Тяжела ли шапка Мономаха? (СИ)

Суббота. Что за придурки орут на улице в восемь утра? С минуту прислушиваюсь к звенящему сопрано соседки: она с балкона, на весь двор, объясняет своему мужу, какие банки нужно взять из гаража. Потом - потягиваюсь и открываю глаза. Июнь. Выходные. Птицы давно проснулись! Пора вставать. Лёнчик, почувствовав мое движение, не открывая глаз, нащупывает и ласково пожимает мою ладонь.

- Кофе, Маш?

- Спи пока! Рано еще! – тихо говорю я.

Ленчик – муж. У нас с ним сын-студент, печати в паспортах и общий семейный бюджет. Он любит меня – очень. А я его – больше жизни!

Выбираясь из постели, опираюсь на Пашкино плечо. Этот как отрубился вчера – так и дрыхнет. Наверно, за всю ночь с боку на бок не перевернулся. Конечно, после бутылки-то водки! Я вспоминаю вчерашний вечер и мрачнею. Вчера мы все втроем переругались. Из-за планов на выходные. Хотели ехать на Лёнькину дачу, на Истру. Баранину замариновали. Я купальники перемЕряла – в первый раз после зимы…. Оставалось только распланировать несколько коротких дел на утро. И – не сложилось…. Пашка был неправ. А неправым он быть не любит. Поэтому, как последний аргумент, он ушел, хлопнув дверью. Вернулся через полчаса с ополовиненной бутылкой водки, оприходовал ее почти до конца и завалился спать. Обалденный способ решения проблем!

Пашка – наш «третий». Хотя он вполне бывает «вторым» и даже – «первым», когда мы с Ленькой в четыре руки делаем ему массаж после какого-нибудь особенно утомительного рабочего дня. Пашка ушел к нам от жены. И когда-нибудь уйдет от нас. Может, даже к жене обратно и уйдет. Не зря же он ездит к ней на дни рождения, возит рассаду на дачу и дает деньги почти каждый месяц. Но будет это явно не сегодня, не завтра и даже, думаю, не через год. Ему хорошо с нами. А нам хорошо с ним. Аморально? На себя посмотрите. По мне так, многое, что люди делают с невинным выражением лица, на порядок хуже совместной мирной жизни любящих людей. Изменять тайком и врать в глаза друг другу. Ругаться из-за денег каждый вечер, криками и визгом оповещая об этом всех соседей. Обижать своих стареньких родителей. Бить ребенка. Мы, например, ни в чем таком не замечены. Хотя сегодня настроение все равно неважное….

Я делаю себе растворимый кофе и включаю комп. Но тут появляется Ленька:

- Опять сама себе кофе варила? Ну, что за онанизм?!

С чашки кофе в нашей жизни началось столько горячего секса, что «кофе в постель» у нас в доме – фетиш.

- Я не варила, это – растворимый.

- Тем более! – он забирает бокал из моих рук. - Иди, ложись, сейчас нормальный принесу.

Через пять минут он приходит с двумя чашечками душистого напитка:

- Доброе утро!

- Мррррым!... – мурлычу я в ответ.

Ленька настроен лирически. Подозреваю, что сегодняшний расклад его устраивает. Он хотел поехать играть в футбол, а если бы мы все же собрались на дачу, то это мужское удовольствие пришлось бы пропустить. Допив кофе, Ленька начинает отталкивать нашего «третьего» к стене:

- Двигайся, давай! Распластался! Алкоголик!

- Мммм?... – мычит Пашка.

- Выгоню сейчас на фиг!

От этих слов Пашка просыпается:

- А?

- Подвинься! – спокойно говорит муж.

Пашка садится на краю кровати. Смотрит на нас. Потом, видно, вспомнив вчерашний конфликт, хмурится и с видом оскорбленной невинности уходит в ванную.

- Маааашка! – ластится ко мне Леня. – Маааашенька!

Я закидываю руки за голову, давая возможность Ленькиной руке пробежаться по принадлежащим ему сокровищам. Через минуту его «исследований» мурашки начинают красться по моей коже за его пальцами.

- Лёнька… ласковый…

- Подвинься сам! – грубоватый Пашкин голос врывается в нашу идиллию.

Пашка ложится за спиной у мужа, ворочается, отвоевывая себе место. Я смотрю в Ленькино лицо: сначала его брови хмурятся, потом блаженно размякают, и напряженное выражение лица уступает улыбке. Пашкина рука, видимо, нашла свой сценарий. Ленька ласкает меня. А что происходит за его спиной - мне не видно. Но его глаза улыбаются мне лукаво. И я ехидно улыбаюсь им в ответ. Уловив движение Пашкиной руки по Ленькиному боку, вниз, к животу, я смыкаю веки. Не свечку же держать над ними?! Пусть у них будет свой «тайный сад», куда заказан доступ «посторонним». Ленькины ласки становятся настойчивее. Я медленно качаю бедрами, изо всех сил отдаляя момент, когда не смогу больше держаться и позову его к себе. Он не выдерживает первым, решительным движением раздвигает мои ноги и всем телом придавливает меня. А через несколько движений приподнимается на сильных руках, пропуская Пашкину трепетную ладонь к моей груди.

- Маааанечка! Маняяяша!

- Мммм, - стону я, закусив щеку изнутри.

- Машк, я был плохим? – шепчет Пашка. - Лёнчик на меня сердится? Он – простит? Как думаешь, а?

Мужик, прогибающийся под другого, - еще один мой фетиш. Мне крышу рвет от такой покорности. Хотя, в глобальном смысле эти Пашкины слова ничего не означают. Он их в нормальном состоянии ни за что не повторит. Это в постели у нас всегда «водяное перемирие». А, одевшись и выйдя из спальни, мы все еще, поди, переругаемся…

Но это будет после. Сейчас я поднимаюсь на лопатки и шепчу:

- Мальчишки, я – на небесах!

