Эдвард Бульвер-Литтон

Привидения и их жертвы, или Дом и разум

Один мой друг — к слову сказать, философ и писатель — заметил как-то раз полушутя: — Вообразите! За то время, что мы не виделись, я обнаружил в самом сердце Лондона дом, населенный духами.

— Вот как? И что это за духи? Привидения?

— Трудно сказать со всей определенностью. Знаю лишь то, что каких-нибудь полтора месяца назад мы с женой подыскивали для себя дом с меблировкой, и как-то раз на очень тихой улице на глаза нам попалось объявление: «Сдаются меблированные комнаты». Дом расположен был в удобном месте; мы осмотрели комнаты, они пришлись нам по душе, и мы их сняли на неделю, однако съехали на третий день, и не нашлось бы силы на земле, которая бы удержала там мою жену, что мало меня удивляет.

— Что же вы там видели?

— Прошу прощения, но я бы не желал предстать перед вами суеверным фантазером, достойным осмеяния, и в то же время не смею вас просить принять на веру то, что вам кажется невероятным, ибо не подтверждается свидетельствами ваших чувств. И суть не столько в том, что мы увидели или услышали нечто, нас испугавшее (тогда бы вы сочли нас, и совершенно справедливо, жертвами нашего собственного непомерно разыгравшегося воображения или игрушками в руках обманщиков), сколько в чувстве несказанного ужаса, какое охватывало нас обоих — и ее, и меня всякий раз, когда мы приближались к дверям одной пустой комнаты, в которой не видно и не слышно было ничего особенного. Самое тут поразительное, что я впервые в жизни послушался жены — хоть она женщина недалекая — и согласился, что невозможно, пробыв три ночи в этом доме, провести там и четвертую. Посему на четвертое утро я позвал женщину, которая приглядывала за домом и прислуживала нам, и объявил, что комнаты нам не подходят и мы не сможем задержаться на неделю, как намеревались. Она сухо ответила:

— Я знаю, какова причина. Вы пробыли тут дольше иных постояльцев. Мало кто из них оставался на вторую ночь, и уж никто — на третью. Но, как я понимаю, они были к вам особенно добры.

— Они? Какие такие «они»? — спросил я, принужденно улыбаясь.

— Они, те самые, что обитают в доме, кто бы они ни были. Да я-то против них не возражаю. Они и много лет назад тут были, когда я в этом доме жила отнюдь не в прислугах. И знаю, что когда-нибудь они меня спровадят на тот свет. Что ж, так тому и быть, я стара, смерть не за горами, все одно. Тогда я снова буду с ними и навсегда останусь в этом доме, — все это женщина говорила с таким жутким равнодушием, что, право, нечто вроде трепета удержало меня от продолжения разговора. Я уплатил за неделю аренды, и мы с женой были счастливы, что так легко отделались.

— Вы возбуждаете мое любопытство, — ответил я. — Для меня нет ничего притягательнее, нежели переночевать в доме с привидениями. Умоляю, сообщите мне адрес того, откуда вы так позорно ретировались.

Мой друг назвал мне требуемый адрес, и не успели мы расплетаться, как я тотчас отправился туда.

Потребный мне дом помещался на северной стороне Оксфордской улицы, скучноватой, но большой и респектабельной, и оказался в замке. Объявления о сдаче внаем в окне не было, на стук никто не отозвался. Когда я уже было собрался уходить, юный разносчик пива, собиравший неподалеку оловянные пивные кружки, остановил меня вопросом: — Вы тут кого-то ищете?

— Я слышал, этот дом сдается.

— Да, но женщина-смотрительница вот уже три недели как скончалась, и не нашлось никого, кто согласился бы ее сменить, хотя мистер Дж. сулил хорошие деньги. Он предлагал и матушке — она работает на него поденно — фунт в неделю только за то, чтобы проветривать комнаты, но она отказалась.

— Отказалась? Отчего же?

— В доме хозяйничают привидения. Старуху-смотрительницу нашли в кровати мертвой, и глаза у нее были широко открыты. Говорят, ее удавил дьявол.

— Ну уж! А мистер Дж. — владелец дома?

— Он самый!

— Где он живет?

— На такой-то улице, в таком-то доме.

— Кто он таков? Чем занимается? Что, у него торговое дело?

— Да нет, просто одинокий господин.

Мальчик получил вознаграждение, достойное столь щедро предоставленных мне сведений, а сам я проследовал к мистеру Дж. на улицу, соседствовавшую с той, которая могла гордиться своим домом с привидениями. Мистера Дж. — по виду человека умного и обходительного — мне посчастливилось застать дома.

Я представился и без обиняков изложил свое дело. Сказал, что, как я слышал, в доме водятся привидения, и я, со своей стороны, весьма желал бы сам обследовать дом, имеющий такую подозрительную репутацию, поэтому был бы ему чрезвычайно признателен, если бы он согласился сдать мне его хотя бы на одну только ночь, за что готов уплатить любую сумму, какую он соблаговолит мне назначить.

— Сэр, — отозвался мистер Дж. с величайшей любезностью. — Я предоставляю свой дом в ваше распоряжение на то время, какое вам желательно, неважно, долгое или короткое. Об аренде нечего и говорить, это я буду вашим должником, если вы сумеете понять, что скрывается за теми странными явлениями, какие в настоящее время лишают его всякой цены. Сдать его невозможно, ибо невозможно подыскать прислугу, которая бы согласилась содержать его в порядке и отворять дверь посетителям. К несчастью, в доме водятся привидения, если позволительно употребить это слово, причем являются они не только ночью, но и днем, и, надо сказать, ночные их визиты более неприятного, а зачастую и более пугающего свойства. Несчастная старуха, умершая там три недели тому назад, была нищенкой, которую я взял из работного дома, ибо ребенком она была знакома моей родне. Одно время обстоятельства ее были так хороши, что позволяли ей снимать этот дом, принадлежавший моему дяде. Она была превосходно образована и чрезвычайно умна: никого, кроме нее, мне не удалось склонить к тому, чтобы поселиться тут. После ее внезапной смерти и после коронерского досмотра, вызвавшего кривотолки среди соседей, я совершенно отчаялся найти не то что постояльца, а даже прислугу, и с радостью предоставлю его на год безвозмездно всякому, кто возьмет на себя положенные расходы.

— Давно ли этот дом обрел свою пугающую славу?

— Трудно сказать определенно, но думаю, что очень давно. Та самая старуха говорила, что в нем водились духи еще тридцать-сорок лет тому назад, когда она его снимала. Сам я жил в Ост-Индии, служил чиновником в компании, прошел лишь год, как я вернулся в Англию, унаследовав состояние моего дяди, которому принадлежал и этот дом. Я застал его пустым и заколоченным. Мне сказали, что в нем водятся призраки и что никто там жить не хочет. Я лишь посмеялся над тем, что казалось мне глупыми россказнями. Пойдя на известные расходы, я перекрыл его и перекрасил, добавил несколько вещей к довольно старомодной обстановке, повесил объявление и обзавелся постояльцем, снявшим его на год. То был полковник в отставке на половинном жалованье. Он перебрался в дом со всей семьей: с сыном и дочерью, с пятью или шестью слугами — и все они выехали на следующий же день. И хоть о пережитом каждый из них рассказывал по-разному, в словах их сквозил одинаковый ужас. По совести сказать, я не чувствовал себя вправе ни предъявить иск полковнику, ни даже винить его в нарушении контракта. Затем я поместил туда старуху, о которой уже рассказывал, позволив ей сдавать меблированные комнаты. Но ни один жилец не продержался более трех дней. Не стану повторять вам их истории — не было двух людей, с которыми бы приключилось в точности одно и то же. Лучше вам составить свое собственное суждение и въехать в дом, не ощущая, что на ваше воображение давит груз чужих рассказов. Готовьтесь лишь увидеть и услышать всякое и примите все предосторожности, какие вам покажутся желательными.

— А самому вам не хотелось провести там ночь просто из любопытства?

— Я и провел. Правда, не ночь, а три часа и среди бела дня, но в полном одиночестве. И любопытство более меня не мучает, хотя оно и не вполне удовлетворено. У меня нет ни малейшего желания повторять мой опыт. Как видите, сэр, вы не можете посетовать на то, что я с вами не совершенно откровенен. И прибавлю от чистого сердца, если интерес ваш не чрезмерен, а нервы не отличаются недюжинной крепостью, не советую оставаться на ночь в этом доме.

— Любопытство мое возбуждено до крайности, — ответил я, — а что до нервов, то хотя лишь трус заранее уверен в своих силах, я, побывавший в стольких страшных переделках, уповаю, что нервы мои довольно закалены, чтобы я мог полагаться на их крепость даже при встрече с привидениями.

Мистер Дж. ничего более не прибавил, лишь вынул из бюро ключи и передал мне. Сердечно поблагодарив его за откровенность и за любезную отзывчивость к моим желаниям, я удалился с вожделенным предметом в руке.

Снедаемый нетерпением скорее приступить к задуманному, я, едва перешагнув порог своего дома, вызвал своего слугу, надежного молодого человека веселого нрава и неустрашимого духа и к тому же совершенно далекого от всяких суеверий.

— Ф. — обратился я к нему, — помнишь, как мы были разочарованы, когда не повстречались с привидениями в том старинном замке, где, как нам обещали, жил обезглавленный призрак? Так вот, мне стало известно, что в Лондоне есть дом, где, как можно надеяться, водятся духи. Я намерен провести там нынешнюю ночь. Из того, что мне рассказывали, следует, что там определенно что-либо произойдет, явив себя то ли слуху, то ли зрению, — возможно, это будет нечто ужасное. Как тебе кажется, если ты отправишься со мной, могу ли я положиться на твое присутствие духа, что бы там ни разыгралось?

— Доверьтесь мне, сэр, прошу вас, — ответствовал мне Ф., радостно осклабившись.

— Отлично, в таком случае вот тебе ключи от дома, а вот адрес. Отправляйся туда тотчас же, выбери для меня любую спальню, какая приглянется. А так как в доме несколько недель никто не жил, разведи огонь в камине, да поярче, и основательно проветри постель; да, позаботься и о том, чтоб был запас свечей и дров. И прихвати с собой мой револьвер и кинжал — вот все, что касается моего оружия, но ты и сам вооружись как должно. И если мы вдвоем, не одолеем добрый десяток привидений, какие же мы англичане после этого?

До конца дня я был занят делами столь безотлагательного свойства, что не имел времени задуматься о ночном испытании, которому замыслил подвергнуть свою честь. Обедал я поздним вечером и в одиночестве, читая за едой, по своему обыкновению. Для чтения я избрал один из эссеев Маколея и решил взять его с собой. В стиле его столько здоровья, в сюжетах — деятельной жизни, что он послужит мне противоядием против капризов суеверного воображения.

