали развивать легенду о зловещих интригах находившихся в Пятигорске представителей столичной и местной аристократии, которые и привели к гибели поэта. Одни, в духе Висковатова, неопределенно говорили, что «…скорее всего, этими подстрекателями были представители аристократической столичной публики, с которыми встречался Николай Соломонович в городе и в салоне Мерлини» (М. Давидов). Другие, вслед за Мартьяновым, прямо клеймили «мерлинистов»: «Была лютая ненависть к поэту Николая I. Была лютая ненависть мерлинистов, которые уловили озлобленность двора и готовы были выполнить волю монарха» (И. Кучеров и В. Стешиц).

Но кто такие «мерлинисты»? Откуда взялись? Когда и как сумели сорганизоваться и начать свои гнусные дела? Единственным ли результатом их деяний была гибель Лермонтова? Насчет этого ничего не говорит ни Мартьянов, ни его последователи. Что ж, поищем сами. И для начала попробуем определить, кого все же можно отнести к «мерлинистам»?

Среди гипотетических недругов поэта мы видели Голицына, Траскина, Кушинникова. И всё – больше нигде ни одной фамилии! Как и о том, существовали ли «мерлинисты» в предыдущие годы, или же их породило появление Лермонтова. Какими еще злодействами отметили они свое существование? Почему до лета 1841 года не нашли достойного объекта для расправы?

Уже отсутствие каких-либо конкретных сведений о «мерлинистах» заставляет сомневаться в их существовании. Но все же допустим, что злодеи существовали. Каковы главные приметы этой публики? Наверное, солидный возраст, высокое общественное положение, дающее доступ к дворцовым тайнам, и, наконец, патологическая ненависть к Лермонтову, заставляющая называть его «ядовитой гадиной».

Начнем с местных жителей. Пожилых людей среди них было более чем достаточно. Но, вопреки утверждениям Висковатова об «аристократических компаниях пятигорских жителей», таковых просто не было, что заметил еще Мартьянов, справедливо указавший, что даже самые высокопоставленные пятигорчане происходили из выслужившихся армейских офицеров.

В самом деле, высокий социальный статус имели в Пятигорске только две дамы, две генеральши – вдова генерал-лейтенанта Мерлини и супруга генерал-майора (служившего тогда вдалеке от Пятигорска – в Варшаве) Верзилина. Имелись еще два лица, имевшие довольно высокий гражданский чин статского советника (промежуточный между полковником и генерал-майором), – Ребров и Давыдов, но последнего к 1841 году уже не было в живых. Все прочие жители Пятигорска – это средней руки офицеры и чиновники чином не выше майора или коллежского асессора, их вдовы и дочери, а также купцы, мещане, немногочисленное духовенство, ремесленники, отставные солдаты и дворовые крепостные люди.

Ни один из жителей Пятигорска не был осевшим здесь приезжим из столицы. Ни один не являлся титулованной особой. Практически не имелось среди них и владельцев крупной земельной собственности – единственное исключение составлял А. Ф. Ребров, получивший поместье в приданое за женой. Не было и очень состоятельных людей. Даже сама генеральша Мерлини, считавшаяся далеко не бедной, своего состояния не имела и владела всего лишь четвертой частью наследства умершего супруга, доставшейся ей после раздела с тремя братьями генерала.

У всех же прочих офицеров и чиновников жалованье было небольшим, о пенсиях вдов и сирот и говорить нечего. Словом, все это была мелкота, по отношению к которой люди из лермонтовского окружения (в основном, титулованные дворяне, представители знаменитых аристократических родов, отпрыски известнейших в России или влиятельных людей) находились на недосягаемой высоте. Думать об интригах против кого-либо из них местные едва ли посмели бы – разве что могли недовольно «пошипеть» втихомолку да посплетничать об их, случалось, несдержанном поведении! К тому же и о явных недоброжелателях Лермонтова среди жителей Пятигорска никаких сведений нет. Единственное исключение – священник Василий Эрастов, о котором речь – впереди. Стало быть, «мерлинистов» надо искать среди людей приезжих.

Как мы уже отмечали, в начале сороковых годов, согласно документальным источникам, пятигорчане сдавали приезжим около пятисот комнат, где могло разместиться одновременно едва ли более полутора тысяч человек. Данные за ряд предыдущих лет подтверждают, что число приезжих хотя и колебалось по годам, но не превышало этого количества. Число полторы тысячи, кстати, называет в своих воспоминаниях А. Арнольди. Правда, он говорит о числе приехавших на лечение «семейств», но тут явно ошибается: полторы тысячи семейств – это как минимум три-четыре тысячи человек, а они попросту не поместились бы в тогдашнем Пятигорске.

Статистика разных лет показывает, что «благородных особ» среди приезжих насчитывалось, как правило, не более трети – остальные две трети составляли прислуга, приезжий работный люд, «нижние чины» Кавказской армии. Таким образом, и в сезон 1841 года привилегированных больных не могло быть более пятисот человек. Значительную часть их, как свидетельствуют воспоминания, в частности, Н. Туровского, составляли «пехотные жалкие армейцы, которых сперва выставляют черкесам, как мишень, а потом калеками присылают лечить на воды», а также «помещики в венгерках, с усами и без причесок; они пожаловали так, от нечего делать: поиграть в карты и отведать кахетинского».

Допустим, «значительная часть» приезжих в виде «кавказских офицеров» и «степных помещиков» – это человек триста. Значит, всех остальных – провинциальных и столичных дворян, чиновников, военных – никак не могло быть более двухсот. «Главный доктор курортов» Ф. Конради отмечал широкую географию прибывающих на Воды: «…От границ Персидских, так же как из Архангельска и удаленных сибирских стран, приезжают к нам больные, привлеченные славой наших минеральных источников». Пусть каждый дальний уголок России был представлен всего одним-двумя семействами, но этих уголков-то было сколько! Добавим сюда более многочисленных жителей ближайших городов – Тифлиса, Ставрополя, Ростова, Харькова. Определенное количество приезжих поставляла и Москва.

Сколько же «койко-мест» остается на долю петербургских жителей? Немного – десяток-другой, не больше. Кстати сказать, заглянув в списки приезжавших на курорт за некоторые предыдущие годы, увидим, что так оно обычно и бывало. Например, в 1825 году петербуржцев записано одиннадцать. И это еще много: в 1813 году их было всего четыре человека, в 1839 и 1849 годах – менее десятка. Полный список приезжих за 1841 год нигде в литературе не встречается, но, будучи составлен приблизительно, по воспоминаниям и документам, связанным с М. Ю. Лермонтовым, содержит приезжих из столицы немногим более двадцати. Главным образом, это молодые офицеры-гвардейцы, рядовые светские «львы» и «львицы», средней руки чиновники. Причем большинство их входило в лермонтовское окружение и вряд ли могло примкнуть к Мерлини.

Из тех же, кто посещал ее салон, многие ли были близки ко двору и знали об отношении к Лермонтову императора и его окружения? Может быть, и появлялись у Мерлини не упомянутые современниками два-три значительных лица. Но если они и снисходили до посещения провинциального салона увядающей генеральши, то едва ли стали бы участвовать в интригах против Лермонтова, вступив в сговор с мелкой сошкой, составлявшей там большинство. К тому же это были в основном любители карточной игры, которая и привлекала их в дом Мерлини. Занятые игрой люди стали бы отвлекаться на интриги? Едва ли…

Ну а сама генеральша? Мы знаем, что ее не только записали в ярые враги Лермонтова, но и сделали чуть ли не платным агентом жандармов – на основанием ее участия в известной нам истории доктора Майера и поручика Палицына, о которой скажем дальше и увидим: свои сплетни генеральша сообщала не жандармскому – обычному армейскому офицеру. А кто злодейке-генеральше помогал? Приезжий армеец капитан Наумов, а из местных – одна-единственная особа, домовладелица, «вдова надворного советника Кугольт», которая вместе Екатериной Ивановной сплетничала о своих постояльцах. Но даже и ее невозможно зачислить в «мерлинисты», поскольку к 1841 году она уже ушла из жизни. Так что всем твердящим вслед за Мартьяновым о «кознях мерлинистов» надо довольствоваться единственной фигурой – самой Мерлини.

Как же появилась версия об этих объединенных ею врагах поэта? Скорее всего, так. Мартьянов, первым упомянувший о «мерлинистах», очень многие сведения о Пятигорске 1841 года получил, беседуя с квартирным хозяином поэта Василием Ивановичем Чилаевым. Будучи в пятигорском масштабе лицом довольно важным – как-никак майор, человек близкий к комендатуре, – после выхода в отставку он явно потерял свое положение и влияние в городе. Генеральша Мерлини, несомненно, смотрела на него свысока, что, конечно же, Василия Ивановича очень задевало. Мог он недолюбливать Екатерину Ивановну и по какой-то другой причине. И эту свою нелюбовь сохранить и после ее кончины.

Рассказывая много позднее о событиях тех лет приезжему журналисту, Чилаев мог постараться задним числом отомстить генеральше, обвинив ее в интригах против Лермонтова – в частности, сделав ее главой группировки, погубившей поэта. Мартьянов, большой любитель, как мы сказали бы сегодня, «жареного», воспользовался этим и придумал, а может быть, и повторил сказанное Чилаевым словечко «мерлинисты».

А Висковатов? Что заставило его искать еще более высоких недругов поэта? Этот демократически настроенный профессор явно недолюбливал и царскую власть, и близкую к трону сановную аристократию. А также «мундиры голубые», неприязнь к которым, как известно, в его времена была куда больше, чем в лермонтовские. И конечно же, профессор был очень доволен сведениями, собранными среди пятигорских жителей, получивших возможность позлословить в адрес высокомерной приезжей публики. Причем не слишком высокопоставленное «водяное общество», лечившееся пятигорскими водами в середине XIX столетия (выше мы охарактеризовали его состав), профессор, ничтоже сумняшеся, уподобил аристократическим посетителям – даже не Пятигорска, а Кисловодска, – которых мог наблюдать в конце века. И вот этим-то придуманным им самим «влиятельным личностям из приезжающего в Пятигорск общества» Висковатов постарался приписать нелюбовь к поэту, которую могли испытывать разве что дожившие до его времени два-три брюзжащих старца – из тех, что были некогда задеты острым словом Лермонтова.

Что же касается «ядовитой гадины» и «ядовитого покойника» – выражений, которыми, по утверждению Висковатова, клеймили поэта многие, то тут стоит обратить внимание на священника Василия Эрастова, широко известного ненавистника Михаила Юрьевича. Тогда, в 1841 году, он едва ли был способен активно интриговать против поэта – молодой попик, только что прибывший служить в местной церкви, сумел лишь отказаться отпевать погибшего на дуэли Лермонтова да написать донос на священника Павла Александровского, который решился это сделать. А вот позднее он старался пакостить покойнику как мог. Приведем некоторые фразы из воспоминаний Василия Эрастова и его высказываний в печати: «Посреди улицы прошла толпа офицеров: впереди шел один небольшого роста: он довольно злобно и громко хохотал…» «Лермонтов был злой, дрянной человек». «Он был злой, ядовитый насмешник…» «На всех карикатуры выдумывал. Язвительный был…» «Смерти, конечно, не хотели – а так – проучить чрезмерно злого, ядовитого насмешника…»

Сравнив эти фразы с приведенными выше выражениями из сочинения Висковатова, можно легко понять, что не было в Пятигорске никаких «влиятельных личностей», желавших проучить поэта, а был завистник и клеветник, снабдивший приехавшего в Пятигорск профессора сведениями о мифических врагах поэта и вложивший им в уста свои собственные характеристики Лермонтова. Так месть отца Василия даже вопреки его воле помогает разоблачать выдумки о недругах Лермонтова, которых просто-напросто не существовало. Не было никаких «мерлинистов», а были собиравшиеся в доме Мерлини такие же, как она, немолодые люди, которым, возможно, не очень нравилось шумное веселье столичной молодежи, среди которой оказался и Лермонтов. Но это недовольство явно не могло служить основанием для его травли.

Да и, существуй «мерлинисты» на самом деле, они просто не имели возможности совершать те гнусности, которые им приписывают. Их попытки подговорить С. Лисаневича вызвать Лермонтова на дуэль оказались просто мифом, который лопнул как мыльный пузырь после опубликования Д. Алексеевым документа, доказывающего, что того просто не было в Пятигорске. Да и Мартынова настраивать против поэта, как о том часто пишется, они не имели никакой возможности.

Посудите сами. Мартынов лечился в Пятигорске до конца мая. В это время он, разумеется, мог посещать салон Мерлини (если бы имел возможность туда попасть), но вряд ли встречал там столичную публику: май – месяц холодный, дождливый, для лечения пожилых петербуржцев неподходящий. Да и как могли они плести интриги против Лермонтова, которого тогда еще не было в Пятигорске? Потом Николай Соломонович почти месяц лечился «железными водами», в Пятигорске бывал изредка, наездами. А вернувшись сюда в конце июня, сразу же оказался в соседстве с Верзилиными, где были красивые молодые девушки, где собиралась компания его приятелей, где ему было весело и интересно. Стал бы он посещать унылое общество стареющей генеральши? Едва ли. Правда, говорят, Николай Соломонович увлекался карточной игрой. Но это – позднее, когда он женился и остепенился. Пока что ему хватало и тех баталий на зеленом сукне, которые случались в доме Лермонтова. И конечно, этого красавца и щеголя куда больше волновали молодые девицы Верзилины, чем Екатерина Ивановна и ее пожилые приятельницы.

Итак, дорогие друзья, надеюсь, вы убедились, что и в мифических кознях выдуманных пятигорских врагов поэта не стоит видеть причину конфликта Лермонтова с Мартыновым.

Продолжаем поиски

Давайте подведем некоторые итоги. Мы рассмотрели практически все гипотезы, которые были выдвинуты в разное время по поводу роковой ссоры, окончившейся дуэлью и гибелью Лермонтова. Убедились, что истинная причина конфликта не может быть связана со злой волей императора вкупе с Бенкендорфом, с интригами пятигорских недругов поэта, а также с дурным характером самого Лермонтова или старыми обидами Мартынова и, конечно, с происками инопланетян, масонов и иных темных сил. Тогда выходит, что ссора была случайной, вызванной одной из многочисленных шуток Лермонтова? Нет, что-то не верится в такую случайность. Была причина, конечно же была!

Но, прежде чем продолжить ее поиски, подумаем, как избежать ошибок наших предшественников. Одну из них мы заметили: нередко, выдвигая версию ссоры, путали ее причину, повод к ней и мотивы поведения кого-то из противников, повлиявшие на рождение конфликта. Так что не будем считать причиной ссоры фразу «горец с большим кинжалом». Пусть она не столь невинна, как кажется на первый взгляд (в чем мы будем иметь возможность убедиться), все равно это – повод, только повод! Ведь при наличии серьезной причины для ссоры столкновение могла вызвать и любая другая фраза.

Не следует выводить ссору и из особенностей психологии кого-то из участников конфликта – нам должно быть понятно, что эти факторы могли с таким же успехом «сработать» и в другое время, в другом месте, но опять же только при наличии каких-то обстоятельств, способных вызвать ссору.

Еще одна ошибка наших предшественников, уже другого рода – опасение выйти за пределы известных и многократно «обкатанных» лермонтоведением литературных источников. За исключением сугубо научных исследований по конкретным вопросам и публикаций архивных разысканий последних лет, большинство материалов, посвященных поискам причин гибели Лермонтова, имеют весьма ощутимое сходство. Их авторы, словно бы копируя друг друга, бесконечно перебирают одни и те же факты, известные из сочинений Висковатова и Мартьянова, документов военно-судного дела, воспоминаний Васильчикова и нескольких современников, находившихся тогда в Пятигорске, да писем, пересказывающих услышанное от людей, близких к участникам поединка.

Факты эти тасуются по своему разумению, иногда дополняются теми или иными сведениями из других источников, но так или иначе обязательно составляют «малый джентльменский набор», без которого не обходится ни одна работа, написанная на эту тему за последнее столетие. И различаются они между собой лишь яркостью живописания обстоятельств поединка да еще кое-какими субъективными добавлениями, которые чаще всего вызывают гнев корифеев, особенно если автор недостаточно строго следует печатным источникам.

«Quod non est actis, non est in mundo» – «Того, чего нет в документах, не существует». Эта грозная латинская пословица, предваряющая некоторые периодические издания последних лет, явно предназначена для устрашения дерзких крамольников, которым как бы рекомендуют: перебирайте набор известных документальных данных, тасуйте их, раскладываете, как пасьянс, но от них – ни на шаг! И при этом не забывайте подчеркивать, что тайна гибели Лермонтова разгадана быть не может, поскольку у нас слишком мало данных о событиях тех дней.

По этому поводу хочется сказать следующее. Конечно, выявленных достоверных документов не так уж много, но число их растет, и в первую очередь благодаря архивным разысканиям Д. А. Алексеева, который заслуживает величайшей благодарности за находку и публикацию ценнейших архивных данных, связанных с Лермонтовым и его окружением. Пусть порой они даже касаются каких-то мелких, порой незначительных деталей бытия самого поэта и его современников – сложенные вместе, они могут дать очень многое в поисках причин ссоры и дуэли. Так что у нас имеются некоторые возможности для того, чтобы составить документальную основу любой, даже самой смелой гипотезы. И в то же время следует подчеркнуть, что такая гипотеза может – и более того, должна! – строиться на основе не только документов, но и логических рассуждений, даже если они не подкреплены данными из печатных источников.

Ну скажите на милость, какие документы нужны, чтобы быть уверенным в том, что голодный старается утолить голод, а оскорбленный – отомстить? Какие ссылки на авторитеты требуются, чтобы не сомневаться: попав под ливень, человек укрывается от него – не стоять же под дождевыми струями? Какие ссылки на литературные источники должны доказывать нам, что соперничество из-за женщины может сделать даже лучших друзей врагами? Или то, что в экстремальной ситуации люди способны совершать непредсказуемые поступки? Так неужели же без ссылок и сносок мы не имеем права представлять себе поведение Лермонтова, Мартынова и других участников событий в тех житейских ситуациях, которые предшествовали дуэли, а стало быть, могли и привести к ней? Правда, считается, что к Лермонтову нельзя подходить с обычными мерками. И, тем не менее, он все-таки был живым человеком, а не манекеном, скроенным по лекалам сохранившихся документальных свидетельств!

Вот, если случается обратное и кто-то из исторических персонажей поступает вопреки логике человеческого поведения, тут уж обязательно нужны документальные подтверждения. И они, как правило, на такие случаи имеются – ведь отступления от нормы обязательно замечаются и фиксируются окружающими. Ну а если никто ничего из ряда вон выходящего не заметил, значит, все происходило как обычно, и действия тех или иных личностей можно «вычислить» без всяких ссылок на свидетельства современников или уцелевшие документы – достаточно просто спросить себя, как бы мы поступили в данном случае? И, вопреки латинской пословице, считать такие поступки и действия реально существовавшими и пригодными для построения модели происходивших событий.

Единственный критерий тут, который обязательно надо выдерживать, – четкое понимание, насколько наши предположения согласуются с известными и достоверными фактами, то есть с теми, что подтверждены, по крайней мере, двумя независимыми источниками. Если противоречий между такими фактами и построенной нами моделью события или поведения кого-либо нет, то ее можно смело использовать в дальнейшей работе. Конечно, ревнители высокой науки будут твердить о «ненаучности» такого способа добраться до истины. Но без него мы никогда не добьемся результата и будем так же, как наши высокоуважаемые предшественники, в сто первый раз перебирая «малый джентльменский набор» документальных свидетельств, сетовать, что волнующие нас тайны остаются нераскрытыми.

Еще один важнейший фактор, мешавший нашим предшественникам приблизиться к истине, – уже упоминавшаяся оторванность их писаний от реалий пятигорской жизни лета 1841 года. Конечно, многие данные об этом утеряны. И все же в нашем распоряжении имеется достаточно материала, чтобы сделать «привязку» фактов, взятых из литературы, к реальной топографии Пятигорска и известным данным о тогдашней жизни в нем. Кое-какие поправки такого рода, уже сделанные в предыдущих главах, будут продолжены и в последующих. Это позволит не только точнее представить себе преддуэльные и дуэльные события, но и очистить их от шелухи многочисленных легенд и мифов. Чтобы поклонники великого поэта, а тем более будущие авторы не твердили о досках, походя положенных над Провалом по указанию поэта, о шампанском, закупленном для помирившихся дуэлянтов, о дружбе Лермонтова с братьями Ребровыми, о частом посещении им дома генеральши Мерлини, о бретере Дорохове, имевшем 14 дуэлей, о долгих мучительных часах, которые провел Михаил Глебов под дождем у тела убитого поэта, и многом другом, что порою очень мешает увидеть истинную картину происходившего.

Теперь, с учетом всех этих соображений, мы продолжим выяснение того, что же произошло в Пятигорске 15 июля 1841 года, стараясь приблизиться, насколько это возможно, к фактическому положению дел. Каким образом? Выбирая из всех известных по литературным источникам фактов те, что более всего согласуются друг с другом, с реалиями пятигорской жизни того лета и, конечно, со здравым смыслом, дополняя все это предположениями, основанными на тех же жизненных реалиях и логике человеческого поведения, которая не столь уж изменилась за последние полтора века.

Тут и наступает для читателя время наиболее трудного и ответственного выбора: поверить ли выстроенной и обоснованной нами версии ссоры, дуэли и гибели Лермонтова. Или оставаться в плену разнобоя мнений, легенд и фантазий, сопровождающих традиционный подход к этим событиям. Итак…

Почему все-таки в Пятигорске?

Обратим еще раз внимание на вопросы, которыми задаются обычно в связи с пятигорской трагедией. Что послужило причиной ссоры Лермонтова с Мартыновым? Как эта пустячная, казалось бы, ссора привела к дуэли? Почему поединок кончился смертью поэта? Вопросы эти, как правило, всегда задаются и рассматриваются в единстве, поскольку трагедия, произошедшая в Пятигорске летом 1841 года, выглядит, на первый взгляд, неким нерасчлененным монолитом. Между тем стоило бы каждый из вопросов задавать отдельно, потому что у каждого эпизода трагедии – ссоры, подготовки к дуэли и самой дуэли – имелись и своя причина, и особая интрига, и даже разные действующие лица. В этом мы постараемся убедиться в ходе наших поисков.

Для начала, не касаясь дуэли и обстоятельств, которые к ней привели, попробуем ответить только на один, первый вопрос: что послужило причиной ссоры Лермонтова с Мартыновым?

Тут же мы увидим, что за ним неизбежно следует и другой вопрос: почему эта ссора случилась именно в Пятигорске? И именно летом 1841 года? Ведь и раньше поводов для нее было более чем достаточно. В документальной повести М. И. Давидова «Дело № 37» есть целая глава «Дуэли Лермонтова», где рассматриваются гипотетические возможности гибели поэта задолго до июля 1841 года.

Рассказав о некой практически никому не известной дуэли, которую Лермонтов якобы имел со Столыпиным-Монго из-за своей двоюродной сестры, а также о широко известном поединке с Барантом, автор отмечает:

«С именем Лермонтова связывают еще пять околодуэльных и преддуэльных ситуаций… Преддуэльная ситуация сложилась в декабре 1834 – январе 1835 года между Михаилом Юрьевичем и его другом детства Алексеем Лопухиным. В основе ее лежал любовный треугольник: богатый жених с пятью тысячами крепостных душ Лопухин, петербургская красавица кокетка Катенька Сушкова (предмет детского увлечения Миши) и возмужавший 20-летний корнет Лермонтов…

Лихой армейский офицер Н. П. Колюбакин являлся прототипом Грушницкого в романе „Герой нашего времени“. Но мало кто знает, что Колюбакин-„Грушницкий“, „убитый“ на страницах романа Печориным, в реальной жизни имел возможность отомстить за свой литературный персонаж на дуэли самому автору произведения… Колюбакин в конце 1837 года короткое время служил вместе с Михаилом Юрьевичем на Кавказе. Как-то ему довелось вместе с Лермонтовым и еще двумя офицерами ехать в нанятой повозке до Георгиевска. Вот обстоятельства ссоры и несостоявшейся дуэли в пересказе К. А. Бороздина:

„В числе четверых находился и Лермонтов. Он сумел со всеми тремя своими попутчиками до того перессориться на дороге и каждого из них так оскорбить, что все трое ему сделали вызов, он должен был наконец вылезть из фургона и шел пешком до тех пор, пока не приискали ему казаки верховой лошади, которую он купил в Георгиевске. Выбранные секунданты не нашли возможным допустить подобной дуэли троих против одного, считая ее за смертоубийство, и не без труда уладили дело примирением, впрочем очень холодным“.

Лишь чудом не состоялась дуэль между М. Ю. Лермонтовым и лихим кавказским офицером Р. И. Дороховым при первой встрече их в 1840 году, когда оба они участвовали в экспедиции против чеченцев в составе отряда Галафеева…

Последняя околодуэльная ситуация сложилась у М. Ю. Лермонтова с молодым прапорщиком С. Д. Лисаневичем в Пятигорске в 1841 году.

Как видим, молодой, неуживчивый и бесстрашный офицер и смелый, дерзкий поэт мог закончить свой земной путь даже раньше двадцати шести лет, погибнув совсем не от руки Мартынова…»

Перечень впечатляет. Однако…

Из этого устрашающего списка стоит исключить весьма сомнительную дуэль со Столыпиным, а также ссору с офицерами по дороге к Георгиевску, которая попросту выдумана Колюбакиным, поскольку Лермонтов в 1837 году никак не мог служить вместе с ним, а также – мифическую ссору с Лисаневичем, которого не было в Пятигорске до августа 1841 года. Но даже оставшиеся, вполне доказуемые ситуации, указанные Давидовым, далеко не исчерпывают всех способных привести к поединку. Они в избытке имелись, скажем, в Петербурге, где было несравненно больше, чем в Пятигорске, людей, которые знали бы о ненависти к Лермонтову императора Николая Павловича, существуй она на самом деле, – это если принять версию «заговора».

Хватало и в столице знакомых поэта, которые могли быть обижены шутками и насмешками Лермонтова, – на тот случай, если считать причиной его гибели слишком острый язык или дурной характер. Ведь, как вспоминал однополчанин Лермонтова лейб-гусар А. Ф. Тиран, «то время было очень щекотливое: мы любили друг друга, но жизнь была для нас копейка: раз за обедом подтрунивали над одним из наших, что с его ли фигурою ухаживать за дамами, а после обеда – дуэль…».

И в Москве, где Лермонтов провел не так уж мало времени, подобных обстоятельств тоже было предостаточно. Например, А. В. Мещерский вспоминал такой случай: «…раз я застал у него одного гвардейского толстого кирасирского полковника, служившего в то время жертвой всех его сарказмов, и хотя я не мог не смеяться от души остроумию и неистощимому запасу юмора нашего поэта, но не мог также в душе не сострадать его жертве и не удивляться ее долготерпению». Представьте себе, что однажды пришел бы конец долготерпению полковника. Или «молодого князя», упоминаемого в воспоминаниях Ф. Боденштедта – немецкого поэта и переводчика, увидевшего Лермонтова в ресторане в компании друзей в апреле 1841 года, когда он последний раз ехал на Кавказ: «Я заметил… что шпильки его часто переходили в личности; но, получив несколько раз резкий отпор от Олсуфьева, он счел за лучшее избирать мишенью своих шуток только молодого князя. Некоторое время тот добродушно переносил остроты Лермонтова; но наконец и ему уже стало невмочь, и он с достоинством умерил его пыл, показав этим, что при всей ограниченности ума он порядочный человек».

Заметим попутно, что и с Мартыновым Михаил Юрьевич провел в Москве более двух недель по дороге на Кавказ весной 1837 года. Наверняка их общение не обходилось без шуток и подтрунивания Лермонтова над приятелем, которые тоже могли бы кончиться дуэлью, если бы Мартынов имел к тому желание или повод.

И на Кавказе, в том же Ставрополе, Лермонтова окружали как хорошо осведомленные о столичных настроениях лица, так и достаточно вспыльчивые приятели. Один из них, А. Д. Есаков, рассказывал: «…он школьничал со мной до пределов возможного, а когда замечал, что теряю терпение (что, впрочем, недолго заставляло себя ждать), он, бывало, ласковым словом, добрым взглядом или поцелуем тотчас уймет мой пыл». Ну а если бы Лермонтов все-таки не сумел или не успел бы «унять пыл» Есакова или еще кого-либо из обиженных им ставропольцев?

Даже в экспедиционном отряде у него могла случиться – и вправду чуть не случилась – дуэль с Руфином Дороховым. «На каком-то увеселительном вечере, – вспоминал тот, – мы чуть с ним не посчитались очень крупно – мне показалось, что Лермонтов трезвее всех нас, ничего не пьет и смотрит на меня насмешливо. То, что он был трезвее меня, – совершенная правда, но он вовсе не глядел на меня косо и пил сколько следует, только, как впоследствии оказалось, – на его натуру, совсем не богатырскую, вино почти не производило никакого действия… Мало-помалу неприятное впечатление, им на меня произведенное, стало изглаживаться». Вот вам еще одна ситуация, вполне реально чреватая дуэлью.

Так не случилось же у Лермонтова дуэли – ни в отряде, ни в Петербурге (поединок с Барантом – особая статья), ни в Москве или в Ставрополе! Судьба настигла его в маленьком и тихом курортном городке, где, как мы выяснили, и врагов у Лермонтова не было, и приятели его окружали, хорошо знакомые и с ним, и с его манерой шутить. Так почему же именно здесь произошла дуэль?

Напрашивается вывод: значит, именно в Пятигорске существовали изначально или возникли летом сорок первого года некие обстоятельства, которые отсутствовали во всех других местах, во все иные времена. Они-то и вызвали конфликт. Чтобы выяснить, в чем состояли эти обстоятельства, поинтересуемся: почему тем человеком, который вызвал Лермонтова на дуэль и убил его, оказался именно Мартынов? Мог ли сделать это кто-нибудь другой?

Вопрос кажется простым: всем известно, что Лермонтов доводил приятеля своими шутками, которых самолюбивый Мартынов вынести не смог. Вот он и не нашел ничего лучшего как стреляться. Но зададим еще один вопрос: неужели за всю десятилетнюю историю их отношений у приятелей не возникало ни одного конфликта? Почему же именно пятигорский привел к дуэли?

И еще вопрос: неужели же в окружении поэта не было этих, «других», не меньше заслуживающих насмешек? Представьте себе, были. Возьмем, например, некоего поэта, упоминаемого в воспоминаниях Н. Раевского и А. Васильчикова. Помните, у Раевского: «Был у нас чиновничек из Петербурга… стишки писал… Попросит его Михаил Юрьевич почитать что-нибудь и хвалит, да так хвалит, что мы рады были себе языки пооткусывать, лишь бы хохот свой скрыть». Стихотворцы, как правило, народ амбициозный. И если бы нашелся доброхот, который настойчиво внушал бы «поэту», что Лермонтов попросту издевается над ним, тот вполне бы мог оскорбиться и послать насмешнику вызов. Или настроить на дуэль Мартынова…

Тут, кстати, самое время вспомнить еще одну малоизвестную гипотезу, указывающую на причину ссоры и, соответственно, дуэли. Статья А. Корнеева «Погиб поэт, невольник чести» в «Российской газете» за 19 октября 1994 года имеет подзаголовок: «Пистолет убийцы Лермонтова, по-видимому, направлял темный аферист, тайный агент Третьего отделения, между прочим пописывавший стишки». Имеется в виду Наркиз Иванович Тарасенко-Отрешков. Очень возможно, что этот камер-юнкер, да еще, по слухам, связанный с шефом жандармов, мог знать о недовольстве двора строптивым поэтом. И соответственно настроить Мартынова, как и утверждает автор статьи.

Только вот и А. Корнеев страдает незнанием реалий пятигорского лета 1841 года. А они таковы: братья Тарасенко-Отрешковы приехали в Пятигорск к началу июля и в лермонтовскую компанию не входили, хотя Наркиз, как уже говорилось ранее, был близок к семействам Столыпиных и Лермонтовых. С Мартыновым же они знакомы не были. И потому очень и очень сомнительно, чтобы всего за несколько дней Наркиз, да еще наблюдая за ситуацией со стороны, смог бы разобраться в отношениях приятелей, познакомиться и сблизиться с Мартыновым настолько, чтобы уговорить Николая Соломоновича вызвать Михаила Юрьевича на дуэль.

Так что оставим в покое камер-юнкера и других кандидатов в дуэлянты. Пожалуйста, вот они! Столь же близким соседом Лермонтова, как и Мартынов (жил с противоположной стороны усадьбы Чилаева, в доме Уманова), был уже упоминавшийся Александр Тиран, однополчанин Лермонтова, учившийся вместе с ним и в юнкерской школе. Один из петербургских приятелей поэта, князь М. Б. Лобанов-Ростовский, вспоминал об их отношениях: «Он (Лермонтов) не мог жить без того, чтобы не насмехаться над кем-либо; таких лиц было несколько в полку, и между ними один, который был излюбленным объектом его преследований. Правда, это был смешной дурак, к тому же имевший несчастье носить фамилию Тиран; Лермонтов сочинил песню о злоключениях и невзгодах Тирана, которую нельзя было слушать без смеха; ее распевали во все горло хором в уши этому бедняге». Сопоставим это с приведенным выше утверждением самого Тирана насчет того, что «…жизнь была для нас копейка…», и подумаем, стал бы человек с такими принципами терпеть постоянные насмешки над собой?

Так терпел же, не думая вызывать насмешника на дуэль. Ни в Петербурге, ни в Пятигорске! А тот же Арнольди, не отличавшийся великим умом, да и другие столичные гвардейцы тоже, наверное, страдали от шуточек и «подковырок» Лермонтова, подобных тем, что доставались на долю Мартынова. Еще год назад здесь можно было бы вспомнить и Лисаневича, которому якобы доставалось немало обидных шуточек Лермонтова. Только недавняя публикация Д. Алексеева убедительно доказала, что Лисаневича в то время не было в Пятигорске. Стало быть, исключим его из числа обиженных и подумаем, почему никому из них в голову не пришло стреляться с обидчиком. Шутки были не столь остры? А может быть, дело в том, что «другие» просто не попадали во власть обстоятельств, повлиявших на Мартынова?

Что же это за обстоятельства? Вспомним: рассматривая лермонтовское окружение, мы отмечали, что вся эта публика вела примерно одинаковый образ жизни, вращалась в одном и том же кругу знакомых. За одним-единственным исключением: Арнольди, Тиран и прочие гвардейские офицеры не были вхожи в дом Верзилиных. Тогда выходит, что именно с небольшим кругом лиц, посещавших генеральскую гостиную, и связано нечто, так подействовавшее на Мартынова, что тот, презрев добрые приятельские отношения, сделался врагом Лермонтова? Скажем, возникла в той компании ситуация, вынудившая Николая Соломоновича не просто поссориться с приятелем, а возненавидеть его настолько, чтобы убить на дуэли. Или нашелся кто-то, подстрекавший Мартынова к ссоре, играя на его самолюбии и обидах за шутки Михаила Юрьевича.

С ситуацией повременим, сначала поищем подстрекателя. Кто же это мог быть? За исключением неких случайных лиц, упоминаемых Висковатовым и Мартьяновым, у Верзилиных бывали люди хорошо нам известные – С. Трубецкой, М. Глебов, Л. Пушкин, М. Дмитриевский – самое доброе отношение к Михаилу Юрьевичу позволяет нам спокойно исключить их из числа возможных «подстрекателей». Едва ли могли оказаться в их числе пожилой и добродушный полковник Зельмиц или совсем юный Бенкендорф.

Остается единственная фигура – князь А. И. Васильчиков, который находится под сильным подозрением у многих биографов Лермонтова. П. Мартьянов, например, называя Мартынова орудием в руках «мерлинистов», считал Васильчикова их направляющей рукой. Позднее многие видели князя тайным врагом поэта, который настраивал против него Мартынова и сделал все, чтобы дуэль состоялась. Насколько справедливы эти обвинения?

Как известно, впервые они прозвучали из уст домохозяина, В. И. Чилаева, и более никем из современников не были подтверждены. Чилаев же вполне мог руководствоваться какими-то личными обидами, которые нанес ему титулованный постоялец. Если же посмотреть на отношения Лермонтова и Васильчикова непредвзято, то мы увидим, что летом 1841 года в Пятигорске они встретились далеко не впервые. Васильчиков входил в петербургское окружение Лермонтова, состоял членом так называемого «кружка шестнадцати». Их встречи случались также в Москве и неоднократно на Кавказе – и в 1840, и в 1841 году. Так почему же Васильчиков раньше не попытался натравить на поэта кого-то из общих знакомых?

Но, пожалуй, более весомый аргумент в защиту князя – слишком малая его возможность влиять на Мартынова. Ведь мы знаем, что Мартынов появился в Пятигорске и снял квартиру по соседству лишь в конце июня. Скорее всего, до этого они с князем даже не были знакомы. Так что, подобно Наркизу Тарасенко-Отрешкову, Васильчиков имел слишком мало времени и возможностей для настраивания Мартынова против Лермонтова.

Не стоит исключать и такой резон: князь был на несколько лет моложе Николая Соломоновича, а потому не являлся для него таким авторитетом, как, скажем, сверстники – Столыпин или Трубецкой. К тому же он был штатским человеком, так называемым «шпаком», и на таких военные смотрели свысока. И жил он хоть и поблизости, но все же не в соседней комнате, как тот же Глебов. И вряд ли мог так активно воздействовать на Мартынова, чтобы за столь короткий срок – менее двух недель – обрести власть над сознанием и волей мало знакомого ему человека и внушить тому желание убить своего старого и доброго приятеля. Нет-нет, зловредное воздействие Васильчикова – еще одна легенда, вызванная незнанием реалий пятигорской жизни того лета!

Выходит, не было в верзилинской компании человека, который бы и достаточно близко знал Мартынова, и был хорошо осведомлен о задевающих его острых и ядовитых шутках Лермонтова, и, главное, имел бы на него достаточно большое влияние, чтобы спровоцировать ссору.

А может, все-таки был? Почему мы считаем, что этот человек – обязательно мужчина?

Шипы «Кавказской Розы»

Может ли быть виновником роковой ссоры не «он», а… «она»? Что ж, не исключено и такое. Ведь женщина порой имеет огромную власть над мужчиной, пожалуй, даже большую, чем любой из его друзей или приятелей.

Была ли в той тесной компании особа, хорошо знающая Мартынова и способная повлиять на него? Да, была! Чем обусловлено это влияние, мы скоро выясним. А пока приготовимся к тому, что едва будет названо ее имя, как сразу же зазвучит хор возмущенных голосов. Потому что речь пойдет об Эмилии Александровне Клингенберг, падчерице генерала Верзилина.

Эмилия Клингенберг? Та знаменитая красавица, «Роза Кавказа», которой восхищались все представители сильного пола, приезжавшие в Пятигорск? Та самая родственница Лермонтова, к которой впоследствии обращались за информацией о поэте все его биографы? Чьи воспоминания у многих из них считались источником самых подробных и достоверных сведений о последних днях его жизни?

Нет, язык не поворачивается произнести хулу в ее адрес! Рука не поднимается написать, что именно она повинна в гибели Лермонтова! А между тем кое-кто из современников ее в этом упрекал. И некоторые из тех, кто писал о поэте позднее, были с ними согласны. Но, как говорится, «жена Цезаря выше подозрений»: супружество с троюродным братом Михаила Юрьевича, А. П. Шан-Гиреем, довольно долгое время служило своеобразным щитом, укрывавшим «Розу Кавказа» от всяческих нападок. А потом эти нападки как-то сами собой забылись, и прекрасная Эмилия стала в глазах потомков чуть ли не близким другом поэта.

Слов нет, обвинять ее, ставшую родственницей Лермонтова, дело непростое. И все-таки попробуем выяснить: могла ли быть Эмилия Александровна причиной если не гибели поэта, то, по крайней мере, его ссоры с Мартыновым?

Приглядываясь к отношениям поэта и «Розы Кавказа», удивляешься хитросплетению их судеб, которые не только оказались непостижимым образом связаны между собой, но оказывали взаимное, увы, нередко роковое, влияние. Мы уже отмечали, что впервые обстоятельства свели их уже в детстве, летом 1825 года, когда Е. А. Арсеньева привезла на Горячие Воды для лечения своего болезненного внука Мишу Лермонтова.

О том, что случилось тем летом, юный Лермонтов рассказывал так:

«Записка 1830 года, 8 июля, ночь. Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея десять лет от роду?

Мы были большим семейством на водах Кавказских: бабушка, тетушки, кузины. К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет девяти. Я не помню, хороша собой была она или нет. Но ее образ и теперь хранится в голове моей; он мне любезен, сам не знаю, почему. Один раз, я помню, я вбежал в комнату; она была тут и играла с кузиной в куклы: мое сердце затрепетало, ноги подкосились. Я тогда ни об чем еще не имел понятия, тем не менее это была страсть, сильная, хотя и ребяческая: это была истинная любовь… Я не знаю, кто была она, откуда, и поныне мне неловко как-то спросить об этом… Белокурые волосы, голубые глаза… нет; с тех пор я ничего подобного не видел или это мне кажется, потому что я никогда так не любил, как в тот раз… И так рано! В десять лет! О, эта загадка, этот потерянный рай до могилы будут терзать мой ум!»

Кто она, эта первая любовь поэта, его почитателям стало известно только век спустя. Уже в XX столетии дочь Эмилии Александровны, Евгения Акимовна Шан-Гирей, призналась лермонтоведам: «Эта девочка была моя мать, она помнит, как бабушка ходила в дом Хастатовых и водила ее играть с девочками, и мальчик-брюнет вбегал в комнату, конфузился и опять убегал, и девочки называли его Мишель». Факт не стопроцентной достоверности, но очень и очень вероятный.

Сам поэт так и не узнал, кто же была та девочка, хотя судьба не раз потом сводила их. Летом 1837 года Михаил Юрьевич лечится в Пятигорске, по всей видимости занимая комнату в офицерском отделении пятигорского военного госпиталя. Размещалось оно в доме, принадлежавшем Верзилиным и расположенном в том же квартале, где жила семья генерала. «Невозможно допустить, – считал С. Недумов, – чтобы в таком маленьком городе, как Пятигорск того времени, даже если бы они и не были знакомы официально, Лермонтов мог не знать и не интересоваться такой выдающейся во всех отношениях представительницей местного общества». Некоторые исследователи считали даже, что «Роза Кавказа» стала прототипом княжны Мери в одноименной повести. То, что Эмилия Александровна категорически отрицала это, кое-кому кажется подозрительным: не пытается ли она любыми путями скрыть факт знакомства? Ведь известно, что Эмилия видела Лермонтова, а стало быть, и знала его летом 1840 года. Именно тогда на Воды прибыла группа столичной молодежи, по разным причинам оказавшейся в рядах Кавказской армии, – это были и временно прикомандированные к здешним полкам гвардейцы, и столичные военные, добровольно пожелавшие служить на Кавказе. Среди них находился и Лермонтов, отправленный сюда за дуэль с Барантом. Все они были отпущены на отдых после трудной военной экспедиции, в преддверии новых сражений. Какое-то время молодые офицеры находились в Пятигорске, потом перебрались в Кисловодск. Там же находилась и Эмилия Клингенберг.

Сохранились ее воспоминания о бале в кисловодской ресторации 22 августа 1840 года по случаю дня коронации Николая I. «В то время, в торжественные дни все военные должны были быть в мундирах, а так как молодежь, отпускаемая из экспедиций на самое короткое время отдохнуть на Воды, мундиров не имела, то и участвовать в парадном балу не могла… Молодые люди, в числе которых был и Лермонтов, стояли на балконе у окна».

И Лермонтов знал об Эмилии еще до своего последнего приезда в Пятигорск. Вспомним уланского ремонтера Магденко, указавшего, что в мае 1841 года, уговаривая своего родственника заехать в Пятигорск, Лермонтов сказал ему: «Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины…»

Да, они явно знали друг друга раньше. Знали, вопреки ее утверждению: «В мае месяце 1841 года М. Ю. Лермонтов приехал в Пятигорск и был представлен нам в числе прочей молодежи». И не просто знали, а вполне могли заинтересоваться друг другом, поскольку были весьма приметными фигурами. Но слишком уж краткими оказались их тогдашние встречи. Слишком людно было вокруг них. А вот теперь, этим летом, оказавшись близкими соседями, они могли видеться сколько хотели и, конечно, тут же потянулись друг к другу. Правда, Эмилия Александровна категорически отрицала это взаимное притяжение: «Он нисколько не ухаживал за мной, а находил особенное удовольствие дразнить меня. Я отделывалась, как могла, то шуткою, то молчанием, ему же крепко хотелось меня рассердить; я долго не поддавалась, наконец это мне надоело, и я однажды сказала Лермонтову, что не буду с ним говорить и прошу его оставить меня в покое».

Лукавила красавица, ох лукавила! И это очень странно, ведь любая девица, да еще провинциалка, должна бы гордиться вниманием такого поклонника – ведь писала она воспоминания в ту пору, когда слава Лермонтова распространилась по всей России. Ну а раз не хотела признаваться, значит, чего-то опасалась. Чего же? Увидим дальше.

То, что поначалу отношения у них с Михаилом Юрьевичем сложились далеко не враждебные, мы можем понять и сами. И все же не грех послушать Чилаева, квартирного хозяина Михаила Юрьевича. Он с большим интересом следил за жизнью своего постояльца (с какой целью – вопрос особый) и достаточно хорошо знал о его отношениях с Эмилией Клингенберг, жившей буквально в двух шагах. Со слов Василия Ивановича Мартьянов сообщает: «Лермонтов же с первого дня появления в доме Верзилиных оценил по достоинству красоту Эмилии Александровны и стал за ней ухаживать. Марья Ивановна отнеслась к его ухаживанию за ее старшей дочерью с полной благосклонностью, да и сама m-llе Эмилия была не прочь поощрить его искательство. В. И. Чилаев положительно удостоверял, что она сначала была даже слишком благосклонна к Михаилу Юрьевичу. Все было сделано с ее стороны, чтобы завлечь „петербургского льва“, несмотря на его некрасивость. Взгляд ее был нежен, беседа интимна, разговор короток (она называла его просто Мишель), прогулки и тет-а-тет продолжительны, и счастье, казалось, было уж близко…»

Процитировав далее воспоминания Эмилии Александровны, где старательно подчеркиваются ее натянутые отношения с Лермонтовым, Мартьянов замечает: «Нет сомнения, что это все так и было, но относится ко второму периоду ее отношений к поэту, о том же, что было в первом, – она не только благоразумно умалчивает, но от всякого намека на ее кокетство (чтобы не сказать более) с Лермонтовым открещивается и старается всеми силами замести хвостом следы».

Внимательно прочитав текст воспоминаний, можно найти немало подтверждений словам Чилаева о довольно близких отношениях «Розы Кавказа» с Михаилом Юрьевичем. Старательно «дистанцируясь» от него, Эмилия то и дело проговаривается о дружеских, чтоб не сказать большего, встречах и отношениях отнюдь не враждебных. Вот пожалуйста: «…самым привлекательным в нем были глаза – большие, прекрасные, выразительные». Разве напишет так о человеке девица, разозленная его шутками? «В течение последнего месяца он бывал у нас ежедневно; здесь, в этой самой комнате, он охотно проводил вечера в беседе, играх и танцах… как разойдется да пустится играть в кошки-мышки, так удержу нет! Бывало, поймает меня во дворе, за кучей камней (они и сейчас лежат там) и ведет торжественно сюда…» Заметьте, ловил не Надежду, не Аграфену, а именно Эмилию, которая, конечно же, давала себя поймать. Это ли не свидетельство шалостей влюбленной пары? Или вот еще: «Лермонтов иногда бывал весел, болтлив до шалости; бегали в горелки, играли в кошку-мышку, в серсо; потом все это изображалось в карикатурах, что нас смешило».

Думается, каждый мало-мальски разумный человек поймет, что все эти игры, танцы и другие развлечения могли иметь место лишь в том случае, если Лермонтов встречал радушный прием со стороны «главной приманки» верзилинского дома – Эмилии Александровны, возможный только при ее благосклонном внимании к своему поклоннику.

Какие чувства питал Лермонтов к «Розе Кавказа»? Едва ли он предполагал возможность длительного романа, способного завершиться счастливым браком. Явно зная об истории Эмилии с В. Барятинским, Михаил Юрьевич, возможно, рассчитывал «сорвать цветы удовольствия». Впрочем, сказать тут наверное ничего нельзя, ибо длилась идиллия недолго. Вероятнее всего, как мы вычислили ранее, сближение Лермонтова с Эмилией началось в середине июня. А конец их добрым отношениям был положен вскоре после 27 июня, когда из Железноводска, окончив там лечение, вернулся Мартынов и, поселившись по соседству, стал тоже бывать у Верзилиных.

Тут надо вернуться к рассказу Мартьянова, который мы прервали в самом драматическом месте: «Счастье, казалось, было уж близко, как вдруг девица переменила фронт. Ее внимание привлек другой, более красивый и обаятельный мужчина. Мужчина этот был Николай Соломонович Мартынов. …И он, не задумываясь, подал ей руку, и антагонизм соперников обострился. Было ли это сделано с целью испытания привязанности Михаила Юрьевича, или же с намерением подвигнуть его на решительный шаг или же, наконец, просто по ветрености и сердечному влечению к красавцу Мартынову – осталось тайною Эмилии Александровны. Но факт предпочтения Лермонтову Мартынова – факт непреложный: он заявлен таким компетентным и беспристрастным лицом, как В. И. Чилаев».

Мартынов тоже, думается, не мечтал о женитьбе на Эмилии, как о том пишет Мартьянов. Ему ли, столичному щеголю и весьма состоятельному человеку, связывать свою судьбу с перезрелой провинциалкой, имевшей к тому же не самую лучшую репутацию? Скорее всего, он тоже рассчитывал на «цветы удовольствия». И «перемена фронта», о которой говорит, со слов Чилаева, Мартьянов, обещала Мартынову желаемый результат. Это – не просто важный, а принципиально важный момент в последовавших далее событиях. Обратим на него самое серьезное внимание, поскольку мы вплотную приблизились к разгадке тайны роковой ссоры.

Многие писавшие о последних днях жизни Лермонтова верят показаниям Мартынова на следствии: «С самого приезда своего в Пятигорск Лермонтов не пропускал ни одного случая, где бы мог он сказать мне что-нибудь неприятное…» И считают, что в течение всего лета у них сохранялись натянутые отношения. Не было этого! Не было! И «антагонизм соперников» вовсе не обострялся, как уверяют нас Чилаев с Мартьяновым, а возник только после той самой «перемены фронта».

Ведь мы же знаем, что в конце мая, когда Мартынов уехал в Железноводск, приятели расстались по-доброму и почти целый месяц не виделись. Встречи, конечно, бывали, но редкие и едва ли могли дать повод для размолвок. Никаких размолвок не было! Это под присягой показали слуги обоих дуэлянтов. А издатель «Русского архива» П. И. Бартенев сообщал: «Покойный Н. С. Мартынов передавал, что незадолго до поединка Лермонтов ночевал у него на квартире, был добр, ласков и говорил ему, что приехал отвести с ним душу после пустой жизни». Это произошло, конечно же, во время лечения Мартынова в Железноводске.

В конце июня, вернувшись в Пятигорск, Мартынов появился в доме Верзилиных. Может быть, они были знакомы с Эмилией и раньше, но о каких-то отношениях между ними ничего не известно. Теперь же, живя по соседству и бывая постоянно в ее доме, Мартынов явно увлекся красавицей, хотя есть сведения, что его интересовала и сводная сестра Эмилии, юная Надя.

Что же касается «Розы Кавказа», то и без Чилаева с Мартьяновым нетрудно понять: высокий, красивый Мартынов в ее глазах выигрывал по сравнению с Лермонтовым, который, как известно, ни ростом, ни особой красотой не отличался. Это признает, не желая того, и сама Эмилия в своих воспоминаниях. Так, в одном месте читаем: «Лермонтов не был красив». Вслед за тем: «Мартынов был глуповат, но – красавец». И еще: «Это был фат, довольно глупый и льстивый в разговоре, но очень красивый». Явно с ее слов говорил о Мартынове и супруг Эмилии, Аким Павлович Шан-Гирей: «…очень красивый собой, ходивший всегда в черкеске, с большим дагестанским кинжалом».

Сюда следует добавить и упоминание Эмилией о встречах с Мартыновым, которые происходили у нее позже – и в Пятигорске, и в Киеве, когда семейство Верзилиных ехало в Варшаву, к генералу, а также несколько лет спустя в Петербурге, куда Эмилия привезла показать врачам больную мать. Подумайте, стала бы она искать этих встреч и вспоминать о них, если бы красавец не волновал ее? Мысли по поводу глупости и фатовства Мартынова явно появились у Эмилии позднее, а тогда, летом 41 года, главным для нее, конечно, была его красота, заставившая кокетку «переменить фронт».

Лермонтова это, естественно, не могло не задеть. В рукописи статьи сына Мартынова есть не попавшие в печать слова его отца: «Эмилия Верзилина, за которою ухаживали как он, так и я, отдавала мне видимое предпочтение, которое от Лермонтова и не скрывала, что приводило этого крайне самолюбивого человека в неописуемое негодование». И следом уместно привести высказывание, принадлежащее дальнему родственнику поэта И. А. Арсеньеву: «Невнимание к нему прелестного пола раздражало и оскорбляло его беспредельное самолюбие, что служило поводом с его стороны к беспощадному бичеванию женщин». Здесь же было не просто невнимание, а явное пренебрежение, да еще со стороны женщины, которая еще недавно вроде бы отвечала ему взаимностью! И пусть речь шла не о глубоких чувствах, а всего лишь о возможном «курортном романе», на который рассчитывали оба кавалера, – их соперничество от этого не становилось менее острым.

Конфликт мог начаться 29 июня, в воскресенье, когда пятигорчане, как обычно, широко отмечали День Петра и Павла.

Очень вероятно, что именно в этот день Мартынов, только что вернувшийся из Железноводска, появился в доме Верзилиных. Эмилия, конечно же, сразу обратила на него внимание, что, вероятно, и привело к первому столкновения между приятелями на почве ревности. Некоторые основания к этому дают записки сына Мартынова, где говорится: «Покойный отец мой неоднократно передавал мне, что вечер у Верзилиных происходил не 13 июля, а гораздо раньше, именно около Петрова дня (29 июня)». О разрыве в «недели полторы» между ссорой и дуэлью говорит в своих воспоминаниях и Н. Раевский, который, правда, рассказывает о многом с чужих слов, но нередко – достаточно близко к истине. Видимо, и в том, и в другом случае речь идет все же не о кульминации, а о начале конфликта между Лермонтовым и Мартыновым.

Таким образом, конфликтная ситуация, которую иные биографы готовы растянуть чуть ли не на все лето, началась именно тогда и фактически заняла не более десяти дней: 27 июня Мартынов вернулся из Железноводска, 7 июля туда уехал Лермонтов. Так что развивались события очень стремительно.

Кое-кто из желающих свалить всю вину за конфликт на Мартынова старается подлить в огонь ссоры вместо масла малость «жизненного эликсира», рецепт которого был обнаружен в некоем старинном манускрипте. Впрочем, разжечь страсти должен был не столько сам эликсир, который считается медицинским курьезом давно минувших времен, сколько написанная на этом же листе эпиграмма, подписанная «N»:

Mon cher Michel!

Оставь Adel,

А нет сил,

Пей эликсир…

И вернется снова

К тебе Реброва.

Рецепт возврати не иной,

Лишь Эмилии Верзилиной.

Рядом имелась приписка, сделанная якобы лермонтовской рукой: «Подлец, Мартышка!» – тоже подписанная «N».

Вокруг эпиграммы разгорелись нешуточные споры. Сторонники подлинности документа строили гипотезы об ответных действиях Мартынова, задетого шутками Лермонтова. Их противники разбирались, кто мог быть автором подделки. А ларчик открываеся просто, но лишь тому, кто достаточно хорошо знает все те же реалии пятигорского бытия того времени. Дело в том, что Адель Омер де Гелль, на которую намекает эпиграмма, в Пятигорске тогда отсутствовала напрочь, а Нимфодора (Нина) Реброва уже давно была замужем за жандармским офицером Юрьевым и имела двоих детей.

