J.M.

Убийца теней

О, маленькая девочка со взглядом волчицы!

"Крематорий". "Маленькая девочка"

Есть пламя, которое все сжигает.

"Аквариум". "Маша и медведь"

1. За белыми стенами

Небольшая туго набитая матерчатая подушка маячит перед лицом. Разворот - сначала бедро, потом плечо. Кулак врезается в пружинящую поверхность. Подушка отскакивает чуть в сторону и возвращается на прежнее место.

- Меньше замах! - командует отец.

Подушка надета на его ладонь. Поэтому и от удара едва-едва отлетает. У него руки ой какие сильные.

Ярла хочет сдуть со лба прядь волос. Выбились из косы, в глаза лезут. Но сдуть не получается - прилипли волосы, пот по лбу ручьями течет. Вытирает рукавом.

И снова - разворот, удар.

- Кулак разворачивай! Запястье жестче!

Ярла бьет еще, еще и напоследок - не кулаком уже, а локтем. Вот теперь сильнее откачнуло подушку. Локтем раза в два мощнее удар, чем кулаком. И разворачивать его проще. И запястье...

- А, хитрюга! - отец в шутку легонько толкает Ярлу в плечо подушкой-"лапой". Сейчас можно ему пошутить, а ей - отдышаться. Перед следующим заданием.

- Локтем - оно, конечно, сильнее, - уже серьезно говорит отец. - Только опаснее: ближний бой.

Садится на скамейку с резной спинкой, новую - недавно ее под яблоней взамен старой, рассохшейся и потемневшей, поставил. Ярла косится недовольно сперва на отца, потом на деревянное завитушечное "кружево". Шлепается на скамейку рядом и теперь уже только на свои худые руки, одна с другой сцепленные, смотрит.

Отец Ярлины мысли угадывает - про эти самые худые руки, про то, что им таких вот узоров по дереву никогда не вырезать: сил не хватит. Берет отец ее ладони в свои. Ярла хмурится. Вот ведь, точно: его один кулак - как ее два, и запястье у него, как если ее оба вместе сложить. Ему хорошо "жестче"...

- Ты на природу-то не дуйся, - говорит отец. Спокойно так, без насмешки. Если бы иначе - вскочила бы Ярла и в дом убежала, или наоборот, со двора прочь, на улицу. Но он ее характер знает, давно выучил.

- Так уж оно есть, что чаще женщина слабее мужчины. Но кроме силы одной скорость существует. Тренировка, умение. Оружие, опять же. А в повседневной жизни тебя еще и дар наш всегда обережет. Были и до тебя среди видунов женщины, были и есть, не меньше их, чем мужчин. Были и такие, кто охотой занимались. - Отец достает из кармана длинную полоску плотной ткани, начинает туго бинтовать Ярле запястье и кисть. - Вот этим, когда к серьезному делу готовиться будешь, не пренебрегай. Вроде, тряпка, а правильно намотаешь - крепкость дополнительная.

Свободной ладонью Ярла трет нос.

- Оружие - вот и учил бы больше с оружием. Я, что ли, ларвов на честный поединок с пустыми руками буду вызывать?

Отец усмехается, качает головой.

- А я, что ли, тебя не учу с оружием-то? Сама знаешь: нам все уметь надо. Даже если нашим делом решишь не заниматься - научить я тебя всему должен, что сам знаю. Хотя бы для безопасности твоей. Потому что - дар даром, но и угроза в нем... А ты в свой черед своих детей научишь, если будут.

С левой рукой закончено, Ярла пересаживается от отца по другую сторону, чтобы ему удобнее было правую бинтовать.

- Что ты все заладил - не станешь да не станешь нашим делом заниматься... Стану.

- Воля твоя. Это ведь мы сами, наш род да еще некоторые решили когда-то, что такой путь выбираем. Никто не приказывал, не заставлял. И не за всех потомков решили. А так - каждый сам решает за себя.

- А много тех, которые решают не охотой жить, а другим чем, как люди обычные?

- Много не много, а есть. И среди мужчин, и среди женщин. Женжина-видунья, случается, сама не охотится, а сына, если пожелает он, какому-нибудь воину на обучение бойцовскому искусству отдает. А прочие знания, помимо воинской науки, сама передает ему - вот и получается сумеречный охотник.

- А я так не хочу. Я сама хочу как ты, охотником быть... - встает Ярла со скамейки. - Все, отдохнула, давай продолжать.

- Давай, продолжай, - отец указывает на мешок с песком, подвешенный к толстой яблоневой ветке. - С разворота, по сто раз каждой ногой.

Ярла морщится:

- Сам же говорил, что с разворота удары в настоящей драке не годятся. Даже с людьми, а уж...

- В драке не годятся - если в совершенстве не научишься. А координацию неплохо развивают.

- А руки зачем бинтовал? - не рассчитывая на перемену задания, из одного упрямства приводит последний довод Ярла.

- Поработаем еще и руками.

И вдруг все это - летний вечер во дворе, красно-золотой с лиловым отсветом закат, скамейка под яблоней - начинает истончаться, таять, развеивается туманом. Последним тает отцовское лицо, такое знакомое, такое родное лицо в обрамлении курчавых волос и короткой бороды. Суровая складка губ, глаза, которые умеют, когда надо, холодом сверкнуть. Но на нее-то он смотрит не так. На нее - всегда по-доброму, и улыбается часто...

Растаяло, ушло. Открыла Ярла глаза - небо над головой. Хмурое небо и косой белый парус фелуки, как птица с подбитым крылом. Вот это уже не сон, это настоящее.

Рядом сидело человек десять или больше народу, но Ярла была уверена, что ее пробуждения никто из них не заметил. Потому что никто и не знал наверняка, задремала она или просто полулежала, привалившись к своему заплечному мешку и веки смежив. А проснулась тихо, без всяких потягиваний и зевков. Уж в таких-то пустяках собственное тело ее не подводит.

И все-таки в лодке не стоило спать. Пусть попутчики с виду - люди мирные: купцы, по одежде судя - из середнячков не богатых и не бедных, без большой поклажи, не по торговым делам плывут, по личным. Потом еще двое ремесленников с коробами, в которых кожаные ремни, кошели и другие вещицы разные. Пожилая дородная крестьянка, укутанная в непомерных размеров вязаную шаль. Женщина помоложе, в городской одежде, с ней ребенок. Старик в коричневой рясе служителя веры Двух Берегов. Парень с котомкой, из которой угол толстой книги виднеется. Может, в лореттскую ученую общину направляется юнец.

Обычные люди. Вот разве с одним из купцов дела никому бы лучше не иметь... Присмотришься - и сразу догадка царапается: нечист на руку. Есть в нем то неуловимое, что видуны "замутненностью" зовут или "затемнением". Замутненность эта не глазами различается, а внутренним чувством, внутренним зрением, которому имени нет. Но с этим купцом все же не так еще плохи дела, чтобы скаредность его совсем заела. Пока - не так.

А остальные попутчики и вовсе без всяких оговорок, без догадок. А Норола - не такая широкая река, чтобы до берега не доплыть, если в воде окажешься. Даже если бы внезапно это... Ну, если вообразить, представить: вдруг взяла и потонула фелука. И все за бортом. Не на воде, а под водой - ведь захлестнуло бы с головой, потянуло ко дну вслед за лодкой. Но она, Ярла, вынырнула бы, выплыла, и сомневаться нечего. Но все равно днем-то спать не надо в пути. Не от попутчиков опасность, не от кораблекрушения - так мало ли от чего еще. Такая уж у видунов жизнь, что всегда нужно на чеку быть.

Это все качка виновата, от нее клонит в сон. Да плеск воды за бортом мерный, монотонный. И погода какая-то тяжелая, сонная - может, дождь будет к вечеру.

Почему приснился ей этот сон? Не настоящий сон, путаный и неясный, а сон-воспоминание. Воспоминание десятилетней давности, почти не искаженное кривым зеркалом сновидений, которое обычно все с ног на голову переворачивает. Запястья-то теперь у нее потолще тогдашних соломин стали... Но все же тонкие, женские. Поэтому отцовским советом насчет бинтов Ярла не пренебрегает.

Скучает она по отцу, в этом все и дело, весь секрет сна. Давно с ним не виделись. Скоро полгода, как ушел Ольмар Бирг с караваном в Тар-Ниин, нанялся охранником. Великая пустыня Алнаара, которую торговые караваны на пути в эту восточную страну пересекают, небезопасна. И не хищных зверей, не львов да пустынных волков опасаются купцы. Большую часть времени приходится идти по землям племени тайфет, а за ним издревле дурная слава тянется. Народ черных колдунов. Боятся путники встреч с ночными духами, с вернувшимися к жизни мертвецами, которых своими заклятиями тайфеты якобы к жизни пробуждают. Вот и нанимают купцы в охрану не только таких дюжих молодцов, которые стреляют хорошо да кулаками махать горазды, но и сумеречных охотников. А им, охотникам, видунам то есть, от этого выгода одна: торговцы платят хорошо. Порадоваться можно, что веками это суеверие о племени тайфет живет. Откуда взялось оно?.. Да кто ж его ведает. Ну, может, и было что-то когда-то. Совпало так, что несколько караванов подряд натолкнулись в землях тайфет на особо кровожадного упыря или зверя-оборотня. И пошла молва бродить через расстояния, через века. Но кому как не видунам знать: не чаще в тайфетском краю такие вот случаи, такие столкновения, чем в любом другом. В больших-то городах что тут, на западе, что на востоке, пожалуй, побольше свободных ларвов появляется, чем возле тайфетских деревень, далеко одна от другой разбросанных. Но молва она молва и есть. Верят ей.

Пока Ярла в девчонках ходила, не уезжал отец так далеко. По окрестным-то селениям, конечно, приходилось ездить: в одном городе, да еще в таком небольшом, как родной Ярлин Фейрен, не часто сумеречному охотнику дело находится. Отсутствовал, бывало, Ольмар дня три, пять, случалось, и целую неделю, по всему Илленийскому княжеству путешествовал. Ярла со старой своей нянькой Ниланой оставалась. Но надолго не покидал их в то время отец.

После, как минуло Ярле пятнадцать лет, стал Ольмар брать дочь в поездки по Иллении с собой. Надо же ей опыта набираться. На всю жизнь осталось с Ярлой воспоминание, как на одной такой их общей охоте сказал отец: "Сегодня ты стрелять будешь". В первый раз сказал.

У опушки Оленьего леса дело было. Оборотный зверь, в деревне Верхний Райл объявившийся, днями скрывался в чаще. Эту его повадку отец с дочерью угадали. Устроили засаду с вечера: ждать, когда оборотень под покровом ночи к деревне пойдет. Вот тут-то и объявил Ольмар дочери: мол, будешь стрелять.

Ярла в грязь лицом не ударить постаралась, волнения не показать. В их деле самообладание нужно. А потеряешь его - пиши пропало: не только работу не сделаешь, сам ларву в лапы попадешь.

И вот, дожидаются они появления зверя - у Ярлы сердце так и стучит. А вдруг окольной дорогой пойдет? Вдруг про них, охотников, догадался? Вдруг промахнется она? Вот это, последнее, хуже всего. Стыдно потому что. Отец, конечно, тут же сам по цели выстрелит, но про себя-то подумает: вот дуреха, чему только учил!.. А темно-то как... луна из-за туч смутным намеком на проблеск виднеется. Ничего-то при таком свете не разглядишь. Промчится зверь мимо черной тенью, и был таков. Не избежать промашки.

Помчался. Ярла вся в зрение обратилась, впилась взглядом в силуэт на фоне чуть светлеющего неба. Наложила стрелу на лук, натянула тетиву. Лук, стрела, мишень - отдельно ни на чем из этого не сосредотачиваться. На всем сразу - общая картина в уме. И - не целиться, а только видеть эту точку, одну-единственную, куда стрела пойти должна, в середине силуэта темного. Долго, годами учиться надо, чтобы вот так, интуицией руководствуясь, стрелять. По неподвижным мишеням - долго, а потом по движущимся - еще дольше. Было у Биргов возле дома, на своем куске земли, стрельбище обустроено с разными учебными приспособлениями. Многие из них Ольмар сам выдумывал. По живым целям, по птицам не одобрял тренировочной стрельбы, даже обычной охоты - той, что на лесных обитателей - не любил. И Ярла по его примеру. А бывало, и без всяких хитрых механических мишеней обходились. Наберет Ольмар мешок яблок и знай себе швыряет в небо: упражняйся, стреляй. Или еще велит дочери глаза завязать и на слух, по какой-нибудь шумящей искусственной цели метиться.

И - отпустила Ярла тетиву. Зверь за миг до того чуть сбавил ход, упростил задачу. Не промахнулась она в тот раз. После - бывало, и отец следом за ней стрелял. Потом, дома, днями напролет изводил упражнениями на стрельбище. Пока не уверился, что из десяти Ярлиных стрел девять в любые мишени точно попадают, одну дочку охотиться не отпускал. Зато уж как отпустил - не было такого, чтобы на охоте раз за разом все ее выстрелы мимо цели проходили. Если бы было, может, самой Ярлы уже бы не было.

Пока вместе Ольмар и Ярла ездили, случалось, видят их вдвоем и не верят, что отец и дочь, так непохожи. Ольмар голубоглазый, волосы пшеничного цвета, лицо широкое, открытое. А Ярла узколицая, одни скулы да подбородок острый, волосы как медь и глазища зеленые. Отец загорелый всегда, а к ней словно и не прикасается солнце, настолько кожа светлая. В общем, не девка, а бритва какая-то. Такое вот прозвище в округе ей дали, слышала его, бывало, за своей спиной. Как первый раз услышала - захотелось тому болтуну ответить, а может, и запустить чем-нибудь в него. Только не бритвой - чего нет, того нет. Ножом из перевязи, которая крест-накрест на груди, или кинжалом, который на поясе в ножнах. Но нельзя. Видуны на ларвов охотятся, а людей оберегают. Всяких. Не исключая таких вот, которые злят. А потом и гнев прошел, и даже понравилось: бритва. Ну пусть - Бритва.

Лет с двадцати Ярла одна охотиться стал. Илленийское княжество вроде как в ее распоряжение отдал отец, а сам в далекие путешествия стал отправляться. В Иллении-то других-то видунов нет, только на севере, на самой границе с Орнельским княжеством, Скергинов семья. Но они и заботятся больше об Орнели, а Бирги об Иллении.

Когда-то вернется отец? Раньше чем еще через месяц точно ждать нечего. Далекая страна Тар-Ниин.

Далекая страна... Что-то сегодня все о прошлом да о прошлом мысли. Фейренская школа вспомнилась, как на уроки туда ходила Ярла, да как учитель брат Тирен про эти самые далекие страны рассказывал. Про Тар-Ниин, где круглый год жара и можно в одной полотняной рубашке ходить. Только тар-нниинцы полотна не любят, предпочитают другую ткань, невесомую да легкую. Теперь она и у илленийских вельмож в моду входит, на чем купцы наживаются. Еще рассказывал про Аюкку: там люди с черной кожей живут. Те и вовсе почти без одежды обходятся, зато золотые кольца носят в ушах и в носу все до единого, и мужчины, и женщины.

Интересно было брата Тирена слушать. Про дальние страны - там другое все, люди другие. Выглядят иначе, говорят на других языках и двухбережной веры не исповедуют. Грамоте тоже интересно было учиться, потому что благодаря этой науке всякие книжки можно читать. А вот как заставит учитель какой-нибудь скучный текст переписывать, да еще чтобы хорошим почерком, или подсчеты вести - вот это хуже некуда. Начнет Ярла отцу на школьные уроки жаловаться. А тот смеется: вот я скажу брату Тирену, чтобы еще больше тебе заданий давал. Ярла тут же протестовать: чего это, мне больше, а другим, значит, меньше? А Ольмар уже серьезно глянет на дочь: нам много надо знать. Может, больше, чем другим некоторым. Мы и бываем много где, и много каких людей встречаем, и в какие только не попадаем переделки. Лишние знания да навыки - они не в обузу, в помощь, скорее.

Чайки низко летали над водой, кричали пронзительно. Их ли крики заставили Ярлу очнуться от воспоминаний или что-то другое - но теперь перед ее глазами был уже не школьный класс в Фейрене, а сегодняшнее - палуба фелуки, речная гладь, лодки на ней, дальше - холмистые зеленые берега. Среди этих невысоких холмов река делала поворот, и лодка вместе с ней, и вот показалось вдали... нет, не еще одна деревня наподобие тех, мимо которых много уж раз проплывали. Крепостные стены показались, белые стены, зубчатые, с башнями.

Капитан фелуки крикнул что-то двум своим матросам, всех слов Ярла не разобрала, ветер их подхватил, унес. Но одно - Лоретт - ясно расслышала. Вот, значит, какой он, Лоретт. Город с белыми стенами. Что там, за ними, ждет? Будет ли эта охота дольше и опаснее других, или наоборот, быстрее и проще?

С попутным стремительно быстро лодка по волнам летит. Меньше и меньше расстояние до города, ближе белые стены. А в небе - тучи плывут, словно фелуку обогнать стараются, текут, меняют форму. В детстве была у Ярлы такая игра: угадывать, на что облака похожи. Припомнилась сейчас, и представились там, высоко, не то звериные морды, не то лица человеческие, гримасами искаженные. Звери-люди или люди-звери. Ларвы?.. Может, это послание от того, к кому едет она в Лоретт? Точнее, из-за кого едет. Из-за кого позвали ее. "Привет тебе, сумеречный охотник. Не надейся, что легко дамся в руки твои..."

Нет, глупости все это. Нет у ларвов ни к каким особым предчувствиям способностей, этот, лореттский, о ее приезде понятия не имеет. И сила их хотя велика, но не безгранична. А к облакам, ветру, огню и прочим стихиям никакого отношения не имеют ночные твари.

Есть выдумки и есть реальность, вот и все. То, что для видунов - реальность, многие другие посчитали бы выдумкой. Кто в этом виноват? Кто виноват, что твоим глазам от рождения открыто то, чего остальные не замечают? Вопрос без ответа. Из тех, о которых лучше не задумываться - а то недолго в пустые и бессмысленные философствования впасть.

Важнее вот что: действительно ли лореттское "чудовище" - свободный ларв? Может, приняли горожане за сверхъестественное преступления какого-нибудь убийцы в человеческом обличии? Бывают и такие "ложные тревоги". Бывает, скорее люди в чудовище поверят, чем в то, что им подобный кровавые злодейства творит. А если бы знали они, что на самом-то деле оба эти случая не так уж и рознятся... Но это опять уже философия. А суть в том только, что если взаправду объявился ларв, сумеречный охотник для его уничтожения необходим. Если же человек по безумию или по расчету руки в чужой крови запачкал, охотник в поимке его помочь может, но что с ним дальше делать, как наказывать - это уже судей дело.

А вблизи-то, оказывается, и не такие белые они, стены Лоретта. Местами штукатурка пооблупилась да от плесени вздулась пузырями, а кое-где голуби да другие птицы небесные постарались попортить белизну.

Вот и пристань. Деревянные мостки с лодки на берег - скрипучие, могли бы и понадежнее соорудить. Из караульной будки, что за городскими воротами, выскочил стражник встречать фелуку. Сперва у капитана проверил какие-то бумаги, потом к пассажирам, в очередь выстроившимся, потопал. Теперь пойдет занудство: каждый ему расскажи, кто есть, да откуда, да зачем в город плыть понадобилось, да вещички свои покажи. В Лоретт, говорят, жемчуг, рубины и изумруды кроме как в собственных сережках да кольцах ввозить нельзя, потому что торгуют этими камнями только купцы, специальное разрешение имеющие. И еще, вроде, на какие-то другие товары запреты есть.

Стражник Ярле с первого взгляда не понравился - толстоватый, брюзглый тип с неопрятной, колом торчащей бороденкой. Но бороденка-то ерунда, очищать ее от обеденных крошек или нет - его дело личное, тут вреда никому, кроме него самого, нет. А вот то, что по пятам за стражником плывет-тянется - это уже похуже. Гораздо хуже. Свинцового оттенка облако, очертания фигуры с головой, руками и ногами - а может, лапами - почти приобретшее. И "пуповина", что это "облако" со стражником соединяет, истончается уже. Пока еще уходит точнехонько в спину этому грязнобородому, на уровне поясницы, в самый позвоночник. Пока. Но в недалеком будущем может и оборваться, и появится еще один вполне себе свободный ларв. И опять лореттцам помощь сумеречного охотника понадобится... Не слишком ли часто, для одного-то города? Впрочем, есть шанс, что не оборвется связь, благополучно стражник свою тень за собой до конца жизни протаскает. И потом, после... конца жизни - тоже не оборвется, и растворится тень без следа. Все-таки довольно редко освобождаются они. Если бы не редко - где бы столько охотников напастись?

Ну а с грязнобородым все ясно и ничто не удивительно. В Лоретте в стражу не как в некоторых других городах идут, не по повинности, все молодые мужчины на год, на два. На постоянную работу нанимают стражников. А при таких условиях понятно, кто ими становится: те, кто силу очень уж любят показать, да не просто так, а чтобы им за это ничего не было. В смысле, по закону. Этого как добиться? Правильно, самому представителем закона стать. Никчемные они все сплошь людишки, стража эта наемная. Своих-то силенок собственных маловато, так нате вам: закон - моя сила! И если не по мне что, так кулаком вам по зубам. По закону. Уж кто-кто, а она, Ярла, этих стражников порядочно перевидала и... ну ладно, ну не все никчемные. Большая часть.

А что за ларв у этого грязнобородого? Ярла сосредоточилась внимательнее на парящем вблизи неряхи-стражника свинцовом "облаке". Голодный дух?.. Она, скорее, оборотного зверя ожидала разглядеть. А-а, ну да, это та разновидность голодного, которая алчностью, чрезмерной страстью к наживе порождается. Вот и объяснение, почему грязнобородый стражник не в обычные дозорные, а именно сюда, на заставу, служить пошел. Если все-таки суждено когда-нибудь этому его голодному духу свободу обрести, тощий-претощий и бледный упырь получится. Которые от жадности к деньгам - они всегда такие.

О, да у него за спиной еще одно "облачко" вьется, поменьше, поэтому и не рассмотрела его сразу Ярла. Вот это уже как раз оборотного зверя зародыш. Прямое следствие того, что молодец этот где надо и где не надо силой своей узаконенной пощеголять любит. И не просто пощеголять, а в ход пустить.