Итак, в половине десятого я сунул книгу в карман и неспешным шагом направился к дому с привидениями. Со мной была моя любимая собака — замечательно умный, бесстрашный, нервно-чуткий бультерьер, из тех, что любят рыскать по всем таинственным углам и проходам в поисках крыс, собака, лучше которой не сыскать, если охотишься на привидений.

Стояло лето, но ночь была прохладна, небо затянуло тучами; луна, правда, болезненная, бледная, светила в небесах, которые после полуночи, если не помешают облака, должны были проясниться.

Я подошел к дому, постучал, и мой слуга, на лице которого играла бодрая улыбка, отворил мне дверь.

— Все отлично, сэр, тут очень удобно.

— О, — сказал я, ощущая легкое разочарование. — Разве ты не слышал и не видел ничего особенного?

— Что ж, сэр, должен признаться, тут и впрямь не без странностей.

— Что же это было?

— Я слышал сзади звук шагов, и раз-другой какие-то шорохи, вроде как кто-то шептал у самого моего уха, а так более ничего.

— И ты не испугался?

— Нимало, сэр, — дерзкое выражение его лица развеяло мои опасения: будь что будет, он меня не оставит.

Разговор происходил в холле, входная дверь была заперта. Поведение моей собаки привлекло к себе мое внимание. В дом она вбежала довольно резво, но тотчас шмыгнула обратно к дверям и стала скрестись, скулить, просясь на улицу. Я потрепал ее по голове, чтобы ободрить, и, примирившись с новой обстановкой, она пошла за нами через весь дом, буквально вися у меня на пятках вместо того, чтобы с любопытством мчаться вперед, как делала всегда во всех незнакомых, подозрительных местах. Осмотр дома мы начали с полуподвальной части: с кухни и других служб, особое внимание уделив погребу, где наткнулись на клеть с двумя или тремя бутылками вина, покрытыми паутиной и, судя по их виду, много лет не покидавшими своего места. Что ж, по крайней мере наши привидения не были охочи до вина.

Нигде более мы не заметили ничего примечательного. Неприветливый маленький задний двор был обнесен высокой стеной. Камни, которыми он был вымощен, казались сырыми, и на покрывавшей их влажной пыли и въевшейся копоти оставались бледные следы. Тут моим глазам представилось первое чудо из тех, что происходили в этом чудесном обиталище: прямо передо мной, вдруг, будто сам собой, проступил отпечаток ноги. Я остановился, схватил своего слугу за руку и указал ему на след, когда к прежнему отпечатку добавился еще один. Мы наблюдали это оба. Я поспешил к этому месту — след не исчезал, маленький, словно оставленный детской ступней, но слишком блеклый, чтобы сказать определенно. Однако нам показалось, что нога была босая. Лишь только мы перешли к противоположной стене, следы перестали появляться и более не проступали, хотя мы возвратились на прежнее место.

Мы вновь поднялись по лестнице и прошли в комнаты бельэтажа — в обеденную залу, маленькую гостиную, выходившую во Двор, и еще одну комнату, которая, скорее всего, предназначалась для лакея — там было тихо, как в могиле. Затем мы осмотрели парадные гостиные, которые выглядели свежими и новыми. В одной из них я опустился в кресло. Ф. поставил подсвечник с зажженной свечой, освещавшей комнату, на стоявший рядом столик. Я приказал ему затворить дверь. Едва он отвернулся, чтобы выполнить мое приказание, как стул, стоявший у противоположной стены, Двинулся вперед медленно и бесшумно, остановившись примерно в ярде от того места, где я сидел.

— Да это лучше, чем столоверчение, — сказал я, смеясь, и словно в ответ на мой смех собака повернула голову и завыла.

Возвратившийся Ф. ничего этого не видел, так как был занят тем, что успокаивал собаку. Я не спускал глаз со стула и, кажется, различал на нем голубоватую зыбкую тень, очертаниями своими напоминавшую человеческую фигуру, однако столь неопределенную, что трудно было довериться собственным глазам. Собака успокоилась.

— Верни на место стул, что стоит напротив меня, — приказал я Ф.

Ф. повиновался.

— Это вы, сэр? — спросил он, резко обернувшись.

— Что я?

— Да вот, меня что-то ударило. Сюда, в плечо, причем довольно сильно — я это ясно почувствовал.

— Нет, не я. Но тут и без нас есть фокусники, и хотя мы, может статься, не разгадаем всех их фокусов, их-то мы поймаем, прежде чем позволим напугать себя.

Мы не стали задерживаться в гостиных — правду сказать, в них было так пронизывающе сыро и промозгло, что я был рад подняться наверх к огню, к камину. Двери гостиной мы заперли на ключ — замечу, что об этой предосторожности мы не забывали ни в одной из нижних комнат, осмотренных нами. Спальня, которую выбрал для меня слуга, была лучшей комнатой на этаже. Внушительных размеров кровать с четырьмя колонками стояла напротив камина, в котором горело яркое пламя; слева между кроватью и окном виднелась дверь, которая вела в комнату, избранную моим слугой для себя.

То была маленькая комнатка с диваном-кроватью, не имевшая выхода на лестничную площадку; других дверей, кроме тех, которые соединяли ее с моей предполагаемой спальней, не было. По обе стороны камина виднелось по стенному шкафу без запора, уходившему в стену и оклеенному теми же тускло-коричневыми обоями, что и вся комната. Мы заглянули в эти шкафы и ничего там не нашли, кроме крючков для женских платьев, — ровно ничего. Мы решили простучать стены, с виду основательные — то были наружные стены здания. Завершив осмотр всех этих помещений погревшись несколько у камина и закурив сигару, я вновь в сопровождении Ф. двинулся дальше — продолжать свою рекогно сцировку. На лестничной площадке мы обнаружили еще одну дверь — крепко запертую.

— Сэр, — слуга мой не мог скрыть своего удивления, — когда я раньше сюда приходил, я отпер все двери, и эту тоже, она не могла закрыться изнутри, потому что…

Не успел он договорить, как дверь, к которой никто из нас не прикоснулся, тихо отворилась. Мы одновременно взглянули дру на друга — одна и та же мысль пронеслась в голове: возможно дело не обходится без человеческого вмешательства. Я поспешил вперед, мой слуга не отставал от меня. Мы очутились в унылой комнатке без мебели; там не было ничего, кроме пустых коробок и плетеных корзинок с крышками, наваленных в одном из углов; ставни были закрыты, ни второй двери, ни камина, ни даже ковра на полу не было, сам же пол казался очень старым, шероховатым, изъеденным древоточцем, его явно не раз пытались починить и подправить, о чем свидетельствовали более светлые дощечки-заплаты, но никаких следов живого существа или какого-либо места, где оно могло бы прятаться, найти не удалось. Пока мы стояли, озираясь, дверь, через которую мы вошли, затворилась так же бесшумно, как только что открылась, — мы оказались взаперти.

В ту минуту я впервые ощутил невыразимый страх — озноб побежал по спине, но мой слуга не испугался.

— Не надеются же они поймать нас в ловушку, такую утлую дверь я могу вышибить ударом сапога.

— Сперва попробуй отворить ее рукой, — сказал я, стряхнув с себя наваждение, — а я тем временем открою ставни и посмотрю, что там снаружи.

Я отодвинул засов — окно выходило во внутренний дворик, который я уже описывал, под окном не было ни единого выступа — отвесная стена и только. Ни одна живая душа, выбравшаяся из этого окна, не могла обрести какую-либо точку опоры, кроме каменных плит двора.

Тем временем Ф. тщетно пытался открыть дверь. В конце концов он обернулся ко мне и попросил разрешения применить силу. Отдавая должное моему слуге, не могу не засвидетельствовать, что он не только не поддался суеверному страху, но, напротив, выказывая спокойствие, мужество и какой-то веселый задор в обстоятельствах столь необычных, вызывал мое восхищение, и я не мог не поздравить себя с тем, что обзавелся спутником, во всех отношениях достойным предстоящего испытания. Я охотно дал ему требуемое разрешение. Но хотя он был замечательно крепкий мужчина, сила помогла ему так же мало, как и более деликатные усилия: даже от самых отчаянных ударов дверь не дрогнула. Он начал задыхаться и вынужден был капитулировать. Попробовал свои силы и я, но с тем же результатом.

Как только я прекратил свои попытки, я вновь ощутил, что содрогаюсь от страха, на сей раз еще более холодного и неотступного. Мне казалось, будто какие-то таинственные ядовитые испарения подымаются из щелей этого шероховатого пола, отравляя воздух и угрожая моей жизни. Вдруг дверь отворилась — как бы по своей воле, неспешно и бесшумно. Мы ринулись на лестничную площадку. Оба мы заметили, как большое белесое световое пятно — величиной с человеческую фигуру, бесплотное, лишенное определенных очертаний, мелькнуло перед нами и поплыло по лестнице, ведущей на чердак. Я двинулся вслед за пятном, мой слуга не отставал от меня. Свернув вправо от площадки, оно скользнуло в небольшую мансарду, дверь которой стояла нараспашку. Я тотчас проследовал за ним. Оно ужалось до небольшого шарика, невероятно яркого и четкого, который на мгновенье задержался на стоявшей в углу кровати, затрепетал и сгинул. Мы подошли поближе — то было ложе с пологом, из тех, что непременно встретишь в чердачных комнатках для слуг. На стоявшем рядом комоде лежала старая выцветшая шелковая косынка с забытой иглой в незатянутой прорехе. Должно быть, эта припорошенная пылью косынка принадлежала недавно умершей старухе — то явно была ее спальня.

Из любопытства я выдвинул ящик комода — там хранились кое-какие женские мелочи и два письма, перевязанные узкой линялой желтой ленточкой. Мне достало дерзости присвоить эти письма. Больше не было ничего, достойного упоминания, свет также более не появлялся. Но, повернувшись уходить, мы ясно услыхали перестук шагов — кто-то шел очень близко перед нами. Мы осмотрели и другие чердачные помещения (всего их было четыре), и кто-то так же шел, слегка опережая нас. Мы решительно ничего не видели, но звуки не замирали. В руке у меня были письма и, когда я спускался по лестнице, кто-то — я это ясно ощутил — обхватил мое запястье и осторожно потянул письма из моей ладони. В ответ я лишь крепче сжал кулак, и руку отпустили.

Мы снова очутились в моей спальне, и тут я обнаружил, что собака не сопровождала нас в наших перемещениях, а лежала дрожа, прижавшись чуть не к самому камину. Мне не терпелось прочесть письма. Пока я читал, слуга открыл ящичек, в который он упаковал указанное мной оружие, достал и положил его на столик у изголовья моей кровати, после чего принялся успокаивать собаку, которая, казалось, не замечала его усилий.