Стало быть, ни та ни другая не могли выступать объектами любовных увлечений поэта летом 1841 года. Это хорошо знали все в лермонтовской компании, но не знал автор подделки, который позаимствовал имена этих мифических возлюбленных из творений князя Вяземского, опубликовавшего поддельные письма Омер де Гелль и фальшивые страницы ее дневника, где расписываются страсти, якобы кипевшие в любовном треугольнике Адель – Лермонтов – Реброва. Эпиграмма интересна нам лишь упоминанием «Эмилии Верзилиной» (а она носила фамилию Клингенберг, что тоже было известно всем окружавшим ее молодым людям) – здесь чувствуются отголоски тех разговоров, которые ходили в обществе об ее отношениях с Лермонтовым.

А теперь – внимание! Мы вступаем на мостик – хрупкий, не слишком надежный, сотканный из предположений, допущений и догадок, но зато ведущий прямо в сердцевину тайны. Вот она: говоря о преддуэльном конфликте, обычно замечают лишь насмешки Лермонтова над Мартыновым. А ведь дело не столько в них, сколько в тех очень и очень злых шутках, которые поэт адресовал Эмилии. Возьмем стихотворные экспромты, к ней относящиеся. Разве щадили они самолюбие привыкшей к всеобщему восхищению «Розы Кавказа»?

Зачем, о счастии мечтая,

Ее зовем мы: гурия?

Она, как дева, – дева рая,

Как женщина же – фурия.

«Фурия». Нечто безобразное и отталкивающее. И это – о первой красавице Пятигорска! Впрочем, в другом экспромте, обращенном ко всем сестрам Верзилиным, «Розе» достались куда более обидные строки:

За девицей Emilie

Молодежь, как кобели…

За кем бегают кобели? И приятно ли девице такое сравнение?..

Правда, по поводу экспромтов нет единого мнения, что писал их сам Лермонтов, хотя большинство лермонтоведов не отрицает этого. Но, даже если исключить ядовитые стихи, найдется и еще немало злых и обидных замечаний, шуточек, насмешек, которые, как говорит сама Эмилия, доводили ее чуть ли не до слез. Так, прославленную красавицу поэт дразнил «Верзилией», соединяя начало фамилии отчима и окончание ее имени. Надо полагать, в те времена высокий рост девушек ценился не столь высоко, как ныне, и потому прозвище, которое можно уподобить и более грубому – «дылда», – конечно же, давало Эмилии серьезный повод для обид.

Известны нам и слова Лермонтова, задевавшие женское достоинство Эмилии. В воспоминаниях Я. Костенецкого читаем: «Однажды пришел к Верзилиным Лермонтов в то время, как Эмилия, окруженная толпой молодых наездников, собиралась ехать верхом куда-то за город. Она была опоясана черкесским хорошеньким кушаком, на котором висел маленький, самой изящной работы черкесский кинжальчик. Вынув его из ножен и показывая Лермонтову, она спросила его: „Не правда ли, хорошенький кинжальчик?“ „Да, очень хорош, – отвечал он, – Им особенно ловко колоть детей“, – намекая этим язвительным и дерзким ответом на ходившую про нее молву».

Мы можем предположительно назвать дату этого разговора, который случился, скорее всего, перед поездкой, описанной в воспоминаниях Эмилии Александровны: «Как-то раз ездили верхом большим обществом в колонку Каррас. Неугомонный Лермонтов предложил мне пари a discretion (по усмотрению выигравшего. – Фр.), что на обратном пути будет ехать рядом со мною, что ему редко удавалось. Возвращались мы поздно, и я, садясь на лошадь, шепнула старику Зельмицу и юнкеру Бенкендорфу, чтобы они ехали подле меня и не отставали. Лермонтов ехал сзади и все время зло шутил на мой счет. Я сердилась, но молчала. На другой день, утром рано, уезжая в Железноводск, он прислал мне огромный прелестный букет в знак проигранного пари».

Напомним, Лермонтов уехал лечиться в Железноводск 7 июля, значит, накануне, в воскресенье, 6 июля, и могла состояться поездка, так же как и разговор насчет кинжальчика. И конечно же, «прелестный букет цветов» едва ли мог смягчить гнев красавицы по поводу намека на печальные последствия романа с Барятинским, от которых ей пришлось избавляться.

В. А. Захаров, анализируя отношения Эмилии и Лермонтова, считает: «Он не мог ее оскорбить, но уколоть, поддеть, поддразнить мог, что и делал довольно часто…» Ой ли! Ну подумайте: «дылда», «фурия», по сути «сучка», вынужденная избавляться от внебрачных детей… Да это же самые настоящие оскорбления, которые женщина вряд ли станет терпеть. Особенно если в ее жилах – гордая польская кровь, да к тому же по матери, Марии Ивановне, она происходит из рода Вишневецких, в котором были и короли, и кардиналы, и великие князья литовские! Она обязательно будет мстить, и мстить жестоко. Думается, что это – тот самый случай, когда и без документальных подтверждений ясно, что здесь, именно здесь, таится причина и ссоры, и, во многом, скорой гибели поэта!

Вспоминая обиды, нанесенные ей Лермонтовым, Эмилия проговорилась: «Однажды он довел меня почти до слез: я вспылила и сказала, что, ежели бы я была мужчина, я бы не вызвала его на дуэль, а убила бы его из-за угла в упор».

Но она была женщиной. И решила наказать обидчика по-своему – руками влюбленного в нее Мартынова. Хитрая полька вполне могла исподволь внушать своему поклоннику, что шутки Лермонтова оскорбляют его достоинство – тем более что шутки эти становились все язвительнее и беспощаднее. Надо полагать, что только к этому периоду их отношений можно отнести сетования Мартынова насчет того, что «Лермантов не пропускал ни одного случая, где бы мог он сказать мне что-нибудь неприятное…».

Словесные насмешки дополнялись сатирическими рисунками в альбоме карикатур, который, надо полагать, ранее не содержал ничего обидного для приятеля. Об этом альбоме и рисунках в нем, задевавших Мартынова, мы находим немало упоминаний в воспоминаниях и письмах современников. И неслучайно одна из более поздних гипотез дуэли даже утверждает, что именно язвительный карандаш поэта был ее причиной.

Можно предположить, что негодование Эмилии и ее досада на отвергнутого поклонника росли, начиная с Петрова дня, когда прозвучали первые насмешки поэта над ними обоими, и достигли апогея к моменту отъезда Лермонтова в Железноводск. Замечание насчет «кинжальчика» явно переполнило чашу терпения Эмилии, и она решила действовать. Отсутствие Лермонтова позволяло ей без помех общаться с Мартыновым и активно настраивать его против приятеля.

Вечером 8 июля Лермонтов ненадолго появился в Пятигорске, чтобы участвовать в бале у Грота Дианы. Но какого-либо влияния на ход конфликта бывших приятелей, ставших соперниками, это, похоже, не оказало. На следующее утро Лермонтов вновь уехал в Железноводск. И вернулся лишь 13 июля, в воскресенье, когда компания решила собраться у Верзилиных. Не исключено, что, ожидая в гости Лермонтова, Эмилия могла осторожно намекнуть своему поклоннику: поторопитесь, мол, другого случая может и не представиться…

Впоследствии, указывая на причины ссоры, Мартынов никогда не упоминал имени Эмилии Александровны. И может быть, вовсе не потому, что не хотел порочить даму. Просто она сумела повести дело так хитро, что Мартынов даже не понял, что стал послушным орудием в руках озлобленной женщины.

Вот так, очень вероятно, и можно объяснить ссору Лермонтова с Мартыновым. Будем надеяться, что доказательства в пользу нашей версии были достаточно убедительны, и читатели согласятся: наконец определена истинная причина столкновения Лермонтова и Мартынова!

Правда, такое объяснение даже только ссоры (о дуэли и гибели Лермонтова речь пока не идет) далеко не всем может прийтись по вкусу. Кое-кто может заявить, что причина эта слишком проста и низменна. Как это может быть: великий поэт – и обыкновенная женская мстительность? Таким оппонентам посоветуем обратиться к «космическим силам зла», «мировому масонству» или, на худой конец, к мести российского императора и козням шефа жандармов. Впрочем, это, как говорится, мы уже проходили.

Другие скажут возмущенно: «Разве способна девушка толкнуть поклонника на уголовное преступление?!» (Дуэль по российским законам считалась таковым.) Хотя это возражение более основательно, его тоже можно опровергнуть следующими резонами. Прежде всего, история криминалистики – и в прошлом, и сегодня – знает немало случаев, когда женщина провоцировала поклонника, любовника, мужа на преступления не менее тяжкие. Кроме того, это по юридическим нормам дуэль считалась деянием уголовно наказуемым. Согласно же общественно-психологическим воззрениям, с которыми были согласны все, окружавшие Эмилию, дуэль была наиболее кардинальным средством защитить свою честь. И, подобно своим поклонникам, она не видела в ней ничего криминального.

Наконец надо иметь в виду, что «Роза Кавказа» была не манекеном с табличкой, а живой женщиной, при этом кокеткой, которая, как мы знаем, с юных лет очень жестоко обращалась со своими поклонниками, часто сталкивая их и провоцируя на конфликты. Столкновение Лермонтова и Мартынова поначалу могло показаться ей всего лишь очередным эпизодом подобных игр с влюбленными в нее молодыми людьми. А то, что он закончился гибелью одного из них, ее нисколько не смутило.

Послушаем Мартьянова (то бишь Чилаева): «Была сделана попытка привлечь к посредничеству между друзьями-соперниками Эмилию Александровну, но она с наивностью институтки отвечала весьма уклончиво, что рада сделать все возможное для Михаила Юрьевича, но боится этим вмешательством в такое ужасное дело, как дуэль, повредить ему еще более».

Эти слова – прекрасное подтверждение тому, что именно она спровоцировала ссору и жаждала ее разрешения дуэлью. Не исключено, что она тайком поддерживала Мартынова в его стремлении драться. В литературе о дуэли не раз подчеркивалось, что Мартынов был перед поединком кем-то взвинчен. И это, скорее всего, дело рук не мифических врагов-«мерлинистов» или тайного недруга князя Васильчикова, а прекрасной «Розы Кавказа». И она была явно довольна исходом поединка: благодаря Мартьянову мы знаем, что она с удовольствием плясала на празднике у князя Голицына на следующий день после похорон поэта.

Позже она всеми силами старалась о нем забыть. Но, как мы видели выше, роковое сплетение их судеб снова дало о себе знать – благодаря браку ее и ее сводной сестры Надежды с родственниками поэта.

А в 80-х годах позапрошлого века, когда имя великого поэта стало привлекать к себе все больше внимания, появились воспоминания людей, казалось бы, давно канувших в пучину времени. Начали сбор материалов о Лермонтове его биографы – Висковатов и Мартьянов. Поклонники таланта Лермонтова поспешили в Пятигорск – на поиски неизвестных фактов, связанных с последними днями его жизни.

Вот тут «Роза Кавказа» в полной мере поняла, кого судьба сделала ее поклонником в то лето 1841 года, может быть, даже почувствовала и свою вину в гибели не просто Мишеля – великого поэта. Но, не признаваясь в этом, принялась, как могла, отделять и отдалять себя от тех событий: отбивалась от назойливых визитеров, ревниво следила за всеми печатными материалами, часто выступала с опровержениями по поводу «неточностей» и «ошибок». И писала воспоминания, в которых старалась оберечь себя от упреков и подозрений, для которых, как мы убеждаемся, были весьма серьезные основания.

В какой-то мере ей это удалось. Сегодня даже те, кому хорошо известно, как опасны были «шипы Кавказской Розы», почему-то не решаются сказать прямо: Эмилия Александровна Клингенберг – одна из главных виновниц гибели Лермонтова, если не самая главная…

Ну а наша версия утверждает именно это! Причем мы отнюдь не отметаем все другие обстоятельства, которые, по мнению некоторых исследователей, могли способствовать развитию конфликта: общая обстановка безвременья, царившая тогда в России, особенности характера Лермонтова, в частности его непредсказуемость, и так далее… Но все же: не возникни у Эмилии Александровны страстного желания мести – и ссоры с Мартыновым, скорее всего, не было бы. Как и дуэли.

И теперь, отвечая на вопрос, почему эта дуэль произошла именно в Пятигорске, скажем: именно потому, что ни в Петербурге, ни в Москве, ни в Ставрополе не оказалось рядом с Лермонтовым до предела озлобившейся женщины. И не было влюбленного в нее соперника, чувствовавшего себя оскорбленным…

V. От ссоры до дуэли

13 июля, дом Верзилиных

Теперь возвращаемся к хронике последнего лета Лермонтова, которую мы прервали для того, чтобы разобраться в причине ссоры.

В доме Верзилиных вечером 13 июля собралось довольно много их знакомых, приезжих и местных, главным образом молодых, хотя были среди гостей люди и постарше. Биографы поэта Висковатов и Мартьянов общими усилиями составили перечень присутствовавших: полковник Зельмиц с дочерьми, Лермонтов, Мартынов, Трубецкой, Глебов, Васильчиков, Лев Пушкин и еще некоторые – Креницын, Тутолмин, Дмитриевский и Бенкендорф. Сюда следует добавить жениха Аграфены Верзилиной, поручика Дикова. Из дам наверняка можно назвать Марию Ивановну Верзилину, «трех граций» – Эмилию, Надежду, Аграфену, далее – воспитанницу Марии Ивановны Екатерину Кнольд, упомянутых Раевским дочек доктора Лебединского и Вареньку (по данным Эмилии Шан-Гирей – Сашеньку) Озерскую.

Не исключено, что биографы просто перестарались, добавляя в список гостей малолетних дочерей Зельмица, сомнительную Вареньку (Сашеньку) Озерскую, никому не известных Тутолмина и Креницына и некоторых других. Вероятнее всего, присутствовало у Верзилиных человек двенадцать – пятнадцать.

Впрочем, нам куда важнее знать не количество гостей, а то, как и почему все они оказались здесь. На сей счет существует несколько версий. Одна из них принадлежит Н. Раевскому. По его словам, после спора с Голицыным по поводу устройства бала Лермонтов решил в пику князю устроить свой вечер у Верзилиных: «Разослал он нас кого куда, во все стороны с убедительной просьбой в день княжеского бала пожаловать на вечеринку к Верзилиным. Мы дельце живо оборудовали. Никто к князю Голицыну не поехал: ни верзилинские барышни, ни дочки доктора Лебединского, ни Варенька Озерская… Все отозвались, что приглашены уже к Верзилиным, а хозяйка Марья Ивановна ничего не знает про то, что у нее бал собирается».

Как мы уже не раз отмечали, есть серьезные основания считать, что Раевский на этом вечере не присутствовал и описывает его с чужих слов. И это особенно заметно в данном случае. Ведь мы же знаем: голицынский бал должен был состояться двумя днями позже и к вечеру у Верзилиных никакого отношения не имел. К тому же существует и прямо противоположная версия на сей счет, «озвученная» Мартьяновым: «По рассказу В. И. Чилаева, вечер этот был сделан Марьей Ивановной Верзилиной в честь отъезжавшего в Железноводск М. Ю. Лермонтова, которого она устройством сего вечера хотела поблагодарить за пикник в гроте Дианы 8 июля». Это уже любопытно. Если гостей действительно звала Мария Ивановна, то, учитывая все сказанное ранее о намерениях Эмилии Александровны «столкнуть лбами» обоих поклонников, можно спросить: не она ли сама подсказала матери мысль устроить вечер?

Сама Эмилия объясняет происходившее очень просто: «13 июля собралось к нам несколько девиц и мужчин и порешили не ехать в собрание, а провести вечер дома, находя это и приятнее, и веселее». Увы, веселье, как говорится, вышло боком – столкновение Лермонтова с Мартыновым во время танцев привело к роковой ссоре. Каким образом это случилось? Мартынов объяснял так: «На вечере в одном частном доме – за два дня до дуэли – он вывел меня из терпения, привязываясь к каждому моему слову, – на каждом шагу показывая явное желание мне досадить. Я решился положить ему конец».

Эти слова были ответом на вопросы следствия о причине ссоры и, естественно, имели цель оправдать его последующее поведение. Но соответствуют ли они истине? Вот показания следствию хозяйки дома М. И. Верзилиной: «13 числа июля месяца были вечером у меня в доме господин Лермонтов и Мартынов, но неприятностей между ними я не слыхала и не заметила, в чем подтвердят бывшие тогда же у меня гг. поручик Глебов и князь Васильчиков».

А что говорят «гг. поручик Глебов и князь Васильчиков»? Отделываются общими словами о насмешках Лермонтова. Глебов: «Поводом к этой дуэли были насмешки со стороны Лермонтова насчет Мартынова…» (ответ следствию 17 июля). Васильчиков: «О причине дуэли знаю только, что в воскресенье 13-го числа поручик Лермонтов обидел майора Мартынова насмешливыми словами…» (ответ следствию 17 июля). Поначалу не было указано даже, где случилась ссора, – Верзилиных было решено не впутывать, однако 24 июля Марии Ивановне пришлось подтвердить, что ссора произошла в ее доме. Но это – для следствия. Васильчиков же лишь в конце жизни, выступая с журнальной статьей, немного конкретизировал ситуацию того вечера: «Однажды на вечере у генеральши Верзилиной Лермонтов в присутствии дам отпустил какую-то новую шутку, более или менее острую, над Мартыновым…»

Тут можно все-таки обратиться к воспоминаниям Н. Раевского, полагая, что о ситуации на вечере он рассказывал хоть и с чужих слов, но, не исключено, довольно близко к истине. В этом случае видим, что никаких обидных шуток, собственно говоря, и не было:

«Разместились все, а одной барышне кавалера недостало… А тут вдруг Николай Соломонович, poignard наш, жалует… Как он вошел, ему и крикнул кто-то из нас:

– Рoignard! Вот дама. Становитесь в пару, сейчас начнем.

Он – будто и не слыхал, поморщился слегка и прошел в диванную…»

А некоторое время спустя, продолжает Раевский, «Мартынов вошел в залу, а Михаил Юрьевич и говорит громко:

– Велика важность, что poignard’ом назвали. Не след бы из-за этого неучтивости делать!

А Мартынов в лице изменился и отвечает:

– Михаил Юрьевич! Я много раз просил!.. Пора бы и перестать!

Михаил Юрьевич сдержался, ничего ему не ответил… Вечер-то и сошел благополучно».

Словом, как и во многом другом, что касается последних дней жизни Лермонтова, здесь наблюдаем разнобой мнений: были шутки – не было шуток, было столкновение – не было столкновения. Пойди разберись! Пожалуй, наиболее полную картину всего случившегося рисуют воспоминания Эмилии Александровны Шан-Гирей, которые очень любят цитировать и авторы биографических очерков о Лермонтове, и особенно писатели-беллетристы. Это и понятно, ведь в рассказе об этом вечере содержатся такие колоритные подробности, что и придумывать ничего не надо – просто перепиши слово в слово – и готов очень эффектный эпизод. Но нам нарисованная Эмилией картина вечера нужна для других целей. Читаем:

«Я не говорила и не танцевала с Лермонтовым, потому что в этот вечер он продолжал свои поддразнивания. Тогда, переменив тон насмешки, он сказал мне: „M-lle Emilie, je vous en prie, un tour de valse seulement, pour la derniere fois de ma vie“ (Мадемуазель Эмилия, прошу вас на один только тур вальса, последний раз в моей жизни. – Фр.). – „Ну уж так и быть, в последний раз, пойдемте“. Михаил Юрьевич дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л. С. Пушкин, который также отличался злоязычием, и принялись они вдвоем острить свой язык a qui mieux (наперебой. – Фр.). Несмотря на мои предостережения, удержать их было трудно. Ничего злого особенно не говорили, но смешного много; но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его „montagnard au grand poignard“ (горец с большим кинжалом. – Фр.). (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал.) Надо же было так случиться, что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово poignard раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: „Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах“, – и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову, а на мое замечание: „Язык мой – враг мой“, – Михаил Юрьевич отвечал спокойно: „Ce n’est rien; demain nous serons bons amis“ (Это ничего, завтра мы будем добрыми друзьями. – Фр.). Танцы продолжались, и я думала, что тем кончилась вся ссора…»

Пытаясь доказать свою непричастность к дуэльным событиям, Эмилия Александровна старается подавать события тех дней в нужном для себя свете. Но иногда – и в данном случае тоже – все же проговаривается об истинном положении дел. Поэтому давайте поверим ей и внимательно присмотримся к рассказу с точки зрения напряженных отношений, которые сложились к тому времени внутри любовного треугольника «Лермонтов – Эмилия – Мартынов».

Лермонтов, по-прежнему обиженный вероломством Эмилии, продолжает преследовать насмешками и ее, и счастливого соперника. Вспомним предыдущее воскресенье, 6 июля, когда, отправляясь на прогулку, он съязвил насчет кинжальчика, которым особенно ловко колоть младенцев, а также все неизвестные нам колкости и насмешки, которые, по словам Эмилии, он отпускал на обратном пути. С тех пор они виделись лишь раз среди большого количества людей – на балу у Грота Дианы, где не имели возможности общаться наедине. Встретившись с ней вечером 13 июля, «он продолжал свои поддразнивания». Потом, пойдя на мировую и протанцевав с Эмилией вальс, уселся рядом на диванчике и в компании такого же острослова Льва Пушкина принялся за своего соперника Мартынова.

Эмилия, оскорбленная ядовитыми насмешками бывшего поклонника, тем не менее, сохраняет видимость добрых отношений с ним. Она соглашается на его участие в кавалькаде, хотя и не хочет ехать рядом, заключает с ним на этот счет пари и принимает от него букет, присланный в знак проигрыша. Она не возражает против его присутствия в своем доме и даже соглашается с ним танцевать. Подобное поведение можно объяснить либо нежеланием до поры до времени выдавать свои истинные чувства и намерения, либо присущим ей стремлением сталкивать своих поклонников – ведь, окончательно рассорившись с Лермонтовым и разлучившись с ним, она лишилась бы возможности наблюдать за противоборством соперников. Возможно, чтобы «завести» Мартынова и подвигнуть его на ссору, кокетка и садится рядом с отвергнутым поклонником и разрешает себя развлекать, видя, как нынешний ее кавалер любезничает с младшей сестрой.

Мартынов явно раздражен, чтобы не сказать взбешен насмешками приятеля, возможно, взвинчен намеками Эмилии на его собственную бесхарактерность и нежелание защитить свою честь. Во всяком случае, у нас нет оснований не верить Мартьянову, отмечавшему: «В этот вечер Мартынов был мрачен и танцевал мало. В. И. Чилаев говорил, что Мартынов явился на вечер с предвзятым намерением сделать Лермонтову вызов на дуэль под каким бы то ни было предлогом, так как Лермонтов и Столыпин на другой день утром должны были ехать Железноводск».

К тому же Мартынов видит, что дама его сердца танцует с соперником, потом садится рядом и весело смеется его шуткам, да каким! Над ним, Мартыновым! Доказательство? Пожалуйста, вот оно: в наступившей внезапно тишине по всей гостиной разносится слово poignard – «кинжал», прочно приставшее к нему в результате лермонтовских шуток и его же карикатур в некоем альбоме. Там Мартынов многократно изображен в смешном, а порою и в просто неприличном виде, и почти везде – с огромным кинжалом. Есть даже рисунки, которые ему не показывают, – можно только догадываться, насколько они для него обидны.

И сегодня – опять «кинжал»! Да, вот он, подходящий момент одернуть зарвавшегося остряка!

Передавая эту сцену, Эмилия, надо полагать, нисколько не исказила факты. О ссоре, вызванной фразой «горец с большим кинжалом», рассказывали многие современники поэта в своих письмах и дневниках, иногда, правда, немного переиначивая слова Лермонтова на свой лад:

П. Т. Полеводин: «Лермонтов в присутствии девиц трунил над Мартыновым целый вечер, до того, что Мартынов сделался предметом общего смеха, – предлогом к тому был его, Мартынова, костюм».

Н. М. Смирнов: «На теплых водах Пятигорска он встретил старого товарища юнкерской школы, бывшего кавалергарда Мартынова. По старой юнкерской привычке он стал над ним трунить, прозвал „рыцарь с кинжалом“, потому что Мартынов носил черкесскую одежду с огромным кинжалом».

Е. П. Ростопчина: «Прибыв на Кавказ… Лермонтов поехал на воды в Пятигорск. Там он встретился с одним из своих приятелей, который с давних пор бывал жертвой его шуток и мистификаций… Однажды, увидев на Мартынове кинжал, а может быть и два, по черкесской моде, что вовсе не шло к кавалергардскому мундиру, Лермонтов в присутствии дам подошел к нему и, смеясь, закричал:

– Ах! Как ты хорош, Мартынов! Ты похож на двух горцев!»

Н. Ф. Туровский: «Лермонтов любил его (Мартынова) как доброго малого, но часто забавлялся его странностью (ношение черкесского костюма), теперь же больше, нежели когда. Дамам это нравилось, все смеялись, и никто подозревать не мог таких ужасных последствий».

А. И. Вегелин: «Покойник любил посмеяться всегда над слабостями Мартынова и, будучи с детства с ним знаком и в связи, позволял себе шутить над ним и перед чужими людьми. Однажды, находясь в доме генеральши Вирзилиной, у которой три дочери и за которыми молодежь ухаживает, назвал Мартынова данным им прежде эпитетом – „Рыцарь с кинжалом, пришедший с диких гор“… Мартынова это кольнуло».

Е. А. Столыпина: «Мартынов… одевался очень странно, в черкесском платье. С кинжалом на боку. Мишель, по привычке смеяться над всеми, всё его называл „рыцарь с диких гор“ и „господин кинжал“».

Е. Г. Быховец: «Лермонтов имел дурную привычку острить. Мартынов всегда ходил в черкеске и с кинжалом: он его назвал при дамах m-r le poignard и Savage’ом („господин кинжал“ и „дикарь“. – Фр.). Он <Мартынов> тут ему сказал, что при дамах этого не смеет говорить… Это было в одном частном доме. Выходя оттуда, Мартынка глупой вызвал Лермонтова».

Как видим, все подчеркивают два момента – что Лермонтов подсмеивался над Мартыновым в присутствии дам и что кульминационным моментом конфликта стала фраза о горце с большим кинжалом. Начнем с нее, поскольку она далеко не так невинна, как кажется на первый взгляд.

Прежде всего скажем, что слово «горец» в те времена ассоциировали с дремучей темнотой и дикостью, что само по себе достаточно обидно. Но гораздо опаснее в данной ситуации оказалось слово «кинжал». Правда, некоторым позднейшим толкователям виделась его «р-р-революционная» суть – мы уже отмечали это. Но, думается, куда ближе к истине авторы, усматривающие в слове «кинжал» намек на мужские достоинства Мартынова. Этот, третий смысл, вероятно родившийся во время дружеских застолий и также отраженный в некоторых карикатурах, был хорошо известен и Мартынову, и, вероятно, представительницам прекрасного пола. И восприниматься фраза, сказанная Лермонтовым, должна была приблизительно так (тысяча извинений за натурализм!): «Дикарь с большим ч…». Скорее всего, Мартынов потому и взорвался, что его соперник произнес столь неприличную (во всяком случае, для данного общества) шутку громко, вслух – «при дамах». Не зря же Катя Быховец подчеркнула: «Он <Мартынов> тут ему сказал, что при дамах этого не смеет говорить». Притом сказано было о «кинжале» даже не просто «при дамах», а в присутствии особы, ставшей предметом соперничества обоих.

Но дама-то как раз и была очень довольна тем, что ее старания достигли цели – конфликт разгорелся! И имел продолжение в тот же вечер. Как отметил Мартьянов, «…совершившееся в доме Верзилиных было лишь прологом к драме, окончание которого разыграно под покровом темной ночи на улице, когда противники расходились по домам». Как это произошло? Что за слова были сказаны? Кто был инициатором состоявшейся через два дня дуэли? Увы, короткий ночной разговор между поссорившимися приятелями впоследствии оброс большим количеством вариантов и толкований, которые встречаем как в показаниях участников поединка, так и в многочисленных письмах, дневниках, воспоминаниях современников. Вот как он выглядит у разных авторов:

Э. Шан-Гирей: «После уж рассказывали мне, что когда выходили от нас, то в передней же Мартынов повторил свою фразу, на что Лермонтов спросил: „Что ж, на дуэль, что ли, вызовешь меня за это?“ Мартынов ответил решительно „да“, и тут же назначили день». И еще: «Тут же, у нас, 13 июля они немного повздорили, потом ушли вместе с Л. С. Пушкиным и кн. Трубецким. Впоследствии я узнала, что Мартынов, выйдя на улицу, погрозил ему отучить от затрагивания в обществе, на что получил в ответ: „Вместо угроз лучше делать дело… Меня не запугаешь, я не боюсь дуэли“».

П. Т. Полеводин: «Мартынов, выйдя от Верзилиных вместе с Лермонтовым, просил его на будущее время воздержаться от подобных шуток, а иначе он заставил его это сделать».

Н. М. Смирнов: «Однажды у госпожи Верзилиной шутки надоели Мартынову, и по выходе из общества он просил их прекратить».

Н. Ф. Туровский: «„Оставь свои шутки – или я тебя заставлю молчать“, – были слова его, когда они возвращались домой. Готовность всегда и везде – был ответ Лермонтова…»

Е. А. Столыпина: «Мартынов ему говорил: „полно шутить, ты мне надоел“, – тот еще пуще, начали браниться, и кончилось так ужасно».

П. Диков (вероятно, со слов своего дяди, В. Н. Дикова): «Когда они отошли от дому на порядочное расстояние, М. подошел к Л. и сказал ему:

– Л., я тобой обижен, мое терпение лопнуло: мы будем завтра стреляться; ты должен удовлетворить мою обиду.

Л. громко рассмеялся:

– Ты вызываешь меня на дуэль? Знаешь, М., я советую тебе зайти на гауптвахту и взять вместо пистолета хоть одно орудие; послушай, это оружие вернее – промаху не даст, а силы поднять у тебя станет.

Все офицеры захохотали, М. взбесился.

– Ты не думай, что это была шутка с моей стороны.

Л. засмеялся.

Тут, видя, что дело идет к ссоре, офицеры подступили кним и стали говорить, чтобы они разошлись».

П. К. Мартьянов (со слов В. И. Чилаева): «Окончательно же он вызвал его на дуэль по выходе из дома Верзилиных. Лермонтов с Глебовым шли впереди, за ними кучка молодежи, Зельмиц с Пушкиным, а в хвосте – князь Васильчиков с Мартыновым. Молодежь шумно хохотала, а Мартынов, перешепнувшись с Васильчиковым, догнал Михаила Юрьевича, остановил его бесцеремонно за руку и, возвысив голос, резко спросил его:

– Долго ли ты будешь издеваться надо мной, в особенности в присутствии дам? Я должен предупредить тебя, Лермонтов, что если ты не перестанешь насмехаться, то я тебя заставлю перестать, – и он сделал выразительный жест.

Лермонтов рассмеялся и, продолжая идти, спросил: „Что же, ты обиделся, что ли?“

– Да, конечно, обиделся.

– Ну так не хочешь ли потребовать удовлетворения?

– Почему и не так…

Тут Лермонтов перебил его словами: „Меня изумляют и твоя выходка, и твой тон… Впрочем, ты знаешь, вызовом меня испугать нельзя, я от дуэли не откажусь… Хочешь драться – будем драться“.

– Конечно, хочу, – отвечал Мартынов, – и потому разговор этот можешь считать вызовом».

Приблизительно в таком же духе рисует сцену ссоры и П. А. Висковатов.

А вот Н. П. Раевский предлагает совсем иной вариант: «А после, как кончился ужин, стали мы расходиться, Михаил Юрьевич и Столыпин поотстали, а Мартынов подошел к Глебову и говорит ему:

– Послушай, Миша! Скажи Михаилу Юрьевичу, что мне это крепко надоело. Хорошо пошутить, да и бросить. Скажи, что дурным может кончиться.

А Лермонтов, откуда ни возьмись, тут как тут.

– Что ж? – говорит. – Можете требовать удовлетворения.

Мартынов поклонился, и разошлись.

Меня-то при этом не было. Я, как был помоложе всех, всегда забегал вперед ворота отворять, да мне после Глебов рассказывал».

Присутствие Глебова при ссоре подтверждается и рассказом Чилаева Мартьянову. Мартьянов:

«Лермонтов с Глебовым шли впереди, за ними кучка молодежи, Зельмиц с Пушкиным, а в хвосте – князь Васильчиков с Мартыновым. Молодежь шумно хохотала, а Мартынов, перешепнувшись с Васильчиковым, догнал Михаила Юрьевича, остановил его бесцеремонно за руку и, возвысив голос, резко спросил его:

– Долго ли ты будешь издеваться надо мною, особенно в присутствии дам?..»

Скорее всего, со слов Глебова описывал конфликт и А. Траскин в письме своему начальнику: «Однажды на вечере у Верзилиных он смеялся над Мартыновым в присутствии дам. Выходя, Мартынов сказал ему, что заставит его замолчать; Лермонтов ему ответил, что не боится его угроз и готов дать ему удовлетворение, если он считает себя оскорбленным. Отсюда вызов со стороны Мартынова».

Начальник столь высокого ранга, конечно, сумел основательно разобраться в происшедшем, побеседовав с секундантами сразу же после дуэли и еще до того, как за них взялась следственная комиссия. И потому ситуация, изложенная в письме, надо полагать, достаточно близка к истине. В официальных документах указано прямо: «Вызов на дуэль сделал Мартынов за нанесенную ему Лермонтовым обиду остротами и шутками».

Обратим внимание на такие слова в письме Траскина: «Их раздражение заставляет думать, что у них были и другие взаимные обиды» (то есть кроме шуток по поводу костюма Мартынова). Тем самым полковник намекает, скорее всего, на соперничество из-за Эмилии, о котором, видимо, знали многие из окружения Лермонтова. Впрочем, в городе было известно и еще кое-что, дающее основание для того, чтобы появилась…

Параллельная версия

Загадку лермонтовской дуэли вот уже более полутора столетий пытаются разгадать лучшие умы человечества. Для пятигорских обывателей никакой загадки тут не было: «поссорились из-за барышни» – говорили они. Что это: досужая выдумка? Или здесь возникает некая параллельная версия, также имеющая под собой какие-то основания? Давайте поразмышляем.

Чего только не предполагали, стараясь понять, почему стали врагами вчерашние приятели. Но версию «шерше ля фам» современники почти не затрагивали, а последующие исследователи, как правило, не рассматривали – мол, слишком мелко для великого поэта погибнуть из-за женщины! Главная претендентка на роль этой самой «ла фам», Эмилия Клингенберг, укрылась от обвинений, выйдя замуж за родственника Лермонтова – Акима Шан-Гирея. И все же версия насчет «барышни» так и не забывалась в народе, и даже стала проникать в печать. Только вот место главной фигуры понемногу стала занимать уже не Эмилия, а ее сводная сестра Надежда. Правда, Мартьянов отвергал факт соперничества Лермонтова и Мартынова из-за Надежды Петровны, хотя и признавал, что разговоры об этом ведутся.

Находившийся в услужении у Лермонтова Христофор Саникидзе рассказывал (в передаче Б. Эргардта) о том, что Лермонтов «…в последнее время сильно ухаживал за одной из дочерей Верзилина, хорошенькой, лет восемнадцати, девушкой Эмилией. Эта же хорошенькая Эмилия была предметом поклонения и некоторых других молодых людей, но более всех неравнодушен был отставной драгунский майор Мартынов, бывавший в семействе Верзилиных часто, одновременно и вместе с Лермонтовым». Из-за девицы Верзилиной и произошла ссора, утверждал Саникидзе. Думается, что, называя имя Эмилии, он все же имел в виду Надежду, – ведь гораздо легче принять за 18-летнюю девушку именно ее, 16-летнюю, чем зрелую 26-летнюю Эмилию Клингенберг.

Пусть это только предположение. Но заглянем в воспоминания священника Василия Эрастова, всю жизнь прожившего в Пятигорске и хорошо знавшего его жителей. Он по крайней мере дважды прямо указывает, что в ссоре, приведшей к дуэли, виновна Надежда: «У супругов Верзилиных родилась та изящная Надежда Петровна… которой суждено было сделаться невольной причиною рокового столкновения между Лермонтовым и Мартыновым». И еще: «…семья Верзилиных, в которой, собственно, и назрела вражда между Лермонтовым и Мартыновым из-за внимания красавицы-подростка Надежды Петровны…»

Из воспоминаний сына плац-адъютанта пятигорского комендантского управления, Леонида Ангелиевича Сидери: «Мартынову и Лермонтову нравилась Надежда Петровна Верзилина, рыжая красавица, как ее звали, и которой Лермонтов написал стихи: „Надежда Петровна, зачем так неровно разобран ваш ряд“. Вот из ревности и разыгралась эта драма…»

И уж совсем подробно о том, как Надежда спровоцировала ссору Лермонтова и Мартынова, рассказал журналисту Филиппову бывший писарь комендантского управления К. И. Карпов. Конечно, он известен как великий путаник и враль. Но в данном случае он только повторил чужие слова, указав и лицо, от которого получил сведения. А лицо это вполне реальное, близко стоявшее к событиям в доме Верзилиных. Но почему-то не заинтересовавшее биографов поэта. Давайте все же заинтересуемся…

Далеко не всем известно, что в доме Верзилиных, кроме Аграфены, Эмилии и Надежды, жила еще одна барышня, отданная под опеку Верзилиных после смерти родителей. Оказавшись в густой тени «трех граций», она долгое время оставалась совершенно незаметной. Екатерина Ивановна – так звали эту особу – происходила из семьи, фамилия которой имела несколько написаний: в документах, а также на плане Пятигорска, составленном И. Бернардацци, встречаем: Кнольд, Кугольд, Куольт, Куольтовы, Кугольтовы. Почему так получилось, трудно сказать, но речь идет об одних и тех же людях.

Сохранились сведения и о ее родителях. Отец – врач, доктор медицины и хирургии, имевший чин надворного советника, Иван Иванович Кнольд (Кугольтов). Он был приглашен из-за границы «в числе прочих врачей, для устройства не очень давно открывшихся минеральных источников в Пятигорске. Кнольт, доктор медицины и хирургии, по прибытии назначен был директором минеральных вод, женился там, и от этого брака родилась моя мать… Спустя некоторое время мой дедушка [Кнольт]], а потом и бабушка умерли; осталась моя мать сиротой; к ней назначена была опекуншей генеральша Верзилина» – так пишет в своих рукописных воспоминаниях сын Екатерины Ивановны, вышедшей позднее замуж за плац-адъютанта комендантского управления А. Г. Сидери, уже упомянутый нами Л. А. Сидери.

Вдова доктора, которую звали Пелагея, пережила его как минимум на десять лет и в 1834 году еще была жива. Но в 1839 году за Екатерину Кнольд представляет документы на ее дома опекун П. С. Верзилин. Упоминаний Екатерины Ивановны Кнольд, да и ее самой мы практически не видим в воспоминаниях современников – слишком уж заслоняли ее верзилинские дочери.

По-видимому, опекаемую сироту допускали на все семейные торжества. Она наверняка постоянно находилась около своей благодетельницы, Марии Ивановны Верзилиной, проводила много времени и с ее дочерью Надей, которая была несколько моложе ее. Но неприметная воспитанница многое примечала и слышала. И очень похоже, что все, известное ей, в себе не таила, особенно если унаследовала некие качества своей матушки, которая оказалась замешана в историю с Палицыным и Майером. Выяснилось, что сплетни о них как раз и исходили от Катиной матушки: «Вдова, жена надворного советника Кугольт, в доме которой квартируют подпоручик Палицын и городничий Ванев, – доносил затеявший дело ротмистр Орел, – объявила генеральше Мерлини, а ее превосходительство мне, что доктор Майер, сняв портрет с Палицына, украсил оный революционными знаками».

Конечно, в доме Верзилиных никакой политикой не пахло. Но ссора, которая привела к гибели Лермонтова, была темой, интересовала многих. И воспитанница генеральши являлась тут, конечно, главным источником информации. И кому рассказывать у нее было. Екатерина Кнольд уже стала к тому времени невестой поручика Ангелия Георгиевича Сидери. Вскоре они поженились, и в 1842 году у них родился сын Леонид, автор уже цитированных воспоминаний. Не слишком высокая должность плац-адъютанта, видимо, не препятствовала А. Г. Сидери поддерживать приятельские отношения с писарем Карповым. И тот, скорее всего, именно через него познакомился с Екатериной Ивановной и стал ее благодарным слушателем.

Много лет спустя, рассказывая журналисту Сергею Филиппову «эксклюзивную историю» ссоры, Карпов подчеркивал: «Что происходило, когда Лермонтов и Мартынов сходились у Верзилиной, знали вообще очень немногие. У меня была хорошо знакомая личность, которая всегда присутствовала на верзилинских вечерах… Она мне рассказала то, чего сам не знал, и вообще передала все подробности, которые я своевременно записал…» Вот так – от самой Екатерины Ивановны, а также от ее жениха и его приятеля-писаря – и пошли, скорее всего, по городу разговоры о вине Надежды Верзилиной, которые породили глухие намеки в книгах первых биографов и нашли прямое отражение в рассказах пятигорских старожилов.

Что же, по рассказам Екатерины Кнольд, «на самом деле случилось в тот роковой вечер в доме Верзилиных»? Оказывается, «Надя… очаровывала всю молодежь, но больше всех за нею ухаживал красавец Мартынов, которому и она, по-видимому, оказывала особое предпочтение. Безусловно, такое внимание не нравилось Лермонтову, и он бесил своего товарища всевозможными остротами, всегда стараясь, чтобы их слышали все, и преимущественно Надя. Девочка, заинтересованная Мартыновым, сейчас после этого почувствовала нерасположение к Михаилу Юрьевичу, стала уклоняться от разговоров с ним, избегать его любезностей. Последний еще сильнее начал нападать на Мартынова и становился все изобретательнее и злее в своих остротах».

Однажды Лермонтов показал Наде нарисованную на ломберном столе карикатуру на Мартынова, чем очень разозлил девушку. Мартынов, наблюдавший за ними со стороны, понял, что сделался предметом очередной насмешки, и по окончании вечера вызвал Лермонтова на дуэль. Слухи об этих событиях, разнесенные верзилинской прислугой, тут же стали достоянием пятигорских обывателей. По словам Карпова, уже на похоронах кто-то во всеуслышание заявил: «Дуэль-то произошла из-за барышни. Мне говорили сенные девушки, что Мартынов заступился за нее и убил Лермонтова».

Кстати сказать, Карпов тоже указывал на одну из хорошо осведомленных «девушек» как на источник информации: «Эта же история была рассказана мне сейчас же после случившегося и другим человеком, постоянно уже находившимся при Надежде Петровне, – ее девушкой, хотя, конечно, не так подробно и связно, как рассказала г-жа К[нольд]]…» Таким образом, убежденность в виновности Надежды была довольно устойчивой.

Можно, конечно, от этой версии отмахнуться, посчитав ее «взглядом из кухни», то есть точкой зрения подглядывающей за господами прислуги. Так и поступали на протяжении минувших 170 лет биографы и исследователи творчества Лермонтова. Но не стоит ли все же обратить внимание на столь устойчивую «параллельную версию»? И прислушаться если не к болтовне «сенных девушек», то к мнению священника Эрастова и плац-адъютанта Сидери, людей достаточно осведомленных о происходившем в доме Верзилиных. Да и Карпову, любившему фантазировать «на лермонтовскую тему», в данном случае нет оснований не верить в том, что Екатерина Ивановна «дружила с ней (Надеждой) и слышала все ее рассказы о том, что творилось в доме Верзилиной. Она поэтому знает всю подноготную, что и рассказала мне. Она-то и говорит, что… Лермонтов погиб по ее (Надежды) неуменью владеть собою».

Возможно, и так. И если поверить Екатерине Ивановне Кнольд, то в адрес Надежды Верзилиной можно выдвинуть и куда более серьезные обвинения, как это делает А. Марков в статье «Cherchez la femme» – «Ищите женщину». «Характерны записи П. А. Висковатова, – пишет Марков, – об одном из поклонников Н. П. Верзилиной С. Д. Лисаневиче: „К Лисаневичу приставали, уговаривали вызвать Лермонтова на дуэль – проучить. «Что вы, – возражал Лисаневич, – чтобы у меня поднялась рука на такого человека!»“ Висковатов не указывает, кто уговаривал Лисаневича. Но перед вызовом Лермонтова Мартыновым 13 июля 1841 г. с будущим убийцей поэта разговаривала именно Надежда Петровна Верзилина. Может, другого своего поклонника именно она и смогла уговорить?»

Мы уже отмечали документально доказанное отсутствие Лисаневича в Пятигорске накануне дуэли. А что касается Мартынова… Можно полагать, что шестнадцатилетняя Надежда Верзилина вовсе не была такой «невинной малышкой» и «наивной простушкой», какой ее обычно представляют. Не нужно забывать, что рядом с ней все время находилась сводная сестра Эмилия – опытная кокетка, умело игравшая своими поклонниками. Несомненно, что она имела влияние на юную душу младшей сестрицы и могла – может быть, и невольно – внушить ей кое-какие принципы своего поведения. Не исключено даже, что Эмилия делилась с ней своими чувствами, которые испытывала к оскорбляющему ее Лермонтову. И Надя, сочувствуя сестре, вполне могла помочь той отомстить человеку, неприятному и ей самой. В таком случае стоит скорректировать параллельную версию: нет, не из-за «барышни» поссорились Лермонтов с Мартыновым, но при ее непосредственном участии.

«…Если б секунданты были не мальчики…»

Приглядываясь к событиям, последовавшим за столкновением Лермонтова и Мартынова после вечера у Верзилиных, многие на протяжении десятилетий задавались вопросом: как случилось, что пустячная, казалась бы, ссора двух добрых приятелей обернулась дуэлью со смертельным исходом?

Попытаемся разобраться и в этом. И прежде всего нужно помнить, что история российских дуэлей знает случаи, когда и более ничтожные поводы приводили к гибели на поединке одного из противников. Кроме того, спросим себя, такой ли пустячной была ссора Лермонтова с Мартыновым?

Да, пустячным выглядит повод для ссоры – невинная вроде бы шутка о горце с большим кинжалом, высмеивающая экзотический наряд Мартынова. Но мы-то почти наверняка теперь знаем, что существовал ее потаенный смысл, который вполне мог послужить серьезным основанием для серьезного конфликта, поскольку в треугольнике «Лермонтов – Эмилия – Мартынов» страсти кипели отнюдь не шуточные.

Ведь шуточка на тему «горца и кинжала» была последней, но явно далеко не первой – сколько их прозвучало после того, как вспыхнул конфликт на почве любовного соперничества! Мартынов, можно не сомневаться, был доведен ими, как говорится, до белого каления. Теперь прибавим к его раздражению, может быть, и не ярко выраженную, но дремавшую в его душе зависть к литературным и воинским успехам Лермонтова, к его растущей известности. Приплюсуем те вполне вероятные комплексы, которые обуревали Николая Соломоновича, – мы касались их, говоря о «психологических» версиях причины конфликта. Да помножим все это на чувства оскорбленной Эмилии, которая, несомненно, постаралась взвинтить своего поклонника, так же, как и она, страдавшего от злого языка соперника. И увидим: в душе у Мартынова образовался заряд страшной взрывной силы.

А Лермонтов? Лермонтов, конечно же, был серьезно задет вероломством «Розы Кавказа», которая «переменила фронт» и, оставив его, завела роман с Мартыновым. И не надо фарисейски утверждать, будто такой человек не мог опуститься до мелких страстей. Не касаясь даже пушкинского «…и средь детей ничтожных мира…», стоит просто вспомнить шуточки и эпиграммы, адресованные Эмилии, – и сразу станет ясно, какие эмоции обуревали его, просто человека, а не великого поэта. К сопернику он тоже относился далеко не лучшим образом и, конечно же, спускать приятелю ухаживания за переменчивой возлюбленной явно не собирался, что и нашло выражение в его шуточках и насмешках, которые градом сыпались на Мартынова в последние дни перед ссорой. Дуэли Лермонтов не жаждал, но и отказываться от нее не собирался – по этому поводу есть немало соображений у авторов «психологических версий», к которым и отсылаем читателей, желающих углубиться в эту тему.

В результате создалась обстановка достаточно сложная, что, между прочим, заметили и окружающие. Вспомним замечание Траскина: «Их раздражение заставляет думать, что у них были и другие взаимные обиды». Уж Траскин-то хорошо представлял себе положение дел!

Итак, ссора оказалась далеко не пустячной. Но обязательно ли она должна была привести к дуэли? Могло ли состояться примирение противников? И если могло, то почему не состоялось? Эти вопросы неизбежно возникают после того, как становится ясным, как и почему произошла ссора, которую мы обозначили как первый «акт» трагедии, лишившей мир великого поэта. Обратившись к следующему «акту», приглядимся к тому, что происходило между тем моментом, когда Лермонтов и Мартынов «крупно поговорили», покидая дом Верзилиных, и их появлением у подножия Машука с пистолетами в руках.

Оказывается, не так легко ответить на самый простой вопрос: какое время отделяет дуэль от ссоры у Верзилиных? Даже люди близкие к участникам событий называют самые разные сроки – от двух часов до двух недель! Причем многие убеждены, что этот промежуток времени был наполнен кипением страстей, активным борением друзей Михаила Юрьевича за предотвращение дуэли с его недругами, желавшими, чтобы роковой поединок состоялся.

Так, Висковатов утверждал: «Дело держалось не в особенном секрете. О нем узнали многие… и, конечно, меры могли бы быть приняты энергические. Можно было арестовать молодых людей, выслать их из города к месту службы, но всего этого сделано не было. Напротив, в дело вмешались и посторонние люди…» О том же более подробно говорил и Мартьянов: «На другой день весь город знал о сделанном Мартыновым вызове на дуэль Лермонтову. У источников, на бульваре и в казино известие об этом возбудило оживленные разговоры… Столыпин, Безобразов, Манзей, Зельмиц, Пушкин и другие друзья Лермонтова, все вместе и порознь, обращались к Мартынову с предложением покончить возникшее недоразумение примирением, но он гордо и непреклонно отвечал решительным отказом».

Образчик расхожего представления о происходившем в промежуток между ссорой и дуэлью находим к книге Т. Ивановой «Посмертная судьба поэта»: «А по Пятигорску носится взволнованный Дорохов и убеждает секундантов развести, разъединить на время противников, чтобы легче было их примирить. Опытный дуэлянт, он знает все средства к примирению и учит этому секундантов. Но и среди секундантов есть не менее опытный дуэлянт, знаток дуэльного кодекса Столыпин-Монго. Лермонтов говорит секундантам, что он готов извиниться, что он не будет стрелять в Мартынова. Но секунданты не передают этого Мартынову. Он, чем дальше, тем больше разгорается, точно кто-то все время подливает масла в огонь. О дуэли идут разговоры по городу, и пятигорские власти знают о ней, но мер не принимают, чтобы ее предотвратить».

Как обстояло дело на самом деле? Первое, что следует четко обозначить, – временной период от ссоры до дуэли. Ссора, как достоверно известно, случилась 13 июля поздно вечером, а дуэль состоялась 15 июля около шести часов пополудни. При желании можно, конечно, говорить, что между этими событиями прошло около трех суток, как это сделал Васильчиков, желая доказать, что попытки предотвратить дуэль продолжались достаточно долго. Однако если посчитать строго, то получится даже менее двух суток. Если же выбросить ночи, когда никаких действий и разговоров не могло происходить, то окажется, что и гипотетическим сплетникам на бурное обсуждение «пикантной» новости о ссоре двух приятелей, и мифическим «многочисленным друзьям» оставались на примирение противников буквально считаные часы.

Другой немаловажный момент: документально подтверждено, что Лермонтов и Столыпин утром 15 июля, находясь в Железноводске, приобрели билеты на ванны и собирались принимать их в течение ближайших дней. Наиболее вероятно, что Пятигорск они покинули накануне, 14 июля. Стало быть, о том, что дуэль – дело решенное, они, скорее всего, не знали. Да, видимо, и не слишком серьезно к ней относились, иначе повременили бы с покупкой билетов. В рамках этих документальных свидетельств и вполне надежных предположений нам и следует рассматривать интересующие нас события, а также поступки «действующих лиц» второго «акта» трагедии.

К сожалению, в воспоминаниях современников, уделявших много внимания ссоре и дуэли, о том, что происходило в промежутке между ними, сообщается не много. Более или менее подробно описывает это в своих воспоминаниях лишь Н. П. Раевский. Правда, как мы уже говорили, есть серьезные основания считать, что никакого отношения к дуэли и преддуэльным событиям он не имел. Но несомненно, что они ему были хорошо известны со слов кого-то из очевидцев, скорее всего – Глебова. И потому, сопоставляя рассказ Раевского с другими источниками, можно все же составить себе более или менее точную картину происходившего.

Главную роль в этом втором «акте» трагедии играли не «Столыпин, Безобразов, Манзей, Зельмиц, Пушкин и другие друзья Лермонтова», как утверждают биографы поэта и повторяющие их авторы, а будущие секунданты на дуэли – корнет Михаил Глебов и князь Александр Васильчиков. Причем на передний план следует выдвинуть фигуру Глебова. Ему выпала печальная участь быть причастным к конфликту Лермонтова и Мартынова с первых же минут: уже поздно вечером 13 июля, сразу после резкого разговора, случившегося по выходе из дома Верзилиных, Глебов был привлечен к наметившейся дуэли как возможный секундант. Только вот с чьей стороны?

Ответить на этот вопрос, казалось бы, просто. На следствии по делу о дуэли было объявлено, что Глебов был секундантом Мартынова, который, отвечая на заданные ему вопросы, написал: «Раздеваясь, я велел человеку попросить ко мне Глебова, когда он придет домой. Через четверть часа вошел ко мне в комнату Глебов. Я объяснил ему в чем дело; просил его быть моим секундантом и по получении от него согласия сказал ему, чтобы он на следующий день с рассветом отправился к Лермантову».

И биограф Лермонтова Висковатов, строивший рассуждения на данных, сообщенных ему Васильчиковым, утверждал: «Мартынов, вернувшись (с вечера у Верзилиных), рассказал дело своему сожителю Глебову и просил его быть секундантом».

Но вот журналист Мартьянов, первым начавший собирать материалы о поэте и обстоятельно беседовавший с его квартирным хозяином Чилаевым, Висковатова опровергает. И передает слова Лермонтова после разговора с Мартыновым так:

«Вот она злоба-то дня в чем выразилась! – сострил Михаил Юрьевич, обратившись к Глебову и другим столпившимся вокруг него товарищам. – Ты, Глебов, конечно, не откажешься быть моим секундантом? (Тот утвердительно кивнул головою)».

Есть и третья версия. В черновике донесения коменданта Ильяшенкова есть фраза: «Секундантом у обоих был находящийся здесь для лечения раны лейб-гвардии конного полка корнет Глебов…» И в высказываниях Васильчикова, записанных позднее журналистом М. И. Семевским, читаем: «Секундантов никто не имел. Глебов был один у обоих…» Да, такое тоже бывало в российской дуэльной практике – за ходом поединка следил один секундант, пользовавшийся доверием обоих противников.

И все же: какая из версий ближе к истине?

Вначале – доказательства, так сказать, косвенные.

А. Арнольди вспоминал, что 15 июля, по дороге из Пятигорска в Железноводск, встретил Глебова и Столыпина, ехавших на беговых дрожках в обратном направлении. Это позволяет считать, что именно Глебов приезжал в Железноводск – скорее всего, чтобы сообщить Лермонтову о скорой дуэли и договориться о месте встречи – ресторане Рошке в Шотландке – для последующей совместной поездки оттуда к месту поединка. Это свидетельствует в пользу того, что Глебов был секундантом Лермонтова. Зачем, спрашивается, с подобной миссией ехать чужому секунданту, к тому же не вполне оправившемуся от раны, когда есть вполне здоровый Васильчиков, якобы секундант Лермонтова?

Факт, что Глебов обедал с Лермонтовым у Рошке в компании общих знакомых, тоже сомнению не подлежит – это подтверждают свидетельства современников. Менее достоверна информация, что после обеда они, распрощавшись с остальными, вдвоем отправились на дуэль. Об этом сообщает лишь Мартьянов. Но мы знаем, что он строил свой рассказ на словах Чилаева, имевшего возможность узнать об этом у самого Глебова. Так что будем считать, что и совместная поездка тоже была. А ведь правила дуэли как раз и предполагали, чтобы секундант с дуэлянтом, встретившись незадолго до поединка, вместе прибывали к назначенному месту. Таким образом получаем еще одно, может быть и не очень твердое, но все же доказательство того, что Глебов был секундантом Лермонтова.

Наконец послушаем и самого Глебова. Правда, воспоминаний он не оставил, зато неоднократно рассказывал о дуэли разным лицам. И с его слов они, не сговариваясь, утверждают, что секундантом поэта был именно он.