Но второе "облако" еще бесформенное совсем. И хорошо, если бы таким осталось. Оно, конечно, когда ларвы свободными становятся, сумеречным охотникам работа, а где работа, там и плата за нее. Но если и правда от этого вот хмыря два ларва, от жадности и от жестокости происходящих, отделятся, то наверняка ведь люди пострадают. Так что лучше уж пусть и работы, и денег меньше будет.

Нудно, долго допрашивал стражник одного купца за другим, потом ремесленников, в коробах с товарами рылся. Привязался к старухе крестьянке - мол, чего тебе, дряхлая, в городе делать, сидела бы дома на печи. Та давай объяснять: едет к дочери, дочь за одним торговцем лореттским замужем, дитя ждет, скоро срок родить. Надо матери с ней рядом быть, помогать, чем получится. Но стражник уперся: подавай бумагу, где все написано про дочь да про мужа ее, как зовут, когда поженились, да еще от лекаря свидетельство, что взаправду дитя ждут. Ярла, глядя на безобразие, заставщиком чинимое, морщилась. "Съездить бы тебе по тощей твоей шее, грязная борода". Да не съездишь. Нельзя.

Пока не сунула старуха стражнику в руку кошель, тот так и упирался. А деньги-то, что в тощем этом кошеле, как накопила - о том она одна только и знает. Единственное, может, колечко или сережки продала, или не доедала, каждую кроху с огорода продавать несла.

"Облако", то, которое уже в форму фигуры переливалось, которое темнее и отчетливее, колыхнулось, рябью пошло. Потенциальный голодный ларв пищу получил, доволен...

Дошла наконец очередь на досмотр и до Ярлы.

- Имя как... - запнулся стражник. И так и сяк смотрит на нее, оценивает. Видит, что без сопровождения, без слуг девица, и одежда простая, да еще и непонятная какая-то, неположенная: штаны, рубаха да кафтан на манер мужских. Украшений, серег-колец, нет. Но пояс под расстегнутым кафтаном дорогой, хороший виден, и сапоги тоже приличные. Расщедрился все-таки, добавил вежливое обращение: - имя как ваше, госпожа?

- Ярла Бирг, дочь Ольмара.

- Что везете?

- Личные вещи только.

Недоверчиво покосился стражник на Ярлин дорожный мешок и на длинный чехол - и то и другое она пока на плечи не вешала, держала в руках - досмотра-то не избежать.

- Покажите.

Ярла развязала чехол. И высунулся оттуда средних размеров лук со спущенной тетивой. Ну а где лук - там и колчан со стрелами. Не дожидаясь приказаний стражника, открыла Ярла и мешок. Тут - нагрудная перевязь с метательными ножами да два кинжала в ножнах. Ну и остальное: сверток с одеждой, да всякие мелочи необходимые - гребень, полотенце, да чуть-чуть еды - и брала-то с собой в полудневное плавание немного, а все равно осталось.

Взгляд стражника метнулся к Ярлиному поясу - разглядеть-угадать, что там под полой кафтана слева, не третий ли кинжал? Под полой - потому что днем-то можно одеждой прикрыть оружие, это на охоте надо, чтобы все - поверх, под руками.

Ну, пусть его пялит глаза стражник. Ярла нарочно так встала, чтобы толком не понял: вроде и заметно что-то, а вроде и ничего.

Из-за Ярлиного плеча студент и другие попутчики, которые еще в очереди оставались, шеи тянули любопытно. Раз в чехле лук, может, и в мешке чего интересное? Всем до всего дело есть.

- Это... по какому же поводу? - кивая на оружие, с некоторым замешательством осведомился стражник.

Ну да, где тут без замешательства обойтись. Как будто не из особо важных да знатных пассажирка - как раз случай свою властишку проявить. Привязаться, денег выкрутить... или еще чего. Но куча оружия-то - это ведь не просто так, что-то да значит... Да еще такого оружия. Не какого-нибудь деревенского умельца поделки, сразу видно, что все хорошим мастером сработано. Ну и как с хозяйкой этого добра себя держать?

Молча достала Ярла из кармана бумагу, которую ей в Фейрен посланцы Лоретта привезли. Письмо от городских старшин, да не простое, а с герцогской печатью. Просьба лореттских правителей, о помощи просьба. Вытаращился грязнобородый стражник. С трудом, поди, верится ему, что взаправду настоящий документ. Но с герцогской печатью не поспоришь.

Правителям-то городским, может, тоже не сильно удобно, что теперь илленийский сумеречный охотник - девица двадцати пяти лет. Сподручнее было бы, если бы сам Ольмар Бирг, а не дочка его. Но деваться некуда: девица, не девица, а ночная тварь уже трех человек на тот свет отправила - тут кого угодно о помощи попросишь, лишь бы от напасти избавил.

Хотели лореттские гонцы, чтобы Ярла с ними тут же и ехала. Но она на своем настоять давно научилась. Оно, дело-то, конечно, срочное, но чуть-чуть времени на сборы нужно. Оружие проверить, Нилане на прощание словцо сказать. Каждый раз ведь переживает старая нянька за свою питомицу. Для нее Ярла до сих пор "кровиночка" да "деточка".

Так что гонцам пришлось письменным обязательством удовольствоваться, которое Ярла на имя лореттских старшин и герцога Хосвейна составила. "Обязуюсь прибыть в город в такой-то срок..." Ну и так далее. Срок, само собой, кратчайший. Уполномоченный посланник в обмен на обязательство задаток отдал. И понеслись гонцы обратно в Лоретт, лошадей на фейренском постоялом дворе переменив. А Ярла не слишком впопыхах, но и не затягивая, об угрозе, которая над людскими жизням тяготеет, пока свободный ларв разгуливает жив-здоров, помня, собралась, с Ниланой попрощалась и на следующей же фелуке, что мимо Фейрена в Лоретт шла, отправилась в плавание. Может, и от гонцов-то не так намного отстала.

Письмо, которое Ярла теперь сунула под нос стражнику, в кармане малость поизмялось. Потому грязнобородый сперва и глянул на него небрежно, вскользь. Но как только хорошенько разглядели текст, печати да подписи подслепые глаза, аж подобрался весь: ну, раз такое дело, для города важное, раз высокая просьба, ступайте, ступайте себе, госпожа, не препятствую и даже милости прошу... Чуть не раскланялся.

Про себя-то, наверное, изведется от любопытства - какое такое дело? В письме подробностей-то нет, их гонцы на словах досказали. И оружие Ярлино - самое обычное, не какой-нибудь там колдовской меч, который чудесным огнем горит, так, что помимо прямого назначения вместо светильника использовать можно. У всех видунов-охотников обычное оружие. А если уж некоторым хочется "волшебность" подозревать, так вся она в том заключается, в чьих оружие руках. Да и то не волшебность... Но это не каждому объяснишь. Да не каждому и надо объяснять.

Разве что мешочек с кристаллами-ловцами, в который успел стражник нос сунуть, мог грязнобородого на кое-какие подозрения и догадки навести. А мог и не навести. Ну, то ли стеклышки, то ли недорогой хрусталь, уж точно не алмазы, потому что где же такие алмазы, с крупную монету, взять? Одинакового размера, и обточены одинаково, плоским восьмигранником. Девицы блестяшки и безделушки любят... Но даже если связались в уме стражника эти "блестяшки" с "важным делом" и с кристаллами сумеречных охотников, про которые многие знают, потому как не секрет - то и пусть его.

В ответ на "милости прошу" кивнула Ярла с бесстрастным лицом, мешок и чехол затянула, на плечо закинула и зашагала к воротам.

Еще рубежа белых лореттских стен не пересекла - а уже поглотил ее город, как немногим раньше купцов, что на фелуке плыли, ремесленников и старую крестьянку. Как поглощал всех, кто попадал в него. Окунулась Ярла в портовый шум-суету.

На реке чего только нет: и рыбачьи лодки утлые, убогие, не поймешь, как на воде держатся, ко дну не идут, и богатые, чуть не золоченые, с высокими носами. А вот и большой корабль причаливает, из тех, что в дальние плавания ходят. По Нороле ведь до самой Виеттии, крупного приморского города, доплыть можно, а оттуда и в океан выйти. Наверное, и этот корабль виеттский, торговый. На помощь бородатому неряхе второй стражник спешит - такое судно потруднее, чем лодку, досмотреть, там товаров не в двух коробах.

Другой большой парусник разгружают уже. С корабля носильщики, под тяжестью согнувшись, волокутся, а обратно, владельцами судна подгоняемые, бегом бегут. Шум, гам, кто-то тут же на месте сделки заключает, товар не то сбыть, не то купить пытается, рыбаки свой улов тащат. Человек семь или больше матросов бредут, пьяно шатаясь и горланя песни - поди, из ближайшего кабака. "Дорогу! Дорогу!" - это личная охрана кого-то из богатых горожан своему господину, пожелавшему речную прогулку на закате дня совершить, расчищает путь. Востроглазые воришки тут и там снуют, размалеванные шлюхи в пестрых платьях вышагивают. Погода-то нынешним летом не больно жаркая, а им товар надо демонстрировать, вот и ежатся в своих нарядах с вырезами чуть не до пупа.

За городскими воротами поспокойнее, уже не так шумно и суетно, но тоже народ есть. Не самый большой город Лоретт, но и не маленький.

Люди, люди, обычные люди, как недавние Ярлины попутчики, как тот купец, в котором она тягу к жадной хитрости угадала, как стражник с неопрятной бородой... Люди, в которых "помутнения" недобрых склонностей внутреннему взору видуна заметны. У кого едва-едва, у кого сильнее - явный намек на "темноту", которая в один прекрасный день уже без всяких намеков в проявленного ларва, в свинцовое "облако" на привязи-пуповине, из спины растущей, может превратиться. Большинство - таких, с "намеком на темноту". А некоторые, редкие, уже с теневыми спутниками. У одних эти тени маленькие, почти прозрачные, бесформенные. У других - явственные, в человеческий рост, и очертаниями не то человека, не то зверя напоминают.

И где-то среди всех этих людей, может, есть один, из-за которого она здесь. Который ту самую ночную тварь создал, что троих лореттцев убила. И теперь она, Ярла, должна сделать свою работу, тоже убить - саму эту тварь. Но, скорее всего, бывшего хозяина лореттского ларва уже нет в живых, и умер он недавно, незадолго перед тем, как тварь первое свое нападение совершила. Так бывает чаще всего. Старые, долгоживущие ларвы, годы или десятилетия назад освободившиеся, большая редкость. Если по какой-то причине ларв сразу, едва свободу получив, не начинает охоту на людей, не привлекает к себе внимания и стрел да ножей охотничьих, а уходит куда-нибудь подальше от человеческого жилья, в глухие леса, в горы неприступные, то мало вероятности, что когда-нибудь в город вернется. Но все же совсем и такую возможность исключать нельзя. Без человеческих жертв силы тварей с годами тают. Если вздумает ларв их пополнить, то один ему путь - к людям. Не зря среди видунов рассказы про нескольких древних ларвов ходят, которых не то что десятилетиями, веками истребить не удается. Потому что прячутся надежно, а как силы подрастеряют - поживятся человеком-другим, и снова в свои тайные убежища возвращаются.

Но это все исключения из правил. Чаще по-другому: только освободится ларв да малость окрепнет, тут же и пойдет людскую кровь проливать, и остановиться не может. Тем себя и выдает.

"А не страшно тебе, когда их, ларвов-то, видишь?" Вопрос из прошлого. Лет пятнадцать назад или больше задал его Ярле Риттон Нир, отцов товарищ, в фейренском доме Ольмара гостивший. Надежный человек - других видуны в свою тайну не посвящают. Но стало вот любопытно ему... Со слов Ольмара знал, каковы все эти "помутнения" да темные "облака", за людьми волочащиеся. Но самого-то Ольмара, конечно, не спрашивал, страшно ему или нет. Мужчинам бояться, а тем более сознаваться в своем страхе не пристало. Но Ярла-то девчонка, ребенок, а детям во сне присниться неведомое что, уже испугались да заплакали.

Ну и разъяснила Ярла отцову другу, что да как. Это для него, Риттона, ларвы - неведомое. А для видунов - с детства привычное. С младенчества. Сколько себя помнят, столько и видят ее, темную людскую суть. Привыкают значение ее понимать. Но понимание это не страхом, не отвращением вызвано. Младенцы страшное да неприятное вообще по-своему как-то истолковывают. В самом раннем детстве кто червяков да жуков без страха и отвращения в руки не брал? Ну а как повзрослеешь, все эти насекомые создания противными казаться начинают. Так и тут: взрослеешь, понимаешь с годами, что в ларвах, силы понабравшихся, но связанных еще с хозяином, приятного мало. А уж в свободных тем более. Но не настолько все это страшно, чтобы в истерику впадать. Потому что привычно. Потому что - жизнь каждодневная. Ну, свободные-то ларвы, может, не совсем каждодневная, но и в них необычного нет ничего. Опасное, смертельно опасное даже - есть, а необычного нет.

Больше не стал Риттон ни о чем спрашивать. Про то, например, как это - жить, людей, считай, насквозь видя, всю их потаенную сущность, все помыслы, в которых они, бывает, и самим себе признаться не хотят. Страшно? Или наоборот - удобно? Привычно...

Риттон не спросил, Ярла не рассказала. А могла бы порассказать еще, как отец ее с пеленок учил своего видуньего дара посторонним ни единым намеком не выдавать. Объяснял, что другие люди почти все ларвов не видят и не подозревают об их существовании.

- Так надо им всем растолковать, что к чему, - заявляла Ярла, - они тогда сразу и перестанут думать плохо и делать.

Ольмар только улыбался в бороду, но грустной улыбкой.

Потом-то Ярла больше стала понимать и про людей, и про жизнь. Не все - друзья и доброжелатели, как Нилана или Риттон. Далеко не все. Поэтому для большинства видуны - просто охотники, которые даром разглядеть ночную тварь, когда она для обычных людей невидима, владеют. Ну и еще драться умеют хорошо и кое-какую магию знают особую. Эту тайну, тайну ремесла, уважают, как тайну фарфоровых дел мастеров да стекольщиков, изысканные вещицы выделывающих, или аптекарей, что чудодейственные пилюли от всех болезней готовят и омолаживающие притирания для богатых дам. Но о другой тайне, помимо этой, профессиональной, ни слова никому кроме тех, в ком как в себе уверен. О самом существовании этой тайны - ни слова. Ночные твари, демоны, порождения тьмы... порождения зла. Никто, кроме видунов и самых близких их соратников не знает и не узнает вовек, откуда на самом деле все эти исчадия берутся. Потому что многим, слишком многим ответ на этот вопрос может не понравиться.

Словно в подтверждение этих мыслей дорогу Ярле перешел человек в рясе двухбережника.

Никто не должен знать, двухбережники в первую очередь.

Какова истинная сущность скрытности видунов - притворство, хитрость? Или самозащита, необходимая, чтобы выживать в мире, таком, какой он есть? Слишком тонкой бывает грань между тем и другим... А за ней, за гранью, по ту ее сторону, где хитрость лживая - все то же: "мутные" помыслы, преддверие темноты.

День переставал быть днем, становился вечером. Сегодня в советный дом к городским старшинам идти поздно. Надо подходящий постоялый двор отыскать, не сильно дорогой, но приличный. Денег у Ярлы, особенно с учетом задатка, гонцами привезенного, хватило бы и на гостиницу подороже, но зачем? Роскоши ей не нужно, не так воспитана.

Нанять повозку, да у кучера совета спросить? Они всегда знают, в какой гостинице какие цены да условия. Но нет, пожалуй, лучше пешком пройтись да самой поискать, заодно и осмотреться, освоиться.

Ярла миновала рыбачий квартал, улицу купеческих подворий - в них не стоит соваться, здесь только купцов и принимают. Дальше городские трущобы начались, где на мало-мальски приемлемое жилье рассчитывать нечего. Тут самые неудачливые мастеровые ютятся, да тот люд, который к тем, кто побогаче, нанимается в услужение. Да те же воришки, что в порту и на рынках промышляют. Да еще нищие. Эти свой кусок добывают в других местах, где богатые господа гуляют, где у них можно попросить. А ночевать сюда возвращаются.

Дошла до сейманскиого квартала. Это во многих городах как пограничье между мирами, между миром бедности с одной стороны и зажиточности, а то и роскоши - с другой. Потому что есть среди сейманов и совсем голодранцы, а есть и такие, что в золоте да в бархате щеголяют, и ездят на дорогих породистых лошадях. Но роскошь у них другая, чем у знатных, наполовину в пыли. Сейманка, что в золотых ожерельях в три ряда, вполне может по улице босиком пройтись. Непостоянная роскошь, переменчивая: сегодня у тебя все и денег куча, а завтра отвернулось счастье - и нет ничего. Поэтому сейманское богатство - без чванства, без высокомерия.

А больше, чем удачливых барышников, среди сейманов всяких актеров-комедиантов, жонглеров да певцов. Эти ходят выступать на площадях, перед богатыми домами, после представления собирают медяки, реже - золотые монеты, что бросают им. Еще много гадателей, к которым, бывает, и из знати кое-кто наведывается судьбу узнать. И карточных шулеров много, и знахарок да ворожей - в общем, кого только нет.

За сейманским кварталом начались побогаче улицы, почище малость да поприличнее. Здесь уже не такая публика разношерстная да двусмысленная. Больше - степенные горожане, бородатые домохозяева, дородные матери семейств, которые на рынок сами ходят, но в сопровождении служанки, и она покупки за ними тащит.

Тут не бедняцкие лачуги, а дома в один-два этажа. Опрятные дворики, садики с цветами. Вьюны по заборам ползут. Если гостиница попадется - она уже не для иногородних купцов будет, для разных других приезжих.

Вот вывеска: "Постоялый двор "Золотой карась". Буквы простые, никаких особых пририсовочек да значков, которые вроде как для украшения, но посвященные знают, что не в украшении дело. Одна завитушка тайный дом свиданий означает, другая - воровской притон. Ярла в этот "язык вывесок" давно посвящена. "Золотой карась" по всем признакам - заведение пристойное и неплохое. По меркам середнячковских кварталов, конечно.

На первом этаже столовая просторная, но темноватая. В кованых светильниках под потолком только половина свечей горит. Экономят хозяева. Но чисто, и кормят, наверное, неплохо. Не гарью пахнет, а едой. Можно поужинать. Да и комнату снять.

Обстановка чем-то на тот постоялый двор в Шенгире похожа, как бишь его... Да, еще бы ей удачу в Лоретте такую же, как в Шенгире.

Приехала Ярла в Шенгир за таким же вот делом, как в Лоретт, только не городские старшины наняли ее, а один вельможа, который очень уж за свою жизнь опасался. Прямо возле его особняка одно за другим два убийства произошли - садовника убили и конюха. Приехала, зашла на постоялый двор - да, какая-то "Черепаха", не то серая, не то еще какая, вот как назывался. Расположилась поужинать. И нате вам: через два стола сидит тип долговязый, шляпу истрепанную надвинул на самые глаза. То есть, это остальные все его видят так, в том числе и собеседник его, которому он в рюмку водки все подливает и подливает. А Ярла другое разглядела: рябь плывет лицу, что под шляпой, в тени. Такие волны - где глаза, где нос, рот - не разобрать. Смотрела и сама себе не верила: бывает разве такая удача, чтобы охотник в первую же попавшуюся дверь вошел и точнехонько на свою добычу наткнулся?

Тут же отвела глаза. Нельзя, чтобы этот, в шляпе, заметил, как она на него таращится, да неладное заподозрил. Вот оно еще для чего нужно, умение виду не показать, что и в ком видишь, умение каждый свой взгляд контролировать. Свободный ларв когда хочет, чтобы видели его, когда страха человеческого, пищи своей жаждет - чудовищем показывается. А когда скрывается - людской облик принимает или невидимый. И тогда для всех он или невидимка, или обычный себе человек. Для всех, кроме видунов. Чары невидимости им не помеха, а в поддельном "человеке" такая вот волнистая рябь сразу в глаза бросается. И тут уж никак нельзя, чтобы "человек" или невидимка на себе пристальный взгляд поймали. Спугнуть можно. Тут сделай вид, что как все, не замечаешь ничего. И потихоньку руку в заплечный мешок, один ножик и один кристалл-ловец достать... А другой рукой - кинжал из ножен поясных. Перевязь с метательными ножами Ярла обычно только на охоту надевала, а в "Черепахе" тихо-мирно собиралась поужинать, поэтому из оружия на ней один кинжал-квилон на поясе и был. Один-то всегда при ней. Бросок - молния просверкнула, прочертила в воздухе. Пока летел нож, понял ларв опасность. Дернулся в сторону - да поздно. А следом за ножом еще и кинжал полетел, оба в грудь вонзились, один правее, другой левее.

Удобно сидел ларв. Народу за столами мало, никто его не заслонял. Свободно пролетело оружие.

Народу мало, а переполох все равно вышел. Хозяйка точно курица закудахтала, краснощекая девица в вышитом переднике, которая еду на столы разносила, крик подняла. Охранник-вышибала, у двери дремавший, вскинулся: чего стряслось, пожар, погром?..

А Ярла из-за стола выскочила - и к своему "трофею", который недвижно на полу лежит. Да недолго пролежит... Погибая, истинную свою внешность показал, так всегда бывает с ларвами. Этот - ростом выше человека, руки и ноги длиннющие, худые, словно палки. Лицо безволосое, белое, как бумага, со вваленными щеками, и глаза-впадины. Вместо одежды истлевшее тряпье. Не вампир, не оборотный зверь - призрак-душитель. Вот этот "момент истины" и уловила Ярла, руку с кристаллом перед собой выставила, и облик ларва запечатлелся в "ловце", серебряным всполохом влился внутрь. Потому что надо же нанимателю что-то показать, доказать, то есть, что она, сумеречный охотник, свое дело сделала, деньги отработала честно. А кроме кристалла показать нечего: растаяло тело призрака без следа, только два ножа, большой и маленький, об пол брякнулись.

Ну а если засомневается кто - мол, чары, картинка-обманка в "ловце" - тогда и разбить перед сомневающимся можно кристалл. И опять во всей "красе" и в полный рост убитый ларв явится. Помаячит немного, прежде чем снова исчезнуть. Может, заказчик успеет даже его носком сапога попинать, в честности охотника убедиться. Но обычно не бывает такого недоверия, охотничью добросовестность сомнениям не подвергают. И после, когда вознаграждение получено, охотники где-нибудь в пустынном месте, где никого поблизости нет, кристаллы разбивают. Потому что не коллекцию же из них собирать.