Нет, я шучу, конечно. Я же живой человек, а не героиня гетного фика. Я матерюсь во время оргазма. Но делаю это нежным голоском – во всяком случае, мне так кажется. И мои мужчины ни на миг не сомневаются, что мне сейчас – волшебно! Через пару секунд нирвана накрывает Леньку. Его тело содрогается и задает новый ритм движения. Девяносто три килограмма крови с молоком и накачанной мускулатуры рулят в нашей постели. Да, он большой и сильный, я - тащусь.

Выдохнув в последний раз, Ленька скатывается с меня. Мы поворачиваемся к Третьему. Но он сегодня явно – «не в кондиции». Да все по-честному: не надо было столько пить! Он встречает взгляды наших глаз и вяло огрызается:

- Отвалите от меня, я – сплю.

Я чмокаю его в плечо и встаю. За моей спиной происходит еще какое-то движение. Ленька целует его? Дает ему по уху? Может, по заднице? Никогда не узнаю.

Ленька уезжает на футбол. Я звоню родителям узнать, как отдыхается на каникулах нашему сынуле. Говорю по очереди с сыном, с мамой и с отцом. Ставлю размораживаться мясо для борща и ухожу снимать у-мылку. В прекрасный ясный летний день фланировать между плитой и компьютером – не самая завидная перспектива. Но куда деваться? «Если жизнь дала вам лимон, сделайте из него лимонад».

Пашка выходит на кухню, когда борщ уже кипит, свекла тушится, а я шинкую капусту, подпевая горланящему из приемника Трофиму. Паша морщится, убирает звук приемника и садится на барный стул в метре от меня. У Пашки есть три «основных состояния»: нирвана, нигилизм и самобичевание. Я украдкой кошусь на него, пытаясь понять, какой ветер сегодня гонит нашу шхуну?

- Ленька на футболе?

- Да. А что, он должен был сидеть и ждать, пока ты глаза продерешь?

- Ну, ехали бы в Истру вдвоем!

Пашка не хуже меня знает, что это было полностью исключено. Есть проблема, от которой я не открещусь ни за что на свете: Пашка с бутылки водки может «уйти в пике». Нормальный русский мужик с обычными русско-мужицкими проблемами и исконно-русской наследственностью, несмотря на три высших образования, буржуйские инженерные сертификаты, топ-менеджерство, новый джип и полшкафа дорогих костюмов, потеснивших мои шмотки. За четыре года, которые он живет у нас, он трижды уходил в запой. В последний раз выводили его через капельницы. Я уговаривала его закодироваться. Отказался, но поклялся, что больше - «ни-ни». Сегодня нам придется пройти через момент истины: «больше ни разу» или «всё, хана»? Пашка открывает дверцу холодильника. Недопитую бутылку Ленька, конечно, оттуда убрал.

- Я допил вчера?

- У тебя совесть есть?

- А что вы на меня вдвоем накинулись? – он даже не хмур, он - зол.

- Это мы виноваты, что твоя совесть свалила в ебеня?

Я ставлю перед ним бутылку айрана. Он брезгливо ее отодвигает.

- Ленька на тебя не сердится! – говорю примирительно.

- Пошел бы он….

Ёлки, кому-нибудь еще удивительно, что я «ушла в слэш»? Ромка с Андрюшкой такую романтику бы сейчас выдали! А эти….

Пашка сидит, трет лоб. Потом встает:

- Схожу в магазин. Купить чего-нибудь?

- Кудябликов* на ужин настреляй! – я с трудом сдерживаю ярость.

Он снова садится. Смотрит щенячьими глазами. Мне становится его жалко. Я выдерживаю минутную паузу перед тем, как начать его жалеть. И тут звонит телефон.

«Черт, как не вовремя!» - вздрагиваю я.

Пашка снимает трубку:

- Да, Лень. Нормально…. Пиццу? – он косится на сковородки и кастрюли на плите. – Да нет, она здесь кулинарит…. Да, вроде, не сердится, - потом меряет меня взглядом с головы до ног и отвечает игриво: - А знаешь, НЕ ДАЛА!

Потом протягивает мне телефон.

- Привет! – говорю Леньке в трубку.

- Ругаетесь?

- Нет.

- Воспитываешь?

- Немножко.

- Не кричи на него особо.

- Не буду. Только сковородкой дам по морде хорошенько….

- Ладно, я телефон отключу, пока играем. Миритесь там, давайте!

Я усмехаюсь. Пашка, наконец, открыл белую пластиковую бутылку и, закинув голову, жадно пьет диковинный кисломолочный напиток. Потом вытирает губы:

- Ну, что там?

- Велел мириться, - улыбаюсь я.

Он подтягивает меня к себе и обнимает за талию:

- Пойдем?...

«Пашка-Пашка, ты же ведь боишься, что - не получится? У тебя после пьянки не выходит, и ты без Леньки ко мне теперь два дня не сунешься!» Вслух, конечно, таких вещей не озвучивают. Я шлепаю по его шаловливым рукам и говорю:

- Обойдешься! Не заслужил!

Пашка тайком от самого себя облегченно вздыхает. Что бы ты без нас делал, Павел Алексеевич!?