Так, Фридрих Боденштедт, немецкий писатель, поэт, переводчик, в 1840 году приехавший в Россию, вспоминал: «В августе 1841 года пришло известие о смерти Лермонтова… Подробности я узнал позднее на Кавказе от секунданта Лермонтова Глебова…»

Дальняя родственница поэта Е. А. Столыпина сообщала А. М. Верещагиной-Хюгель в письме от 26 августа 1841 года: «У него (Лермонтова) был секундантом Глебов, молодой человек, знакомый наших Столыпиных, он все подробности описывает к Дмитрию Столыпину, а у Мартынова – Васильчиков…»

После этого, как принято говорить, комментарии излишни!

Как же выполнял свою роль секунданта Михаил Глебов? Согласно утверждению Н. П. Раевского, «мы» обсуждали наутро вызов Мартынова, искали пути к примирению противников, думали, кого бы привлечь к этому. Узнав, что Лермонтов готов уехать в Железноводск, чтобы погасить ссору, «мы» тут же «велели седлать лошадь». Когда выяснилось, что все старания примирить противников не принесли результата, опять-таки «мы» отправились на Машук и выбрали место для дуэли за кладбищем. «Мы же, – уверяет Раевский, – порешили, чтобы они дрались в 30-ти шагах и чтобы Михаил Юрьевич стоял выше, чем Мартынов». В общем, «мы пахали»! Но трудно сомневаться в том, что все эти действия действительно происходили. Только, делая поправку на желание Раевского выставить себя причастным к дуэльным событиям, будем полагать, что это все в основном проделал один Глебов, которого Лермонтов уполномочил уладить последствия ссоры и, если это не получится, обсудить условия дуэли.

Попытка кончить дело миром не удалась – переговоры зашли в тупик. Глебов показывал на следствии: «…Мартынов, несмотря на все убеждения наши, говорил, что не может с нами согласиться, считая себя обиженным, и не может взять своего вызова назад, упираясь на слова Лермонтова, который сам намекал ему о требовании удовлетворения». Это же подтверждал и Мартынов: «Глебов попробовал было меня уговорить, но я решительно объявил ему, что он из слов самого же Лермонтова увидит, что, в сущности, не я вызываю, но меня вызывают, и что потому мне невозможно сделать первый шаг к примирению».

Ну а Васильчиков? Мы уже говорили о той печальной славе, которой он давно пользуется у лермонтоведов и историков. И львиная доля обвинений в адрес князя касается именно его поведения в период подготовки к дуэли. Наиболее обстоятельно обрисовал его с этой стороны Мартьянов: «„Князь Ксандр“ недаром считался „умником“ и „дипломатом не у дел“. Окунувшись с первых дней службы в канцелярскую казуистику и пройдя все степени крючкотворства и кляузничества, присущие вообще тогдашнему гражданскому делопроизводству, он уверял обе стороны в дружеском расположении и беспристрастии и вместе с тем принимал все меры, чтобы расстроить миролюбивое соглашение без дуэли. Сам он в своей статье „Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н. С. Мартыновым“ говорит: „Мы истощили в течении трех дней наши миролюбивые усилия без всякого успеха. Хотя формальный вызов на дуэль и последовал от Мартынова, но всякий согласится, что слова Лермонтова «Потребуйте от меня удовлетворения» заключали в себе уже косвенное приглашение на вызов, и затем оставалось решить, кто из двух был зачинщик и кому перед кем следовало сделать первый шаг к примирению“. Вопросы эти ставил он же, „князь Ксандр“, и он же настаивал на предварительном их разрешении. А так как Лермонтов и не говорил даже: „Потребуйте от меня удовлетворения“, а сказал: „Не хочешь ли требовать удовлетворения?“ – то переговоры секундантов, не касаясь существа дела, скользили по нем в виде глубокомысленных упражнений в элоквенции (т. е. ораторском искусстве. – Авт.), и конечно, „Дон-Кихот иезуитизма“, как более ловкий диалектик, одолевал своего оппонента М. П. Глебова».

Мы знаем, что Мартьянов был несправедлив к Васильчикову, который, что бы ни говорили его недоброжелатели, испытывал к Лермонтову явную симпатию. Убедительным аргументом в защиту князя может служить его письмо к Ю. К. Арсеньеву, написанное всего через две недели после поединка, 30 июля 1841 года, из Кисловодска. Сугубо личное, не рассчитанное на последующую публикацию, оно, несомненно, выражает истинные чувства Александра Илларионовича. Высказав большое сожаление по поводу смерти поэта, он с грустью вопрошает: «Отчего люди, которые бы могли жить с пользой, а может быть, и с славой: Пушкин, Лермонтов, – умирают рано, между тем как на свете столько беспутных и негодных людей доживают до благополучной старости».

Что же касается характеристики, даваемой князю Мартьяновым, то даже сквозь явно ощущаемую неприязнь к «умнику» просматривается неподдельный интерес юриста Васильчикова к сложившейся ситуации и вполне естественное желание «законника» найти юридически корректное ее решение. Очень возможно, что такой «теоретический» подход заслонил для него и реальную опасность смертельного исхода дуэли, в который он, по его словам, не верил, считая, что все кончится примирением. Может быть, именно поэтому в дальнейшем Васильчиков очень хотел затушевать свою роль как секунданта – утверждал даже, что, дескать, и секундантом-то он не был, а только назвался им потому, что помогал Глебову. Не исключено, впрочем, что так оно и было на самом деле. Но об этом нам предстоит поговорить позднее. Сейчас же вернемся к преддуэльным событиям и попытаемся представить себе реальную картину того, что происходило после ссоры у Верзилиных.

Утром 14 июля Лермонтов и Столыпин собрались ехать в Железноводск, где им предстояло продолжить прием ванн. Похоже, Лермонтов выехал из дома отдельно от родственника, желая уладить какие-то дела в городе – скорее всего, попрощаться с приятелями. А. Арнольди вспоминал, что «дня за три до этого (тут он немного ошибся: не за три, а за два дня до дуэли. – Авт.) Лермонтов подъехал верхом на сером коне в черкесском костюме к единственному открытому окну нашей квартиры, у которого я рисовал, и простился со мною, переезжая в Железноводск». Есть и свидетельство декабриста Н. Лорера о том, что перед отъездом в Железноводск Лермонтов заглянул к нему, в домик на Слободке, и провел с ним некоторое время в дружеской беседе.

Покидая Пятигорск, Михаил Юрьевич просил Глебова – и тому есть свидетельство Чилаева, «озвученное» Мартьяновым, – представлять его интересы на переговорах с Мартыновым по поводу возможного примирения или предстоящей дуэли. Глебов, живший бок о бок с Мартыновым, видимо, в течение дня несколько раз заходил к нему по-соседски, предлагая кончить дело миром. Очень вероятно, что он привлек к переговорам и князя Васильчикова, еще не избранного Мартыновым в секунданты – просто как ближайшего соседа, общего приятеля, а главное – юридически «подкованного» человека. Вероятно и участие в переговорах Сергея Трубецкого, жившего в одной квартире с Васильчиковым. По словам Мартьянова, о возможной дуэли информировали и просили помочь Эмилию Клингенберг, но она, как мы знаем, отказалась.

Согласно свидетельству Н. Раевского, к переговорам оказался причастным и случайно оказавшийся тут же Дорохов, который, «как опытный дуэлянт», стал давать советы. Бретером, имевшим четырнадцать дуэлей, сделали Руфина Ивановича заявлявшие об этом Карпов и Раевский (см. Приложение. – Ред.). Участие Дорохова в обсуждении создавшейся ситуации, конечно, не исключено, но очень сомнительно. И возможно только в качестве просто человека бывалого, готового к экстремальным ситуациям.

Сам Мартынов в первой редакции своих ответов на вопросы следствия описал ход этих переговоров. Судя по всему, этот первоначальный вариант был ближе к истине, чем последующий, подправленный с подачи секундантов. Мартынов писал: «На другой день описанного мною происшествия Глебов и Васильчиков пришли ко мне и всеми силами старались меня уговорить, чтобы я взял назад свой вызов. Уверившись, что они все это говорят от себя, но что со стороны Лермонтова нет даже <признака> и тени сожаления о случившемся, – я сказал им, что не могу этого сделать, – что <после этого> мне на другой же день, <может быть> пришлось бы с ним <через платок стреляться> пойти на ножи. Они настаивали; <к нему> <с ним> ожидает <нас> в Кисловодске и что все это будет <уничтожено> <нарушено> расстроено моей глупой историей.

Чтобы выйти из неприятного положения человека, который мешает веселиться другим, – я сказал им, чтоб они сделали воззвание к самим себе: поступили ли бы они иначе на моем месте. После этого меня уже никто больше <не уговаривали> <никто> не уговаривал».

Да, уговоры явно были не слишком настойчивыми. Уже после дуэли, находясь под следствием, секунданты писали Мартынову: «Надеемся, что ты будешь говорить и писать, что мы тебя всеми средствами уговаривали». Это как раз и доказывает, что Глебов с Васильчиковым, потерпев неудачу, довольно скоро от Мартынова отступились, надеясь, что время и отсутствие Лермонтова охладят его пыл. Но Николай Соломонович не успокаивался, и более того – возможно подогретый кем-то (теперь мы догадываемся, кем именно), решил форсировать события.

Как утверждал Раевский (правда, путая дни и сроки), дело было так:

«Сошлись мы все, а тут и Мартынов жалует. Догадался он, что ли, о чем мы речь собрались держать, да только без всяких предисловий нас так и огорошил.

– Что ж, господа, – говорит, – скоро ли ожидается благополучное возвращение из путешествия? Я уж давно дожидаюсь. Можно бы понять, что я не шучу!

Тут кто-то из нас и спросил:

– Кто же у вас секундантом будет?

– Да вот, – отвечает: – Я был бы очень благодарен князю Васильчикову, если б он согласился сделать мне эту честь!»

Подобный диалог, если он действительно имел место, произошел, вероятнее всего, вечером 14 июля. И только тогда оба они – Глебов, уполномоченный Лермонтовым, и Васильчиков, избранный в секунданты Мартыновым, приступили к обсуждению условий поединка. Ведь до этого момента второго секунданта не было, а Глебов едва ли стал бы единолично определять, каким быть поединку.

Скорее всего, именно в этот момент появилось и условие о трех выстрелах с каждой стороны, которыми имели право обменяться дуэлянты, – о них говорит в черновом варианте ответов на вопросы следствия Н. Мартынов. Причину появления этого условия никто из участников дуэли не комментирует. А более поздние исследователи предполагают одно из двух: либо на трех выстрелах настаивал озлобленный Мартынов, либо условия решили сделать столь жесткими секунданты – возможно, специально, чтобы психологически воздействовать на противников и заставить их отказаться от дуэли.

Впрочем, даже если этого не произойдет, считали секунданты, поединок все равно кончится благополучно – ведь Лермонтов заранее объявил, что стрелять в Мартынова не будет. А тот в компании друзей поэта почему-то считался очень плохим стрелком, и вероятность, что он промахнется, предполагалась достаточно реальной. Думается, очень верно описал ситуацию А. Очман: «Причастные к дуэли мало сомневались в примирительном исходе… Вместо тщательной проработки условий дуэли они всего лишь приблизительно договорились о месте, где она состоится, условились, что она будет продолжаться до трех выстрелов с каждой стороны…» Оставалось только сообщить Лермонтову об условиях, времени и месте поединка, что и будет сделано утром 15 июля.

Выскажем теперь соображения по поводу резонанса, который предстоящий поединок якобы получил в Пятигорске. Факты говорят: пока дуэль не произошла, практически никому ничего о ней известно не было, и все разговоры о том, что чуть ли не весь город оказался вовлеченным в ход конфликта, – чистой воды выдумки! Как и «озвученный» Мартьяновым эпизод в Ресторации, когда приятели-офицеры стали качать Мартынова – в знак одобрения сделанного им Лермонтову вызова. Мы же с вами убедились, что окончательное решение о дуэли и ее деталях могло быть принято только к вечеру 14 июля или даже 15-го утром. Так что если какие-то слухи о предполагавшемся поединке в город и просочились, то лишь днем 15 июля, когда у городских обывателей и курортной публики был куда более занимательный предмет для разговоров – именины князя Голицына, с торжественным обедом и грандиозным балом в Казенном саду.

Да и просочиться какие-либо слухи едва ли могли бы. Ведь даже о ссоре и вызове знали всего несколько человек – из тех, кого, по рассказу Раевского, безуспешно пытались привлечь к процессу примирения, – тот же Дорохов или Эмилия Клингенберг. О том же, что дуэль обязательно состоится, где и когда произойдет, точно известно было лишь Мартынову, Глебову, Васильчикову и, возможно, Трубецкому. Даже Лермонтов и Столыпин могли узнать об этом лишь утром 15-го, находясь в Железноводске, от приехавшего Глебова.

О предстоящей дуэли не знали даже люди, близко стоявшие к лермонтовскому кружку. Например, полковник Зельмиц, живший в одном доме с Мартыновым и Глебовым, – ему, по словам Раевского (считайте, Глебова), не сказали ничего, зная его болтливость, – значит, старались сохранить тайну! Не знал о дуэли живший (предположительно) в том же доме Лев Сергеевич Пушкин, который потом горько по этому поводу сетовал. Ничего не слышали о поединке квартировавшие по соседству Арнольди и Тиран, а также Лорер, который, узнав о гибели Лермонтова, воскликнул: «Ежели бы гром упал к моим ногам, я бы и тогда, думаю, был менее поражен, чем на этот раз». Не знали о ссоре и дуэли сблизившиеся с Лермонтовым в последние дни поэт Дмитриевский и полковник Безобразов – вопреки утверждениям некоторых авторов, что первого Лермонтов приглашал быть секундантом, а второго привлекали к переговорам о примирении. «Никто не знал, что у них дуэль, кроме двух молодых мальчиков, которых они заставили поклясться, что никому не скажут», – писала родственница Лермонтова Катя Быховец.

Отметим особо: в окружении поэта были очень уважаемые личности, чей авторитет мог бы очень помочь в ликвидации конфликта – тот же полковник Безобразов, князь Голицын, наконец Лев Пушкин, который, узнав о дуэли, воскликнул: «Почему раньше меня никто не предупредил об их обостренном отношении, я бы помирил?» Об этом рассказывал А. Г. Сидери, плац-адъютант при пятигорском комендантском управлении. По свидетельству Полеводина, Лев Сергеевич сказал еще, «что эта дуэль никогда состояться не могла, если б секунданты были не мальчики». И декабрист А. И. Вегелин, тоже находившийся в Пятигорске, высказался в письме к сестре: «Если б секунданты были бы поопытнее, можно бы было легко все это дело кончить бутылкой шампанского».

И конечно, не на пользу делу пошел отъезд Лермонтова и Столыпина в Железноводск! Что бы ни говорили исследователи о внутренних, психологических мотивах, заставивших Лермонтова выйти на поединок со своим бывшим приятелем (а сказано на эту тему немало), огромное значение имели бы в ходе переговоров личные контакты секундантов не с одним Мартыновым, а с обоими противниками. А может быть, появилась бы возможность свести поссорившихся приятелей в присутствии человека, пользующегося авторитетом у обоих, который помог бы им разобраться с взаимными обидами. Увы, неучастие в примирении таких авторитетных личностей тоже повлияло на исход дела, оказавшегося в руках молодых людей (обоим было немногим более двадцати лет).

Итак, отвечая на второй вопрос, связанный с трагедией под Машуком, можно почти с уверенностью сказать: основной причиной того, что дуэль все-таки состоялась, стали, с одной стороны, житейская неопытность, неумение (или недостаточное желание) секундантов погасить конфликт. А с другой – отношение Лермонтова к предстоящему поединку: либо слишком легкомысленное («Ерунда! Не будет никакой дуэли!»), или, наоборот, фаталистическое («Ладно, будь что будет!»). Может быть, «сработало» тут и подобное отношение к дуэли со стороны Столыпина. Словом, оставляем этот момент авторам психологических версий причин дуэли (не ссоры!).

«…Которых имена не должны быть упомянуты…»

Приближается время говорить о кульминации пятигорских событий – о самом поединке, случившемся у подножия Машука около шести часов пополудни 15 июля 1841 года. Он стал последним, заключительным «актом» трагедии, лишившей Россию великого поэта. Как и два предыдущих, он имел свою интригу и своих действующих лиц. Имена дуэлянтов известны. Что же касается секундантов, здесь полной ясности до сих пор нет. Кто они? Сколько их было? Кто чью сторону представлял? В этом надо разобраться обязательно, чтобы лучше понять то, что произошло у Перкальской скалы.

В лермонтоведении прочно утвердилась версия: секундантами Лермонтова были Столыпин и Трубецкой, Мартынова – Васильчиков и Глебов. Как отмечалось в предыдущей главе, главной фигурой был Михаил Глебов, представлявший на поединке Лермонтова. По этому поводу мы имели свидетельства двух авторитетных лиц, получивших сведения от самого Глебова, что именно он был секундантом Лермонтова. А помогал ему Александр Васильчиков, которого в таком случае следует считать секундантом Мартынова. Послушаем еще нескольких современников, более или менее основательно знакомых с обстоятельствами поединка. Не будем пока выяснять, кто чью сторону представлял, обратим внимание лишь на число секундантов.

Н. И. Лорер. «Из моей старины. Воспоминания»: «Наутро враги взяли себе по секунданту. Мартынов – Глебова, а Лермонтов – А. Васильчикова».

П. Т. Полеводин. Из письма: «На другой день, когда секунданты (прапорщик конногвардейский Глебов и студент князь Васильчиков) узнали о причине ссоры, то употребили все средства помирить их…»

A. И. Арнольди. «Из записок»: «Я полагаю, что, кроме двух секундантов, Глебова и Александра Васильчикова, вся молодежь, с которою Лермонтов водился, присутствовала скрытно на дуэли…»

Н. Ф. Туровский. Из «Дневника поездки по России в 1841 году»: «Секунданты не захотели или не сумели затушить вражды (кн. Васильчиков и конногв. офицер Глебов)…»

Н. М. Смирнов. «Из памятных записок»: «Князь Васильчиков был секундантом Лермонтова, а Глебов Мартынова».

B. И. Чилаев. Воспоминания (в пересказе П. К. Мартьянова): «Мартынов быстро повернулся и пошел назад. Уходя, он сказал, что наутро пришлет секунданта… Дуэль состоялась через день. Лермонтов со своим секундантом…» (Имена здесь не названы, но подчеркивается, что у каждого был один секундант.)

А. В. Смольянинов. Из «Дневника»: «Секунданты были со стороны Лермонтова – Глебов, а со стороны того – Васильчиков…»

А. И. Вегелин. Из письма к сестре (Пятигорск, 24 сентября 1841 года): «Покойник жил с Васильчиковым и взял его в секунданты, Мартынов – с Глебовым и избрал его; и так все четверо – люди молодые, неопытные, не сказав никому слова, на другой день отправились за город…»

М. Ф. Федоров, офицер Тенгинского полка, ожидавший прибытия Лермонтова в полк. «Походные записки на Кавказе…»: «По письмам из Пятигорска известно было только, что он убит майором Николаем Соломоновичем Мартыновым 15 июля, на дуэли, при секундантах: титулярном советнике князе Васильчикове и корнете Глебове…»

Е. Г. Быховец. Из письма (даже если это литературная мистификация, то предполагаемому составителю письма – П. П. Вяземскому – были хорошо известны события и лица, связанные с дуэлью): «Никто не знал, что у них дуэль, кроме двух молодых мальчиков, которых они заставили поклясться, что никому не скажут; они так и сделали».

Д. Д. Оболенский. «Из бумаг Николая Соломоновича Мартынова»: «…не было преднамеренности ни со стороны Н. С. Мартынова, ни секундантов, Глебова и князя Васильчикова. Они все были друзьями, а не врагами Лермонтова».

Как видим, достаточно много разных лиц, современников поэта, совершенно не сговариваясь, в разное время, по разным поводам утверждают одно и то же: секундантов было только двое – Глебов и Васильчиков. Если бы дело обстояло иначе, хоть кто-то из этого немалого количества людей обязательно сообщил бы иное. Ведь зачем этим в общем-то сторонним людям соблюдать «заговор молчания», который, по словам Васильчикова, связал непосредственных участников дуэли?

Откуда же взялись Столыпин и Трубецкой? О них сообщил несколько десятилетий спустя князь Васильчиков. Но как? Весьма туманно и неопределенно. Так, в беседе с журналистом и издателем М. Семевским в декабре 1869 или январе 1870 года он сказал: «Секундантов никто не имел. Глебов был один у обоих и нас трое (Столыпин, Трубецкой…). Глебов зарядил пистолет Мартынову, а я Лермонтову зарядил (оттого я и назвался секундантом)… Столыпин скомандовал 3 раза, Мартынов побежал к барьеру, долго целил, и потому Трубецкой закричал: „Стреляйте! Стреляйте!“»

Не было ли это сообщение «пробным шаром»: как воспримет версию о четырех секундантах Мартынов? Но заметки Семевского об этой беседе были опубликованы лишь в XX столетии и Мартынову остались неизвестны. В своей статье «Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и дуэли его с Н. С. Мартыновым», напечатанной в «Русском архиве» в 1872 году, Васильчиков пишет так: «Мы отмерили с Глебовым тридцать шагов… Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой Лермонтову, и скомандовали: „Сходись!“»

Как видим, ни слова о Столыпине и Трубецком!

Далее Васильчиков замечает: «Когда я возвратился (после поездки в Пятигорск за доктором. – Авт.), Лермонтов уже мертвый лежал на том же месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой». И тут ничего не говорится о Столыпине и Трубецком как о секундантах – они, получается, лишь просто присутствовали на дуэли. Цель, думается, та же – проверить реакцию Мартынова. Тот промолчал.

Наконец, беседуя с П. А. Висковатовым, собиравшим материалы для книги, князь рассказал: «Собственно не было определено, кто чей секундант. Прежде всего Мартынов просил Глебова, с коим жил, быть его секундантом, а потом как-то случилось, что Глебов был как бы со стороны Лермонтова. Собственно секундантами были: Столыпин, Глебов, Трубецкой и я. На следствии же показали: Глебов себя секундантом Мартынова, я – Лермонтова».

К этому времени Мартынов ушел из жизни, и Васильчиков мог говорить о дуэли все что хотел, не опасаясь упреков в искажении истины. Он и стал уверенно заявлять, что секундантов было именно четверо. Зачем ему это было нужно? Известно, что Мартынов – и сразу после дуэли, и позже, когда вопрос о ней стал активно обсуждаться в обществе, – вину за случившееся во многом возлагал на секундантов. Очень возможно, что Васильчиков, называя Столыпина и Трубецкого, хотел переложить эту вину на них, а сам остаться в стороне.

Итак, главный источник сведений о четырех секундантах – князь Васильчиков. Есть ли другие источники? Да. О поездке Столыпина и Трубецкого на дуэль бегло упоминает в своих воспоминаниях Эмилия Александровна Шан-Гирей. Но они появились уже после того, как была опубликована статья Васильчикова, откуда и могли быть взяты сведения о секундантах, вряд ли интересовавшие Эмилию Александровну летом 1841 года.

Об активном участии в дуэли Столыпина, якобы с его слов, пишет некто, скрывшийся за символическими тремя «звездочками» – ***: «Еще о поединке Лермонтова» («Русский архив», 1893, № 9). Вот этот текст: «Столыпин мне рассказывал, что, когда Лермонтов пал и умер, то все участвующие спешили уехать… Один Столыпин остался, с общего согласия, при покойнике, в ожидании возвращения поскакавших. Он сел на землю и поддерживал у себя на коленях голову убитого. В это время разразилась гроза, давно собиравшаяся; совершенно смерклось. До возвращения уехавших прошло около часа. Столыпин не раз говорил мне об этом тяжелом часе, когда он, совершенно один, в темноте, освещаемый лишь молниею, держа на коленях бледный лик Лермонтова, долго ожидал приезда других, поехавших за помощью или экипажем».

Свидетельство это крайне сомнительно. С трудом верится, что Монго-Столыпин, многие годы глухо молчавший о дуэли, не делившийся даже с близкими людьми, вдруг разоткровенничался с неким посторонним человеком. Нелепым выглядит и утверждение о необходимости держать на коленях голову поэта – факт уже случившейся смерти его дважды отмечается автором. Наконец не стоит забывать о том, что рассказ анонима появился в печати уже после того, как были опубликованы материалы Васильчикова, описавшего свое, якобы имевшее место, печальное сидение около мертвого тела в наступившей темноте, при бушующей грозе, и воспоминания Э. А. Шан-Гирей, где она говорит о подобном же сидении – но уже Глебова. Позаимствовать эти описания и приписать «сидение» Столыпину явно не составляло труда для человека, желавшего приобщиться к имени великого поэта. Так что источником сведений о четырех секундантах остается все-таки один Васильчиков – единственный из участников дуэли, нарушивший «заговор молчания».

Версия о двух, а не четырех секундантах имеет сторонников и среди биографов поэта. Первым публично высказал ее Мартьянов, и ему стоит верить более, чем позднейшим биографам. Во-первых, потому, что он начал изучать обстоятельства дуэли ранее всех других. Во-вторых, он побывал в Пятигорске и беседовал с таким серьезным свидетелем, как Чилаев, который в силу своего служебного положения соприкоснулся с событиями 15 июля 1841 года достаточно близко и имел возможность беседовать с их участниками. В XX столетии серьезные сомнения по поводу участия в дуэли Столыпина и Трубецкого высказали Э. Герштейн и С. Чекалин. Мнение столь серьезных исследователей, бесспорно, заслуживает уважения.

Но оставим в стороне мнения. Попробуем опираться только на факты. Какие из них позволяет считать, что Столыпин в дуэли не участвовал?

Начнем с того, что утром 15 июля Лермонтов и Столыпин находились в Железноводске. О том, что дуэль должна состояться в этот день, они явно не знали, иначе не стали бы покупать билеты на ванны. Вопрос о времени, месте и условиях дуэли, скорее всего, был решен Мартыновым и секундантами в Пятигорске, накануне вечером, в крайнем случае – следующим утром. Вопрос: почему же Столыпин, если был секундантом, не принимал участия в этих переговорах?

Далее. Арнольди, направлявшийся 15 июля из Пятигорска в Железноводск через Каррас, на половине дороги от Карраса встретил Глебова и Столыпина, ехавших на беговых дрожках. Через некоторое время он повстречал ехавших на извозчичьем экипаже Лермонтова с Дмитриевским. Но Столыпин направлялся в Пятигорск и в обеде у Рошке участия не принимал. Это позволяет считать, что Столыпин уехал из Железноводска независимо от Лермонтова, тогда как в качестве секунданта должен был бы сопровождать его к месту дуэли.

Укажем на факт иного рода. Почему об обстоятельствах дуэли брату Столыпина, Дмитрию, рассказал в своем письме Глебов, а не сам Монго, который сумел бы сделать это более подробно и откровенно? Добавим сюда соображения психологического порядка. Скажем, такое: Столыпин, человек светский, опытный и, как считают, хорошо знавший дуэльный кодекс, никогда не позволил бы, присутствуй он на дуэли, нарушить правила поединка молодым, неопытным секундантам, а тем более сам не нарушил бы их. Приверженцы участия Столыпина в дуэли считают, что не мог он, близкий человек, оказаться в стороне и оставить поэта в столь трудный час. Но на это можно возразить: Столыпин, близкий родственник и благородный человек, никогда не бросил бы в лесу тело своего родственника и друга. Фактически же с телом поэта оставался один Глебов. И он же – не Столыпин, – приехав с места дуэли, распорядился о перевозке погибшего.

И наконец – свидетельство современника. Любим Тарасенко-Отрешков в своих воспоминаниях, о которых нам еще придется говорить, сообщает, что «перед вечером», еще до того, как стало известно о гибели Лермонтова, он зашел к Монго на квартиру и застал там нескольких знакомых. Интересно, что бы эти люди делали там без хозяина?

Словом, читателям снова предстоит сделать выбор, решая, могут ли приведенные выше многочисленные аргументы быть опровергнуты сбивчивыми и противоречивыми высказываниями Васильчикова. Да еще если сделаны они три с лишним десятка лет спустя, с явной целью оправдать себя?

Думается, что сторонники участия Столыпина в дуэли, чтобы доказать свою правоту, должны внятно и убедительно ответить на следующие вопросы:

Почему ни один из современников, знавших о дуэли, не сказал – ни сразу, ни потом – о четырех секундантах?

Почему Столыпин не принимал участия ни в примирении противников, ни в обсуждении условий дуэли, что обязательно должен был сделать как секундант?

Почему Столыпин, если присутствовал на дуэли, не предотвратил нарушений дуэльного кодекса, который он, единственный из лермонтовской компании, хорошо знал, и наоборот, сам допустил грубейшее нарушение, крикнув «Стреляйте!.. или я вас разведу!»?

Почему Столыпин, если он присутствовал на дуэли, бросил тело родственника и друга, оставив с ним Глебова – в сущности чужого человека?

Почему, по словам Любима Тарасенко-Отрешкова, которому незачем «наводить тень на плетень», Столыпин «перед вечером» находился в своей квартире, тогда как в качестве секунданта должен был выехать на дуэль?

Почему о дуэли рассказал родному брату Монго именно Глебов, а не сам Алексей Аркадьевич?

Почему Васильчиков описал его участие в дуэли столь невнятно и путано?

Что касается Трубецкого, то у нас нет бесспорных доказательств его неучастия в поединке, как, впрочем, и участия. Может быть, потому, что мы вообще слишком мало знаем о его роли в преддуэльных событиях. О Трубецком ни Васильчиков, ни другие мемуаристы практически ничего не сообщают – лишь в одном случае ему приписывается Васильчиковым роковое «Стреляйте, стреляйте!», выкрикнутое по причине затяжки с выстрелом. Более ничего о его действиях на дуэльной площадке не известно.

О готовящейся дуэли он, безусловно, знал – да и как не знать, если живущий в соседней комнате Васильчиков участвовал в обсуждении ее условий и, вероятно, не делал из этого секрета. Более того, по своей склонности к авантюрам и рискованным ситуациям князь Сергей явно был готов стать одним из секундантов. Но была ли в том необходимость? Ведь и Васильчиков-то подключился в последний момент и, по его же словам, просто «назвался» секундантом, чтобы живших вместе Глебова и Мартынова не обвинили в сговоре. К тому же и Лермонтову, и его друзьям была хорошо известна судьба Трубецкого и отношение к нему императора. Именно это обстоятельство, в первую очередь, заставило остальных участников дуэли уберечь Трубецкого от участия в ней в качестве секунданта. А вовсе не появление, как они говорили, князя Сергея в Пятигорске без официального разрешения, что якобы грозило ему большими неприятностями. Все это было значительно преувеличено. Из письма Траскина Граббе известно, что начальник штаба знал о «нелегальном» присутствии Трубецкого в Пятигорске, но никак не наказал его – просто выслал к месту службы.

Имеется, правда, один очень любопытный документ – записка, написанная во время следствия Глебовым и адресованная Мартынову. В ней даются рекомендации, как отвечать на вопросы следственной комиссии, чтобы они полностью совпадали с ответами обоих секундантов. Там имеются, в частности, такие слова: «Что касается до правды, то мы отклоняемся только в отношении к Т[рубецкому]] и С[толыпину], которых имена не должны быть упомянуты ни в коем случае».

Эта записка дает солидный козырь в руки сторонникам версии об участии в дуэли четырех секундантов. Потому мы не имеем права сбрасывать ее со счетов и должны рассмотреть, как могли выглядеть в этом случае события 14–15 июля. В любом случае Столыпин, еще ночью, узнав о вызове Мартынова, несомненно, стал уговаривать родственника отказаться от дуэли, но, наткнувшись на его сопротивление, мог махнуть рукой: мол, поступай как знаешь! И если он согласился быть секундантом Лермонтова (явно без большой охоты), то утром 14 июля должен был встретиться с Глебовым, Васильчиковым и Трубецким и оговорить с ними предварительные условия дуэли. Потом – что достоверно известно – вместе с Михаилом Юрьевичем выехал в Железноводск, надеясь, что отсутствие Лермонтова в Пятигорске охладит пыл Мартынова. Но на всякий случай взял ящик с принадлежавшими ему дуэльными пистолетами. Утром 15 июля в Железноводск прибыл Глебов (по этой версии – секундант противной стороны), видимо, для того, чтобы передать решительное требование Мартынова драться в тот же день. После этого Столыпин и Глебов, прихватив пистолеты, вместе выехали в Пятигорск, чтобы определить место дуэли и доработать ее условия.

Не исключено и в этом варианте событий, что Столыпин и Трубецкой все же побывали на обеде у Голицына, но под благовидным предлогом удалились, чтобы отправиться на дуэль. Впрочем, некоторые исследователи, в частности Э. Герштейн, считают, что они опоздали к началу поединка – то ли из-за ливня, то ли задержавшись на обеде. В этом случае на дуэльной площадке все происходило в соответствии с тем, как будет описано далее. Если же они прибыли вовремя, то вели себя так, как это изложил впоследствии Васильчиков: либо активно участвовали в ходе поединка, как было рассказано князем Висковатову, либо же играли роль наблюдателей, которой наделил их Васильчиков в журнальной статье: «Глебов был один у обоих и нас трое (Столыпин, Трубецкой…)». А потом, по утверждению того же Васильчикова, Столыпин с Глебовым уехали в Пятигорск, чтобы распорядиться перевозкой тела, а он с Трубецким остались при убитом.

Читателю предоставляется возможность самому выбрать более убедительную версию, касающуюся секундантов и их поведения, – приведенную выше или ту, что будет подробно рассмотрена в следующих главах. Тому, кто готов согласиться, что секундантов все же было двое, стоит познакомиться с мнением Мартьянова, который нашел словам Глебова в вышеупомянутой записке довольно убедительное объяснение: «При существовавшей в николаевское время строгости никакая следственная, а тем более судная комиссия не осмелилась бы решиться на подобное дело (то есть сокрытие участников поединка), а тем более комиссия по лермонтовской дуэли, в которой заседал нарочно присланный из Ставрополя жандармский штаб-офицер, подполковник Кушинников, – это „царево око“ по тогдашнему времени. Скрыть же от комиссий, то есть обмануть их, едва ли было возможно, когда о дуэли знал весь город, и при устранении от следствия и суда прикосновенных лиц нашлись бы люди, которые довели бы об этом до сведения высшей власти… „отклонение от правды секундантов по отношению Трубецкого и Столыпина“… есть не что иное, как умолчание о предполагавшейся дуэли, так как знание о имеющей быть дуэли и недонесение о том начальству, по военно-уголовному кодексу, составляет преступление, строго наказуемое…»

Даже не опираясь на это весьма разумное предположение Мартьянова, подумайте сами, можно ли скрыть от въедливых, проницательных следователей, среди которых имеется и жандармский офицер, участие в дуэли, о которой на следующий день говорил весь город? Утаить же, что знал о дуэли, но не сообщил (тоже уголовно наказуемое деяние), не составляет особого труда: поди проверь, знал или не знал – в голову человеку не влезешь!

Но, пожалуй, самое главное, что можно сказать по данному поводу: число секундантов вряд ли повлияло на исход дуэли – в тот роковой вечер он определялся не столько людьми, сколько обстоятельствами, в которых эти люди оказались…

VI. 15 июля 1841 года

Место первоначального захоронения М. Ю. Лермонтова на пятигорском кладбище

А. И. Арнольди, 1841

Был жаркий июльский день

Чтобы узнать, как начинался в Пятигорске день 15 июля, не нужно много воображения. Достаточно хоть раз побывать на российском юге жарким летним утром, чтобы без труда представить себе лишенные утренней прохлады рассветные часы, выползающее из-за горизонта багрово пылающее солнце, полнейшее безветрие и банную духоту, особенно неприятную в Горячеводской долине, среди раскаленных скал обнимающих ее машукских отрогов.

Да, с утра день 15 июля ничем не выделялся из череды таких же жарких июльских дней. И жизнь курортная в Пятигорске началась такая же, как вчера, позавчера и неделю назад. Едва выглянуло солнце, больные потянулись к источникам. Выпивали положенное число стаканов, гуляли вокруг колодцев, потом отправлялись на ванны.

И все же происходило в то утро кое-что не совсем обычное. Смотрите: по дороге, ведущей из Пятигорска в Железноводск, рано утром катят легкие дрожки с одиноким седоком. Левая рука, висящая на перевязи, вынуждает его управляться с вожжами одной правой, что не так-то просто. Зачем же пустился в этот нелегкий путь юноша-офицер, в котором молодые люди из лермонтовской компании без труда узнали бы Михаила Глебова? Правда, их нет в этот ранний час на железноводской дороге. Впрочем, погодите! Вот и они – Лев Пушкин, Михаил Дмитриевский, Александр Бенкендорф – рысят потихоньку, сопровождая коляску, где сидят Катя Быховец и ее тетка Обыденная. Правда, полной уверенности в том, что эта компания действительно проезжала тем утром по железноводской дороге, у нас нет, но очень хотелось бы верить, что такая поездка имела место.

Заглянем теперь в гостиную Верзилиных, чтобы не пропустить момент, о котором рассказала Эмилия Александровна, падчерица генерала: «Пятнадцатого июля пришли к нам утром кн. Васильчиков и еще кто-то, не помню, в самом пасмурном виде; даже maman заметила и, не подозревая ничего, допрашивала их, отчего они в таком дурном настроении, как никогда она их не видала. Они тотчас замяли этот разговор вопросом о предстоящем князя Голицына бале, а так как никто из них приглашен не был, то просили нас прийти на горку смотреть фейерверк и позволить им явиться туда инкогнито. Жаль было, что лучших танцоров и самых интересных кавалеров не будет на балу, где предполагалось так много удовольствий».

Почему же так пасмурны князь Васильчиков и его спутник, которым был, вернее всего, Сергей Трубецкой? Да потому, что знают: сегодня к вечеру должен состояться поединок Мишеля Лермонтова с Николаем Мартыновым. И очень расстроены этим. Эмилию же, которой тоже о дуэли известно, куда больше огорчает ожидаемое отсутствие на предстоящем празднике у князя Голицына «интересных кавалеров»…

Если мы теперь вернемся к источникам, то вместо обычных толков, пересудов и сплетен услышим сегодня совсем другое! Вы думаете – о предстоящей дуэли, как уверяют нас почтенные биографы Лермонтова и следующие им авторы? Нет-нет! У всех на устах – праздник, который устраивает князь Владимир Сергеевич Голицын.

Постоянным посетителям Вод он хорошо известен – не раз приезжал сюда лечиться от полноты и частенько радовал «водяное общество» своими придумками – веселыми праздниками, различными забавами, эффектными зрелищами вроде фейерверков или иллюминаций. А нынче князь с помощью горячих вод лечит рану, полученную в боях с горцами. Но остается таким же веселым и жизнерадостным, как обычно. И праздник в честь своих именин задумал грандиозный. Днем – роскошный обед в Ресторации для избранного общества, вечером – бал, да такой, какого еще не бывало в Пятигорске. В Казенном саду для него уже специально построен просторный павильон – с зеркальными стенами, украшенный зеленью и цветами. Нет, наверное, в городе человека – приезжего или местного, – который не побывал бы в Казенном саду, чтобы взглянуть на это диво.

Чем же занимается именинник? Он с самого утра принимает визитеров. Всех, кто приходит к нему с поздравлениями, лично зовет на праздничный обед, а вечером на бал. Тем же, приятным ему, особам, которые не смогли явиться, князь разослал письменные приглашения. Отправлены они и капитану Столыпину с поручиком Лермонтовым.

Может ли такое быть? Ведь по многим источникам известно, что отношения поэта с князем испортила размолвка, связанная с организацией бала у Грота Дианы. Но нам уже известно, что пошли такие разговоры от Раевского, написавшего с чужих слови о конфликте Лермонтова с Голицыным и о некоем «противопоставлении балов», которое усердно смакуется доныне. А вот о том, что Лермонтов и Столыпин тоже получили от Голицына приглашения на праздник, сообщает Мартьянов со слов их квартирного хозяина В. И. Чилаева, человека хорошо осведомленного и заслуживающего доверия. Впрочем, и без того ясно, что Голицыну, солидному, хорошо воспитанному человеку, смешно было бы обижаться на «мальчишек», одного из которых он, к тому же, высоко ценил как талантливого поэта и храброго офицера. Ясно нам и то, что приглашения Лермонтову и Столыпину вручены не были, поскольку оба еще накануне уехали в Железноводск: Столыпин – чтобы начать, а Лермонтов – продолжить уже начатое там лечение.

Давайте-ка отправимся вслед за ними к подножию горы Железной, где среди густого леса стоит всего десяток-другой домов, большей частью турлучных или деревянных, и красуются ванны в войлочной кибитке. Мы встретим там немногочисленных жителей и редких лечащихся. Из знакомых нам лиц, кроме Лермонтова со Столыпиным, увидим только женскую половину семейства Арнольди – мачеху Александра и его сестру, которые с нетерпением ждут в гости своего лихого гусара. Он пока еще лечится в Пятигорске, но сегодня обещал навестить их и, быть может, уже тронулся в путь.

Чем были заняты Лермонтов со Столыпиным? Прибыв накануне, они явно отдыхали после дороги. И пошли покупать билеты на ванны лишь сегодня поутру. Вот уж это мы знаем совершенно точно. В «Книге дирекции Кавказских Минеральных Вод на записку прихода и расхода купаленных билетов» имеется запись, сделанная именно 15 июля: «г. поручику Лермонтову пять билетов на ванны №№ 1 и 2 по 50 коп. билет на 2 руб. 50 коп.». Следом – запись о приобретении пяти билетов капитаном Столыпиным. Так что мы можем быть уверены: о предстоящей дуэли они не знают и собираются спокойно, без помех, заняться лечением.

О том, что Мартынов жаждет немедленной дуэли, которая должна состояться сегодня же, им сообщает Михаил Глебов. В литературе о дуэли встречаются суждения, что Лермонтовде был извещен о дуэли запиской, посланной со слугой или кем-то из навестивших его знакомых. Но, согласитесь, доверять столь деликатную информацию слуге – верх легкомыслия! И посвящать в тайну знакомых – значит подвергать лишних людей опасности судебного преследования. Недонесение о готовящейся дуэли, как мы знаем, по законам Российской империи считалось уголовным преступлением.

Нет, это обязательно должен был сделать секундант. Потому-то Глебов, несмотря на больную руку, и отправился в путь, чтобы сообщить Лермонтову оговоренные им с Васильчиковым условия, время и место поединка, а также пункт, где они, дуэлянт и его секундант, должны встретиться, чтобы вместе явиться на поединок. Для этой цели был выбран ресторан Рошке в колонии Каррас – так было удобнее всего.

И еще одно дело привело Глебова в Железноводск – необходимость договориться со Столыпиным об имевшихся у того дуэльных пистолетах. Представляется, что Столыпин, как и Лермонтов, не слишком верил в то, что дуэль состоится, и не стал брать с собой в Железноводск ящик с пистолетами. А значит, вынужден был отправиться с Глебовым в Пятигорск, чтобы взять их на оставленной пока за собой квартире и передать секундантам. Но не исключено, что пистолеты все же находились в Железноводске, и тогда Глебов со Столыпиным выехали оттуда, прихватив их с собой. Говорить с уверенностью и о приезде Глебова в Железноводск, и о его возвращении вместе со Столыпиным позволяет свидетельство Александра Арнольди, который видел их обоих, едущих из Железноводска в Пятигорск.

Помните: знакомясь с этим гусаром-гродненцем, мы отмечали, что его воспоминания кажутся противоречащими достоверно известным фактам. Но это случилось из-за перепутанного им (писал-то он воспоминания сорок лет спустя) времени своего выезда из Пятигорска. Если же исправить время вояжа Арнольди, то все становится на свои места. Тогда не подлежит сомнению, что на дороге в Железноводск он встретил Глебова и Столыпина, ехавших оттуда.

Мы забежали несколько вперед – ведь утро в Железноводске еще продолжается. И к Лермонтову, очень возможно, приехали еще гости – те самые, которых мы видели рано утром по железноводской дороге. Об этой поездке мы узнаём из письма Екатерины Быховец – «прекрасной смуглянки», как называл ее Михаил Юрьевич. Если письмо подлинное, во что хотелось бы верить, то мы можем с уверенностью назвать гостей, посетивших Лермонтова в то утро. Кроме самой Кати и ее тетки Обыденной это Михаил Васильевич Дмитриевский, Лев Сергеевич Пушкин и юнкер Александр Бенкендорф.

Здесь нужно рассказать об этом письме, до сих пор порождающем немало споров, подробнее.

Оно было обнаружено через полвека после событий. В 1891 году на толкучке в Самаре ученик реального училища В. Акерблом приобрел у букиниста какую-то книгу, в которую было вложено письмо, завернутое в листок бумаги с надписью «Письмо Катеньки Быховец, ныне госпожи Ивановской с описанием последних дней жизни Лермонтова». Письмо было отправлено редактору журнала «Русская старина» М. Семевскому. Тот опубликовал его, предварительно показав биографу Лермонтова Висковатову, который нашел письмо интересным и не выразил никаких сомнений в его подлинности. Зато такие сомнения высказал тогда же другой биограф поэта, Мартьянов, правда все же использовав в своем биографическом труде кое-какие факты, описанные Катей.

С тех пор практически все исследователи и биографы Лермонтова в своих работах опирались на письмо Быховец, не подвергая сомнениям приведенные в нем факты. Лишь в 80-х годах минувшего века появились материалы, утверждающие, что письмо это – позднейшая подделка. Их авторы – Е. Рябов и Д. Алексеев – ссылались на странные обстоятельства его обнаружения, на некоторые противоречия и несуразности в тексте, на несоответствие приведенных в нем фактов тем, что известны по воспоминаниям других мемуаристов. Был указан даже наиболее вероятный автор подделки – П. П. Вяземский, ранее сфабриковавший и опубликовавший фиктивные письма и воспоминания француженки-путешественницы Адель Омер де Гелль, которая якобы была последней любовью Лермонтова. В последнее время противником подлинности письма Кати Быховец выступил Н. Н. Серафимов.

Нужно признать: убедительно доказанная версия о том, что письмо Кати Быховец – поддельное, нанесла бы лермонтоведению тяжелый удар. Понятно поэтому, что появились и защитники подлинности письма Кати, во главе которых выступил известный лермонтовед В. А. Захаров. Любопытно, что в наши дни ведущие биографы поэта снова оказались по поводу этого письма на противоположных полюсах мнений. Правда, сегодня обе стороны вооружены фактами, которыми не располагали Висковатов и Мартьянов. Но спор так и остался незавершенным. Вероятно, все дело в том, что большинство аргументов каждой стороны ее противники способны оспорить.

А нельзя ли отыскать такие, против которых спорить трудно? Например, изложенные в письме факты, которые могли или, наоборот, не могли быть известны мистификатору. Так, описывая поездку в Железноводск, состоявшуюся 15 июля, Быховец называет среди своих спутников Дмитриевского, Льва Сергеевича Пушкина и юнкера Бенкендорфа. На обратном пути, по словам Кати, все они вместе с Лермонтовым обедали в колонии Каррас.

О том, что Лев Пушкин обедал с Лермонтовым за несколько часов до его гибели, никто из современников не упоминал, кроме некоего Полеводина, письмо которого стало известно в XX столетии. Мистификатор об этом, естественно, никак не мог знать. Как и о том, что поэта в Железноводске посетил Дмитриевский. Этот факт стал известен только из воспоминаний однополчанина Лермонтова по Гродненскому гусарскому полку А. Арнольди, которые в те годы, когда могла быть изготовлена фальшивка, еще не были опубликованы и, следовательно, не могли быть известны мистификатору. Что касается юнкера Бенкендорфа, то в одном из воспоминаний, опубликованных в 70-е годы XIX века, вскользь говорится о том, что к вечеру 15 июля этому болезненному молодому человеку было плохо после верховой прогулки в жаркий день. «Выудить» из массы публикаций той поры столь мелкий факт только для того, чтобы назвать среди спутников Кати мало значащую для поэта фигуру, мистификатор, конечно, мог, но зачем бы стал это делать? Едва ли ему было известно и о родстве Екатерины Быховец с упоминаемой в письме Обыденной – вникнуть в такие тонкости Катиной биографии, пожалуй, было не под силу даже многомудрому Вяземскому.

Зато он должен был хорошо знать, что, как совершенно недвусмысленно заявил в те годы князь Васильчиков, секундантов в дуэли Лермонтова с Мартыновым было четверо. Между тем в письме говорится о «двух молодых мальчиках», ставших секундантами. Опытный мистификатор, каким считается Вяземский, скорее всего повторил бы заявление князя, ставшее тогда своего рода сенсацией. Конечно, подобные аргументы тоже нельзя считать «железными», но все же они добавляют уверенности, что Катя это письмо действительно писала.

Как выглядела ее встреча с Лермонтовым? «Как приехали на Железные, Лермонтов сейчас прибежал; мы пошли в рощу и все там гуляли», – рассказывает Катя. Приехала компания, надо полагать, довольно поздно. Ведь по дороге они останавливали у Рошке – пили кофе, завтракали, конечно же, особенно не торопясь. Ко времени их приезда Глебов со Столыпиным, возможно, уже отбыли из Железноводска. Если нет, то Лермонтов оставил их ради гостей.

Пошла компания, естественно, в парк – единственное место в Железноводске, достойное внимания приезжих. В отличие от других парков Кавказских Минеральных Вод, его создавали, не сажая деревья, а прорубая аллеи в густых зарослях естественного леса, на который парк остается похож и сегодня. В те же времена его аллеи, подобные лесным дорожкам, удивляли дикой красотой и свежестью, спасавшей от ужасной жары и духоты, которые в тот день особенно мучили курортную публику в Пятигорске.

Время идет. Где-то над горами уже собирается гроза, но в Железноводске еще ярко светит солнце. Лермонтов, шагая под руку со своей кузиной, смеется, шутит, лишь иногда, оставшись с ней наедине, становится грустным и задумчивым. Да, дуэль уже близка! Но пока на тенистых аллеях он переживает последние безмятежные часы своей жизни. «Я все с ним ходила под руку. На мне было бандо. Уж не знаю, какими судьбами коса моя распустилась и бандо свалилось, которое он взял и спрятал в карман… с полными глазами слез [он меня]] благодарил, что я приехала, умаливал, чтоб я пришла к нему на квартиру закусить, но я не согласилась; поехали назад, он поехал тоже с нами».

Арнольди хорошо запомнил, что навстречу ему, через некоторое время после Глебова со Столыпиным, проехали на извозчичьих дрожках Лермонтов и Дмитриевский. Это кажется странным, если считать письмо Быховец подлинным, – ведь, по словам Кати, ее спутники были верхами. Впрочем, объяснение можно найти: скажем, тот же юнкер Бенкендорф мог повести лошадь Дмитриевского в поводу, если Михаил Васильевич захотел проехать с Лермонтовым в извозчичьем экипаже, чтобы поговорить по душам.

Ну а если письмо Быховец – все-таки подделка, станут ли наши знания о последнем дне Михаила Юрьевича скуднее? Безусловно! И все же кое-что мы можем выяснить и без la belle noire. Так, почти не подлежит сомнению, что в гостях у Лермонтова в тот день действительно был Михаил Васильевич Дмитриевский, поскольку Арнольди совершенно незачем было придумывать, что видел его едущим с Михаилом Юрьевичем. И то, что Лермонтов обедал у Рошке перед дуэлью, тоже подтверждают многие современники. А коль он ехал в Шотландку с Дмитриевским, то вполне логично, что и за стол они сели вместе. И то, что Лев Пушкин обедал с ним в этот день, известно не только из письма Кати Быховец, но и некоего петербуржца Полеводина. К тому же близ колонии Каррас Пушкина видел в тот день Любим Тарасенко-Отрешков. И выезд из города юнкера Бенкендорфа в день дуэли подтверждается им же. Обед же Кати с «кузеном» у Рошке – факт, отмеченный несколькими свидетельствами. Так что, независимо от того, существовало письмо Кати или было сфальсифицировано, можно уверенно говорить о том, что Лермонтов перед дуэлью находился в компании симпатичных ему людей и вместе с ними обедал у Рошке.

«За столом разговор оживился, – сообщает об этом обеде Мартьянов. – Дамы рассказывали о великолепии устроенного князем Голицыным вечера, о выписанном из Ставрополя оркестре музыки, о роскошном убранстве павильона, о лицах, получавших приглашение».

Катя Быховец сообщает в письме подруге:

«В колонке обедали. Уезжавши, он целует несколько раз мою руку и говорит:

– Кузина, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни».

Стоит отметить, что вокруг этого обеда нагорожено и немало небылиц. Разные «свидетели», а за ними и биографы поэта кого только не отправляли к Рошке – и целую толпу приятелей-офицеров, и конюха Евграфа Чалова, который держал их лошадей, и князя Васильчикова, и даже… Мартынова, которого там якобы хотели помирить с Лермонтовым.

Но мы опять торопим события. Давайте посмотрим, что происходило днем в Пятигорске. Столыпин, уехавший туда вместе с Глебовым, по приезде в Пятигорск, надо полагать, нашел у себя на квартире приглашение именинника князя Голицына. О том, что происходило далее, мы узнаем от Мартьянова, описавшего этот эпизод со слов Чилаева. У нас нет оснований ему не верить, поскольку Василий Иванович, как лицо довольно значительное в масштабах Пятигорска, был явно приглашен Голицыным на обед и вполне мог находиться где-то поблизости к князю при появлении Столыпина:

«Столыпин, получив… приглашение, поехал поздравить князя и поблагодарить за внимание. …У именинника Столыпин нашел большое общество, все выдающиеся его представители были в сборе. Князь Владимир Сергеевич принял его с особенным радушием и гостеприимством. Осведомился о Лермонтове и, узнав, что он ждет его из Железноводска, выразил надежду, что он, вероятно, также не побрезгует хлебом-солью старика. Наконец, при дальнейших разговорах так расположил к себе Алексея Аркадьевича, что он изъявил согласие провести у князя весь день. Князь С. В. Трубецкой получил также приглашение и находился тут же. Около четырех часов начался обед…»

Вероятно, около этого же времени состоялся и обед у Рошке, который закончился, если верить Кате, в пять часов. Говоря о дальнейшем, мы должны обратить внимание на яркое погодное явление – сильнейшую грозу.

Поскольку она случилась в тот самый день, когда у подножия горы Машук произошла роковая дуэль, в сознании людском эти два из ряда вон выходящих события слились воедино. И потому любой рассказ о дуэли Лермонтова с Мартыновым неизменно «украшается» (если, конечно, здесь уместно это слово) картинами неукротимой стихии, разбушевавшейся как раз в то время. Сверкали в черном небе ослепительно-яркие молнии, грозно грохотал гром, порывы ветра гнули и трепали ветви деревьев… Нередко описанием подобных страстей грешат не только беллетристы, но и авторы научных сочинений, игнорируя тем самым реальное положение дел.

Нужно сказать, что погода в год тысяча восемьсот сорок первый выдалась на юге России очень беспокойной. После суровой зимы, какой не помнили старожилы, и мокрой, с обложными дождями весны пришли небывалая жара и сушь. Южане хорошо знают, как это выглядит в жизни: раскаленное солнце день за днем висит в пыльно-голубом небе, обрушивая на землю потоки зноя, от которого нет спасения даже в самых прохладных уголках садов и парков. Горячий ветер гоняет по улицам пыльные вихри, срывает с деревьев до времени пожелтевшие листья. Имейте в виду, что небывалая жара и сушь на юге России тем летом – вовсе не плод авторской фантазии, они отмечены в «Тысячелетней летописи необычайных явлений природы».

Такое лето обычно бывает чревато сильными грозами, которые и в 1841 году случались не раз. Мы знаем, что сильная буря предшествовала приезду Лермонтова в Пятигорск и была даже отмечена им в записной книжке, подаренной Одоевским. Сильнейшая гроза случилась 6 июля. Тогда в соседнем Георгиевске молния поразила одного из казаков, встречавших полковника Траскина и сопровождаемую им супругу генерала Граббе. «Ужасная буря, подобной которой издавна не запомнили старожилы», случилась и позднее, в октябре. Ну а природный катаклизм 15 июля был описан многими очевидцами. Большинство их отмечает, что гроза была довольно длительной и случилась во время дуэли или сразу после нее.

«Одесский вестник» за 1841 г., № 63: «Пятигорск. 15 июля около 5 часов вечера разразилась ужасная буря с молнией и громом: в это самое время между горами Машуком и Бештау скончался лечившийся в Пятигорске М. Ю. Лермонтов».