За считанные мгновения, пока Ярла с кристаллом разбиралась, а призрак таял, вокруг вместо "мало народу" уже толпа собралась, и всё визги, да крики, да возгласы. Поспешила она через людское сборище пробиться, перебраться на другой постоялый двор. На следующий день к заказчику своему пошла. Порасспросила его насчет погибших людей. Гонец-то, которого вельможа к Ярле с просьбой посылал, все о "таинственных смертях" твердил - непонятно, отчего погибли люди. А вельможа припомнил теперь: да, вроде, были на лицах какие-то следы... но не на шеях, как от пальцев или от удавки. И все-таки подтверждение: точно, призрака работа. Что не на шеях - так ларв, он ведь не палач с веревкой. И руками за горло ему жертву хватать не обязательно. Тело у него - не как человеческое, и форму может менять. Возьмет, к примеру, призрак да и превратится в текучий липкий сгусток, залепит человеку рот и нос - вот вам и все.

Так и съездила Ярла в Шенгир: вечером приехала, на следующий день в обед уже в обратную дорогу собралась.

Но то - Шенгир, а здесь Лоретт. Дважды в жизни не случается такого везения. Так что в "Золотом карасе" Ярла для начала ужин заказала - картофельный пирог и печеные яблоки, а потом комнату спросила для себя.

Хозяин с хозяйкой, представившиеся господином и госпожой Тиверо, поначалу недоверчиво на новую постоялицу поглядывали. Но Ярла к такому давно привычная. Старая песня: пытаются господа Тиверо понять, кто она такая да как относиться к ней. Если из знатных - где же толпа служанок да приживалок, которая ее сопровождать должна, любимых собачек, обезьянок, клетки с попугаями за ней попятам носить? Да и не того уровня "Золотой карась" гостиница, чтобы высокородные останавливались. Ну а если из простых девица - так ей много уважения ни к чему...

Но Ярла прекрасно знала, чем лучше всего такие вот сомнения развеять. Да и слабость хозяев к звонкой монете с первого взгляда угадала. Не просто слабость, а болезненную, "мутноватую". Поев, подошла к стойке, за которой хозяйка управлялась, мелькнула золотыми монетами:

- За ужин сразу расплатиться, или потом, в общий счет внесете?

От цепких глаз госпожи Тиверо маневр не ускользнул. Заулыбалась. Опасливо слегка - потому что очень уж странная постоялица - но все-таки заулыбалась.

- А как вам удобнее...

- Давайте за этот ужин сразу, а все остальное уже в счет.

Это то же самое, как если бы сказать: "Да не трусьте так, не подозревайте обмана - деньги есть". Только в вежливой форме. А в подтверждение слов - одну монету на стойку. Улыбка госпожи Тиверо тут же шире и увереннее сделалась.

Чужими слабостями пользоваться - конечно, хорошего мало. Но где же идеальных-то людей найти, с которыми прямо да открыто держаться можно, и которые с тобой так же будут? Днем с огнем таких не найдешь. Вот и приходится подстраиваться, подлаживаться. Противно - а приходится. Да еще мысленно себя одергивать: не суди, не тебе судить. Люди - они люди и есть, нельзя от них слишком многого требовать, и злиться из-за того, что требованиям твоим не соответствуют, нельзя. Так Ярлу отец учил. Так она и старается рассуждать, но трудно бывает порой... Рвется на волю из "повзрослевшей" души девчонка, которая больше всего на свете хочет, чтобы все "думать и делать плохо" перестали.

- Саулина! Эй, Саулина! - это госпожа Тиверо на весь "Золотой карась" крикнула.

Явилась на зов служанка, рыжая лупоглазая девчонка. Хозяйка распорядилась:

- Приготовь комнату, застели постель, чтобы как следует все... - с масляной улыбкой глянула госпожа Тиверо на Ярлу. Видимо, это означало, что если не "как следует" будет, с прислуги можно три шкуры драть. Потом, без улыбки уже, опять на Саулину взгляд перевела: - Побыстрее шевелись, а после обратно на кухню марш, за окороком следить. Смотри не спали.

Саулина, похоже, и без напоминаний знала, что если окорок подгорит, ей несдобровать, и мигом унеслась на второй этаж. Одна она у них и за горничную, и за стряпуху, что ли?..

- Бестолковая дуреха, - кивая вслед девочке, сказала хозяйка.

Это на случай, чтобы было на кого свалить, если постоялице не понравится что? Но тут госпожа Тиверо просчиталась: Ярле сам этот нечестный прием не понравился. Когда немного спустя запыхавшаяся Саулина появилась в столовой и выдохнула: "Все готово, госпожа!", Ярла, не мешкая, за ней наверх поспешила. А как только та показала, которая комната приготовлена, сразу отпустила девочку. Не хотелось ее подводить, хозяйкин гнев из-за горелого окорока навлекать на ее голову. Свои вещи Ярла и сама разберет, не так их много, чтобы помощь требовалась.

Комната оказалась неплохая, просторная, на постели чистое белье, для умывания - кувшин и таз, горячая вода в ведре. А вот это поторопилась Саулина... Потом, позже, придется ее еще раз воды нагреть попросить. Сейчас мыться да ложиться спать рано. Сегодня еще прогулка предстоит... Пускай удивляются хозяева, чего это постоялица, которую уже в приличные записали, на ночь глядя из дома пойдет. Может, опять их сомнения начнут одолевать. Еще и одежда неподобающая, штаны да кафтан, тоже не в Ярлину пользу. Ну и пусть их, этих Тиверо, пускай сомневаются. Не о них Ярлины заботы.

На улице зашуршал дождь, как по пути и предвиделось. Ярла подошла к окну, сквозь мокрое стекло посмотрела в сгущающиеся сумерки. Тихая улица городская, мирный вечер... Да только близкая ночь означает, что наступает время ларвов. И время охотников. Нет, ларвы-то, конечно, они и днем не деваются никуда, не рассеиваются туманом и в могилы не возвращаются, байки все это. Но на людей редко-редко при свете дня нападают. Чаще прячутся, да так хорошо, что почти невозможно их найти. А ночью смелеют. Тоже на охоту выбираются. На свою.

Вот теперь самое время руки перебинтовать и перевязь надеть с метательными ножами. И два кинжала, которые до сих пор в дорожном мешке лежали, в дополнение к квилону приладить на пояс. На левый бок рондель, на спину - стилет, рукояткой вправо. А вот лук не стоит сегодня с собой тащить. Сегодня не настоящая охота еще, так, разведка. Фактов мало о деле известно, и охотничье чутье пока молчит - ему, чутью, тоже время нужно на обстоятельства настроиться, только тогда подсказки давать начнет. Чтобы в первую же ночь ларва прикончить, везение подобное шенгирскому нужно. Но на него сильно рассчитывать нечего. Случиться - так хорошо, а нет - своими силами будем справляться. Но горсть кристаллов-ловцов в поясной кошель все-таки надо сыпануть. Мало ли...

Поверх кафтана накинула Ярла плащ - удобный, легкий, под дождем не промокает почти. Этот плащ отец ей из Ронора привез, в Илленийском княжестве таких не делают.

Сопровождаемая недоумевающим взглядом госпожи Тиверо, вышла Ярла из "Карася". Направилась теперь не в сторону порта, а в другую, еще немного город посмотреть. Пару раз у встречных спросила, какая дорога к центру ведет, какая - к окраине. Отметила про себя, что обязательно надо не забыть картой Лоретта разжиться. А то каждый раз не наспрашиваешься, да и удобнее гораздо, когда расположение основных районов да улиц в голове держишь.

Но про центр городской - это назавтра спрашивала. А сегодня ей совсем не туда нужно, а наоборот, к окраине ближе. Ларвы-то, они больше всякие закоулки, трущобы любят. Случается, конечно, что и к богатым домам подбираются, как в том же Шенгире. Но тоже к таким, которые в отдалении от самых шумных улиц выстроены, большими парками окружены.

Ну вот и они опять, закоулки... Это западная часть города получается. Главное, дорогу запомнить хорошо, чтобы потом в "Карася" без лишних расспросов вернуться. Приметные ориентиры привычно отмечает глаз: вон дом с башенкой, на которой флюгер в виде корабля, вон дерево кривое, засохшее, по соседству с зелеными собратьями маячит... Направо свернуть, налево - значит, на обратном пути в другом порядке.

Да, закоулков да пустырей в Лоретте не меньше, чем в любом другом городе. По общепринятому мнению по таким местам ночами бродить опасно. Особенно девице. Ну да... А как не бродить, если ты видунья и сумеречный охотник?

Такие вот моменты и предвидел отец, когда не только драться дочку учил, но и в разных жизненных ситуациях ориентироваться.

"А что это вы, барышня, здесь в такой час? А вас не проводить?.." - разыгрывал Ольмар роль навязчивого кавалера. Ярла соображала, как ответить. "По делам иду", или - домой, или - родные у меня тут, через два дома... Все не то. Не верит "кавалер". "А по-моему вы, барышня ждете, кое-кого, и наверняка именно меня", - и заступает дорогу.

- Ну, что теперь делать будешь? - спрашивает Ольмар.

- Теперь, - теряет Ярла терпение, - ножик в бочину этому козлу воткну.

- Никуда не годится, - качает Ольмар головой. - Мы, вообще-то, людей защищаем, забыла?

- От них же самих, что ли? - супится Ярла. - Ларвы-то...

- Тс-с, - прижимает Ольмар палец к губам. - Об этом мы с тобой в другой раз поговорим.

Но она и сама понимает, что никуда не годится такое решение. Только признавать не хочет.

- Да ты сам как я думаешь...

- Ну-ну, не гадай, что я думаю, а что нет. Помни: любой спор до последнего миром уладить надо стараться. Только уж если совсем не получается, тогда... Но с людьми и тут никаких ножей. Для чего я тебя без оружия драться-то учу? Да и кулаки тоже не больно в дело пускай. Бывает, знаешь, тот, который на тебя напасть хотел да сам получил, возьмет, да на тебя же стражникам нажалуется. Те посмотрят на твои руки: ободраны, в ссадинах, а у жалобщика - морда в кровь и нос на сторону. Ясно: ты, значит, и виновата выходишь. Уж если край как надо какого молодчика успокоить - чисто работай. Коленом в пах, ребром ладони по шее. Вырубился тихо и никаких следов ни на нем, ни на твоих руках. А оружие - это для ларвов только.

Но сегодня к этим навыком не пришлось прибегать. Изредка шнырнет кто по лореттским закоулкам за дождевой завесой, да скроется, вот и все. А чем ближе к городской стене, тем и шныряющих меньше.

С этой стороны, видать, дороги к Лоретту не ведут. Останавливать да проверять некого, не с кого мзду собирать, поэтому ни ворот нет, ни застав. Ни стражников - разве что в крепостных башнях они, но башни одна от другой далеко. А стена-то, башни соединяющая, не такая и высокая... Два с половиной человеческих роста, не больше. И куча здоровая всякого хлама, обломков да сухих веток прямо под ней так удачно навалена... Может, и неспроста - пользуется этим ходом какой-нибудь ушлый люд в темное время, когда все выходы из города закрыты. Ну и она, Ярла, воспользуется.

Взобралась на мусорную гору, пошарила руками по стене - ну точно, чей-то ход: одна выбоина, чтобы зацепиться да подтянуться, другая, повыше - перехватиться, и для ноги опора есть. Вот и верх стены уже, между двумя рядами зубцов - ход для войск. На другой стороне под стену тоже веток накидали, в мирное время не опасаются горожане внешних врагов. На хворост этот смело можно прыгать. А насчет удобных выбоин как, чтобы обратно-то вскарабкаться? Ну да, и они имеются.

Спрыгнула Ярла, отошла подальше от городской стены. А зачем? Здесь-то что искать, кого ловить? Уж точно не ларва. Он при желании из города еще проще, чем она, выберется, без всяких выбоин стену перемахнет, но вряд ли придет ему такое желание. Ночью-то тварей ближе к людям тянет, жертвы себе искать. Эта тяга разрушительная у всех ларвовских разновидностей есть, у одних сильнее, у других послабее немного. Тяга уничтожать, убивать.

Дождь тише стал, не капли уже, а так, морось. Потянуло ветерком. В разрыве туч показался край луны, светлее сделалось. И послышался в ночной тишине едва уловимый вздох - но, конечно, только послышался. Никого вокруг, пусто, до горизонта - поле пшеничное. А у горизонта крошечные темные силуэты домов виднеются, наверное, какая-то деревня. Что если все-таки решит ларв из Лоретта уйти и, например, в эту вот деревню наведаться? Ну, решит - следом за ним пойдем, охотничье дело такое.

А все эти неведомые "вздохи" да шорохи - одна мечта пустая. Вечная мечта видунов со стихийными духами общение наладить. Для большинства всю жизнь так мечтой и остается. Слишком переменчивые они создания, стихийные духи, слишком непонятные для людей... Теперь - непонятные. Стали непонятными после того, как люди себя от их мира отделили. Своими делами и мыслями из одного общего, единого мира сделали два: свой, человеческий, и природный, стихийный.

Отец, правда, рассказывал, что однажды ему водный дух, которого ундином или ундиной называют, советом насчет того, где лучше колодец копать, помог. А сама Ярла несколько раз огненных саламандров и этих же самых ундинов видела. Но мельком, рассмотреть не успевала хорошо. Не любят элементалы людям показываться. Так уж теперь: у них - свой мир, у людей - свой.

Но снова звук... На этот раз - легкое жужжание, как от крыльев насекомого. Да только какие насекомые летают в дождь?

Но нет, не ошибка: четко увидела Ярла в лунном луче, среди дождевых капель, трепещущие стрекозиные крылья. Даже радужные переливы на них как будто разглядела. На мгновение - четко. Но в следующий миг исчезло видение. Улетело... Или действительно исчезло?

И захотелось вдруг чуть не до боли в этом какой-то знак углядеть, от них, от духов первоэлементов... Но тут же прогнала Ярла детскую эту мысль. Конечно, еще прямо от их создателя знак увидь, от их создателя и от всеобщего, послание свыше. Нечего себе глупостями голову забивать... Надо в "Карася" вернуться да завалиться спать. Дело-то лучше будет.

Ярла направилась к куче веток под стеной, нащупала щербины в камнях и стала взбираться. Но раз все-таки оглянулась через плечо. Не вернулось ли это... видение? Но никто не вернулся, и даже луна спряталась, сгустила ночь.

2. Отступник

В библиотеке лореттского братства Священного Знака было пусто. Наконец-то! Лорк последние два дня ждал этого момента, и все никак не удавалось его уловить. Отец библиотекарь вечно здесь, ходит между полок с книгами, поправляет, переставляет, или за своим столом перебирает книжные стопки, переписывает в толстые тетради заглавия и имена авторов. К Лорку библиотекарь относится хорошо, лучше многих других - от этого чувство вины еще сильнее. Но не признаваться же, когда речь о таком проступке идет... Нет, нельзя. Нельзя, чтобы отец библиотекарь заподозрил неладное. Ни он, никто другой. Другие братья тоже бывают тут, особенно из тех старших, которым позволено не только во внешний, но и во внутренний зал входить свободно. Библиотека-то богатейшая, случается, и иногородние сюда за какой-нибудь книгой приезжают.

Но младшим, таким как Лорк, только во внешнем зале можно бывать. Чем Лорк в эти последние дни и пользовался: зайдет, потопчется для виду, как будто ему нужно что, и удалится потихоньку, стараясь лишнего внимания не привлекать. Опять не повезло, полно народу... Локоть плотнее к боку прижимает, чтобы, не приведи судьба, не вывалилась на пол недозволенная, запретная ноша, под рясой упрятанная.

Пока читал эту ношу-то, книгу то есть, чего не передумал: вот задумает отец библиотекарь как раз теперь порядок во внутреннем зале наводить, да и заметит, что пропал такой-то том... Вроде, и мало вероятности, что сходу, вдруг обнаружится пропажа - а все равно страшно. Начнут доискиваться, в кельях шарить, найдут...

Но напрасны оказались страхи. Не всполошился никто, не сделали обыска. И такого же момента, как в прошлый раз, когда эту книжку с полки вытянул, дождался Лорк. Но тогда, в прошлый раз, случайность это была. Он во внешний, всем доступный зал шел, по грамматике одно сочинение взять. И вот - нету в библиотеке никого... Во внутренний-то зал пошел для того, чтобы глянуть, не там ли отец библиотекарь. Не там... Ну и не смог побороть искушения. Приблизился к полкам. И разбежались вдруг и глаза, и мысли. Почему прячут эти книги почти от всех? Почему только редким из старших братьев можно их читать? "Философия слов", "Девять искусств", "Единство противоположного"... Чего такого тайного в этих сочинениях? И потянулась рука - а сердце так и заколотилось в груди. Кажется, на всю жизнь запомнил, как било в тот вечер закатное солнце в большое витражное окно с изображением благого Правобережного мира, как синие, зеленые и золотые лучи сквозь цветное стекло текли, как в них пылинки танцевали... Точно крошечные, с огромного расстояния видимые невесомые духи. Только вот какие? С Правого Берега, или с противоположного?..

И запах тоже в память врезался - книжная пыль, старые страницы из бумаги и пергамента, переплеты из тисненой кожи, позеленевшая медь узорных углов и замков, которыми некоторые сочинения замкнуты. Запах библиотеки. Словно опьянил он... И тянется рука, колотится сердце, и колени от страха дрожат: вот-вот послышатся шаги за спиной, войдет кто-нибудь. Но никто не вошел. И книга в руке...

Там, в библиотеке, не успел Лорк рассмотреть, что схватил. Не достало выдержки спокойно поглядеть да разобраться. Сунул за пазуху и чуть не бегом прочь бросился.

И у себя-то в келье не сразу вынуть решился, все оглядывался, как будто воочию ожидал за плечом левобережного духа увидеть. Теперь уже не крошечного, а в полный рост, такого точно, какими их на поучительных картинках рисуют, со зверской харей, с рогами, косоглазого...

Но не было и духа. Никого не было. Достал Лорк книгу, начал читать. "Ложные философские и религиозные учения, заблудшими народами Востока и Юга измышленные и исповедуемые" - это название. Марвен Путешественник - автор.

Тут уж не задуматься нельзя: почему во внутренний зал поместили эту книгу? Написано ведь: "ложные учения". Чего плохого от того, что братья, даже младшие, как он, Лорк, прочтут и узнают: вот эти вот учения - ложные? Все равно известно всем, что у народов, в пустыне Алнааре и дальше, за ней, живущих, и у тех, которые на Южном континенте - другие верования. Но подсказало внутреннее чутье, в чем тут дело. Уж больно подробно в книжке все эти учения описаны. Не опасаются ли первый и вторые священники, что, вот, прочтут младшие братья и решат, будто эти учения правильные, а ложная - как раз двухбережная вера? Нелепая, смешная даже мысль - но чем иначе объяснить?..

Смешная мысль. Но и страшная. От нее Лорка холод пробрал, и такие угрызения мучать начали, что сейчас же хотел в библиотеку бежать и покаяться в своем грехе. Библиотекарь Скейс - человек добрый... Но следом еще худший страх ворвался в душу: добрый-то добрый, но что если не посмеет такое "покаяние" скрыть, расскажет отцу Воллету? Что будет тогда?..

Так, терзаясь виной, книгу и прочел. Быстро, за две ночи. А дальше - надо на место возвращать. Стал в библиотеку бегать, как только свободное время между учеными занятиями, которые все младшие братья посещать обязаны, да общими молитвами выдастся. Книгу под одеждой таскал, привязанную веревкой и локтем прижатую - того и гляди заметят... Но, к счастью, не очень толстый труд Марвен Путешественник написал, а ряса двухбережного брата свободная, широкая.

И вот - неужели, наконец, нужный момент? Неужели опять никого, и вышел библиотекарь, дверь не заперев, на строгий запрет, братьям внушаемый, понадеясь? Но запрет запретом, а если бы надолго вышел, все равно запер бы. Значит, вот-вот вернется. Как в прошлый раз. В прошлый - едва от дверей библиотеки на несколько шагов отошел Лорк, по лестнице стал спускаться - библиотекарь ему навстречу. Задержался бы Лорк между книжных полок, отец Скейес его там и застал бы... Вот и теперь немедля действовать нужно. Хоть куда книгу сунуть, пусть не на то самое место, где брал - потому что не вспомнить в точности, где. Пускай потом доискиваются, кто переставил. Его, Лорка, вину никто не докажет тогда.

На цыпочках, не дыша, но быстрым шагом прошел Лорк из внешнего зала во внутренний. Дрожащими руками книгу из-под рясы вытащил, стал между другими совать - не лезет, пошире надо освободить место... Бросилось вдруг в глаза название соседнего тома: "Житие святого Ферранонта". Уж не того ли это Ферранонта из Верэры, которого сперва как святого почитали, а потом еретиком сочли и из списков святых вычеркнули? А это житие тогда еще написано, когда он в списках числился? Словно против воли потянулся Лорк к этой книге, сочинения Марвена еще не поставив, и обе на пол полетели. И - шум ли этот помешал, или не в шуме дело, а в том, что умеют некоторые люди беззвучно ступать...

Голос из-за спины. Как гром с ясного неба? Нет, что там гром. Хуже. Хотя негромкий совсем. Но такой резкий, жесткий, железный, стальной голос:

- Лорк?..

Узнал он этот голос. Как не узнать... Узнал, и не страх, не ужас, а высшее, потустороннее чувство какое-то Лорка к месту пригвоздило. Точно молния небесная ударила, от макушки до пяток пронзив, только незримая молния. Так и застыл лицом к полке.

- Лорк, посмотри на меня.

Повернулся. Как же первому священнику обители не подчиниться?

Глаза отца Воллета из-под низко надвинутого капюшона, из тени смотрели без гнева и даже как будто с сожалением.

- Разве тебе не известно, что во внутренний зал библиотеки входить нельзя?

- Известно, отец Воллет... - Лорк сам удивился, как смог это произнести. Как смог произнести хотя бы что-то. Казалось, вмиг пересохший язык прилип к небу и никогда уже не пошевелится.

- Нельзя никому, кроме узкого круга доверенных братьев, которые наверняка могут отличить добро от зла, - продолжал Воллет, как бы не расслышав слов Лорка. - А ты к этому доверенному кругу никак не относишься.