Письма, короткие, с проставленными датами, писаны были ровно тридцать пять лет тому назад то ли любовником к своей возлюбленной, то ли мужем к молодой жене. И не одна только манера выражаться, но и прямое упоминание предыдущего плавания показывали, что автор был мореплавателем. И почерк, и правописание выдавали в нем человека не слишком образованного, однако язык писем дышал силой. В словах сердечной склонности прорывалось своеобразное, грубоватое и пламенное чувство. То и дело встречались темные намеки на некое таинственное обстоятельство, но не любовного, а, видимо, преступного характера. «Нам надобно любить друг друга, — запомнилась мне одна фраза, — ведь как нас станут ненавидеть, если все выплывет». И в другом месте: «Сделанного не воротишь. Я повторяю, против нас нет никаких улик, разве что мертвые оживут», — последнее было подчеркнуто и более ясным женским почерком сбоку было прибавлено: «Они оживают!» В конце письма, помеченного более поздней датой, значилось: «Утонул в море 4-го июня, в тот день, когда…», — почерк был тот же, женский.

Дочитав письмо, я задумался над его содержанием. Однако опасаясь, что увлекшие меня мысли пагубно скажутся не душевном равновесии, я исполнился решимости привести свой ум в надлежащее состояние, чтобы сопротивляться любым чудесам, какие явит мне грядущая ночь. Приободрившись, я положил письма на стол, помешал в камине огонь, горевший по-прежнему ярко и весело, и раскрыл томик Маколея. Примерно до половины одиннадцатого ничто и нарушало моего спокойствия. Затем я бросился на кровать не раздеваясь, слуге я разрешил удалиться в его комнату, предупредив, чтобы он был настороже. Я приказал ему отворить дверь, соединявшую наши комнаты. Оставшись в одиночестве, я переставил две свечи, горевшие на столе, к изголовью своей кровати. Часы я положил рядом с оружием и вновь спокойно принялся за Маколея.

Напротив меня ярко светилось пламя, на каминном коврике дремала моя собака. Так прошло минут двадцать, когда вдруг щеки моей коснулась струя необычайно холодного воздуха, словно от сквозняка. Я подумал было, что дверь, которая находилась справа от меня и вела на лестничную площадку, открылась, но нет, она была затворена. Поглядев налево, я увидел, что пламя свечей качнулось, как от порыва ветра. И в тот же миг часы, лежавшие рядом с револьвером, мягко соскользнули со стола — взявшей их руки не было видно — и исчезли. Вскочив, я одной рукой схватился за револьвер, другой — за кинжал. Я вовсе не желал, чтобы мое оружие постигла судьба часов. Вооружившись, я стал осматривать пол вокруг — часов нигде не было видно. Три медленных, громких, отчетливых удара раздались у изголовья кровати. Слуга крикнул из своей комнаты: «Это вы, сэр?»

— Нет, будь начеку.

Собака забеспокоилась и села, быстро оттягивая назад и настораживая уши. На меня она глядела так пристально и странно, что на минуту я позабыл обо всем на свете, кроме нее. Она медленно поднялась — шерсть на ней встала дыбом, и застыла, будто окаменев, с меня она не сводила того же дикого взгляда. Но мне некогда было подойти и посмотреть, что с ней, — из комнаты выскочил мой слуга, и если мне когда-нибудь случалось видеть ужас на человеческом лице, то это было в ту минуту. Доведись мне встретить Ф. на улице, я не узнал бы его, так переменились все его черты. Он стремительно пронесся мимо, шепча почти беззвучно: «Скорей! Скорей! Оно гонится за мной!» — домчался до дверей, ведущих на лестничную площадку, распахнул и устремился вниз. Я невольно поспешил за ним следом, призывая остановиться, но он, не замечая ничего вокруг, несся вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек и вцепившись в перила. Стукнула входная дверь и тотчас захлопнулась. Я остался один в доме, где властвовали привидения.

С минуту я пребывал в нерешительности, не последовать ли мне за Ф., однако гордость, равно как и любопытство воспрепятствовали столь позорному бегству. Я возвратился в свою комнату, затворил за собой дверь и осторожно прошел во внутреннюю спальню, но не обнаружил там ничего такого, что объясняло бы ужас моего слуги. Я вновь внимательно обследовал стены, желая проверить, нет ли там потайной двери, но не нашел ни малейшего признака таковой — в тускло-коричневых обоях, которыми были оклеены стены, не видно было ни единого шва. Значит, Существо, так напугавшее его, кем бы оно ни было, не могло пробраться туда иначе, чем через мою спальню.

Я вернулся к себе, захлопнул и запер на ключ дверь, которая вела во внутреннюю комнатку и, встав на каминный коврик, внутренне собрался в ожидании дальнейшего. Тут я заметил, что собака, подкравшись к выступу в стене, так тесно к нему прижалась, словно старалась пройти сквозь стену в полном смысле слова. Я подошел и заговорил с ней, но несчастное животное явно не помнило себя от страха — она обнажила зубы, заворчала, из пасти потекла слюна; коснись я ее, она, несомненно, укусила бы меня. Казалось, она меня не узнавала. Если вы видели в зоологическом саду, как забивается в угол и съеживается кролик под взглядом змеи, вы легко вообразите, что происходило с моей собакой. Увидев, что все мои старания успокоить ее тщетны, и опасаясь, что в нынешнем состоянии ее укус может быть опасен, как при бешенстве, я предоставил ее самой себе, и, положив оружие на стоявший у камина столик, сел в кресло и вернулся к Маколею.

Чтобы читателю не показалось, будто, добиваясь его одобрения, я приписываю себе слишком большое мужество или, вернее, хладнокровие, я, с его разрешения, отвлекусь от своего повествования и позволю себе несколько замечаний эгоистического свойства.

Поскольку я сохранял присутствие духа или так называемое мужество, которое было основано на полном знании обстоятельств, я должен признаться, что уже давно пристально следил за всеми экспериментами касательно сверхъестественного. Я был свидетелем многих необыкновенных явлений в разных частях света, явлений, в истинность которых вы бы ни за что не поверили, расскажи я о них, либо приписали бы их вмешательству потусторонних сил. Собственная моя теория сводится к тому, что сверхъестественного не бывает, и то, что называют таковым, не более чем природные закономерности, действия которых мы пока не знаем. И потому, предстань передо мной привидение, я бы не сказал: «Что ж, значит, сверхъестественное существует», а скорей заметил бы: «Итак, вопреки общепринятому мнению существование привидений согласуется с законами природы, и, следовательно, это не сверхъестественное явление».

К тому же для всего, что мне до сих пор случалось наблюдать, и уж, несомненно, для всех тех чудес, которые любители таинственного в нашем веке объявляют подлинными фактами, непременно требуется вмешательство реальной физической силы. Вы до сих пор встретите на континенте чудодеев, которые утверждают, будто умеют вызывать духов. Положим на мгновенье, что они правы, но и тогда в этом участвует живой чудодей из плоти и крови, являясь тем физическим посредником, благодаря врожденным особенностям которого мы с помощью органов чувств воспринимаем некоторые странные события.

Положим также, что рассказы о явлении Духа в Мексике, о музыкальных и других звуках, о словах, написанных невидимой рукой, о мебели, которая передвигается сама собой, о руках без тела, которые можно видеть и осязать, — правдивы, но и во всех этих случаях не может не быть медиума, живого существа, чьи врожденные способности позволяют ему воспринимать эти явления. Oдним словом, во всех таких чудесах — если исключить случаи обмана — должна участвовать живая особь, вроде нас с вами, благодаря которой или с помощью которой чудеса эти совершаются в присутствии других людей. Так же обстоит дело с ныне широко известными явлениями гипноза или электробиологии, когда на сознание человека, испытывающего такое воздействие, влияет живой, физический посредник. И даже если согласиться с тем, что гипнотизируемый может выполнить волю или поддаться пассам своего гипнотизера, находящегося на расстоянии сотен миль, это хотя и ослабленная, но все же ответная реакция на действия человеческой особи; действия эти осуществляются через какой-то физический флюид — назовите его электрическим, или одическим, или каким угодно, — который обладает способностью преодолевать пространство и обходить препятствия и тем самым передаваться от одного человека к другому.

Следовательно, все, что я видел до сих пор или надеялся увидеть в этом странном доме, совершалось, как я полагал, за счет вмешательства или пособничества такого же смертного, как я сам, и эта мысль надежно отгоняла страх, который бы испытывали этой незабвенной ночью те, кто во всем, выходящем за рамки обычного, усматривают проявления сверхъестественного.

А так как я придерживался мысли, что все воспринятое моими органами чувств, равно как и то, что будет еще ими воспринято, — не может не исходить от человеческого существа, умеющего, в силу особенностей своего организма, вызывать эти явления и в самом деле вызывающего их (в силу каких-то своих резонов), я был настроен на проверку своей теории, которая была скорее философской, нежели мистической. И могу заверить вас, что я был не менее спокоен и приготовлен к наблюдениям, нежели всякий экспериментатор, следящий за ходом редкого, хотя, возможно, и опасного химического опыта. И, разумеется, чем меньше воли я давал воображению, тем лучше владел собой и более был способен к наблюдению. Поэтому мои глаза и ум были сосредоточены на Маколее, строки которого излучали такое солнечное здравомыслие.

Вдруг я заметил, что свет свечи почти не падал больше на страницу — что-то его загораживало. Подняв глаза, я увидел нечто такое, что затруднительно, пожалуй, даже невозможно описать.

Можно было подумать, что сама зыбившаяся, не имевшая очертаний Тьма сгустилась в воздухе. Не стану утверждать, что она имела форму человеческого тела, однако более всего напоминала его или, скорее, человеческую тень. Совершенно обособившаяся, отделившаяся от воздуха, обведенная светом, она казалась огромной и почти доставала до потолка. Занятый разглядыванием ее, я не сразу осознал, что меня обдает ледяным холодом. Окажись я рядом с айсбергом, я не мог бы продрогнуть сильнее, да и сам айсберг не мог бы вызвать более ясное физическое ощущение холода, — я совершенно твердо знал, что то не было ознобом страха. Продолжая всматриваться, я стал различать, хоть не могу сказать этого наверное, два глаза, вперившиеся в меня с высоты. Они то проступали отчетливо, то исчезали вновь, но всякий раз два блекло-голубых луча, как будто исходивших с высоты, пронизывали тьму, где я то ли видел, то ли казалось что видел — два глаза.

Я силился заговорить, но голос совершенно мне не повиновался. Я мог лишь думать про себя: «Неужто это страх? Пожалуй, нет!» Я пробовал подняться — безуспешно, я чувствовал, будто меня тянула вниз какая-то всепобеждающая сила. Да, пожалуй, ощущение было именно таково: будто какая-то великая, неодолимая сила противится моему намерению. Вот это чувство тщетности физического усилия, когда пытаешься сопротивляться силе, неизмеримо превышающей человеческую, как бывает во время шторма или пожара, или при встрече со страшным диким зверем, или, скорей, даже с акулой в океане, напоминало то, что я испытывал, но у меня оно было морального свойства. Моей воле противостояла другая воля, столь же ее превосходящая, сколь могущество шторма, пожара или акулы превышает человеческие силы.