Полеводин: «Странная игра природы. За полчаса до дуэли из тихой и прекрасной погоды вдруг сделалась величайшая буря; весь город и окрестности были покрыты пылью, так что ничего нельзя было видеть. Буря утихла, и через пять минут пошел проливной дождь. Секунданты говорят, что как скоро утихла буря, то тут же началась дуэль, и лишь только Лермонтов испустил последний вздох – пошел проливной дождь».

А. Меринский: «15 июля, с утра еще, над городом Пятигорском и горой Машук собиралась туча, и, как нарочно, сильная гроза разразилась ударом грома в то самое мгновенье, как выстрел из пистолета поверг Лермонтова на землю (в пятом часу пополудни). Буря и ливень так усилились, что несколько минут препятствовали положить тело убитого в экипаж».

М. Федоров: «Дуэль была во время сильной грозы… все обвиняют секундантов, которые, если не могли отклонить дуэли, могли бы отложить, когда пройдет дождь».

Н. Мартынов (в передаче Бетлинга): «На нашу общую беду, шел резкий дождь и прямо бил в лицо секундантам…»

А. Васильчиков (статья «Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова…»): «Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу».

М. Глебов (в передаче Э. Шан-Гирей): «…темно, кони привязанные ржут, рвутся, бьют копытами о землю, молния и гром беспрерывно…»

Но есть и другие свидетельства. Они утверждают, во-первых, что ливень в тот день был хоть и очень сильным, но не слишком продолжительным. А главное – что он не только начался, но и окончился еще до дуэли. Так, А. Арнольди, как мы знаем, ехавший в Железноводск задолго до вечера, утверждал: «Проехав колонию Шотландку… я торопился в Железноводск, так как огромная туча застилала горизонт, нагоняя меня от Пятигорска, и крупные капли дождя падали на ярко освещенную солнцем местность. …я приударил коня и пустился… вскачь, так как дождь усилился».

Э. Шан-Гирей: «…с четырех начинает накрапывать мелкий дождь; надеясь, что он пройдет, мы принарядились, а дождь все сильнее да сильнее и разразился ливнем с сильнейшей грозой; удары грома повторялись один за другим, а раскаты в горах не умолкали…»

Полагаясь на опыт и практику, можно утверждать, что на Кавказе гроза с сильным ливнем действительно не бывает долгой – редко длится более тридцати – сорока минут. Не бывает длительным и мелкий дождик, иногда предшествующий ливню. Так что если, по словам Э. Шан-Гирей, такой дождик начался в четыре часа, то ливень должен был хлынуть уже в пятом часу и мог продолжаться от силы до половины шестого.

Гроза, правда, могла бушевать еще некоторое время. В Пятигорске нередко бывает и так: дождь уже перестал, а в небе еще клубятся черные тучи, в них еще сверкают молнии и гремит, постепенно удаляясь, гром. Если подобное наблюдалось к началу дуэли, то, рассказывая об этом много лет спустя, тот же Васильчиков мог «для пущего страху» добавить, что непогода и сопутствовала самой дуэли, и продолжалась после нее.

Дабы драматизировать ситуацию, могли расписывать погодные страсти и остальные очевидцы, не задумываясь о том, что гибель на дуэли великого поэта – событие само по себе настолько драматичное, что не нуждается ни в каких дополнительных «страшилках», которых, кстати, на самом деле и не было. Ведь в протоколе следственной комиссии об осмотре места дуэли черным по белому написано: «На месте, где Лермонтов упал и лежал мертвый, приметна кровь, из него истекшая». Здравый смысл и жизненные наблюдения говорят: какой бы малый уклон ни имела поверхность, по ней сразу же после начала дождя побегут ручейки. При сильном же ливне, который, по свидетельству многих, в тот день обрушился на Пятигорск и его окрестности, по земле, особенно у подошвы Машука, имеющей приличный наклон, должны были течь бурные потоки, которые в момент смыли бы кровь. И раз она осталась, то никакие документы не нужны, чтобы понять: ливень к моменту выстрела Мартынова уже кончился.

Выяснение обстоятельств, связанных с грозой, нам необходимо, чтобы правильно представить себе саму дуэль, время которой неуклонно приближается. Вот уже и Васильчиков с Мартыновым выехали из Пятигорска, направляясь к назначенному месту.

«В шесть часов пополудни…»

Где нам искать это место, чтобы вслед за участниками поединка побывать там? Для людей приезжих, да и многих жителей Пятигорска сомнений тут нет: всем известен памятный уголок у подножия Машука, где печально-траурные ели окружают обелиск с барельефом Лермонтова и оградой из цепей, с фигурами грифов по углам. Сюда приходят бесчисленные почитатели поэта, приезжают многочисленные экскурсии, и даже молодожены в день свадьбы кладут букеты цветов. Но кое-кто в Пятигорске уже давно считает, что обелиск, отмечающий скорбную точку, установлен вовсе не там, где пролилась кровь поэта. Как такое могло случиться?

Вопрос о том, где стрелялись Лермонтов с Мартыновым, многие годы после дуэли никого не интересовал. Лишь в конце 70-х годов XIX века, когда в России начался сбор средств на памятник Лермонтову, арендатор кавказских курортов А. М. Байков решил отметить место поединка крестом. Но где оно находится? Споры на эту тему были настолько острыми, что в 1881 году А. П. Свистунов, атаман Терской области, куда входили и курорты Кавказских Минеральных Вод, распорядился создать специальную комиссию для определения места дуэли. Кроме официальных лиц, представлявших местные власти, в нее вошел и приехавший в Пятигорск профессор П. А. Висковатов, который как раз в то время находился на Кавказе, собирая материалы к биографии поэта.

Не обнаружив документов, связанных с дуэлью, и не сумев привлечь к поискам еще живых тогда родственников поэта – А. П. Шан-Гирея и А. А. Хастатова, комиссия вынуждена была обраться к двум пятигорским старожилам, имевшим хоть какое-то отношение к событиям 15 июля 1841 года. Это были Иван Чухнин, брат извозчика, якобы перевозившего тело Лермонтова с места дуэли, и Евграф Чалов, якобы державший во время дуэли лошадей ее участников. Словом «якобы» подчеркиваем твердую уверенность, что ни тот ни другой в 1841 году на месте дуэли не были, а все «достоверные» сведения о ней они почерпнули из позднейших разговоров горожан, а может быть, и сочинили сами. Отсюда и неспособность их правильно указать нужное место, что отмечали уже и некоторые их современники.

Между тем многие в Пятигорске знали, что дуэль состоялась вблизи так называемой Перкальской скалы. Хотя в лермонтовские времена она еще не носила этого наименования, но была хорошо известна всему «водяному обществу»: во-первых, как удобный панорамный пункт для обзора местности, а во-вторых – благодаря расположенной рядом сторожке лесника Перхальского, куда компании приезжали на пикники. Искаженная фамилия лесника и дала позднее имя скале, а также источнику рядом с ней и ближайшей поляне, которую старожилы Пятигорска до сей поры зовут «Перхаловкой» или «Перхалкой».

Скала – точнее, небольшая возвышенность, стоящая отдельно от Машука, у самой дороги, как раз на полпути между Пятигорском и Каррасом, – удобна как ориентир, не заметить который невозможно. И потому секунданты, надо полагать, наметили встречу участников поединка около нее. О том, что дуэль произошла именно там, заявлял, например, сотник Волгского казачьего полка Кузьминский, отмечал в своем дневнике гимназист Диков (племянник по мужу дочери генерала Верзилина Аграфены). Об этом знал фотограф Ланге, снявший предполагаемое место дуэли с вершины Перкальской скалы. Об этом слышал от старожилов, а возможно от самого Перхальского, некий Илья Алексеев. В 1870 году «Листок для посетителей кавказских минеральных вод» опубликовал его довольно безграмотные вирши, помещенные на стене лермонтовского грота. Там были строки:

Так передай потомству ты,

Дуэль, с годами не забытый,

Что у Перкальской той скалы

Лежал наш Лермонтов убитый.

Наконец, тот же «Листок» в номере за 11 июля 1881 года, сообщая о том, что 15 июля будет широко отмечаться сорокалетие гибели Лермонтова, писал: «В этот день он был убит на дуэли у подножия горы Машуки, около так называемой Перкальской караулки». Указано достаточно определенно. И когда? Всего за несколько недель до начала работы комиссии! Но на это не обратили внимания ни входившие в нее официальные лица, ни досточтимый профессор, предпочтя «свидетельства» Чухнина и Чалова. И в точке, выбранной комиссией на основании их показаний, тогда же, в 1881 году, была поставлена небольшая каменная пирамида, которую в начале XX столетия сменили временные памятники, а в 1915 году – величественный обелиск с оградой. Его монументальность как бы утвердила решение комиссии и надолго отвратила поклонников поэта от поисков истинного места поединка.

Но в середине 50-х годов прошлого века сотрудник музея «Домик Лермонтова» С. И. Недумов стал внимательно изучать протокол осмотра следственной комиссией места дуэли, в свое время уже частично опубликованный, но не привлекший внимания общественности и специалистов. Содержащиеся в нем данные почти не оставляли сомнения в том, что поединок состоялся именно вблизи Перкальской скалы. За минувшие годы версия обрела множество весьма солидных сторонников, и сегодня уже почти ни у кого не вызывает возражений, хотя некоторые «знатоки» все еще норовят забить в различных местах машукского подножия свой собственный «колышек», утверждая, что именно там упал поэт, сраженный пулей Мартынова.

Итак, участники поединка отправились к Перкальской скале. А когда прибыли туда? Как и на чем добирались? Относительно времени особых расхождений в сохранившихся свидетельствах нет – почти все они указывают на время, близкое к шести часам пополудни. А вот относительно того, кто и как добирался, существуют по крайней мере две основные версии плюс еще несколько их вариантов.

Одна версия была представлена следствию – ответами Мартынова, Васильчикова и Глебова на вопросы следственной комиссии. Согласно ей, все четверо выехали на дуэль из своих пятигорских квартир – Лермонтов, Мартынов и Васильчиков верхом, Глебов на беговых дрожках, принадлежавших Мартынову. В черновике своего ответа Мартынов «озвучил» было иной вариант, написав, что на дрожках вместе с Глебовым ехал и Васильчиков. Но секундантов это не устраивало (опасались, что их заподозрят в сговоре), и они в своей записке рекомендовали ему указать, что Глебов ехал на дрожках один. Мартынов, переписывая ответы начисто, так и сделал. Эта версия, видимо, не устроила проводивших следствие: позже они неоднократно переспрашивали подследственных по этому поводу, видимо зная, что Лермонтов в день дуэли находился в Железноводске. Почему это обязательно надо было скрывать от следствия? Ни в воспоминаниях современников, ни в трудах современных лермонтоведов пока что нет вразумительного объяснения.

Зато отсутствие Лермонтова в Пятигорске учитывает еще один «дополнительный» вариант, появившийся позднее, – мол, на дуэль поехали в дрожках Мартынов с Васильчиковым, а Глебов отправился верхом встречать Лермонтова в Каррас. Его находим в воспоминаниях Раевского и трудах Мартьянова, которым, видимо, было неизвестно, что Глебов избегал садиться на лошадь и весь этот день разъезжал в экипаже Мартынова – вспомним хотя бы свидетельство Арнольди о встрече по дороге с Глебовым и Столыпиным, ехавшими из Железноводска именно на дрожках.

Вторая версия, увы, не имеет твердой документальной основы, но все же может быть уверенно выстроена на основании более или менее достоверных данных. Мы знаем почти наверное, что в Железноводск утром того дня Глебов приезжал как секундант Лермонтова – сообщить ему о времени и месте поединка. Мы знаем также, что Лермонтов в середине дня выехал из Железноводска в Каррас на извозчичьем экипаже вместе с Дмитриевским. Надо полагать, он знал, что из Карраса его доставит к месту дуэли Глебов на мартыновских дрожках и на них же отвезет после дуэли (если она кончится благополучно) в Пятигорск или Железноводск – смотря по обстоятельствам. В Каррасе, в ресторане Рошке – мы говорили об этом – Лермонтов обедал в компании с Катей Быховец, Дмитриевским, Пушкиным, Бенкендорфом.

Из этого следует практически однозначный вывод: Лермонтов выехал на дуэль из Железноводска, затем, пробыв некоторое время в Каррасе, пообедал там и встретился со своим секундантом Михаилом Глебовым. То, что из Карраса они ехали к месту дуэли вместе, подтверждает Мартьянов со слов Чилаева, который имел возможность говорить о дуэльных событиях с Глебовым. Итак, вторая версия: Лермонтов с Глебовым прибыли на место дуэли со стороны Карраса на дрожках Мартынова, а сам Мартынов с Васильчиковым – верхами из Пятигорска.

Логично предположить, что и те и другие отправились в путь, переждав если не грозу, то, во всяком случае, ливень. Но, возможно, найдутся желающие утверждать, что все или некоторые участники поединка выехали еще до того, как началось ненастье, или даже во время него. Такое полностью исключить нельзя. Тогда прибывшим неизбежно пришлось бы где-то пережидать ливень, во время которого стреляться едва ли возможно. Не говоря уже о неприятных ощущениях, которые испытывают вконец вымокшие люди, сильный дождь просто не позволил бы секундантам зарядить пистолеты, что обязательно следовало делать только перед самым поединком. Надо сказать, что подходящее укрытие имелось поблизости намеченного места дуэли, всего в нескольких сотнях шагов от дороги. Это была сторожка лесного объездчика Перхальского, которую все они прекрасно знали, поскольку бывали здесь раньше на пикниках.

Ливень мог закончиться, как мы предположили, приблизительно от половины шестого до шести часов. Значит, в любом случае – подъехав сразу или пересидев его в сторожке – около шести часов пополудни оба дуэлянта с секундантами оказались на месте, выбранном для поединка. Если мы захотим проехать туда вслед за Мартыновым и Васильчиковым, то без особого труда сможем это сделать, отыскав со стороны Пятигорска остатки старой дороги в Каррас – ее можно видеть рядом с современным кольцевым шоссе вокруг Машука. Путь Лермонтова повторить сложнее: со стороны Карраса (сегодня – Иноземцево) следы дороги затерялись в лесной чаще на территории нынешнего Перкальского арборетума, но они все же существуют, и желающие могут пройти оттуда по этим следам до самой Перкальской скалы, близ которой и собрались участники поединка.

Много ли их было? Думается, доказательств, приведенных в предыдущих главах, достаточно, чтобы поверить: секундантов было только двое – Глебов и Васильчиков, и, стало быть, на поляне находились всего четыре человека. Однако справедливости ради следует указать: некоторые из современников были убеждены, что там присутствовало гораздо больше людей, в том числе и многочисленные наблюдатели. Сколько? Кто?

Безусловно, анекдотичными выглядят слова, приведенные в рукописи сына Н. С. Мартынова и якобы принадлежащие его отцу: «Надо тебе сказать, что кроме официальных секундантов на месте дуэли собралась вся бывшая в то время в Пятигорске молодежь, числом до сорока человек». Как тут не согласиться с реакцией на эти слова лермонтоведа Д. А. Алексеева: «Вы только представьте себе такую фантастическую картину: вереница из десяти – двенадцати экипажей направляется за город к месту дуэли, а дуэлянты не начинают поединок, пока не соберутся все зрители!»

Подобным хотя и не вполне научным, но вполне убедительным аргументом можно ответить и на слова А. Арнольди: «Я полагаю, что, кроме двух секундантов, Глебова и Александра Васильчикова, вся молодежь, с которою Лермонтов водился, присутствовала скрытно на дуэли…» А также – на утверждение находившегося в услужении у Лермонтова Х. Саникидзе: «Всех присутствовавших молодых людей было около двенадцати человек».

Тем, кого не убедит нелепость появления в тех условиях «вереницы экипажей», стоит подумать о том, что едва ли удалось бы скрыть от судебного преследования такое большое количество людей, знавших о дуэли и не сообщивших о ней властям. Кроме того, огромное количество свидетелей поединка во много раз увеличило бы поток сплетен, толков, пересудов, что, несомненно, отразилось бы в мемуарной литературе.

Гораздо труднее оспорить утверждения о присутствии на дуэли отдельных посторонних лиц вроде Руфина Дорохова или державшего лошадей Евграфа Чалова. По свидетельству супруги священника П. Александровского, Дорохов в день дуэли попросил у ее мужа лошадь, но вечером вернул ее не заморенной. А представьте, если бы он стал свидетелем гибели Лермонтова: каким бешеным аллюром гнал бы он коня, чтобы сообщить в городе о случившемся? Что же касается Чалова, то едва ли участники дуэли стали бы брать с собой «лишние глаза и уши», совершенно в таком деликатном деле, как дуэль, ненужные, тем более что и лошадей-то было немного – две верховые да одна запряженная в дрожки. Привязать их к кустам – и дело с концом! Так что будем считать, что участников дуэли было четверо. А если согласиться с участием Столыпина и Трубецкого, то шестеро. И только!

Итак, шесть часов пополудни, плюс-минус несколько минут. Дуэлянты с секундантами находятся в оговоренном месте – близ Перкальской скалы, на дороге, ведущей из Пятигорска в колонию Каррас. Что они видят там? В сторону горы Машук, изгибаясь, уходят заросли кустарников, которые образуют поляну, поросшую высокой травой. Сегодня эта поляна, хорошо заметная еще в середине прошлого века, сплошь покрыта молодыми деревьями и кустарниками. Очень трудно разглядеть в их густых зарослях следы старой дороги, но они все же сохранились. Во время ливня по этой дороге бежали бурные потоки. Но к моменту прибытия участников поединка они уже иссякли. А вот с кустов на мокрую траву еще обильно стекает дождевая вода. В густых черных тучах продолжают полыхать молнии, сопровождаемые раскатами грома. Не исключено, что дождь может хлынуть вновь – такое тоже не редкость.

Как должны вести себя в таких условиях секунданты? Нам, конечно, не так-то просто представить себя на их месте, но все же попробуем решить, что стали бы делать мы? Как попытались бы организовать поединок? Наверное, для того, чтобы создать дуэлянтам мало-мальски удобные условия, выбрали бы достаточно сухое место. А его можно найти только на дороге: достаточно каменистая, она не слишком размокла, и по ней можно ходить, не рискуя утонуть в грязи или до колен вымочить ноги. Правда, поскольку дождь кончился, по дороге могут проехать те, кто пережидал его в каком-нибудь недальнем укрытии. Но придется рисковать – не забираться же в истекающие влагой кусты! Да и по напитанной водою траве топтаться не слишком приятно. Так наверняка рассуждали и участники дуэли, ибо доподлинно известно, что произошла она на дороге.

Далее: поскольку существует опасность быть застигнутыми случайными проезжими, а также ввиду возможного повторения ливня, следует максимально сократить время поединка, пусть даже для этого придется изменить его условия. Что ж, и это, скорее всего, было тоже сделано, о чем свидетельствует следующее. Как собирался сообщить судьям Мартынов (в черновом варианте, забракованном Глебовым и Васильчиковым), условия дуэли предполагали возможность каждого дуэлянта сделать по три выстрела. Но почему один из секундантов крикнул: «Стреляйте или я вас разведу!»? Если бы условие трех выстрелов сохранилось, секунданты могли не торопить дуэлянтов (законно это или не законно – другой разговор), а просто развести их для второго и третьего выстрела. Поэтому возглас «Стреляйте!» явно означал желание сделать дуэль все-таки результативной, поскольку второй возможности для выстрела новые, изменившиеся на месте условия дуэлянтам, скорее всего, не предоставляли.

Однако мы немного забежали вперед. Вернемся к началу поединка. Итак, место выбрано, изменения в условиях обсуждены, и дуэлянты с ними согласились. Пора ставить их на места. Каким образом? Висковатов утверждал, что Лермонтов был поставлен выше по склону, представляя собой тем самым более удобную мишень. Вслед за профессором все сторонники «теории заговора» твердили о том, что поэту специально создали худшие условия. Правда, Раевский (вероятно, со слов Глебова) утверждал, что, наоборот, «вверх… труднее целить». Н. М. Серафимов считает, что положение дуэлянтов «разумеется, было определено жребием». Но вообще-то современные исследователи не склонны принимать во внимание разность высот, о которой никто, кроме Висковатого и Раевского, не говорит. И члены следственной комиссии не зафиксировали при осмотре места дуэли каких-либо неправильностей в расстановке противников, отметив лишь, что Мартынов был обращен лицом к югу, Лермонтов – к северу. Да и мы с вами, рассматривая остатки старой дороги Пятигорск – Каррас, видим, что вблизи Перкальской скалы она не имеет особых вертикальных отклонений, которые начинаются восточнее, ближе к Перкальскому арборетуму.

На каком расстоянии были поставлены дуэлянты? Тут, как и во многих вопросах, связанных с дуэлью, видим полнейший разнобой свидетельств. Лица, на дуэли не присутствовавшие, называют цифры порой самые фантастические.

Н. Раевский: «Больше 30-ти шагов – не шутка! Тут хотя бы и из ружья стрелять». Впрочем, подобной «щедрости» более ни у кого не встретим. Наоборот…

Н. Мартынов: «Был отмерен барьер в 15 шагов и от него в каждую сторону еще по десяти. Мы стали на крайних точках».

М. Глебов: «Дуэлисты стрелялись… на расстоянии 15-ти шагов и сходились на барьер по данному мной знаку. По обе стороны от барьера было отмерено по 10-ти шагов».

А. Васильчиков: «…майор Мартынов и поручик Лермонтов стали на свои места; от сих мест были отмерены десять шагов с каждой стороны до барьера, а между барьерами пятнадцать». В позднейших рассказах о дуэли князь сократил расстояние между барьерами до десяти шагов.

Да, расстояние от десяти до пятнадцати шагов – наиболее реально. Из чего можно исходить, предполагая это? Пять-шесть шагов означали бы гарантированный смертельный исход, на который явно не рассчитывали секунданты, хорошие приятели Лермонтова и Мартынова. Расстояние в двадцать и более шагов сделало бы поединок несерьезным, с чем не согласился бы Мартынов. Десять – пятнадцать шагов, по мнению специалистов, уравнивают шансы стрелков и хорошего, и неважного. Таким и был якобы Мартынов: Глебов в своей записке к нему упоминал (намекая, что об этом следует написать в своих ответах) о том, что его адресат стрелял из пистолета всего три раза в жизни.

Но это явно не соответствуют действительности, как и утверждение Раевского: «Николай Соломонович метил в забор, а попал в корову». Оспаривать эти утверждения позволяет не только соображение о том, что в юнкерской школе, конечно же, будущих офицеров хорошо учили всем видам военного искусства, в том числе и стрельбе из пистолета.

По свидетельству Васильчикова, Мартынов держал пистолет курком в сторону, называя это «стрелять по-французски». Специалисты считают, что это делалось вовсе не ради оригинальности. Боевые пистолеты (да и дуэльные, видимо, тоже) давали при выстреле большую отдачу, порой высоко подбрасывая руку, отчего пуля часто уходила выше цели. Из повернутого боком пистолета пуля уходила не вверх, а в сторону. При стрельбе по одиночной цели вероятность попадания, конечно, уменьшалась, но в бою, когда противников много, ушедшая в сторону пуля обязательно поражает кого-то из них. Применение Мартыновым стрельбы «по-французски» свидетельствует, что он выработал к ней привычку, а значит, немало пострелял, принимая участие в боевых действиях – и в 1837, и в 1840 годах. И, надо полагать, был уверен, что обязательно попадет даже при таком, не слишком удобном для дуэли, способе держать пистолет. Значит, был все же не таким уж плохим стрелком, каким его представляют в некоторых трудах о дуэли.

Кстати, а что это был за пистолет? Впоследствии исследователи уделяли большое внимание подмене пистолетов во время следствия, усматривая в этом козни врагов поэта. Для оценки самого поединка факт последующей подмены не столь уж важен. Иное дело – тип пистолетов, из которых стрелялись дуэлянты. Дело в том, что как раз в это время в России происходила замена пистолетов гладкоствольных на нарезные – кремневых на капсюльные. Новые отличались большей надежностью и точностью стрельбы. Какие именно были в руках Лермонтова и Мартынова? На этот счет точных сведений нет.

Н. М. Серафимов считает, что «для дуэли были взяты гладкоствольные капсюльные пистолеты, по всей вероятности, оружейного мастера Андреаса Кухенройтера». В неопубликованной статье сына Мартынова находим упоминание о нарезных пистолетах. Д. Алексеев, детально изучивший вопрос, отмечает, что в подавляющем большинстве пистолеты, изготовленные после 1820 года, были нарезными. Ну а Столыпин вряд ли стал бы держать старье. Косвенным доказательством того, что пистолеты были нарезными, можно считать и удивительно меткий выстрел Мартынова, вряд ли возможный при использовании гладкоствольного оружия, а также характер ранения поэта, предполагающий, что пуля в полете вращалась.

Но выстрел еще не прозвучал. Не наступили даже предшествовавшие ему…

Роковые мгновения

Итак, секунданты расставили противников, вручили им заряженные пистолеты. Пора начинать дуэль. Но какую? Странный вопрос, скажете вы, а что, дуэли разные бывают? Представьте себе, бывают. Чтобы убедиться в этом, познакомимся с дуэльными правилами.

Своего писаного дуэльного кодекса у российского дворянства не было – приходилось пользоваться выпущенным во Франции в 1836 году дуэльным кодексом графа де Шатовиллара. Согласно утверждению Д. Алексеева, он свободно продавался во французском книжном магазине Белизара на Невском проспекте и был доступен любому желающему. Считается, что русские дворяне не только хорошо его знали, но и, как водится, переложили на свой лад. Как выглядело это переложение, можно представить себе, читая приведенный в книге Я. Гордина «Дуэли и дуэлянты» (СПб., 1996) дуэльный кодекс, составленный Францем фон Болгаром. В предисловии указано, что он «основан на французском кодексе 1830-х годов и воспроизводит те правила, которые регулировали поведение дуэлянтов в пушкинские, да и более ранние времена. Этот кодекс суммировал неписаные правила европейской дуэли».

Так вот, дуэльный кодекс Франца Болгара насчитывает семь вариантов обмена выстрелами. Все они относились к одному из двух типов дуэли, которые можно условно назвать «дуэль с места» и «дуэль с движением». При первой противники расставлялись на определенном расстоянии и со своего места сходить не имели права. Порядок стрельбы в разных вариантах «дуэли с места» определялся либо исходя из того, что первый выстрел принадлежит оскорбленному (запомним это обстоятельство!), либо по жребию, либо одновременно – по команде. Был и такой вариант: подавалась команда «Огонь!», и далее велся счет «Раз, два, три!», иногда заменяемый хлопками в ладоши. В этом случае стрелять надо было не ранее счета «два» или двух хлопков и не позднее счета «три» или трех хлопков. После этого дуэль считалась оконченной, выстреливший позднее (как и ранее счета «два») признавался нарушителем, а в случае смерти противника – убийцей.

При «дуэли с движением» отмеривалось расстояние между так называемыми барьерами, то есть точками, ближе которых дуэлянты не могли подходить друг к другу. От них в каждую сторону отмерялось еще по несколько шагов (как правило, по десять), и на этих крайних точках ставились дуэлянты. Подавалась одна-единственная команда «Сходись!», после которой дуэлянты начинали движение к барьерам. Оно могло происходить по-разному – прямо или зигзагами, навстречу друг другу или по параллельным линиям, с остановками или без них. И стрелять дуэлянты в этом случае могли «когда им заблагорассудится», то есть в любой момент. Ограничения во времени касались только того, кто стрелял вторым, – ему давалось на ответный выстрел от полминуты до минуты, после чего дуэль прекращалась.

Какой же тип был избран для поединка Лермонтова и Мартынова? Тут и начинаются загадки.

Согласно материалам следствия, под Машуком имела место «дуэль с движением». Мартынов и секунданты в своих ответах говорят о расстоянии между барьерами (каком – вопрос отдельный), о том, что стрелять можно было «когда заблагорассудится». В протоколе осмотра места дуэли записано – конечно же, со слов секундантов – о четырех «шапках», которыми были отмечены барьеры и крайние точки. В своей статье о дуэли Васильчиков упоминает, что прозвучала команда «Сходись!», подаваемая при дуэли «с движения».

Но вот странность… Многие современники, рассказывая в письмах и дневниках о дуэли, упорно говорят о праве Лермонтова на первый выстрел:

«Первый выстрел принадлежал Лермонтову» (Н. Туровский);

«Лермонтову должно стрелять первому» (К. Любомирский);

«…ему (Лермонтову) надо было первому стрелять» (Е. Быховец);

«Сказал М[артынову]], что отдает ему свой выстрел» (В. Ржевский в передаче Т. Бакуниной);

«Надлежало начинать Лермонтову» (А. Булгаков. Из дневника);

«Судьба ему предоставляла первый выстрел» (А. Булгаков. Из письма к П. А. Вяземскому);

«Лермонтов сказал, что не будет стрелять и станет ждать выстрела Мартынова» (А. Траскин из письма к П. Граббе).

Пусть эти строки написаны с чужих слов, задумаемся все же: как могли возникнуть разговоры о праве на первый выстрел, если бы все знали, что была дуэль «с движения», при которой никто из дуэлянтов не имеет преимущества? Еще более усиливает сомнения такой факт: в записи беседы Васильчикова с Семевским есть такие слова: «Столыпин скомандовал 3 раза». И в книге Висковатова, где использованы сведения, сообщенные Васильчиковым, читаем: «„Раз… Два… Три!“ – командовал между тем Глебов». Наконец, в воспоминаниях Н. Раевского, где события дуэли описаны явно со слов Глебова, говорится: «Глебов просчитал до трех раз». В данном случае нам пока не важно, кто произносил команду. Важно, что появились эти самые «Раз, два, три!», которых никоим образом не должно было быть при дуэли «с движения», где подается одна-единственная команда: «Сходись!»

Вариант смешанный, который описывает Висковатов – «Каждый мог стрелять, стоя на месте, или подойдя к барьеру, или на ходу, но непременно между командою два и три», – выглядит совершенной нелепостью даже для «кавказских дуэлей», отличавшихся известной вольностью в соблюдении дуэльного кодекса. Как могли определить секунданты момент, когда дуэлянты собираются стрелять, если, скажем, один уже подошел к барьеру, а другой только начал движение? Или – один еще идет, второй же решил стрелять с места, не подходя к барьеру? Где же тут равенство условий? Если оба уже подошли к барьерам, то чем такой поединок будет отличаться от «дуэли с места»? Тогда зачем такие сложности с барьерами, движением к ним и прочим? Да и вообще – семь вариантов поединка, предусмотренных дуэльным кодексом, давали широкие возможности для обмена выстрелами, и ни к чему было придумывать еще что-то!

Д. Алексеев высказывает предположение: «А если допустить, что Мартынов и секунданты решили на следствии переменить условия поединка, дабы надежно „похоронить“ таким образом все свои прегрешения, повлекшие гибель поэта!» Развивая эту мысль и опираясь на вышеприведенные соображения, можно предположить, что первоначально условия предусматривали дуэль «с движения». Но ввиду экстремальной ситуации – сырость и грязь, возможность продолжения ливня, ожидаемые проезды по дороге – секунданты, скорее всего, решили провести «дуэль с места», требующую гораздо меньше времени.

Когда же после выстрела Мартынова Лермонтов упал и стало ясно, что рана его смертельна, было, вероятно, решено преподнести публике, а главное суду, вариант, позволяющий скрыть роковую ошибку секундантов. Ведь при дуэли «с движения» вопрос времени стоит не так остро – его строгий счет пойдет только после первого выстрела. А пока он не прозвучал, можно ждать и ждать. Но, с другой стороны, нельзя же тянуть до бесконечности! И тут, как говорится, не столь уж великий грех – подогнать медлящих дуэлянтов.

Все это кто-то – скорее всего, юридически грамотный, уже бывавший на дуэлях Васильчиков – мог объяснить остальным участникам поединка тут же. И предложил показывать на следствии тот вариант, который был оговорен заранее, а значит, хорошо известен остальным – неслучайно же Мартынов в черновике ответов на вопросы следствия написал об условиях дуэли: «…1-е – каждый имеет право стрелять когда ему угодно, стоя на месте или подходя к барьеру…» Указывая именно этот тип дуэли, подследственные избегали расхождений в своих показаниях, на которых судьи могли их поймать. Забыли, правда, или не успели договориться насчет трех выстрелов – об этом Мартынов написал в черновике ответов, и пришлось поправлять его.

Так что очень возможно: упрощая на месте условия поединка, секунданты изменили и его тип на более короткий по времени.

Но, как бы то ни было, дуэль началась, и по прошествии некоторого, довольно короткого, времени – несколько большего, если Мартынов шел к барьеру после команды «Сходись!», или меньшего, если для стоявших на месте дуэлянтов последовала команда «Раз… два…», – оба дуэлянта оказались перед необходимостью стрелять. Прозвучало и «Три!», а выстрелов так и не последовало. Если бы секунданты после этого, как полагалось, остановили дуэль и развели противников, все могло кончиться благополучно.

Но тут наступили те самые роковые мгновения, которые решили судьбу поэта. Люди, попадавшие в экстремальные условия, уверяют, что в таких случаях время как бы растягивается. Так что и мы вправе продлить эти несколько секунд, чтобы внимательно рассмотреть происшедшее после счета «Три!».

Лермонтов – и это подтверждают как участники дуэли, так и, видимо с их слов, все окружающие – заранее отказался от своего выстрела:

«Лермонтов будто бы прежде сказал секунданту, что стрелять не будет» (Э. Шан-Гирей);

«Он сказал… что целить не будет, на воздух выстрелит» (Н. Раевский);

«Лермонтов заявил, что стрелять в Мартынова не будет» (П. Полеводин);

«Лермонтов говорил, что не хочет стрелять в него» (К. Любомирский);

«Не хочет стреляться с ним» (В. Ржевский в передаче Бакуниной);

«Рука моя не поднимается, стреляй ты, если хочешь» (Н. Туровский);

«Не хочет стрелять» (А. Булгаков).

Васильчиков утверждал: «Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукою и локтем по всем правилам опытного дуэлиста». В литературе о Лермонтове можно встретить утверждение, что поэт, стоя под дулом мартыновского пистолета, демонстративно лакомился вишнями. Объявилась даже «казачка Алка», у которой он якобы эти вишни купил по дороге на поединок. Впрочем, каждый, читавший пушкинскую «Дуэль», понимает: эффектная сцена подсказана ею.

Но, так или иначе, Лермонтов ждал выстрела Мартынова. И выстрел прозвучал, как показывают участники поединка, тут же. Не поверим их словам, ибо задержка была. И вполне понятно, почему. В душе Мартынова явно происходила борьба. С одной стороны, всплывали в памяти какие-то старые обиды, умноженные последними злыми шутками и насмешками, ревнивое чувство победителя, которому несчастливый соперник портит кровь. С другой – его останавливали если не дружеские, то добрые приятельские чувства, которые они испытывали друг к другу на протяжении нескольких последних лет, воспоминания о совместном веселом времяпрепровождении в имении Мартыновых и юнкерской школе, в Москве и на Кавказе. И Николай Соломонович колебался, не решаясь спустить курок. Задержка получилась настолько долгой, что вызвала у секундантов желание поторопить события. Раздался возглас: «Стреляйте! Или я вас разведу!»

После этого могло произойти следующее. Лермонтов, посчитав, что поединок окончен – ведь уже прозвучало «Три!», – поднял пистолет и выстрелил, как было принято говорить у дуэлянтов, «на воздух». Доводы в пользу того, что Лермонтов все же выстрелил, хоть и не бесспорны, но довольно многочисленны и убедительны. В пользу выстрела говорит и заявление Васильчикова следствию, что пистолет Лермонтова он позже разрядил выстрелом в воздух – этим он явно хотел объяснить, почему оружие убитого оказалось пустым, но с нагаром в стволе. И уклончивый ответ Мартынова о том, что у пистолета Лермонтова осечки-де не было – на вопрос следствия, стрелял ли Лермонтов и не было ли у его пистолета осечки. И фраза в письме Е. Ростопчиной о раздавшихся во время дуэли двух выстрелах.

Особо весомым аргументом может служить письмо А. А. Кикина, отнюдь не питавшего к Лермонтову дружеских чувств. Вскоре после дуэли он посетил мать Мартынова и с ее слов, явно подсказанных письмом сына, рассказал о дуэли в своем письме: «Хотел и тут отделаться, как с Барантом прежде… выстрелил вверх, и тогда они с Барантом поцеловались и напились шампанским. Сделал то же и с Мартыновым, но этот, несмотря на то, убил его». Придумывать что-то ни Кикину, ни самому Мартынову было совершенно ни к чему – письма не предназначались для посторонних лиц, писали для своих.

Не исключена, впрочем, и другая ситуация: Лермонтов все-таки только собирался выстрелить, и для этого «он, все не трогаясь с места, вытянул руку кверху, по прежнему кверху же направляя дуло пистолета». Так заявил Васильчиков в беседе с П. Висковатовым.

«Предположение, что выстрел Мартынова застал Лермонтова стоящим с высоко поднятым в правой руке пистолетом, – говорит Д. Алексеев, детально разбиравшийся с этой ситуацией, – отчасти находит подтверждение и в экспертизе раны убитого, которую на следующий день после дуэли провел врач И. Барклай-де-Толли».

Движение, описанное Васильчиковым, считает Д. Алексеев, весьма красноречиво свидетельствует о желании Лермонтова «выстрелить на воздух». И в данном случае для Мартынова оно было равносильно самому выстрелу. А дуэльный кодекс накладывал определенные запреты на первый выстрел в воздух: если нарушитель был вызван своим соперником, то его считали уклоняющимся от поединка. Выстрелить первым на воздух считалось за трусость, намерение сорвать дуэль и, следовательно, оскорбить всех участников. Такая норма имела силу закона только на время поединка. «После его формального окончания, – замечает Д. Алексеев, – выстрел на воздух не считался уже нарушением правил, а любой из противников, вздумай он воспользоваться своим правом на ответный выстрел, сам совершал бесчестный поступок и в общественном мнении причислялся к преступникам». Добавим: в случае гибели противника он считался убийцей.

Но когда в руках дуэлянтов – заряженные пистолеты, а следовательно, и жизнь противника, то рассуждать нечего – надо беспрекословно слушаться секундантов. И команда – пусть неоговоренная и незаконная – позволила Мартынову считать, по мнению Алексеева, что дуэль продолжается. И потому, утверждает он: «…стрелять в воздух имеет право только противник, стреляющий вторым. Он, Мартынов, вызвал на дуэль обидчика Лермонтова, и, значит, поэт своим поступком нанес ему новое жестокое оскорбление». То есть опять намеренно оскорбил его, как год назад Баранта, и выставил на посмешище, как Грушницкого. «А раз так, он, Мартынов, имеет право на „законное мщение“».

Не исключен и такой вариант поведения Лермонтова после команды «Стреляйте!». По свидетельству Васильчикова, Лермонтов, видимо, в ответ на эту самую команду громко сказал: «Стану я стрелять в такого дурака!» Впервые эта фраза была обнародована в 1881 году Стоюниным со слов самого Васильчикова, в некрологе, посвященном князю. Вторично воспроизвел ее в 1882 году А. Голубев в своей книге о Васильчикове. Наконец, в 1973 году она попадает в книгу Л. Келли, который ссылается на воспоминания сына Васильчикова.

Тут важно отметить следующее. Если эта фраза все-таки прозвучала, мы получаем еще одно свидетельство того, что дуэль была «с места». Ибо при «дуэли с движением» Лермонтов, оставшись на месте, находился бы от противника в 20 или даже 25 шагах (10 или 15 шагов между барьерами плюс 10 не пройденных Михаилом Юрьевичем до своего барьера). При дуэли же с места дуэлянты должны были стоять в 10–15 шагах друг от друга. Согласитесь, услышать даже громко сказанное за 20–25 шагов намного труднее, чем за 10–15, или вообще невозможно, когда гремит гром и шумит ветер.

Произнесение фразы о «дураке» не бесспорно, у этой версии есть и противники. Но если фраза действительно была сказана, то вполне могла озлобить Мартынова гораздо больше, чем выстрел в воздух или попытка сделать его. Вполне вероятно, что она и стала той последней каплей, которая переполнила чашу терпения Мартынова, умело подогретого стараниями Эмилии Александровны. Презрение, явственно ощущаемое в лермонтовских словах, хлестнуло его словно плетью, и он спустил курок…

Какой вариант поведения Лермонтова имел место в действительности, мы с вами сказать не сможем. Не исключены и два поступка одновременно: сказал про «дурака» и выстрелил в воздух. Или сказал и поднял руку, собираясь выстрелить. Ясно только одно: в эти самые мгновения, в результате неоговоренной команды «Стреляйте!», решилась его судьба. Прозвучал выстрел, Лермонтов упал.

Кто подал команду? Васильчиков в разных вариантах своих воспоминаний объясняет это по-разному. В беседе с Семевским он утверждает, что ее выкрикнул Трубецкой, в журнальной статье этот вопрос обходит, в рассказе Висковатову указывает на Столыпина. Думается, что, называя этих лиц, князь стремился переложить вину за неоговоренную команду, повлекшую гибель поэта, с себя и Глебова на людей, давно ушедших из жизни. А разнобой явно вызван тем, что князь не сразу решил, кого сделать виновным.

Ну а кто же был виноват в действительности? Командовал дуэлью Глебов – это отмечает и он сам, и Васильчиков, и, с их слов, другие современники. Чилаев, который имел возможность беседовать с Глебовым после дуэли, по свидетельству Мартьянова, прямо заявлял: «…Мартынов, подойдя к барьеру, так долго целил в Лермонтова, что Глебов должен был крикнуть: „Стреляйте!.. или я разведу вас!..“»

Да, Глебов – не Столыпин! Монго, опытный и рассудительный человек, участвовавший в дуэлях и наверняка не раз попадавший в острые ситуации, едва ли мог произнести столь нелепую в данных условиях и, можно даже сказать, преступную команду. Находясь на дуэльной площадке, он бы прекрасно увидел и оценил ситуацию, когда Лермонтов направил пистолет дулом вверх, явно не собираясь стрелять, а Мартынов старательно целился в него и готов был вот-вот спустить курок. Крикнуть «Стреляйте!» в данных условиях означало бы спровоцировать выстрел, способный обречь Лермонтова на смерть. Что касается Васильчикова, то он и ранее старательно дистанцировался от происходящего, и на дуэльной площадке предпочел не вмешиваться. Вот и свалилось на Глебова все тяжкое бремя ответственности. Юный, неопытный, он, конечно же, просто растерялся, оказавшись в столь неприятной, пугающей ситуации.

Попробуем поставить себя на его место: гроза еще не кончилась, гром продолжает греметь, молнии сверкают. Вокруг мокро, грязно. Дождь, похоже, вот-вот хлынет снова. Да и по дороге может кто-то проехать. Надо спешить, а дуэлянты почему-то медлят. Уже и команда «Три!» прозвучала, а выстрела – нет! Тут, как говорится, хочешь не хочешь, а крикнешь невольно: «Да стреляйте же, черт возьми!»

Не исключено и другое: добросовестный секундант посчитал: поссорившиеся приятели должны иметь возможность разрядить выстрелами свои эмоции. Так пусть же они прозвучат, эти выстрелы! Большой беды от них не будет – Мартынов промахнется, Лермонтов пальнет «на воздух». Зато потом со спокойной совестью можно будет мирить противников. Наконец, все происходившее могло показаться ему просто некой игрой, которая должна бы уже закончиться, но почему-то никак не кончается. И Глебов в нетерпении «ляпнул», не подумавши: «Стреляйте!» Так это было или не так? Кто знает?..

Одно можно сказать с уверенностью: Глебов, а вместе с ним и Васильчиков очень скоро осознали свою вину за неоговоренную команду, спровоцировавшую выстрел Мартынова. Не признавая ее публично, Глебов в записке Мартынову, не предназначавшейся для посторонних глаз, тем не менее, написал: «Я и Васильчиков не только по обязанности защищаем тебя везде и всем, но и потому, что не видим ничего дурного с твоей стороны в деле Лермонтова».

Итак, подводя итоги наших поисков, мы можем с большей или меньшей долей уверенности сказать, что роковой исход последнего акта трагедии 15 июля был вызван, с одной стороны, экстремальными условиями, существовавшими как раз в те самые недолгие моменты, когда происходила дуэль. С другой стороны – вызванной ими растерянностью молодых, неопытных секундантов, на плечи которых легла неимоверная тяжесть разрешения острого конфликта. А может быть – и психологической неготовностью их понять всю его серьезность и отношением к происходящему как к приятельской размолвке, которая обязательно должна кончиться примирением после соблюдения обязательных, «ритуальных» требований дуэли.

Непосредственным же толчком, вызвавшим гибель поэта, стала пресловутая команда «Стреляйте!» и, возможно, последовавшая за ней злополучная лермонтовская фраза насчет «дурака», которая обусловила роковой выстрел…

«К девяти часам все утихло…»

Выстрел Мартынова прозвучал, отдавшись эхом о недалекий склон Машука. Наступила тишина. Зловещая тишина, когда в течение нескольких мгновений, наверное, никто не мог понять, что же произошло. А затем до собравшихся дошел страшный смысл случившегося. «Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные». Так писал позднее об этом трагическом моменте князь Васильчиков. Можно только догадываться, какие чувства владели тогда им и остальными участниками дуэли. Поэтому никто из них толком не описал те, самые первые, минуты.

Зато нет недостатка в таких описаниях, сделанных людьми сторонними. Так, Раевский, знавший о дуэли, вероятно, со слов Глебова, отметил в первую очередь его действия: «Глебов первый подбежал к нему и видит, что как раз в правый бок и, руку задевши, навылет (примерно так показал и сам Глебов, отвечая на вопросы следствия. – Авт.). И последние слова свои Михаил Юрьевич ему сказал:

– Миша, умираю…

Тут и Мартынов подошел, земно поклонился и сказал:

– Прости меня, Михаил Юрьевич!»

По другим сведениям, Мартынов не был столь официален и, бросившись к лежавшему, прокричал в отчаянии: «Миша, прости мне!» Арнольди передавал слышанное им – что якобы присутствовавший на дуэли Столыпин сказал Мартынову по-французски: «Уходите, вы сделали свое дело».

По мере того как проходило время, ситуация, возникшая сразу после выстрела Мартынова, все более обрастала душераздирающими подробностями. Так, писарь комендантского управления К. Карпов рассказывал журналисту С. Филиппову: «Дождь хлестал, как из ведра; тяжелые серые облака ползли по небу, закутали вершину Машука и почти совсем скрыли из глаз трехголового Бештау… Около великого мертвеца стояла понурая кучка людей – все товарищи почившего. Бледные перепуганные лица истомились и ожиданием, и непогодой, не говоря уже о случившемся. То, что еще недавно носило имя Лермонтова, лежало безжизненной массой, прикрытое от дождя шинелью…»

Недалеко от писаря ушел и профессор П. Висковатов: «В смерть не верилось. Как растерянные, стояли вокруг павшего, на устах которого продолжала играть улыбка презрения. Глебов сел на землю и положил голову поэта к себе на колени. Тело быстро холодело… Васильчиков уехал за доктором; Мартынов – доложить коменданту о случившемся и отдать себя в руки правосудия…»

Другой биограф поэта, П. Мартьянов, не преминул съязвить по поводу этих писаний соперника, основанных на воспоминаниях Васильчикова: «Как это все прекрасно, чувствительно и человечно! Целая эпопея доблестей. Товарищи окружают труп поэта под грозой и страшным ливнем, голова его покоится у одного из них на коленях, соперник, совершив земной поклон убитому, спешит отдаться в руки правосудия, один секундант скачет за доктором (к мертвецу), другой – за экипажем и, ничего не найдя, возвращаются и сидят вокруг тела, пока не прибывает телега, посланная полицией, и на ней они везут его на квартиру. Какая преданность! какое самоотвержение! Сотни тысяч людей прочитали эту эпопею и умилялись над нею. И что же вдруг оказывается? Во всей этой Ксандриаде нет ни слова правды! Тело поэта (а может быть, он был еще и жив?) было брошено, друзья ускакали, к коменданту явился не Мартынов, а Глебов, и тело привезли в город не товарищи, а слуги…»

Действительно, заглянув в воспоминания Васильчикова, увидим, что немногие крупицы правды в них обильно разбавлены выдумкой:

«Хотя признаки жизни уже видимо исчезли, но мы решили позвать доктора. По предварительному нашему приглашению присутствовать при дуэли доктора, к которым мы обращались, все наотрез отказались. Я поскакал верхом в Пятигорск, заезжал к двум господам медикам, но получил такой же ответ, что на место поединка по случаю дурной погоды (шел проливной дождь) они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого.

Когда я возвратился, Лермонтов уже мертвый лежал на том же месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой. Мартынов уехал прямо к коменданту объявить о дуэли.

Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу.

Столыпин и Глебов уехали в Пятигорск, чтобы распорядиться перевозкой тела, а меня с Трубецким оставили при убитом. Как теперь, помню странный эпизод этого рокового вечера; наше сидение в поле при трупе Лермонтова продолжалось очень долго, потому что извозчики, следуя примеру храбрости гг. докторов, тоже отказались один за другим ехать для перевозки тела убитого. Наступила ночь, ливень не прекращался… Вдруг мы услышали дальний топот лошадей по той же тропинке, где лежало тело, и, чтобы оттащить его в сторону, хотели его приподнять; от этого движения, как обыкновенно случается, спертый воздух выступил из груди, но с таким звуком, что нам показалось, что это живой и болезный вздох, и мы несколько минут были уверены, что Лермонтов еще жив».

Правдой здесь является лишь то, что и сам Васильчиков, и Мартынов сразу же, как только увидели, что у Лермонтова «признаки жизни уже видимо исчезли», покинули место дуэли. Покинули явно второпях, Мартынов даже оставил на месте поединка свою черкеску, что лишний раз свидетельствует: дождя во время дуэли не было – иначе не забыл бы надеть.

Не вызывают сомнения и объявленные ими остающемуся у тела Глебову мотивы столь поспешного отъезда: Васильчиков заявил, что едет за доктором, Мартынов – чтобы сообщить коменданту о дуэли. Но ни тот ни другой этого не сделали. Мы знаем, что коменданту о дуэли сообщил позднее сам Глебов. Васильчиков – возможно, и поездив по городу – вернулся к себе на квартиру.

Все остальное в этом рассказе – выдумка. Неправда, что там находились Столыпин и Трубецкой. Ведь известно, что у тела погибшего оставался один Глебов. Во-первых, именно он был секундантом Лермонтова и, конечно же, считал своим долгом не оставлять его. Во-вторых, на этот счет имеется свидетельство Эмилии Шан-Гирей, беседовавшей с ним. Да и Раевский отмечает, что сначала с места дуэли вернулись Мартынов с Васильчиковам, а Глебов приехал позже.

Не соответствует истине утверждение князя, что доктора отказались ехать, ссылаясь на проливной дождь, – ведь он уже давно кончился. И конечно же – то, что Васильчиков вернулся к месту дуэли, да еще вместе с Трубецким сидел у мертвого тела. Вообще, нужно сказать, что выполнение этой печальной миссии, кроме Глебова и Васильчикова, приписывали еще и Столыпину. Мы уже говорили о некоем анониме, скрывшимся за тремя «звездочками» – ***. Еще раз напомним, что его рассказ появился в печати уже после того, как были опубликованы материалы Васильчикова, описавшего свое, якобы имевшее место, печальное сидение около мертвого тела в наступившей темноте, при бушующей грозе, а также воспоминания Э. А. Шан-Гирей, где она тоже говорит о подобном сидении – но уже Глебова. Позаимствовать эти описания (придуманные, кстати сказать, авторами воспоминаний исключительно для драматизации ситуации) и приписать их Столыпину не составляло труда.

Да и о вздохе, который вырвался из груди Лермонтова, когда его перекладывали с места на место, Васильчиков мог услышать от Глебова, который, вполне вероятно, какое-то время действительно держал голову своего приятеля на коленях, думая, что тот жив. Кстати сказать, о том, что Лермонтов умер не сразу, говорили и некоторые из его современников, и кое-кто из нынешних медиков, анализировавших результаты врачебного осмотра тела. Прислуживавший Лермонтову Христофор Саникидзе, например, заявлял: «Не успели отъехать от места поединка и двух верст, как Лермонтов тут же по дороге и скончался, лежа на руках у меня». Но любой, прочитавший его воспоминания, сразу увидит тут лишь одну из множества выдумок, которыми грешит этот «мемуарист».

Что же касается смерти Лермонтова, то ординатор пятигорского военного госпиталя Барклай-де-Толли, производивший освидетельствование тела, отметил: «При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом, пробила правое и левое легкие, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны и при выходе прорезала мягкие части левого плеча, от которой раны поручик Лермонтов мгновенно на месте поединка помер». Здравый смысл говорит, что, получив такое ранение, Михаил Юрьевич умер если не мгновенно, то через несколько минут – от колоссальной потери крови.

Итак, спустя непродолжительное время – скорее всего, уже через несколько минут – после выстрела Мартынова на месте поединка остался лишь Глебов, державший на коленях голову погибшего поэта. У нас имеется весьма красочное описание происходившего, сделанное Эмилией Шан-Гирей: «Глебов рассказывал мне, какие мучительные часы провел он, оставшись один в лесу, сидя на траве под проливным дождем. Голова убитого поэта покоилась у него на коленях – темно, кони привязанные ржут, рвутся, бьют копытами о землю, молния и гром беспрерывно; необъяснимо страшно стало! И Глебов хотел осторожно спустить голову на шинель, но при этом движении Лермонтов судорожно зевнул. Глебов остался недвижим и так пробыл, пока приехали дрожки, на которых и привезли бедного Лермонтова на его квартиру».

Сейчас трудно сказать, чья неуемная фантазия нарисовала столь живописную и трагическую картину – Эмилии Александровны или самого Глебова, желавшего порисоваться своими чувствами перед «Розой Кавказа». У многих, писавших впоследствии о дуэли Лермонтова с Мартыновым, эта картина нашла отклик, и потому мы встречаемся с подобным нагнетанием страстей чуть ли не в каждом втором материале. Увы, ничего общего с действительностью она не имеет. О дожде, который перестал лить, мы уже говорили. Гром, может быть, еще погромыхивал, но, скорее всего, в отдалении – гроза уходила. Что касается «коней», то представляла их одна-единственная лошаденка, запряженная в дрожки и едва ли способная создать столь пугающую обстановку. Теперь относительно темноты: всякий, побывавший летом в Пятигорске, может убедиться, что в июле полная темнота наступает никак не раньше девяти часов вечера, а дуэль происходила, как известно, около шести.

Кто-то скажет, что Глебов, мол, провел у тела поэта, по словам Эмилии, «мучительные часы» и, стало быть, все же досидел до наступления темноты. Это – тоже фантазия! Как и всё, что сопровождает рассказы о последующей доставке убитого поэта с места дуэли на его квартиру. По разным версиям, в перевозке тела участвовало до десятка разных людей – тут и Васильчиков, и Столыпин, и живший по соседству полковник Зельмиц, и слуги Лермонтова, Мартынова, поручика Раевского, и прислуживавший Лермонтову грузин Саникидзе. И даже «биржевой извозчик», якобы вернувшийся с полдороги, потому что «колеса вязнут, ехать невозможно».

Но вернемся к «мучительным часам» и прикинем, сколько времени действительно Глебов мог провести у подножия Машука. Тело было доставлено на квартиру к десяти часам. Это отмечено в акте осмотра места дуэли следственной комиссией и подтверждено показаниями самого Глебова, хотя в иных источниках называются и девять, одиннадцать часов, и даже полночь. И все же будем исходить из того, что тело было привезено к десяти часам. Доставили тело крепостные слуги Лермонтова и Мартынова, причем по указанию Глебова, приехавшего с места дуэли в усадьбу Чилаева, – об этом имеются вполне достоверные документальные свидетельства, содержащиеся, в частности, в военно-судном деле о дуэли: «Спрошенные под присягою крепостные люди… показали… Корнет Глебов приехал с места происшествия в квартиру и приказал из них Илье Козлову и Ивану Вертюкову ехать за телом Лермантова».

Как все это конкретно могло выглядеть? Пробыв какое-то время у тела, Глебов отправился в Пятигорск. Там он приказал слуге Лермонтова ехать за телом господина. Видимо, узнавший об этом Мартынов послал на место дуэли и своего слугу – подобрать оставленную впопыхах черкеску, заодно помочь в погрузке тела. Слуги исполнили приказание.