Воллет возвысил голос - не до крика, а до какого-то металлического звона. Он был единственным известным Лорку человеком, которому удавалось говорить вот так. Лорк невольно сделал шаг назад и уперся спиной в книжные полки. Дальше отступать было некуда.

- Таким как ты меньше всего дозволено бывать здесь, - тихо и проникновенно громыхал голос Воллета. Да, именно так - "тихо громыхал". Умел Воллет и "тихо громыхать", и громко, если надо. - Или ты забыл, кто ты есть? - в этой фразе прозвучало неподдельное изумление, которому не поверить было нельзя. Лорк почувствовал, что если раскаяние способно убивать, его оно вот-вот убьет. - Забыл, чей ты сын? Как опозорила себя твоя несчастная заблудшая мать? Неужели ты не в состоянии представить себе, каких душевных мучений стоил мне этот выбор - свершить праведный суд над тобой, сыном духа-искусителя, или проявить милосердие и постараться спасти тебя, очистить твою несчастную душу, придать ей человеческий облик? Я выбрал второе, Лорк. Я выбрал милосердие. И вот уже двадцать лет стараюсь смыть с тебя грех твоей неразумной матери. Двадцать лет пытаюсь внушить тебе смирение и благочестие, вырвать все семена зла из твоей души, чтобы они не дали всходов. И чем ты отвечаешь мне? Я понимаю, в твоей природе зла и коварства больше, чем у любого из нас, но неужели ты не в состоянии проявить ни капли твердости? Неужели совсем не можешь противостоять своим низменным позывам? Неужели ложь, притворство и обман так притягивают тебя? Неужели мои молитвы и мой труд, затраченный на твое воспитание, настолько бесполезны, что в тебе нет ни малейшей стойкости перед искушением?

"Неужели, неужели, неужели..." Слова Воллета подобно множеству раскаленных игл вонзались в ничем не защищенный разум Лорка. Он почувствовал, как по его щекам текут слезы и, словно подкошенный, упал на колени и закрыл ладонями лицо.

- Простите... простите меня, отец Воллет... - все, что смог выдохнуть он, с трудом подавляя душившие его рыдания.

- Встань, - почти бесстрастно приказал Воллет. - Идем.

Пошатнувшись, Лорк поднялся на ноги. Первый священник собрался как будто поддержать его, но тут же отступил назад. "Не думай, что я поступил так, брезгуя оскверниться прикосновением к грешнику, - говорил взгляд его темных глаз. - Я лишь даю тебе возможность бороться самому. Вопреки всему я еще доверяю тебе".

Лорк хотел нагнуться, чтобы подобрать валяющиеся на полу книги, но Воллет сделал отрицательный жест, спорить с которым было нельзя:

- Нет. Не трогай. Не усиливай искушения в них заглянуть. Предоставь иметь с ними дело тем, кто давно научился одерживать верх над своими низкими чувствами.

Первый священник сам поднял книги и убрал на полку. Молодой человек понял, что Воллет при всей своей проницательности ошибся. Он не видел, как Лорк вытаскивал запретное сочинение из-за пазухи, и решил, что тот во внутреннем зале впервые, только прикоснулся к книгам и уронил их. Воллет не знает, что Лорк прочитал том, написанный Марвеном. Сказать ему, открыть все?.. Но Лорк не нашел в себе сил поступить так. Пусть причиной тому еще одно наущение злого левобережного духа - покаяться во всем и до конца он сейчас просто не в состоянии.

Чувства, которых Лорк словно бы лишился полностью, слушая слова Воллета, теперь возвращались к нему. Он с новой силой ощущал книжный запах, пропитавший воздух библиотеки, и видел цветные лучи, преломленные витражом. Сегодня они не такие яркие, как в тот день, когда он забрал книгу, потому что тогда было солнечно, а сегодня небо хмурится - наверное, дождь будет к вечеру.

И еще Лорк заметил вдруг стрекозу, непонятно откуда взявшуюся в библиотеке, летающую под высоким потолком. Прежде Лорк никогда не видел, чтобы стрекозы попадали в комнаты - это ведь не мотыльки, не мухи, не пчелы с комарами. И, в отличие от всех этих насекомых, которые, угодив в плен, тщетно ищут выхода, колотятся об оконные стекла и не замечают открытых дверей, радужная стрекоза, покружив по внутреннему залу, вылетела во внешний, а потом упорхнула дальше, на лестницу. Почему-то Лорк был уверен, что путь к свободе она определила безошибочно. Но тут же он удивился себе - как в такой момент можно о каких-то стрекозах думать?

- Пойдем, - сказал Воллет.

И Лорк покорно поплелся за ним, гадая, что теперь предпримет первый священник. Мысленно он уже приготовился принять любое наказание. Месячный пост на хлебе и воде, ночные бдения в молитвах. Или даже... нет, ну не такое же страшное он совершил преступление, не воровство или... Хотя почему же - не страшное? Кто сказал, что непослушание и нарушение запретов лучше воровства? Так что, может, он и заключения в повинной хижине не избежит. А потом публичное покаяние и - пятьдесят? сто ударов плетью? - как с братом Бъергом и братом Кеоном было...

Во внешнем зале Воллет и Лорк столкнулись с только что вернувшимся библиотекарем, который при взгляде на бесстрастного первого священника и чуть живого, с мокрым от слез лицом Лорка не смог скрыть удивления.

- Это просто испытание для брата Лорка, брат Скейс, - ровным голосом сказал библиотекарю первый священник. - Кстати, будьте внимательнее, не отлучайтесь надолго, не бросайте книги без присмотра.

Больше он не добавил ничего, хотя мог бы. И насчет легкомыслия библиотекаря, и насчет самих книг. Похвально ли стремление Скейса собрать в обители огромную коллекцию самых разных сочинений, это еще вопрос. Разве не достаточно каждому брату для чтения священных текстов учения Двух Берегов? Разве не сказано в них все, что можно и нужно сказать, не заключена единственная и величайшая истина? Как-нибудь надо будет найти время подробно обсудить все это с библиотекарем...

Скейсу в ответ на замечание первого священника не оставалось ничего, кроме как кивнуть:

- Да, отец Воллет.

Но долгим взглядом проводил он двух братьев, юного и старшего. Зачем первый священник все время ужесточает запреты на книги, относит к разряду недозволенных новые и новые сочинения, даже те, которые не запрещает норвейрская Первообитель? Будь его, Скейса, воля, многие книги из внутреннего зала он перенес бы во внешний. Но ему все чаще приходится поступать наоборот. Хотя сам он имеет сан второго священника, спорить с Воллетом невозможно.

А что это за "испытание" для этого мальчика, Лорка? Да, конечно, о его прошлом - точнее, о прошлом его матери - рассказывают страшные вещи, но Воллет к нему слишком уж строг.

Пока первый священник и Лорк спускались по лестнице, Воллет молчал. Эта тишина для Лорка становилась невыносимой. Он почти обрадовался, когда Воллет наконец ее нарушил:

- Лорк, ты думаешь о наказании за свой проступок. Но я сказал, что выбрал путь милосердия, и я с него не сверну. Разве я когда-нибудь поступал с тобой жестоко?

- Н-нет, отец Воллет...

Лорк произнес то, что от него ожидали услышать. Сейчас, чувствуя полную растерянность, он ответил бы так на любой вопрос первого священника.

По коридору первого этажа они направились к выходу из подсобного дома братства. Библиотека находилась в пристроенной к дому башне, в верхнем ее этаже.

- Я рад, что ты это понимаешь. Если я велел тебе поститься сверх положенного, бодрствовать ночами, читая молитвы, то делал это только для твоего блага. Для того чтобы смирить злое начало, которое живет в тебе. Я рад, что ты понимаешь все правильно, - повторил Воллет. - Но сегодня я поступлю милосерднее, чем прежде. Я хочу смирить злого духа не чувством вины, но чувством ответственности, которое укрепит светлую сторону твоей души. Вопреки всему я верю, что эта светлая сторона есть в тебе, Лорк. Сегодня ты пойдешь к отступнику Талвеону Эйрскому, чтобы попытаться увещевать его и спасти его грешную душу от вечной погибели. Ты будешь посланником двухбережного сострадания, слышишь?

- Да, отец Воллет.

- Ты понимаешь, какая это честь?

- Конечно.

Лорк отвечал автоматически, не веря своим ушам. Почему Воллет принял такое решение? Почему вместо того чтобы наказать за проступок, дает это задание, подходящее скорее для старшего брата, чем для младшего, такое, которое действительно можно считать честью? Можно... только на самом деле заранее ясно, что все эти попытки "увещевать и спасти" - без толку. Сколько раз и сам отец Воллет, и вторые священники, и другие братья ходили к отступнику и говорили с ним? Наверное, столько, сколько дней сидит он в городской тюрьме, а сидит он год или около того. И до сих пор никто от него раскаяния и отречения не добился.

Но нельзя думать так. Это неправильные, неблагочестивые мысли. Отец Воллет и в самом деле на него, Лорка, ответственность возлагает, и принять ее надо с благодарностью. Выполнить этот долг так, будто он верит в успех... Тем более что его-то прежде к Талвеону не посылали, чаще всего ходили к отступнику братья постарше и поопытнее. Он, Лорк, наверняка ничего про этого человека из Эйра не знает, только рассказы слышал про ересь да про упорство его. Но это все с чужих слов, заранее судить да выводы делать ни к чему.

Лорк и Воллет вышли во двор. Жизнь обители шла своим чередом. Сейчас было свободное - конечно, относительно свободное время, свободное от общих молитв. Но тратить его полагалось не впустую, а на полезные хозяйственные дела, на беседы с прихожанами или на чтение... на чтение подобающих книг, само собой.

Вон брат Ланс на своем верстаке стругает доски. Он в обители по плотничьему делу, если какую не очень большую работу надо выполнить, один справляется или двух-трех братьев в помощь берет, так что со стороны мастеров нанимать не нужно. А вон брат Отлен, лекарь, спешит, неся в корзине охапку целебной травы. Поздоровался с Воллетом, кивнул и Лорку, те ответил. Скрылся за углом подсобного дома. Там у лекаря устроен дощатый навес, под которым он собранные дикие травы сушит. А в огороде - грядки, на них те растения выращивает, что окрестностях Лоретта не собрать.

Воллет остановился, взглянул Лорку в лицо:

- Ну, ты все понял?

Лорк тоже остановился, вздохнул поглубже, проглотил застрявший в горле комок, рукавом рясы утер лицо: не пристало двухбережному брату как зареванному ребенку по улицам разгуливать.

- Понял, отец Воллет.

- Ну так ступай прямо сейчас в тюрьму. Стражникам передашь, что я тебя прислал. Завтра утром я городским старшинам должен доложить, в каком душевном состоянии находится еретик. Пойдешь со мной, тоже свое слово скажешь, как последний из братьев, кто видел его.

Городская тюрьма - старый замок, двухвековой, может, давности или еще древнее. В то время не как теперь строили, тяжеловесно. Стены толстые-претолстые, из крупных камней сложены, украшений на них никаких. Крыша почти плоская, без шпилей. Окошки маленькие. Ну, в тюрьме-то так и полагается.

Подходя к этому мрачному обиталищу заблудших душ, Лорк попытался себе хоть какое-то подобие важности придать. Ведь тут он, как отец Воллет сказал, двухбережную веру представляет, ответственное дело доверено ему... Пусть в успех дела этого верить невозможно почти, но суть-то не в том, не в успехе, а в старании... Братья всё от них зависящее делают, чтобы душу еретика спасти. Пускай он на своем стоит - но и они рук не опускают, не бросают его на произвол судьбы.

Но как тут себя важным почувствуешь, когда только что такое... Когда там, в библиотеке, перед первым священником стоя, чуть не грешнее этого самого Талвеона Эйрского себя ощущал, грешнее и хуже.

Хуже... хуже... Но что-то в самой глубине души царапается: ну почему всегда так, откуда это вечное чувство вины? Всегда ли было, или кто-то очень постарался, чтобы появилось оно?.. Разве на самом-то деле правда это, разве...

Нет, прочь такие мысли, душу они смущают, путают. Уже почти до тюремных ворот дошел.

Усилием воли напустил на себя Лорк вид в подражание Воллетову: этакое спокойное, бесстрастное благообразие. Ну или подобие такого вида... Надо хотя бы внешне спокойным казаться, если уж настоящего спокойствия, того, что внутри, в душе - в помине нет.

Смиренно, но с достоинством поприветствовал Лорк стражника, который из караульной будки по ту сторону ворот вышел, объяснил, кто он такой и зачем явился. Стражник не удивился, привычный. Ко всем узникам приходят двухбережные братья: покаяние преступника принимать - дело праведное. А уж тех, кто за разные виды отступничества в тюрьму посажен, чаще всего навещают. А этого Талвеона, самого худшего еретика - чуть не каждый день. И бывает, что вот так, особо: один брат десять или больше заключенных обойдет да удалится, а потом другой отдельно к Талвеону Эйрскому является.

Привычный стражник, но это не значит, что даже такого посетителя без обыска пропустит. Извинился, правда:

- Вы уж простите, святой брат...

Но дело свое сделал, похлопал по бокам, по рукам, по ногам, по спине да по груди. Карманы вывернуть велел. У братьев своя работа, а у него своя. Если пренебречь - мало ли, кто под видом двухбережника в тюрьму явится. Может, подельник какого заключенного, побег устроить решил? Некоторых-то братьев в лицо стражник знает, а этого вот, например, молодого, видит в первый раз.

В самой тюрьме другой стражник Лорка встретил, повел. Коридоры полутемные - где-где на стене факел коптящий прилажен. И узкие - но не настолько, чтобы человека, точно посередине идущего, заключенные сквозь решетчатые двери достать могли. Лорк, шагая, смотрел себе под ноги. Почему-то не хотелось видеть ему, сколько там, за этими решетками, народу. Но голоса слышал, иногда даже окрики, смех. Провожатый стражник на все это приказаниями молчать отвечал.

Талвеон, как особо опасный преступник, не на первом этаже, а на втором. Тут камеры не для мелких воришек, не для дебоширов, которые с перепою в драку лезут. За двойными дверями: верхняя сплошь железная, а уж вторая, за ней - решетчатая. Верхнюю-то Лорков провожатый и отпер, отворил. Крикнул:

- Эй, ты просыпайся! Святой брат пришел к тебе.

Кому - только догадываться можно. Но вот завозилось что-то в темной тесноте камеры. Лорк глаза напряг, никак к здешнему полумраку привыкать не желающие. А внутри Талвеоновой камеры даже и не полумрак, а мрак настоящий, окошечко крохотное под самым потолком частой решеткой забрано.

Стражник уйти собрался - о чем посетители с узниками во время свиданий говорят, слушать не полагается. Тем более - когда двухбережники приходят. Преступник, случается, покаяться желает, а это таинство, кающегося да святого брата дело. Но на всякий случай стражник Лорка предупредил:

- Если что, я это, рядом. Вы совсем-то близко к решетке не подходите...

Лорк кивнул. И впервые подумал, что, может, действительно опасное это дело - преступника к покаянию склонять. Хотя и не убийца этот Талвеон Эйрский, не разбойник.

Стражник, впрочем, как и обещал, недалеко ушел, тут же, в коридоре остался, в конце его. А Лорк у Талвеоновой камеры - в середине. Но все-таки почти один на один они - святой брат и отступник.

Дрогнуло вдруг что-то у Лорка в груди, холодом изнутри обдало, оборвалось - отступник... отступник... Промелькнуло мгновенным воспоминанием все только что в библиотеке пережитое. Испугался: вот сейчас заговорить надо, а если не сможет он? Если не послушается голос, слова с языка не пойдут? Да и что говорить-то? Как к еретику обращаться?

- Брат Талвеон...

Увереннее прозвучало, чем рассчитывал. Негромко, но спокойно почти. Но лишь на один момент спокойствие это. А в следующий ударилось что-то о решетку изнутри камеры. Нет, не что-то - кот-то. Талвеон с силой, всей тяжестью навалился на нее. Лорк от неожиданности вздрогнул и назад отшагнул. И улыбку лице узника увидел.

Да, так и разглядел его впервые - с улыбкой на губах. Из мрака камеры неверные отсветы коридорного факела выхватили руки, в перекрестья прутьев вцепившиеся, и лицо. Глаза пронзительные, синие. Только эти глаза, кажется, в первый-то миг и видел Лорк, больше ничего не замечал - ни спутанных прядей волос, ни отросшей по грудь бороды, ни изможденности лица узника. И зловония, исходящего из камеры, не чувствовал. Только взгляд, и еще сила... Удивительная какая-то, как будто на расстоянии ощутимая - но разве возможно это, на расстоянии силу человеческую ощущать?..

"И вот этот человек в тюрьме год просидел? - мелькнуло в мыслях. - Не сломило его заточение, взгляд его не потускнел, и сила эта неизъяснимая..."

Мгновение-другое длилось это, пронизывал насквозь Лорка взглядом узник. Не то с изумлением, не то с насмешкой, не понять.

- Братом называешь... - утверждение? вопрос? Голос хрипловатый, но не дрожащий. - Вот ведь какого прислали сегодня...

И - закончилось. Разжались руки, сполз Талвеон на пол. Теперь понятно уже, что если и не сломила, то измотала его тюрьма.

Лорк, не желая почему-то сверху вниз смотреть на этого человека, уселся, поджав ноги, не думая, подобает ему это или нет.

- Не хотите ли покаяться в своих грехах, брат Талвеон? Творец мира не отвергнет искреннее покаяние...

Словно не слушая или не слыша, Талвеон сквозь решетку опять уставился на Лорка. Будто тот не на расстоянии какого-то шага сидел, а очень далеко, и узник пытался черты его лица рассмотреть - так вглядывался пристально. От постоянной темноты, что ли, зрение у него испортилось?

- Ну надо же, бывают еще такие...

Снова улыбнулся Талвеон. Но не так, как вначале, изломанно и почти зло, а едва уловимо, с оттенком странной мечтательной нежности. Теперь Лорк ясно видел, что человек этот моложе, чем он думал о нем. Если и больше трех десятков лет ему, то не намного больше. Только движения какие-то у него скованные, неуверенные, не как у молодого. Ну, тут и будут скованные, когда в такой клетушке сидишь безвылазно.

На ответ Лорк уже не надеялся. Если и заговорит этот Талвеон, то уж точно не о покаянии. Не гордиться брату Лорку тем, что вот, сидел еретик год в тюрьме и ни перед кем из двухбережников от своих ложных взглядов не отрекался, а перед ним, Лорком, взял да и произнес отречение. Может, Талвеон и не слышит толком, и не понимает, что говорят ему, помешался в заточении... Но как же тогда этот его взгляд? Не смотрят так умалишенные...

- Мне, мальчик, как всем, есть, в чем каяться, да только не в том, в чем ты думаешь.

Неожиданно прозвучали эти слова. И не понять, что неожиданнее - ясность их и связность, или обращение это - "мальчик"... Лорк не нашелся, что ответить. А Талвеон угадал:

- Тебе и не надо говорить ничего. Ты вот пришел и веру мне вернул, помог... За это и я тебе помогу.

- Какую веру? - понимая, что говорит не то, что нужно, спросил Лорк.

- А в людей веру... Он тебя сыном злого духа называет? Говорит, твоя мать, грешница, свое тело демону придала? Не верь. Неправда это.

Такие речи Лорка совсем уж потрясли. Во рту у него мгновенно так же сильно пересохло, как в тот момент, когда Воллет его с книгами застал. Опять подумал он, язык не повернется вопрос задать. Но повернулся:

- А вы откуда знаете?

- Что знаю? Что неправда?

- Что меня называют так... и что неправда тоже.

- Про то, что называют, мне... друг один сказал.

Тут Талвеон пристально, с улыбочкой, уж точно полубезумной, уставился Лорку за плечо, как будто этот его "друг" неведомый там стоял. Поддался Лорк, оглянулся. И конечно, не увидел никого. Видно, правду говорят, что этот Талвеон людей обольщал, увлекал своей ересью. Не обмануло Лорка первое впечатление: есть в нем необыкновенная эта сила, для которой названия не подберешь... Но сумасшедший он. Точно, сумасшедший.

А про Воллета-то правильно угадал... Так вот и доказательство: с нечистой силой знается. Злые духи ему подсказки дают - но они его и с ума свели.

Талвеон молча смотрел на Лорка через решетку. И другой это был взгляд уже, не острый, не пронзительный, но и не мечтательно-задумчивый, а такой понимающий, как если бы свободно узник в душе своего "исповедника" читал, насквозь все его противоречивые чувства и мысли видел. А у Лорка аж губы дрожали - так спросить хотелось... о чем? Обо всем и сразу, тысяча вопросов. Едва сдерживался, твердил себе, что нельзя с этим человеком разговоры разводить. С такой-то силой, которая сквозь жалкий, неприглядный вид прорывается, что ему стоит любого своими речами увлечь?..

Вдруг вздрогнул Лорк: что за звук, вроде, пищит кто-то потихоньку? Тьфу ты, и правда, пищит, а он так дернулся, словно дикий зверь над ухом зарычал. Поведешься с сумасшедшим - сам разум растеряешь. Но что там, в камере, на полу? Глаза уже к темноте малость попривыкли, точно различают что-то... Маленький серый комочек катится, остановился возле самой Талвеоновой руки, которой узник на пол оперся. Да это ведь мышь! Вот дела - вредителя, которого в каждом доме прибить норовят, приручил Талвеон.

Тычется мышь носом узнику в ладонь, пищит требовательно.

- Вечером приходи, - сказал Талвеон. - Мне хлеба принесут, дам крошек тебе.

Зверек звука голоса не испугался, покрутился еще около ладони и в угол камеры, обратно в свою нору пополз. Так это забавно получилось, как будто понял, что, вот, сейчас нечем поживиться, надо ужина дождаться. Невольно улыбнулся Лорк. Но слова Талвеона тут же к другому, к серьезному его вернули:

- То, что ты к книгам, к знаниям тянешься - это не плохо, а хорошо. А вот запреты - это да, плохо... А про злого-то духа правда или нет - если мне не веришь, у того спроси, кто у тебя больше доверия вызовет.

Снова не то холод в груди, не то жар. Ну и пусть, пусть необычная сила у этого человека есть, но не похож он все-таки на злодея-еретика, души сетями лжи уловляющего. А сомнения да опасения ему, Лорку, страх внушает, страх и трусость позорная. Талвеон по-доброму говорит, не плохой он человек, не злой. Но тогда за что же в тюрьму посажен? Получается, не должен он тут быть... Нет, невыносимы все эти мысли. Нельзя рядом с ним дольше оставаться, прочь отсюда, прочь.