Пашка на восемь лет старше меня и на три года – Леньки. Наша с ним история началась пять лет назад. Это был обычный адюльтер (да, я тоже – не святая). И мы не вышли бы из этого нехитрого сценария, если бы со мной не случилась беда. Меня доставили в Первую Градскую с диагнозом «прободение язвы желудка». И две недели справочная реанимации выдавала информацию испуганным родным: «Морозова Мария - состояние средней тяжести». Когда меня перевели в палату, ко мне начали пускать посетителей. Родители ездили по очереди, Ленька – каждый день. Пашка тоже почти ежедневно. На охране называл мою фамилию и представлялся: «муж». Охранники просекли, что у Морозовой из восьмой палаты – два посетителя-мужа, и как-то раз втроем приперлись к палате посмотреть на меня. Иссине-бледная, вымученная, пришпиленная к капельнице, я не произвела, видимо, на них никакого впечатления. Три парня с короткими стрижками и в одинаковых форменных куртках заглянули поочередно в дверь палаты и, как мне показалось, очень одинаково хмыкнули.

Выписывалась я хорошим июньским днем. Забирать меня Ленька приехал с Пашей. Неверной походкой я вышла в аккуратный больничный дворик, вдохнула запах клумб, посмотрела на клубочки тополиного пуха, согнанного ветром к моим ногам, и заплакала. Я ведь думала, что ничего этого в моей жизни никогда уже не будет. Пашка наклонился и поцеловал меня взасос.

- Эй, алё! Не понял! – возмутился Ленька.

- Не один ты рад! Теперь понял? – ответил Паша.

Волновать меня было нельзя. От нервного потрясения язва могла открыться заново. Я оперлась на две подставленных мне сильных руки, и мы медленно пошли по двору к машине. И когда я выдернула руку из согнутого Пашкиного локтя, чтобы вытереть бегущие по щекам слезы, Ленька притормозил и подождал, пока я снова обопрусь о руку второго мужчины. И только потом мы двинулись дальше.

Восстанавливалась я небыстро. Пашка приезжал к нам почти каждый день. Сидел около меня, гладя мою руку, пока Ленька отмерял мне лекарства. Или готовил мне пресные овощные пюре, пока гладил мою руку Ленька. Иногда Паша оставался ночевать на диване в гостиной. И когда муж рано утром уезжал на работу, давал мне нужные лекарства и сидел на краешке ванной, пока я умывалась, готовясь подхватить меня, если у меня закружится голова. Оставлять нас наедине Ленька не боялся, потому что никаким сексом мне заниматься очень долго было нельзя. Потом супружеский секс с Ленькой у нас возобновился. Но в радости выгонять человека, который был с нами в беде, у мужа не поднялась рука. И Пашка по-прежнему приезжал и оставался ночевать на диване.

«Первый раз» был у нас в мой день рождения. Видимо, это был мне подарок?! Мужики были «датые» и говорили друг другу, кивая на меня:

- Учти, она – трезвая. Она все запомнит. Как мы завтра будем ей в глаза смотреть?

Я им объясняла:

- Раз я – трезвая, то мне должно стыднее быть.

- От тебя дождешься! – ответил кто-то из них.

Да, в тот раз всё было «внове». Но потом – например, на высоком волжском мысу, под огромным светлым небом, или под бой Курантов в доме Пашкиных родителей, бывало ярче, романтичнее и острее!

Где-то через месяц после «первого раза» мы купили кровать шириной два-сорок. Пятнадцатилетний сын, который до того делал вид, что верит объяснению «Дядя Паша остался у нас, потому что поругался с женой», посмотрел, как сборщики смонтировали трехместный сексодром в нашей спальне, ухмыльнулся и протянул: «Поняяятно!» На этом обсуждение изменившейся семейной ситуации было закончено.

Пашка допивает айран, благодарно гладит мою руку, когда я ставлю перед ним тарелку «салата-выпрямителя»: квашеная капуста, маслины, лук, соль, масло.

- Прости, Маш?!

- Проехали.

- Давайте вечером поедем!

- Все равно шашлык уже не сделаем.

- Завтра сделаем.

- А пить кто не будет?

Он мрачнеет:

- Кто, блин!? Я!

- Ты себе это нормально представляешь?

- Тогда никто не будет. И можно на бильярд поехать вечером!

Недалеко от Ленькиной дачи на Истринском водохранилище стоит аж пять домов отдыхов и два санатория. И в поселке год назад появился прикольный развлекательный центр с неплохим баром и неплохим же бильярдом.

- Я тогда оба кия возьму! – оживляюсь я.

Пашка кивает:

- Оба возьмешь! Пойдем на рынок сходим?

- Паш, только,… - предостерегающе сдвигаю брови.

- Да понял, понял, не дурак! – отвечает он на мою недоговоренную фразу об алкоголе.

Глава 2.

Мне по наивности начинает казаться, что жизнь налаживается. Мы приносим с рынка три пакета овощей и ягод. Я что-то быстро мою, что-то быстро чищу, заталкиваю в банки и лоточки всяческой жратвы на вечер и упаковываю пляжные полотенца.

«— Тихо, малыши! — твердо сказал Муми-папа. — Мама хочет купаться.» (с)

Но я совсем забыла 2-й закон Мерфи: «Если вам кажется, что ситуация улучшается, значит, вы чего-то не заметили». Оказывается, с приготовлением лимонада из лимонов мне еще придется попотеть! В четыре часа является наш «футболист». Мы с Пашкой стоим в дверях, практически, в ожидании выезда. Но Лёнчик оглашает квартиру энергичной фразой:

- Паша! Началось?!

- Что? – откликаемся мы озадаченным хором.

- Как что? – возмущается наш муж. – Пляжный баскетбол! По «Евроспорту».

- Лёня! Какой баскетбол!? – ору я. – Мы едем на дачу!

- Ты что-о-о? – Леня смотрит на меня как на святотатицу и чеканит слогами: – Это же «Рос-си-я – Швей-ца-ри-я»!

«Твою мать!» - произношу я про себя. Можно было бы и вслух зарядить, я же живой человек! Но, все-таки, я и к романтическим фикам имею отношение…. Поэтому я молча разворачиваюсь и иду на кухню распихивать обратно в холодильник продуктовые сокровища, заготовленные для несостоявшейся поездки.