Теперь считаем. Пешее путешествие от «Домика Лермонтова», расположенного в усадьбе Чилаева, до Перкальской скалы занимает не менее сорока минут. Поездку в одноконном экипаже в наши дни никто не совершал и, тем более, не замерял ее продолжительность. Но будем считать, что езда в гору займет примерно столько же времени, сколько пешее хождение, а обратно, под горку, – несколько меньше, скажем, полчаса. Учтем, что в тот вечер дорога была мокрая и местами грязная, что замедляло скорость езды. Так что Глебов добрался до квартиры Лермонтова почти за час. Слуги ехали оттуда до места дуэли, допустим, столько же. Обратная езда с телом потребовала больше времени. Суммируем: все поездки туда и обратно заняли около трех часов. Прибавим какое-то время на сборы в дорогу и погрузку тела. И отнимем получившееся от десяти часов, когда тело оказалось на квартире, – получится, что все поездки начались значительно раньше семи часов. Дуэль – еще раз повторим – состоялась около шести. Отсюда следует: «мучительные часы» сидения Глебова у тела убитого сократятся до получаса, а то и пятнадцати – двадцати минут.

Не исключена и еще одна основательная задержка при транспортировке тела. И Мартьянов, и Висковатов пишут о том, что по приказу коменданта, еще не знавшего, что Лермонтов убит, его, как преступника, должны были доставить на гауптвахту. «Разумеется, на гауптвахту его сдать было нельзя, – рассказывал дальше Висковатов, – и, постояв перед нею несколько минут (пока выяснилось, что поручик Тенгинского полка Лермонтов мертв), его повезли дальше. Кто-то именем коменданта опять-таки остановил поезд перед церковью, сообщив, что домой его везти нельзя. Опять произошло замедление. Наконец смоченный кровью и омытый дождем труп был привезен на квартиру…»

Насчет гауптвахты – это опять чья-то фантазия, а вот к церкви его вполне могли повезти. И этому есть весомое свидетельство – воспоминания священника Василия Эрастова, как известно, испытывавшего к Лермонтову великую неприязнь: «Видел, как его везли возле окон моих. Арба короткая… Ноги вперед висят, голова сзади болтается». Отец Василий жил тогда, снимая квартиру в усадьбе коллежского советника Давыдова, расположенной неподалеку от дороги к Скорбященской церкви. Так что видеть, как везли туда или оттуда мертвого поэта, он вполне мог. И если это действительно было, то время на дорогу следует увеличить.

Весьма короткое время пребывания Глебова у мертвого тела дает нам возможность обсудить один очень деликатный вопрос. В адрес Глебова не раз высказывались упреки в том, что он будто бы бросил убитого приятеля лежать одного в лесу. Впервые заговорил об этом еще в XIX столетии Мартьянов. В прошлом веке об этом писали многие, утверждая, что какое-то время никто не оставался у тела убитого поэта. В такое никак не верится. Человек благородный и сугубо порядочный, Глебов, являясь к тому же секундантом убитого, не мог просто так взять и уехать – разве что оставив у тела надежную охрану… И, между прочим, существует убедительное предположение – его высказал краевед Ф. Просужих и поддержал видный лермонтовед С. Чекалин – что такая охрана была оставлена.

Мы уже отмечали, что поблизости от Перкальской скалы, где происходила дуэль, располагалась караулка Перхальского. По мнению Ф. Просужиха и С. Чекалина, лесник, услышав выстрел, тут же явился на место дуэли и увидел лежавшее там тело поэта. Он-то и был поставлен Глебовым около убитого – сторожить, пока не приедут забрать. Говорить об этом с большой долей уверенности позволяет некое письмо, случайно обнаруженное в Геленджике до Великой Отечественной войны, но в военные годы, к сожалению, утраченное. Его автор пишет своему знакомому о том, что, возвращаясь 15 июля, под вечер, в Пятигорск, он увидел лежащего у дороги мертвого Лермонтова и стоящего рядом солдата с ружьем. Ф. Просужих и С. Чекалин считают, что это и был лесник Перхальский. Некоторые сведения о Перхальском позволяют в подтверждение этой версии добавить, что ссыльный поляк, скорее всего, был взят в лесники из солдат согласно указанию лесного ведомства, последовавшего в 1832 году. Вполне вероятно, что он еще донашивал свой мундир, отчего и походил на солдата.

Еще одно соображение в пользу этой версии. Вспомним вирши Ильи Алексеева:

Так передай потомству ты,

Дуэль, с годами не забытый,

Что у Перкальской той скалы

Лежал наш Лермонтов убитый.

Известный уже нам К. Карпов утверждал, что Перхальский «зарабатывал порядочно, показывая любопытным место дуэли». Скорее всего, рассказ лесника о виденном в тот роковой вечер услышал и Илья Алексеев, а потому и написал в своем стихотворении не «убит», а именно – «лежал убитый».

Вполне вероятное появление Перхальского на месте дуэли помогает объяснить и кратковременность сидения Глебова с убитым. Ведь леснику, услышавшему выстрел, требовалось всего несколько минут, чтобы добраться до дуэльной поляны. А после его появления у Глебова не было причины задерживаться около мертвого тела и следовало поторопиться с его перевозкой. Описанная ситуация позволяет читателю сделать еще один, последний в данном расследовании, выбор: поверить в то, что тело Лермонтова было оставлено Глебовым под надежной охраной. Или считать того подлецом, бросившим тело убитого друга.

Что происходило в Пятигорске, пока у подножия Машука разыгрывалась дуэльная трагедия? Э. Шан-Гирей в своих воспоминаниях, сразу после слов о неумолкающих раскатах грома, говорит: «Приходит Дмитриевский и, видя нас в вечерних туалетах, предлагает позвать этих господ всех сюда и устроить свой бал; не успел он докончить, как вбегает в залу полковник Зельмиц (он жил в одном доме с Мартыновым и Глебовым) с растрепанными длинными седыми волосами, с испуганным лицом, размахивает руками и кричит: „Один наповал, другой под арестом!“ Мы бросились к нему – что такое, кто наповал, где? „Лермонтов убит!“ Такое известие и столь внезапное до того поразило матушку, что с ней сделалась истерика; едва могли ее успокоить».

Кстати сказать, по словам Эмилии получается, что и Дмитриевский пришел к Верзилиным во время грозы, и Зельмиц прибежал тогда же. Но если появление Зельмица, потрясенного трагической вестью, еще возможно во время даже сильного ливня, то приход Дмитриевского и его предложение «позвать этих господ» едва ли могли произойти, если снаружи хлестали дождевые струи. Да и о смерти Лермонтова в городе стало известно лишь после возвращения с места дуэли Мартынова и Васильчикова, то есть около семи часов, когда дождь уже давно кончился.

Согласно утверждению Мартьянова – Чилаева, именно во время грозы узнали о гибели Лермонтова и участники парадного обеда: «…когда лилось шампанское рекой, а на дворе бушевали стихии: гремел гром, зигзагами вилась молния и хляби небесные разверзлись потоками дождя, – было получено известие о дуэли и смерти М. Ю. Лермонтова. Нужно ли говорить, как поразило оно пирующих!»

Сказано очень красиво, но, опять-таки, насколько верно? Вспомним Любима Тарасенко-Отрешкова, писавшего: «Перед вечером мы заехали к Монго-Столыпину, где было пять-шесть человек знакомых; оттуда верхом с братом отправились мы к источнику. В сумерки приходят сказать нам, что почти умирает Александр Бенкендорф… Но оказалось, что с ним только сделался обморок от излишней усталости в знойный день… Пока мы были у него, прискакивает Дорохов и с видом отчаяния объявляет: „Вы знаете, господа, Лермонтов убит!“»

Мы уже отмечали, что оснований искажать факты у Любима явно не было. Да и о гибели Лермонтова, как мы выяснили, стало известно в Пятигорске уже после того, как ливень закончился. И слова Любима еще раз подтверждают это: дождь помешал бы и Столыпину вернуться к себе, и братьям Тарасенко-Отрешковым заехать к нему, а потом отправиться к источнику и навестить упавшего в обморок Бенкендорфа, что, кстати сказать, произошло, по словам Любима, уже «в сумерки». К тому времени Мартынов и Васильчиков уже давно вернулись из-под Машука и вполне могли рассказать о случившемся Дорохову, что-то слышавшему о дуэли и с волнением ждавшему вестей.

Как и когда о гибели поручика Лермонтова стало известно властям? Вот рассказ Мартьянова: «Вечером, часов в 7, по рассказу В. И. Чилаева, явился к коменданту Глебов, весь мокрый и в грязи. Когда он доложил ему, что явился прямо с дуэли и что Лермонтов ранен смертельно, полковник Ильяшенков совершенно потерялся. Он бегал из одной комнаты в другую, хватался за волосы и плакал, причитывая: „Мальчишки, мальчишки, что вы надо мной наделали?“ Потом, немного оправясь, он закричал: „Послать ко мне плац-майора!“ – и, едва подполковник Унтилов показался в дверях, бросился к нему навстречу и выпалил: „Под арест! Сейчас под арест! Всех, всех под арест!“ Плац-майор поманил за собой Глебова и хотел выйти. „Постойте, – остановил он Унтилова, – корнет Глебов еще ничего не рассказал о дуэли, где, что и как происходило. Пусть расскажет, а вы прислушайтесь, составьте краткое конфиденциальное уведомление начальнику штаба и сейчас же отправьте его по эстафете!“ Глебов рассказал, что знал о событиях дня, и донесение было в тот же вечер отправлено. Мартынов, по приказанию коменданта, был арестован плац-адъютантом и помещен, как отставной, в городской тюрьме».

Оставим на совести биографа этот живописный рассказ. Отметим лишь, что Глебов, по словам Чилаева, пришел к коменданту в семь часов, и это полностью подтверждает наше предположение, что с места дуэли он уехал вскоре после шести часов. То же указывает и рапорт коменданта, отправленный, кстати, не в тот же вечер, а на следующий день: «Лейб-гвардии конного полка корнет Глебов, вчерашнего числа к вечеру (не „вечером“, а именно „к вечеру“! – Авт.) пришед ко мне на квартиру, объявил, что в 6 часов вечера у подножия Машука была дуэль между отставным майором Мартыновым и Тенгинского пехотного полка поручиком Лермонтовым, на коей сей последний был убит». Этот документ стал первым в потоке бумаг, который породила гибель поэта.

Вспомним попутно об утверждении Раевского, что перед дуэлью было специально закуплено шампанское: «А мы дома пир готовим, шампанского накупили, чтобы примирение друзей отпраздновать». Хорошо изучив преддуэльную ситуацию, подумаем, кто бы мог готовить этот пир? Глебов и Васильчиков участвовали в дуэли. Трубецкой и Столыпин, если принять версию об их участии в поединке, находились там же, а если нет, то сидели на пиру Голицына. Раевского, как мы убедились, в это время в Пятигорске не было – о готовящемся пире он мог услышать позднее, среди прочих слухов и фантазий, возникших после дуэли. Все же прочие о дуэли попросту не знали – об этом достаточно подробно говорится в приведенных выше воспоминаниях Чилаева и Эмилии Шан-Гирей.

Ей же доверим рассказать, как закончился этот печальный вечер, да и весь день 15 июля: «К девяти часам все утихло. Вечер был чудный, тишина в воздухе необыкновенная, луна светила как день. Роковая весть быстро разнеслась по городу. Дуэль – неслыханная вещь в Пятигорске! Многие ходили смотреть на убитого поэта из любопытства; знакомые же его из участия и желания узнать о причине дуэли спрашивали нас, но мы и сами ничего не знали тогда верного. Это хождение туда-сюда продолжалось до полуночи».

Почтенная мемуаристка несколько преувеличила ночной ажиотаж, в чем ее можно поправить, опираясь на бесхитростный рассказ армейского знакомого Лермонтова, А. Чарыкова, находившегося тогда в Пятигорске: «…Вхожу в сени, налево дверь затворенная, а направо, в открытую дверь, увидел труп поэта, покрытый простыней, на столе; под ним медный таз; на дне его алела кровь, которая несколько часов еще сочилась из груди его. Но вот что меня поразило тогда: я ожидал тут встретить толпу поклонников погибшего поэта и, к величайшему удивлению моему, не застал ни одной души».

Так завершился последний день жизни великого поэта. Дальнейшая жизнь на земле продолжалась уже без него, ушедшего в бессмертие.

Приложение

За картами

Г. Г. Гагарин, 1840

Изображены: князь Александр Илларионович Васильчиков (1818–1881), граф Ламберт, князь Сергей Васильевич Долгорукий (1820–1853), князь Александр Николаевич Долгорукий (1819–1842), князь Сергей Васильевич Трубецкой (1815–1859), Арсеньев, Алексей Аркадьевич Столыпин «Монго» (1816–1858)

Лермонтов. Окружение последнего лета

Конфликт двух приятелей, кончившийся дуэлью, напрямую затронул лишь нескольких близких Михаилу Юрьевичу людей. И в то же время сыграл роль камня, брошенного в воду: круги, от него расходящиеся, в той или иной мере приобщали к событиям 15 июля и предшествовавших дней довольно большое количество как гостей курорта, так и местных жителей. На основании писем, воспоминаний, официальных документов можно назвать имена людей, так или иначе связанных либо с самим поэтом, либо с событиями, развернувшимися вокруг поединка и его последствий. Среди них надо выделись достаточно узкий круг непосредственных участников конфликта и произошедшей дуэли, определенную группу приятелей и знакомых поэта, составлявших его окружение в то лето, некоторое число людей, общавшихся с ним в силу той или иной необходимости или принимавших участие в следствии по делу о дуэли, наконец, большое количество гостей и жителей Пятигорска, которые встречались с Михаилом Юрьевичем, слышали о состоявшейся дуэли, провожали погибшего в последний путь и т. д.

Все они должны быть известны тем, кто стремится проникнуть в тайну гибели поэта. Должны быть известны и те роли, которые они играли в событиях лета 1841 года, пусть даже для большинства эти роли были ничтожно малы. Об этих людях и поговорим.

Миф о «лермонтовской банде»

«Лермонтовская банда», или «ватага». Так в лермонтоведческой литературе называют группу молодых людей, которые окружали поэта в Пятигорске летом 1841 года. Впервые появившись книге Висковатова, «банда», которой якобы предводительствовал Лермонтов, в том или ином виде кочуя по многим биографическим трудам, благополучно дожила до наших дней. Е. Хаецкая (2011): «„Лермонтовская банда“ (опять сколотил „шайку“, „банду“, „компанию“ – не мог без этого) вызывала определенное раздражение, особенно у петербуржцев, которые приезжали на Кавказ впервые».

Во многих рассказах о последних днях жизни поэта рисуется коллективный портрет этой самой «банды», представляющей собой некую монолитную массу. Действительно, на первый взгляд, между представителями лермонтовского окружения наблюдается очень большое сходство. Это, как правило, люди молодые – от 22 до 27, но в основном 24–26 лет. Большинство их составляли гвардейские офицеры, друзья, приятели, хорошие знакомые Лермонтова по Петербургу. Почти все они – представители известных аристократических фамилий – Столыпиных, Мартыновых, есть среди них титулованные особы (князья Трубецкой, Васильчиков, Гагарин, Барятинский, братья Долгорукие, граф Ламберт), а также сыновья видных сановников и военных – Дорохов, Бенкендорф, Арнольди. Или же такие видные фигуры, как Лев Пушкин, брат великого поэта, и Дмитриевский, ныне забытый, но тогда считавшийся известным стихотворцем.

Сходством социального статуса общность этих лиц не ограничивается. Сходны были и их судьбы – все, за малым исключением, прибыли на Кавказ из Петербурга («кому вреден Север, кому нужен крестик», – отметил университетский однокашник Лермонтова Н. Туровский). Почти все они храбро воевали, некоторые получили ранения (Трубецкой, Глебов, Дорохов), то есть образовали спаянное кровью «фронтовое братство». Некоторое исключение составляли штатские – Васильчиков, присоединившийся к компании еще в Петербурге, и Дмитриевский, в прошлом сам боевой офицер, подружившийся со многими из компании еще в Тифлисе, где он служил чиновником.

Примыкали к молодежи и люди постарше. Скажем, декабристы (Лорер, Голицын, Вегелин, Назимов, Черкасов) хоть и числились «государственными преступниками», но тоже были представителями видных аристократических семейств, некогда столичными жителями и гвардейскими офицерами. И тоже храбро воевали на Кавказе – то есть оставались людьми того же круга и, как теперь говорят, «менталитета». Были тут и ветераны-кавказцы, имевшие более высокие чины, но опять-таки с очень похожими судьбами и одинаковым прошлым – Петербург, гвардия, вращение в светском обществе, а позже – боевые действия на Кавказе. Полковники Безобразов, Голицын, Манзей тоже входили в лермонтовское окружение. Почти все составлявшие его, независимо от возраста и чинов, были примерно равны по уровню образованности, связаны давним общением, а многие и родством – если не прямым, то через двоюродных сестер и братьев, тетушек, дядюшек (как тогда говорили – свойством).

Вот такая сразу бросающаяся в глаза общность делала незаметными некоторые отличия и приводила к тому, что лермонтовское окружение в глазах и некоторых мемуаристов, писавших свои воспоминания тридцать – сорок лет спустя, и первых биографов, и, особенно, позднейших исследователей выглядело единым, монолитным. Согласно свидетельствам современников и высказываниям позднейших авторов, компания эта окружала поэта с первых дней его появления в Пятигорске, вместе с ним плясала на балах, ездила на пикники, играла в карты, ухаживала за хорошенькими женщинами, а некрасивых дам осмеивала якобы придуманными Лермонтовым кличками «кукушечка», «канареечка», «цапля». Ну чем не «банда», «шайка», «ватага»?

И все же: насколько сплоченной и монолитной была эта компания? Насколько единообразным было ее поведение? Давайте поговорим об этом после того, как познакомимся с конкретными представителями лермонтовского окружения.

Последний свидетель А. И. Арнольди (1817–1898)

Однополчанин Лермонтова по Гродненскому гусарскому полку, он оказался рядом с поэтом в последние недели его жизни. Мало этого – волею судьбы стал последним из лермонтовского окружения, который не только видел Михаила Юрьевича в роковой день 15 июля, но и зафиксировал обстоятельства встречи с ним в своих записях.

Александр Иванович Арнольди родился 21 апреля 1817 года. Он был старшим сыном известного боевого генерала Ивана Карловича Арнольди. Дядей мемуариста по матери был декабрист Н. И. Лорер. После смерти первой супруги, матери Александра, генерал женился на вдове, Софье Карловне Россет, – ее дочерью от первого брака, и, стало быть, сводной сестрой Александра оказалась фрейлина А. О. Россет-Смирнова, приятельница Пушкина, Жуковского, Гоголя.

Воспитание Александр получил в самом аристократическом военно-учебном заведении той поры – Пажеском корпусе. В 1837 году был выпущен корнетом в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, где некоторое время пришлось служить и Лермонтову. В отличие от других гвардейских полков этот полк размещался в Новгородской губернии. Вероятно, отдаленность от столицы сделала полк «местом ссылки или какого-то чистилища» для штрафных офицеров гвардии, в том числе и для Лермонтова.

Как и другие однополчане, Арнольди, по его собственному признанию, видел в Лермонтове не столько великого поэта, сколько товарища-офицера. Близких отношений между ними в полку не возникло. Да и встреча в Пятигорске, куда летом 1841 года молодой офицер приехал на лечение вместе с семьей, не была особенно горяча. Позже Арнольди вошел в круг лиц, с которыми Лермонтов в те дни был достаточно близок.

Живя по соседству, они постоянно посещали друг друга. Так, Арнольди отмечает, что не раз сиживал на балкончике лермонтовского домика, а Михаил Юрьевич частенько заходил в соседний дом Уманова, где жил Арнольди. Другой сферой общения был кружок гвардейской молодежи, совместно развлекавшейся на бульваре, в Ресторации и т. д. Одним из общих дел этого сообщества был бал у Грота Дианы – в его подготовке Арнольди принимал весьма деятельное участие. Наконец, оба они проводили немало времени в обществе ссыльных декабристов, с которыми Лермонтов общался и ранее, а Арнольди познакомился тем летом через своего дядю Лорера.

Поправив здоровье на Водах, Арнольди в следующем году принял участие в боевых действиях на Кавказе, получил свою первую боевую награду – чин штаб-ромистра, после чего возвратился в свой полк и оставался там более двадцати лет. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Арнольди командовал 4-й кавалерийской дивизией и был первым русским губернатором освобожденной Софии. Его имя, как одного из выдающихся боевых генералов этой поры, отмечено было в 1881 году на страницах «Русской старины». В середине 80-х годов Арнольди вышел в отставку. Объявление о смерти генерала от кавалерии А. И. Арнольди 25 января 1898 года появилось в газете «Новое время», где был напечатан и краткий его некролог.

С конца 60-х годов Арнольди писал свои мемуары, которые озаглавил «Семейная хроника и мои воспоминания». Страницы о встречах с Лермонтовым, которых Арнольди касается дважды – при описании своей службы в лейб-гвардии Гродненском гусарском полку и в рассказе о пребывании летом 1841 года в Пятигорске, – писались в середине 70-х годов. В описании жизни на Водах летом 1841 года находим обрисованный беспристрастным наблюдателем облик курортных поселений, портреты представителей «водяного общества», а также «топографию» расселения всех основных лиц из окружения Лермонтова. Названы врачи, лечившие приезжих, указаны ванны и источники, которыми они рекомендовали пользоваться.

Наиболее ценны для нас сообщаемые Арнольди сведения о дне дуэли, которые поначалу кажутся противоречащими достоверно известным фактам. Однако, при некоторых поправках, эта часть мемуаров Арнольди обретает высочайшую ценность, помогая уточнению некоторых важных обстоятельств, предшествовавших поединку.

О самом добром отношении Арнольди к Михаилу Юрьевичу свидетельствуют многие строки его воспоминаний, а также желание запечатлеть в рисунках места, связанные с поэтом. И конечно, то, что он отдал однополчанину последние почести и на своих плечах нес гроб с телом погибшего. За все это мы должны быть благодарны Александру Ивановичу, как и за ценные сведения о последних часах жизни поэта.

Брат фельдмаршала B. И. Барятинский (1817–1875)

Приятель Лермонтова, князь, брат Александра Ивановича Барятинского, однокашника Лермонтова по юнкерской школе, впоследствии генерал-фельдмаршала, победителя Шамиля. В 1837 году Владимир Барятинский – корнет лейб-гвардии Кирасирского полка, в 1841 – штаб-ротмистр, впоследствии командир Кавалергардского полка, генерал-адъютант.

В 1839 году был на Водах, о чем свидетельствует высочайший приказ от 24 мая 1839 года: «Увольняется в отпуск для излечения от болезни. На шесть месяцев: Лейб-Кирасирского Его высочества Наследника Цесаревича полка князь Барятинский к Кавказским Минеральным Водам».

Именно тогда Владимир Барятинский имел роман с Эмилией Клингенберг. М. Ашукина в «Лермонтовской энциклопедии» предполагает, что летом 1841 года он был в Пятигорске и встречался с Лермонтовым, но никаких данных об этих встречах не имеется.

Командир нижегородцев C. Д. Безобразов (1801–1879)

Мы знаем, что отправленный на Кавказ за стихотворение «Смерть поэта» Михаил Юрьевич был определен в Нижегородский драгунский полк. Правда, служба его там была недолгой. Тем не менее нижегородцы всегда гордились тем, что в их рядах находился великий поэт и храбрый воин. И послужной список Лермонтова, как и любого офицера, причастность к нижегородцам не могла не украсить. Полк действительно был знаменит и славен, выделяясь среди других драгунских полков, которых было немало в российской армии, а переведенный в конце XVIII века на Кавказ, закрепил здесь свою славу победами в войнах с Персией и Турцией. В его рядах сражались такие замечательные воины, как Руфин Дорохов и будущий декабрист Александр Якубович, удивлявшие храбростью даже бывалых кавказцев. В полковых списках можно было найти имена декабриста Александра Одоевского и Льва Пушкина, брата поэта, а позднее – и внука Александра Сергеевича.

И командиры у этого полка были замечательные. Это герой Бородинской битвы Н. Н. Раевский и его сын, друг Пушкина. Это отец Нины Грибоедовой Александр Чавчавадзе. А в 1837 году нижегородцами командовал Сергей Дмитриевич Безобразов. На Кавказе Безобразов блистательными подвигами завоевал себе громкую известность. «Всегда в высокой белой папахе, на белом коне, – пишет историк 44-го Нижегородского драгунского полка В. А. Потто, – всегда впереди атакующей кавалерии, он увлекал своей отвагой линейных казаков, которые умели дать настоящую цену удали и храбрости». Назначенный командиром нижегородцев, Безобразов заботился не только о воинской выучке «нижних чинов», но об их внешнем облике и культурном уровне. И в крепко сплоченной боевой семье офицеров Нижегородского драгунского полка тон жизни задавал его командир.

У нас нет никаких сведений о том, как встретились и познакомились в 1837 году ссыльный офицер и командир полка. Надо полагать, встреча эта была дружеской, а установившиеся отношения – самыми теплыми. Об этом говорит пятигорское лето 1841 года, когда Лермонтов и Безобразов увиделись вновь. Сергей Дмитриевич прибыл в Пятигорск, запоздав к началу сезона. Его задержали военные действия, во время которых полковник Безобразов, заменив раненого князя Голицына, командовал кавалерией. Опоздание свое он компенсировал особо усердным лечением – 3 июля приобрел сразу 40 билетов на ванны. Скорей всего, тогда же, в начале июля, произошла и его встреча с Лермонтовым. Не исключено, что их мог свести служивший ранее в Нижегородском полку и часто общавшийся с Лермонтовым Лев Пушкин. Сергей Дмитриевич сошелся с кружком военной молодежи, окружавшей Лермонтова. Разница в чинах и возрасте не помешала ему сблизиться с поэтом.

Но общение было недолгим. 7 июля Лермонтов выехал в Железноводск, чтобы продолжить там лечение, и после этого бывал в Пятигорске наездами. А потом были дуэль и похороны поэта, на которых полковник Безобразов представлял свой полк. Вместе с представителями других воинских частей, в которых служил Лермонтов, он нес на своих плечах гроб с телом погибшего к месту последнего упокоения. Тем самым он вписал свое имя в биографию поэта и потому интересен не только историкам Кавказской войны, но и всем, кто дорожит именем Лермонтова.

Наш интерес вызывает не только участие в похоронах поэта, но и судьба полковника, который тоже оказался на Кавказе как изгнанник. Свою военную службу Безобразов начал рано и блестяще и очень скоро сделался адъютантом цесаревича Константина Павловича. Служа в Варшаве, Безобразов по своему уму, образованности и светскому лоску занял видное место в блестящем варшавском обществе. После смерти Константина Павловича Николай I назначил Безобразова своим флигель-адъютантом. При дворе тот встретил фрейлину императрицы – красавицу-княжну Любовь Александровну Хилкову и влюбился в нее. Княжна Хилкова была сиротой, которую Николай I взял под свое покровительство. По его желанию свадьба была отпразднована по-царски. Венчание состоялось в дворцовой церкви. Но очень скоро молодые расстались. Семейная драма Безобразова наделала много шуму и долгое время была предметом толков в великосветских кругах. Говорили, что молодожен застал в спальне жены самого Николая и дал ему пощечину. Этот случай послужил материалом для повести Л. Н. Толстого «Отец Сергий».

За свою дерзость Безобразов, как говорили, и был отправлен на Кавказ. Случай, конечно, небывалый в российской истории. Можно себе представить, какое отношение мог иметь Николай к такому человеку! И, тем не менее, проявленные на Кавказе доблесть и высокое воинское умение принесли Безобразову многочисленные награды, повышение в чине и, в конце концов, право командовать славным полком.

В заключение – несколько слов о дальнейшей судьбе полковника. В 1842 году он, уже в чине генерал-майора, был назначен начальником правого фланга Кавказской линии. Безобразов переехал в Ставрополь, где его ждала жена, – примирение с ней произошло после десяти лет размолвки. В Ставрополе они прожили пять лет. В 1868 году Безобразов отмечал 50-летие своего офицерства. Император Александр II навечно зачислил доблестного воина в Нижегородский драгунский полк с правом ношения его мундира, с которым тот не расставался до конца жизни.

В своей душе Сергей Дмитриевич хранил память о замечательном поэте, с которым свела его судьба. В 1844 году он вновь посетил Пятигорск и снял квартиру… в том самом скромном домике, где бывал в гостях у Лермонтова незадолго до его гибели. Этот факт установлен документально – благодаря записи в памятной тетради домохозяина В. И. Чилаева.

Зловещая тень фамилии А. П. Бенкендорф (1820–1852)

Известно, что юнкер Бенкендорф находился в пятигорском окружении Михаила Юрьевича накануне роковой дуэли. Какое-то время лермонтоведы, веря, что «этот Бенкендорф» был сыном шефа жандармов, считали: таким образом III Отделение дотянулось до поэта. Потом выяснилось: отец юнкера – всего лишь двоюродный брат «того Бенкендорфа», занимавший должность эстляндского гражданского губернатора.

Каким же образом Лермонтов оказался связанным с юношей, носившим столь пугающую фамилию? У эстляндского губернатора было трое сыновей. И двое из них сопутствовали Лермонтову в разные периоды его жизни. Средний, Ермолай, учился вместе с поэтом в юнкерской школе и в 1834 году был выпущен в Кавалергардский полк. А младший, Александр, начал военную службу с 1840 года юнкером в Кабардинском егерском полку. Боевым испытанием стала для него проведенная генералом Галафеевым в октябре – ноябре экспедиция по землям Большой и Малой Чечни. В этой же экспедиции участвовал и Лермонтов. Именно там он мог познакомиться с младшим братом своего однокашника и встретиться с ним в Пятигорске как с боевым товарищем.

За участие в экспедиции юнкер Бенкендорф был награжден солдатским Георгиевским крестом. Кое-кто считает, что тут не обошлось без влиятельного родственника. Но это исключено, поскольку такая награда определялась голосованием нижних чинов полка, решавших, кто более других достоин этого знака отличия. Зато в угоду всесильному шефу жандармов кавказское начальство решило поощрить юнкера досрочным представлением к офицерскому званию. Однако император не утвердил его.

Нахождение юнкера Бенкендорфа рядом с Лермонтовым помогает прояснить некоторые детали пятигорского бытия Михаила Юрьевича, на которые его биографы, занимаясь главными составляющими преддуэльной интриги, обычно не обращают внимания. А между тем эти «мелочи» тоже важны. Так, в рассказе Н. Раевского о вечере у Верзилиных 13 июля может удивить замечание о Бенкендорфе: «…Михаил Юрьевич его не очень-то жаловал; говорили даже, что и Грушницкого с него списал». Что касается Грушницкого, то слишком уж похожа ситуация: юнкер, ожидающий производства в офицеры, вращается в кругу знакомых барышень, выступая соперником – уже не героя, а автора. Правда, это – уже после написания романа, но для тех, кто не слишком хорошо знаком с его творческой историей, большой разницы нет. Так что тут – все понятно. А вот почему Лермонтов все же не жаловал юнкера?

Возможный ответ находим в воспоминаниях Эмилии Шан-Гирей. У Михаила Юрьевича, как мы знаем, с ней были довольно сложные отношения – взаимная симпатия сменилась враждой. Однажды, когда компания собиралась на пикник, Лермонтов, как рассказывает Эмилия Александровна, предложил пари, «что на обратном пути будет ехать рядом со мною, что ему редко удавалось. Возвращались мы поздно, и я, садясь на лошадь, шепнула старику Зельмицу и юнкеру Бенкендорфу, чтобы они ехали подле меня и не отставали. Лермонтов ехал сзади и все время зло шутил на мой счет». Отсюда, возможно, и недовольство поэта «мальчишкой»-юнкером, который помешал ему выиграть пари и тем досадить отвергнувшей его даме. Не исключено даже, что этот эпизод в какой-то мере обострил и отношения в треугольнике «Лермонтов – Эмилия – Мартынов» и сыграл определенную роль в ссоре, случившейся через неделю.

Любопытно также, что Александр Бенкендорф мог быть среди тех, с кем Лермонтов провел последние часы своей жизни. Как рассказывала в своем письме Е. Быховец, она с компанией молодых людей, среди которых был и Бенкендорф, 15 июля навестила Михаила Юрьевича в Железноводске. Трудно сказать, как поэт вел себя с юнкером. Но для того этот жаркий день кончился печально – вернувшись домой, Бенкендорф упал без сознания.

Ничего удивительного тут нет: Александр был очень слабого здоровья, потому и лечился в Пятигорске. А еще через два года подал в отставку. Впрочем, кроме слабого здоровья, у него были на то и другие причины: в 1844 году умер его всесильный родственник, поддерживавший молодого офицера. А кроме того, именно в том году Александр Павлович, скорее всего, женился, поскольку рождение его сына приходится на 1845 год. И женился, между прочим, на одной из самых богатых невест в России – Екатерине Бернардаки, отцом которой был известнейший предприниматель-миллионер и меценат.

Болезненный Александр Бенкендорф скончался в 1852 году в чине титулярного советника. Его вдова, Екатерина Дмитриевна, вторично вышла замуж за французского аристократа, маркиза д’Аша. Сын бывшего юнкера, Дмитрий Александрович Бенкендорф, стал художником-акварелистом. Дожил он до 1919 года, не имея детей. С его смертью и пресеклась родственная линия лермонтовского знакомого, прожившего свою недолгую жизнь в тени зловещей фамилии родственника.

Член «кружка шестнадцати» К. В. Браницкий-Корчак (1814–1879)

Граф, племянник Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой (урожденной Браницкой), приятельницы Пушкина. С марта 1837 года служил вместе с Лермонтовым в лейб-гвардии Гусарском полку. Член лермонтовского «кружка шестнадцати», который и стал нам известен именно по воспоминаниям Браницкого, изданным в Париже в 1879 году.

Браницкий с детства ненавидел российский императорский двор – за то, что он был притеснителем Польши. Не подозревавший этого Николай I в 1843 году назначил его своим флигель-адъютантом, но Браницкий добился перевода на Кавказ. Он воевал против Шамиля, был участником бесчисленных схваток с горцами. На Кавказе он сдружился с Л. С. Пушкиным, там же были его друзья А. Н. Долгорукий, Г. Г. Гагарин, М. П. Глебов – всё лермонтовский круг лиц. Рисунок неизвестного художника, изображающий Браницкого, имеет помету «Пятигорск, июля 3-го 1841 года». Следовательно, Браницкий мог находиться рядом с Лермонтовым в его последние дни.

«Прекрасная смуглянка» Е. Г. Быховец (1820–1880)

Катя Быховец. Девица, волею судьбы оказавшаяся рядом с поэтом в самые последние дни его жизни. Дальняя родственница, которую Михаил Юрьевич называл «кузиной». Симпатичная внешне (если верить найденному позже портрету), привлекавшая внимание и поэта, и его друзей, но особой роли в событиях тех дней не игравшая. Главная ее заслуга перед историей – в том, что она провела с Лермонтовым несколько часов перед самой дуэлью и описала их в своем письме к подруге. Свидетельством их встречи стало принадлежавшее Кате золотое украшение для волос, называемое бандо, – взятое «на счастье», оно Михаилу Юрьевичу, увы, не помогло и после дуэли было найдено окровавленным в кармане сюртука погибшего…

Факты, сообщенные «кузиной» в ее письме, кочуют из публикации в публикацию – будь то научное исследование или произведение беллетристики. Это и понятно: других-то почти нет! Те же, что есть, – скудны, отрывочны, противоречивы. А тут – живописный рассказ с сочными убедительными деталями. Плюс довольно подробная характеристика самого «кузена», его настроения и мыслей. Да в придачу – яркое и подробнейшее описание бала у Грота Дианы, устроенного за неделю до гибели поэтом и его друзьями. Поистине бесценный подарок лермонтоведению!

Правда, у некоторых исследователей имеются серьезные сомнения в подлинности этого письма. Но об этом – ниже. Пока же обратимся к личности самой Екатерины, совершенно заслоненной для многих и этим самым письмом, и спорами о нем. Ведь биографы поэта «накопали» за минувший век достаточно фактов о личности «кузины».

Екатерина была старшей дочерью помещика Тарусского уезда Калужской губернии Григория Андреевича Быховца и его супруги Наталии Федоровны. Семья была большая – двое сыновей и семь дочерей. В 1847 году отец разорился, и его имение – село Истошино под Тарусой – было продано. Но и до этого семья постоянно нуждалась и получала материальную поддержку от тетки, Мавры Егоровны Быховец (в девичестве Крюковой) – вдовы нижегородского губернатора С. А. Быховца. Через эту тетку и протянулась родственная связь Кати с М. Ю. Лермонтовым. Мавра Егоровна жила в Москве, в доме генерала Павленкова, где с ней некоторое время находилась и Катя – как утверждает ее потомок, А. Ивановский, «на положении Лизы» из «Пиковой дамы», то есть в приживалках. Лермонтов бывал там проездом через Москву, в 1837 и 1840 годах. Во время его визитов к Мавре Егоровне они и могли познакомиться.

В 40-х годах (скорее всего, в 1844 году) Катя вышла замуж за Константина Иосифовича Ивановского.

Ничего яркого и заметного в ее жизни не происходило – кроме неожиданной близости к Лермонтову летом 1841 года, когда она сопровождала на Воды богатую больную тетку. А. Ивановский утверждает, что и здесь она выступала в роли приживалки – ради того, чтобы содержать младших брата и сестру. И вот в Пятигорске Катя вдруг становится очень яркой и заметной фигурой. Ничем не примечательная в своей жизни девица, а позже замужняя дама, здесь она, оказавшись вблизи Лермонтова, вдруг обретает значимость.

Скромная провинциальная дворяночка попадает в круг блестящих столичных аристократов. За ней ухаживают лермонтовские друзья, а сам он с нею дружен, постоянно навещает и опекает. Катя получает от него красивое прозвище la belle noire, то есть «прекрасная смуглянка», которое, переводилось и как «черная красавица» или «креолка». Сразу после дуэли, когда в кармане убитого поэта было найдено ее окровавленное бандо, по городу даже пошел слух, что поединок случился именно из-за Кати.

Да и позже «прикосновение к Лермонтову» породило немало вымыслов о ее значении в жизни поэта. Предполагали, что у Кати должны храниться рукописи Лермонтова, и ее отцу пришлось публично открещиваться от подобных утверждений. Не считаясь с тем, что роман «Герой нашего времени» был написан, по крайней мере, за три года до ее встречи с Михаилом Юрьевичем, Катю почему-то стали представлять прототипом княжны Мери. А некоторые лермонтоведы до сих пор убеждены, что Лермонтов посвятил ей стихотворение «Нет, не тебя так пылко я люблю»… Вот какой стала выглядеть «кузина» при внимательном рассмотрении.

Если ее письмо – все же мистификация, то, занимаясь этим документом, мы, тем не менее, узнаем о последних днях жизни Лермонтова очень многое, поскольку какие-то факторы мог знать и мистификатотр. А уж если оно подлинное и описывает действительные события, то какую благодарность потомков заслуживает «прекрасная смуглянка» за сохранение сказанных ей при расставании слов великого поэта: «Кузина, душечка, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни…»

Вместе рисовали Г. Г. Гагарин (1810–1893)

Князь, художник, приятель Лермонтова. С 1822 года воспитывался в Италии, где его отец служил по дипломатической части. В Италии получил художественное образование. В 1832 году Гагарины вернулись в Россию, где Григорий сблизился с российскими литераторами, познакомился с А. С. Пушкиным, который предложил ему иллюстрировать его стихи. В «Лермонтовской энциклопедии» указывается, что в 1834 году Гагарин познакомился с Лермонтовым, с которым мог встречаться у С. Трубецкого или А. Барятинского. В средине 30-х годов Гагарин путешествовал с Брюлловым на бриге «Фемистокл» в Константинополь, потом служил в русской миссии в Мюнхене. В 1839 году вернулся в Россию и здесь сблизился (или познакомился) с Лермонтовым, который ввел его в «кружок шестнадцати».

В мае 1840 года Гагарин был командирован (или отправился вслед за друзьями из «кружка шестнадцати») на Кавказ. Принимал участие в боевых действиях. Есть предположение, что жил в одной палатке с Лермонтовым и даже нарисовал его (рисунок «Офицер, отдыхающий в палатке»). В августе 1840 года встретился с Лермонтовым и его друзьями на Водах, зарисовал их компанию в Кисловодске. Здесь Лермонтов и Гагарин начали заниматься рисованием вместе, создав, в частности, акварель «Эпизод из сражения при Валерике». Гагарин принимал участие в боевых действиях и весной 1841 года – в частности, изобразил на одном из своих рисунков взятие аула Черкей, следовательно, присутствовал при его штурме. А потом, вероятно, вместе с офицерами отряда, отпущенными на отдых в Пятигорск, приехал сюда. Здесь он обязательно должен был общаться с Лермонтовым, хотя документальных данных об этом не имеется. 20 июня он покинул Пятигорск и выехал в Петербург. В дальнейшем сделал много зарисовок людей и мест, связанных с кавказским бытием Лермонтова, в частности – нарисовал девиц Верзилиных, слугу Лермонтова Х. Саникидзе, князя А. Васильчикова и Н. Мартынова.

Младший товарищ П. А. Гвоздев (1815–1851)

Товарищ Лермонтова. Учился в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров в 1836–1837 годах, где числился юнкером лейб-гвардии Егерского полка. В феврале 1837 года, когда на Лермонтова начались гонения за стихотворение на смерть Пушкина, Гвоздев написал стихотворный «ответ» Лермонтову, который, как и «Смерть поэта», ходил в списках.

Стихи вызвали неудовольствие вышестоящих лиц, которые стали искать удобного случая, чтобы Гвоздева за них наказать. Однажды в юнкерской школе, во внеурочный час, Гвоздев читал книгу, развалясь в кресле. На замечание воспитателя он ответил, что сейчас не урок, и он может сидеть как ему хочется. Воспитатель сделал еще какое-то замечание, вероятно грубое, так как Гвоздев назвал его подлецом. В беседе с директором школы он ото всего отказался. Но, когда директор попросил его признаться как отцу родному, а не как официальному лицу, причем дал честное слово, что все сохранит в тайне, Гвоздев сознался, что назвал воспитателя подлецом. Директор, ничуть не задумавшись, честное слово нарушил, и в результате юнкер Гвоздев был разжалован в солдаты и сослан на Кавказ в Навагинский пехотный полк.

Лермонтов узнал об этом и писал 18 июля 1837 года бабушке: «То, что вы мне пишете о Гвоздеве, меня не очень удивило; я, уезжая, ему предсказывал, что он будет юнкером у меня во взводе; а впрочем, жаль его». На Кавказе они встретились, Лермонтов отнесся к Гвоздеву дружески. Через год после высылки, в 1838 году, за отличие в сражениях, Гвоздев был произведен в офицеры и немедленно вышел в отставку. Он стал служить в Петербурге по статской части – в канцелярии Морского ведомства.

В июле 1841 года он приехал в Пятигорск на воды. А. М. Меринский в своих «Воспоминаниях о Лермонтове» говорит: «П. А. Гвоздев… рассказал мне о последних днях Лермонтова. Восьмого июля он встретился с ним довольно поздно на пятигорском бульваре. Ночь была тихая и теплая. Они пошли ходить. Лермонтов был в странном расположении духа: то грустен, то вдруг становился он желчным и с сарказмом отзывался о жизни и обо всем его окружавшем. Между прочим, в разговоре он сказал: „Чувствую – мне очень мало осталось жить“. Через неделю после того он дрался на дуэли».

Гвоздев был потрясен гибелью Лермонтова. В тот день, когда пуля сразила поэта, он написал стихотворение «Машук и Бештау (в день 15 июля 1841 года)». Это был самый первый отклик на смерть Лермонтова. Стихотворение это – разговор между горами Бештау и Машук. Бештау гордится своей «силой», «могучестью», но Машук, обдумывая свой ответ, вдруг оделся в черную тучу и вместо ответа хотел передать ему «певца отторженного звук»:

Стеснилося сердце земного владыки,

Он выронил вздох громовой,

С ним выстрел раздался, раздались и клики,

И пал наш поэт молодой!..

Певец «карих глаз» М. В. Дмитриевский (1812 – ок. 1850)

В пятигорском окружении Лермонтова, которое составляли в основном его боевые товарищи – офицеры, представители светского общества из Петербурга и другие заметные лица, Михаил Васильевич Дмитриевский особенно не выделялся. Он был старше поэта и большинства его товарищей, особых военных заслуг не имел, хотя в молодости принимал участие в боевых действиях. Служил он в Тифлисе и был тогда всего лишь мелким чиновником в канцелярии главноуправляющего.

И если чем-то мог похвастаться Михаил Васильевич, то интересными знакомствами с заметными личностями. Он был дружен с писателем-декабристом Бестужевым-Марлинским, хорошо знал других участников декабрьского восстания, переведенных на Кавказ. Со многими из них он познакомился летом 1838 года на Водах, так же как и с А. М. Фадееевым и его дочерью, писательницей Еленой Ган. Дмитриевский хорошо знал Нину Грибоедову, ее сестру Екатерину и их отца, князя Александра Чавчавадзе, который ему покровительствовал. Часто бывая в доме Чавчавадзе, он встречался там с представителями грузинской и русской интеллигенции, в том числе с декабристом Александром Одоевским и Львом Пушкиным, с которым сошелся довольно близко.

В том же гостеприимном доме, по всей видимости, осенью 1837 года произошло его знакомство и с Лермонтовым, которое было продолжено летом 1841 года. В Пятигорск Дмитриевский специально приехал, по словам Н. И. Лорера, «чтобы с нами, декабристами, познакомиться». Здесь же он, к своей радости, встретил Лермонтова и быстро вошел в круг его приятелей.

Что могло сближать их? Привлечь Лермонтова мог поэтический дар Дмитриевского, пусть и небольшой. Но стихотворение «Карие глаза» вызвало его восхищение: «После таких стихов, – говорил Михаил Юрьевич, – разлюбишь поневоле черные и голубые очи и полюбишь карие глаза». Это ставшее популярным стихотворение было написано в Пятигорске и посвящено женщине, которую Михаил Васильевич здесь встретил и страстно полюбил. Лермонтова могло заинтересовать родившееся на его глазах глубокое чувство, о котором Дмитриевский, конечно же, ему рассказывал.

Н. И. Лорер, вспоминая бал, состоявшийся 8 июля в Гроте Дианы, говорит:

«…После одного бешеного тура вальса Лермонтов, весь запыхавшийся от усталости, подошел ко мне и тихо спросил:

– Видите ли вы даму Дмитревского?.. Это его „карие глаза“… Не правда ли, как она хороша?

Я тогда стал пристальнее ее разглядывать и в самом деле нашел ее красавицей. Она была в белом платье какой-то изумительной белизны и свежести. Густые каштановые волосы ее были гладко причесаны, а из-за уха только спускались красивыми локонами на ее плечи; единственная нитка крупного жемчуга красиво расположилась на лебединой шее этой молодой женщины как бы для того, чтобы на ее природной красоте сосредоточить все внимание наблюдателя. Но главное, что поразило бы всякого, это были большие карие глаза, осененные длинными ресницами и темными, хорошо очерченными бровями. Красавица, как бы не зная, что глаза ее прелестны, иногда прищуривалась, а обращаясь к своему кавалеру, вслед за сим скромным движением обдавала его таким огнем, что в состоянии была бы увлечь, и, вероятно, увлекала не одного своего поклонника…»

Неделю спустя состоялась роковая дуэль, и Дмитриевский, волею судьбы, оказался последним близким по духу человеком, с которым беседовал поэт. Известно, что 15 июля Дмитриевский посетил его в Железноводске. Об этом рассказывает в своем письме дальняя родственница Лермонтова Катя Быховец. И в воспоминаниях А. И. Арнольди говорится, что по пути в Железноводск он встретил ехавших оттуда Лермонтова и Дмитриевского. После дуэли именно к Дмитриевскому попало окровавленное бандо Кати Быховец, найденное в кармане убитого Лермонтова. Считается, что Дмитриевский потерял его. Но, может быть, не потерял, а… сохранил на память?

Вернувшись в Тифлис, Дмитриевский поддерживал переписку с Лорером, делясь с ним своими чувствами к «карим глазам». Известно, что год спустя Михаил Васильевич ездил жениться в Херсонскую губернию. Может быть, на обладательнице карих глаз? Если это так, то звали ее Анна Павловна. Фадеев называет ее «очень любезной дамой». Скончался Михаил Васильевич в начале 50-х годов. Его вдова, как сообщает «Кавказский календарь», в 1854 году заведовала благотворительным учебным заведением Святой Александры в Ставрополе, куда она переехала после смерти супруга.

Сходство судеб А. И. Долгорукий (1819–1842)

Однополчанин и приятель Лермонтова. Когда Лермонтов вернулся весной 1838 года из гродненского Гусарского полка в свой лейб-гвардии Гусарский, расквартированный в Царском Селе, он познакомился с новым однополчанином – выпущенным из Пажеского корпуса князем Александром Долгоруким. Молодой офицер сразу вошел в круг друзей поэта. По словам современника, Долгорукий «был красивый молодой человек, блестящего ума и с большими связями в высшем свете… Язык у него был как бритва».

В 1839–1840 годах Долгорукий – член «кружка шестнадцати». Вместе с Лермонтовым Долгорукий был участником экспедиций отряда Галафеева в Чечню в 1840 году, сражался при Валерике. Один из участников похода вспоминал, что Долгорукий был «офицер весьма храбрый, но неукротимого характера». В этих экспедициях под Долгоруким были ранены три лошади. После валерикского сражения, по пути в Темир-Хан-Шуру, отряд остановился у Миатлинской переправы. Здесь, в палатке, поручик Д. П. Пален сделал несколько карандашных портретов, в том числе Лермонтова и Долгорукого в дружеском кругу.

Долгорукий прекрасно рисовал. К 1838 году относится выполненный им шаржированный портрет полковника Бухарова, под которым Лермонтов поместил стихотворение «Смотрите, как летит, отвагою пылая…» В альбоме П. А. Урусова – с рисунками Долгорукого, изображающими скакунов, соседствуют рисунки Лермонтова – тоже кони. Они как бы соревновались в своей излюбленной теме. Рисунки Долгорукого и по сюжетам, и по характеру исполнения напоминают рисунки Лермонтова. Кроме коней, Долгорукий рисовал головы горцев, русских солдат, батальные сцены, виды Кавказа, в частности – Пятигорска и окрестностей Кисловодска (акварельный рисунок «Березовая балка», где изображен черкес, сидящий на вершине скалы и смотрящий вдаль).

По некоторым данным, Долгорукий виделся с Лермонтовым и в Пятигорске в последние месяцы жизни поэта. А через год после смерти Лермонтова тоже погиб на дуэли.

«Легендарный бретер» Р. И. Дорохов (1801–1852)

Пожалуй, ни один из друзей, приятелей или просто знакомых М. Ю. Лермонтова не окружен таким густым облаком легенд, мифов, фантазий, как Руфин Иванович Дорохов. Чего только о нем не говорили! Драчун, буян, скандалист, а главное, бретер, участвовавший в четырнадцати дуэлях! За них он будто бы был несколько раз разжалован в рядовые, но своей безумной храбростью возвращал себе офицерский чин и снова окунался в омут беспутной жизни. Поток различных гипотез и вымыслов породило и его пребывание летом 1841 года в Пятигорске. Дорохов якобы принимал самое активное участие в событиях, связанных с дуэлью Лермонтова и Мартынова, – мол, как опытный дуэлянт, он не мог оставаться в стороне от такого события и не только помогал в выработке условий, но и сам присутствовал на поединке, что повлияло на его исход. А на следующий день Дорохов чуть было не избил священника, который отказался хоронить убитого на дуэли поэта.

В большинстве публикаций о Лермонтове, особенно прошлых лет, Дорохов появляется, как правило, в ореоле всего сказанного выше. Даже сегодня защитники доброго имени Дорохова продолжают называть его бретером, твердить о многочисленных поединках, в которых он участвовал, об активном его вмешательстве в преддуэльные события июля 1841 года.

Что же представлял собой Дорохов на самом деле? Начнем с того, что Руфин Дорохов, согласно мнению современников, «по рождению, воспитанию и способностям мог рассчитывать на блестящую карьеру». Сын героя Отечественной войны 1812 года генерал-лейтенанта И. С. Дорохова, Руфин рано остался без отца и мальчиком был определен в Пажеский корпус – привилегированное военно-учебное заведение, куда принимали далеко не всех детей дворянского сословия. Но, видимо, уже там он показал себя не с самой лучшей стороны, поскольку по выходе из корпуса был направлен служить всего-навсего в учебный карабинерный батальон.

Дальше все пошло наперекос. У восемнадцатилетнего Дорохова была дуэль, причем следует подчеркнуть: единственная дуэль в его жизни! Спустя несколько лет могла бы состояться и вторая, но секунданты уладили инцидент и помирили противников. Так что четырнадцать дуэлей, о которых твердят все кому не лень, – выдумка! А был ли Дорохов разжалован? Да, но не многократно, а всего дважды. И оба раза по причинам, ничего общего с бретерством не имевшим. Так, в 1820 году «за буйство в театре и ношение партикулярной одежды» (видимо, это был тот известный случай, когда юный прапорщик в театре побил какого-то статского советника) Дорохов был разжалован в рядовые, переведен в Гренадерский полк и выслан из столицы.

Целых семь лет пришлось ему тянуть солдатскую лямку, прежде чем он избавился от нее. В 1827 году его направили на Кавказ. Там, по распоряжению А. П. Ермолова, Дорохов попал в Нижегородский драгунский полк. И после того, как он принял участие в боевых действиях против турок, проявив чудеса храбрости, в декабре 1827 года его произвели в унтер-офицеры, а месяц спустя – в прапорщики. Очень скоро Дорохов был награжден золотой саблей и произведен в поручики. А в 1837 году, получив чин штабс-капитана, Дорохов оставил армию и поселился в Москве. Но тут он стал крупно играть. И однажды, ударив нечестного игрока кинжалом, чуть не убил его, за что и был в 1838 году вторично разжалован в солдаты. Как видим, опять не за дуэль!

Снова попав в Кавказский корпус, Дорохов вскоре был представлен к чину прапорщика. Но получил его только 16 апреля 1841 года и тогда же был награжден солдатским Георгиевским крестом за дела в Чечне, где командовал той самой «командой охотников», которую после ранения передал Лермонтову.

Впрочем, и здесь не обошлось без легенд. Например, Э. Герштейн в своей книге «Судьба Лермонтова» пишет: «Ранение Дорохова в ногу было тяжелым. Один глаз был поврежден (следствие контузии головы)». Но вот письмо Л. С. Пушкина их общему приятелю М. В. Юзефовичу: «Что тебе наврал Дорохов? Мне кажется из твоего письма, что он себя все-таки выставляет каким-то героем романтическим и полусмертельно раненным. Дело в том, что он, разумеется, вел себя очень хорошо, командовал сотнею, которая была в деле более прочих, получил пресчастливую рану в мякиш ноги и уверяет, что контужен в голову. Опасения его насчет Лермонтова, принявшего его командование, ни на чем не основано; командование же самое пустое, вскоре уничтоженное, а учрежденное единственно для предлога к представлению». Контузия Дорохова была явно не тяжелой – несколько минут спустя он вновь был в бою, что отмечено в представлении к награде. И его ранение, как видим, оказалось «пресчастливым» – то есть легким, но позволяющим побыть на Водах.

Каким человеком был Руфин Иванович? Среди отрицательных черт Дорохова современники отмечали пристрастие к карточной игре, несдержанность и горячность, «неукротимый нрав, который проявлялся в нем ни с того ни с сего». Письмо Льва Пушкина заставляет предполагать в нем и умение выдать желаемое за действительное, а то и просто похвастаться. Может быть, именно благодаря этому и родилась версия о четырнадцати дуэлях?

Вместе с тем люди, хорошо знавшие Дорохова, указывали на его доверчивость, благородство, доброту, великодушие. И конечно, на смелость – «это был человек, даже на Кавказе, среди множества храбрых людей, поражавший холодной решительной смелостью». Декабрист Гангеблов вспоминал: «Он всегда держался с достоинством, это был приятный собеседник, остер и находчив». Известно, что Дорохов сам писал стихи, дружил с Пушкиным и другими литераторами. Остаток своей короткой жизни он провел на Кавказе, продолжая воевать в невысоких офицерских чинах. И в январе 1852 года был изрублен в Гойтинском ущелье, где отряд генерал-майора Круковского попал в засаду и полностью погиб во главе с командиром.