- Прощайте... брат, - вскочил Лорк и чуть не бегом по коридору к зевающему стражнику бросился, аж полы рясы повыше подобрал, чтобы не путались в ногах.

3. Встреча

Проснулась Ярла рано. Давно приучила себя: когда работаешь, долго по утрам разлеживаться нельзя. Даже если предыдущую ночь на охоте провела. Ну а если нет - так тем более. Если действительно появился в городе свободный ларв, речь о человеческих жизнях идет. Чем быстрее действовать начнешь, тем лучше. С другой стороны, совсем уж затемно вставать смысла нет - сегодня первым делом надо в советный дом зайти. А городские старшины не из тех, кто свою работу раньше положенного времени начинают.

Звать Саулину и требовать горячей воды Ярла не стала. Утром и холодной можно обойтись, со вчерашнего дня в кувшине как раз на умывание осталось. Теперь расчесаться, косу заплести, одеться - штаны, рубаха, сапоги. Готово. Никогда у Ярлы в голове не укладывалось, как это на утренний туалет час потратить можно. А ведь у знатных дам так испокон веку заведено. Ну да у них, у дам, больше никаких занятий нет - так пусть хоть прическу тебе горничная строит в семь этажей, лицо, как картинку, раскрашивает. А то со скуки можно помереть. Да еще другое развлечение у них - балы по вечерам...

У них - балы, у сумеречных охотников - тренировки. Открыла Ярла дверь в коридор, уцепилась пальцами за верхний косяк и подтянулась несколько раз. Много-то времени сейчас не потратишь на упражнения, но чуть-чуть хотя бы размяться надо, чтобы в форме быть.

Напротив Ярлиной комнаты дверь была закрыта, и соседние, по сторонам, тоже. Да если бы и открыты - ей-то не все равно? Пускай, если кому делать больше нечего, смотрят. Но смотрели не из дверей. Конопатая Саулина по коридору пробегала, да остановилась, как вкопанная, вытаращилась во все глаза. Ярла виду не подала, что замечает ее, свое дело закончила. Последний раз уже зубы сжав и зарычав тихонько поднялась наверх - тяжело, и держаться на узкой планке косяка трудно. Потом отпустила руки и только теперь на девчонку посмотрела. А та все стоит с раскрытым ртом.

- Ну, ты чего? Муха влетит.

Опомнилась Саулина:

- Ой, извините! - и хотела бежать, тащить дальше корзину с картошкой, которая в руках у нее.

Но Ярла девчонку остановила:

- Да погоди ты, я же тебя гоню.

- А я думала, рассердитесь, что гляжу, - простодушно протянула Саулина.

Вот уж действительно, простодушный человек, и такая в ней светлота... "Светлота" - это у видунов слово такое. Когда в человеке недобрых "помутнений" не видно, и даже наоборот, доброе чувствуется, говорят, что в нем "светлота" есть. Как и "помутнения", не обычным зрением видишь ее, ощущаешь только. Как если к свету с закрытыми глазами повернуться: увидеть - не увидишь, но различишь.

У двухбережников вот другие слова имеются - "святая", "святой". Вроде, похоже. Но уж конечно, такую девчонку не назвали бы они "святой". Во всяком случае, пока она какого-нибудь дела "во имя веры" не совершила. Говорят, когда начало зарождаться учение Двух Берегов, чего только "во имя веры" не творили новообращенные. Скажет, например, человек: "Вот, я верю, и в доказательство этого руку в огонь положу". Скажет, да и сделает. А то и полностью в огонь пойдет... Как святой Лорк Норвейрский, к примеру. А если ничего подобного за человеком не числится, то не станут его святым величать. Особенно какую-то девчонку с корзинкой картошки.

- Да чего сердиться? Жалко, что ли. Тебя Саулина звать?

- Ага, - кивнула, качнула рыжими косичками.

- А меня Ярла.

- А вы, госпожа Я...

- Да без "госпожи", - перебила Ярла.

"Госпожой" пускай стражники зовут да хозяева постоялых дворов, да чиновники разные. Перед ними чаще всего и надо себя как высокородная держать - такие уж люди, больно много смысла придают общественному положению. А кто иначе - с теми не нужно "госпожи". Потому что по отцовской-то линии Ярла на такое обращение права не больше имеет, чем эта вот Саулина. Не знатный род Бирги. Только что не как все, видуны. Поэтому-то многие собеседники, которые про это знают, и добавляют лишний раз "госпожу". На всякий случай.

Саулина свои круглые серо-голубые глаза еще сильнее округлила:

- А-а... ладно. А как же вы это вот так умеете?..

Понятно, подтягивания имеет в виду.

- Училась, вот и умею.

Вспомнилось Ярле мимоходом, как в детстве отец ее подтягиваться учил. Самое сложное было. Все остальное делала - присядет хоть сотню раз, из лежачего положения туловище столько же раз поднимет, чтобы живот крепкий был. Но схватится за перекладину - и ни в какую тощие девчачьи руки сгибаться не желают, чтобы кверху тело подтянуть, тоже тощее, но в висячем положении тяжелое неимоверно. Долго не желали. А отец не отставал: пытайся, как получается, плечи, спину напрягай, тянись. И научилась все-таки Ярла трудному делу. Охотнику без этого никак: мало ли, куда лезть придется, за какой край цепляться да подтягиваться. Навык необходимый.

Подумала-подумала Саулина, да и вздохнула:

- Вот бы мне так...

Попробовать Ярла не предложила, ясно ведь, что сходу не получится. Саулина хотя и много трудится, и руки, наверное, у нее не совсем слабые, но этому упражнению если девчонка нарочно учиться не будет - не выполнит. Да еще не на перекладине, а за дверной косяк цепляясь - тут и пальцы сильные нужны. Но Саулина на верх двери смотрела так завороженно, точно на диковинку, что ясно: останется одна, подтянуться попробует обязательно. Может, даже упражняться начнет, если время выкроит. Но это вряд ли: уж больно много работы на нее хозяева Тиверо навалили.

"А здорово было бы девчонку поучить", - подумалось Ярле. Жаль, не до этого сейчас. А потом... потом она, Ярла, домой вернется, а Саулина здесь останется.

- Комната твоя где? - из праздного любопытства поинтересовалась Ярла.

- На чердаке.

Ну да. Небось, каморка какая-нибудь.

- Ты в служанки-то почему нанялась? Родители небогато живут?

- Да я сирота. А хозяевам здешним родней прихожусь. Кормят они меня.

- А платить не платят за работу?

- Бывает, дают денежку...

Понятно все с этими хозяевами. Удобно устроились. Экономно. Не зря и в госпоже Тиверо, и в супруге ее Ярла алчные "потемнения" разглядела.

- Ой, - спохватилась Саулина, - пойду, картошку чистить надо.

- Одна ты, что ли, тут за всю прислугу?

- Нет, одна-то не управилась бы. Конюх есть, он же и садовник. Белье прачкам отдаем стирать. А тетушка Тиверо за повариху... - последние слова не очень уверенно прозвучали. Помолчала Саулина и добавила: Ну как - за повариху... указывает, чего на обед приготовить, чего на ужин, какие продукты класть, а я уж стряпаю. Еще комнаты убираю.

- А садовник? Тоже тебе "указывает"?

- А как же! Сегодня одну грядку полить нужно, а другую - прополоть. А завтра наоборот

"Повезло тебе, добрые у тебя тетушка с дядюшкой", - невесело усмехнулась про себя Ярла, в след Саулине, дальше со своей картошкой заторопившейся, глядя.

Ну, у нее свое, а у Ярлы свое. Пробежаться надо бы, хотя бы недолго, для бодрости.

В рубахе и штанах, кафтана не накидывая, спустилась Ярла в столовую, а оттуда на улицу вышла. Обследовала двор вокруг "Карася". Ничего, подойдет, как раз кружок сделать можно. Позади дома, правда, грядки со всякой съедобной зеленью устроены, те самые, которые Саулина по указке садовника пропалывает да поливает. Ну еще бы без приусадебного хозяйства обошлись Тиверо: так ведь денег на покупку продуктов для постояльцев меньше уходит. Вон морковная ботва топорщится метелками, капуста кочаны сворачивает, лук жухлый - не на перья, на луковицы. Но тропка есть, мимо всех этих посадок, их не затоптавши, пробежать можно. Ну и побежала Ярла.

Другие постояльцы, кто проснулся уже, удивленно из окон выглядывали: чего это девка, как сумасшедшая, носится? А Ярла знай себе нарезает круги. Пробежаться - оно самое милое дело. Тут тебе и ноги упражняешь, и сердце с легкими.

А как положенное время отбегала, в столовую вернулась. Из рукомойника, что возле двери в закутке приделан, побрызгала в лицо водой, и обратно к себе в комнату поднялась. Вечное неудобство бега: времени чуть потратишь, а рубаху на чистую меняй. Переоделась, ношеное белье отложила. Надо будет Саулину попросить, чтобы вместе с другим прачкам снесла.

Теперь снова вниз, в столовую - позавтракать. Пшеничная каша с маслом, кусок сыра и все те же любимые илленийцами печеные яблоки. То есть, не те же, что вчера, свежие. И отвар яблочный - запить. Хорошо.

Где-то - на главной городской площади, наверное - часы пробили половину третьего дневного часа. Можно и в советный дом отправляться.

Советный дом, как знала Ярла от гонцов, на этой самой площади, где, по ее предположению, били часы, и находился. Называлась площадь почему-то Букетной - не иначе, много цветочниц там свой красивый, но недолговечный товар сбывают. Дорогу к площади подсказал первый же прохожий. Идти оказалось недалеко.

Над одним из зданий, обступивших Букетную площадь, высилась, оправдывая догадку, островерхая башня с часами. Нетрудно понять, что это и есть лореттский советный дом. Но что-то больно уж на стенах его вычурных узоров налепили, как будто там не старшины заседают, а комедианты устраивают представления.

Но сама площадь ничего, чистая. Относительно чистая, конечно: мусорные-то кучи есть. Еще бы им не быть, когда по воскресным дням на площадях ярмарки проходят, и торгуют далеко не одними цветами на них. Чего только не остается потом: и никудышный овощной-фруктовый товар, и солома, и навоз не от одних лошадей, но и от прочей живности, которая на продажу. Но все-таки видала Ярла и похуже городские площади, чем Букетная, гораздо похуже. Немощеные, с непросыхающими лужами, в которых свиньи ванны принимают. А тут и брусчатка и, вон, посередине даже фонтан с фигурой, видимо, кита изображающей.

Впрочем, Ярла не за тем здесь, чтобы местную архитектуру и достопримечательности разглядывать да оценивать.

У входа в советный дом встретил ее непременный стражник. Поприличнее немного, чем тот, на пристани - и на том спасибо. Хмурится... Но это ничего. Письмо с герцогской печатью ему под нос - и все, готов. "Проходите, госпожа". А куда проходить-то? На второй этаж, старшины там в большом зале заседают.

Неужто и правда вот так просто, без проволочек удастся к здешним управителям попасть? Если да, то Лоретт - исключение из правил какое-то. Обычно сто лет в этих советных домах торчишь, прежде чем градоначальники принять соизволят. Ну ладно, не сто - но столько, что поважнее что-нибудь сделать можно успеть. Вечно одна и та же песня: сначала вызывают - скорее, да немедленно, да неотложное дело, напасть на наши головы! А придешь: вот, мол, я - какой-нибудь писарь занудство разведет: подождите да обождите, надо доложить, а сразу нельзя доложить, потому что совещание важное, или все срочно куда-то отбыли, или еще какой-нибудь понос с золотухой. Одним словом, лучше, когда не город, а частное лицо охотника нанимает. Там - сразу к делу, без лишнего крючкотворства.

Но неужели Лоретт от других городов в этом смысле в лучшую сторону отличается? Да нет, ничего подобного. Никаких вам отличий, никаких исключений из правил. И здесь писарь на полдороге перехватил, тощую, длинную, как у гуся, шею вытянул, залопотал: вам куда, да вам кого? А-а, насчет случаев смертельных, бесчинство пресечь и прекратить? Нет, и насчет смертельных нельзя, сразу, вот прямо сейчас - никак. У главы старшинства с самим герцогом Хосвейном личный разговор. А как закончат - заседание старшин начнется, и тогда уж госпожу сумеречную охотницу в свой черед войти пригласят. В свой черед - потому как еще ожидающие есть.

Ну что ты с них возьмешь, с этих писарей. Не стучать же его по башке, так, чтобы вырубился и дорогу не заступал, не врываться же к управителям во время "личного разговора".

Лишь бы уж не слишком долго ждать... А что "сам" Хосвейн Лореттский здесь - так это хорошо. Сразу всем покажешься, всех выслушать, не надо потом отдельно к герцогу на аудиенцию являться. А то бывает и так - морока морокой. Запишись на прием, да дождись, этому визит нанеси да тому, а время-то идет, ларв свое темное дело делает. С другой стороны, когда в обязательном порядке ежедневных отчетов требуют - тоже плохо. Противно - вроде как подневольным человеком себя чувствуешь.

Села Ярла на скамейку около двери, за которой герцог с главой старшинства совещались. Чего там этот, с гусиной шеей, говорил? В свой черед, потому как еще ожидающие?.. Ну, девять человек в богатых кафтанах, которые кто тоже сидят, кто по коридору туда-сюда расхаживают, это, наверное, не посторонние "ожидающие", а остальные старшины, которых "личный разговор" слушать не допустили. А вот в двухбережных рясах двое, что напротив на скамейке сидят (приятное соседство, ничего не скажешь!) - видно, как раз "ожидающие".

Странная такая парочка... Старший - ничего себе! - тому стражнику у пристани форы даст, и много. Два ясно различимых ларва в человеческий рост рядом с ним клубятся и, похоже, не предел это. Может, в ближайшем будущем еще один присоединится к ним. Вот вам и святой брат... И голодного духа за собой волочет, и чудовище, которому имя сходу не подберешь. Не зря отец всегда говорил, что двухбережников опасаться надо. Особенно видунам. Потому что вещают-то братья о доброте да о любви, но с теми, кто им в чем-то перечить вздумает, расправляются быстро и совсем не по-доброму. Поэтому и скрывают видуны настоящий свой дар, этаким "профессиональным цехом" охотников на ночных тварей притворяются. С таким положением дел двухбережникам приходится мириться: свободные ларвы для всех, самих братьев не исключая, угроза. Но о настоящей природе ларвов ни за что нельзя с двухбережниками говорить. У них ведь на этот счет свое мнение. И такой порядок, что с их мнением спорить не смей. На виселице или на костре от рук святых братьев умирать кому охота?..

Вот и этот двухбережник, старший из двух, хотя тенями окружен, но лицо такое строгое, благообразное - прямо образец добродетели. С такого хоть образ святого рисуй или ваяй. Кого хочешь в заблуждение ведет - кроме видуна, конечно. Подобную внешность обычно правильной, скульптурной называют: все соразмерено. Лоб высокий, но не слишком, нос прямой, губы не тонкие и не полные, подбородок по обычаю святых братьев выбрит, волосы обрезаны коротко. Только вот глаза... чуть глубже посажены, чем соразмерным бы казалось, и брови чуть сильнее над ними нависают. Веки словно припухшие. И сами глаза вроде обычные, темно-карие, а все-таки не совсем обычные. Точно огонь и холод абсолютной черноты в них борются.

Все это цепкий Ярлин взгляд мгновенно схватил. Один только раз, и то случайно - то есть, как будто случайно - посмотрела она в лицо старшему двухбережнику. Пристальнее-то не надо разглядывать, чтобы неладное не заподозрил. Так, боковым зрением. Но и того достаточно.

Предвзято Ярла о двухбережниках судит? Да не то чтобы уж очень... Разные среди них есть. Вот учитель Тирен, к примеру - хороший человек, добрый. Ну, то есть, не так уж, чтобы насквозь, до прозрачности хороший - таких вообще не бывает на свете. А такой, как другие многие, с небольшими своими недостатками. Но правда добрый. А еще... да чего далеко ходить - вон тот, второй, рядом с огненноглазым-то...

К этому второму Ярла сначала пригляделась не особо хорошо, больше на его соседе сосредоточилась. Но второй теперь поднялся - видно, надоело ему сидеть без движения. Волей-неволей к себе внимание привлек. Своего спутника он раза в два с лишним моложе. Прошелся туда-сюда по коридору и в сторону Ярлы посмотрел. Первый тоже смотрел, но с явным осуждением: что за девица, в штаны наряженная? Таких не только в советный дом пускать, таких... А молодой дружелюбнее глянул. Но тут же потупил взгляд. И, что Ярлу удивило, не с показным смущением, а с совершенно искренним. Прямо насквозь в нем эта искренность... Ярлу любопытство взяло. Стала и в этого всматриваться, как видуны умеют, боковым зрением: и не пялишься открыто на человека, а что надо, примечаешь. Искренность, и "замутненности" нет, светлота даже... За два дня двух таких людей, в которых светлота, встретить - пожалуй, везение. Нечасто случается.

"Ну, это он пока молодой, такой весь чистый да светлый, - сама себя одернула мысленно Ярла. - А поживет в обители еще десяток лет, точно как этот вот, старший, станет..." А жалко. Но ничего не поделаешь - меняются люди. И чаще всего не в лучшую сторону.

Но не об этом сейчас думать надо, не в глубокомысленные рассуждения о людских характерах вдаваться.

Молодой двухбережник снова сел, а Ярла, наоборот, встала со скамейки и по коридору прошлась. Старший, похоже, на ее счет уже сообразил кое-что - значит, о городских делах осведомлен, знает, что старшины сумеречного охотника пригласили. Острый Ярлин слух уловил шепот за спиной - вопрос молодого, и ответ старшего. Не все слова, но одно отчетливо: "Убийца".

А-а, вот как. Ну, пускай. Пускай для них, для святош, убийца. Им с их милосердием показным положено таких как она, Ярла, недолюбливать, убийцами называть. Как раз в их духе самим себе противоречить: вроде, и ночные твари им - злые демоны, но и те, кто истребляет их, тоже так себе людишки, убийцы. А вот встретился бы этот святой брат темным вечерком с упырем один на один или с оборотным зверем - что бы тогда запел?

Но невольно мелькнула догадка: может, истинная-то причина неприязни святых братьев к видунам - другая, не одно ханжество тут? Может, когда-то и как-то, а когда и как - неведомо, просочилась в круги двухбережников правда о сумеречных охотниках... и о ларвах. И теперь братья всеми силами стараются от широкой огласки эту правду скрыть. И чем меньше люди с видунами дела иметь будут, тем двухбережникам спокойнее. С них станется: лучше лишнюю человеческую жизнь ночным тварям в жертву принести, чем правду, которая от их собственной отличается, на волю выпустить.

Когда-то, говорят, очень давно, до появления веры Двух Берегов, другие были времена. Видуны, не таясь, с теми, кто в их знание проникнуть хотел, этим знанием делились. Но давно те времена миновали... Видунов мало, а двухбережных братьев и приверженцев их учения - большинство. Сила и власть на их стороне.

Но вспомнился опять фейренский школьный учитель, брат Тирен. Известно ему было, что Бирги, отец и дочь - видуны, но никакой неприязни от него никогда ни Ярла, ни Ольмар не знали. Даже наоборот: бывало, в гости Тирен заходил, с отцом болтал по-дружески. Все-таки, наверное, в каждом случае от человека зависит, будет ли он неприязнь и высокомерие проявлять, или нет. От самого человека, а не от того, носит он двухбережную рясу или нет. А насчет осведомленности святых братьев, знают они правду про ларвов или нет, только гадать можно. Если и знают откуда-то, то не все, наверное, а самая верхушка, те, которые в норвейрской Первообители сидят, чья власть на двухбережные братства всех Западных княжеств распространяется. А вот этому, с благообразным лицом и дикими глазами, вряд ли какая-то "другая" правда известна. Для него только одна существует, своя. Все остальное - отступничество, ересь, искоренению подлежит.

Закончилась наконец беседа за закрытыми дверями, всех городских старшин писарь позвал в зал. И двухбережники зашли, оба. Но один, молодой, вскоре вышел, и после этого писарь Ярлу пригласил.

- Ярла Бирг, дочь Ольмара, сумеречный охотник из Фейрена, по просьбе его светлости Хосвейна Лореттского и достопочтенных старшин прибыла, - петушиным голосом провозгласил писарь и с поклоном удалился. Коллега его, помоложе, прежде еще устроился в углу зала, за отдельным маленьким столом, записи вести. А старшины - за большим столом, что посредине.

- Здравствуйте господа, - поприветствовала их Ярла.

Старшинский-то стол круглый, все друг с другом на равных сидят. Но герцога Хосвейна, хотя и не единовластного городского правителя, но наследного господина Лоретта и близлежащих земель, безошибочно выхватил глаз. Только не по какой-то особой его осанистости да важности. Не тот случай. Про лореттского герцога и до Фейрена дошла молва - про то, что малость он со странностями. А если точнее - про то, что больно уж ронорские обычаи любит. Ронорское княжество - западный сосед Иллении. По мнению кое-кого из илленийской знати, края более просвещенные, чем свое отечество. И более утонченные. Поэтому другая часть илленийских аристократов всё ронорское, наоборот, презирает - мол, размазни они все там, модники, духами облитые, смех один. Но Хосвейн - из первых, из сторонников. Как там с просвещением у него дела обстоят - неизвестно, но волосы по-ронорски остриг да начесал, и усы подвил, и вместо бороды - один клочок посреди подбородка. На кафтане - воротник кружевной, на пальцах - колец штук двенадцать.

- Ваша светлость, - отдельно от всех поприветствовала Ярла герцога наклоном головы. Тот милостиво кивнул в ответ, предложил гостье за стол, на свободное место сесть.

Так уж полагается, чтобы к владельцу городских земель почтительно обратиться. Хотя основными-то делами и в Лоретте, и в большинстве других городов старшины, из именитых жителей избираемые, ведают. А герцог далеко не каждый раз на их собраниях присутствовать соизволит. Зачем только и нужны-то они, герцоги да графы? Чтобы было, кому порядочную долю налогов отдавать?