- Лёнь, Маня просилась на дачу, - нерешительно бубнит за моей спиной Паша. – Я ей обещал!

Но слова эти ничего не поменяют. Паша Ленькины решения не оспаривает: Леня у нас – «альфа».

Не знаю, как у всего человечества, но у нас лидерство мужиков связано с физическими кондициями. Случись им подраться, Ленька Паше наваляет в пять минут. Мне кажется, именно поэтому Паша сразу стал второй скрипкой. В скандалах Ленькин арсенал: «я – сказал!» и - кулаком по столу. Пашкин: «пошел ты ###» и хлопанье дверью. И наплевать, что у Паши зарплата в 4 раза выше Ленькиной. Загадочные существа – люди. Не убеждайте меня, что в нас можно разобраться.

С деньгами тоже было непросто. После того, как Пашка притаранил к нам два чемодана, он попытался отдавать мне часть зарплаты. При этом «часть» Пашиной зарплаты перекрывала Ленькину полностью. И тут у моего спокойного, вообще-то, мужа взыграло ретивое!

- Деньги убери! – процедил он в ярости. – Я у себя дома альфонсом не буду!

- Тогда место для второго холодильника освобождай.

- На балкон поставишь! – ответил Леонид.

Решилось все чудноватенько: денег мы у Паши не берем. Но Паша – честный человек и альфонсом даже в чужом доме быть не собирается. Поэтому ему приходится ходить по магазинам. Не знаю, как у него было с женой, но у нас дома половину еды приносит он. Он же ходит на заправку, если мы втроем куда-то едем. А временами даже напрашивается со мной на шопинг. Правда-правда! Сколько кто потратил, мы особо не считаем. Но тратит Паша, очевидно, много. Теперь у нас постоянно мясо с рынка, свежие фрукты. И отдыхать мы ездим чаще и дороже, чем лет пять назад…. Как это с альфовостью и подчинением сочетается – я вам не объясню. Я не психолог и не социолог.

Распотрошив собранные было сумки, я ухожу за комп. Открываю вордовый файл и, для вдохновения, несколько удачных кадров из любимого сериала. Что у меня там сегодня по плану?

«Андрей:

И потихоньку всё у нас наладилось. Я даже, можно сказать, главным стал. Но понимаю: Ромка может снова всё к себе в кулак стянуть. Против моей к нему любви у меня оружия не появилось. Скажет: «или всё по моему будет, или – уходи» - и сломаюсь. Потому что я же – не идиот, уходить оттуда, где живет мое счастье!»

- Что на обед? – возникает за моей спиной Леня.

- Да пошел ты! – еще с обидой отвечаю я, натренированным стремительным движением свернув на экране все окна. – Пусть тебя твой телевизор кормит! Собирались же на дачу!...

- Ну, извини! Ответственный ведь матч! – Леня пытается чмокнуть меня в макушку. – Я же не знал, что вы так быстро помиритесь!

Я уворачиваюсь от его поцелуя:

- Там борщ и салаты. Три штуки нарезала. Думала, отдохнем, как нормальные люди, пока погода хорошая!

- Спасибо, малыш! – звук удаляется в сторону кухни.

Ну и вали к своему баскетболу! Только с мысли сбил, собака!

«Андрей:

Я его за руку взял, щекой к ней прижался:

- Ром, ну ты у меня и фантазер!

- Ты, Андрюш, главное, сам не выдумывай, что я могу от тебя куда-нибудь уехать. Я здесь – дома. Вот так, с рукой в твоих ладонях. Это – самое дорогое место для меня в мире, самое уютное. Меня отсюда только с кровью можно вырвать.

- Не дам, - говорю, - вырвать! Здесь будешь.»

Отношения моих героев, такие непохожие на реальную жизнь, ласково качают меня, как вечерние легкие волны привязанную к пирсу лодку. Проблемы уходят. И красивая сказка лечит исстрадавшуюся душу. Я прокручиваю диски сериала, ищу кадры, на которых выражения лиц любимых актеров лучше всего подходят в качестве иллюстрации к написанной главе.

- Маш! – раздается за спиной.

- А?! – подскакиваю я от неожиданности, снова кнопкой «сметая» с экрана свои сокровенные тайны.

- Ну, поехали!

- Куда?

- На дачу же! Поехали, поехали! – мужики в четыре руки вытаскивают меня из-за компьютера. – Мы банки все собрали. Три салата, мясо в бидоне, синяя сумка…. Все правильно?

- Да! – все слабее сопротивляюсь я. – Как баскетбол-то закончился?

- Наши выиграли! Дай, я пробки посмотрю, - пытается отнять у меня клавиатуру Паша.

- Пусти! – ору я истошно. – Мне надо файлы посохранять, позакрывать. Балкон закройте, борщ в холодильник уберите, ироды!

Через полтора часа мы въезжаем в обласканный вечерним солнцем дачный поселок. Мы уже не ругаемся. Паша травит анекдоты. Мне обещан бильярд. Леня доволен, что все у него под контролем. Припарковавшись у коттеджа Ленькиных родителей, мы попадаем в поле зрения настырной бабульки с какими-то ведомостями в руке.

- Вы – Морозовы? – пристально вглядывается она Пашке в лицо.

- Морозовы! – покорно подтверждает Паша.

- Вы за шлагбаум платили?

Паша беспомощно оглядывается на Леонида:

- Лень, платили?

- Это в апреле еще? – спрашивает тот.

- Да! – кивает бабка.

- Платили. Шестьсот пятьдесят рублей. Да вот же, моя подпись: «Морозов», - тычет Леня в строку ведомости.