Вполне понятно, что жизнь Руфина Ивановича давала немало оснований для мифов и легенд, которые еще умножились после того, как Лев Толстой сделал его прототипом своего Долохова – бесшабашного гвардейца и дуэлянта в романе «Война и мир». Думается, что нередко мемуаристы и исследователи просто отождествляли Дорохова с Долоховым.

Ну а какую роль сыграл Дорохов в лермонтовской дуэли? Как отмечалось выше, здесь тоже много нафантазировано, причем, главным образом, последующими авторами. Современники, особенно участники событий и близкие к ним люди о Дорохове говорят мало или вообще ничего не говорят. Так, бывший писарь пятигорского комендантского управления К. Карпов, любивший присочинить, рассказывая журналисту С. Филиппову о дуэли, указывал, что, прибыв на место, Лермонтов увидел рядом с Мартыновым державшего ящик с пистолетами Дорохова, которого ранее тот же Карпов характеризовал как буяна и бретера, разжалованного за дуэли. Более осведомленная Э. Шан-Гирей о присутствии Дорохова на месте поединка упоминает вскользь. И к тому же подчеркивает, что несправедливо подозревать Дорохова в подстрекательстве к поединку. Наконец, непосредственный участник дуэли, князь Васильчиков, уже много лет спустя, и после настойчивых вопросов Висковатого о присутствии на поединке Дорохова, ответил весьма неопределенно: «…может быть, и был».

Тем не менее биограф Лермонтова П. А. Висковатов почти через полвека после гибели поэта утверждал, что Дорохов активно участвовал в подготовке поединка, так как сам якобы был заядлым дуэлянтом (опять пресловутые 14 дуэлей!), за что не раз был разжалован. Мол, для таких как он «дуэль представляла приятное препровождение времени, щекотавшее нервы и нарушавшее единообразие жизни». Ссылаясь на слова некоторых старых пятигорчан, Висковатов утверждал, что 15 июля он как-то подозрительно суетился, много разъезжал по Пятигорску. И что знавшие его люди якобы говорили: «Что-нибудь да затевается недоброе, если Дорохов так суетится!»

Эту фразу передала Висковатову супруга священника Павла Александровского, сорок с лишним лет спустя выступившая в журнале «Нива» с воспоминаниями о событиях, связанных с дуэлью. Она утверждала, что накануне дуэли Дорохов выпросил у ее мужа лошадь. И, узнав о гибели Лермонтова на дуэли, протоиерей якобы сказал: «Чувствую невольно себя виновным в этом случае, что дал лошадь. Без Дорохова это могло бы окончиться примирением, а он взялся за это дело и привел к такому окончанию». Возможно, такое отношение отца Павла к Дорохову было связано с инцидентом перед похоронами Лермонтова. Ведь не исключено, что священником, которого хотел избить Дорохов за несогласие участвовать в похоронах, был именно Павел Александровский, хотя, скорее всего, это был Василий Эрастов.

В заключение обратимся к встрече Дорохова с писателем А. Дружининым, которая произошла в Пятигорске в 1852 году, незадолго до отъезда Руфина Ивановича в экспедицию, из которой он не вернулся. Рассказав об этой встрече, Дружинин замечает: «Как ни хотелось бы и нам поделиться с публикою запасом сведений о службе Лермонтова на Кавказе – историею его кончины, рассказанной нам на самом ее театре с большими подробностям, и – мы хорошо знаем, что для таких подробностей и сведений не пришло время».

Кое-кто из современных исследователей, особенно считающих, что в Пятигорске имелись враги Лермонтова, которые и спровоцировали дуэль, убеждены: Дорохову было многое известно о причастности к гибели поэта очень значительных лиц, вплоть до самого императора Николая I. Поэтому, мол, Дорохов не хотел касаться событий лета 1841 года. Возражая против подобных утверждений, литературовед К. Н. Григорьян предположил, что встреча с Дороховым состоялась в то время, когда Дружинин, «после удачного дебюта повестью „Полинька Сакс“, лелеял еще мечту о писательской карьере. Не является ли эпизод встречи с Дороховым на Кавказе (она могла иметь место) в том виде, как он преподносится в статье, если не мистификацией, то, может быть, литературным приемом, допускающим вольное обращение с фактами?»

К этому стоит добавить серьезные сомнения в том, у Дорохова могли быть «жареные» факты, касающиеся дуэли. Ведь версия о врагах поэта, спровоцировавших ее, рассыпается как карточный домик при внимательном и непредвзятом анализе того, что происходило в Пятигорске летом 1841 года. Но все же жаль, что не было обнародовано то, что Дорохов знал о дуэли и гибели Лермонтова. В таком случае загадок, возможно, было бы меньше.

Душевное общение И. Е. Дядьковский (1784–1841)

Профессор Московского университета, врач, естествоиспытатель, придерживавшийся материалистических взглядов. Был близок к литературным кругам. Летом 1841 года с ехавшим на Воды Дядьковским бабушка передала Лермонтову «гостинец» и несколько писем. Следовательно, она знала о том, что Иустин Евдокимович встретится с ее внуком. Возможно, Лермонтов был знаком с ним и раньше. Встретившись, они беседовали на серьезные темы – о философии, английской литературе, в частности о Байроне и Бэконе. Во время второй встречи в доме Верзилиных Дядьковский слушал чтение стихов Лермонтова, которые произвели на него большое впечатление. После встречи с ним профессор говорил: «Что за человек! Экой умница, а стихи его – музыка, но тоскующая».

Об этих эпизодах последнего лета Лермонтова мы узнаем из письма некоего Н. Молчанова к Пассеку. Личность автора письма не установлена. А адресат – Вадим Васильевич Пассек, литератор, историк, этнограф. В Московском университете он близко сошелся с Герценом и его кружком. О встречах Лермонтова с Дядьковским до письма Молчанова не было известно. Из письма также следует, что Дядьковский был знаком с некоторыми московскими знакомыми Лермонтова.

Смерть Лермонтова потрясла Дядьковского. Через несколько дней после этого он и сам умер, приняв, как предполагают, слишком большую дозу лекарства. Похоронен на пятигорском кладбище, недалеко от места первоначального погребения Лермонтова.

Отношения не сложились Я. И. Костенецкий (1811–1885)

Происходил из украинской дворянской семьи. Окончив Новгород-Северскую гимназию, поступил в Московский университет на нравственно-политическое (юридическое) отделение. Примкнул к передовому студенчеству, сошелся с Огаревым и Герценом. Был чуть ли не главным зачинщиком «маловской истории», от которой пострадал и Лермонтов.

В 1832 году за участие в антиправительственном Сунгуровском кружке Костенецкий был лишен дворянства и сослан на Кавказ рядовым в Куринский полк. В 1839 году за отличие при штурме крепости Ахульго был произведен в прапорщики, а затем генерал Граббе взял его к себе в адъютанты. В 1842 году вышел в отставку, уехал к себе на Черниговщину, занялся хозяйством и литературным трудом. Написал «Воспоминания из моей студенческой жизни», частью которых являются записки о встречах с Лермонтовым – в Ставрополе, когда тот оформлял отпуск, и в Пятигорске летом 1841 года.

В записках Костенецкого Лермонтов рисуется отрицательно. Скорее всего, тут сказалась зависть амбициозного, не слишком преуспевшего в жизни и потому всем недовольного мелкого дворянчика к блестящему столичному аристократу и известному поэту.

Костенецкому, в частности, принадлежит и рассказ об эпизоде в доме Верзилиных, когда Лермонтов сказал Эмилии о кинжальчике: «им ловко колоть детей». Следовательно, при всей своей нелюбви к Лермонтову, Костенецкий интересовался им и его поведением. Чувствуется, что он имел возможность получать информацию о происходившем в доме Верзилиных. Наиболее вероятные его осведомители – А. Сидери, плац-адъютант комендатуры, или писарь К. Карпов. Как служащие комендатуры они, вероятно, старались снабжать его нужными сведениями, источником которых у обоих могла быть воспитанница М. И. Верзилиной Екатерина Кнольд – невеста Сидери и приятельница Карпова.

В таком случае не Костенецкий ли сообщил П. И. Граббе, адъютантом которого был, о якобы имевших место попытках врагов поэта спровоцировать дуэль с Лисаневичем? Об этом говорил Висковатову П. П. Граббе, сын генерала. Хотя отсутствие в то время на Водах Лисаневича уже практически доказано.

Добрый приятель К. К. Ламберт (1815–1865)

Приятель Лермонтова. Граф. Поручик Кавалергардского полка. Лермонтов встретился с ним весной 1840 года в Ставрополе. У них установились добрые отношения, о чем можно судить по письму Лермонтова А. А. Лопухину от 17 июня 1840 года: «Я здесь, в Ставрополе, уже с неделю и живу вместе с графом Ламбертом, который также едет в экспедицию». Вместе они выехали на левый фланг Линии и по дороге заехали в Пятигорск.

Ламберт участвовал с Лермонтовым в экспедиции генерала Галафеева и вместе с ним запечатлен на рисунке в альбоме П. А. Урусова, изображающем привал на пути в крепость Темир-Хан-Шуру. В сражении 4 октября он, как и Лермонтов, «отличился храбростью под огнем противника». Зимой 1840–1841 годов Лермонтов встречался с ним в Ставрополе у Вревского. В Пятигорске летом 1841 года Ламберт мог находиться в окружении Лермонтова, но особой близости между ними не отмечено.

Прапорщик Эриванского карабинерного… С. Д. Лисаневич (1822–1877)

Пожалуй, одной из самых загадочных фигур, долгие годы считавшейся связанной с поэтом в преддуэльные дни, был некто Лисаневич, о котором стало известно от П. А. Висковатова. В своей книге о Лермонтове он пишет:

«Некоторые из влиятельных личностей из приезжающего в Пятигорск общества, желая наказать несносного выскочку и задиру, ожидали случая, когда кто-нибудь, выведенный им из терпения, проучит ядовитую гадину.

Как в подобных случаях это бывало не раз, искали какое-либо подставное лицо, которое, само того не подозревая, явилось бы исполнителем задуманной интриги. Так, узнав о выходках и полных юмора проделках Лермонтова над молодым Лисаневичем, одним из поклонников Надежды Петровны Верзилиной, ему, через некоторых услужливых лиц, было сказано, что терпеть насмешки Михаила Юрьевича не согласуется с честью офицера. Лисаневич указывал на то, что Лермонтов расположен к нему дружественно и в случаях, когда увлекался и заходил в шутках слишком далеко, сам первый извинялся перед ним и старался исправить свою неловкость. К Лисаневичу приставали, уговаривали вызвать Лермонтова на дуэль – проучить. „Что вы?! – возражал Лисаневич. – Чтобы у меня поднялась рука на такого человека!“

Есть полная возможность полагать, что те же лица, которым не удалось подстрекнуть на недоброе дело Лисаневича, обратились к другому поклоннику Надежды Петровны – Н. С. Мартынову. Здесь они, конечно, должны были встретить почву более удобную для брошенного ими семени».

Итак, человек, который мог бы стать убийцей Лермонтова, будь он менее благородным и порядочным! Вот фигура, заслуживающая самого пристального внимания. Кто он? Кем и почему был избран для такой недоброй миссии? Но – увы! Висковатов не счел нужным что-либо сообщить о личности Лисаневича. И лермонтоведам долгое время приходилось довольствоваться одной фамилией.

Но постепенно стали появляться кое-какие другие сведения о таинственном незнакомце. Была найдена запись в «Брачной книге» горячеводской церкви от 6 февраля 1842 года о венчании дочери генерала Верзилина, Аграфены, с приставом ногайского народа В. Н. Диковым. Одним из свидетелей со стороны невесты был Лисаневич, видимо ставший близким семейству Верзилиных, в доме которых часто бывал летом, одновременно с Лермонтовым. Выяснилось, что он являлся прапорщиком Эриванского карабинерного полка. Стали известны его имя-отчество – Семен Дмитриевич, годы жизни, а также то, что он приходится сыном погибшему кавказскому генералу Д. Т. Лисаневичу. Нашелся даже его портрет работы художника Г. Коррадини.

Собственно говоря, вот этими сведениями и ограничивается то, что было известно о С. Д. Лисаневиче. А вот личность его отца известна в русской военной истории гораздо более. Неудивительно, что сын воспитывался в самом привилегированном учебном заведении – Пажеском корпусе, откуда в 1839 году был выпущен в Эриванский карабинерный полк, старейший из всех регулярных полков России. Впрочем, думается, юный Лисаневич оказался в этом полку не чести ради, а потому, что им в 1805–1809 годах командовал его отец. В 1841 году он участвовал в возведении укрепления близ селения Казак-Юрт в Чечне и в перестрелке отрядов, перевозивших стройматериалы, получил ранение в плечо.

О том, что он был ранен, и очень серьезно, свидетельствует тот факт, что мы видим его на курорте и после окончания летнего сезона (свадьба Аграфены Верзилиной, где он был свидетелем, состоялась, как мы помним, 6 февраля 1842 года). О дальнейшей карьере Лисаневича узнаем из высочайшего приказа за 1845 год: «4 декабря. Производится за отличие в делах против горцев… Состоящий в должности адъютанта при командующем Отдельным Кавказским корпусом генерал-адъютанте князе Воронцове лейб-гвардии Финляндского полка прапорщик Лисаневич в подпоручики с оставлением в настоящей должности».

Ничего удивительного тут нет. Наместник Кавказа М. С. Воронцов очень хорошо знал отца Семена Дмитриевича. Ясно, что, прослышав о службе на Кавказе сына погибшего боевого товарища, Воронцов приблизил юношу к себе, дав должность адъютанта. Адъютантские аксельбанты на мундире Лисаневича изобразил и итальянец Коррадини, путешествовавший по Кавказу в 1848 году, – видимо, и тогда Семен Дмитриевич еще оставался на этой должности.

Дальнейших сведений о службе и жизни Лисаневича биографы Лермонтова до последнего времени не имели. Знали только, что в 1877 году он умер, унеся с собой тайну того, кем и почему был он избран для недоброй миссии вызвать на дуэль Лермонтова. А ведь в ответе на этот вопрос, считали некоторые исследователи, может крыться тайна дуэли. Отмечалось, что об этом знал преемник его отца, начальник войск на Кавказской линии П. Граббе, – Висковатов узнал историю с Лисаневичем от его сына. Висковатов, убежденный, что в Пятигорске существовали могущественные враги Лермонтова, считал, что Лисаневича подстрекали к дуэли по их наущению. В этом же были уверены и многие советские лермонтоведы. Но…

В начале 2013 года вышел в свет второй выпуск сборника «М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы» с материалом Д. А. Алексеева «Лермонтов и С. Д. Лисаневич в 1841 году». Там приведены документальные данные о том, что Лисаневич находился на строительстве укрепления в Казак-Юрте… с 5 июля до начала августа и «пользовался от раны в пятигорском военном госпитале с 9 августа 1841 г. по 19 марта 1842 года». А значит, отсутствовал в Пятигорске во время преддуэльных событий и, скорее всего, с Лермонтовым даже не был знаком!

Думается, что этот факт наносит серьезный удар по версии существовавшего в Пятигорске заговора против поэта и, к тому же, позволяет исключить Лисаневича из окружения Лермонтова. Конечно, полностью разрывать связь между ними не стоит – ведь, в конце концов, Лисаневич все же вошел в круг хорошо знакомых поэту людей. Об этом свидетельствует его участие в свадьбе Аграфены Верзилиной. А также – знакомство с Поликсенией Мусиной-Пушкиной, которая впоследствии стала его женой. Поликсения, которая вместе с сестрами Еликонидой, супругой генерала Орлова, и Еротеидой (Идой) находилась в Пятигорске тем летом. Известно, что незадолго до дуэли Лермонтов встречался с Идой и, по словам А. Арнольди, ухаживал за ней во время бала у Грота Дианы 8 июля.

Материал Д. Алексеева позволяет увидеть и ошибку Висковатова, считавшего Лисаневича поклонником Надежды Верзилиной. Ведь ясно, что юный прапорщик, познакомившись с Поликсенией, увлекся симпатичной сверстницей и вовсе не интересовался Надей Верзилиной, которую узнал уже позже, оставшись в Пятигорске на зиму. Поликсения оказалась преданной супругой и не оставила Семена Дмитриевича, когда он в конце жизни, будучи уже генералом, заболел и оказался в приюте для душевнобольных.

Дистанция поколений Н. И. Лорер (1795–1873)

Среди тех, с кем Лермонтов встречался летом 1841 года в Пятигорске, оказались и несколько участников восстания 14 декабря. Это Н. И. Лорер, А. И. Вегелин, М. А. Назимов, А. И. Черкасов, братья Беляевы. Некоторые из них в своих письмах и воспоминаниях сохранили отдельные эпизоды жизни на Водах тем летом и некоторые детали трагедии 15 июля.

Общение Лермонтова с ними представляло, как правило, серьезные беседы, не исключавшие порой и яростных споров. М. Назимов свидетельствует: «Лермонтов… часто захаживал к нам и охотно и много говорил с нами о разных вопросах личного, социального и политического мировоззрения… Сознаюсь, мы плохо друг друга понимали… нас с поражала какая-то сбивчивость, неясность его воззрений. Над некоторыми распоряжениями правительства, коим мы от души сочувствовали и о коих мы мечтали в нашей несчастной молодости, он глумился. Статьи журналов, особенно критических, которые являлись будто наследием лучших умов Европы и заживо задевали нас и вызывали восторги, что в России можно так писать, не возбуждали в нем удивления. Он или молчал на прямой запрос, или отделывался шуткой и сарказмом. Чем чаще мы виделись, тем менее клеилась серьезная беседа».

Да, мирному течению таких бесед мешали порою расхождения во взглядах, обусловленные «дистанцией поколений» – не возрастной, конечно, а принадлежностью к разным эпохам российской истории. Подобная дистанция поначалу разделила и Лермонтова с Николаем Ивановичем Лорером. Несмотря на подобное начало отношений, Лорер сумел впоследствии оценить и талант, и душевные качества Лермонтова.

Николай Иванович Лорер родился в 1795 году на Украине в небогатой дворянской семье. Воспитывался сначала в семье своего дяди, поэта В. В. Капниста, автора популярной в свое время сатирической комедии «Ябеда». Затем был отдан в так называемый Дворянский полк – так именовался привилегированный Кадетский корпус, принимавший только дворян. Окончив его в 1812 году, молодой офицер был направлен в лейб-гвардии Московский полк, вместе с которым проделал кампании 1812–1813 годов.

Вернувшись в Россию, Лорер стал членом масонской ложи «Палестина», а в 1823 году и Южного общества. Вскоре он, получив чин майора, перешел служить в Вятский полк, под командование П. И. Пестеля. Лорер стал ближайшим его сподвижником по тайному обществу, был посвящен во все его планы, хранил составленный им документ – «Русскую правду». После подавления восстания декабристов Лорер, причисленный к IV разряду «государственных преступников», был приговорен к ссылке в каторжную работу на 15 лет. Но в 1832 году переведен на поселение, а в 1837 году – на Кавказ и определен в Тенгинский пехотный полк.

Спустя некоторое время декабрист получил чин унтер-офицера, а потом был произведен в прапорщики. В 1842 году вышел в отставку, жил в небольшом имении Водяное недалеко от города Николаева. Вскоре он женился на симпатичной ему 23-летней особе, от которой имел двоих детей. Скончался в Полтаве в мае 1873 года.

Несмотря на все испытания, Лорер остался спокойной, уравновешенной натурой, склонной к оптимизму. Необыкновенная сердечность и дружеские чувства особенно ощущались в общении с симпатичными ему людьми, в число которых вошел и Лермонтов. Последняя встреча их произошла незадолго до дуэли: «В одно утро я собирался идти к минеральному источнику, как к окну моему подъехал какой-то всадник и постучал в стекло нагайкой. Обернувшись, я узнал Лермонтова и просил его слезть и войти, что он и сделал. Мы поговорили с ним несколько минут и потом расстались, а я и не предчувствовал, что вижу его в последний раз…» Ясно, что подобная встреча могла быть только у людей, которые испытывают друг к другу дружеские чувства.

Трудно сказать, какой след оставило общение с Лорером в душе Лермонтова. Но для Лорера даже кратковременное приближение к поэту оказалось судьбоносным. Не будучи самой яркой фигурой среди своих товарищей по изгнанию, он сделался одним из самых известных среди них, прежде всего благодаря своему прикосновению к судьбе Лермонтова, который вошел в круг духовно близких ему людей. Ведь именно Лорер нес гроб с телом поэта на кладбище как его однополчанин по Тенгинскому пехотному полку, хотя в Пятигорске можно было найти немало и других тенгинцев.

Вояж уланского ремонтёра П. И. Магденко (1817–1875)

Соприкоснувшись с проявлением воли всемогущей судьбы, даже если она меняет не твою, а чужую жизнь, невольно ощущаешь холодок в груди. Мы не знаем, почувствовал ли его юный уланский корнет, когда рядом с ним взлетела в воздух монета, брошенная случайным попутчиком. Но именно в тот момент маленькую комнату почтовой станции при крепости Георгиевской посетила Ее Величество Судьба. И распорядилась, чтобы капитан Алексей Аркадьевич Столыпин и поручик Михаил Юрьевич Лермонтов направились не в действующий отряд, куда им следовало ехать, а в манивший курортными удовольствиями Пятигорск.

Об этом повороте судьбы великого поэта стало известно после того, как в журнале «Русская старина» за 1879 год биографом Лермонтова П. А. Висковатовым были опубликованы воспоминаниям корнета Борисоглебского уланского полка П. И. Магденко. Их автор, совершавший вояж по Кавказу в качестве ремонтера и закупавший лошадей для своего полка, рассказал о своих встречах с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым. Появление воспоминаний вызвало немало споров. Это и понятно: слишком многое в биографии Лермонтова встало бы на свои места, имей исследователи полную ясность во всем, что связано с рассказом уланского ремонтера.

Достоверные документальные данные о Петре Ивановиче Магденко были обнаружены сравнительно недавно. Из них мы узнаем, что он родился 16 января 1818 года и происходил из дворян Екатеринославской губернии. Хорошего образования не получил. В армии начал служить с 1834 года, офицером стал шесть лет спустя. С 1841 года и до самого увольнения со службы в 1845 году был ремонтером, закупая для своего полка лошадей. Ничем себя на службе не проявил, никакими особенными достоинствами не отличался, наград не имел и был уволен от службы штабс-капитаном. Умер П. И. Магденко 3 сентября 1884 года и похоронен в родовом селе Магдалиновке Новомосковского уезда, рядом с отцом И. А. Магденко.

В формулярном списке Петра Ивановича нас более всего может интересовать следующая запись: «Был командирован для покупки в сей полк 70 ремонтных лошадей по сроку 1841 года – с 18 Генваря 1841 года. Поручение сие исполнил с должной деятельностью». Есть довольно убедительные косвенные свидетельства о пребывании ремонтера на Кавказе, а также о времени и обстоятельствах его встречи с Лермонтовым в Георгиевске и совместном приезде в Пятигорск.

Естественно, что после появления таких свидетельств существования уланского ремонтера Магденко, его поездки на Кавказ, встречи там с Лермонтовым и их совместной поездки из Георгиевска в Пятигорск вряд ли найдутся желающие оспаривать и факт судьбоносного бросания полтинника, а следовательно, спонтанного решения поэта изменить маршрут. Но споры вокруг воспоминаний уланского ремонтера продолжаются.

«Седой прелюбодей» А. Л. Манзей (?–1854)

Полковник. В 1839 году был прикомандирован к Линейному казачьему войску. По словам Раевского, которому, впрочем, нужно доверять с осторожностью, полковник Александр Логгинович Манзей летом 1841 года в Пятигорске был близок с Лермонтовым, который посвятил ему (предположительно) экспромт «Куда, седой прелюбодей…». Раевский утверждает, что Манзею друзья поэта хотели доверить улаживание конфликта Лермонтова с Мартыновым, но тот сказал, что «с Лермонтовым ему не совладать, а что лучше было бы, кабы Столыпин с ним сперва поговорил».

Насчет «не совладать» – едва ли полковник, пожилой человек мог сказать такое о молодом поручике. Но не исключено, что подобный разговор мог быть с ним у Глебова, который растерялся от возложенной на него миссии.

Именно этот Манзей указан в «Лермонтовской энциклопедии». В лермонтовском окружении мог оказаться и другой Манзей – Константин Николаевич (1821–1905) – офицер и историк лейб-гвардии Гусарского полка, который указывается в комментариях к воспоминаниям Лорера, упоминающего эту фамилию в числе людей, бывших в Пятигорске летом 1841 года. Учитывая довольно редкую фамилию, можно предположить, что оба лица, ее носящие, являются родственниками, а поскольку имена-отчества не совпадают, а разница в возрасте довольно значительна, очень вероятно, что это дядя и племянник.

Двадцатилетний лейб-гусар скорее мог оказаться в лермонтовском окружении, чем пожилой казачий полковник. С другой стороны, Лорер едва ли обратил бы внимание на двадцатилетнего юнца, а вот солидного полковника мог заметить скорее.

«Прекрасная Еротеида» Е. П. Мусина-Пушкина (1820–?)

Описывая бал, который состоялся 8 июля 1841 года у Грота Дианы, А. И. Арнольди отмечал в своих воспоминаниях: «Наш бал сошел великолепно, все веселились от чистого сердца, и Лермонтов много ухаживал за Идой Мусиной-Пушкиной». Как правило, и на этот факт, и на саму эту фигуру биографы поэта, да и другие, пишущие о нем, не обращают особого внимания. Между тем личность этой особы, при внимательном взгляде на нее, позволяет увидеть многое, связанное с последними днями жизни Михаила Юрьевича.

Ида, а точнее Еротеида, была дочерью генерал-лейтенанта П. К. Мусина-Пушкина, принадлежавшего к одному из широко известных дворянских семейств России XIX столетия. М. Ф. Дамианиди и Е. Н. Рябов, которых заинтересовала личность Иды Мусиной-Пушкиной, изучили биографические данные и родственные связи членов этого семейства, изложив собранные сведения в статье «Эта загадочная Ида Мусина-Пушкина».

Из нее узнаем, что военная служба отца Иды, Петра Клавдиевича Мусина-Пушкина (1766 —?), протекала довольно успешно. Выпущенный из камер-пажей в армию в 1787 году, он сразу же отправился на русско-турецкую войну. Быстро продвигаясь в чинах, он уже к 1799 году стал генерал-майором. А с 1807 года его служба оказалась связанной с Кавказом. Вначале Петр Клавдиевич возглавлял отдельный отряд на Кавказской линии, а позже около полугода, до июня 1811 года, – все войска Линии. Во время Отечественной войны 1812 года он храбро сражался, командуя отдельной бригадой, а в 1813–1814 годах – резервными кавалерийскими эскадронами. Потом Петр Клавдиевич довольно долго «состоял по кавалерии» и, наконец, в 1833 году был уволен от службы.

У генерала было двое сыновей и шесть дочерей. Видимо питая слабость к Античности, Петр Клавдиевич назвал некоторых своих девиц звучными древнегреческими именами. Так, самая старшая звалась Еликонида. Две следующие, правда, именовались привычно – Екатерина и Лидия, но потом снова пошли – Ариадна, Еротеида, Поликсения… Не исключено, впрочем, что Древней Грецией увлекалась супруга генерала, дочь статского советника Анна Петровна Штерич. В девичестве фамилию Штерич носила и княгиня М. А. Щербатова, племянница супруги генерала, хорошо известная лермонтоведам.

Вошли в российскую историю и некоторые из дочерей Петра Клавдиевича. Старшая, Еликонида, вышла замуж за генерала Ивана Алексеевича Орлова, который в то время состоял в должности походного атамана казачьих полков при Отдельном Кавказском корпусе. Впрочем, пятигорским краеведам больше знаком его отец – генерал-майор Алексей Петрович Орлов, на средства которого был построен Дом для неимущих офицеров.

Две самые младшие дочери генерала воспитывались в Екатерининском институте – привилегированном учебном заведении для благородных девиц – вместе с сестрой Арнольди и потому были ему хорошо известны. Но если девятнадцатилетняя Поликсения его особого внимания не удостоилась, то Еротеиду, которой в 1841 году исполнился двадцать один год, он упомянул в своих воспоминаниях трижды – в связи с Лермонтовым. И почти сорок лет спустя, бегло записывая беседу с ним, издатель журнала «Русская старина» М. И. Семевский пометил: «…бал был 7 июля; на чистом воздухе, 2 хор(а) музык(и), над Идой фон(арик) загорелся, Лерм(онтов) сорвал фонар(ик) над Идой…» Как видим, запамятовав дату бала (он состоялся 8 июля), Арнольди крепко запомнил незначительный его эпизод. Значит, волновали старого гусара отношения поэта с подругой его сестры…

Нас их отношения тоже не могут не заинтересовать. Но, прежде чем говорить о них, обратим внимание на два обстоятельства, которые обязательно следует выделить в собранных Дамианиди и Рябовым материалах о семье Мусиных-Пушкиных. Первое – множественность нитей, связывающих ее с Кавказом.

Второе обстоятельство – множественность связей семейства Мусиных-Пушкиных с М. Ю. Лермонтовым и его ближайшим окружением. Начнем с того, что в 1839–1840 годах М. Ю. Лермонтов ухаживал за двоюродной сестрой дочерей генерала, М. А. Щербатовой, и был серьезно ею увлечен. Марии Алексеевне посвящены два его чудесных стихотворения – «На светские цепи…» и «Молитва». Когда в феврале 1840 года состоялась дуэль Лермонтова с Барантом, по Петербургу упорно ходил слух, что столкновение у них произошло именно из-за Щербатовой. Эти слухи даже вынудили княгиню покинуть столицу. Уезжая во вторую ссылку на Кавказ, Лермонтов простился с нею в Москве. Свидетелем их расставания был А. И. Тургенев, записавший о Щербатовой в дневнике: «Сквозь слезы смеется. Любит Лермонтова».

Супружеские отношения связывали с Екатериной Мусиной-Пушкиной и близкого приятеля Лермонтова, князя Сергея Трубецкого, который находился в это время в Пятигорске, жил по соседству, в той же усадьбе Чилаева. Правда, после рождения дочери Трубецкой ушел из семьи, но его отношения с женой и, надо полагать, с ее сестрами оставались вполне нормальными. Самая младшая из сестер Мусиных-Пушкиных, Поликсения, вышла замуж за С. Д. Лисаневича, который, как недавно выяснилось, с поэтом никак не был связан, но вошел позднее в круг его знакомых.

Еще одна нить, связывавшая Лермонтова и некоторых его приятелей с семьей Мусиных-Пушкиных, тянется к их родственнице, Марии Христофоровне Шевич, родной сестре шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа. Ее погибший в сражении под Лейпцигом супруг в начале века командовал лейб-гвардии Гусарским полком, в котором позже служил Лермонтов. А сын Марии Христофоровны в чине ротмистра служил там одновременно с Михаилом Юрьевичем, его родственником Столыпиным-Монго, Александром Тираном и некоторыми другими лейб-гусарами, находившимися на Кавказе тем летом. М. Х. Шевич была приятельницей семьи Карамзиных, у которых бывал и Лермонтов. Словом, и он сам, и пятигорские его друзья довольно близко соприкасались с Мусиными-Пушкиными в Петербурге.

И конечно же, эти связи не могли не проявиться здесь, на Водах, тем более что сразу же по приезде в Пятигорск сестры стали главным украшением прекрасной половины здешнего «водяного общества». Однокашник Лермонтова по Московскому благородному пансиону Н. Ф. Туровский в своем «Дневнике поездки по России в 1841 г.» отмечал: «…в последний месяц явление хорошенькой генеральши Ор[ловой]] с хорошенькими сестрами М[усиными]]-П[ушкиными]] наделало шуму…»

Почему же этот «шум» оказался незамеченным лермонтоведами? Наверное, потому, что «хорошеньких сестер» Мусиных-Пушкиных заслонили для них «три грации», привлекавшие Лермонтова в дом генерала Верзилина, и в первую очередь самая старшая из них, Эмилия Клингенберг. А также, видимо, сыграло роль то обстоятельство, что именно в доме Верзилина случилась роковая ссора, повлекшая дуэль с Мартыновым. Но внимательный анализ жизни поэта в Пятигорске летом 1841 года позволяет сказать, что к моменту ссоры Лермонтов уже бывал в этом доме не столь часто, как раньше, и гораздо меньше общался с Эмилией, которая увлеклась Мартыновым.

Так что очень вероятно: с того времени Лермонтов отвернулся от «Розы Кавказа», как именовали Эмилию, и обратил взоры на своих петербургских знакомых, девиц Мусиных-Пушкиных, уже давно привлекавших внимание его друзей. Цитированную выше запись в «Дневнике» Туровского продолжают такие строки: «…в честь их (то есть генеральши Орловой и ее сестер) кавалеры дали роскошный bal champetre (сельский бал) в боковой аллее бульвара». Этот факт, сообщенный непредвзятым наблюдателем, чрезвычайно важен – ведь не исключено, что инициатором бала был именно Лермонтов. И если это так, то, вполне возможно, затеян он был как раз в пику Эмилии. Может быть, и для того, чтобы порадовать Еротеиду, которая его интересовала, конечно, более других приехавших в Пятигорск сестер. В пользу этого соображения говорит замечание Арнольди о том, что «…Лермонтов много ухаживал за Идой Мусиной-Пушкиной».

Поразила ли поэта стрела Амура, давшего имя его даме (Еротеида в переводе с греческого означает «дочь Эрота», которого римляне называли Амуром)? Трудно сказать. Очень может быть, что Ида интересовала Михаила Юрьевича как близкая родственница Марии Щербатовой, к которой он сохранил глубокое чувство. Но вовсе не исключено, что симпатичная молодая девушка и сама увлекла его. Что же касается Еротеиды, то о ее чувствах к поэту можно более определенно дать утвердительный ответ. Не зря же Арнольди – как мы убедились, внимательно следивший за отношениями этой пары – много лет спустя написал, рассказывая о похоронах Лермонтова: «Дамы забросали могилу цветами, и многие из них плакали, а я и теперь еще помню выражение лица и светлую слезу Иды Пушкиной, когда она маленькой своей ручонкой кидала последнюю горсточку земли на прах любимого ею человека».

Спутник детских игр М. А. Пожогин-Отрашкевич (?–?)

Двоюродный брат Лермонтова по линии отца, сын его сестры Авдотьи Петровны. По возрасту был, видимо, близок Лермонтову, воспитывался вместе с ним в детстве. Осенью 1825 года поступил в Кадетский корпус. Летом того года он был взят для компании Мише в поездку на Горячие Воды. Отношения их продолжались и позже, но не были тесными. Существовала и переписка – в «Описи письмам и бумагам», составленной при аресте Лермонтова в 1837 году, значится «письмо родственника Пожогина». Правда, известно, что письма эти носили деловой характер.

Военная карьера Михаила Антоновича не было особенно успешной. Из Кадетского корпуса его, ввиду слабых успехов, перевели в Дворянский полк рядовым, где он не раз подвергался наказаниям за нарушения дисциплины и различные проделки. Позже, начав солдатскую службу, юноша одумался и примерным поведением заслужил право стать офицером. Вместе с Минским пехотным полком он в начале 1841 года попал на Кавказ.

Летом 1841 года поручик Пожогин-Отрашкевич лечился в пятигорском госпитале и, узнав о смерти Лермонтова, подал коменданту города Ильяшенкову рапорт с просьбой отдать ему как родственнику вещи покойного. На это был дан ответ, что все вещи отправлены бабке – ближайшей родственнице покойного, и поручик Пожогин может потребовать их у нее.

Каких-либо данных о встречах Лермонтова с Пожогиным летом 1841 года не имеется, но, если учитывать их родство, они не исключены.

«…Брату своему он брат» Л. С. Пушкин (1805–1852)

Про Льва Сергеевича Пушкина было сочинено двустишие:

А Левушка наш рад,

Что брату своему он брат.

Ведь только благодаря родству с великим поэтом он и вошел в историю. А может быть, не только? Давайте посмотрим.

По утверждению Вересаева, Лев Сергеевич был «…яркий представитель тунеядного, бездельного барства и того мотыльково-легкого отношения к жизни, которое отличало всех близких родственников Пушкина. …В 1817 г. Пушкины переехали в Петербург; Льва отдали в университетский Благородный пансион… Но в феврале 1821 года он был исключен из пансиона… „Класс, – по донесению директора Кавелина, – два раза погасил свечи, производил шум и другие непристойности, причем зачинщиком был Лев Пушкин“. По сообщению Соболевского, Лев с товарищами побил одного из надзирателей». Да, не слишком примерным малым был брат великого поэта!

Смотрим его послужной список. Два года (1824–1826) – служил в департаменте вероисповеданий. С 1827 года – юнкер, потом офицер Нижегородского драгунского полка, участник Русско-турецкой и Русско-персидской войн, а также польской кампании.

В 1832 году вышел в отставку в чине капитана, жил в Варшаве.

В 1833 году приехал в Петербург и несколько месяцев служил чиновником особых поручений Министерства внутренних дел.

В 1836 году вернулся на военную службу – в чине штабс-капитана поступил в Отдельный Кавказский корпус.

В 1842 году вышел в отставку. Жил в Одессе. Служил в Одесской портовой таможне. Заболел водянкой и в 1852 году умер сорока семи лет.

Действительно, мотылек какой-то. Да к тому же большой любитель выпить, в том числе и на чужой счет. Не верится? Читаем воспоминания Н. Лорера, хорошо знавшего его: «…пьет одно вино, хорошее или дурное – все равно, пьет много, и вино никогда на него не действует. Он не знает вкуса чая, кофе, супа, потому что в них есть вода».

«Пушкин был почти неразлучен с генералом Раевским, – говорит другой современник. – Последний был большой мастер утилизировать людей, но не мог заставить Пушкина заниматься чем-нибудь серьезно, кроме писания под его диктовку». Правда, позднее Лев Сергеевич стал относиться к служебным делам гораздо серьезнее. Сохранившиеся его рапорты по вопросу о положении в Чечне свидетельствуют, что «Левушка» пользовался полным доверием высшего военного начальства и, несмотря на скромный чин, выполнял довольно ответственные поручения. Известно также о двукратном награждении Л. С. Пушкина за отличие в делах против горцев.

Достаточно ли этого, чтобы заслужить уважение потомков? Возможно, и нет. Но вот еще свидетельства в пользу брата великого поэта. Оказывается, из пансиона юный Лев Пушкин был исключен за то, что организовал протест своего класса против увольнения учителя словесности В. Кюхельбекера, лицейского товарища своего брата. Известно также, что Александр Сергеевич, будучи в ссылке на юге, очень интересовался Львом и нежно вспоминал о нем: «…брат – человек умный во всем смысле слова, и в нем прекрасная душа… чувствую, что мы будем друзьями – и братьями не только по африканской нашей крови».

Лев действительно был юноша одаренный, неглупый, остроумный, с прекрасным литературным вкусом, который Пушкин ставил не ниже вкуса Дельвига; он сам писал стихи, посылал их на суд Александра, который, впрочем, остался к ним равнодушен. Лев обладал феноменальной памятью; стоило ему раз-два прочесть стихи, и он запоминал их от слова до слова. Все произведения брата он знал наизусть и охотно читал их. В литературных кругах принимали его самым радушным образом; он бывал на вечерах Карамзина, Жуковского, подружился с Дельвигом, Плетневым и Баратынским.

Такое же отношение к нему видим и на Кавказе. Тот же Лорер отмечал не только любовь Левушки к выпивке, но и его замечательные человеческие качества: «Лев Пушкин был хорошо образован, основательно знал французскую и особенно русскую литературу; сочинения своего брата он знал наизусть и прекрасно их читал. Вообще, он имел замечательную чуткость к красотам литературы. Он был приятный и остроумный собеседник; искренняя веселость, крайняя беззаботность и добродушие невольно привлекали к нему; но нужно было его хорошо узнать, чтобы другие недостатки и даже пороки не оттолкнули от него». Неудивительно, что Льва Сергеевича и на Кавказе постоянно окружали люди широко известные в российской истории – видные представители русской и грузинской культуры, славные воины. Со всеми своими друзьями и знакомыми он общался на равных, поскольку был высокообразованным человеком, с прекрасным литературным вкусом, великолепно знавшим французскую и русскую литературу.

Он любил старшего брата. И когда узнал о его гибели, был потрясен. Спустя несколько месяцев, на Кавказе, он встретился с офицером, сосланным сюда за стихи «Смерть поэта», которому суждено было стать поэтическим преемником Александра Сергеевича. Несомненно, что между Львом Пушкиным и Михаилом Лермонтовым сразу возникла симпатия, которая очень скоро переросла в дружбу. Познакомиться они могли в Тифлисе, куда осенью 1837 года прибыл опальный поэт, и уж наверняка сблизились летом и осенью 1840 года в Чечне, где оба воевали в отряде генерала Галафеева. Об участии их обоих в веселом, но очень опасном ужине за чертой военного лагеря вспоминал Д. Пален.

Об их совместном пребывании в Ставрополе по окончании галафеевской экспедиции известно из воспоминаний А. Дельвига. Рассказывая, как проходили обеды у командующего войсками генерала П. X. Граббе, он отмечает: «Лермонтова я увидел в первый раз за обедом 6 января 1841 года. Он и Пушкин много острили и шутили с женою Граббе, женщиною небольшого ума и малообразованною».

Увы, позднее подобное соревнование в остроумии между приятелями привело к весьма печальным последствиям. Это было 13 июля на вечере в доме Верзилиных. Падчерица генерала, Эмилия Александровна, вспоминала, как она и Лермонтов «…провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л. С. Пушкин, который также отличался злоязычием, и принялись они вдвоем острить a qui miex (наперебой)». Именно в этой компании и прозвучала фраза «Горец с большим кинжалом», брошенная по адресу Мартынова и послужившая ему поводом для вызова на дуэль…

Они неоднократно встречались летом 1841 года в Пятигорске, куда Лев Сергеевич приехал в двадцатых числах июня. Проводили время в Ресторации, в доме Верзилиных, но чаще собирались у Лермонтова. Звучали лермонтовские и пушкинские стихи, друзья спорили, шутили, вспоминали совместную походную жизнь. Здесь заполнялся шутливыми рисунками альбом из жизни компании.

Н. И. Лорер вспоминал: «Лев Пушкин приехал в Пятигорск в больших эполетах. Он произведен в майоры, а все тот же! Прибежит на минуту впопыхах, вечно чем-то озабочен – уж такая натура. Он свел меня с Дмитриевским, приехавшим из Тифлиса». Скорее всего, благодаря «Лёвушке» сблизился с Дмитриевским и Лермонтов. И очень вероятно, что майор Пушкин, некогда служивший в Нижегородском драгунском полку, познакомил его командира, полковника Безобразова, с окружавшими Лермонтова молодыми людьми, среди которых и сам с удовольствием проводил время, несмотря на то что был значительно старше большинства приятелей поэта.

15 июля Лев Сергеевич вместе с некоторыми из них навещал Лермонтова в Железноводске. Е. Быховец, рассказывая в письме к своей подруге о поездке в Железноводск 15 июля, упомянула, что среди других спутников был и «Пушкин – брат сочинителя», который вместе с нею и Лермонтовым обедал «в колонке», то есть в ресторанчике Рошке. Слова Быховец подтверждаются письмом петербуржца П. Полеводина: «Лермонтов обедал в этот день с ним (Львом Пушкиным) и прочей молодежью в Шотландке и не сказал ни слова о дуэли, которая должна была состояться через час. Пушкин уверяет, что эта дуэль никогда бы состояться не могла, если б секунданты были не мальчики».

Л. Сидери, сын плац-адъютанта пятигорской комендатуры, со слов отца, заходившего в тот день к Верзилиным, рассказывает: «Все в доме были взволнованы. Вдруг вбегает Лев Сергеевич Пушкин, приехавший на минеральные воды, с волнением говорит: „Почему меня раньше никто не предупредил об их обостренном отношении, я бы помирил…“»

Оценивая личность Льва Сергеевича Пушкина, можно сказать: пусть он вел жизнь далеко не идеальную, но признательность потомства заслужил хотя бы тем, что стал связующим звеном между выдающимися сынами России.

«Неприметные братья» Н. И. и Л. И. Тарасенко-Отрешковы

Среди лиц, бывших в Пятигорске летом 1841 года, мы видим двух братьев-петербуржцев. Они вроде бы никак не были связаны с преддуэльными интригами, не входили в круг близких знакомых Лермонтова, среди «водяного общества» ничем особенным не выделялись и в жизни тогдашнего Пятигорска, никаких следов не оставили. Так ли это?

Что касается их петербургской жизни, то об одном из братьев нам сказать нечего. Зато второй!.. «Спросить кого-нибудь в Петербурге, знает ли он Отрешкова, – все то же, что спросить: знает ли он, где Казанский собор? …Такой общей известности, конечно, не могла не содействовать его разнообразная деятельность. Начал он, кажется, с издания „Журнала общеполезных сведений“, который потом передал в другие руки, потом он учредил какие-то фаэтоны или омнибусы и, когда предприятие это было в хорошем положении, также перепродал его. Потом… он устроил перчаточную фабрику под столь известною всем столичным жителям фирмою „Олень“… Впоследствии Отрешков продал и эту фабрику особой компании, которую сам образовал на паях или акциях… Брошюры, писанные или изданные им, исчислить невозможно. Нет вопроса, по которому бы он не высказал своего мнения, придерживаясь, преимущественно, начал политико-экономических».

Еще одна характеристика: «Он был со всеми знаком, служил где-то, ездил по поручениям, возвращаясь, получал чины, бывал всегда в среднем обществе и говорил про связи свои со знатью, волочился за богатыми невестами, подавал множество проектов, продавал разные акции, предлагал всем подписки на разные книги, знаком был со всеми литераторами и журналистами, приписывал себе многие безыменные статьи в журналах, издал брошюру, которую никто не читал, был, по его словам, завален кучею дел и целое утро проводил на Невском проспекте».

Нетрудно догадаться, что речь в обоих отрывках идет об одном и том же человеке. Только первый отрывок взят из произведения сугубо документального – «Записок» старого петербуржца В. Инсарского, опубликованных в журнале «Русская старина» за 1894 год. А второй – из сочинения художественного, которое поклонники творчества М. Ю. Лермонтова сразу же узнают – это повесть «Княгиня Лиговская». Приведенное описание относится к петербургскому дельцу Горшенкову, прототипом которого послужил тот самый Отрешков, точнее, Наркиз Иванович Тарасенко-Отрешков (1805–1873), о котором рассказал В. Инсарский.

Но каким образом Лермонтов, с деловыми кругами столицы никак не связанный, сумел так верно и ярко изобразить этого дельца? Где и когда он мог встречаться с Наркизом? Оказывается, Тарасенко-Отрешковы были довольно близки и Столыпиным, и их родне, Философовым, а также Лермонтову и его бабушке Арсеньевой. Это было большое и хорошо известное в Петербурге семейство – у Наркиза имелись трое братьев и четыре сестры.

Самого Наркиза хорошо знают пушкинисты, поскольку Александр Сергеевич нередко общался с Тарасенко-Отрешковым, даже пригласил его участвовать в задуманной им газете, рассчитывая на деловые качества Наркиза, хотя в последнее время отзывался о нем не слишком лестно. После гибели Пушкина делец каким-то образом оказался привлеченным к опеке над детьми Пушкина и хранению его библиотеки, что вызвало немало нареканий со стороны друзей и родственников поэта. Ну а частые встречи Наркиза с родственниками Лермонтова и, видимо, с ним самим позволили Михаилу Юрьевичу близко наблюдать за представителем этого мало знакомого ему типа людей. И. О. Лернер в очерке «Оригинал одного из героев Лермонтова», опубликованном в журнале «Нива» за 1913 год, доказал, что образ Горшенкова в «Княгине Лиговской» списан с Н. И. Тарасенко-Отрешкова.

Так что, как видим, Наркиз Иванович оказался если не близким знакомым Михаила Юрьевича, то, во всяком случае, достаточно хорошо ему известным человеком. И не только ему. В Пятигорске летом 1841 года кто-то из братьев Тарасенко-Отрешкова был замечен приятелями Лермонтова и отмечен в их мемуарах, хотя и по некоему анекдотическому поводу. Так, Н. Раевский в своих воспоминаниях рассказывает: «Был у нас чиновничек из Петербурга, Отрешков-Терещенко по фамилии (ее мог исказить и сам мемуарист, и обрабатывавшая его материалы В. Желиховская), и грамотей считался. Он же потом первый и написал в русские газеты, не помню куда именно, о дуэли и смерти Лермонтова. Ну так вот, этот чиновник стишки писал. Попросит его Михаил Юрьевич почитать что-нибудь и хвалит, да так хвалит, что мы рады были бы себе языки пооткусывать, лишь бы свой хохот скрыть».

Известно, что первое сообщение о смерти Лермонтова в печать было действительно послано одним из «Атрешковых». А что касается «стишков», то читать их Лермонтову мог как Наркиз, который, возможно, писал не только статьи и брошюры, так и его брат Любим, который тоже «грешил рифмами». Так рядом с Наркизом начинает прорисовываться и фигура его брата.

Сходный эпизод встречаем и в воспоминаниях князя А. Васильчикова: «Раз какой-то проезжий стихотворец пришел к нему с толстой тетрадью своих произведений и начал их читать; но в разговоре, между прочим, сказал, что он едет из России и везет с собой бочонок свежепросольных огурцов, большой редкости на Кавказе: тогда Лермонтов предложил ему прийти на его квартиру, чтобы внимательнее выслушать его прекрасную поэзию, и на другой день, придя к нему, намекнул на огурцы, которые благодушный хозяин и поспешил подать. Затем началось чтение, и, покуда автор все более и более углублялся в свою поэзию, его слушатель Лермонтов скушал половину огурчиков, другую половину набил себе в карманы и, окончив свой подвиг, бежал без прощания от неумолимого чтеца-стихотворца».

Приведя этот отрывок из статьи А. И. Васильчикова «Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова», Э. Герштейн справедливо замечает: «Этот баснословный рассказ, долженствоваший, по замыслу Васильчикова, характеризовать „шаловливость“ Лермонтова, легко расшифровать, если мы решимся подразумевать под новоприезжим стихотворцем одного из братьев Атрешковых. Тогда поведение Лермонтова объяснится тем, что он был коротко с ними знаком; не исключено даже, что бабушка Лермонтова прислала ему гостинец через Атрешковых».

Вот тут уж речь идет, конечно, о Наркизе, поскольку доставка гостинца от бабушки, то есть выполнение поручения, было для него делом привычным. В Петербурге он занимался этим постоянно. Таким способом он проложил себе дорогу в высшие круги столичного общества и даже оказался близок ко двору, получив придворный чин камер-юнкера.

Фигуры братьев Тарасенко-Отрешковых неожиданно обнаруживаются и в самой гуще событий, последовавших за гибелью Лермонтова. Известно, какие напряженные переговоры вели друзья поэта с пятигорскими священниками относительно отпевания погибшего. Оказалось, что не были в стороне от них и Наркиз с Любимом. В уже упоминавшейся работе Э. Герштейн говорится: «Это выясняется из „рассказа очевидца“ „Похороны Лермонтова“. Автор сообщения кн. Н. Н. Голицын сопроводил его таким примечанием: „Этот рассказ (немного несвязный) записан много со слов очевидца и участника печального обряда Л. И. Т-о-О-ва 18 июня 1860 года “…Любим, в частности, сообщает: „Двое из нас отправились к священнику, и в разговоре с ним один из нас, указывая на своего приятеля, сказал: «Вот он может даже вам дать расписку, что вам за это ничего не будет: он камер-юнкер двора е. и. в.»“. Никто из известных нам участников этих хлопот не был камер-юнкером, кроме Наркиза Ивановича Тарасенко-Отрешкова. Очевидно, он был у священника с кем-то из друзей Лермонтова и вызвался дать гарантию от имени властей. Это очень похоже на знакомую нам по „Княгине Лиговской“ повадку Горшенкова».

В рассказе Любима можно найти интересные подробности о том, что происходило в Пятигорске вечером 15 июля:

«О дуэли Лермонтова знали весьма немногие. Лев Сергеевич Пушкин, его приятель, был тоже из числа не знавших о ней. Возвращаясь из Шотландки (немецкая колония близ Пятигорска), я встретил Пушкина на дрожках, который сказал мне, что из Железноводска в Пятигорск приехал к ним Лермонтов, который ездил туда на несколько дней брать ванны.

Перед вечером мы заехали к Монго-Столыпину, где было пять-шесть человек знакомых; оттуда верхом с братом отправились мы к источнику. В сумерки приходят сказать нам, что почти умирает Александр Бенкендорф (тогда еще юнкер, позднее женатый на Бернардаки). Встревоженные, подумали мы, не пристрелил ли его какой-нибудь черкес, так как он любил один на коне разъезжать по аулам. Но оказалось, что с ним только сделался обморок от излишней усталости в знойный день, потому что он ездил в горы… Пока мы были у него, прискакивает Дорохов и с видом отчаяния объявляет: „Вы знаете, господа, Лермонтов убит!“

Мы тотчас отправились на квартиру Лермонтова… Немногие бывшие там сидели молча, и, когда брат мой спросил: „Жив ли и где Лермонтов?“ – ему кто-то ответил: „Лежит убитый у себя в комнате“».

Все эти сведения особенно ценны для нас, во-первых, потому, что опубликованы гораздо раньше многих других – менее чем через тридцать лет после происходившего, а не через сорок – пятьдесят, как воспоминания Раевского, Арнольди и других. Во-вторых, Любим никак не был связан с описываемыми событиями, а значит, не имел намерения что-либо скрыть или исказить. Стало быть, сведения его максимально достоверны. Таким образом, мы получаем от, казалось бы, стороннего человека чрезвычайно ценные сведения о происходившем 15 июля в Пятигорске. И «неприметные» братья Тарасенко-Отрешковы оказываются, в некоторой степени, участниками околодуэльных событий, а главное – очень ценными их свидетелями.

Однополчанин, лейб-гусар А. Ф. Тиран (1815–1865)

Поступая в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, Михаил Юрьевич заранее выбрал полк, в котором хотел служить. Полк этот был самый блестящий даже среди гвардейских частей. Причем блестящий как в переносном, так и в самом прямом смысле, ибо это был лейб-гвардии Гусарский полк. Форменное обмундирование российских гусар вообще отличалось необыкновенной эффектностью – расшитый шнурами доломан, отороченный мехом ментик – куртка, носимая на одном плече, масса блестящих украшений и галунов. А у лейб-гусар форма была к тому же ярко-красного цвета, с золотым шитьем, с отделкой из белой кожи и бобрового меха.

Выпущенный в полк корнетом 22 ноября 1834 года, Лермонтов быстро влился в офицерскую семью, в которой оказался его однокашник по юнкерской школе Александр Тиран. До последнего времени биографических данных о нем не имелось, кроме дат его жизни. Но вот россиянка Инна Рау, живущая в Германии, исследуя свою родословную и обнаружив факт своего дальнего родства с Лермонтовым, нашла и родственные связи между семействами Лермонтовых и Тиранов. Объединив добытые ею сведения с тем немногим, что было известно об однополчанине Лермонтова, попробуем обрисовать его.

Родился Александр Франциевич Тиран в 1815 году. Его отцом был французский аристократ из Страсбурга Франциск Людовик (1777–1847), явно бежавший в Россию от Французской революции. В 1799 году он был назначен адъютантом петербургского военного губернатора графа П. А. Палена и вместе с ним стал одним из участников его заговора против царя Павла I. Мать Александра, Елизавета Филипповна Демут (1781–1837), была единственной дочерью и наследницей немецкого купца Филиппа-Якоба, хозяина знаменитого трактира и гостиницы «Демут» на набережной Мойки. Госпожу Демут-Тиран хорошо знали в великосветских кругах столицы. А одна из ее родственниц стала женой Пармена Матвеевича Лермонтова, сделав, таким образом, Михаила Лермонтова и Александра Тирана родственниками.

«…Он, есть основания думать, знал Михаила Юрьевича с детства, – пишет Инна Рау, стремясь сделать эту связь более прочной, – и отношения между ними не один десяток лет были близкими и по-родственному дружными, хотя без ссор не обходилось… В юнкерской школе, зная творческую гениальность Лермонтова и его осиротевшую, всегда мечущуюся душу, Александр Тиран насмешки его воспринимал не как таковые, а как плохое настроение друга. Умный Лермонтов быстро отходил, и добрые отношения между ними продолжались всю жизнь, как на Кавказе, так и в столице…

И Лермонтов, и Тиран родились в России, оба происходили из западноевропейских родов, отменно владели верховой ездой, вели светскую жизнь: вращались в парадных гостиных столицы, с юношеским восторгом влюбляясь, заводили романы, вместе пировали. Лермонтов и Тиран встречались в доме Карамзиных в Петербурге».