По мере того как во мне росло это сознание бессилия, меня наконец охватила паника, невыразимая паника. Однако я не утратил еще гордости, если не мужества, и сказал себе: «Это паника, а не страх. Пока я не боюсь, мне ничего не угрожает. Мой разум отрицает страх. Это иллюзия — я не боюсь». Сделав огромное усилие, я сумел наконец дотянуться до оружия, лежавшего на столе, но ощутил странный удар в плечо и руку — рука тотчас повисла плетью. В это мгновенье, словно для того, чтобы чувство паники у меня усилилось, свечи стали понемногу гаснуть, но без обычного чада — пламя их, как и огонь в камине, постепенно блекло, с поленьев также постепенно исчезали огненные язычки, и через несколько минут комната погрузилась в полный мрак.

Овладевший мной ужас — ведь я был один на один с каким-то Темным призраком, чья сила действовала на меня неодолимо, — лишил меня самообладания. По сути, ужас достиг той высшей точки, когда либо рассудок отказался бы мне повиноваться, либо я должен был прорваться сквозь магическую пелену. И я прорвался. Ко мне вернулся голос; правда, он был пронзителен. Я помню, что обрел его, воскликнув: «Я не боюсь, в моей душе нет страха», и в ту же минуту ощутил, что могу встать на ноги. По-прежнему пребывая в кромешной тьме, я бросился к окну и рывком распахнул ставни; первое, что мне подумалось, было: «СВЕТ». Когда я увидел луну, невозмутимую, ясно сиявшую с высоты, я испытал радость столь сильную, что она искупала пережитой ужас. Светила луна, светились газовые фонари на пустынных сонных улицах. Я обернулся и окинул взглядом комнату. Бледные, слабые лучи едва пронзали сгустившуюся мглу, но то был свет, и он сюда просачивался. Темный Дух, кто бы он ни был, исчез, лишь на противоположной стене лежала смутная тень, даже не тень, а лишь намек на нее.

Мой взгляд задержался на столе, не покрытом ни чехлом, ни скатертью, обыкновенном старом круглом столе красного дерева, из-под него высунулась кисть руки. По виду кисть как кисть, из плоти и крови, такая же, как моя собственная, только рука была морщинистая, худая и маленькая — вне всякого сомнения, женская.

Она бережно накрыла письма, лежавшие на столе, и тотчас и рука, и письма — все исчезло. После чего послышались три громких и размеренных удара, таких, какие доносились недавно у изголовья моей кровати, когда это немыслимое представление только начиналось.

Звуки эти мало-помалу затихли, а комната тем временем стала ощутимо вибрировать, и в дальнем ее углу, как бы от пола стали подниматься искорки или шарики, вроде пузырьков света, самых разных цветов: зеленые, желтые, огненно-красные, лазурные. Они летали в разные стороны: вверх-вниз, вперед-назад, направо-налево, как крошечные светлячки, и каждая такая искорка, кружилась ли она медленно или быстро, казалось, следовала только своей прихоти. И так же, как в нижней гостиной, от стены, словно по своей воле, отделился стул и переместился к противоположному концу стола. Вдруг, как бы прямо из стула, выросла фигура — то была женщина, реальная, как жизнь, и призрачная, как смерть. Черты ее юного лица были отмечены странной, скорбной красотой. Обнаженные шея и плечи выступали из просторного туманно-белого балахона. Она принялась приглаживать свои длинные соломенные волосы, спадавшие на плечи, глядя при этом не на меня, а на дверь — казалось, она вслушивается, вглядывается во что-то, чего-то ожидает. Бесплотная Тень в дальней части комнаты налилась тьмой, и мне вновь почудилось, что откуда-то сверху блеснули глаза — они были устремлены на женщину.

В это время в проеме дверей — хотя они и не открывались — появилась другая фигура, тоже четкая и тоже эфемерная. То был призрак молодого мужчины. Он был облачен в костюм прошлого века, вернее, в видимость костюма, ибо и призрак мужчины, и призрак женщины, хотя и ясно различимые, но, вне всякого сомнения, бесплотные, неосязаемые — были всего только подобия, фантазмы. И в разительном несоответствии этой затейливой роскоши, изысканного старинного убора с его оборками, кружевами и пряжками трупному виду и мертвенному бессилию их владельца было что-то нелепое, гротескное и — страшное. Лишь только мужская фигура приблизилась к женской, от стены метнулась Черная Тень, и всех троих на миг сокрыла тьма. Когда вновь забрезжил бледный свет, стало видно, что возвышавшаяся между двумя призраками Тень сжимает их в своих объятиях, как в тисках; на груди у женщины алело кровавое пятно, а у призрака юноши, опиравшегося на призрачную шпагу, с воланов и кружев быстро бежала кровь, но тут их поглотила чернота разъединявшей их Тени, и все исчезло. Тотчас снова замелькали пузырьки, плывя, колеблясь, множась и сгущаясь, вращаясь все беспорядочнее и безудержнее.

Находившаяся справа от камина дверь стенного шкафа распахнулась, и из проема выступила женская фигура — на сей раз старческая, она сжимала письма (те самые, которые прикрыла виденная мною рука), а за ее спиной, как мне послышалось, раздался звук шагов. Словно прислушиваясь к ним, старуха обернулась, потом достала письма и вроде бы углубилась в них, а над ее плечом возникло синее лицо утопленника, должно быть, долго пролежавшего в воде, — раздутое, лишившееся красок, с запутавшимися в мокрых волосах водорослями. У ног ее лежал, казалось, труп, подле которого съежился ребенок, невероятно жалкий, нищенского вида, с запавшими от голода щеками и притаившимся в глазах страхом. Пока я вглядывался в женщину, морщины на ее лице разгладились, к нему вернулась юность, выражение его было безжалостно, взгляд жесток, но черты юны; в это мгновение рванулась вперед Тень и поглотила как и прежде всю картину.

Теперь осталась только Тень, и я пристально глядел на нее, пока из мглы вновь не выступили глаза — змеиные и злобные. А пузырьки света опять стали взлетать и опускаться, и в их сумбурный, беспорядочный, неистовый круговорот вливался тусклый лунный свет. Но вот от этих шариков, словно из лопнувшей яичной скорлупы, начали отделяться жуткие создания, какие-то бескровные и мерзкие личинки, которыми наполнилась вся комната; чтоб дать о них понятие читателю, я лишь могу напомнить, как снуют в капле воды под окуляром микроскопа прозрачные проворные бесформенные твари, которые преследуют друг друга, норовя сожрать, — их невозможно увидать невооруженным глазом. И как в телах этих личинок не было симметрии, так и в движениях не было порядка. Метания их не были забавны, они носились и вились вокруг меня, и рой их делался все гуще, движения все быстрее и стремительнее, они кишмя кишели надо мной, вползали на мою правую руку, которую я поднял в невольном предостерегающем жесте, как будто заклиная злые силы.

Порой я ощущал прикосновение, но не личинок, а невидимых рук. Один раз я почувствовал, как чьи-то мягкие холодные пальцы сжимают мое горло. Но я не менее ясно сознавал, что если я поддамся страху, мне не миновать физической гибели. И я напряг все свои силы в могучем волевом порыве. Я заставлял себя не глядеть на Тень и прежде всего на ее глаза — змеиные, диковинные и теперь совершенно ясно различимые. Ибо именно в них (и более ни в чем вокруг) я ощущал недюжинную волю — источник мощного, изобретательного, действенного зла. Волю, способную сломить мою.

Белесый воздух комнаты стал наливаться красным, как будто рядом полыхал пожар. Личинки побурели, словно от огня. Комната вновь стала вибрировать, вновь прозвучали три размеренных удара, и вновь все утонуло в темноте, распространявшейся от черной Тени, как если бы из тьмы все вышло, чтобы туда вернуться.

Когда сумрак рассеялся, от Тени не осталось и следа. Пламя стоявших на столе свечей, как и огонь в камине, стало разгораться столь же постепенно, сколь постепенно недавно угасало. И комната приобрела более мирный и привычный вид.

Обе двери были закрыты, и та из них, что вела в комнату слуги, была, как и прежде, заперта на ключ. Все так же судорожно вжавшись в угол, лежала моя собака. Я окликнул ее — она не шевельнулась. Я подошел — она была мертва: глаза выступили из орбит, язык вывалился, из пасти текла пена. Я взял ее на руки, поднес к огню. Меня пронзило чувство горя, мне было нестерпимо жаль моей любимицы. Я ощущал острейшее раскаяние. Я полагал себя виновным в ее смерти, решив было, что ее убил страх. Но каково же было мое удивление, когда я увидел, что ей переломили шею — в подлинном смысле слова разорвали позвонки. Произошло ли это в темноте? Совершено ли это было человеческой рукой, такой же, как моя? Присутствовал ли кто-то в комнате все это время? Серьезный повод заподозрить это. Ответить на эти вопросы я не мог. Я лишь честно констатирую случившееся — читатель вправе сделать собственные выводы.

Произошло еще одно удивительного событие — мои часы вновь оказались на столе, откуда были похищены столь таинственным образом, но в минуту исчезновения они остановились и так и не пошли впоследствии, несмотря на все искусство часовщика; впрочем, на несколько часов их ход, диковинный и лихорадочный, восстановился, после чего они замерли навечно — от них нет больше никакого проку.

В ту ночь не произошло больше ничего примечательного. И в самом деле, до прихода зари оставалось ждать совсем недолго. Я покинул дом с привидениями лишь когда на дворе сиял ясный день. Перед уходом я еще раз наведался в маленькую потайную комнату, где мы с моим слугой сидели в заточении. У меня было сильнейшее, хоть и ни на чем не основанное чувство, будто все исходило от этой комнаты, здесь, если можно так выразиться, билось сердце того механизма, который действовал в моей комнате. И хотя я вошел сюда при свете дня и в мутное окно заглядывало солнце, я чувствовал, как от пола подымается нечто такое, что заставляет меня вновь трепетать от страха, который я испытал прошедшей ночью, когда попал сюда впервые, и который лишь усилился позднее из-за всего того, что происходило в моей спальне. В этих стенах я и впрямь не в силах был задержаться более, чем на полминуты. Спускаясь по лестнице, я снова слышал звук шагов перед собой, а когда отворял входные двери, по-моему, рядом тихо засмеялись. Я ожидал, что дома, куда я наконец добрался, меня встретит слуга, однако он не показывался. Последующие три дня от него также не было ни слуху, ни духу, пока на четвертый из Ливерпуля не пришло письмо следующего содержания:

«Уважаемый сэр, почтительно прошу меня простить, хоть вряд ли могу надеяться, что вы сочтете меня достойным того, разве что и вы видели то же, что я, — чего не приведи Господь! Должно быть, пройдут годы, прежде чем ко мне вернется здоровье. Посему я намереваюсь отправиться к моему шурину в Мельбурн. Быть может, долгое плавание возвратит мне силы. Я только и способен теперь, что трястись да вздрагивать, и мне все время чудится, будто Оно гонится за мной. Почтительно прошу вас, уважаемый сэр, переслать мое платье и то, что мне причитается из жалованья, моей матушке в Вульворт — Джон знает адрес».