- Да, платили, - соглашается бабка. – А вот не совпадает. Вроде, все платили, а одна тысяча трехсот рублей не хватает.

- Это не мы виноваты. У нас все в порядке, - заверяем ее мы, поднимаясь на скрипящее крыльцо.

Пашку эта короткая сценка приводит в лирическое настроение:

- Морозовы, а женитесь на мне, а? И я стану «Павлик Морозов»!

- Пойдем, женюсь! – подталкивает его Ленька к лестнице второго этажа.

- Нет, я хочу с Машей! – капризничает Пашка.

- У Маши нет того, чем она может на тебе жениться.

- У меня зато есть!

- Ну, ты сообрази, голова садовая! Если ты на ней женишься, это не ты станешь Морозов, это она станет Паламарчук!

- Мда,… - задумчиво тянет несостоявшийся Павлик Морозов. – Действительно….

- Ну, решайся, давай! – заигрывающе говорит Леня.

- Я подумаю, ладно?!

Это еще один недоступный моему пониманию логический зигзаг: мужики друг перед другом и передо мной ломают из себя анальных целок. Постоянно, с удовольствием, в охотку. При этом всё у них уже давно случилось, еще в первый год совместной жизни. ВЗЯЛИ они один другого. Леня Пашу - где-то через месяц после начала отношений. Паша Леню – примерно через полгода. Состоялось всё при мне. С ломаниями, хихиканьем и риторическими воплями «как же я теперь в глаза смотреть людям буду?» Но при этом раз за разом в разговоре продолжаются подколки и намеки на якобы предстоящий «первый раз». Вы знаете анекдот про «что лучше, один раз Машу или два раза Пашу? – Маша – это, конечно, Маша, но вот «два раза» - это все-таки два раза!» Так это мы этот анекдот придумали, честное слово!

Пока мы по-быстрому обживаем с весны не открывавшийся коттедж, солнце уходит за горизонт. Купание решаем отложить до завтра и идем по узким улочкам поселка к единственной освещенной площади – там центр ночной жизни: дискотека, плюющиеся семечками подростки, милицейский газик и переливающаяся неоновыми лампочками вывеска «Бар-Бильярд». Я приношу в бильярдную два кия в пижонских кожаных чехлах: кий для пула и кий для «русского». Это, конечно, мужики мне подарили. Всё по канону: Ленька – более тяжелый «русский» кий, Пашка – более тонкий «американский». Я смеялась.

Минут через двадцать, проиграв каждому из своих мужчин по паре пульных партий, я заявляю, что устала, и ухожу к барной стойке пить кофе. Мужики переходят к «русскому» столу. Всё, шутки кончились, будет большая игра!

Я сижу к ним спиной. Я знаю, что ничего кроме бильярдной партии там не будет. Они за пределами постели и дома-то не тискаются. При мне, во всяком случае. Без меня – не знаю, чего не видела, о том не скажу.

- Курите? – наклоняется ко мне интеллигентного вида дядечка, задумчиво выпускающий струйку дыма в потолок с соседнего барного стула.

- Уже нет! – с грустинкой отвечаю я.

- Вы здесь одна?

- С мужем.

Дядечка озирается по сторонам.

- Бильярдист у «русского» стола, - говорю я ему.

Он поверх моего плеча смотрит на моих мужиков, потом спрашивает:

- Их – двое. Из них Ваш супруг – это?...

- Тот, кто справа, - отвечаю я, не обернувшись.

Дядька переводит на меня вопросительный взгляд. Я с улыбкой поднимаю брови. Он расплывается в недоверчивой ухмылке.

- Ну, допустим! – говорит он. – А вас отпустили поразвлекаться самостоятельно?

- Ага! Не слишком вольно и не слишком далеко.

- И вы ничего не имеете против того, чтобы своим очаровательным обществом скрасить несколько минут одинокому стареющему профессору?

- Напрашиваетесь на комплименты?

- Самую малость. Взять вам мороженое?

- Нет, уж заплатить за меня есть кому, - отвечаю я.

«Профессор» поднимает руки:

- Как угодно, как угодно. Разрешите представиться: Олег Ильич.

Он оказывается действительно забавным собеседником, и уже через пять минут я искренне смеюсь, слушая красочный рассказ о том, как, оказавшись случайным свидетелем драки, он под протокол давал показания в милиции.

- И представьте себе, милая барышня, - раздухарившись, восклицает он, - что этот доблестный сержант, выслушав мои подробнейшие объяснения, включает компьютер и одним пальцем набирает следующий эксклюзивный эпистолярный образец: «По сути дела имею заявить, что следуя поездом дальнего следования № 64 на нижнем боковом месте № 31 являлся свидетелем потасовки между гражданками Саломатиной Т. Б. и Закалюжной А. О., вызванной исчезновением чемодана, принадлежащего гражданке Саломатиной Т. Б., обнаружившей пропажу чемодана при приближении к Москве на расстояние 35 километров, при этом никто из пассажиров двух близлежащих купе не покидал помещения вагона, включая проводника, друга проводницы Закалюжной А. О., случайно оказавшегося в данном вагоне и не оставившего контактного телефона, о чем в моем присутствии подтвердил комиссар поезда Прохоренко А. Ф., внявший призыву проводницы вагона №4 Андреевой Б. К.»