Некоторые основания для подобных утверждений есть. Так, в письмах С. Н. Карамзиной среди гостей их дома несколько раз упоминаются фамилии Лермонтова и Тирана, и нередко они стоят рядом. Но есть и серьезные сомнения в их дружеской близости. Еще в 1936 году журнал «Звезда» опубликовал статью известного лермонтоведа В. А. Мануйлова «Записки неизвестного гусара о Лермонтове». По косвенным данным Мануйлов установил, что автором записок, сохранившихся без подписи, является Тиран. Ныне рукопись находится в Пушкинском Доме, в фонде известного юриста и общественного деятеля Д. В. Стасова, где имеется также записка, сделанная, видимо, по рассказам А. Ф. Тирана, с которым Стасов был знаком: «Лермонтов был ужасно самолюбив и до крайности бесился, когда его не приглашали на придворные балы, а приглашали Тирана (тогдашнего его товарища по полку), и уж за это Тирану доставалось: он на него сочинял, разыгрывал, рисовал карикатуры и раз даже написал целую поэму, в которой сначала описывал его рождение, жизнь, похождения и, наконец, смерть. В конце нарисовал надгробный памятник и к нему эпитафию: „Родился шут //… Тиран // – А умер пьян (не помню средних слов)“».

Да, на дружбу это похоже мало.

Летом 1841 года Александр Тиран находился на Кавказе, будучи откомандирован сюда для участия в военных действиях, как и другие гвардейские офицеры. В начале июня несколько гвардейцев, участвовавших в военной экспедиции против горцев, были отпущены на Воды, чтобы отдохнуть от боевой жизни. Среди них был и Александр Тиран. Об их встречах в Пятигорске сведений не сохранилось, хотя однополчанин оставил записки, где тоже отзывался о Лермонтове нелучшим образом.

Но пусть Тиран и не был Лермонтову добрым другом, теперь, много лет спустя, мы все же должны быть благодарны лейб-гусару за то, что он на своих плечах нес тело своего однополчанина, провожая его в последний путь.

Однокашник Н. Ф. Туровский (1811–1884)

Однокашник Лермонтова по университетскому Благородному пансиону. Служил сначала в Петербурге, затем был директором Липецких минеральных вод, мировым судьей. В 1841 году, будучи чиновником, совершал служебную поездку по южным губерниям, Северному Кавказу и Крыму.

В своем «Дневнике поездки по России в 1841 году» Туровский рассказывает о Пятигорске того времени, сообщая немало любопытных деталей, а главное – вспоминает о своей встрече с Лермонтовым, состоявшейся незадолго до его гибели и проведенной в разговорах о прошлом и о поэзии. Слова «так провел я в последний раз незабвенные два часа с незабвенным Лермонтовым» позволяют предположить, что встреча была не единственной. Записи Туровского содержат и кое-какие малоизвестные моменты ссоры и дуэли, сообщаемые, правда, с чужих слов.

А теперь вернемся к «лермонтовской банде».

Снова о «лермонтовской банде»

Пишущие о ней обычно на «мелочи» внимания не обращают – для них в течение всего лета – со дня приезда и до дня дуэли – Лермонтов был окружен одними и теми же лицами и связан ними одними и теми же отношениями. А что увидим мы?

Оказывается, первым из друзей и приятелей Лермонтова открыл лечебный сезон Николай Соломонович Мартынов. 24 апреля в Моздоке ему была выписана подорожная до Пятигорска, где он решил поправить свое здоровье. Отвечая на вопросы следственной комиссии, он сообщает: «Я прибыл в город Пятигорск в конце апреля месяца для пользования водами… По приезде моем в Пятигорск я остановился в здешней ресторации и занялся лечением».

К середине мая в Пятигорске появился еще один участник будущих событий – Михаил Глебов. Он был тяжело ранен предыдущим летом, всю зиму лечился в грозненском госпитале и теперь был направлен долечиваться на Воды – подорожная из Моздока до Пятигорска ему была выписана 16 мая. Поселился он в доме, принадлежавшем семейству Верзилиных – в том, что предназначался для сдачи квартир внаем.

Лечение водами Глебову помогало мало – он продолжал ходить с рукой на перевязи. Мартынов же курс лечения ваннами в Пятигорске успешно завершил приблизительно к 23 мая. После этого уехал в Железноводск, чтобы продолжать лечение там. 27 мая Мартынов приобретает восемь билетов в Калмыцкие ванны. Как раз к этому времени в Пятигорске появились Лермонтов и Столыпин. Видимо, встреча у них состоялась, но после отъезда Мартынова Лермонтову почти не с кем было общаться, поскольку большинство его приятелей и друзей здесь еще не появились.

Время конца мая – начала июня расширило лермонтовское окружение. Именно тогда лечиться на воды прибыло семейство Арнольди. С правого фланга Кавказской линии приехали отпущенные на лечение декабристы, знакомые поэту, – в частности, Н. Лорер и М. Назимов. Главное же пополнение пятигорскому «водяному обществу» принесли офицеры из отряда Граббе, участвовавшие в операции по взятию аула Черкей. Часть их была отпущена для отдыха в Пятигорск. Кто мог быть среди них? Прежде всего это старый знакомый Лермонтова лейб-гусар А. Тиран и еще несколько командированных на Кавказ представителей гвардейских частей. Кроме того среди гвардейских офицеров, находившихся тем летом в Пятигорске, разные источники называют князя В. Барятинского, князей братьев Долгоруких, графа К. Ламберта, но время их приезда, да и сам факт пребывания нуждаются в уточнении. Были среди отпущенных и армейцы – в окружении Лермонтова оказался, в частности, юнкер А. Бенкендорф. В начале июня в Пятигорск приехал князь А. Васильчиков. Поселился он в доме В. И. Чилаева, который выходил фасадом на улицу. Вскоре после него появился и Сергей Трубецкой.

Последняя декада июня подарила Михаилу Юрьевичу несколько встреч с очень интересными лицами. 21 или 22 июня – наиболее вероятная дата приезда в Пятигорск Л. С. Пушкина, поскольку разрешение ехать к Кавказским Минеральным Водам дано ему командиром дивизии 18 июня. Видимо, очень скоро после этого в Пятигорске появился и М. В. Дмитриевский, который, по утверждению Н. И. Лорера, специально приехал сюда из Тифлиса, «чтобы с нами, декабристами, познакомиться». И поскольку знакомство это произошло через Л. С. Пушкина, оно могло состояться только после его прибытия. Стало быть, и Лермонтов, знакомый с Дмитриевским еще по Тифлису, стал встречаться с ним в последних числах июня.

Приблизительно в это же время на курорт прибыли из Петербурга братья Наркиз и Любим Тарасенко-Отрешковы, бывший однокашник Лрмонтова по университетскому благородному пансиону Н. Ф. Туровский, полковник С. Д. Безобразов, а также московский профессор И. Е. Дядьковский, который привез поэту гостинцы и письма от бабушки. Немаловажным событием этих же дней стало возвращение из Железноводска Мартынова после окончания там 26 июня курса лечения. Именно тогда он поселился в доме Верзилиных, рядом с Глебовым, по соседству с Лермонтовым, Столыпиным, Васильчиковым и Трубецким.

Таким образом, сам собой развеивается миф о том, что лермонтовская компания существовала в течение всего времени его пребывания в Пятигорске. Фактически она сложилась в окончательном виде лишь к концу июня, всего за несколько дней до отъезда Михаила Юрьевича в Железноводск. А главное – внимательный взгляд на лермонтовское окружение показывает: при всей своей общности оно вовсе не было однородным, а складывалось из нескольких «блоков». Различались они как по составу, так и по той роли, которую играли в жизни и судьбе поэта.

Наиболее тесный круг сложился из тех, кто жил по соседству с ним. На усадьбе Чилаева, кроме Столыпина, жили князь Васильчиков, его старый петербургский знакомый, и князь Трубецкой, который тоже приходился поэту родственником – после женитьбы одного из Столыпиных на его сестре. Рядом, стена к стене с главным чилаевским домом, находилось домовладение Верзилиных, где жили Глебов, полковник Зельмиц с семьей и, по некоторым данным, Лев Пушкин. Там же, окончив лечение в Железноводске, поселился и Мартынов. Именно эти люди имели самое непосредственное отношение к дуэли и всему тому, что ей предшествовало.

С другой стороны чилаевской усадьбы стоял дом Уманова – в нем квартировали однополчане Лермонтова – лейб-гусар Тиран и Арнольди из Гродненского гусарского полка. Они как бы тоже входили в состав «компании одного квартала», но в то же время находились немного в стороне.

В пределах того же квартала находился и дом, где жила семья Верзилиных. Три юных девицы привлекали в дом молодых людей, главным образом, из приезжих. Какое-то время Лермонтов был одним из завсегдатаев этого дома, как и его приятели, жившие рядом, – Трубецкой, Глебов, Васильчиков, Лев Пушкин. Сюда же любил по-соседски заглядывать полковник Зельмиц, который дружил с молодежью и был непременным участником многих вечеров, кавалькад, пикников. Вернувшись в Пятигорск, стал регулярно захаживать к Верзилиным и Мартынов. А вот, скажем, Арнольди никогда не бывал здесь, что он сам указывает в своих воспоминаниях. Нет сведений о посещениях дома Верзилиных и Столыпиным, Тираном, Безобразовым. Зато постоянно бывали в нем кавалеры, жившие в других кварталах, – юнкер Бенкендорф, поэт Дмитриевский, жених Аграфены Петровны поручик Диков. Так что компания здесь получалась вроде бы та же и в то же время не та.

В общество же, шумно пировавшее в Ресторации, вместе с другими соседями Лермонтова и поклонниками верзилинских «граций» могли входить и Столыпин, и Арнольди, и Тиран, и еще многие столичные приятели и знакомые Лермонтова – братья Долгорукие, Владимир Барятинский, Карл Ламберт, а также представители старшего поколения – Голицын, Безобразов, Манзей. Это – еще один «блок», отличающийся от «компаний одного квартала»…

Разнообразно и пестро выглядели те, кто окружал Лермонтова на бульваре. Не исключено, что с кем-то из них Михаил Юрьевич и распевал, дурачась, придуманные тут же шутливые куплеты о проходящих мимо дамах. Но попробуйте представить себе поющего о «кукушечках» и «цаплях» чопорного князя Васильчикова, «светского льва» Столыпина-Монго, фатоватого красавчика Мартынова, солидного полковника Безобразова! Или прошедших сибирскую каторгу декабристов, которым только-только возвратили офицерские чины. Между тем и декабристы составляли определенную часть лермонтовского окружения, как и люди никак не связанные друг с другом, – профессор И. Е. Дядьковский, братья Тарасенко-Отрешковы, приятель юности Н. Ф. Туровский.

Так кого же можно считать членами «лермонтовской банды»? Ведь, как видим, большинство знакомых, приятелей и даже друзей поэта сопровождали его не везде и всюду, а лишь в какие-то определенные моменты, оказываясь при других обстоятельствах совершенно в стороне.

Откуда вообще взялось это название? О «лермонтовской банде» или «ватаге» первым сообщил Н. Раевский – в своих воспоминаниях, которые были записаны и литературно обработаны писательницей В. Желиховской. Однако, как мы убедились, большинство сообщенных им сведений о лете 1841 года, мягко говоря, не соответствует действительности. Надо полагать, что и существование «лермонтовской банды» – плод воображения самого Раевского или его литературной обработчицы. Тем не менее этим понятием манипулируют многие исследователи и беллетристы, начиная с профессора Висковатова, не давая себе труда провести анализ лермонтовского окружения, подобный тому, который проделали мы с вами. А уже этот простой анализ позволяет считать: никакой «банды» или «ватаги» никогда не существовало. Просто к Лермонтову тянулись многие из гостей Пятигорска, зачастую никак не смыкаясь и не пересекаясь между собой.

Статисты и свидетели

Рассказывая о пятигорском окружении Лермонтова, П. К. Мартьянов отмечает: «Число лиц, теснившихся вокруг поэта, было велико; перечислить их всех, за неимением точных данных, невозможно, да и нет надобности, так как участие их в деле постановки и ведения драмы – темно или ничтожно».

Тем не менее, думается, стоит все же назвать всех известных нам по воспоминаниям, письмам и другим источникам гостей Пятигорска. Пусть даже у нас нет сведений о встречах или знакомстве большинства их с Михаилом Юрьевичем. С некоторыми он все же встречался и разговаривал, с другими мог просто перемолвиться словечком, кивнуть им при встрече или просто видеть их в последние дни своей жизни. Наконец, любой из них мог присутствовать на похоронах Лермонтова, проводить его в последний путь. Стало быть, все они тоже заслуживают нашего внимания.

Адлерберг А. Гвардейский офицер, приехавший в Пятигорск из экспедиции, о чем упоминает в своих воспоминаниях А. И. Арнольди.

Арнольди С. К. Мачеха А. И. Арнольди, жившая вместе с ним с доме Уманова, по соседству с усадьбой Чилаева. Ее встречи с товарищем пасынка вполне возможны.

Арнольди С. И. Сестра А. И. Арнольди. Жила там же и, конечно, не раз виделась с Лермонтовым. После его гибели именно у нее хранилась одна из копий портрета Лермонтова на смертном одре, подаренная братом.

Беляев А. П. Декабрист. Не исключены его встречи и беседы с М. Ю. Лермонтовым.

Беляев П. П. Брат А. П. Беляева, декабрист. Его встречи и беседы с М. Ю. Лермонтовым также вполне возможны.

Вегелин А. И. Декабрист, переведенный на Кавказ в Кабардинский пехотный полк. От него Н. И. Лорер узнал о смерти Лермонтова. В письме к сестре рассказал, с чужих слов, о ссоре и дуэли поэта, выразив сожаление, что секунданты не сумели предотвратить дуэль и закончить дело бутылкой шампанского.

Веригин. Неустановленный посетитель Вод летом 1841 года, упоминаемый в книге П. К. Мартьянова.

Волков П. В. Упоминается П. К. Мартьяновым как персонаж стихотворного экспромта Лермонтова «Слишком месяц у Мерлини…» по имени Пьер. Но, возможно, это и Петр Аполлонович Волков – в прошлом студент Московского университета, в 30-е годы гусарский штаб-ротмистр, воевавший на Кавказе и в 1837 году перешедший в Нижегородский драгунский полк. Впоследствии – прославленный генерал. Стало быть, он мог быть одним из боевых товарищей Лермонтова.

Галафеев А. В. Генерал-лейтенант, командир 20-й пехотной дивизии. В экспедиции 1840 года командовал Чеченским отрядом, в штаб которого был определен Лермонтов. За храбрость и мужество, проявленные Лермонтовым в бою, Галафеев представил его к награде и ходатайствовал о переводе в гвардию. 23 декабря 1840 года А. В. Галафеев был отправлен на 4 месяца в отпуск по болезни. Проводил его на Кавказских Минеральных Водах. 4 марта 1841 года отпуск был продлен до 1 ноября. Но и в феврале 1842 года Галафеев находился на Водах, поскольку запись в «Брачной книге» горячеводской церкви, сделанная 6 февраля 1842 года, отмечает, что генерал-лейтенант А. В. Галафеев был свидетелем на свадьбе Н. В. Дикова и А. П. Верзилиной. Факт его участия в свадьбе свидетельствует о близости к семье Верзилиных. Будучи достаточно хорошо знакомым с Галафеевым по службе, Лермонтов вполне мог общаться с ним и летом 1841 года, но никаких сведений на этот счет не имеется.

Егершильд. Поручик лейб-гвардии Московского полка. Один из посетителей Вод.

Елагин. Неустановленный посетитель Вод летом 1841 года, упоминаемый в книге П. А. Висковатова.

Заливкин. Неустановленный посетитель Вод летом 1841 года, упоминаемый в воспоминаниях А. Арнольди.

Иваницкий И. П. Неустановленный посетитель Вод летом 1841 года, упоминаемый в книге П. К. Мартьянова.

Иловайский. Поручик Лейб-Казачьего полка. Один из посетителей Вод.

Креницин А. И. Упоминается П. К. Мартьяновым как один из посетителей дома Верзилиныых. По данным Е. И. Яковкиной, прапорщик 18-го Егерского полка, разжалованный в солдаты за бунт в Пажеском корпусе.

Мейер А. Находился в Пятигорске летом 1841 года, сделал приписку на письме П. Т. Полеводина. Никаких сведений о нем не имеется.

Мацнев. Гвардейский кирасир, находился летом 1841 года в Пятигорске. В воспоминаниях А. Арнольди характеризуется как крупный игрок в карты. Рисунок неизвестного художника изображает его вместе с князем В. С. Голицыным за карточным столом.

Мекцинский. Полковник, находился летом 1841 года в Пятигорске, что отмечается в воспоминаниях А. Арнольди.

Милс Генри. Полковник английской службы. Известнейший игрок, часто посещавший Воды. Упоминается Н. Раевским.

Молчанов Н. Автор письма к Пассеку с сообщением о дуэли и встречах Лермонтова с Дядьковским.

Мусина-Пушкина П. П. Младшая из сестер Мусиных-Пушкиных. Впоследствии вышла замуж за С. Д. Лисаневича.

Назимов М. А. Декабрист. Неоднократно общался с М. Ю. Лермонтовым, описал свои беседы с ним в своих воспоминаниях.

Назимов. Полковник лейб-гвардии Семеновского полка. Мог находиться в Пятигорске летом 1841 года.

Нейдгард. Поручик лейб-гвардии Московского полка. Мог находиться в Пятигорске летом 1841 года.

Неклюдов К. В. Неустановленный посетитель Вод летом 1841 года, упоминаемый в книге П. Мартьянова как один из пятигорских знакомых Лермонтова.

Ноорд К. Х. Военный врач, с которым Лермонтов познакомился в отряде Галафеева. Находился летом 1841 года в Пятигорске и позднее рассказал о гибели поэта Ф. Боденштедту.

Обыденная. Тетка Е. Быховец. Пятигорский краевед Л. Н. Польский предполагает, что она могла быть дочерью члена правления Кавказской области П. С. Обыденного. Выехав 15 июля вместе с племянницей в Железноводск, она могла видеться там с Лермонтовым, а также обедать с ним на обратном пути в ресторанчике Рошке.

Орехов. Неустановленный посетитель Вод летом 1841 года, упоминаемый в книге П. А. Висковатова.

Орлова Е. П. (в девичестве Мусина-Пушкина). Жена генерала И. А. Орлова, в то время походного атамана казачьих полков при Отдельном Кавказском корпусе. Знатокам истории Пятигорска больше знаком его отец – генерал-майор А. П. Орлов, на средства которого был построен Дом для неимущих офицеров.

Полеводин П. Т. Автор письма о дуэли Лермонтова. Личность ни его самого, ни адресата его письма исследователям установить пока не удалось. Известно только, что он петербуржец, приехал лечиться в Пятигорск в начале июня. С лицами из окружения Лермонтова, как предполагают комментаторы его письма, лично знаком не был, пользовался сведениями из вторых рук. В его письме интересны резко отрицательная характеристика Мартынова, описание некоторых обстоятельств ссоры и дуэли, а также тот факт, что Лев Пушкин обедал в тот день с Лермонтовым в Шотландке, но о дуэли не знал. А узнав, сказал, что дуэль можно было предотвратить, если бы секунданты были не мальчики.

Полуэктов. Тайный советник, лечившийся летом 1841 года в Пятигорске. Упоминается в книге П. К. Мартьянова.

Прянишникова М. А. Тетка (по другим данным – двоюродная сестра) Е. Быховец, жившая с племянницей в доме Стенковской, напротив дома Верзилиных. На правах дальнего родственника Лермонтов бывал у них в гостях.

Ржевский В. К. Московский чиновник, лечившийся в Пятигорске летом 1841 года. Рассказывал Т. А. Бакуниной, что видел убитого Лермонтова.

Рихтер. Молодая приятельница или родственница Е. П. Орловой, приехавшая и жившая вместе с ней. Упоминается в воспоминаниях А. Арнольди.

Розен. Барон, посетитель Вод летом 1841 года.

Родионова А. М. Приехала с семьей Арнольди, видимо родственница или близкая знакомая. Упоминается в воспоминаниях А. Арнольди.

Сатин. Неустановленный посетитель Вод летом 1841 года, упоминаемый в книге П. К. Мартьянова.

Свечин. Управляющий Саратовской палатой, находившийся на Водах. Упоминается в воспоминаниях А. Арнольди.

Сергеев. Титулярный советник, по-видимому знакомый Лермонтова, – они вместе покупали билеты на ванны.

Тимирязев. Неустановленный посетитель Вод летом 1841 года, упоминаемый в книге П. К. Висковатова.

Толстой. Граф. Упоминается П. К. Мартьяновым как один из пятигорских знакомых Лермонтова.

Тутолмин. Отмечен П. К. Мартьяновым как один из посетителей дома Верзилиныых. Никаких сведений о нем не имеется.

Фитингоф. Полковник по кавалерии. Находился летом 1841 года в Пятигорске, что сообщается в воспоминаниях А. Арнольди.

Фрейтаг Р. К. Полковник, командир Куринского полка, привезен в Пятигорск тяжелораненым, о чем упоминает в своих воспоминаниях Н. Лорер, довольно хорошо с ним знакомый.

Хомутов И. П. Ставропольский гражданский губернатор. О его приезде на Воды летом 1841 года упоминает в своих воспоминаниях Н. Лорер, встречавшийся с ним в Пятигорске.

Чарыков А. М. Офицер 20-й Артиллерийской бригады. Знакомый Лермонтова, с которым они встречались в Ставрополе, а также в Пятигорске летом 1841 года. Оставил воспоминания, где описал эти кратковременные встречи, а также свое посещение квартиры поэта вскоре после его гибели, где он не увидел желающих проститься с телом. Кроме этого, каких-либо данных об их общении не имеется.

Черкасов А. И. Декабрист, собиратель фольклора. По мнению Е. Яковкиной, частый гость в квартире Лермонтова.

Шаховской. Князь. Упоминается П. К. Мартьяновым как один из посетителей Вод летом 1841 года.

Шведе Роберт (Альберт-Константин) Константинович (Евстафиевич). Русский художник, двоюродный брат М. И. Цейдлера, сослуживца Лермонтова по Гродненскому гусарскому полку. В качестве учителя рисования сопровождал летом 1841 года семейство Арнольди на Кавказские воды. Вероятно, был знаком и встречался с Лермонтовым, поскольку жил по соседству, в доме Уманова, где поэт часто бывал. Шведе дважды написал портрет Лермонтова на смертном одре – по заказу А. Столыпина, а также по просьбе А. Арнольди, который подарил эту работу своей сестре.

Эристова. Княгиня из Тифлиса. О ней пишет П. К. Мартьянов как о персонаже стихотворного экспромта Лермонтова «Слишком месяц у Мерлини». Не исключено их знакомство, но подтверждений тому, кроме эпиграммы, нет.

Группа лиц, упоминаемых в воспоминаниях, но не названных по имени:

Военный доктор сомнительной репутации и его сестры – воспоминания А. Арнольди.

Возлюбленная М. Дмитриевского («карие глаза») – воспоминания Н. Лорера.

Дж. В. В. – этими инициалами Н. Туровский называет какого-то петербургского приятеля.

Племянница губернатора Хомутова – воспоминания Н. Лорера.

Старушка-мать тайного советника Полуэктова и его дочери – в книге П. К. Мартьянова.

Не забудем и о слугах…

Да, не стоит о них забывать. Хотя, конечно, никакой роли в дуэльных событиях не сыграли, но некоторые оказались в какой-то мере причастными к ним. А главное, они играли немаловажную роль в пятигорской жизни Лермонтова и тех представителей из его окружения, которые захватили на Кавказ своих крепостных «людей». «Ничтожность» этих фигур позволила и некоторым мемуаристам, и более поздним авторам весьма небрежно обращаться с ними. Нередко путали, кто кому принадлежал, по своему усмотрению определяли их возраст и т. д. Во избежание подобных ошибок кратко охарактеризуем тех, о ком имеются хотя бы некоторые данные.

Перечень их завершит наш список гостей Пятигорска.

Соколов Иван Абрамович, 20 лет, – камердинер М. Ю. Лермонтова. В день дуэли находился в Железноводске.

Вертюков Иван Николаевич, 23 года, – кучер М. Ю. Лермонтова. Вместе с Ильей Козловым привез тело Лермонтова с места дуэли в его пятигорскую квартиру.

Саникидзе Христофор – помощник камердинера Лермонтова. Крепостной человек хозяина усадьбы В. И. Чилаева. Согласно свидетельствам, очень «убивался», узнав о смерти Лермонтова. Впоследствии оставил воспоминания, где очень вольно трактовал события лета 1841 года, в том числе и дуэли Лермонтова с Мартыновым.

Повар Лермонтова – видимо, нанятый в Пятигорске. Имя и фамилия неизвестны.

Козлов Илья, 21 год, – камердинер Мартынова. Вместе с кучером Иваном Вертюковым привез тело Лермонтова с места дуэли на пятигорскую квартиру.

Смирнов Илья Алексеевич – повар Н. С. Мартынова.

Козлов Ермолай, 14 лет, – «казачок» Мартынова.

Самойлов Алексей – слуга А. И. Васильчикова.

Николай – слуга Н. П. Раевского. Согласно воспоминаниям Раевского, был послан им в помощь перевозившим тело Лермонтова. Но свидетельство это не соответствует действительности.

Судаков Михаил – слуга А. И. Арнольди. Вечером после дуэли сообщил хозяину о дуэли и о том, что Лермонтова якобы привезли раненого.

Повар семьи Арнольди.

Лакей П. И. Магденко.

Повар П. И. Магденко.

Слуга М. П. Глебова.

Жили тогда в Пятигорске

Домохозяева

Мы убедились, что окружение Лермонтова в его последнее лето составляли, главным образом, такие же, как и он, гости Пятигорска. И в то же время известно немало местных жителей, чьи имена связаны и с самим поэтом, и с трагическими событиями 15 июля. Чтобы познакомиться с ними, пройдем по улицам курортного городка.

Как мы помним, в Пятигорске начала 40-х годов XIX века было около четырехсот домов, домиков, домишек. А жителей насчитывалось, по разным источникам, от 1797 до 2324 человек. Причем мужчин было в два раза больше, чем представительниц слабого пола. Это и понятно, ведь более половины тогдашних пятигорчан составляли «нижние чины» различных воинских подразделений. Среди остальных преобладали купцы и мещане. А всего чиновников, офицеров, врачей и членов их семей проживало в Пятигорске около пятисот. Конечно, далеко не все они были домовладельцами. В Горячеводской долине и у подножия Машука, где в основном и селились эти самые «благородные особы», насчитаем всего около полусотни усадеб. Среди их хозяев мы и будем, в первую очередь, искать интересующих нас лиц.

Начнем с Горячеводской долины, где зарождался Пятигорск. В числе ее жителей увидим пионеров, первопроходцев, прибывавших на далекую южную окраину Российского государства в ту пору, когда она была почти не обжитой.

Одним из первых построил свои дома на Горячих Водах георгиевский аптекарь И. М. Соболев. Правда, к Лермонтову ни он сам, ни его родные, унаследовавшие домовладение, никакого отношения не имели. А вот по соседству стояла усадьба широко известной на Кавказе семьи Хастатовых, связанной с Лермонтовым родственными узами. Вдова генерала Хастатова, Екатерина Алексеевна (1775–1830), славилась своим бесстрашием. Ее имение Шелкозаводское на Тереке столь часто подвергалось нападениям горцев, что хозяйка перестала обращать на них внимание. Проснувшись ночью от звуков набата, Екатерина Алексеевна спрашивала только, не пожар ли? Услышав, что не пожар, а набег, она тут же поворачивалась на другой бок и засыпала. Поэтому от своих близких Екатерина Алексеевна получила прозвище «авангардная помещица».

Пятигорская усадьба Хастатовой находилась в самой верхней части Горячеводской долины, там, где ныне стоят изящные корпуса Пушкинских ванн. И усадьба эта, и ее владелица интересны нам в первую очередь тем, что именно здесь летом 1825 года поселилась родная сестра Хастатовой, Е. А. Арсеньева, со своим внуком Мишей Лермонтовым, которого она привезла лечиться на Воды. А еще есть сведения, что и весной 1841 года Лермонтов со Столыпиным какое-то время жили в одном из домов хастатовской усадьбы. Самой Екатерины Алексеевны к тому времени уже не было в живых, усадьба принадлежала ее сыну, Акиму Акимовичу.

Отдельного рассказа требует и семья Мерлини, жившая в очень приметном месте – между домом Орлова и Скорбященской церковью. Глава семьи, Станислав Демьянович Мерлини (1775–1833), был сыном итальянца, придворного архитектора польского короля Станислава Понятовского, в честь которого и получил свое имя. Начав службу в Польше, он позже поступил в лейб-гвардии Преображенский полк, а с 1810 года находился на Кавказе – командовал дивизией, выполнял различные важные поручения. Так, ему пришлось встречать доставленное из Персии тело убитого там Грибоедова. В 1830 году Станислав Демьянович был переведен из Грузии на Северный Кавказ, но еще в 1820 году генерал с супругой решили обзавестись жильем на Горячих Водах. И, разумеется, ему, имевшему самый высокий чин среди желавших там жить, достался продающийся губернаторский дом. Здесь он провел остаток жизни и скончался в 1833 году в чине генерал-лейтенанта.

Супруга генерала, Екатерина Ивановна (1793–1858), получила на Кавказских Водах широкую известность благодаря своему решительному, отнюдь не женскому характеру, толкавшему ее на весьма экстравагантные поступки. Так, рассказывали, что однажды, уже после смерти мужа, находясь в Кисловодске во время набега горцев, генеральша примчалась в крепость – верхом, одетая по-мужски, с шашкой и нагайкой, и принялась командовать артиллерийским огнем. А. С. Пушкин, даже не зная об этом, назвал Екатерину Ивановну «генерал-баба» и собирался сделать ее, вместе с супругом, персонажами своего «Романа на Кавказских Водах». Его неосуществленный замысел послужил основой для повести «Капитанская дочка», где чета Мерлини превратилась в супругов Мироновых.

Дом Мерлини был одноэтажным и покрыт камышом, зато сложен из камня и, как отмечали современники, отличался «по красоте архитектуры и своей величине» (сломали его уже в 70-е годы XX века при строительстве Центральной питьевой галереи). Биограф Лермонтова П. Мартьянов писал: «…открытым домом считался дом генеральши Екатерины Ивановны Мерлини. По рассказу Н. П. Раевского: „…мы часто бывали у генеральши Катерины Ивановны Мерлини, героини защиты Кисловодска от черкесского набега“».

Доверяя этому рассказу, некоторые лермонтоведы, в частности С. И. Недумов, пытались найти оправдание подобным визитам в картинной галерее и богатой конюшне, которые якобы привлекали Лермонтова в дом генеральши. Но подумаем: зачем нужны были чужие лошади Михаилу Юрьевичу, имевшему двух собственных прекрасных скакунов? Что касается картин, то сам же Недумов, описывая дом Мерлини, отмечает слишком малую их стоимость при официальной оценке – свидетельство невысоких художественных достоинств этих «произведений искусства», которые вряд ли могли заинтересовать поэта. Но о том, что он все-таки мог бывать в доме генеральши, свидетельствует приписываемый Лермонтову экспромт «С лишком месяц у Мерлини…».

О посещениях дома генеральши Михаилом Юрьевичем Раевский явно слышал в разговорах пятигорчан, видимо вовсе не считавших, что существовал какой-то антагонизм между Екатериной Ивановной Мерлини и лермонтовской компанией. Зато биографы поэта, а за ними и исследователи XX столетия не только записали генеральшу в ярые враги Лермонтова, но сделали ее главой желавших погубить поэта «мерлинистов» и даже… агентом жандармов. Основанием для подобных утверждений послужила история доктора Майера и поручика Палицина. Суть ее такова: весной 1834 года высокие столичные инстанции стали получать донесения о непозволительном вольнодумстве практикующего в Пятигорске доктора и лечащегося здесь поручика – упоминались крамольные стихи, возмутительные рисунки, сомнительная переписка. Назревало крупное политическое дело. Но шеф жандармов Бенкендорф, внимательно разобравшись, прекратил его. Оказалось, что в основе донесений лежат сплетни, поступившие от генеральши Мерлини, желавшей опорочить Палицина. Конечно, история эта Екатерину Ивановну отнюдь не красит, но все же не дает никаких оснований считать генеральшу ярым врагом Лермонтова и агентом III Отделения.

Рассказ об интересных нам обитателях Горячеводской долины продолжим у дома, стоявшего тогда неподалеку от Скорбященской церкви и принадлежавшего семье священнослужителей Александровских. Родоначальником ее был Малахий Александрович Александровский (ок. 1774 – не позднее 1830). По старинке его называли «протопопом» – позже этот священнический сан стал именоваться протоиерей. Малахий Александрович служил еще в храме Георгиевска и, очень возможно, был приглашен в Пятигорск, когда здесь появилась так называемая «походная церковь».

Представитель второго поколения Александровских, Павел Малахиевич (1808–1866), родился в Георгиевске. Получил образование в Астраханской духовной семинарии и по окончании ее был направлен служить в казачьем храме станицы Горячеводской, а затем переведен в пятигорскую Скорбященскую церковь, где, надо полагать, сменил отца. Когда в Пятигорске было открыто мужское городское училище, он стал там священнослужителем и преподавателем Закона Божия.

Супруга Павла Малахиевича, Варвара Николаевна (? – ок. 1890), была дочерью горячеводского станичного почтмейстера. Она славилась своей красотой и, по свидетельству священника Василия Эрастова, вечно была окружена толпою поклонников из приезжих офицеров. Получив неплохое приданое, она растратила все деньги на развлечения – балы, маскарады, кавалькады, поскольку была большой их любительницей.

Мы хорошо знаем, что Лермонтов был человеком верующим. И несомненно, не раз посещал Скорбященскую церковь, но сейчас трудно сказать, знал ли он пятигорских священников и, соответственно, был ли сам им знаком. Зато можно с полной уверенностью говорить о том, что после своей гибели он сделался хорошо известен обоим священнослужителям – Василию Эрастову (с ним мы познакомимся очень скоро), и Павлу Александровскому, которому пришлось соприкоснуться с дуэльными событиями еще накануне поединка. Дело в том, что в доме Александровских квартировал Руфин Иванович Дорохов, который, как считают некоторые, принимал активное участие в преддуэльных событиях. Накануне дня дуэли он якобы просил у о. Павла лошадь, которую тот дал с большой неохотой. Предполагают, что на ней Дорохов собирался ехать к месту поединка. Обо всем этом рассказала Варвара Николаевна, опубликовавшая свои воспоминания в журнале «Нива» в 1885 году.

Теперь, покинув Горячеводскую долину, отправимся к подножию Машука, где найдем усадьбу Алексея Федоровича Реброва (1778–1862). Вот уж кого с полным правом можно называть первопоселенцем Кавказских Минеральных Вод! Ведь прибыл он сюда совсем молодым человеком еще в конце XVIII века и навсегда связал свою судьбу с этим краем. Большой знаток Кавказа, Ребров многое сделал для хозяйственного освоения северо-кавказских земель.

В Кисловодске Ребров построил большой дом, где на протяжении нескольких десятилетий останавливались все мало-мальски известные личности, посещавшие кавказские курорты. Широко известен этот дом стал благодаря тому, что был описан в романе М. Ю. Лермонтова, который жил там летом 1837 года. Усадьба Реброва в Пятигорске, располагавшаяся на углу улиц Большой Дворянской и Нижнего переулка (теперь улицы Карла Маркса и Красноармейская), менее известна, хотя людская молва утверждает, что именно в ней останавливался летом 1820 года А. С. Пушкин, приехавший на воды с семейством генерала Раевского.

Что же касается отношений Лермонтова и семьи Ребровых, то тут, конечно, было бы очень заманчиво протянуть ниточку, связывающую их имена, что, кстати сказать, кое-кто и делает. Но послушаем одного из биографов Реброва, В. Смолякова: «Немало читаешь в исследованиях о Реброве, что он был дружен с Лермонтовым, Пушкиным, Раевскими… Скорее, это преувеличение… но, поскольку они жили в его кисловодском доме, боюсь сказать, для него имели интерес как постояльцы. Да и возрастной барьер здесь был помехой, наверное, как и провинциализм Реброва. В многочисленных письмах Реброва нет и намека на какие-то отношения с великими современниками. Думаю, что для него это были просто молодые люди, офицеры и гражданские чины».

Теперь – о дочери Алексея Федоровича, Нимфодоре, более известной под именем Нина. Будучи по возрасту всего на два года старше Лермонтова (родилась в 1812 году), она летом 1837 года вполне могла привлечь внимание Михаила Юрьевича, особенно в Кисловодске, где им довелось жить рядом, в усадьбе ее отца. Не исключено, что ее личность оказала некоторое влияние на создание образа княжны Мери (например, сцена, когда Печорин спускается от Веры и через неплотно задернутые шторы видит сидящую на постели княжну). Вот, пожалуй, и все, что связывало их в реальности.

Зато имена обоих обрели тесную связь в мистификации П. П. Вяземского «Письма Омер де Гелль», где Нина Реброва фигурирует как возлюбленная Лермонтова, на которой он якобы даже собирался жениться. Причем речь идет о 1840 годе, когда Нина Алексеевна уже была замужем за жандармским офицером Юрьевым и имела детей. Придуманную Вяземским историю о соперничестве Ребровой и Омер де Гелль за любовь Лермонтова описал в своей книге биограф Лермонтова П. А. Висковатов, который к тому же перепутал отца Нины с его братом, доктором Я. Ф. Ребровым.

Но мы этой ошибки не допустим, а о докторе Реброве поговорим чуть позже. Сейчас же – знакомство с Василием Дмитриевичем Эрастовым (1814–1903).

На плане Пятигорска начала 30-х годов в соседнем с усадьбой Реброва квартале мы видим пустующий участок. На нем очень скоро появятся дома, построенные этим священником. Пока же недавно приехавший в Пятигорск отец Василий живет с супругой на квартире тут же, неподалеку. Конечно, первопоселенцем Эрастова не назовешь, но старожилом Пятигорска он в конце концов стал.

Более полувека служил о. Василий городу и его жителям – крестил приходящих в этот мир новорожденных, венчал вступавших в семейную жизнь влюбленных, провожал в последний путь умерших, освящал новостройки и открывавшиеся заведения, старался спасти заблудшие души заключенных и проповедовал слово Божие юным школярам. И когда, почти девяностолетним, он скончался, гроб был завален цветами, и на кладбище его провожал чуть ли не весь город. Но всего три месяца спустя, в канун очередной годовщины со дня гибели Лермонтова, когда местная газета начала печатать воспоминания протоиерея Василия Эрастова, редакция не преминула отметить, что «главный их интерес заключается во всем том, что имеет отношение к М. Ю. Лермонтову и к знаменитому отказу о. Эрастова хоронить поэта». Да, именно этим отказом он, в первую очередь, и прославился.

Пытаясь освободиться от своей почти Геростратовой славы, о. Василий писал воспоминания, давал интервью и сам выступал в печати, доказывая, что в июле 1841 года поступил согласно своей совести и долгу священнослужителя и не видит в своем поведении ничего дурного. Но указ Кавказской духовной консистории из найденного в архиве ставропольского кафедрального собора «Дела о погребении Лермонтова» неопровержимо свидетельствует: начатое по доносу второго священника Скорбященской церкви Пятигорска о. Василия Эрастова «Дело» закончилось приговором, согласно которому настоятель пятигорского храма священник Павел Александровский был оштрафован «за проведение в церковном облачении тела поручика Лермонтова». А самого Лермонтова, как значилось в рапорте священника Эрастова, надо было палачу привязать веревкою за ноги, стащить «в бесчестное место» и там закопать.

Откуда такая патологическая ненависть к человеку, которого, по словам самого же Эрастова, он видел всего один раз, да и то мельком? Думается, немаловажную роль тут сыграло происхождение будущего священника. Сын деревенского дьякона, с трудом добившийся священнического сана, он вдруг оказался в вечно праздничной обстановке курорта. Ежедневно, особенно к вечеру, город наполнялся нарядной гуляющей публикой, среди которой выделялись блестящие гвардейские офицеры в ярких мундирах, непринужденно любезничавшие с приезжими и местными дамами.

Дамы, по его собственному признанию, очень волновали молодого человека. И потому в его отношении к приезжим офицерам явно преобладала зависть скромного, небогатого начинающего священника к блестящим сверстникам – баловням судьбы, которым доступны все радости жизни. И, надо полагать, узнав, что среди них особенно выделялся некий Лермонтов, отец Василий, даже не зная его, ощутил особую неприязнь к этому столичному счастливчику. Она многократно усилилась после греховного, с точки зрения ортодокса-священника, поступка – участия в дуэли, на которой он погиб.

Движимый злобой и завистью, Эрастов тут же написал кляузу на своего коллегу и в дальнейшем очень дурно отзывался о погибшем поэте. Даже через полвека после дуэли он говорил И. И. Дроздову, сыну известного пятигорского медика: «Лермонтов был злой, дрянной человек и погиб смертью, причисленной законом к самоубийству». Словом, «смиренный маленький попик», как Эрастов сам себя характеризует, постарался отомстить великому поэту.

В непосредственной близости к будущей усадьбе Эрастова расположен заповедный Лермонтовский квартал, в центре которого находится маленький домик под камышовой крышей – последний приют поэта. О его хозяине – немного позже, пока же – о других строениях.

В северо-восточном углу квартала стоит двухэтажный дом, который построил коллежский асессор Василий Уманов в начале 20-х годов. Летом 1841 года в нем жили однополчане Лермонтова – А. И. Арнольди, по Гродненскому гусарскому полку, и А. Ф. Тиран, по лейб-гвардии Гусарскому. Лермонтов не раз приходил туда – и в гости к приятелям, и для того, чтобы послушать игру на фортепиано также квартировавшей в просторном доме Уманова Александры Филипповны Бетаки – дочери плац-майора Унтилова и супруги пятигорского полицмейстера. Незадолго до дуэли, уезжая в Железноводск, Лермонтов подъехал к окну, около которого рисовал Арнольди, и простился с приятелем.

Заканчивая наш поиск домовладельцев Пятигорска, связанных с Лермонтовым и его окружением, отметим еще нескольких хозяев усадеб, расположенных в непосредственной близости к заповедному кварталу. Прямо напротив эрастовской усадьбы, на углу Большой Средней и Верхнего переулка (ныне ул. Карла Маркса и ул. Буачидзе), стоял домик «девицы Стенковской», где снимали квартиру Екатерина Быховец и ее родственница Обыденная.

Выше, по улице Большой Средней, находилось домовладение чиновницы Ильиной – в нем, по свидетельству А. Арнольди, поселились жена генерала Орлова и ее хорошенькие сестры – Ида и Поликсена Мусины-Пушкины, с которыми связаны встречи Лермонтова в последние дни пред дуэлью. К сожалению, неизвестно, где квартировали другие знакомые Лермонтова – юнкер Бенкендорф, поэт Дмитриевский. Но ясно, что жили они где-то поблизости, поскольку постоянно бывали у Верзилиных.

Хозяин «последнего приюта»

Рядом с маленьким домиком, где летом 1841 года Лермонтов снимал квартиру, на той же усадьбе стоит еще один дом, выходящий фасадом на улицу. В нем жил со своей семьей домовладелец Василий Иванович Чилаев (1798–1873). Он интересен нам как человек, волею судьбы оказавшийся довольно близко связанным с Лермонтовым и его окружением. Понимая, в отличие от других пятигорских обывателей, значение личности своего постояльца, Василий Иванович собирал все имеющее к нему отношение – данные о жизни в то последнее лето, стихотворные экспромты, им написанные, вещи, оставшиеся после гибели. Сумел раздобыть даже документы, касавшиеся приезда Лермонтова в Пятигорск и судного дела о дуэли. Все это бережно хранил почти тридцать лет и, в конце концов, передал писавшему биографию поэта П. К. Мартьянову.

Все ли, связанное с уважаемым Василием Ивановичем, нам ясно? Увы, далеко не все! Так, в одном из современных документов его называют «офицером Кабардинского егерского полка», а в «Высочайшем приказе» об очередном назначении указано «состоящий по кавалерии капитан Чилаев». Мы знаем, что капитанами кавалеристы могли быть только в драгунских полках – в остальных вместо капитанов были ротмистры. А драгунский полк на Кавказе имелся лишь один – Нижегородский. Стало быть, Чилаев служил в его рядах. Это, кстати, вполне согласуется с указанием в одной из биографических справок, что он воевал под командой А. Чавчавадзе, который в течение нескольких лет возглавлял знаменитый полк.

Другая «закавыка». В справочных изданиях указываются годы жизни Чилаева – 1798–1873. А в «Некрополе нескольких мест Кавказа», выпущенном в 1913 году, встречаем надпись, видимо скопированную с могильной плиты, которая гласит: «Отставной майор Василий Иванович Чилаев, 64 л. + 1873 г. Июня 1 Пятигорск». Выходит, хозяин «Домика» родился в 1809 году? Но как он тогда мог с 1816 года (дата, указанная в справочных изданиях) участвовать в экспедициях против горцев, походах в Турцию и Персию, воевать под командованием Чавчавадзе, а также Ермолова, Вельяминова, Сталя? Да еще иметь боевые награды и шпагу с надписью «За храбрость»? Непонятно!

И еще загадка. Считается, что Чилаев был женат на младшей дочери Василия Тимофеевича Уманова, своего соседа. Стало быть, его жена должна иметь отчество Васильевна. Но в материалах С. И. Недумова, отличавшегося необыкновенной скрупулезностью и точностью в обращении с документальными фактами, находим, что жену Чилаева звали… Антонина Тимофеевна. Значит, она сестра, а не дочь Уманова?

А вот вопрос, казалось бы, совсем простой, но, тем не менее, очень важный для нашего знакомства с Чилаевым: какую должность он занимал летом 1841 года? «Плац-адъютант пятигорского комендантского управления», – говорит Мартьянов. «Плац-майор (с янв. 1841 г.), служивший в пятигорской военной комендатуре», – утверждает «Лермонтовская энциклопедия». Так плац-адъютант или плац-майор? Несмотря на сходное звучание, это разные должности. А самое интересное – что лица, их занимавшие, нам хорошо известны: плац-адъютантом пятигорской комендатуры был поручик А. Г. Сидери, а плац-майором – подполковник Ф. Ф. Унтилов.

Кем же тогда был Чилаев? К счастью, узнать это помогает строка «Высочайшего приказа» от 3 января 1838 года: «Назначается пятигорский плац-адъютант, состоящий по кавалерии, капитан Чилаев командиром арестантской № 42-го (видимо, следует читать „номера сорок второго“) роты инженерного ведомства». Вот так: командир арестантской роты! Она явно располагалась в Пятигорске, иначе Чилаев вряд ли согласился бы на это назначение. Ведь совсем недавно он, женившись здесь, купил у родственников жены усадьбу с домиком, построил во дворе еще один – тот самый, знаменитый «средний» дом – и неплохо зарабатывал, сдавая квартиры приезжим. Командир арестантской роты находился в подчинении коменданта и, конечно, часто бывал там. Плац-адъютантом его стали называть, вероятно, в более поздние времена, узнав, что он когда-то действительно исполнял эту должность. Плац-майором же именовали, путая должность с чином, – видимо, к 1841 году Чилаев уже дослужился до майора.

Но это все мелочи, которыми можно пренебречь. А вот отношения Чилаева со своим постояльцем!.. Некоторые биографы Лермонтова уверены, что Василий Иванович вел двойную игру: относился к Лермонтову с неприязнью, и даже просил священника освятить квартиру, где поэт будто бы предавался оргиям с друзьями. И в то же время собирал о нем материалы. Зачем? Упирая на то, что Чилаев слишком хорошо знал подробности жизни Лермонтова, кое-кто из этого делает вывод, что домохозяин следил за своим постояльцем – либо по обязанности, либо по указанию жандарма Кушинникова. А документы из комендатуры, дескать, выкрал, чтобы изъять из них те, которые компрометировали его самого.

Давайте посмотрим, насколько подобные соображения соответствуют истине. Думается, освятить квартиру было вполне законным желанием хозяина, боявшегося, что нахождение в ней покойника, умершего «неправильной», с точки зрения церкви, смертью, отпугнет будущих постояльцев. А насчет «оргий» вполне мог придумать и рассказывавший о том священник Василий Эрастов – как мы знаем, он очень не любил Лермонтова. Все же прочие действия Чилаева никак не бросают на него тени.

Кстати сказать, воспоминания Чилаева, при всей их немалой ценности, грешат все же рыхлостью и фрагментарностью, чего, конечно, не наблюдалось бы, записывай Чилаев все события, встречи, разговоры регулярно – для передачи «кому следует». И наконец, по поводу сохраненных документов. Явно много лет спустя, когда дела в комендатуре уничтожали за истечением срока хранения, Чилаев забрал те, что относились к Лермонтову. И наверное, будь в них что-либо опасное для него, просто сжег бы целиком. И уж конечно, не стал бы отдавать их кому бы то ни было…

Можно полагать, что сведения, сообщенные Чилаевым, намного достовернее, чем исходящие от других старожилов Пятигорска. Во-первых, он был ближе всех других мемуаристов к официальным сферам, где события, связанные с Лермонтовым и его поединком, обсуждались достаточно серьезными людьми. Во-вторых, в отличие от других «вспоминателей», которые, как правило, либо пытались что-то скрыть, как Васильчиков и Эмилия Шан-Гирей, либо старались преувеличить свою близость к Лермонтову, как Раевский и Карпов, Василий Иванович имел возможность быть в отношении поэта максимально объективным. И самое главное, его освещение событий в подавляющем большинстве случаев совпадает с тем, которое находим в других источниках. А это – лучшее свидетельство их достоверности.

Служили курорту

Теперь настала пора поговорить о медиках, занимавшихся лечением приезжей публики. В разные времена на курорте работало ежегодно от двух до трех десятков врачей, как правило, приезжавших на летний сезон.

Самой заметной фигурой среди медиков в первой половине XIX столетия был, бесспорно, Федор Петрович Конради (1775–1848), занимавший пост главного врача Кавказских Минеральных Вод. «Формулярный список» доктора, разысканный в архивах, позволяет назвать основные вехи его биографии.

Федор Петрович учился в лучших университетах Германии – Геттингенском, Иенском, Гальском. Получив в 1796 году звание доктора медицины, практиковал в различных городах земли Ганновер. В 1805 году был приглашен в Россию – лечить князя Лопухина. Здесь он получил вторую профессию – акушера. Был избран членом научных обществ. Имел поначалу богатую частную практику, затем перешел на государственную службу. 28 октября 1824 года он был официально назначен главным врачом курортов.

Конради снискал среди больных репутацию замечательного практического врача – за лечебной помощью и советами к нему обращалось множество приезжих, и он никому не отказывал. Федор Петрович внимательно следил за использованием минеральных вод при лечении различных заболеваний. Результаты своих наблюдений он изложил в книге «Рассуждения об искусственных минеральных водах с приобщением новейших известий о Кавказских минеральных источниках». Свой дом, расположенный в самом центре Пятигорска, напротив входа в «Цветник», Конради сделал центром культурной жизни города – в нем было богатое собрание картин, музыкальные инструменты – и то и другое привлекало сюда многих приезжих, которые могли проводить здесь время интересно и содержательно. Есть неподтвержденные сведения, что гостем Конради бывал и М. Ю. Лермонтов.

Яков Федорович Ребров, родной брат уже знакомого нам Алексея Федоровича, тоже был очень известной фигурой, поскольку являлся главным врачом пятигорского военного госпиталя. Писарь военной комендатуры К. И. Карпов, хорошо известный «фантазиями на лермонтовскую тему», в своих воспоминаниях представил доктора Реброва одним из тех, кто пытался примирить поссорившихся Лермонтова и Мартынова:

«Только что Лермонтов проснулся и не успел еще встать как следует с постели, к нему явился доктор. Он начал издалека: спросил о здоровье, потом сосчитал пульс и, подумав, начал советовать Михаилу Юрьевичу одеваться и тотчас же ехать в Железноводск.

Лермонтов просил отсрочить отъезд, но Ребров объявил ему решительно, что ежели тотчас же не будет исполнено его предписание, то он не только откажется давать ему советы и выпишет из числа своих больных, но и донесет об этом коменданту. Лермонтов, волей-неволей, подчинился, уехал в Железноводск и жил там в течение нескольких дней».

Этот эпизод от начала до конца выдуман Карповым. Мы хорошо знаем, что к моменту ссоры Лермонтов уже начал принимать ванны в Железноводске и 14 июля уехал туда продолжать лечение.

Фантазии Карпова относительно связей доктора Реброва с Лермонтовым подхватил Н. Раевский, чьи мемуары доныне считаются весьма важным источником сведений о последнем лете Лермонтова. На них, в частности, опирается очень серьезный исследователь жизни и творчества М. Ю. Лермонтова С. И. Недумов, который сообщает: «Я. Ф. Ребров много лет занимал должность главного доктора пятигорского военного госпиталя и, по-видимому, очень снисходительно и доброжелательно относился к военной молодежи, приехавшей в Пятигорск не столько для лечения, сколько затем, чтобы отдохнуть и развлечься после тяжелой фронтовой жизни. Один из пятигорских приятелей М. Ю. Лермонтова Н. П. Раевский, вспоминая впоследствии о своем пребывании в этом городе, рассказывал: „Зато и слава была у Пятигорска. Всякий туда норовил. Бывало, комендант вышлет к месту служения: крутишься, крутишься, дельце сварганишь – ан и опять в Пятигорск. В таких делах нам много доктор Ребров помогал. Бывало, подластишься к нему, он даст свидетельство о болезни. Отправит в госпиталь на два дня, а после и домой, за неимением в госпитале места. К таким уловкам и Михаил Юрьевич не раз прибегал…“ У нас нет причины не доверять этому рассказу. В те времена такого рода проделки не считались заслуживающими особенного порицания и довольно широко практиковались».

Легенда о частом обращении Лермонтова к Реброву за фальшивыми справками о болезни почему-то не смущает исследователей, хотя хорошо известно, что уже взрослым Михаил Юрьевич приезжал в Пятигорск четыре раза и при этом не имел необходимости обращаться к Реброву. Первый раз, в 1837 году, его официально направили лечиться на Воды из ставропольского госпиталя. Вторично, в июне 1840 года, он лишь кратковременно заглянул сюда по дороге. Третий его приезд, в августе того же года, тоже с лечением никак не был связан: вместе с группой других офицеров Лермонтов был отпущен на Воды для отдыха после тяжелых боев. А приехав в четвертый раз, весной 1841 года, Михаил Юрьевич, как известно, обратился за медицинским свидетельством к ординатору госпиталя Барклаю-де-Толли (1811–1879), которого знал по Московскому университету.

Этому же медику выпала печальная участь составлять свидетельство о смерти своего университетского однокашника. Что же касается его врачебного искусства, то о нем весьма скептически отзывался декабрист Н. Лорер: «По рекомендации моего товарища вскоре явился ко мне молодой человек, доктор, по имени Барклай-де-Толли. Я тогда же сказал моему эскулапу: „Ежели вы такой же искусник воскрешать человечество, каким был ваш однофамилец – уничтожать, то я поздравляю вас и наперед твердо уверен, что вылечусь“. К сожалению, мой доктор себя не оправдал впоследствии и, вероятно не поняв моей болезни, как бы ощупью, беспрестанно заставлял меня пробовать разные воды. Наконец опыты эти мне надоели, и я с ним простился».

Помощник главного врача военного госпиталя, Иван Ефимович Дроздов (1788–1868), тоже не должен пройти мимо нашего внимания. Сын священника, он готовился пойти по стопам отца. Но, будучи направлен в Московскую медико-хирургическую академию, стал военным врачом, почти вся жизнь которого оказалась связана с Кавказом.

Штаб-лекарь Дроздов вошел в историю русской культуры, в первую очередь, как человек близкий Л. Н. Толстому. Он был не только лечащим врачом начинающего тогда писателя, но и поддерживал с ним дружеские отношения. Дроздов и сам был не чужд литературе – печатался в периодических изданиях той поры, в том числе в журнале «Отечественные записки». В 1853 году вышла его книга «Кавказские Минеральные Воды», которую можно считать одним из первых путеводителей по курортному региону. Сын Ивана Ефимовича в своих воспоминаниях – «Записках кавказца» – упоминал о том, что в 1841 году Дроздов познакомился с Лермонтовым. Но поэт за медицинской помощью к нему не обращался, ограничиваясь шуточными жалобами на беспокоивший его прыщик.