Далее повторялись довольно путаные просьбы о прощении, и приводились разные подробности событий, которых автор также был свидетелем.

Может закрасться подозрение, будто Ф. хотел скрыться в Австралии, будучи так или иначе мошеннически причастен к кошмарам той ночи. Не стану оспаривать это предположение, скорей привожу его здесь как одно из наиболее правдоподобных объяснений — так, наверное, покажется многим — неправдоподобных обстоятельств. Однако собственная моя теория остается неизменной. В тот же вечер я подъехал в кебе к означенному дому, чтоб увезти оставшиеся там вещи, а также труп моей бедной собаки, что я и совершил, не встретив ни малейших затруднений. Не случилось ничего, достойного упоминания, кроме того лишь, что, подымаясь и спускаясь по лестнице, я слышал звук ступающих передо мною ног. Прямо оттуда я проследовал к мистеру Дж., которого застал дома. Я возвратил ему ключи, заверив, что любопытство мое вполне удовлетворено, и собирался было кратко пересказать ему все происшедшее, но он остановил меня, заметив чрезвычайно вежливо, что более не имеет интереса к тайне, которую никто не сумел разгадать.

Я все же решился сказать ему о двух прочитанных письмах и о замечательном способе их похищения, а затем полюбопытствовал, не полагает ли он, что они были писаны к той самой женщине, которая скончалась в доме, и не знает ли он о ее прежней жизни чего-нибудь такого, что могло бы подтвердить справедливость темных подозрений, каким эти письма дают пищу. Мистер Дж., казалось, был поражен и по кратком размышлении ответил:

— Я мало что знаю о прошлом этой женщины, кроме того только, что, как говорил вам уже, ее родные были знакомы моим родственникам. Но вы воскресили какое-то смутное воспоминание о предубеждении, существовавшем на ее счет. Я наведу справки и извещу вас о результате. Однако если мы согласимся с распространенным предрассудком, будто тот, кто совершил какое-либо преступление при жизни или, напротив, пал его жертвой, возвращается на место его совершения в образе смятенного духа, я должен буду заметить, что в этом доме довольно случалось всего диковинного и до смерти этой женщины — бывали там и странные видения, и звуки. Но вы улыбаетесь. Вы что-то хотите сказать?

— Лишь то, что если бы мы могли добраться до сути этих тайн, мы обнаружили бы, что к ним причастен человек.

— Как? Вы полагаете, что все это обман? Но для какой же цели?

— Нет, вовсе не обман в обычном смысле слова. Положим, я вдруг погрузился бы в сон, такой глубокий, что невозможно было бы добудиться меня, но позволявший мне на редкость точно угадывать ответы на вопросы, чего я не мог бы делать после пробуждения, сколько бы ни тщился; положим, я мог бы объявить, сколько денег у вас в кармане, или нет, сказал, о чем вы думаете. Ведь это вовсе не обман, как и не проявления потустороннего. Я мог бы находиться под гипнотическим воздействием, оказываемым на меня каким-то человеком, который приобрел власть надо мной во время нашего предыдущего общения.

— Если поверить, что гипноз и в самом деле может действовать на расстоянии, вы правы. И отсюда вы заключаете, что гипнотизер способен вызывать сверхъестественные явления и в неживой среде, чтобы вы и все другие могли их наблюдать, — положим, может заставить звучать воздух или населить его образами?

— Или так: повлиять на наши чувства, чтобы мы уверовали в происходящее. Был ли у нас контакт с человеком, который бы воздействовал на нас? Нет, не было. Обычный гипноз на это не споробен. Но ведь, возможно, существует родственная ему сила, много более мощная, которую когда-то называли магией. Не стану утверждать, что она действует на все неодушевленные материальные предметы, но будь это и так, тут не было бы ничего противоестественного. Это редкостная сила, которой могут быть наделены живые существа с определенными особенностями, развитыми посредством практики до высочайшей степени. А что такая сила может распространяться и на мертвых (вернее, на некоторые их мысли и воспоминания) и подчинять себе — нет, не то, что можно назвать душой и что выходит за пределы человеческого влияния, а некий отпечаток чего-то сугубо земного, являющего себя нашим чувствам, то все это известно из очень старой и полузабытой теории, по поводу которой я не дерзну высказывать свое мнение. Но я не нахожу, что эта сила сверхъестественная. Позвольте в подтверждение привести эксперимент, который Парацельс относит к разряду нетрудных и который автор «Диковинок литературы» упоминает как правдоподобный: вы сжигаете цветок — его больше не существует. Все то живое, из чего он состоял, рассеялось, рассыпалось неведомо куда и более не может быть ни собрано, ни найдено. Но по химическому анализу пепла можно составить образ этого цветка, и он будет таким же, как при жизни. Не исключается, что это верно и для человека. Душа так же не подвластна вам, как суть цветка и как элементы его строения. Но вы можете составить ее образ, и это тот самый фантом, который, в силу распространенного предрассудка, принимают за душу усопшего. Не нужно путать его с истинной душой, он есть лишь образ живой формы. Итак, нас более всего тут поражает (как и в самых достоверных рассказах о призраках и привидениях) отсутствие того, что мы сочли бы душой, — иначе говоря, высшего, свободного разума. В явлениях призраков нет цели, а если есть, то пустяшная; придя, они почти не говорят, а когда все же говорят, то самое заурядное, как всякий обычный человек. Американцы, общавшиеся с духами, опубликовали целые тома в стихах и прозе, где пересказывают то, что якобы слышали от великих мертвецов: Шекспира, Бэкона и бог знает кого еще. И в этих записях, даже в самых убедительных, нет ни на гран чего-нибудь такого, что было бы умнее рассуждений человека весьма посредственных способностей и образованности; они непостижимо уступают всему, что Бэкон, и Шекспир, и Платон говорили и писали в свое время.

И что наиболее примечательно — в таких заметках нет ничего, не высказанного этими людьми при жизни. Посему, как бы ни были чудесны подобные явления (если, конечно, согласиться, что они подлинны), я вижу многое такое, что философии по силам было б разрешить, и не вижу ничего, что с ней не совместимо, то есть ничего сверхъестественного. Это всего лишь мысли, переданные тем или иным способом (каким именно, мы пока не знаем) из одной бренной головы в другую. Вертятся ли при этом столы по собственному почину, появляются ли в магическом круге демоноподобные призраки, тянутся ли лишенные тел руки, которые унфят материальные предметы, или же Черная Тень вроде той, что предстала передо мной, леденит нам кровь, я тем не менее убежден, что это лишь влияние (которое передается, как по проводам) чьего-то мозга на мой собственный. В телах иных людей происходят какие-то особые химические процессы, такие люди могут совершать химические чудеса; другие выделяют какой-то естественный флюид, назовем его электрическим, такие люди совершают электрические чудеса. Но все они нимало не похожи на людей науки, ибо не ставят себе никакой определенной цели, они ребячливы и легкомысленны, и несерьезны. Они не тщатся получить значительные результаты, и потому мир их не замечает, а истинные мудрецы не занимаются развитием их способностей. Но я ничуть не сомневаюсь, что у всего, что мне случилось видеть или слышать, был свой далекий постановщик, такой же человек, как я. Возможно, сам того не сознавая, я верю в разыгравшееся передо мной по следующей причине: вы говорите, что не было еще такого, чтоб двое испытали в точности одно и то же. Да, верно. Но не забывайте, что нет и не было двоих, увидевших один и тот же сон. Будь все это обычнейшим обманом, его механика была бы такова, что результаты разнились бы очень мало, но будь это вмешательством потусторонних сил, что выступают от лица Всевышнего, видна была бы цель случившегося, ясная и определенная.

Но происшедшие события не отнесешь ни к тому, ни к другому. Я совершенно убежден, что зародились они в мозгу, который ныне находится очень далеко отсюда и который не имел никакого четкого намерения; в случившемся отразились лишь его блуждающие, неоформленные, пестрые, переменчивые мысли; короче говоря, то были лишь видения, воплощенные какой-то полуматериальной субстанцией. А что мозг этот наделен великой силой, что он способен приводить материю в движение, что он злонамерен и смертоносен, не вызывает у меня сомнений. Какая-то физическая сила должна была убить мою собаку. И, сколько я могу судить, ее хватило бы, чтоб уничтожить и меня, овладей мной такой же страх, если бы мой дух или разум не наделили меня равной противостоящей силой — силой воли.

— Убита ваша собака! Чудовищно! Да, странно, в этом доме не желало оставаться ни одно животное. Ни одно. Даже кошка. Там никогда не заводились ни мыши, ни крысы.

— Низшие твари благодаря инстинктам опознают воздействия, опасные для их существования. А человеческий разум менее чувствителен из-за того, что наделен более развитой способностью к сопротивлению. Впрочем, довольно. Понятна ли вам моя теория?

— Да, хоть и не вполне. Но я скорее соглашусь с любой фантазией (простите за неосторожное слово), пусть самой причудливой, нежели с россказнями о привидениях и домовых, которыми нас пичкают в детских. Однако для моего злосчастного дома между ними нет никакой разницы, вред один и тот же. Боже милостивый, что мне делать с этим домом?

— Могу сказать, что я бы сделал. Я совершенно убежден — так говорит мне интуиция, что маленькая пустая комнатка, которая находится справа от «моей» спальни, и есть исходный пункт или резервуар для сил, преследующих этот дом. И я вам настоятельно советую разобрать пол и стены, да нет, лучше сломать всю комнату. По-моему, она находится немного на отлете от основного здания и нависает над небольшим внутренним двориком, ее можно снести, не затронув всей остальной постройки.

— Вы полагаете, что если я так сделаю, то…

— То отсечете телеграфные провода. Я настолько уверен в своей правоте, что готов взять на себя половину расходов, если вы позволите мне руководить работами.

— О нет, я превосходно справлюсь с тратами.

Дней десять спустя пришло письмо от мистера Дж., в котором он сообщал, что со времени нашего последнего свидания побывал в своем доме и отыскал те два письма, о которых я ему говорил (они лежали в том самом комоде, где я их обнаружил), что прочитав их, ощутил тревогу, как и я, и предпринял осторожные расспросы касательно той женщины, в которой я справедливо заподозрил адресата этих писем. Выяснилось, что тридцать шесть лет тому назад (иначе говоря, за год до того, как они были написаны) она вышла замуж против воли своей родни за некоего не внушавшего доверия американца — по общему мнению, пирата. Сама она была из семьи весьма почтенных торговцев и до замужества служила бонной. У нее был брат, вдовец, как полагали, человек состоятельный, и племянник — единственный его ребенок, лет шести от роду. Спустя месяц после ее свадьбы тело этого самого брата извлекли из Темзы невдалеке от Лондонского моста, и хотя на шее у него видны были следы насилия, их сочли недостаточной уликой, и в результате расследования вынесли вердикт — «смерть через утопление в реке».