Я улыбаюсь. Согретый моим вниманием «профессор» продолжает:

- Гоголь позавидовал бы такому количеству запятых и причастных оборотов в одном предложении! Все мои попытки внести какие-то исправления встретили полный отказ. Даже чудовищное словосочетание «внявший призыву» было признано критически необходимым! И вот я, доктор филологических наук, заметьте: ФИ-ЛО-ЛО-ГИ-ЧЕС-КИХ! – произносит он с таким нажимом, что писать надо, наверное, восемнадцатым шрифтом, – профессор, автор шести монографий, ведущий специалист России по влиянию униатства на этические номинации в западнославянских языках, основной претендент на место заместителя декана филологического факультета МГУ, - в запале речи он размахивает руками, – под этим БРЕДОМ собственноручно вывожу: «С МОИХ СЛОВ записано ВЕРНО. Мною прочитано». И ставлю подпись. Вы можете себе представить, чтоб я в такой последовательности произнес слова?!

Я хохочу очень искренне и звонко. Профессор еще раз предлагает мне сигарету и я, увлеченная его замечательным рассказом, на этот раз ее принимаю. Он щелкает зажигалкой. Я с наслаждением вдыхаю аромат, приправленный тонкой вишневой горчинкой.

Веселье мое не остается незамеченным за бильярдным столом. К нам подходит Паша:

- Что, правда, так смешно? – спрашивает он меня. – Добрый вечер! – кивает моему собеседнику.

- Здравствуйте! – отвечает профессор.

- «Старо прамен», - говорит Паша бармену.

- Паш! – восклицаю я.

- Одно, Мань. Всё под контролем!

Я осторожно выдыхаю дым в сторону от собеседников.

- Правда смешно, Паш. Я потом расскажу!

Тут за моей спиной возникает Ленька. Решительным движением вынимает сигарету из моих пальцев и заминает ее в пепельнице.

- Нельзя тебе! Что, как пятиклассница!?

Олег Ильич присвистывает:

- Значит, Машенька, вы меня не обманывали?

- Не обманывала, - соглашаюсь я. - А вы - меня?

- Самую малость,… - улыбается он.

- Здавствуйте, - поворачивается к нему Ленька. – Маш, это твой знакомый?

- Это – Олег Ильич, замдекана филфака МГУ, - говорю я.

- Всего лишь претендент! – поправляет меня Олег Ильич.

- Слушайте, вы, претендент! Вы не могли бы пойти попретендовать в каком-то другом месте? У нас вакансий не предвидится!

- Повторить! – под шумок Пашка приканчивает пиво и придвигает к бармену пустую кружку.

И тут происходит такое, отчего краснеем я, Леня, Паша, профессор и даже, кажется, бармен. Леня кладет свою руку поверх Пашкиного запястья и с силой сдавливает его.

- Не надо повторять! – говорит он бармену, не ослабляя «захвата».

На Пашином лице застывает злое и дерзкое выражение. Он сжимает прижатую к столу руку в кулак. Пару секунд все зрители каменно неподвижны. Потом Пашкин протест уступает место покорности: Паша расслабляет руку, прикрывает глаза и отворачивается. Бармен забирает пустую кружку. Ленька расплачивается и, положив руку Паше на плечо, идет с ним к выходу. Олег Ильич показывает мне два больших пальца и одобрительно кивает им вслед.

* * *

Я провожаю своих «мальчишек» долгим взглядом. По-хорошему сказать, они меня сейчас просто-напросто забыли. Они поглощены своим противостоянием и идут выяснять отношения. Шутка ли: один прогнул другого при посторонних!? Ленька даже за мой кофе не расплатился: только за бильярд и пиво! Среднестатистическая женщина в аналогичной ситуации тупо бы устроила скандал: визжала, плакала и некрасиво плевалась от злости. Разрушила бы к дьяволу все тщательно выстроенные отношения, развелась с мужем, бросила любовника и уехала к маме. А потом до скончания века спала в одинокой холодной постели, а по вечерам на женских форумах смаковала с такими же страдалицами тему «все мужики – сво…!» Но, как вы можете догадаться, это – не мой выбор. Я оглядываю загипнотизировано уставившихся на дверь зрителей недавней сцены. Прикидываю, что клево было бы закапризничать, остаться в баре, назаказывать коктейлей…. И к концу вечера уложить в койку парой бармена и профессора – благо, им обоим теперь ясно, что я такие фокусы выделывать умею! Потом вздыхаю с легким сожалением, вытаскиваю из сумки кошелек и расплачиваюсь за кофе. Улыбаюсь профессору:

- «…Так неловко! Больше мы не ужинаем в этом ресторане!**...» - чуть наклонившись через стойку, доверительно говорю бармену: - Сейчас подерутся! – и ускользаю к дверям, провожаемая двумя вполне уважительными и чуточку мечтательными мужскими полуулыбками.

На улице перед баром, нахохлившись и подняв плечи, два моих охламона стоят друг напротив друга в позах бойцовых петухов.

- Ребят, я телефон дома забыла. Родители уже узвонились наверняка! – бросаю я, проходя мимо них.

Оба поворачивают на меня головы, и оба – мне даже проверять не надо, я это точно знаю, - идут за мной следом. Ну правда, не отпускать же меня одну по ночному поселку!?

В гробовом молчании мы доходим до коттеджа. Едва войдя в калитку, Ленька принимает искусственно-озабоченный вид и начинает хлопотать по хозяйству: выкатывать из сараюшки пластиковые бочки для воды, поливать год назад устроенную «альпийскую горку», собирать ветки, нанесенные на участок весенними ветрами. Пашка с обиженным и злым лицом… тенью ходит вслед за ним. Паша у нас – официально «безрукий». Не знаю, может, у жены на даче он что-то и делает, но у нас в хозяйственных вопросах он участвует в основном финансово. А уж на Ленькиной даче вообще палец о палец не ударит. Ну, если только посуду помоет по моей просьбе…. Но сейчас им нужно мириться. Поэтому Пашка ходит за Ленчиком и молчит. Я пробовала в такие минуты выступать в роли миротворца, но каждый раз из этого получалась феерическая ссора. Поэтому я знаю: мое дело сейчас – сторона. Я достаю ноутбук, зажигаю на веранде лампу с красным абажуром и, завернувшись в плед, открываю недописанную главу.