По правую руку от герцога, солидный, с окладистой бородой - это наверняка Орвен Кейр, глава старшинства. А по левую - тот самый старший двухбережник. Не из простых, значит, из высокого духовенства. По одежде-то их не разберешь - рясы одинаковые что у младших и старших братьев, что у первых да вторых священников обителей, и даже у первых в городе - в знак смирения. Но среди городских властей первые и вторые обычно видное место занимают. Вот и этот заседает в старшинстве. Выходит, из посторонних, которых писарь "ожидающими" окрестил, только другой, молодой был. Зачем приходил, интересно?.. Интересно, но не столь важно.

Что ж, придется при святом отце говорить. Ну ничего, Ярла привычная. Лишнего не скажет. Главное, вид на себя такой же бесстрастный напустить, как у него самого. А мысленно и усмехнуться можно - не больно приятно, поди, ему по левую-то руку от герцога сидеть, не в почете у двухбережников левая сторона. Но по-другому никак: не попросишь же главу старшинства потесниться.

Орвена Кейра Ярла верно угадала, что он и подтвердил, назвав себя. Вежливости ради за приезд охотницу поблагодарил и к делу перешел. От гонцов-то кое-что знала уже Ярла, но без подробностей.

Убиты трое, одна женщина, двое мужчин. Новых жертв, пока Ярла из Фейрена добиралась, не прибавилось. Погибшие - люди разные и по возрасту, и по занятиям, и по достатку. Ничто их не объединяет кроме того, что погибли один за другим, в течение недели, и одинаково. Ночью, каждого только под утро нашли. Раны у всех - как будто бы зверь огромный напал - от зубов, от когтей. И горло перегрызено.

- А уверены вы, что и вправду это не обычный зверь? - перебила Ярла главу.

Да уж куда увереннее. Собака, даже самая что ни на есть одичавшая, таких следов не оставит. Нет с такими пастями собак. И волков нет, если бы и взялся откуда-то в городе волк. Так, может, только какой-нибудь лев заморский изгрызть способен - но в Лоретте отродясь львов кроме как на картинках не видел никто.

- Лекари смотрели убитых? Не говорили, что кровь у них выпита? - уточнила Ярла.

Нет, не говорили ничего подобного лекари.

- А не было, что у кого-то из жертв частей тела не хватало? Руки, ноги, головы?

Не было и такого.

Вопросы Ярла задавала буднично-деловым тоном - ну а как еще, если это работа ее? Старалась не замечать, что главе старшинства, мягко говоря, не слишком-то привычно подобные вещи с девицами обсуждать. Происшествия вроде этого и вообще-то вещь не частая, ну а девица в роли сумеречного охотника - и подавно. Кейр, правда, замешательство свое скрыть старался, но больно уж часто хмыкал, горло прочищая, да паузы делал между словами. Ну да ей и это не впервой. И не во второй раз, и не в третий. Все они так: позвать позовут - потому что как же в таком деле не позвать? Но как будто и не верят толком, что такой-то вот охотник город от напасти избавит. До тех пор не верят, пока кристалл-ловец с запечатленным изображением твари им под нос не сунешь.

Да уж, как в таком деле не позвать... Оно конечно, ночную тварь и обыкновенный человек может убить, бывали случаи. Когда-то. И где-то. Обстоятельства удачно складывались. Да и люди, которым победы эти удавались, не совсем, в общем-то, обыкновенные были - великие воины, чуть не герои. Так о них легенды говорят. А сумеречный охотник - он сумеречный охотник и есть, ночную тварь всегда разглядит, и в повадках ее разбирается, и магией владеет нужной... Так обычно все думают. И это правда - только не вся. Магия, например, лишь для того, чтобы кристаллы-ловцы сделать, нужна, а к выслеживанию твари никакого отношения не имеет. Но это видуны знают, а другим не обязательно.

- А что, если бы не хватало ноги или руки... - протянул герцог, вздернув брови и как-то по птичьи повернув голову. Уставился на Ярлу округленным глазом. Надо так понимать, вопрос задать хотел. А раз спрашивает - нужно разъяснить. Тем же тоном, будничным:

- Если бы не хватало - это, скорее всего, значило бы, что лореттская ночная тварь - неведомое чудовище, монстр. Они имеют обыкновение часть жертвы пожирать, или же отрывать и утаскивать. А выпитая кровь указывала бы на вампира или упыря.

- А что же, - чирикнул герцог, - если всё на месте и только раны есть - значит, это не монстр людей убил? Кто тогда?

- Конечно, любую из ночных тварей можно назвать монстром. Но мы, охотники, чтобы их разновидности различать, ваш случай зверем именуем. Или оборотным зверем, оборотнем. По большому счету все твари ночи - оборотни, потому что могут и в своем настоящем обличии представать, и в человеческом, или в невидимом для всех, кроме нас. Но отличие истинного облика оборотня и монстра в том, что первый кого-то из зверей напоминает - волка, медведя или того самого льва, только огромных размеров и очень свирепого на вид, уродливого. Обычное животное таким отвратительным не бывает. Второй - чудовище неведомое, какого в природе нет. Например, ящер, называемый драконом, химера, василиск...

- Дракон? - удивленно переспросил герцог, в этом своем удивлении еще более птичий вид приобретя. - Не хочу вас оскорбить, госпожа Бирг, но неужели одному-единственному человеку, так сказать, в одиночку...

Хосвейн запинался, подбирая слова. Видно, действительно боялся Ярлу оскорбить, оттого и вышел у него повтор - один, да в одиночку. Это, надо думать, вместо "один, да еще девица". Ну как и в самом деле разгневается охотница и уедет? Придется тогда лореттцам за другим охотником посылать, далеко, к границе с Орнельским княжеством... Весь этот ход мыслей герцога угадав, Ярла про себя посмеялась. А Хосвейн продолжил тем временем:

- Неужели одному-единственному человеку, так сказать, в одиночку, под силу справиться со... с позволения сказать, с драконом?

- Размеры этих тварей чаще всего преувеличивают, - не желая вдаваться в подробности, с легкой полуулыбкой ответила Ярла.

Размеры преувеличивают. Но не свирепость - если речь действительно идет о ночных тварях. Впрочем, это не значит, что огромных драконов не существует вообще. О том, что вид таких существ могут иногда принимать саламандры, элементалы огня, сейчас упоминать не стоит. И о том, что пламенное дыхание - свойство именно таких драконов-саламандров. Но намеренного вреда людям, в отличие от ящероподобных ларвов, эти существа почти никогда не причиняют. А вот ненамеренный может немалым оказаться... Отец рассказывал, что однажды в молодости был на острове Ар-Ниол, что в трех днях плавания от Виеттии, и наблюдал там извержение огненной горы. Глазам обычного человека и видуна по-разному зрелище сильного стихийного бедствия предстает. На вулкан глядя, обычный человек только потоки раскаленной лавы замечает, а видун - и духов пламени, драконов-саламандров, огонь изрыгающих. Цели убивать людей у саламандров нет, но если люди построили свою деревню на склоне спящей огненной горы, прельстившись плодородием почвы, и если гора вдруг пробудилась - вряд ли что-то их спасет.

Драконы-саламандры ходят по земле, крыльев не имеют. Способность к полету - свойство других драконов, легких, с длинным тонкими телами. В их дыхании нет огня, потому что они - воплощение стихии воздуха, одно из обличий сильфов. И если взглядом видуна наблюдать смерч или ураган... Ярла вспомнила, как рисовал эту картинку для нее отец - крутящиеся воздушные струи, и в них гибкие крылатые драконы. Рисовал по памяти, как запомнил от своего отца, потому что ураганных сильфов видеть ему не доводилось. Потом, когда нагляделась Ярла, лист с изображением разорвал и выбросил. Такое правило у видунов: не хранить ни записей о своих знаниях, ни рисунков. Всё - только в памяти, от одного поколения к другому передается. Для безопасности. Поэтому так важно память тренировать. Отец столько всего велел Ярле учить наизусть - не одних видуньих знаний, но и другого разного. Старинные поэмы, песни и легенды, и из истории Западных княжеств кое-что, и из восточных наречий слова да фразы, какие сам знал. А брат Тирен еще добавлял знаний. Где тут все упомнишь? Но владел Ольмар одной премудростью, среди видунов хорошо известной: как память свою организовать по системе, ключами к которой разные образы служат. Надо себе большой дворец вообразить со множеством комнат. К каждой из этих комнат - свой ключ, ключ-образ, ключ-картинка. Ключ отпирает дверь, и попадаешь в комнату, где знания, с образом связанные, хранятся.

И Ярла строила в своем разуме этот дворец, хрустальный дворец знаний с коридорами и лестницами, с колоннадами, балконами и галереями. Когда комнат начинало не хватать, у дворца появлялись новые приделы, башни, углублялись его подземные этажи. Теперь он уже очень, очень большой, этот дворец, но станет еще больше.

Опять отвлеклась она на воспоминания - что-то больно часто это с ней за последние два дня. Еще одно следствие тренировки ума - говорить об одном, а думать в это время о другом. Ни герцогу, ни старшинам знать о ползучих драконах-саламандрах и летающих драконах-сильфах ни к чему. Им только кое-что об оборотных зверях рассказать надо. Ради пользы дела. Расположение к себе вызвать: мол, знающий охотник, несмотря на возраст, несмотря на то, что девица.

Говоря, Ярла следила за реакцией сидевших за столом. Герцог изумлялся и этого не скрывал, густобородый глава старшинства прищурился внимательно. По бесстрастному лицу двухбережника ничего не разобрать. Но предположить можно. Если бы только мог он, рад бы был без всяких сумеречных охотников обойтись. Как будто в ней, Ярле, свою противоположность чувствует. То есть, не в ней самой - в знаниях ее, в отличие от его знаний, опытом подкрепленной. Наверняка-то ничего не известно ему, но инстинктом, видно, угадывает...

Привлек внимание еще один из старшин, седобородый старик с орлиным носом. Этот, пока Ярла говорила, некоторым ее словам насчет монстров и зверей едва заметно кивал. Ярла сообразила, что мог уже он все это слышать. Появление свободного ларва в городе - случай нечастый. Иногда несколько людских поколений от одного такого происшествия до следующего сменится. Но и по-другому бывает. Бывает, человек, седьмой или восьмой десяток разменявший, второй раз свидетелем ларвовских бесчинств становится. Может, при этом вот старшине когда-то Ольмар Бирг похожие объяснения давал. На Ярлиной памяти не ездил отец в Лоретт, а раньше-то, до ее рождения, вполне могло быть. Или даже не отца слушал этот старшина, а деда? Или кого-нибудь из Скергинов - бывает, что и они в Иллении охотятся. А если старик в былые годы не в Иллении, а в другом княжестве жил, могла его дорога и еще с кем-нибудь из видунов пересечься.

Да, редкость, если чаще чем раз в несколько десятилетий в одном городе или деревне объявляются твари. Редкость, а все же случается. Бывает, долго, долго - ни одной, а потом две или три - друг за другом. Всякое, всякое случается в мире, и мало такого, о чем с уверенностью можно сказать: этого не может быть.

- Если вам, госпожа Бирг, нужно с подробными отчетами о случившемся ознакомиться, их можно у сотника городской стражи взять, - сказал Орвен Кейр.

- Да, отчеты обязательно посмотрю, - отозвалась Ярла. - И еще мне бы карту города подробную.

- Конечно, дадут и карту вам.

- И на местах происшествия побывать надо бы. Со свидетелями поговорить.

- Сотник Герен вас проводит.

Расследование - дело малоприятное, но необходимое. Малоприятное потому, что приходится с близкими да знакомыми погибших разговаривать, выспрашивать, свежие раны бередить. А люди-то - они по-разному принимают. Кто замкнется в себе и ничего не хочет отвечать, а кто просить, чуть не умолять начнет: поймайте тварь, убейте, отомстите... Киваешь, соглашаешься: постараюсь, все, что смогу, сделаю. Но понимаешь про себя, что ничего не изменит эта "месть", жертву к жизни не вернет. Другие несчастья - да, предотвратит, но вот этому человеку, родного потерявшему, ничем не поможет. Трудно такие моменты Ярле пока даются, труднее даже, чем сама охота, хотя там ты со смертельной угрозой лицом к лицу.

Трудно, но никуда не денешься от расследования. Во-первых, важные сведения узнать можно, которые в дальнейших действиях сориентируют. Во-вторых, опять же, компетентность свою надо... ну, не то что напоказ выставить, но продемонстрировать все же. Что это за охотник, если подробностей дела знать не хочет?

Но бывает так, что и никакого толку от всех этих расспросов. И приходится почти что наугад, одним инстинктом, предчувствием руководствуясь, действовать. Главное, чтобы наниматели не поняли, что наугад. Для них, если спросят, какие-нибудь объяснения своим действиям нужно найти поправдоподобнее. Ну а для самого видуна внутренне чутье - не менее важный советчик, чем факты да логические выводы. Отец Ярлу научил этому чутью доверять. Рассказывал из своей работы один случай, когда вся логика вразрез с чутьем шла. Вроде, все указывало, что вампир людей убивает: жертвы молодые, раны от укусов на шеях, на запястьях, крови в телах ни капли. А чутье вопреки очевидному твердило: нет, не вампир. Угадывало какой-то подвох. И пока игнорировал Ольмар эти подсказки, ничего добиться не мог. Ночи напролет тварь выслеживал без толку, а люди один за другим гибли. Понял, что менять надо тактику, не рассудку довериться, а ощущению. Подвох чувствуется? Хитрость? Похоже, без духа лжи и обмана не обошлось, для простоты ведьмаком или ведьмой именуемого. От ведьм-то этих обычно всяких таинственных, необъяснимых смертей жди - как от неведомой хвори, или от яда, непонятно откуда в еду попавшего. Но здесь ведь самый что ни на есть упырь... Только вот одна беда: нет никакого упыря. Ольмар уж и ловушки ему устраивал - согласилась одна девушка знакомая роль "приманки" исполнять. Но и ловушки не помогли, не попадается в них никто.

Значит, другое тут... Жертвы все из знатных горожан. Ясное дело, на аристократов особое внимание обратить следует. Ольмар и обратил... да на то ли, на что нужно? Нет, не за тем надо следить, не забирается ли кто к ним по ночам в дома. А поинтересоваться, с кем семьи жертв дружбу водили в последнее время. Только ли с известными в городе людьми? А вот и не только. Еще с одним графом из рода Фергов, из Арнилона недавно приехавшим - благообразнейший и знатнейший старичок... Не поленился Ольмар в Арнилон съездить, поразузнать. И разузнал. Граф Ферг - не выдумка, действительно есть такой, только из Арнилона не уезжал никуда. Хитер ведьмак, да не настолько, чтобы получше след запутать. Одного человека перехитрит, другого, но всех, кто на пути ему встретится, не обманет.

Обязательно надо на поддельного Ферга посмотреть. Да так, чтобы в открытую-то не представляться ему, чтобы неладного он не заподозрил. Ну, и попросил охотник своего заказчика на светский прием его, Ольмара, под видом друга пригласить. А тут уж и не нужно ни у кого спрашивать, где граф Ферг, сам по лицу угадал - ни глаз, ни носа, ни губ на этом лице, одна бесформенная масса текучая. Здесь же, на приеме, и прикончил этого ведьмака. Вот уж шуму было, когда "благообразнейший и знатнейший" граф, после того как нож ему в грудь угодил, сперва в урода превратился - харя как у нетопыря, горб за плечами - а потом и вовсе в воздухе растаял.

Ларву-то все равно, как людей убивать, лишь бы убивать. Особенности, которыми охотники руководствуются, оттого только происходят, что вот такой-то разновидности ночных тварей так сподручнее. Оборотни, скажем, жертву загрызают, а призраки задушить норовят. Ну а ведьмаки - они хитростью, коварством порождаются, потому и способны хитрить, от обычных своих привычек отклоняясь. Потому и этот, упырем прикинувшись, всех, кто его выслеживать вздумает, по ложному пути пустить хотел, а сам тем временем свое дело делать. Раз упырь - и ищи упыря, ночью по кустам да закоулкам карауль. Что бы про них, про вампиров, в сказках ни говорилось, видуны-то знают: на хитроумную да тщательную маскировку не хватает их. Так, изредка только примут ненадолго облик человеческий. Но в знатных домах под графской личиной упыря искать - глупым делом заниматься. Другое дело - лжец-ведьмак. С него станется. Так и этот "граф Ферг": подпоит какого-нибудь одного своего гостя, отведет в укромный угол, в подвал, так, что остальные за музыкой да танцами и не заметят ничего. Пустить жертве кровь, а тело где-нибудь в трущобах, от своего логова подальше бросит. Кстати, логово-то это, старый особняк, который фальшивый граф купил и на удивление быстро красиво отделал, после гибели владельца богатого декора вмиг лишилось, на глазах у гостей превратилось обратно в запущенную развалину. И деньги, которые за него были отданы, тоже испарились без следа. Ведьмак-лжец - он ведьмак-лжец и есть.

Должность сотника городской стражи в Лоретте сохранилась, видимо, с тех пор, когда число этой стражи действительно не превышало сотни. Давно прошли те времена, нынче стражников, может, вся тысяча наберется. Но Ирв Герен, как и его предшественники, по-прежнему сотником именовался.

Ярла со своим предубеждением к страже страдала оттого, что почти каждый раз на охоте с этой стражей самое непосредственное дело приходилось иметь. Вот и теперь с еще одним малоприятным субъектом предстоит знакомство... Но к удивлению Ярлы Герен лучше, чем она ожидала, оказался. "Обычный" человек, как большинство людей, много возможностей для появления ларвов в себе таящий, но ни одного видимого, связанного пока не вырастивший.

Вдвоем осмотрели они места, где убитых нашли. Две малолюдные улицы да один пустырь, непонятно как среди города образовавшийся. Пока гипотезе насчет оборотного зверя не противоречит ничего. И никакого "особого" предчувствия у Ярлы нет... вроде бы.

Потом пошли по домам, с родственниками разговаривать. Мать погибшего Снорра Гуорна встретила их неприветливо - ее за это не осудишь. На днях стражники выспрашивали дотошно, что да как, когда и куда ушел сын, да через сколько времени она всполошилась, что долго его нет, да как соседи прибежали, сказали, что растерзанный лежит... Теперь вот еще какая-то охотница явилась, ей все расскажи. А каково оно, рассказывать-то? Не упрекнешь женщину, что не хочет сызнова ужас переживать. Ирв Герен который раз повторил, что они виновного поймать и по заслугам наказать хотят, но Эрна Гуорн только нахмурилась и губы крепче сжала - не желала при посторонних расплакаться.

Опросили соседей. По их словам, Снорр парень был неплохой, работящий, в гончарной мастерской ремесло осваивал. Погуливал, правда, порой - но дело молодое, с кем не бывает. Ну, может, у Снорра затянулось чуть "молодое дело", сверстники-то его уже своими семьями пообзавелись, а он все с матерью. Но, с другой стороны, не поздно бы еще. Бывает, и на пятом десятке женятся люди. Но все-таки не довела Снорра до добра любовь к кутежам. Глядишь, сидел бы той ночью дома - и не случилось бы ничего. А тут - с попойки и возвращался через пустырь. И прихватила его ночная тварь...

Ярла слушала, кивала. Всматривалась в лист с портретом Снорра, художником, который прежде со стражей приходил, нарисованный. Из тех самых отчетов лист, про которые глава старшинства говорил, и переписанную копию которых сотник Ярле вместе с картой Лроетта отдал. Свидетельства соседей тоже в отчеты занесены, там и прочесть можно - но с людьми напрямую пообщаться всегда лучше, чем по бумажкам читать. Порой даже интонации голоса много могут сказать. А то и важное чего, о чем забыли прежде, вспомнят люди...

Но самым важным почему-то казался вот этот портрет. Важнее свидетельств. Человек лет под тридцать изображен, приятной, можно сказать, внешности. Взгляд открытый, внимательный - не сильно повлияла еще на Снорра разрушительная любовь к загулам, не успела. И не успеет уже... Это прижизненный портрет, насколько себе художник представить смог и насколько ему словесные описания помогли. А зарисовка погибшего Снорра - как и говорили, с перегрызенным горлом, с глубокими ранами по всему телу - на другом листе. Это пока тоже в пользу предположения об оборотном звере говорит.

В другом доме родичи второй убитой, Марны Керенен - люди позажиточнее, большая семья. Сама Марна - сирота, в дом ее взяли, потому что на произвол судьбы родную кровь бросать невозможным сочли. С детства в доброте растили, в достатке, в сравнении со своими детьми не притесняли ни в чем, не обижали. Позволяли, что захочет. Может, и лишнего. Поздно из гостей, от подруги, возвращалась. Или должна была от подруги... А кто знает, не на свидание ли бегала.

Дальше - знакомая история: вы уж постарайтесь, поймайте, покарайте... Глава семейства Керененов даже тяжелый кошель хотел в руки сунуть, Ярле на этот раз, Герену уже пытался, да тот не взял. Но и Ярла не отказалась: и так постараемся, а старшинами мне уже задаток дан.

Третья жертва, Лаара-Иръя Верда, сама уже матерью семейства была, к двадцати пяти годам троих на свет успела произвести. Муж ее теперь один с детьми на руках остался. То есть, вроде, один, но не совсем - уже женщина какая-то в доме есть. Может, родственница. Да если и нет - его не обвинишь, тут не о верности речь, тут помощь нужна. Ярлиному отцу вон с ней с одной нелегко приходилось. Другой раз без старой няни Ниланы не обошелся бы: женщина-то всегда девчонку лучше поймет. Хотя у Ярлы случай другой, ее-то мать жива до сих пор.

Между двумя погибшими женщинами, Марной и Лаарой-Иръей общего только - что у обеих волосы светлые были. Не сильно много, не сильно и делу поможет.

Дальше отправились Ярла и Герен к свидетелям, которые говорили, что зверя видели. Их четверо человек. Трое правдоподобные давали показания: мол, шли поздно ночью, заметили - мелькнуло что-то, темная тень... но не человеческая как будто. Мелькнула и исчезла. Да, правдоподобно. Но не очень значительно. Четвертая свидетельница - тетка одна, как начала, как пошла расписывать - и гнался-то оборотень за ней, и глаза у него горели, и рычал страшно, насилу она ноги унесла... Уж явно первые-то два свидетельства куда надежнее. Да, бывает, что глаза горят у оборотных зверей - с этим не поспоришь. Но если бы погнался оборотень всерьез за этой теткой, не трандычала бы она здесь. Кто глаза да клыки зверя в подробностях разглядел, тот уж про это не расскажет. Ну разве что редкий случай допустить, что просто попугать хотел оборотень...