Среди заметных лиц, составлявших врачебный корпус Кавказских Минеральных Вод летом 1841 года, можно назвать и Карла Христиановича Рожера. Имея чин надворного советника, он практиковал на Водах, в частности в 40 – 50-х годах. Для нас Карл Христианович интересен тем, что был лечащим врачом сразу двух лиц из лермонтовского окружения – Михаила Глебова и князя Александра Васильчикова. С конца 40-х годов он вел лечение на Железных Водах, где его пациентом стал Л. Н. Толстой, когда летом 1852 года, закончив прием процедур в Пятигорске, переехал в Железноводск.

Значительный след в истории Кавминвод Карл Христианович оставил своим участием в создании здесь самого первого музея. В 40-х годах было принято решение создать на Водах «бальнеологический консерваториум», то есть собрание экспонатов, знакомящих приезжих с курортами, в том числе и с их природой. Видимо имея склонность к занятиям естественной историей, доктор Рожер взялся собирать такие экспонаты и в течение нескольких лет собрал около трехсот образцов различных минералов и горных пород, Позднее эта коллекция легла в основу «геогностического музея» пятигорского курорта.

Последним медиком, фамилия которого нам известна, был Карл Норман – его называет А. И. Арнольди, вместе с родными лечившийся у этого доктора. Сведений о нем имеется немного. Известно, что как раз в это время он завершал наблюдения за лечебным действием минеральных вод, которые начал еще в 1836 году. Об этих его исследованиях рассказывает книга, изданная в 1848 году. Есть сведения, что Норман сотрудничал с работавшими на Кавказских Минеральных Водах геологами Г. Абихом и Ф. Байерном. Его интерес к ессентукским водам способствовал тому, что в лечебную практику этого курорта вошел источник № 4, ныне один из самых популярных. Практическим врачом Карл Норман был, по-видимому, неплохим, поскольку Арнольди, следуя его рекомендациям, полностью излечился от ревматизма и даже тридцать лет спустя не чувствовал последствий заболевания.

Звезды курортного сервиса

В Пятигорске, как и в других курортных городах, существовали различные службы, обеспечивавшие нормальное пребывание приехавших лечиться. Жилье и питание, торговля и транспорт, развлечения и почтовая связь… Всем этим занималось множество людей. Но знаем ли мы их сегодня? Увы, увы! И лишь соприкосновение, часто случайное и кратковременное, с Лермонтовым и его окружением позволило некоторым из этих неприметных личностей остаться в истории.

Итака. Кто не слышал об этом острове и его царе, хитроумном Одиссее? А вот то, что остров Итака был родиной предков интересующего нас человека, известно немногим. Семейное предание гласит: у прибывшего в Таганрог грека-переселенца чиновник спросил фамилию. Тот, не понимая по-русски, подумал: спрашивают, где он жил прежде. И ответил: «На Итаке». Чиновник так и записал. Со временем фамилия «Наитаке» превратилась в «Найтаки».

Семья эта обосновалась на Черноморском побережье при Екатерине II, а в 20-х годах XIX века перебралась в Ставрополь, ставший в это время центром Кавказской области. Начиная с 1835 года, почти все мемуаристы и литераторы, посещавшие Ставрополь, упоминали о гостинице Найтаки, главное внимание уделяя старшему из представителей этой семьи, Петру Афанасьевичу (1777–1857). Но очень вероятно, что он, человек в годах, только считался арендатором, а вел дела его сын, Алексей Петрович (1805–1881), – тогда вполне объяснимы описания внешности арендатора гостиницы – и черные бакенбарды, и медаль, которую он носил.

Быстрое развитие курортов Кавказских Минеральных Вод в начале 20-х годов XIX века привлекло многих деловых людей. Когда заканчивалось строительство курортной казенной гостиницы, решено было сдать ее в аренду Петру Афанасьевичу Найтаки. И здесь его сын продолжил отцовское дело. Алексей Петрович был человеком очень уважаемым в Пятигорске. Иначе не избрали бы его городским головой. Одним из его благородных деяний стало увеличение площади Скорбященской церкви, на что Найтаки пожертвовал немалую сумму. Другое было связано со строительством помещения для арестантов, которых ранее держали в самых невыносимых условиях. Движимый состраданием к заключенным, Алексей Петрович выстроил за свой счет городской острог. Этот поступок принес Найтаки награду – золотую медаль с надписью «За полезное».

Более двадцати лет был Алексей Найтаки арендатором Ресторации и к 1852 году стал купцом 1-й гильдии. Именно ему поручались столь важные дела, как содержание на Кавказских Минеральных Водах омнибусов, развозка почты, предоставление приезжим лошадей для безостановочного проезда по экстренным надобностям. Умер Алексей Петрович Найтаки 5 ноября 1881 года и был похоронен на старом пятигорском кладбище.

В литературе о М. Ю. Лермонтове Найтаки связывают с именем поэта часто и очень тесно. Этим мы во многом обязаны воспоминаниям писаря пятигорской комендатуры К. Карпова: «Как-то раз весною я получаю записку от тогдашнего содержателя казенной гостиницы, купца Найтаки, который мне писал: „Придите, пожалуйста, очень нужны“. Являюсь. Найтаки сейчас же ко мне. „Дорогой мой, – говорит, – помогите, посодействуйте…“ – „Что такое?“ „Да вот, – говорит, – прилетела ко мне с севера некая пчелка, так нельзя ли, чтобы она и осталась в моем улье?“ „Какая такая пчелка?“ – спрашиваю. – „Приехал поручик Лермонтов, а остаться-то ему в Пятигорске, кажется, и нельзя. Похлопочите, пожалуйста, устройте…“» Далее Карпов рассказывает, что, выслушав Лермонтова, он написал такую бумагу, которая помогла Михаилу Юрьевичу остаться в Пятигорске.

Согласитесь, очень сомнительно, чтобы содержатель гостиницы выделил Лермонтова из той массы офицеров, которая заполняла Ресторацию. О том, что это замечательный поэт, да к тому же написавший роман, где фигурирует Ресторация, не знало тогда даже большинство образованных россиян, а тут грек, с русской словесностью вообще не знакомый! К тому же невозможно запомнить и воспроизвести слово в слово почти через полвека разговоры на эту тему. Ясно, что сцена придумана Карповым.

Более достоверен другой контакт Лермонтова с Найтаки – перед балом, который молодежь устроила вечером 8 июля у Грота Дианы. Услужливый «содержатель гостиницы Найтаки позаботился о десерте, ужине и вине», – отмечал беспристрастный свидетель А. Арнольди. Но, думается, и тут ресторатор старался просто для компании гвардейской молодежи, а не персонально для Лермонтова, которого он явно не знал и о котором, как и многие другие пятигорчане, услышал только после дуэли и гибели.

Разумеется, в последующие годы Алексей Петрович немало узнал об этом своем постояльце, как и о других замечательных людях, живших в Ресторации, а это были видные представители российской культуры. Именно благодаря своему прикосновению к великим именам Найтаки, потомок выходцев с острова Итака, сделался для российской читающей публики известен почти так же, как и его земляк, хитроумный Одиссей.

А теперь откроем роман «Герой нашего времени»: «Вчера я встретил ее (княжну Мери) в магазине Челахова; она торговала чудесный персидский ковер…»

В отличие от большинства персонажей романа, созданных фантазией автора, купец Никита Челахов – лицо реальное. И магазин Челахова в лермонтовское время действительно существовал. Мы даже можем прочесть его довольно подробное описание в журнале «Северная пчела» за 1835 год. В письме с Кавказа, подписанного буквами С. Р-м-р-н-о, говорится:

«По выходе из церкви я посетил А. Д. По его совету мне чрезвычайно хотелось прочитать одну статью из одного журнала. Но где достать этого журнала? Беспокойство и невыразимое желание овладели мною в высочайшей степени. В этом тревожном раздумье вышел я от Д. и, проходя по бульвару, увидел прекрасную вывеску, на которой прочел: „Депо разных галантерейных, косметических и азиатских товаров“. Что, если б в этом магазине были также европейские журналы, подумал я и вошел в магазин. Вдруг поразило меня внутреннее великолепие. Здесь, вдали от храмов мод – наших столиц, в стране, так недавно приведенной в гражданское полуустройство, я вижу магазин, который может служить украшением, может поспорить с лучшими из магазинов Невского проспекта. …книг в этой комнате не было. Нетерпение и досада ясно выразились у меня на лице. Здесь-то хозяин, молодой армянин, обратился с вопросом, что мне угодно. Узнавши мое желание, он попросил меня следовать за ним в другую комнату. Представь же мою радость, когда вдруг увидел я здесь прекрасную библиотеку и трех или четырех человек, пришедших за журналами. Я сел, и сам хозяин тотчас отыскал журнал, в котором я нашел то, чего искал с таким нетерпением».

К сожалению, сведений о самом Челахове (? – 1851) имеется куда меньше. Известно, что родом он был из Нахичевани-на-Дону, торговлей занимался с 1825 года, сначала в Тифлисе, потом в Пятигорске. Помещение для магазина Челахов вначале арендовал – очень вероятно, в доме Арешева (на этом месте сейчас стоит здание санатория «Руно»), а позже построил собственное здание на противоположной стороне главной улицы. О своей торговле он сообщал: «…я неоднократно публиковал в газетах о том, что в магазине моем, в гор. Пятигорске состоящем, можно купить, нисколько не дорожа противу существующих цен в Москве, разные товары российского и иностранного произведения, и потому, собственно, чтобы приезжающие гг. посетители к Кавказским Минеральным Водам для пользования не обременяли себя такими вещами, которые можно получить из моего магазина…»

Ушел из жизни Никита Челахов в 1851 году. На Кавказских Минеральных Водах хорошо известно имя его внука – архитектора Э. Б. Ходжаева, который построил в Пятигорске и на других курортах десятки великолепных зданий. Кроме упоминания имени купца в романе «Герой нашего времени», есть и еще одна ниточка, связывающая его с Лермонтовым. Это тот же бал у Грота Дианы. Именно Челахов предоставил лермонтовской компании, устраивавшей празднество: «…персидские ковры и разноцветные шали для украшения свода грота, за прокат которых мы заплатили, кажется, 1500 рублей». Так отмечал в своих воспоминаниях А. Арнольди.

В мемуарах современников Лермонтова, побывавших на Водах, не раз упоминается кофейня Рошке в колонии Каррас. И это не случайно: многие посетители курорта посещали ее. Одни останавливались там по дороге на Железные Воды, другие заглядывали, отправившись на пикник, некоторые специально приезжали, чтобы вкусно пообедать и выпить кофе, лучше которого в округе не было. «Достаточные из посетителей Железноводска имеют стол у немецких колонистов в Шотландке. По аккуратности и гостеприимству известнее прочих в поселении – Рошке…» – отмечал П. Хицунов в 1840 году. А год спустя обедом у Рошке и садом на этой усадьбе восхищался декабрист Н. Лорер: «Подобных роз сентифолий, какие я рвал в Шотландке, мне не случалось видеть нигде. …Стол накрыли в саду между кустами роз, которые красным ковром устилали лужайку, на столе красовался огромный букет тех же цветов. К обеду подали кислое молоко, спаржу, жареных цыплят, яйца, пиво, шампанское и черешню. Мы дружески, весело отобедали…»

Впрочем, многих молодых людей привлекала к Рошке не только возможность вкусно поесть: «Обыкновенно мы езжали в Шотландку, немецкую колонию в 7-ми верстах от Пятигорска, по дороге в Железноводск. Там нас с распростертыми объятиями встречала немка Анна Ивановна, у которой было нечто вроде ресторана и которой мильх (молоко) и бутерброды, наравне с двумя миленькими прислужницами Милле и Гретхен, составляли погибель для l’armee russe (российского воинства)», – писал Н. Раевский.

О самой Анне Ивановне Рошке и ее семье мы знаем не так уж много. Очень вероятно, что она была вдовой колониста Готлиба Рошке, по профессии повара, который в 1814 году переселился в Каррас из Сарепты. Предполагают, что Милле и Гретхен были не прислужницами, а дочерьми Анны Ивановны. Известно также, что десяток лет спустя, когда из Пятигорска в Железноводск стали ходить омнибусы, дом Рошке официально сделался их станцией, где пассажиры могли позавтракать и пообедать, а при случае и переночевать в небольшой гостинице. Семья Рошке жила в этом доме до 1941 года, когда, вместе с другими жителями колонии, была выселена. В 1973 году дом вошел в состав Государственного музея-заповедника М. Ю. Лермонтова.

Михаил Юрьевич бывал в кофейне Рошке неоднократно. Сохранились его рисунки, сделанные поблизости, – «Вид Бештау около Железноводска» и «Военный верхом и амазонка». За несколько дней до дуэли Лермонтов вместе с большой компанией ездил сюда на пикник. А 15 июля с компанией знакомых обедал у Рошке – всего за какой-то час до дуэли. И оттуда отправился к Перкальской скале, где состоялся поединок.

«Автомедоны наши бойки…» – эта пушкинская строка относится к лихим российским ямщикам и извозчикам, поскольку Автомедоном звали кучера гомеровского Ахиллеса, а потом стали именовать, чаще в шутку, любого искусного возницу. В Пятигорске если не самыми искусными, то наиболее известными извозчиками оказались братья Кузьма (Козьма) и Иван Чухнины, занимавшиеся извозом профессионально. Оба они были крепостными отставного подполковника Мурныкина, который содержал в Пятигорске извозчичью биржу. Прославились они, утверждая, что имели отношение к перевозке тела Лермонтова с места дуэли в усадьбу Чилаева. Главным «свидетелем и знатоком дуэльных дел» выступал поначалу старший брат Кузьма, а после его смерти эту миссию взял на себя младший, Иван. Именно он, вместе с Евграфом Чалым, который якобы держал лошадей участников поединка, давали пояснения комиссии, занимавшейся определением места дуэли Лермонтова и Мартынова. Однако сведения, которые они сообщали членам комиссии, а также всем интересующимся, являются плодом их собственного вымысла или следствием слухов, подхваченных от пятигорских обывателей.

«Казенные люди»

В Пятигорске – тогда маленьком городке, всего с двумя тысячами жителей, имелось, тем не менее, несколько административных структур. Каких? В 1830 году, по ходатайству генерала Емануеля, командовавшего Кавказской линией, селение Горячие Воды было преобразовано в город Пятигорск, ставший окружным центром. Из Георгиевска сюда перевели «присутственные места» – казенную палату, казначейство, суд и т. д. Появились и свои, собственно городские, учреждения – частная управа, полиция, пожарная часть. Каждая из этих структур располагала штатом сотрудников. Среди них тоже найдем людей, с которыми, так или иначе, соприкасались летом 1841 года и Михаил Юрьевич Лермонтов, и его окружение. Соприкосновения эти носили в основном деловой характер. Тем не менее и о таких «казенных людях» нельзя забывать, особенно если кто-то из них оказался связан с трагическими событиями тех дней.

Так, в доме Верзилиных Лермонтов встречал жениха Аграфены Петровны, поручика Василия Николаевича Дикова (1812–1875), занимавшего должность пристава ногайского народа. Лермонтов отметил это обстоятельство в своем экспромте, обыграв фамилию суженого Аграфены:

..А у Груши целый век

Был лишь Дикой человек.

6 февраля 1842 года в горячеводской церкви состоялось их венчание. Сведений о Василии Николаевиче сохранилось немного. В архивах удалось отыскать всего два связанных с ним документа. Кроме записи в «Брачной книге» горячеводской церкви, это послужной список Дикова, из которого становится ясным, что в службу он вступил в 1827 году унтер-офицером Тенгинского пехотного полка. Как дворянин был переведен в подпрапорщики, потом стал портупей-прапорщиком и в 1834 году получил первый офицерский чин – прапорщика. В 1827 году Диков находился в Закавказье, участвуя в русско-персидской войне, за которую был награжден медалью. В 1835 году принимал участие в закубанской экспедиции генерала Засса и получил за это более высокую награду – орден Св. Анны 4 степени с надписью «За храбрость». В том же 1835 году Дикова произвели в подпоручики, в 1839 году он стал поручиком, а в 1840 году был назначен приставом ногайского народа.

Возглавлял он так называемое Калаусо-Саблинское и Бештау-Кумское приставство, охватывавшее и район Пятигорья. Свою резиденцию пристав имел в ауле, располагавшемся где-то неподалеку от нынешнего города Минеральные Воды. Такой вывод можно сделать, читая рассказ «Аул Кирк», написанный племянником Василия Николаевича, Петром Диковым. Ясно, что столь недальнее расстояние от Пятигорска позволяло молодому офицеру часто бывать в курортном городе, где он и познакомился с Аграфеной Верзилиной. Бывая на правах жениха в генеральском доме, он находился там и вечером 13 июля 1841 года. Предполагают, что, покидая дом вместе с другими гостями, Диков оказался свидетелем острого разговора Лермонтова с Мартыновым, который привел к вызову на дуэль. Диков недолго оставался приставом – вернулся на военную службу, дослужился до генерал-майора, умер в 1875 году и был похоронен на пятигорском кладбище.

Очень вероятно, что летом 1841 года Лермонтов встречался и с пятигорским полицмейстером Виктором Афанасьевичем Бетаки (1805–1880). Предполагают, что Лермонтов мог знать его по Тенгинскому полку, в котором тот служил ранее, или по Ставрополю, где Бетаки какое-то время исполнял обязанности плац-адъютатнта комендатуры. Но назначение в Пятигорск Бетаки получил 21 февраля 1840 года, а Лермонтов был переведен в Тенгинский полк двумя месяцами позже. И зимой 1840–1841 годов в Ставрополе Бетаки уже не было. Так что встреча их могла состояться только в Пятигорске. Супруги Бетаки жили по соседству с чилаевской усадьбой, в доме Уманова, где квартировали приятели Лермонтова Арнольди и Тиран.

После дуэли Бетаки, по долгу службы, подал начальству рапорт о гибели Лермонтова. Им же подписана опись дуэльных пистолетов. А о его личном отношении к случившемуся свидетельствует записка Глебова с ответом Мартынову, желавшему быть судимым военным судом: «Непременно и непременно требуй военного суда. Гражданским тебя замучают. Полицмейстер зол на тебя, и ты будешь у него в лапках». Никаких личных мотивов быть злым на Мартынова у Бетаки быть не могло. Значит, это касалось только убийства Лермонтова, которое полицмейстера явно потрясло. О благоговении, с которым Бетаки относился к поэту, свидетельствует и тот факт, что он многие годы бережно хранил трость Михаила Юрьевича, которую впоследствии передал в музей Николаевского кавалерийского училища.

Виктор Афанасьевич – далеко не единственное официальное лицо, которое упоминается в документах, связанных с дуэлью Лермонтова и Мартынова. В ходе судебного следствия «по делу о гибели поручика Лермонтова» рядом с его именем мелькают фамилии многих пятигорских чиновников. Заседатель земского суда Черепанов, исправляющий должность стряпчего Ольшанский 2-й, квартальный надзиратель Марушевский, входившие в состав следственной комиссии, подписали заключение об осмотре места поединка. Рапорт о гибели Лермонтова вместе с полицмейстером Бетаки подписал следственный пристав Ф. Бакушин. В сопроводительной бумаге к описи имущества погибшего поручика вслед за подписью Бетаки следует подпись титулярного советника Юревича. А городской голова Рыжков, «словесный (?) судья» Тупиков и тот же квартальный надзиратель Марушевский присутствовали при описи имущества, которую производили представители военного ведомства.

Хотя Пятигорск как курорт, город и окружной центр находился в ведении Министерства внутренних дел, военное ведомство играло в нем важнейшую роль. Ведь неподалеку шли боевые действия, поэтому в городе и его окрестностях располагались воинские части. Пятигорскими водами приезжали лечиться раненые и больные офицеры и солдаты, которыми тоже нужно было заниматься. Поэтому в Пятигорске имелся орган военной власти – управление военного коменданта, часто называемое просто комендатурой. Возглавлявший ее комендант являлся одновременно и окружным воинским начальником, и командиром гарнизона, в который входили все воинские части и подразделения, сосредоточенные вблизи Пятигорска.

В 1841 году должность коменданта занимал полковник Василий Иванович Ильяшенков (1772 – ?). Его хорошо знали кавказские офицеры. Еще бы! Каждому из них хотелось пожить в Пятигорске, отдохнуть от тягот и опасностей боевой службы, развлечься в компании друзей и прекрасных дам. А зависело это во многом от пятигорского военного коменданта, который мог разрешить пребывание на курорте или тут же отправить назад в отряд.

Позволив Лермонтову и Столыпину остаться на лечение в Пятигорске, Ильяшенков не забыл обезопасить себя сохранением всей документации по поводу прибытия этих гостей. Так родилось заведенное им дело № 36 пятигорского комендантского управления «О капитане Нижегородского драгунского полка Столыпине и Тенгинского пехотного полка поручике Лермонтове», начатое восьмого и законченное двадцать третьего июня. В деле содержатся предписание начальника штаба войск Кавказской линии и Черномории полковника Траскина отправить обоих офицеров к месту службы или же в георгиевский военный госпиталь, рапорты Столыпина и Лермонтова о том, что им необходимо продолжать лечение, и объяснение Ильяшенкова на сей счет. Много лет спустя дело № 36 было передано сохранившим его В. И. Чилаевым журналисту П. К. Мартьянову, работавшему над биографией Лермонтова, а вместе с ним и еще одно дело – № 96, «О дуэли майора Мартынова и поручика Лермонтова, на коей первый убил последнего».

Гибель поэта повергла доброго старика в совершеннейшее расстройство. А если верить другому биографу Лермонтова, П. А. Висковатову, то большие проблемы принесли Ильяшенкову и проводы поэта в последний путь: «Несколько влиятельных личностей, которые не любили Лермонтова за его не щадивший никого юмор, старались повлиять и на коменданта, и на отца протоиерея в смысле отказа… в христианском погребении праху ядовитого покойника. Против этих интриг стали действовать друзья поэта. …Ильяшенко, на которого напирали с двух противоположных сторон, сам не знал, как поступить, и не решался категорически разрешить протоиерею предать земле убитого по обряду церковному. Старик добрый и недалекий, Ильяшенко недаром перепугался. Очевидно, ему шепнули, что в Петербурге не очень долюбливали Лермонтова…»

Эти упреки Висковатова в адрес Ильяшенкова, несостоятельность которых была доказана исследованиями последних лет, в советском лермонтоведении стали дополняться и другими обвинениями. Особенно преуспела в этом Э. Герштейн. Приняв самое активное участие в поиске врагов поэта, она причислила к ним и Ильяшенкова, которого, по ее мнению, зря считают «этаким добродушным стариком, покровительственно относившимся к военной молодежи, в том числе и к Лермонтову». В вину ему она поставила изъятие из следственного дела пистолетов, что, по мнению современных исследователей, никаких преступных целей не преследовало. Герштейн также считает, что Ильяшенков знал о готовящейся дуэли, хотя факты показывают: о поединке не было известно даже близким друзьям поэта.

Сегодня подобные обвинения можно рассматривать лишь как отголоски недоброй эпохи «охоты на ведьм». Современники же, как пишет Д. А. Алексеев, «единодушно сходились во мнении, что он – посредственный военный командир и администратор, но человек добрый, мягкий и снисходительный». Чтобы убедиться в этом, достаточно заглянуть в письмо, которое написал из Пятигорска своему руководству начальник штаба войск Кавказской линии и Черномории полковник Траскин: «Старик Ильяшенков, доблестный и достойный человек, не наделен способностью сдерживать столь беспокойных молодых людей, и они ходят на голове». Неудивительно, что менее чем через год после событий лета 1841 года Ильяшенков, которому исполнилось семьдесят, был уволен от службы.

Большого участия в последуэльных событиях Василий Иванович не принимал – написал рапорт по начальству и назначил следственную комиссию, возглавить которую поручил своему помощнику, подполковнику Филиппу Федоровичу Унтилову (1790–1857), занимавшему должность плац-майора.

Увы, о нем сведениями мы почти не располагаем. Известно, что Унтилов являлся Георгиевским кавалером, значит, отлично показал себя на поле брани. Есть данные, что в начале 30-х годов он некоторое время выполнял обязанности пятигорского военного коменданта. В донесении жандармского майора Алексеева, написанном в 1834 году, содержится много обвинений в его адрес: добрый, но слабый для занимаемой должности коменданта, к тому же известен своим пьянством и казнокрадством. Командующий войсками на Кавказе Г. В. Розен взял Унтилова под защиту, но, видимо, все же вынужден был с должности коменданта снять и назначить командиром Второго Кавказского линейного батальона. Оттуда в 1840 году Унтилов вновь был переведен в комендатуру, теперь уже на должность плац-майора. Дочь Унтилова, Александра Филипповна (1816 – ?), была женой полицмейстера Бетаки. Ее игру на фортепиано, как мы отмечали, любил слушать М. Ю. Лермонтов, но с самим Унтиловым он едва ли встречался, разве что видел его, приходя в комендатуру, А вот с плац-адъютантом пятигорской комендатуры, поручиком Ангелием Георгиевичем Сидери, он мог сталкиваться в доме Верзилиных. В число постоянных гостей тот не входил, но бывал там нередко, поскольку являлся женихом воспитанницы генеральши, Екатерины Кнольд. Ангелий Георгиевич начинал военную карьеру строевым офицером, в рядах Козловского пехотного полка участвовал в Турецкой кампании, был ранен в 1828 году под Баязетом. После этого он несколько лет занимал должность смотрителя Таганрогского тюремного замка, а в начале 1839 года был назначен плац-адъютантом пятигорской военной комендатуры.

В 1842 году Сидери был уволен с военной службы «за ранами», то есть по ранению. И видимо, в том же году женился на Екатерине Кнольд, поскольку в следующем году у них родился сын Леонид, который тоже посвятил себя военной службе. Спустя много лет полковник в отставке Леонид Ангелиевич Сидери написал, со слов родителей, «Сообщение о кончине М. Ю. Лермонтова», где, наряду с неточностями и даже явными нелепостями, содержатся и чрезвычайно важные сведения о событиях тех дней.

Ангелий Георгиевич принимал деятельное участие в следствии по делу о дуэли. Вместе с комендантом Ильяшенковым он подписал рапорт командующему войсками Кавказской линии и Черномории Граббе, участвовал в составлении описи имущества погибшего, которое производил командир Второго Кавказского линейного батальона подполковник Манаенко. Подполковник этот был назначен и презусом, то есть председателем комиссии военного суда, учрежденной при пятигорском комендантском управлении. Асессорами, то есть заседателями ее стали капитан Равич-Барановский, штабс-капитаны Свищов и Вавилов, подпоручик Федоров, прапорщики Ариневский и Подопригора. Именно этим офицерам и довелось решать судьбу участников поединка – дуэлянта Мартынова, секундантов Васильчикова и Глебова.

Среди известных нам сотрудников комендатуры мы видим и человека, имевшего самую незначительную должность, но ставшего впоследствии самым знаменитым лицом в этом учреждении. Это писарь Кирилл Ионович Карпов (1819–1894). Личность этого человека вызывает двойственное чувство. С одной стороны, невольно хочется отдать дань уважения ему – представителю династии коренных жителей здешних мест, которая неразрывно связана с историей становления и развития кавказских курортов. А с другой… Впрочем, об этом чуть позже.

В свое время академик В. Броневский, рассказывая о становлении Горячих Вод, отмечал, что очень многое здесь было сделано солдатами местных гарнизонов. Подавляющее большинство этих безвестных радетелей нарождавшихся курортов так и остались в памяти потомков безымянными тружениками. Но, по крайней мере, одно имя сохранилось в истории Кавказских Минеральных Вод. Это солдат инвалидной команды, строитель Иона Карпов (? – 1849). Впрочем, известность ему принесли не столько возведенные им общественные здания (хотя, наверное, были и они), сколько собственные дома, построенные на Горячих и Железных Водах. Особенно широко было известно «Карповское подворье» у горы Железной, где останавливались многие гости курорта.

Закрепить фамилию Карповых в летописи Кавказских Минеральных Вод Ионе Яковлевичу помог его сын Кирилл. Родился и жил он в Железноводском поселении, где его отец по праву считался одним из первопоселенцев. Когда подрос, пошел служить. В 1841 году молодой человек числился писарем пятигорской военной комендатуры, потом попал в действующие войска и выслужил себе первый офицерский чин. После смерти Ионы Яковлевича Кирилл вернулся домой – продолжать родительские дела, достраивать начатые отцом дома. Но службу не оставил. В 1852 году был назначен смотрителем казенных зданий в Ессентуках, а еще четыре года спустя – на ту же должность в Железноводске. Надо полагать, что свои обязанности он выполнял здесь до конца 50-х годов, а может быть, и до 1862 года, когда курорты были сданы в аренду частному предпринимателю.

В начале 80-х годов Кирилл Ионович Карпов – городской голова Пятигорска. Под горой Железной у него возведен большой двухэтажный дом – всего Карпов владел там пятью домами и кухмистерской. И все, что делал он в течение своей долгой жизни – воевал, надзирал за казенными сооружениями, строил дома для приема гостей курорта, – достойно всяческого уважения.

А вот то, что он говорил публично, способно вызвать только недоумение, чтобы не сказать большего. Будучи писарем пятигорской военной комендатуры, Карпов имел счастье соприкоснуться с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым. Мимолетно, одномоментно. Но в дальнейшем сумел убедить окружающих, что является не только важным свидетелем последних месяцев жизни великого поэта, но и лицом близким ему.

Как могло выглядеть фактически их соприкосновение? Прибывшие в Пятигорск Столыпин и Лермонтов пришли в комендатуру, где писарь Карпов занес их фамилии в соответствующие кондуиты. Не исключено, что к нему же приезжие офицеры обратились с просьбой написать или переписать какие-то нужные им бумаги. Больше никаких точек соприкосновения у них не было, да и не могло быть. По словам же Карпова, он с первого же дня стал просто необходим поэту. Приглашенный ресторатором Найтаки к приезжему, который якобы «уже давно жаждет вас повидать», он был рекомендован как «представитель нашего начальства». Лермонтов доверительно заговорил с ним и откровенно признался, что хочет остаться на водах, чтобы не ехать к месту военных действий. Карпов написал хитрую бумагу, после которой собралась целая комиссия, признавшая, что Лермонтов действительно нуждается в лечении минеральными водами. Ясно, что без Карпова катить бы опальному поручику под пули горцев!

В дальнейшем штабной писарь якобы постоянно общался с Лермонтовым, был хорошо осведомлен о его многочисленных проделках и проказах и, конечно же, о ссоре с Мартыновым и всех попытках предотвратить дуэль. На следующий день после поединка именно Карпов поддерживал связь между лицами, решавшими вопросы отпевания Лермонтова – полковником Траскиным, комендантом Ильяшенковым и протоиереем Александровским.

Неудивительно, что столь близкая к поэту и столь осведомленная фигура привлекла внимание многих желавших узнать что-либо о Лермонтове и его пребывании в Пятигорске, о дуэли и гибели. Карпова не обошел ни один из биографов Лермонтова, которые, начиная с 70-х годов, стали регулярно наезжать в Пятигорск. Лишь П. Мартьянов, первым из литераторов прибывший сюда, не «клюнул» на откровения Карпова. Зато П. Висковатов, считающийся основным дореволюционным биографом поэта, по крайней мере дважды беседовал с бывшим писарем, а позже с удивлением отмечал в своей книге, что сведения, сообщенные Карповым в разное время, почему-то выглядят по-разному. В конце концов профессор вынужден был признать, что «почтенный старожил Железноводска смешивал истину с баснями и слухами, коих немало ходит по тем местам».

Видимо не придавая значения подобным замечаниям, свое слово в лермонтоведении решил сказать журналист С. Филиппов, который опубликовал статью, целиком построенную на рассказах Карпова. Статья наполнена такими откровениями бывшего писаря, которые вызвали резко негативную оценку и биографов поэта, и его современницы Э. А. Шан-Гирей. А спустя некоторое время «кухню» карповских рассказов о Лермонтове раскрыл священник Василий Эрастов, который в беседе с корреспондентом «Донецкой речи» сказал: «Я этого Карпова… знал очень близко; о Лермонтове он плел всякие небылицы». К великому сожалению, ни протесты Шан-Гирей и биографов, ни разоблачения Эрастова не останавливают более поздних авторов, пишущих о Лермонтове, и даже в наши дни эти измышления не получают должного отпора. А зря!

К перечню «казенных людей», живших в Пятигорске и соприкасавшихся с Лермонтовым в его последнее лето, можно добавить и двух офицеров Волгского казачьего полка, располагавшегося в станице Горячеводской. В свое время этим полком командовал Петр Семенович Верзилин. Командиром одной из сотен Волгского полка был Александр Кузьминский, о котором нам практически ничего не известно, кроме того, что он бывал в доме Верзилиных и встречался там с Лермонтовым и его приятелями. В 80-е годы его сын, Н. А. Кузьминский, опубликовал в российских газетах материалы, написанные со слов отца. Главной ценностью их считаются подробные сведения о ближайшем лермонтовском окружении в Пятигорске, характеристики друзей и недругов поэта. Это, конечно, имело бы немалое значение для анализа обстановки, при которой произошла роковая дуэль, если бы воспоминания Кузьминского, как считает современный лермонтовед Д. А. Алексеев, не были пересказом воспоминаний Раевского. А они сами, кстати сказать, являются пересказом того, что Раевский услышал от других, так что получается некая цепочка «свидетельств», фактически повторяющих одно и то же, но считающихся ценными самостоятельными источниками.

Второй офицер никаких воспоминаний не оставил, но волею случая оказался в самом центре дуэльных событий и потому не может не привлечь нашего внимания.

Полковник Антон Карлович Зельмиц (1790 – ?), заслуженный офицер, участник Отечественной войны 1812 года, в 20-е годы был адъютантом командующего войсками на Кавказской линии и в Черномории Г. А. Емануеля, затем командиром Волгского казачьего полка, возможно сменив на этом посту Верзилина. В 1838 году Зельмиц сдал полк майору Львову, после чего, видимо, оказался в отставке. С Верзилиным у них явно сохранились добрые отношения, позволившие генералу поселить Зельмица с семьей у себя в доме, предназначенном для сдачи внаем. Летом 1841 года Антон Карлович жил там с женой и двумя дочерьми. Многие писавшие об этом считали, что его дочери были или не слишком привлекательными, или староватыми, поскольку лермонтовское окружение ими особенно не интересовалось. Но девочки были попросту малы. Выяснивший это Недумов указывает возрастные данные всех членов семьи: Зельмиц Антон Карлович – 51 год, его супруга Александра Васильевна – 35 лет, дочери: Варвара – 14 лет, Софья – 9 лет.

Н. Раевский отмечает, что у Зельмица было прозвище «О-то», поскольку почти каждую фразу он начинал с этого восклицания, и называет его очень болтливым, любящим разносить свежие новости по знакомым дамам. Зельмиц первым сообщил Верзилиным о гибели Лермонтова – это утверждает Эмилия Шан-Гирей. По словам Раевского, которым явно не стоит доверять, Зельмиц поехал за телом Лермонтова, после того как посланный извозчик вернулся с полдороги из-за большой грязи. У Зельмица же был взят стол, на который положили привезенное тело поэта.

Завершая разговор о «казенных людях», служивших в Пятигорске, мы должны обязательно добавить к ним еще две фигуры, с Пятигорском практически не связанные, но находившиеся здесь в это время по делам службы. В недобрые времена «охоты на ведьм» обоих считали ярыми врагами Лермонтова и возможными вдохновителями интриг против него.

Одним из них считался полковник Александр Семенович Траскин, начальник штаба войск Кавказской линии. Обстоятельства его пребывания в Пятигорске летом 1841 года мы рассматривали выше. Думается, сказанного выше вполне достаточно, чтобы увидеть этого человека с лучшей стороны.

Поистине зловещей фигурой выглядит и приехавший в то время на Воды жандармский подполковник Кушинников, якобы посланный шефом жандармов Бенкендорфом в Пятигорск со специальным заданием – погубить Лермонтова. Вот, к примеру, что пишет о нем В. Нечаева: «Со специальным на него возложенным „поручением“ Кушинников прибыл из Петербурга… Кушинников действовал, конечно, не один, а с целой сворой „голубых мундиров“». А в работе С. Андреева-Кривича «Всеведение поэта» читаем: «В Пятигорске жил, наблюдал за всем и обо всем доносил Бенкендорфу прямой его эмиссар – жандармский подполковник Кушинников, посланный из Петербурга для секретного надзора».

Кто он такой, этот зловещий подполковник? Александр Николаевич Кушинников (иногда он именовался «Кувшинников») родился в 1799 году. Первоначально служил в армии и, заработав чин поручика, вышел в отставку. В 1830 году он решил вернуться на службу и был определен в лейб-гвардии Жандармский полуэскадрон, где спустя какое-то время получил чин капитана. В 1839 году исполнительного и добросовестного службиста определяют офицером для особых поручений к начальнику Первого округа Корпуса жандармов, ведающего центральными губерниями, в том числе и Петербургской. Одновременно его производят в подполковники. В дальнейшем Высочайшие приказы не раз отмечали получаемое Кушинниковым «монаршее благоволение». Стало быть, подполковник очень добросовестно выполнял даваемые ему «особые поручения». Какие? Известно лишь одно из них – наблюдение за порядком во время ежегодного праздника в Петергофе, где обычно присутствовали особы императорской фамилии. Более никаких сведений о нем в литературе не приводится, кроме того, что скончался Александр Николаевич в 1860 году.

И только 1841 год стоит особняком в ничем не примечательной биографии этого носителя голубого мундира. Причиной тому – его прибытие в Пятигорск весной 1841 года и участие в следствии по делу о дуэли Лермонтова с Мартыновым, которое велось при пятигорском комендантском управлении. Эти обстоятельства и положили начало версии о причастности подполковника к гибели поэта.

Но, как мы уже довольно подробно рассмотрели выше, в главе «Ищем пятигорских врагов», цели, с которыми подполковник прибыл на Воды, и обстоятельства его деятельности в Пятигорске позволяют сделать совсем иные выводы.

Как мы уже отмечали, рапорты Кушинникова не содержат даже намека на какое-либо участие их автора в преддуэльных интригах. Думается, столь же непредвзятым было и участие Кушинникова в следствии по делу о дуэли, хотя все, жаждавшие мщения за гибель поэта, видели злой умысел в том, что Кушинников, принимавший участие в работе следственной комиссии, вольно или невольно способствовал «сокрытию от правосудия участников убийства Лермонтова». Имеются в виду Столыпин, Трубецкой, Дорохов, Верзилины и другие лица, знавшие о дуэли, а возможно, и участвовавшие в дуэльных событиях.

Убедительно ответил считающим так В. Э. Вацуро в своей статье «Новые материалы о дуэли и смерти Лермонтова», посвященной публикации письма А. С. Траскина к П. Х. Граббе от 17 июля 1841 года:

«И Граббе, и Траскин отлично понимали, что наказание Мартынова в конечном счете все равно зависит не от них, что дело пойдет на высочайшую конфирмацию и судьба участников дуэли будет решена в Петербурге. Дуэльный же кодекс чести внеиндивидуален – какова бы ни была тяжесть утраты, между уголовным убийством и убийством на поединке в сословном сознании лежала непроходимая грань. То же сословное сознание настоятельно требовало всеми возможными средствами избавлять секундантов от уголовных преследований, которым они подвергались добровольно во имя того же кодекса чести. Это знал любой дворянин, признававший право поединка, – от разжалованного в солдаты Дорохова до генерала Граббе и флигель-адъютанта Траскина. Но все они знали и другое – что совершилась трагедия и что виновник ее судится теперь не правовым, а моральным судом, не ведающим ни оправдания, ни конфирмации».

И в заключение – любопытный факт, который позволяет взглянуть на отношения Лермонтова и Кушинникова с необычной стороны. Оказывается, брат жандармского подполковника, И. Н. Кушинников, вместе с А. Д. Киреевым значатся издателями единственного прижизненного издания «Стихотворений» поэта, отпечатанного в 1840 году тиражом 1000 экземпляров в типографии И. И. Глазунова. Причем не просто издателями, а такими, которые финансировали выход книги! Это наводит на мысль: не был ли Лермонтов знаком и с братом издателя, жандармским подполковником? Если был, что вполне вероятно, то мог встречаться с ним и в Пятигорске. Едва ли эти встречи носили особо дружеский характер, но какие-то «приятные беседы» об общих петербургских знакомых, об издательских делах брата у них вполне могли происходить. Ведь, по убеждению шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа, его сотрудникам должны были быть свойственны «благородные чувства и правила», которые позволяли бы им приобрести на местах «уважение всех сословий». Значит, жандармский офицер должен быть любезен со всеми, в том числе и с опальным поручиком.

* * *

Итак, мы установили более ста двадцати имен. Это люди самые разные – по возрасту и социальному положению, по исторической значимости и степени близости к поэту. А могли ли они оказаться все одновременно в одном месте? Да, 17 июля, в день похорон Михаила Юрьевича, практически все эти и еще многие неизвестные нам люди пришли к маленькому домику поэта, чтобы проводить его в последний путь. «Почти полгорода пришло проводить поэта», – вспоминал один из современников. «И кого только не было на этих похоронах!» – восклицал другой. Несмотря на многолюдье, по дороге на кладбище «так было тихо, что только слышен был шорох сухой травы под ногами…». Погибшего поручика Лермонтова несли на своих руках представители всех полков российской армии, в которых ему довелось служить за свою короткую жизнь, – лейб-гвардии Гусарского, Нижегородского драгунского, Гродненского гусарского и Тенгинского пехотного. При полном молчании гроб был опущен в могилу, на которую был положен скромный камень с короткой надписью «Михаил».

А потом судьба разбросала всех этих людей по городам и весям – лишь немногие остались у подножия Машука, там, где произошла трагедия. С годами один за другим уходили из жизни ее участники и свидетели. Оставались письма, дневники, воспоминания, помогающие сохранить память о событиях того рокового лета. Правда, к некоторым документам приходится подходить с осторожностью. Ведь сохранившиеся в них сведения порою противоречивы, засорены «легендами», которые создали как сами авторы, так и окружающие. И все же их причастность к великому сыну России дает окружению его последних дней право на внимание, а многим – и на благодарность потомков.

Литература

Алексеев Д. А. Новое о последнем приезде Лермонтова в Пятигорск по записям и отметкам в подорожной 1841 г. // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова, 2006, № 1.

Алексеев Д. А. Новые обстоятельства пребывания Лермонтова в Пятигорске в 1841 г. // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова, 2006, № 1.

Алексеев Д. А. К истории приезда Лермонтова в Пятигорск в мае 1841 г. (Новые биографические сведения о П. И. Магденко) // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова, 2006, № 1.

Алексеев Д. А. Комментарий к подорожным Глебова, Мартынова и Васильчикова 1841 г. // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова, 2007, № 2.

Алексеев Д. А. Н. С. Мартынов в 1839–1849 гг.: Кавказ и отставка по новым материалам // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова, 2007, № 2.

Алексеев Д. А. О поездке подполковника Корпуса жандармов А. Н. Кушинникова на Кавказ в 1841 г. по новым материалам // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова, 2007, № 2.

Алексеев Д. А. О достоверности встречи Лермонтова и П. И. Магденко весной 1841 г. в Ставрополе // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова, 2007, № 2.

Алексеев Д. А. А. А. Столыпин в 1838–1839 гг. по новым документам // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова, 2007, № 2.

Алексеев Д. А. К вопросу о причинах увольнения Н. С. Мартынова от службы в 1841 г. // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова, 2008, № 3.

Алексеев Д. А. О дате приезда Лермонтова и Столыпина в Пятигорск в 1841 г. // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова, 2008, № 3.

Алексеев Д. А. Новое о М. П. Глебове // М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы. Выпуск 1. М., 2009.

Алексеев Д. А. М. Корф о гибели Лермонтова // М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы. Выпуск 1. М., 2009.

Алексеев Д. А. Две статьи С. Н. Мартынова «История дуэли М. Ю. Лермонтова с Н. С. Мартыновым» (Вопросы содержания и проблема авторства) // М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы. Выпуск 1. М., 2009.

Алексеев Д. А. Дуэль Лермонтова с Мартыновым: реконструкция вместо реставрации. М., 2011.

Алексеев Д. А. К биографии Михаила Антоновича Пожогина-Отрашкевича // М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы. Выпуск 2. М., 2013.

Алексеев Д. А. Лермонтов и С. Д. Лисаневич в 1941 году // М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы. Выпуск 2. М., 2013.

Андреев-Кривич С. А. Всеведение поэта. Пятигорск, 1939.

Андреев-Кривич С. А. Два распоряжения Николая I // Литературное наследство. Т. 58. М., 1952.

Андроников И. Л. Лермонтов. Исследования и находки. М., 1977.

Баглачев С. В. Архитектура старого Пятигорска. Пятигорск, 2005.

Баталин Ф. Пятигорский край и Кавказские Минеральные Воды. Ч. I. СПб., 1861.

Беличенко Ю. Лета Лермонтова. М., 2002.

Белоконь С. Неизбежимый жребий. Ставрополь, 1997.

Большаков К. Бегство пленных, или История страданий и гибели поручика Тенгинского пехотного полка Михаила Лермонтова. М., 1991.

Броневский В. Поездка на Кавказ. СПб., 1834.

Вацуро В. Э. Новые материалы о дуэли и смерти Лермонтова // Русская литература. 1974, № 1.

Виноградов А. В., Виноградов В. Б. Лермонтов и Мартынов // Дань лермонтовской судьбе. Армавир, 2004.

Висковатов П. А. Михаил Юрьевич Лермонтов. Жизнь и творчество. Репринтное издание. М., 1989.

Герасименко А. А. Божественный певец. М., 2001.

Герштейн Э. Лермонтов и семейство Мартыновых // Литературное наследство. Т. 45–46. М., 1948.

Герштейн Э. Судьба Лермонтова. М., 1986.

Гиреев Д. А. Лермонтов в Пятигорске. Пятигорск, 1947.

Голицын Н. Н. Похороны Лермонтова. В кн.: Хвостова Е. А. Записки, 1812–1841. Материалы для биографии Лермонтова. СПб., 1870.

Гордин Я. А. Дуэли и дуэлянты. СПб., 1996.

Григорьян К. Н. Лермонтов и его роман «Герой нашего времени». Л., 1975.

Давидов М. И. Дело номер тридцать семь // Москва. 2003, №№ 7, 8.

Давидов М. И. О дуэли М. Ю. Лермонтова и подлинном месте ее у подножья Машука. Пермь, 2009.

Дамианиди М. Ф. Рябов Е. Н. Эта загадочная Ида Мусина-Пушкина // Лермонтовский текст. Ставропольские исследователи жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. Антология. Т. 2. Ставрополь, 2007.

Дроздов И. И. Записки кавказца // Русский архив. 1896. Кн. 3, № 10.

Дурасов В. Дуэльный кодекс. В кн.: Гордин Я. А. Дуэли и дуэлянты. СПб., 1996.

Дуэль Лермонтова с Мартыновым. Три судных дела 1841 г. Приложение к журналу «Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова. Сборник. Сост. Е. И. Рябов, Д. А. Алексеев. М., 2006.

Ениколопов И. К. Лермонтов на Кавказе. Тбилиси, 1940.

Захаров В. А. Дуэль и смерть поручика Лермонтова. Нальчик, 2007.

Захаров В. А. Загадка последней дуэли. М., 2000.

Захаров В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. М., 2003.

Иванова Т. Посмертная судьба поэта. М., 1967.

Иванова Т. Лермонтов на Кавказе. М., 1968.

Ивановский А. Современница поэта // Кавказская здравница. 1989, 16, 17 мая.

Инсарский В. А. Записки // Русская старина. 1894, № 2.

Кацура А. Поединок чести. Дуэль в истории России. М., 1999.

Келли Л. Лермонтов. Трагедия на Кавказе. М., 2006.

Костенецкий Я. И. Воспоминания из моей студенческой жизни // Русский архив». 1887. Т. I.

Латышев С., Мануйлов В. Как погиб Лермонтов (ответ М. Б. Кучерову и В. С. Стешицу) // Русская литература. 1966, № 2.

М. Ю. Лермонтов. Статьи и материалы. М., 1939.

М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1989.

М. Ю. Лермонтов. Временник Государственного музея «Домик Лермонтова». Пятигорск, 1947.

М. Ю. Лермонтов. Сборник статей и материалов. Ставрополь, 1960.

М. Ю. Лермонтов. Исследования и материалы. М., 1979.

Лермонтовская энциклопедия. М., 1981.

М. Ю. Лермонтов в записках А. И. Арнольди // Литературное наследство. Т. 58. М., 1952.

Лермонтовский текст. Ставропольские исследователи жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. Антология. Т. 1–2. Ставрополь, 2007.

Лернер Н. Оригинал одного из героев Лермонтова // Нива. 1913, № 37.

Мартьянов П. К. Последние дни жизни М. Ю. Лермонтова. М., 2008.

Марченко А. Лермонтов. М., 2002.

Недумов С. И. Лермонтовский Пятигорск. Ставрополь, 1974.

Недумов С. И. Пятигорск при Лермонтове. Рукопись. ГИЗЛ. Фонд С. И. Недумова ОФ-2915. Путеводитель по фонду Недумова № 63.

Недумов С. И. Новые архивные документы о падчерице генерала Верзилина Э. А. Клингенберг. Рукопись. ГИЗЛ. Фонд С. И. Недумова ОФ-2915. Путеводитель по фонду Недумова № 75.

Недумов С. И. Развлечения «водяного общества». Рукопись. ГИЗЛ. Фонд С. И. Недумова ОФ-2915. Путеводитель по фонду Недумова № 134.

Недумов С. И. Василий Николаевич Диков. Рукопись. ГИЗЛ. Фонд С. И. Недумова ОФ-2915. Путеводитель по фонду Недумова № 188.

Недумов С. И. Личность убийцы М. Ю. Лермонтова – Мартынова, его поведение на дуэли и другие о нем сведения по воспоминаниям современников и разным сохранившимся материалам. Рукопись. ГИЗЛ. Фонд С. И. Недумова ОФ-2915. Путеводитель по фонду Недумова № 237.

Недумов С. И. Сведения о постоянных жителях Пятигорска в год смерти Лермонтова. Рукопись. ГИЗЛ. Фонд С. И. Недумова ОФ-2915. Путеводитель по фонду Недумова № 258.

Недумов С. И. Почтовые станции в Кавказской области при Лермонтове. Рукопись. ГИЗЛ. Фонд С. И. Недумова ОФ-2915. Путеводитель по фонду Недумова № 293.

Некрасова Е. С. Михаил Юрьевич Лермонтов // Русская старина. 1888, № 5.

Нелюбин А. П. Полное историческое, медико-топографическое, физико-химическое и врачебное описание Кавказских Минеральных Вод. Т. 2. СПб., 1825.

Новое о дуэли и смерти Лермонтова // Литературное наследство. Т. 45–46. М., 1948.

Обухова Л. Избранник. Алма-Ата, 1989.

Олейников Д. Бенкендорф. М., 2009.

Очман А. В. Роковой поединок. Дуэль и гибель Лермонтова. Пятигорск, 2001.

Очман А. В. В чужом пиру. М. Лермонтов и Н. Мартынов. М., 2005.

Очман А. В. Меж двух огней. Трагедия под Машуком. Пятигорск, 2006.

Очман А. В. М. Ю. Лермонтов: жизнь и смерть. М., 2010.

Очман А. В. Дуэль и гибель М. Ю. Лермонтова: версии XXI века // Лермонтовские чтения на КМВ-2010. Пятигорск, 2010.

Пискарев Б., Алексеев Д. Дуэль? Нет, преступление // Социалистическая законность. 1968, № 7.

Польский Л. Н. Летопись Пятигорска. Пятигорск, 1993.

Польская Е., Розенфельд Б. Дорогие адреса. Ставрополь, 1974.

Польская Е., Розенфельд Б. И звезда с звездою говорит… Ставрополь, 1980.

Попов А. В. Лермонтов на Кавказе. Ставрополь, 1954.

Просужих Ф. Тайна Перкальской скалы // Вестник Кавказа. 1992, № 10.

Пятигорск в исторических документах 1803–1917 гг. Ставрополь, 1985.

Рейфман И. Ритуализированная агрессия. Дуэль в русской культуре и литературе. М., 2002.

Рябов Е. Н. Новое о юнкере А. П. Бенкендорфе // Вопросы биографии М. Ю. Лермонтова. 2007.

Свод экстремальных природных явлений, отмеченных в русских летописях. В кн.: Борисенко Е. П., Пасецкий В. М. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы. М., 1988.

Селегей П. Е. Между Машуком и Бештау. Путеводитель по государственному музею-заповеднику М. Ю. Лермонтова. Ставрополь, 1976.

Семенов Л. П. Лермонтов на Кавказе. Пятигорск, 1939.

Серафимов Н. М. О траектории пули, смертельно ранившей Лермонтова // Лермонтовские чтения на КМВ-2008. Пятигорск, 2008.

Серафимов Н. М. О месте дуэли М. Ю. Лермонтова. СПб., 2009.

Серафимов Н. М. Реконструкция поединка М. Ю. Лермонтова у Перкальской скалы // Лермонтовские чтения на КМВ-2010. Пятигорск, 2010.

Тайны гибели Лермонтова. Хрестоматия версий / Составитель Д. А. Алексеев. М., 2006.

Тропа к Лермонтову. Сборник. М., 1982.

Ульяшов П. Загадка гения. М., 1989.

Хаецкая Е. Мишель. СПб., 2006.

Хаецкая Е. Лермонтов. М., 2011.

Хамар-Дабанов Е. Проделки на Кавказе. Ставрополь, 1986.

Хачиков В. Пятигорск. Вечно юный и прекрасный. Пятигорск, 2000.

Хачиков В. Прикосновения к Лермонтову. Пятигорск, 2007.

Хачиков В. Лермонтовские места на Кавказских Минеральных Водах. Минеральные Воды, 2008.

Хачиков В. Пятигорск во времени и пространстве. Ставрополь, 2009.

Хачиков В. О секундантах на дуэли Лермонтова с Мартыновым // Лермонтовские чтения на КМВ-2010. Пятигорск, 2010.

Чекалин С. Наедине с тобою, брат… Ставрополь, 1984.

Чекалин С. Лермонтов. Знакомясь с биографией поэта. М., 1991.

Щеголев П. Е. Книга о Лермонтове. М., 1929.

Яковкина Е. И. Последний приют поэта. Пятигорск, 2004.

Content

Вадим Хачиков
Тайна гибели Лермонтова. Все версии

От автора

I. Пятигорск. Путешествие во времени и пространстве

Люди, дороги, экипажи…

«…Довольно чистенький и красивый городок»

«…Нанял квартиру на краю города»

«Водяное общество»

…Балы, пикники, концерты, кавалькады

II. Грани последнего лета

«В Пятигорск, в Пятигорск!»

Домик на окраине

«В Пятигорске была жизнь веселая…»

III. Люди и страсти

«Верзилинская диагональ»

«Роза Кавказа» Эмилия Клингенберг

«Свирепый человек» Николай Мартынов

Милый Глебов, «сродник Фебов»

«Рыцарь иезуитизма» Александр Васильчиков

«Ужасный ребенок» Сергей Трубецкой

«Вторая бабушка» Алексей Столыпин

Загадки Николая Раевского

Именины «вечного полковника»

«…Бал сошел великолепно»

Хроника последних дней

IV. К тайнам трагедии под Машуком

Дуэльные версии XIX–XXI веков

Виноват сам Лермонтов и его шутки

Виноват Мартынов

Снова Лермонтов и его дурной характер

Не дуэль, а убийство?

Заглядывая в глубины психологии

Всё новые версии…

Поэт и царь

Ищем пятигорских врагов

Разбираемся с «мерлинистами»

Продолжаем поиски

Почему все-таки в Пятигорске?

Шипы «Кавказской Розы»

V. От ссоры до дуэли

13 июля, дом Верзилиных

Параллельная версия

«…Если б секунданты были не мальчики…»

«…Которых имена не должны быть упомянуты…»

VI. 15 июля 1841 года

Был жаркий июльский день

«В шесть часов пополудни…»

Роковые мгновения

«К девяти часам все утихло…»

Приложение

Лермонтов. Окружение последнего лета

Миф о «лермонтовской банде»

Снова о «лермонтовской банде»

Статисты и свидетели

Не забудем и о слугах…

Жили тогда в Пятигорске

Домохозяева

Служили курорту

Звезды курортного сервиса

«Казенные люди»

* * *

Литература