«Рома:

У дверей Андрей бросает сумку на пол, оборачивается ко мне и хмуро и властно говорит:

- Раздевайся!

- Что? – офигеваю я.

- Ебать тебя буду!

Я отвечаю длинной фразой матом. Он делает шаг ко мне и чеканит:

- Сказал: БУДУ!

- Значит, без полиции не уйдешь? – я не отступаю и не отвожу взгляда.

- Я прожил здесь девять лет. И сейчас ухожу навсегда. В последние полчаса здесь всё будет по-моему!

Его красивые карие глаза сейчас совсем близко от моего лица. И физическое страдание, которое причиняет мне его рука, с удесятеренной силой отражается душевной болью и отчаянием на дне его зрачков».

…Ступеньки крыльца вздрагивают под тяжелыми мужскими шагами. Я успеваю прикрыть крышку ноутбука и сделать невинное лицо. Но мои старания оказываются напрасными: никто меня «палить» не собирался. Ленька быстро и уверенно проходит к лестнице второго этажа. За ним также целеустремленно идет Паша. Вот что у них получилось, скажите, пожалуйста? Опять я пропустила самую клубничку. Все-таки страшно интересно: как два самца, пару минут назад выражавшие лицами и позами предостережение и угрозу, перевели теперь свое противостояние «в партер»?

- Машк, тебе не холодно? – проходя мимо, одаривает меня своей заботой Ленчик.

- Нет, я же оделась, - ответ мой достается уже Пашке.

Ну и катитесь себе! Я возвращаюсь к своим героям и зависаю над вопросом: «хмуро и властно» - оставить оба слова или что-то одно выкинуть? Вместе звучит неуклюже. Но каждое слово вносит в текст свою нотку, терять которую – жалко. …Через четверть часа реал прерывает мои творческие муки звонком телефона.

- Мам, привет. Как дела? – раздается в трубке голос сына.

- Все в порядке. Мы на даче.

- Мам, я в понедельник на собеседование еду? Ничего не отменили? ЭТОТ ничего не говорил?

- Миш, не «этот», а «дядя Паша».

- Какой он мне дядя! – возмущается сын. – Ты за него замуж выйди, я тогда его буду «папой» называть!

- Значит так, - добавляю я строгости в голос: - «этот» тебя трудоустраивать не будет.

Если ты собираешься прибегать к его помощи, тебе придется называть его нормально.

- Хорошо, «дядя Паша» не говорил? Ничего не отменяется? – подчиняется ребенок.

- Говорил. Не отменяется. Тебя ждут к десяти часам.

- И эти люди запрещают мне ковырять в носу! – бурчит Мишка, впрочем, уже довольный исходом разговора.

Дело в том, что наш сын ищет подработку на летние каникулы. И Пашка порекомендовал его на вакансию курьера в свой банк. Это едва ли не первый случай их хоть какого-то взаимодействия. И я очень хочу, чтобы всё срослось как надо. За размышлениями о будущем ребенка Ленька застал меня врасплох: я не услышала его шагов, и руки его неожиданно легли мне на плечи:

- Маш, поздно уже, первый час. …Пойдем?!

- Не придумали чем заняться без меня? – улыбаюсь я.

- Придумали. Просто спать уже пора!

- Значит, как «заниматься», так сами. А как «спать», то «иди к нам, Маша»? – наигранно ворчу я, выгадывая полминуты, чтобы сохранить нужные файлы, в последний раз снять почту и выключить ноутбук.

- …Ладно тебе! Никто без тебя не «отстрелялся»! – говорит он бархатистым тоном.

Блин! «Я люблю вас, мальчишки!» Улыбаюсь - про себя, чтоб не зазнавались.

В спальне тепло. Не зря мужики скидывались на дорогое финское отопление. Забирая меня из Ленькиных рук, Паша начинает неторопливо расстегивать мелкие пуговки моей блузки. Потом ласковым движением ладоней снизу вверх даже не прижимает, а просто придвигает меня к себе, и я чувствую его стояк. Интересно, Ленька в этом… процессе… поучаствовал? Руки любовника, совершая «кругосветку» по всем моим трепетным местечкам, обнаруживают, конечно же, мою… готовность.

- Мааааленькая. Соскуууучилась! – нежно тянет Паша, не размыкая объятий, делает вместе со мной три шага вперед и укладывает меня поперек кровати, головой - на колени сидящего Лёньки.

- Машка. Малыш, - тихо говорит мне муж. Закинув голову, я смотрю ему в лицо. – Моя хорошая.

Он чуть приподнимает мой затылок, высвобождает мои длинные волосы. Ерошит пряди, потом берет с тумбочки широкий деревянный гребень и, заставляя меня вздрагивать от удовольствия, начинает медленными движениями расчесывать мою шевелюру. Он это любит делать. Ему всегда это нравилось, с самого начала, с первых дней. Я полюбила эту ласку уже с его подачи. Под волнующими прикосновениями я на некоторое время даже забываю, что мы с ним не вдвоем. И только когда растущее возбуждение заставляет меня раскинуть колени и начать вожделенно ласкаться щекой о горячий Ленькин пах, Пашкины губы касаются внутренней стороны моего бедра.

- Мммм,… - стону я.