Американец и его жена взяли на себя заботу о ребенке, так как покойный в завещании назначил сестру опекуншей своего единственного сына; в случае смерти мальчика все его состояние переходило к ней. Полгода спустя ребенок умер, существовало мнение, что с ним дурно обращались. Соседи утверждали, что слышали, как он кричал в ночи. Хирург, осмотревший умершего, заявил, что ребенок был изнурен, видимо, недоедал, и тело у него было в синяках и кровоподтеках. Выяснилось, что как-то зимней ночью мальчик пытался бежать: прокравшись во внутренний двор, он стал взбираться на стену, но обессилел, сорвался, а утром, когда его нашли, он был уже при смерти. Хотя заметны были следы жестокого обращения, это не было убийство. Тетка и ее муж старались отвести обвинение в жестокости, оправдываясь тем, что ребенок был страшно упрям, испорчен, и более того — полоумен. Как бы то ни было, по смерти брата она унаследовала его состояние.

Не прошло и года после свадьбы, как вдруг американец поспешно покинул Англию и более туда не возвращался. Он приобрел судно и плавал по морям, пока два года спустя оно не пропало без вести в Атлантическом океане. У вдовы оставались немалые средства, но на ее голову посыпались несчастья: сначала разорился банк и пропали все капиталы; она открыла торговое дело, но обвнкротилась; затем пошла в услужение, опускаясь все ниже и ниже: от экономки до прислуги, — никогда не задерживаясь подолгу на одном и том же месте, хотя в характере ее никто не замечал чего-либо неприятного. У нее была репутация трезвой, честной и чрезвычайно спокойной особы. Однако обстоятельства ей не благоприятствовали. В конце концов она дошла до работного дома, откуда ее забрал мистер Дж., поручив ей присматривать за тем самым домом, который она снимала в первый год замужества.

Мистер Дж. далее писал, что провел час в пустой комнате, которую я убеждал его снести, и что охватившее его чувство ужаса (хотя он не видел и не слышал ничего особенного) было так велико, что ему не терпится разобрать стены и поднять полы, как я и предлагал. Он уже сговорил людей для этой работы и готов приступить к ней в любой избранный мной день.

Соответствующий день был назначен. Я явился к дому с привидениями, и мы поднялись в ту слепую комнату, сняли плинтус и подняли пол. Под засыпанными мусором перекрытиями мы нашли люк, достаточно большой, чтобы в него мог пройти мужчина. Его дверь была укреплена железными скобами и заклепками. Сняв все это, мы спустились в находившуюся внизу комнату, о существовании которой никто и не подозревал. Там было окно и дымоход, заложенные кирпичом, по-видимому, много лет назад. Освещая себе дорогу свечами, мы обошли помещение. Там до сих пор сохранилась обветшалая мебель: три стула, ларь-скамья и стол, какие делали лет восемьдесят назад. У стены стоял комод, там мы нашли полуистлевшие старомодные предметы мужского туалета, которые были в ходу лет сто назад у людей довольно знатных, дорогие стальные пуговицы и пряжки для придворного костюма и изящную шпагу к нему; в кармане камзола, щедро отделанного золотым позументом, а ныне почерневшего и изъеденного сыростью, мы нашли пять гиней, несколько монет и билетик из слоновой кости, должно быть, на давным-давно отзвучавшее представление. Но главным нашим открытием оказался вделанный в стену несгораемый шкаф, замок которого доставил нам немало хлопот.

Шкаф был разделен на три полки и два небольших ящичка. На полке выстроилась по ранжиру несколько маленьких герметически закупоренных хрустальных флакончиков с какими-то бесцветными летучими жидкостями. Могу лишь утверждать, что то не были яды — в состав одной из них входили фосфор и аммиак. Были там причудливые стеклянные трубочки, маленький заостренный железный стерженек, отделанный большим осколком горного хрусталя, и еще один — оправленный в янтарь, и, кроме того, очень сильный магнит.

В одном из ящиков мы обнаружили миниатюрный портрет в золотой рамке, краски которого сохранили редкостную свежесть, если вспомнить, сколь долго он, должно быть, пролежал здесь. На портрете был изображен мужчина на излете среднего возраста — лет сорока восьми или семи.

Лицо у него было самое необыкновенное — весьма запоминающееся. Вообрази вы себе могучую змею, превратившуюся в человека, но и в человеческом облике сохранившую свои прежние змеиные черты, вы составили бы себе более ясное представление о нем, нежели могли бы дать самые длинные описания — о широкой, плоской лобной кости, об изящной, сужающейся линии подбородка, скрывающей неумолимую и мощную челюсть, о миндалевидном разрезе больших страшных глаз, мерцающих, зеленых, словно изумруды, и о жестоком бесстрастии, разлитом во всех чертах, — свидетельстве огромной скрытой силы. Странно было вот что: лицо на миниатюре в первое же мгновение поразило меня небывалым сходством с одним из самых редких портретов — с портретом человека очень родовитого, едва ли не королевской крови, наделавшего в свое время много шуму. О нем не говорится в исторических хрониках, разве лишь вскользь, но полистайте письма современников, и вы найдете там рассказы о его необузданном духе, о пристрастии к оккультному знанию. Скончался он в расцвете лет и погребен, судя по историческим свидетельствам, в чужих краях. Умер он вовремя, чтоб не попасть в руки закона, готового препроводить его на виселицу за совершенные преступления.

После смерти его портреты — весьма многочисленные, ибо он был щедрым покровителем искусств — скупались и уничтожались, как полагают, по приказу его наследников, которые, наверное, рады были устранить и самое упоминание о нем из своего генеалогического древа. Он обладал огромным состоянием, значительная часть которого, как говорят, была присвоена одним его любимцем, то ли предсказателем, то ли астрологом; как бы то ни было, когда он умер, оно таинственно исчезло. Как полагают, лишь один портрет избежал общей участи, мне посчастливилось его видеть в доме одного коллекционера несколько месяцев тому назад, портрет произвел на меня неизгладимое впечатление, как и на каждого, кому его случалось видеть; то было незабываемое лицо, и это же лицо смотрело на меня с миниатюры, лежавшей на моей ладони.

Впрочем, человек на миниатюре был несколькими годами старше, чем изображенный на том портрете, или даже чем оригинал в пору своей смерти. Но много ли значат три-четыре года — ведь между той порой, когда благоденствовал сей грозный аристократ, и временем, когда была, наверное, написана миниатюра, прошло, пожалуй, более двухсот лет.

Я предавался созерцанию в молчаливом удивлении, когда мистер Дж. воскликнул:

— Возможно ли такое? Я знал этого человека.

— Как? Где? — вскричал я.

— Мы встречались в Индии. Он пользовался особенным доверием одного раджи и чуть было не довел дело до восстания, которое лишило бы того владений. Знакомец мой, француз по имени де В., был умный, дерзкий аристократ. Мы настояли на его отставке и изгнании. Это, вне всякого сомнения, тот же человек, второго такого нет на свете. Однако миниатюра написана, кажется, лет сто тому назад.

Без всякой задней мысли я перевернул портрет и обнаружил на обратной стороне пентаграмму; в центре нее была выгравирована лестница, третью ступеньку которой составляла дата — 1765. Осмотрев портрет более внимательно, я заметил пружину, с помощью которой задняя стенка открывалась, словно крышка. С внутренней ее стороны была выгравирована надпись: «Тебе, Марианна. И в жизни, и в смерти будь верна своему…», дальше следовало имя, мне не вовсе незнакомое, которое я не стану повторять. Я не раз слышал его в детстве от людей постарше, о его обладателе они упоминали как о блистательном шарлатане, невероятно шумевшем в Лондоне в продолжение года или около того и бежавшем от обвинения в двойном убийстве, которое произошло в его домашнем кругу, — убийстве его любовницы и соперника. Но я не обмолвился об этом ни словом мистеру Дж., лишь неохотно протянул ему миниатюру.

Первый ящик несгораемого шкафа выдвинулся сразу, зато невероятно трудно оказалось совладать со вторым: хотя он не был заперт, он не поддавался нашим усилиям, пока мы не просунули в щель стамеску. Благодаря чему мы, наконец, выдвинули его и обнаружили внутри диковинное устройство, отлично сохранившееся. На тонкой книжечке или, верней, блокноте покоилось хрустальное блюдце, наполненное прозрачной жидкостью, на поверхности которой плавало нечто вроде компаса со стремительно вращавшейся иглой, но на циферблате вместо привычных делений были изображены семь замысловатых символов, похожих на астрологические знаки планет. Весьма своеобразный, правда, несильный и не лишенный приятности запах исходил от этого ящика, стенки которого были выложены деревом, как мы поздней определили — ореховым. Каков бы ни был источник этого запаха, на нервы он оказывал физическое действие. Мы это ощутили все, включая двух рабочих, находившихся с нами в комнате. По всему телу от корней волос до кончиков пальцев пробегало что-то вроде щекотки или мурашек. Стремясь скорее рассмотреть книжечку, я поднял блюдце. Вследствие чего игла стала вращаться быстрей и быстрей, все мое существо содрогнулось от сильного удара, и я выронил блюдце. Жидкость расплескалась по полу, блюдце разбилось, компас закатился в угол, стены заходили ходуном, словно их стал трясти и раскачивать великан.

Оба рабочих так напугались, что бросились к лестнице, спускавшейся из люка, но так как более ничего не последовало, они легко дали уговорить себя вернуться.

Тем временем я открыл книжечку. В переплете из обыкновенной красной кожи, закрывавшемся серебряными застежками, была вставлена одна-единственная страничка плотного пергамента, и на ней внутри двойной пентаграммы была сделана надпись на средневековой латыни, которую буквально можно перевести так: «Все, что заключено в этих стенах, будь то одушевленное или бездыханное, живое или мертвое, да повинуется моей воле по мере вращения иглы. Да будет проклят этот дом! Да не ведают покоя его обитатели!»