Перед тем как распрощаться, сказал сотник, что по городу разосланы патрули, следить, не покажется ли зверь. Был уже случай - будто бы видел патрульный что-то... Но как погнался - оказалось, обычная собака, только уж больно здоровая. Еще добавил Герен, что окрестности вокруг мест происшествий на предмет укрытия оборотня обыскивали, да не нашли ничего. Ярла не одобрила:

- Зря вы своих людей риску подвергали. Если бы и наткнулись они на оборотня, он скорее всего в невидимом обличии был бы. Неожиданно напасть мог. Твари днем затаиваются, даже мы их видим хуже, чем в ночное время. Но света не боятся они, это все пустая болтовня. Атаковать способны.

Сотник в ответ резонно заметил, что такая уж у стражников работа - риску подвергаться. И еще насчет помощи Ярлу спросил. Это они, стражники, всегда спрашивают - положено так. Ну а Ярла отказываться не стала. Конечно, толку-то мало от таких помощников, которые ларвов только тогда видят, когда те им сами показываются, или когда в видимом обличии слежки не замечают, что нечасто бывает. Но наотрез отвергать помощь не надо тем не менее. Во-первых, чтобы доверие не подрывать - самонадеянность излишняя не располагает к доверию. Ну и потом - всякое случалось, иногда и помогали патрульные сумеречным охотникам.

Договорились, что сотник, если что важное выяснится, тут же за Ярлой пошлет. А если не выяснится - все же раз в день посыльного будет с текущими вестями отправлять.

Хорошо, что не подбивался Герен, как, бывало, другие стражники, по поводу оружия - мол, помогла бы она, Ярла, свое оружие дала бы... Есть у некоторых из них такая уверенность, будто видунье оружие особое, против ночных тварей заговоренное. И начнешь разъяснять, что "особым", чуть более действенным, чем обычное, оно только в руках самих видунов становится, благодаря зрению их, а другому отдай - так самое обычное. Разъясняешь-разъясняешь, а эти умники все равно не верят, глядят косо. Но лореттский сотник, видно, не из таких.

Что ж, для половины дня немало уже сделано. Распрощалась Ярла с Гереном и на свой постоялый двор вернулась. Пачка бумаг по делу у нее в руках, надо все посмотреть повнимательнее.

4. Другая правда

Визит на заседание городского старшинства на пару с Воллетом для Лорка стал сущим мучением. Таким же, как накануне - рассказ первому священнику о своем посещении Талвеона Эйрского. А все потому, что еще по пути от камеры до тюремного двора Лорк решил: того, что между ним и Талвеоном сказано было, Воллету повторять нельзя. И слов-то не так много они произнесли - а нельзя все равно. В самом деле: если передаст он первому священнику, что узнику неведомо откуда про случай с книгами известно, и про разговоры их, в которых его, Лорка, мать упоминалась - этим Талвеону только навредит.

Но еретику-то навредить беда как будто небольшая... Сильнее, чем он сам себе навредил, ему уже никто не навредит. Но что-то упрямо протестовало в душе Лорка: нет, нет, не надо, нельзя. Что протестовало? Левобережный злой дух? Или другое что-то? Лорк не просто не хотел, но и не мог об этом думать. Противоречивые мысли измучили его и истерзали.

И что, во имя Творца мира, этот еретик имел в виду, когда сказал, что Лорк ему "веру в людей" вернул? Что это за "вера в людей"? Чем Лорк так от других отличается, что именно он вернул ее?..

На расспросы Воллета он отвечал, что Талвеон не пожелал не только каяться, но вообще с ним говорить. То есть, не совсем не пожелал (стражник ведь неподалеку был, обрывки разговора слышал, ну как возьмет да поинтересуется у него Воллет?) - а так, твердил, что не виноват не в чем.

Ту же самую ложь, терзаясь угрызениями совести, Лорк повторил и перед старшинами. Но все это - и вранье, и угрызения - было еще не самое худшее. Хуже то, что он слишком мало знал. Чем так уж страшен Талвеон? Выдумал какую-то ложную философию, которая вере Двух Берегов противоречит. Это все знают. И Лорку прежде такого объяснения хватало. Но что это за философия? В чем состоит? Как от этой лжи уберечься, если не знаешь, какова она? Набрался Лорк смелости, задал Воллету вопрос. И так первый священник в ответ на него глянул, что молодого человека аж холод пробрал.

- Этого таким как ты знать не нужно.

Опять это "таким как ты". Опять происхождением попрекает первый священник. Материнским грехом, отцом-демоном... Да лучше б убили тогда, в младенчестве, чем всю жизнь попрекать. Ведь так, по его словам, с демонскими отродьями поступают. Лучше бы так и сделал, чем всю жизнь неведомой чужой виной мучить. К благодарности за благодеяние, которого он, Лорк, не просил, побуждать.

"А Талвеон сказал, что неправда все это..." Мелькнула мысль в голове - вздрогнул Лорк. Отступнику поверить готов... Это всё чары его, та сила неведомая...

Чары? Или истина?

И - как совсем с ума сошел, взял да и брякнул:

- Отец Воллет, а можно мне еще раз попытаться с Талвеоном поговорить? Вдруг покается он?

Брови первого священника строго к переносице сошлись:

- Нет. Другие братья с ним говорить будут.

Хотел еще что-то сказать Лорк, да осекся. Угадал подвох. Похоже, это поручение только проверкой было, после библиотечного-то случая... В библиотеке демонский сын свою греховную природу проявил, искушению поддался, так еще к еретику его послать. Как тут себя поведет? Уж наверняка тоже не устоит, подобного себе почувствует, потянется к отступнику... Ну и потянулся. Вздумал еще раз на визит в тюрьму напрашиваться. Не оправдал доверия. Точнее, последней его капли лишился.

Отец Воллет, правда, разговора этого продолжать не стал. И на следующий день, когда они пошли в советный дом, о провинностях Лорка не заговаривал. Но даже в самом его молчании чувствовалось осуждение. И что-то еще, почти грозное. Или Лорку только казалось так?..

Вернувшись из советного дома, Лорк несколько часов безвылазно просидел в своей келье. Пробовал молиться, но слова не шли с языка. Противоречивые думы не давали покоя, терзали душу.

И вопреки всему, вопреки чувству вины, которое Воллет всеми силами укрепить старался, появлялось другое что-то в мыслях. Нет, давно уже появилось, или всегда было, а теперь крепло, росло. "Я не такое чудовище, как он хочет представить, - думал Лорк, глядя на свое отражение в затененном стекле окошка, которое заслоняли росшие в саду обители деревья. - Наверное, я в чем-то хуже других людей, если совершаю поступки вроде этой сегодняшней лжи в советном доме, но все-таки я не выродок, не полудемон. Хуже я или лучше - зависит от моих поступков. Но не от происхождения. Не от того, какой была моя мать, какой бы она ни была. Не от того, кем был мой отец, кем бы он ни был".

Но как раз такие мысли отец Воллет и счел бы самыми чудовищными. Рожденный грешницей, в грехе, от омерзительной ночной твари не может думать о себе так, как думают о себе люди, появившиеся на свет в законном браке, знающие своих отца и мать. Он обязан осознавать свою безмерную греховность. Иначе... иначе зло одержало верх над его душой и она обречена на вечные муки.

Противоречия... От них голова кругом идет.

"Мне не веришь, того спроси, кто больше доверия вызывает". Так сказал Талвеон. А кто вызывает доверие? Вот это бы еще подсказал узник. Разве что... Нет, это уже окончательное безумие. Ну да... Но разве есть какой-то другой вариант?

***

Пообедав, Ярла поднялась в свою комнату и собралась углубиться в чтение отчетов стражи об убийствах. Но ее отвлекла Саулина. Постучалась и, воспользовавшись тем, что Ярла на ключ не заперлась, кудрявую свою голову в комнату просунула:

- Госпожа Бирг... Ой, то есть, не гос... То есть, Ярла, там вас посетитель один спрашивает.

Что еще за посетитель? Ярла не ждала никого. Неужели уже от Герена какие известия? Или кто-то из свидетелей новую подробность вспомнил да рассказать решил? А ну как на пользу делу пойдет?

Вот только вид у Саулины озадаченный. С чего бы?

- Что за посетитель? - уточнила Ярла.

- Двухбережный брат, - понизив зачем-то голос, сказала Саулина. И добавила, хихикнув по-глупому: - молодой такой...

Ярла плечами пожала: ну какие у нее дела могут быть с двухбережниками? С другой стороны - мало ли... Да и отказывать им, с порога гнать, пожалуй, не следует.

- Пускай проходит.

Появился "посетитель". Ярла тут же его узнала - еще бы не узнать. Утренний, из городского совета, молодой спутник того, который по левую руку от герцога сидел.

- Здравствуйте, - поклонившись и комкая зачем-то правой рукой левый рукав своей рясы, сказал двухбережник.

Ярла ответила кивком - может, не слишком учтивым.

Двухбережник неловко переминался с ноги на ногу на пороге. Вид у него был растерянный. В конце концов Ярле даже жалко его стало. Жалко?.. Вот еще новость.

- Садитесь, - указала она на стул.

Поблагодарив, гость уселся, но никакого продолжения не последовало, если не считать продолжением то, что он по-прежнему комкал свой рукав. Что за недотепу принесло? Ярла не знала, сердиться ей или смеяться.

- Раз уж это вы ко мне пришли, полагаю, и разговор начать должны вы. Что у вас за дело? Если у вас есть дело...

- Да, - закивал двухбережник, - дело... точнее, вопрос... - и снова замолчал.

Ярла почувствовала раздражение.

- А я думала, вы, святые братья, не жалуете убийц. Даже убийц ночных тварей. И никаких вопросов у вас к нам быть не может.

Говорить так с двухбережником, пусть и недотепистым с виду, неосмотрительно и рискованно. Но очень уж не любила Ярла ситуаций, в которых трудно сразу решить для себя, как относиться к человеку. С одной стороны - он носит рясу и, как видно, умом не блещет. С другой - в нем есть то, чего нельзя не оценить, чему нельзя не удивиться по-хорошему и не порадоваться.

Теперь Ярла смотрела на него не вскользь, а прямо, пристально, и еще яснее видела то, что заметила утром, в советном доме. Свет... Не абсолютный, конечно, потому что не бывает в людях ни абсолютного света, ни абсолютной тьмы. Но ясный намек на чистое пламенное сияния, которое, разгоревшись, способно смыть, преодолеть все побуждения к недоброму, все алчные и злые мысли. Возможно, впервые в жизни Ярла встретила человека, в котором "светлота" была столь явной. В глазах видуна такой человек неминуемо выглядит необычным - пусть даже у него почти детское, да к тому же нерешительное лицо, серые глаза и золотистые волосы, какие бывают у сотен, у тысяч других людей. Но на всем этом лежит отблеск внутреннего света, способный преобразить и более заурядные, чем у него, черты.

Ярла выругалась мысленно и заставила себя переключить внимание с видуньего восприятия на обычное зрение. Как всегда, это удалось лишь отчасти - видун постоянно смотрит и глазами, и своим внутренним чутьем. Но все-таки когда нарочно заставляешь себя сосредоточиться на одном из двух "зрений", другое как бы на второй план отодвигается.

Ярла предпочла бы видеть то, что угадала в своем госте, в ком угодно другом, кроме двухбережника. Но с действительностью не поспоришь: перед ней был тот, кто был. Поэтому она и приказала себе смотреть на него в большей степени обычным взглядом. Еще не хватало впасть в восторги: какой же этот святой брат святой!..

- Я думаю, отец Воллет, говоря так, не хотел вас оскорбить, - выдал наконец более-менее осмысленную фразу двухбережник. - Он только объяснял мне...

- Не будем разбираться в его побуждениях. Мне до них дела нет.

- Меня зовут Лорк, - не слишком логично продолжил гость.

Ярла не сдержалась, хмыкнула. Ничего не скажешь, подходящее имечко. Но от высказываний на этот счет удержалась.

- Как зовут меня, вам, думаю, известно, так что представляться не буду. Как вы меня нашли? - пользуясь тем, что дела своего Лорк так и не изложил, задала Ярла праздный вопрос.

- В стражничьей управе спросил.

Что ж, на логичные поступки он все-таки способен. Но что ему от нее нужно? Как будто с духом собирается, чтобы продолжить разговор. С чего бы? И связано ли это как-то с делом, по которому ее в Лоретт пригласили?

Но Лорк сказал такое, чего Ярла уж никак услышать не ожидала.

- Госпожа Бирг, сумеречные охотники о разных ночных тварях больше всех знают. Скажите, может быть такое, что человек - сын... То есть, может быть, что отец человека - один из тех злых духов, на которых вы охотитесь?

Ничего себе вопрос. И от кого? Уж кому-кому, а двухбережникам положено заранее ответы на такие вопросы знать. Свои ответы. Их ответ - конечно, может. Так почему тогда он спрашивает? Тут причина, пожалуй, одна возможна... Его это волнует больше, чем должно бы, и известный ответ он не желает просто на веру принять. А почему больше, чем должно? Потому что его самого касается?..

В Ярле боролись противоречия. Одним из них было благоразумие, которое подсказывало, что надо непонимающе улыбнуться и ответить что-нибудь вроде: "Ну вы же сами знаете, святой брат. Двухбережная вера все объясняет..." Так чего она медлит? Ну как - чего... а другое-то противоречие... Желание сказать правду? Невольная симпатия, которую не может не вызвать такой человек? Или что-то воде жалости... которую тоже не может не вызвать такой человек, по крайней мере в нынешнем своем растерянном состоянии.

Хуже нет для видуна действовать под влиянием эмоций и настроений.

Но разве не говорил ей отец, что если есть возможность, неплохо бы надежными сторонниками обзавестись? Их поддержка дорогого стоит. Для самого отца таким вот верным товарищем Риттон Нир всегда был, и до сих пор остается. И преимущество видуна в том, что он лучше других знает, на кого можно положиться, а на кого нет.

Но сторонник из двухбережников?.. Во всем этом запутаться недолго.

- Почему вам надо это знать? - спросила Ярла. Не то время выиграть хотела, не то давала Лорку возможность осознать, что она не в свое дело лезет. Осознает, оскорбится, встанет и уйдет. Честное слово, так бы для всех лучше было...

Но если он и осознал, то не встал и не ушел. Вздохнул, как будто в холодную воду прыгнуть готовился, и выпалил:

- Потому что, говорят, моя мать была грешницей и придала свое тело злому духу, который стал моим отцом. В братстве меня приютили, чтобы спасти человеческую часть моей души... Я хочу знать, действительно ли вот так... от демона ребенок родиться может.

Ярла не стала спрашивать, почему сомнения возникли у него. Не давая себе времени передумать, сказала:

- Нет, не может. Ночные твари, которых ты называешь злыми духами, не имеют таких тел, как наши. Их можно убить, и они могут убить человека, но быть с ним в связи и тем более производить детей - никогда. Чему бы ни учила ваша вера.

Этим "ваша вера" она более чем ясно дала понять, что сама взглядов двухбережников не разделяет. Но Лорк, кажется, меньше всего расположен кого бы то ни было ловить на слове, чтобы потом святым отцам донести. С таким жадным вниманием каждую фразу выслушивает, глубокими чувствами порожденным. Да и вообще все это наушничество, подличание, вероломство - не его. Такой даже за небольшую ложь во благо истерзает себя по-страшному.

Но продолжать разговор Ярла не хотела.

- Уж извините, в подробности углубляться не буду. Думаю, мы выяснили все. До свидания.

Лорк, выдавив из себя ответное прощание, поднялся и вышел из комнаты.

После его ухода Ярла какое-то время потратила на то, чтобы уложить происшедшее в голове. Почему-то знакомство с этим двухбережником повлияло на нее сильнее, чем ей хотелось бы.

Потом она все-таки заставила себя сосредоточиться на деле об убийствах и взяться за отчеты. Но ничего полезного и нового извлечь из них не удалось. А вот карту Лоретта Ярла изучила хорошо, в одну из комнат дворца памяти пометила. Прочие же бумаги за ненадобностью пришлось отложить.

Бумаги - они бумаги и есть. А нужно поразмышлять просто... Если человек, породивший ларва, жив, этим человеком может кто угодно оказаться. Из виденных ею сегодня, например, в том числе и в советном доме. Или из родственников погибших. Или любой другой лореттец, или житель какой-нибудь окрестной деревни. Широкий круг кандидатов, ничего не скажешь.

Но если бы узнать наверняка, это могло бы дать какой-то ключ, на след навести... Впрочем, не обязательно. Иногда никаких ключей нет вовсе, и, даже зная бывшего хозяина ларва, повадки твари не предугадать. Эти порождения злых человеческих желаний и склонностей могут быть совершенно хаотичны. И тогда остается одно: брать оружие и отправляться на охоту, руководствуясь чутьем.

Выслеживать. Таиться. А если это не помогает - делать из себя приманку. Выставлять оружие напоказ, к месту и не к месту повторять, кто ты и зачем приехал. Надеяться, что забредет ларв в человеческом обличии вечерком в какое-нибудь людное место да услышит разговоры. Голодные духи, звери и чудовища могут попасться на крючок, сами начать охотника выслеживать. А вот призрака и ведьмака так можно спугнуть: затаятся, и ищи-свищи. Но с ними реже имеешь дело.

***

"Я не хотел ее бить".

Мысль вихрем пронеслась в голове Дарлена, застыла в уголке разума. А потом начала вдруг расти, расти, все сознание заполнять собой.

И завертелись перед внутренним взором воспоминания. Первый день знакомства с ней. Три месяца назад ее на празднике Первого дня лета увидел. Среди других девушек танцевала - белое платье в синий цветок, в волосы широкие синие ленты вплетены. Золотые волосы, синие ленты... Кружатся, летят...

Долго храбрости набирался - подойти, имя спросить. Подошел. А ей все шутки, все бы смеяться только.

- Как вас зовут?

- Вилона.

- А меня Дарлен.

- А я знаю... - и снова в смех.

- Откуда?

- А моя матушка с вашей знакома.

- Да? - переспросил Дарлен и тут же себя за этот вопрос выругал, потому что глупо прозвучало. - Моя о вас не говорила никогда...

- Ну а моя вот говорила про вас.

Улыбка... Глядя на эту улыбку, Дарлен сам в ответ улыбаться начал. Не оттого что ее матушка говорила про него, а... так просто. Потому что Первый день лета, и танцы, и музыка, и золотоволосая эта Вилона ладошкой свой смех прикрыть пытается. Да где там, не скроешь, звенит хрустальный колокольчик.

- А пойдемте танцевать? - первая предложила.

- Пойдемте, - откликнулся Дарлен, как зачарованный.

Вилона его за руку взяла и в самую гущу веселящихся потащила за собой. Так и протанцевали весь праздник чуть не до упаду. Вечером провожать ее до дома пошел. На прощание поцелуй стал выпрашивать. А она - смехом, смехом, вырвалась и убежала.

Но после часто с ней стали видеться. Гуляли вместе подолгу и целовались все-таки... Крепко, сладко. И такое счастье это, что не сказать... Да, не мог он никогда сказать, объяснить, как сильно любит ее. Думал, она сама понимает и отвечает тем же. На вечное ее шутливое настроение внимания не обращал, не допускал мысли, что не всерьез все это для нее.

А потом Вилона один раз с ним на прогулку идти отказалась, другой... Дарлен неладное заподозрил. Да недолго и подозревал: приятели сказали, с Антером она теперь на прогулочки-то бегает. И до того дошло, что его, Дарлена, и в дом пускать перестали: стучит он, стучит, откроет кухарка, или Вилонина сестра, или еще кто: нету Вилоны дома, и все тут.

Но он своего добился все же. Подкараулил однажды ее недалеко от дома.

- Что, к Антеру на свидание торопишься?

И так это сказал, такой у него вид был, что испугалась девушка, попятилась. Дарлен заметил, оправдываться принялся: я тебя не пугать хочу, хочу только, чтобы ты к нему не ходила. Ты же меня любишь. Потому что я ведь тебя люблю - значит, и ты меня должна.

- Ничего я тебе не должна!

Как пощечину залепила. Нет, хуже. Пускай бы пощечину, от слов-то больнее. И нахмурилась сердито... А Дарлен все не верит, глазам своим не верит и ушам. За руку ее взять попытался - не далась, вырвала.

- Как же так? Неужели ты правда с дураком этим, с Антером? Ты же моя! Моя!

- Ничего не твоя! Разве я тебе обещала что? Никогда не обещала.

- Но мы же с тобой гулять ходили... А поцелуи? А подарки, что я тебе дарил?

- Да забери ты обратно все, не надо мне от тебя никаких подарков! Только в покое оставь.

"Ну его к Творцу мира и еще куда подальше, этого Дарлена", - так Вилоне подумалось. Красивый он, конечно, ничего не скажешь - но есть в нем такое что-то, пугающее... отталкивающее. Сумасшедшее что-то.

Развернулась - аж юбка взметнулась в воздухе. И прочь пошла.

Дарлен бешеную злобу почувствовал - того гляди задохнется. Страшная злоба, бессильная. Но неужели так и уйдет она, а он, как оплеванный, стоять останется? Неужели не ответит ничем?..

"Моя, моя..." Нет, не твоя!

И ответил. Сорвалось с губ грязным плевком:

- Шлюха! Шлюха поганая!

Не оглянулась Вилона. Вздрогнула только... или показалось так. Быстрее зашагала, чуть не бегом.

Как пьяный Дарлен весь вечер по улицам бродил. Без вина пьяный. Без вина - а мир вокруг крутится и крутится, и не остановится никак. Добрел до центральных кварталов, до бульвара Сорметт, который в Норвейре и даже за его пределами пользуется дурной славой. Дурной - для тех, кто из себя добропорядочных строит. А так - манящей... как манит запретное, то, что ханжи да святоши грязным называют.

Ну точно как пьяный Дарлен... да усталый еще, шатаясь, по Сорметту побрел. Мимо домов здешних, из которых громкая музыка и похабные песни слышатся. У второй же, или, может, у третьей двери к нему девица подскочила:

- Хочешь, красавчик, со мной пойти?

Дарлен как безумный на нее уставился. Еще быстрее завертелся мир вокруг него. А девка уже кружевную кофту на груди расшнуровывает:

- Пойдем, у меня для тебя есть кое-что. Много чего есть...