Ленька бросает гребень и пальцами рисует нежные круги вокруг моих сосков. Потом его ладонь крадется вниз, по моему животу, к кромке витиеватого листочка, выстриженного в салоне интимных причесок. Но дальше Ленькина рука натыкается на Пашкину голову. А я уже мечусь, распластанная ласками двух своих мужчин. Слаженно они это делают? Ритмично? А черт их знает. Анализаторы у меня в такие минуты не работают. Я изгибаюсь, пытаясь дотянуться губами до Ленькиного члена, потом встаю на мостик, уворачиваясь от настойчивого движения Пашкиного языка, стараясь отдалить свой «финал». Потом – кричу, не в силах удержаться от судорог, от мата, от ласковых признаний своим Обалденным и Любимым. Даже не знаю, в какой момент я поменяла позу, но через несколько секунд я осознаю себя, лежащей под Пашкой, под его решительным, жарким, напористым натиском. Я обнимаю его плечи, глажу, натыкаясь руками на Ленькины руки, встаю под ним на мостик и, кажется, еще кричу, кончая раз за разом несколько минут. В какой-то момент, сбив дыхание, я закашливаюсь и пытаюсь оттолкнуть, приподнять руками придавившее меня сильное тело. Но Пашка в эту минуту сам заходится в оргазме, впечатывая мои бедра в кровать неудержимыми, конвульсивно-частыми движениями. У меня, наконец, получается «раздышаться». Я тихо смеюсь, толкаясь в Пашкино плечо лбом:

- Ты раздавил меня, медведь!

- А сладко было? – нежно спрашивает он.

- Да! – выдыхаю я.

- Пусти меня! – Ленькина рука пытается отодвинуть от меня любовника.

- Не трогай ее! Пусть уже отдыхает! Ей – хорошо! – в Пашкином голосе переливаются горделивые и собственнические нотки.

- Привет тебе! – с вызовом отвечает Леонид. - А - я? Я тоже – ХОЧУ!

Пашка поднимается надо мной на колени, загораживая меня от Лёнчика.

«Не трогай!» - его твердая позиция. И он сейчас будет отстаивать ее любой ценой. Ленька пристраивается за его спиной. Раздается треск распечатываемой упаковки презервативов. «Я хочу» - это Лёнино жесткое условие. Подчиняясь Ленькиному прикосновению, Паша опирается на ладони по бокам от моих плеч.

Минуту Пашино лицо напряженно сосредоточено. Я не знаю, опять-таки, как у всего человечества. Но мои мужики, видимо, оказались туповаты в этом плане. По моим наблюдениям, удовольствие у них испытывает только тот, кто «сверху». Леня делает несколько примеряющихся движений.

- Так?

- Ниже! – чуть сдавленно отвечает Паша.

-…А так?

- Нормально.

Кровать начинает поскрипывать. Я расслабленно лежу, близко вглядываясь в Пашкино лицо. Он мне улыбается. Потом легкая болезненная гримаса перечеркивает улыбку:

- Лёня, твою мать! Сказал же: ниже!

- Извини, Пашк! – в Ленькиных словах звучат теплота и раскаяние.

- Я люблю тебя! – шепчу я нашему «третьему».

- Ты – моя хорошая! – ласково отвечает он.

- Па-а-авлик! – любовно стонет Ленька.

Пашкин взгляд затягивается томной поволокой: кажется, сегодня Ленька подобрал, наконец, правильный угол. Я, приподнявшись, тянусь к Пашке за поцелуем. Его язык разжимает мои губы и энергичными толчками повторяет, видимо, то, другое движение….

А про двойное проникновение – это вы в кино смотрите! Мы этому трюку так и не научились. На мой вкус – нет ничего менее физиологичного! Гасить в себе два разных ритма, не зная, под какой из них подстроиться, заботиться о том, чтоб ненароком не получить травму. Нет уж, слуга покорная! Мы лучше уж – попарно, по старинке.

Лёнькины движения делаются резче. Пашка уже не целует меня. Я вижу, что ему – больно. И понимаю, что он не проронит ни звука, будет терпеть эту боль, чтобы отдать Лёньке его долю наслаждения.

- Я люблю вас, мальчишки! – сдаюсь я своей правде.

- Блиииин…. – выдыхает Лёнька и, поднявшись до своего пика, несколькими толчками заканчивает своё движение, сам того не зная, вызывая слезы боли из Пашкиных глаз.

Потом Ленька опускается на кровать справа от меня. Пашка падает слева. И мы несколько минут лежим, медленными, раз в несколько секунд, движениями, «расплетая» наши тела. Мальчишки знают, что у меня дольше, чем у них, длятся ЭТИ минуты. Они уже оба «остыли», они уже – обычные, деловые мужики. А я – всё еще не до конца пережила оглушившее меня на время потрясение. Наконец, Ленька вытаскивает из-под моих и Пашкиных плеч руку:

- Тяжелые какие! Отлежали всё плечо. Ну что, спим?

- Лёньк, уйди отсюда! – тянет Паша чуть капризно, спихивая Леньку с кровати. – Тесно!

На даче нет трехспальной кровати. И кому-то одному придется спать на раскладушке.

- Это в моем-то доме? – вяло возмущается муж. – Прогоняют на пол?

Но Паша, больше не обращая на него внимания, пристраивается ко мне, обвивает рукой вокруг талии и чмокает меня в ухо:

- Спокойной ночи, Маш!

Ленька выдвигает из-за шкафа раскладушку, берет с кресла приготовленную мною с вечера постель, придвигает раскладушку вплотную к кровати и, вызвав протяжный скрип, наконец, укладывается. Я свешиваю руку с постели. Ленька берет мои пальцы в свою большую теплую ладонь:

- Спокойной ночи, малыш!

- Спокойной ночи, Ленька!

И мы засыпаем, сплетя пальцы. Все-таки он – мой муж, мы любим друг друга, и у нас штампы в паспортах.

Примечания

*Про кудябликов, кто не знает, нужно искать яндексом и смотреть видео про белку, словами не пересказать.

** Цитата из старого анекдота.

Content

Тяжела ли шапка Мономаха? (СИ)