Более нам ничего не встретилось. Мистер Дж. сжег записную книжечку и тем самым содержавшееся там проклятие. Ту часть здания, где находились потайная комната и помещавшаяся над ней спальня, он снес до самого фундамента. По завершении работ ему достало мужества самому провести месяц в этом доме, тише и удобнее которого невозможно было бы сыскать во всем Лондоне. Затем он сдал его в аренду, и с немалой выгодой, постоялец его был всем доволен и ни на что не жаловался. Однако история моя на этом не кончается. Через несколько дней после того, как мистер Дж. переселился в описываемый дом, я нанес ему визит. Беседуя, мы стояли у открытого окна и наблюдали за фургоном с предметами обстановки, доставленными из прежнего дома мистера Дж. Я как раз излагал ему свою теорию о том, что все эти явления, которые считаются потусторонними, берут свое начало в человеческом мозге, и в качестве подтверждающего примера привел заклятие или скорей проклятие, обнаруженное и уничтоженное нами. В ответ мистер Дж. заметил: «Означает ли это, что если гипноз или какая-либо иная родственная ему сила и впрямь действует подобным образом и вызывает столь необыкновенные последствия, то такое воздействие может продолжаться и по смерти магнетизера? Ведь если заклятие было произнесено, а комната замурована более семидесяти лет тому назад, весьма вероятно, что магнетизер давно расстался с жизнью». Так возражал мне Дж., когда, прервав его на полуслове, я схватил его за руку и указал глазами на простиравшуюся перед нами улицу.

С противоположного тротуара шагнул превосходно одетый господин и, задержавшись у фургона, что-то сказал возчику. Его лицо, как раз находившееся против окна, было ясно видно. Это было то же лицо, что и на миниатюре — лицо вельможи, скончавшегося триста лет тому назад.

— Милостивый Боже! — вскричал Дж. — Это де В. собственной персоной! И выглядит он так же, как в дни юности, когда я видел его при дворе раджи, ни на день старше!

Движимые одной мыслью, мы бросились вниз. Я первым выскочил на улицу, но господин этот уже скрылся из виду. Однако мне удалось его высмотреть в нескольких ярдах впереди, и через мгновенье я поравнялся с ним.

Я уже было решился заговорить, но, заглянув ему в лицо, понял, что это выше моих сил. Его змеиный взгляд пронзал и завораживал. К тому же во всем его облике было столько достоинства, гордости, сознания превосходства, что каждый, сколько-нибудь знакомый с обычаями света, дрогнул бы, прежде чем решился бы выказать фамильярность или бесцеремонность. Да и что я мог сказать? И устыдившись своего порыва, я отступил на несколько шагов, не отставая, однако, от незнакомца, ибо так и не решил, что мне предпринять. Тем временем он завернул за угол, где его дожидался обычный экипаж, у ступенек которого стоял не ливрейный лакей, а слуга в костюме, какие носят гиды. В следующее мгновенье он сел в карету, и она тронулась. Мистер Дж. все еще стоял у входных дверей. Он спросил у возчика фургона, о чем справлялся незнакомец.

— Да просто полюбопытствовал, кому сейчас принадлежит этот дом.

Вечером того же дня вместе с одним своим другом я оказался в некоем заведении, называвшемся клуб «Космополитен», двери которого были открыты для людей всех стран, воззрений и званий. Там можно было выпить чашку кофе, выкурить сигару, зная заранее, что среди гостей встретятся приятные, а порой и выдающиеся личности.

Не пробыв в зале и пяти минут, я заметил, что за одним из столов с моим знакомым, которого я тут назову Г., беседует оригинал миниатюрного портрета. Сейчас, когда он был без шляпы, сходство выглядело еще более разительным. Черты лица во время разговора казались менее суровы и даже освещались улыбкой, правда очень беглой и холодной. Величавость осанки, на которую я обратил внимание на улице, еще более бросалась в глаза, таким величественным, пожалуй, мог быть восточный принц, в манерах которого выражается идея высшего безучастия и привычной, нерассуждающей, досужей, но неумолимой силы.

Г. вскоре покинул незнакомца, который принялся читать научный журнал, совершенно поглотивший его внимание.

Я отозвал Г. в сторонку: «Кто этот господин и чем занимается?»

— Вон тот? Весьма замечательная личность. Мы повстречались в прошлом году в пещерах Петры, этой библейской Идумеи. Это лучший из известных мне ученых-ориенталистов. Мы вместе путешествовали, угодили к разбойникам, причем он выказал присутствие духа, спасшее нам жизнь, а впоследствии пригласил меня в Дамаск, где я провел день в его доме, утопавшем в цветущих деревьях и розовых кустах. Ничего прекраснее нельзя себе вообразить! Он прожил там несколько лет на широкую ногу, по-восточному. Я не могу избавиться от подозрения, что это вероотступник, несметно богатый и чрезвычайно эксцентричный, и, кстати сказать, великий магнетизер. Я собственными глазами видел, как он передвигал неодушевленные предметы. Если вынуть из кармана письмо и бросить его в другой конец комнаты, он прикажет ему лечь у его ног, и письмо, ползком и извиваясь, будет перемещаться, пока не выполнит приказ. Клянусь честью, это истинная правда. Я видел, как он заклинал погоду, разгонял и стягивал тучи с помощью не то стеклянной трубочки, не то палочки. Но он не любит толковать об этом с посторонними. Он только что вернулся в Англию и говорит, что не был тут невероятно долго. Позвольте представить вас ему.

— Сделайте милость! Так он англичанин? Как его имя?

— О, самое простое — Ричардс.

— Какого он происхождения? Из какой семьи?

— Откуда мне знать? Да и какое это имеет значение. Вне всякого сомнения, выскочка, но до чего богат, дьявольски богат!

Г. подвел меня к неизвестному, и знакомство состоялось. Манерами своими мистер Ричарде не походил на завзятого путешественника. По складу своему путешественники, как правило, наделены великим жизнелюбием, разговорчивы, порывисты, не терпят возражений. Мистер Ричарде был сдержан и говорил приглушенным тоном, манеры его казались суховатыми из-за высокомерно-церемонной вежливости, напоминавшей о прошлом веке. Мне подумалось, что и его английский не вполне был языком сегодняшнего дня. Я бы даже решился утверждать, что в его речи проскальзывал легкий иностранный акцент. Но тут он заметил, что на протяжении многих лет почти не имел обыкновения изъясняться на родном языке. Разговор наш коснулся перемен, какие претерпел вид Лондона с тех пор, как он в последний раз посещал столицу. Г. быстро перешел от этого к переменам морального свойства — литературным, социальным, политическим, а также на великих людей, сошедших со сцены за последние двадцать лет, и на новых великих, которые лишь вышли на подмостки. Ко всему этому мистер Ричарде не выказал ни малейшего любопытства. Он явно не читал никого из ныне здравствующих авторов и, видимо, не знал наших государственных деятелей, из тех, что были помоложе, даже по именам. Однажды — всего только однажды он рассмеялся, его рассмешил вопрос Г., не подумывает ли он баллотироваться в парламент. Смех был сдавленный, саркастический, зловещий — ухмылка, переродившаяся в смех. Через несколько минут Г. отошел от нас, чтоб перекинуться словом с какими-то дефилировавшими по зале знакомыми, и я сказал тихо:

— Я видел вашу миниатюру, мистер Ричардс, в доме, прежде принадлежавшем вам, а может статься, отчасти и построенном вами на такой-то улице. Вы проходили мимо него сегодня утром.

Я поглядел на него, лишь когда договорил, и он тотчас приковал к себе мой взгляд так крепко, что я не мог оторваться от его глаз, этих притягивающих к себе змеиных глаз. Помимо воли, будто слова, в которые облекались мои мысли, вытягивали из меня клещами, я прибавил, понизив голос до еле слышного шепота:

— Я изучал тайны жизни и природы, и потому мне стали ведомы имена учителей оккультного. Следовательно, я вправе говорить с вами. — И я назвал известный пароль.

— Что ж, — ответил он холодно. — Признаю за вами такое право. Что вы хотите спросить?

— Каковы пределы силы воли у известных натур?

— Каковы пределы человеческой мысли? Довольно подумать, и, прежде чем вы сделаете вдох, вы перенесетесь в Китай.

— Да, верно, но в Китае моя мысль бессильна.

— Выразите ее, и она обретет силу. Предайте ее бумаге, и рано или поздно она, возможно, переменит жизнь всего Китая. Что есть закон? Не более чем мысль. В той мере, в какой мысль безмерна, она имеет силу, и ценность ее несущественна: дурная мысль может создать дурной закон, столь же могущественный, как хороший, порожденный доброй мыслью.

— Ваши слова подтверждают мою собственную теорию. Посредством невидимых токов один мозг способен передавать свои мысли другому с той скоростью, с какой распространяется мысль при помощи фиксируемых глазом средств. Коль скоро мысль неистребима, она оставляет после себя отпечаток в органическом мире, даже когда оттуда уходит тот, чью голову она посетила. И значит, мысли здравствующих могут воскресить мысли умерших — те мысли, что посетили их при жизни, однако мысли здравствующих не могут достичь тех мыслей, которые сейчас рождаются у мертвых. Не так ли?

— Я уклоняюсь от ответа. Не стану обсуждать, достигает ли мысль пределов, которые вы ей приписываете, но продолжайте. У вас ведь был вопрос, который вы намеревались мне задать.

— Используя естественные средства, имеющиеся в распоряжении науки, исключительно злонамеренная и исключительно сильная воля, присущая иным натурам, может вызвать явления, подобные тем, какие прежде приписывали черной магии. И значит, она может обретаться в человеческом жилище в виде оживших образов всех скверных помыслов и скверных дел, задуманных и совершенных там в былое время. Иначе говоря, всё, на связь и на родство с чем претендует зло, — это незавершенные, запутанные, бессвязные обрывки и осколки старых драм, что разыгрались много лет назад в этих стенах. Словно в кошмарном сне случайным образом пересекающиеся мысли, преобразуясь в призрачные звуки и картины, вызывают ужас, но вовсе не по той причине, что это нашествия существ иного мира, нет, это просто страшные, зловещие повторы того, что уже было в реальном мире, включенные в злокозненную драму по воле какого-то злокозненного смертного.

Благодаря такому материальному посреднику, как мозг, эти фантомы обретают силу, равную человеческой: могут ударить будто электрическим разрядом, могут убить, если мысль атакуемого не подымается над кругозором изначального убийцы, могут уничтожить самое могучее животное, если оно теряется от страха, но не способны повредить и очень немощному человеку, если его ум чужд страху, хоть плоть и содрогается. Поэтому встречая в старых книгах чародея, растерзанного злыми духами, которых он сам же вызвал к жизни, или более того, читая в восточных сказках, как некий маг убил другого благодаря тому, что превзошел его искусством, мы можем предположить, что это правда в известном смысле: положим, некое физическое существо, следуя своим дурным наклонностям, сообщает неким частицам, обычно бездействующим и безобидным, ужасную силу: так молния, скрытая в облаке и безопасная, вдруг, в силу естественных причин, делается видимой, и, обретя форму, испепеляет тот предмет, который ее притягивает.

— В ваших словах есть проблески могущественной тайны, — ответил мистер Ричардс. — Согласно вашим взглядам смертный, обретший упомянутую вами силу, всенепременно становится олицетворением зла и пагубных желаний.

— Если употреблять ее тем способом, который я описываю, это именно так, хотя я верю старым преданиям, где говорится, что невозможно повредить добру. Но подобный смертный может принести вред лишь тем, с кем породнился или кого подчинил себе. Я приведу пример, который согласуется с законами природы, хоть кажется безумней россказней ополоумевшего монаха. Вы помните, что Альберт Великий в подробном описании, как вызвать духов и как повелевать ими, усиленно подчеркивает то, что может быть усвоено и понято немногими: магом нужно родиться, а это означает, нужно обладать определенным складом от природы. Как нужно быть поэтом от природы. И очень редко люди, наделенные большой оккультной силой, наделены и высшей силой разума; как правило, они страдают каким-либо умственным изъяном или недугом. При этом им должна быть свойственна, причем в невероятной степени, способность мысленно сосредоточиваться на одном предмете, способность энергетическая, которую мы называем волей. Пусть ум не здрав, зато он чрезвычайно мощен, когда решает обрести желаемое. Я опишу вам человека, который наделен таким характером и соответствующими силами в невероятной степени. Пусть он принадлежит к верхушке общества. Я полагаю, что его желания — по преимуществу желания чувственные, и, значит, ему свойственно огромнейшее жизнелюбие. Он совершенный эгоист, и свою волю он сосредоточил на себе. Страсти его неуемны, ему неведома высокая и прочная привязанность, но он умеет страстно домогаться того, чего в сей миг желает; он может люто ненавидеть то, что ему мешает; он может совершать чудовищные преступления, не ведая раскаяния; проклятия ему ближе, чем сокрушения о содеянном злодействе. Обстоятельства, в которые он попадает благодаря своему характеру, способствуют невероятному проникновению в тайны природы, что на пользу его эгоизму. Он очень тонко подмечает, что выгодно его страстям, он производит тщательные расчеты не потому, что любит истину, а из любви к себе, и это укрепляет его талант ученого. Я опишу вам человека, узнавшего на собственном опыте власть своих знаний над другими, подчинившего свое тело силе воли и изучившего в естественных науках все, что способно эту силу увеличить. Он любит жизнь, страшится смерти и жаждет жить и жить. Вернуться в юность он не может, как не способен прекратить движение к смерти, но, будучи не в силах обрести бессмертие, он может приостановить, и так надолго, что это кажется невероятным, распад органических частиц, который и составляет суть старения. Год значит для него не больше, чем для иного час. Его могучая воля, тренированная по научной системе, «заведует» износом собственного тела. Он живет и живет. А для того, чтоб не казаться чем-то сверхъестественным и небывалым, он временами «умирает» в присутствии очевидцев. Измыслив способ, как перемещать богатство, удовлетворяющее его нужды, он покидает то или иное место, обдумав, как торжественно отметить погребение. Он объявляется в иных краях, живет неузнанным, не возвращаясь в те места, где совершались прежние события, пока не умирают все, что помнили его в лицо. Он был бы глубоко несчастен, будь он способен сочувствовать, но у него есть лишь он сам. Хороший человек не принял бы такого долголетия. И никому, хорошему или дурному, он бы не мог и не хотел доверить свою тайну. Подобный человек возможен, подобного я вижу сейчас перед собой! Герцог такой-то, придворный короля, деливший время между сластолюбием и интригами, между алхимиками и чародеями. Затем в минувшем веке — шарлатан, преступник, носивший имя менее известное и обретавшийся в том доме, который вы сегодня созерцали. Скиталец, вновь посетивший Лондон и ощутивший то же, что и вы, бродя ныне по улицам, где больше не вываживают скаковых лошадей. Чужак в школе божественно-мистического знания, чудовищный лик жизни в смерти и — смерти в жизни, я призываю вас покинуть селения и города здоровых и возвратиться на развалины погибших царств — назад в пустыни зла.

В ответ раздался шепот столь напевный, столь всесильно благозвучный, что завладел всем моим существом и против воли подчинил меня себе. Я разобрал слова:

— Последние сто лет я пробовал тебя найти. Теперь, когда я отыскал тебя, ты не уйдешь, пока я не узнаю то, что мне угодно. Тебе на час дается зрение, способное проникнуть в прошлое и приоткрыть завесу будущего. Всего на час — такого более не будет, как не было и прежде. То будет зрение сильного мужчины с энергичной мыслью, а не капризной слезливой барышни или болезненной сомнамбулы. Взмывай и зри!

При этих словах я ощутил, будто вознесся над собою на орлиных крыльях. Воздух стал совершенно невесомым, крыша более не ограждала комнату, и купол неба не был замкнут. Я вышел за пределы собственного тела, не знаю, где я находился, но где-то высоко — над временем и над землей.

Я вновь услышал благозвучный шепот: «Ты правильно сказал. Да, Силой Воли я подчинил себе великие секреты. Ты прав, с помощью Воли и Науки я могу отдалить старость, но смерть порою настигает и нестарых, могу ли я предотвратить несчастный случай из тех, что настигают и в расцвете лет?»

— Нет, несчастный случай — это Провидение. Провидение кладет предел любому человеческому волеизъявлению.

— Умру ли я в конце концов — пусть через многие века — из-за неотвратимого бега времени или по причине, которую я называю несчастным случаем?

— По причине, которую ты называешь несчастным случаем.

— Далек ли мой конец, как прежде? — прошептал голос с нескрываемой дрожью.

— Если смотреть на время из пределов моей жизни, конец еще далек.

— А перед тем сольюсь ли я с толпой, как это было некогда, до приобщения к тайнам, и загорюсь ли снова интересом к их борьбе и к их страданию, буду ли вновь сражаться с честолюбием и, прибегая к силе мудрых, стяжаю ли другую силу, принадлежащую монархам?

— Ты сотворишь такое на земле, что вызовет смятение и потрясение умов. Для чудных замыслов тебе, который сам есть чудо, дозволят жить на протяжении веков. Тогда и будут спрошены с тебя все узнанные тайны. И то, что делает тебя чужим и посторонним сменяющимся поколениям, возвысит тебя над людьми и сделает их властелином. Так сучья и солома, попавшие в водоворот, вращаясь, устремляются на глубину, чтобы затем выплыть на поверхность. В коловращенье твоих чар будут вовлечены монархи и народы. Ужасный истребитель, ты, истребляя, против воли станешь созидателем.

— Когда это произойдет?

— В далеком будущем. Когда это свершится, помни, конец твой будет недалек.

— Что есть конец, каков он? Обрати свои взоры на запад, на восток, на юг, на север.

— На севере, куда ты не ступал ногой, в том месте, которого ты инстинктивно избегал, тебя ждет призрак. Это Смерть! Передо мной корабль, его преследуют, за ним погоня, но он плывет все дальше. Он входит в страну льдов. Плывет под небом, огненным от метеоров. Над ледяными рифами стоят в небесной выси две луны. Я вижу, что корабль зажат в белой теснине ледяными скалами. Я вижу мертвые тела, которыми покрыта палуба — окоченевшие и посиневшие, с покрытыми зеленой плесенью конечностями. Повсюду мертвецы, в живых остался лишь один. И это ты! Как ни нетороплив ход времени, годы сказались на тебе. Твое чело изрезано морщинами, и воля больше не пульсирует, как прежде, в клетках мозга. И все же твоя воля, пусть и ослабевшая, неизмеримо больше любой человеческой, когда-либо существовавшей на земле. Благодаря ей ты и живешь, хотя и изнурен от голода. Природа более не подчиняется тебе в этом пустынном царстве смерти. Здесь небо выковано из железа, и даже в воздухе видны скопления частиц железа. Корабль зажало ледяными глыбами, ты слышишь, как трещат борта. Словно соломинка, попавшая в янтарь, корабль останется во льду. Но человек, еще живой, идет вперед. Покинув этот корабль мертвых, он взбирается на пики айсбергов, и две луны глядят с небес на движущуюся фигурку. Этот человек ты, ужас написан на твоем челе, ужас подавил твою волю. Я вижу, как по склонам ледяной горы карабкаются грязно-серые ужасные создания. Это полярные медведи, они почуяли добычу и подбираются к тебе все ближе, ковыляя и волоча свои туши. И каждый миг этого дня длиннее для тебя всех прожитых столетий. Не забывай: в последующей жизни продленные мгновенья есть блаженство или вечная мука.

— Довольно, замолчи! — раздался шепот. — Ведь этот день еще далек, весьма далек, ты сам меня заверил! Я возвращаюсь к розам и миндальным деревьям Дамаска! Спи!

Комната поплыла передо мной. Я перестал что-либо ощущать. Придя в себя, я обнаружил, что рядом со мной стоит Г. и, улыбаясь, держит меня за руку. Он промолвил: «Вы всегда утверждали, что не поддаетесь гипнозу, но перед моим другом Ричардсом не устояли».

— А где он сам?

— Удалился, когда вы впали в транс, тихо сказав мне: «Ваш друг проснется через час».

Я спросил, стараясь не выдать своего волнения, где остановился мистер Ричардс.

— В отеле «Трафальгар».

— Разрешите мне опереться на вашу руку, — сказал я Г., — и сходим туда. Мне нужно кое-что сказать ему.

В гостинице нам ответили, что мистер Ричардс возвратился двадцать минут назад, уплатил по счету, приказал своему слуге-греку упаковать вещи и отправляться на Мальту пароходом, завтра отбывающим из Саутгемптона. Касательно собственных своих планов он сказал, что ему предстоит нанести несколько визитов в окрестностях Лондона, и потому он не уверен, что поспеет в Саутгемптон к отплытию, но коли не поспеет, отправится на Мальту следующим рейсом.

Слуга справился, как мое имя. Услышав ответ, он вручил мне оставленную на мое имя мистером Ричардсом записку на случай, если я приду сюда.

В записке значилось следующее: «Я желал, чтобы вы выговорили вслух то, что было у вас на уме. Вы повиновались. Тем самым вы в моей власти. На протяжении трех месяцев, считая с нынешнего дня, вам возбраняется рассказывать кому-либо о том, что имело место между нами. Вы даже не вправе показать эту записку другу, стоящему рядом с вами. В продолжение трех месяцев вам надлежит хранить полнейшее молчание касательно меня и всего со мной связанного. Вы ведь не подвергаете сомнению мое право связать вас таким распоряжением? Попробуйте только не повиноваться. По прошествии трех месяцев чары спадут. В остальном я пощажу вас. Я посещу вашу могилу спустя год и день после того, как она примет ваше тело».

Тем кончилась диковинная история, в истинность которой я никого не призываю верить. Я записал ее ровно три месяца спустя по получении вышеозначенной записки. Я не мог записать этого ранее, как и не мог показать Г., несмотря на его настойчивые просьбы, того, что прочел, стоя рядом с ним при свете газового фонаря.

Content

Эдвард Бульвер-Литтон
Привидения и их жертвы, или Дом и разум