Но это она в неверном ночном свете девицей кажется, а присмотришься - лицо немолодое, морщины у глаз, краска слоями.

- Пошла прочь! - оттолкнул ее Дарлен от себя и дальше зашагал. Потаскуха ему вслед ругательство проорала.

Но недалеко ушел - другая откуда-то появилась, третья. Юбки чуть не до самых бедер задирают - у-у, мерзость... Мимо всех них прошел Дарлен, не остановился. Так и убрался бы из Сорметта, да в самом уже конце ее увидел. Молодая совсем. Действительно, молодая. И платье на ней какое-то очень уж простое, закрытое. А, невинную из себя строит, для тех, кому такое нравится... А сама-та еще хуже тех, других, продажная. Шагнула навстречу, в кружок фонарного света, чтобы товар лицом показать. Улыбается, ямочки на щеках. И волосы по плечам - золотые... Золотые.

Остановился Дарлен, как вкопанный. На миг показалось, что Вилону видит. Что она и эта вот - одна, и лицо, и фигура одинаковые.

А девица по-своему это его оцепенение истолковала:

- Привет, дорогой...

И за шею хочет обнять. Духи у нее дешевые, приторные, так и бьют в нос. Вдохнешь - цветы какие-то мерещатся. Красные цветы... как раны открытые. Как...

А волосы-то у нее и правда золотые совсем.

Желание изнутри пламенем обожгло. Так же вот и Вилона его дразнила. Губы для поцелуев подставляла, а чуть покрепче приобнимешь ее - вырывается: нет, нельзя. Вилона... Моя! "Нет, не твоя". Тварь лживая... Такая ярость вспыхнула в душе, что даже вожделение пересилила. Чувство зверя, у которого его - его собственную - добычу отнимают.

Не справиться. Не погасить это, зверское. Нет обратно дороги.

Если бы стал свидетелем этой сцены человек с даром видуна - увидел бы, как пробивается из человеческого тела свинцово-клубящийся бутон на длинном стебле, вырастает из спины, дорогу себе прогрызает. Словно сама плоть на спине расходится, выпускает на волю темный сгусток. Но - не плоть, конечно. Насквозь проходит "бутон". Ларвы и сами плоти не имеют, и из человеческого тела так вырываются, что и не замечает хозяин.

Только видун заметит. Но не было рядом видуна.

- Тварь, тварь, гадина!

Раз, и другой кулак Дарлена врезался девушке в лицо. Охнула она, покачнулась, упала на землю, к его ногам.

- Дрянь, шлюха!

Не замечая ничего вокруг, себя не помня, стал ее пинать. Она сначала вскрикивала, после стонала только.

А потом вдруг как схлынуло все.

"Я не хотел ее бить".

Наклонился Дарлен к девушке, тронул за плечо. Та снова застонала и попыталась в сторону отползти. Живая...

- Эй, слышишь? Слышишь меня? Я это... не хотел. Правда. Само оно как-то, не знаю...

Она не ответила. Дарлен выпрямился, оглянулся по сторонам. Никого. А надо бы, чтобы помог ей кто-нибудь. Надо бы... вдруг у нее кости переломаны...

Кто-нибудь, но не он. Ведь его обвинят сразу, и не объяснишь, что не хотел. Может, и хорошо, что никого нет поблизости, что в ближайшем кабаке так на гитаре да на сейманском барабане наяривают, что криков не разобрали.

Девушка опять застонала глухо. Дарлен отступил на шаг, поморщился, помотал головой, как будто отрицая вот это, очевидное.

И тут неподалеку топот бегущих ног послышался. Услышал все-таки кто-то вопли ее...

Прочь. Прочь. Нельзя, чтобы его рядом с ней застали.

И побежал Дарлен. Снова мир вокруг завертелся. Только теперь не от обиды детско-взрослой, от ужаса уже, от отвращения - ну зачем, зачем это все? Зачем все так мерзко?

Остановился Дарлен, задыхаясь. Если кто и гнался за ним, то давно уже отстал. Но как с этим ужасом и с отвращением справиться?..

Не хотел бить. Хотел-не хотел. К самому горлу подкатывало, душило что-то, не давало вздохнуть. Дарлен понял, что если прямо сейчас не сделает что-нибудь, то просто не выдержит этого, упадет замертво.

Оглянулся в отчаянии. Где он, куда его ноги принесли? Эту часть города и знает-то плохо. На другой стороне улицы здание, высокая створчатая дверь, колонны по сторонам. Над входом - две параллельные черты и кружок между ними, знак двухбережной веры. К храму примчался... Вот куда и надо. Где, как не здесь, утешения, избавления от бед искать?

Бегом вбежал. И перед первым же священником, седобородым старичком, упал на колени:

- Святой отец, я грех совершил, покаяться хочу.

- Не "святой отец", святой брат, - поправил старичок.

"Отцами" только первых да вторых священников обители и города величают. А этот, значит, хотя и пожилой - только старший брат. Но Дарлену-то все едино. У него слезы по щекам ручьями текут. Другой постыдился бы плакать на людях, да и он, Дарлен, прежде постыдился бы. А тут само как-то заплакалось. И легче стало. И священник, сразу видно, добрый человек. Тихим, ровным голосом увещевает:

- Ну-ну, брат мой, не убивайся так. Что за грех? Кайся, Творец мира истинное покаяние не отвергнет.

- Женщину одну... обидел очень.

Так и не пошло с языка, что избил. Все рассказал святому брату - и про Вилону, как с ней поссорился, и как в дурной квартал и пошел. И про вожделение даже, которое в нем продажная девица вызвала, рассказал. Священник слушал да приговаривал: это хорошо, что понимаешь теперь, как неправ был, хорошо, что раскаиваешься. Значит, нет на тебе греха. Прощается грех, душа очищается...

Так и унялась в груди Дарлена буря. Но и под конец беседы свое "обидел" не смог он на "избил" заменить. Раз нет греха - какая разница...

Если бы видун рядом был, увидел бы, как недавно освободившийся ларв, темное облако на привязи, чуть-чуть только меньше стало, но не исчез никуда. Но не было рядом видуна.

Успокоился Дарлен. Сидит подле старого священника, вздыхает сокрушенно. Слушает успокоительные слова: это ведь не ты сам, это тебя злые духи на дурной путь толкнули, а ты тем лишь виноват, что поддался, слабость проявил. Смотрит на знак двухбережной веры, огромный, в человеческий рост, что в храме над алтарем помещен. И вдруг - как осенило Дарлена, до глубины души пронзило: "Прав святой брат, не я виноват, злые духи подучили. Их происки".

- Научите, святой брат, прошу вас, научите, как жить праведно? - оттуда же, из глубины души, слова.

- Я не научу. Творец мира меж двух берегов научит.

- А в братстве - праведная жизнь?

- Конечно, когда суета мирская тебя не касается, жизнь чище становится, праведнее. Когда искушения не видишь, оно и не коснется тебя. От искушений - беги. Демоны человека искушают, а человек слаб, слишком слаб, уступает наущениям и прямо в лапы им, злобным левобережным духам, попадает. Вот и ты не устоял. Но раскаялся - значит, уже спасен, значит, другой, чистой жизни желаешь для себя.

- Да, святой брат, да, чистой жизни, где этих... не будет, таких, как эти женщины продажные...

- Я из обители Благих Духов. Приходи к нам. Тех, кто ложные помыслы на истинные сменил, грешно было бы отталкивать. Но служению вере себя посвятить - значит, все прежнее отвергнуть. Готов ли ты к этому? Подумай хорошо. А работать на благо обители готов? Младшим-то особенно много всякого хозяйственного труда делать достается. Да еще учиться приходится.

- Готов, святой брат.

- Ну, тогда примет тебя наш первый священник.

Обновленным человеком Дарлен из храма вышел - так казалось ему. Еще спрашивает священник, готов ли он... Конечно, готов. Прочь все соблазны, прочь мысли греховные, и людей, которые эти мысли вызывают, таких, как эти две... Как она, золотоволосая Вилона... Он теперь выше нее, не посмотрит в ее сторону, даже если она сама себя предлагать начнет. И ей, и всем докажет, что лучше он, выше, чище. Здесь, в вере, путь, здесь спасение. А кто по-другому скажет - тот злым духам поддался.

Один путь. Он, Дарлен, теперь знает его. Его долг - и других на этот путь наставлять, всех, кого сможет. А кого не сможет, кто левобережным духам себя придал и не отречется от них - тому ни жизни истинной, ни света не будет. Тому - кара вечная.

"Приду, святой брат, завтра же приду. Дома прощусь со всеми, и если отговаривать начнут - не послушаю. Приду и все испытания вынесу, самую черную работу буду делать, если надо. Ради очищения души - все преодолею. Стану двухбережным братом. Лучше всех них стану, выше, выше грязи их..."

Точно в лихорадке шептал так Дарлен, сам с собой разговаривал. И если бы был рядом видун, увидел бы, как второй темный бутон за его спиной распускается, ларв гордыни и веры в свою правоту, как в единственную истину, существование обретает.

Но не было рядом видуна. Некому было ужаснуться, правду узрев.

А в грязной подворотне квартала Сорметт давилась слезами, стирала кровь с разбитого лица золотоволосая женщина. Хватала ртом воздух - сломанным носом не вздохнуть. Рядом сводник матерился на чем свет стоит, проклиная того, кто его живой товар испортил. Да толстая рябая старуха, что девицам вроде служанки была, суетилась бестолково, квохтала:

- Лекаря бы, лекаря...

Болтала только, а сама за лекарем не шла - неизвестно ведь, захочет сводник ему платить или нет.

***

Разложив перед собой карту Лоретта, Ярла отметила три места, где убитых оборотнем людей нашли. И еще несколько мест, тех, в которых по наиболее достоверным свидетельствам зверь показывался. Говорили эти отметки мало о чем. Да все в лореттском деле пока мало о чем говорило. А когда так - одно остается: брать оружие и отправляться на охоту. А там уж как придется...

Как раз время охоты и подходит, солнце садится за горизонт. Время охоты и время ларвов.

Бинты на пальцы, на запястья намотать - это в обязательном порядке. А сверху еще перчатки кожаные - так и руки лучше защищены, и нож держать сподручнее, и тетиву натягивать.

На грудь - перевязь с метательными ножами. Кинжалы в ножнах на пояс, все три. Колчан со стрелами - туда же, на пояс. Со всех сторон чехлами с оружием пояс обвешан, да еще и кошель болтается. Но ничего, Ярла знает, как все это добро для себя удобно расположить.

На лук - тетиву натянуть. Сегодня уже не разведка, сегодня нужен он. В начулье его и за спину, и закрепить, чтобы не мешал, не болтался, чтобы ножевая и лучная перевязи одна в другой не путались.

По малолетству наслушалась Ярла рассказов одного фейренского соседа, старого Суора, про то как в молодости он в Виеттии жил и участвовал в городском ополчении. Время тогда было неспокойное, илленийские города один с другим чаще, чем теперь, враждовали. Вот и на Виеттию двинулись норвейрские отряды. Ополченцы город защищали. Суора определили в арбалетную сотню. Говорили потом, в том, что не удалось норвейрцам приступом Виеттию ни с моря, ни с суши взять, арбалетчиков немалая заслуга.

- Что это ты на охоту вместо лука самострел не берешь? - спрашивала Ярла отца. В мыслях ей это оружие куда более внушительным представлялось.

Ольмар объяснял: самострел только и хорош, что при осадах, когда за стенами укрываться можно, ну а если не за стенами - то хотя бы чтобы пехота прикрывала стрелков, пока они арбалеты заряжают. А если охотишься, да не на кого-нибудь, а на ларва, тут часто скорость важна. Пускай в дальнобойности лук проиграет арбалету, но в скорострельности - никогда. Ночью-то, да еще, к примеру, на бегу, попробуй с ним сладь.

Потом, когда постреляла Ярла раз сама из арбалета, пришлось ей с отцом согласиться. А жалко: видом-то, и правда, внушительная штука. Вот надела бы она такую на спину на перевязи, прошлась по улицам - сразу видно, серьезный человек, если с таким оружием серьезным... Подумала так и самой смешно сделалось. Не ради чужого мнения сумеречные охотники оружие носят, ради дела.

Когда Ярла собиралась уже из комнаты выйти, явился, на пороге ее застав, посыльный от сотника Герена. Сообщил, где сегодня планируют патрули пойти, спросил, нет ли у нее предположений каких - насчет самых опасных мест в городе, к примеру. Ярла ответила, что схема движения патрулей, сотником составленная, вполне подойдет. Не хуже и не лучше любой другой... потому что пока о поведении зверя ничего определенного сказать нельзя. Про себя добавила, что, когда в городе ночная тварь бродит, все места можно одинаково небезопасными считать.

- А вы сами как и куда пойдете? - с любопытством поглядывая на торчащий из-за ее спины лук, поинтересовался посыльный.

Может, думал, что она с одним из патрулей отправится - побоится одна. Или иначе: покомандовать захочет. Кто же его, посыльного, знает, какие у него мысли в голове. Но Ярла сказала, что сама по себе пойдет.

На всякий случай сориентировались они по карте, условились, что в старой башне, где прежде водный резервуар находился, будет пункт связи. Там постоянно будет стражник находиться, через которого обе стороны смогут друг другу важные вести сообщить, если будут таковые.

До тех пор пока светать не начало, бродила Ярла по городским улицам, к местам прошлых убийств подходила по нескольку раз, затаивалась. Бывает иногда, что ларвы на прежние места возвращаются. Бывает - но не сегодня. Впустую прошла ночь.

5. Рукопись Талвеона

В "Карася" Ярла вернулась, когда уже совсем светло стало. Спать себе назначила ровно четыре часа. Хватит. Но и меньше нельзя, а то плохой из нее будет охотник.

Проснулась точно в срок. Как и вчера, пробежку устроила для разминки. И для удивления постояльцев, как же иначе. Ну-ну, пусть их, удивляются, гадают, что за странности у нее. Потом привыкнут. Но лучше бы не успели привыкнуть, лучше бы побыстрее она свою работу сделала.

Когда Ярла поднималась обратно к себе в комнату, на лестнице ей попалась Саулина. Спросила:

- Может, гос... может, вам надо чего?

Никак не привыкнет, что не нужно "госпожу" добавлять.

- Да вроде нет, и так все хорошо, спасибо тебе.

Заулыбалась девушка. Видно, мало кто ее за работу благодарит.

- А я вот, глядите, вам яблок несу. Спелые, вкусные, только что сорвала.

- Ну, спасибо.

Взяла Ярла у Саулины корзинку с яблоками. И правда, спелые - вон, красно-полосатые какие, и аромат теплый, солнечный. Тут же и на душе тепло сделалось. А сумеречному охотнику важно это, чтобы иногда тепло становилось на душе.

После завтрака пошла Ярла в город. Официальные источники, стража с ее отчетами, не помогли - значит, неофициальные задействовать надо. Это полезно бывает.

До сейманского квартала Ярла добралась без труда. Добралась бы, даже если бы у нее до сих пор карты Лоретта не было, с первого дня его расположение запомнила хорошо.

Опять в особую эту здешнюю атмосферу окунулась. Где-то, слышно, поют, на гитаре лениво наигрывая, низкий женский голос о роковой страсти да о кровной мести выводит строчки.

Почти что под открытым небом, под легким тканым навесом, на рейки натянутом, сейманские мужчины - и молодые, и средних лет, и пожилые - за столами сидят. Кто густо заваренный травяной чай попивает, кто вино. Но не крепче вина - ничего. Крепче - разве что по праздникам. Горьких пьяниц среди сейманов не много.

В других кварталах таких вот "посиделок" не увидишь: простой люд днем работает, знатные - ну, они знатные и есть, у них своя жизнь. Про сейманов, в питейных заведениях прохлаждающихся, многие сказали бы, что воровством да обманом они добывают деньги, оттого и время имеют бездельничать. Что мастеровой за месяц наработает, то вор, может, в один раз стащит. Стащил - и сиди себе, посиживай, отдыхай.

Ну да, есть между сейманами воры, не поспоришь с этим. Но есть и другие, которые почти честными занятиями промышляют. Почти-почти. Так думала Ярла, мимо питейных шагая, краем глаза на завсегдатае их поглядывая. Они тоже поглядывали на нее: чужачка. Но правила знает здешние. То, например, что женщинам в такие вот питейные заходить нельзя. Она не идет.

Жонглеров, акробатов, которые прямо посреди улицы упражняются, представление свое репетируют, отвлекать не надо. А вот ребятишки, что вокруг столпились - дело другое. Они-то Ярле и нужны. Это такой народ, который в городе больше всех знает. Разве что кумушки-сплетницы, рыночные торговки с ними могут посоперничать. Но у тех выдумки с правдой так перемешаются, что и не отличишь.

Выловила Ярла взглядом одного мальчишку, который малость в стороне от других - может, лучшие его приятели сегодня почему-то не пошли с ним гулять. Тощий, лопоухий, востроглазый. Такой все слышит, все подмечает.

Поманила мальца пальцем. Тот с неохотой - от интересного зрелища отвлекают - но все-таки в ее сторону пошел. А как только монетка у Ярлы в пальцах сверкнула, переменил настроение, заторопился.

- Тебя как звать? - спросила Ярла.

- А тебе какое дело? - не слишком вежливо откликнулся маленький сейман. Но на монетку завидущими глазами зыркнул. Эх, не одолела бы с годами-то страсть к деньгам его... Но среди сейманов не только пьяниц, но и скупцов чрезмерных не много, больше таких, которые к серебру да золоту не как к цели, а как к средству относятся: легко пришло - и ушло легко.

- Должна же я как-то обращаться к тебе. Не так же, чтобы "эй, ты"! Не дело.

Мальчишка поразмыслил чуток.

- Ну да. Не дело. Самай звать. А тебя?

- А меня Бритва.

- Врешь, небось. Не бывает таких имен.

- Не-а, не вру. Имя не имя, а прозвание такое.

Вокруг акробатов с жонглерами плясуньи закружились в ярких цветастых юбках, с бубнами в руках. Танцуют, изгибаются, как молодые деревца на ветру, притопывают, и звенят, звенят.... Акробаты высоко-высоко подпрыгивают и переворачиваются в воздухе. А у жонглеров над головами целые вихри цветных шаров крутятся.

- А я не верю все равно, - заявил Самай.

Ярла вытянула незаметно из-под пол кафтана два ножичка. Перед выходом как подсказало ей что-то, что надо перевязь надеть. Закрутила в пальцах - замелькали серебряные вихри.

- Ух ты, - одобрил Самай. Не то чтобы очень удивился - они тут ко всяким диковинам привычные. Но все-таки интересно.

- Теперь веришь? - Ярла кинула ножички на место, в пазы перевязи. Безобидные, вроде, такие ножички, легкие, если с кинжалами сравнивать, и рукоятки простенькие, без накладок. Но гибельная сила не меньше в них, чем в кинжалах - коли умелая рука бросает.

- Ладно, верю, Бритва так Бритва. Монетку-то дашь?

- Дам, если скажешь мне кое-что. О чем у вас тут сейчас больше всего разговоров?

- Ну, ясно о чем. О чем и везде. Про зверя оборотного.

- Ага. А еще? Про людей необычных каких, к примеру? Не говорили, что помер недавно кто из таких людей?

- Да нет, - пожал плечами Самай. И вытаращил вдруг глаза: - А что, по-твоему, это мертвец из могилы встает, и живых с собой утаскивает?

- Нет... не то, - покачала Ярла головой.

- А-а... - разочарованно протянул Самай. - А я-то уж думал... Нет, не говорят, что помер какой-то такой человек. Герцог наш, вот уж кто необычный да странный, любит диковины, ну, одежу не как у людей, да науки там, да философии всякие - но он-то живехонек.

Герцог, прикинула про себя Ярла. А не может ли действительно Хосвейн Лореттский виновником появления ларва быть? А что, мало ли... Иногда того, кто на самом виду, и проглядишь. Да вот только не заметила она в герцоге особо сильной "замутненности". Так, обычные людские страстишки, не чрезмерные. Чтобы ларва вырастить, который еще при жизни хозяина на свободу вырваться способен, посильнее нужна "темнота". И после того, как освобождается ларв, "темнота" эта из человека не исчезает никуда, меньше ее не становится. "Облако" на привязи - да, исчезает, потому что обрывается привязь. А темные побуждения так в виде "помутнения" и остаются, и вскоре из них новый ларв начинает расти. Но это не случай Хосвейна. Точно нет. А вот что не одно лишь ронорское платье, но и "науки с философиями" любит Хосвейн, это на заметку надо взять. Глядишь, пригодится для чего...

Хосвейн отпадает, значит. Но другой-то человек не только с "помутнениями", но и с видимыми тенями в советном доме был...

- Герцог живехонек, - продолжал рассуждать вслух Самай. - Вот разве что узник тот, поди, скоро дух испустит.

- Что за узник? - заинтересовалась Ярла.

- Да есть один такой, Талвеон Еретик зовут. То есть, Талвеон из Эйра, потому что приехал из этого Эйра самого, хотя я вот не знаю ни про какой Эйр, сроду не слыхал. А Еретик - потому что отступник.

- От чего отступник?

Сама-то Ярла догадалась, от чего. Но интересно, что малец скажет.

- Да кто ж его знает, от чего. Болтают, в тутошней ученой общине прилюдно против двухбережной веры говорил. А уж чего говорил - это я не знаю. Может, как эти еретики раннеправники, которые плетут, что Творец не одновременно два берега мировой реки создал, а сперва Правый, потом Левый. Дурачье они все... Тот сначала или этот - велика разница? И Талвеон этот дурак дурацкий. - Мальчишка понизил голос, приблизился к Ярле: - Оно ведь как - не веришь в двухбережную-то веру, ну и не верь потихоньку, промеж своих. А он - прилюдно.

Мал Самай, да не глуп. Понятно, почему шепчет: сейманы испокон веку в двухбережные храмы не ходят, свои у них верования, в мать-луну, да в звездных покровителей. Но, как Самай и говорит, промеж своих все это. Промеж своих - но с ней, Ярлой, обмолвился мальчишка словечком. Видно, тоже свое у него чутье, с кем можно обмолвиться, а с кем - ни-ни. С ней обмолвился, а другие шепота не услышат.

- Год уже отступник в тюрьме сидит, - рассказывал Самай. - Святые братья его покаяться заставляют, от ереси отречься. А он - ни в какую. Дурак, он дурак и есть.

- Почему дурак?

- Да потому. Он бы им-то отрекся, вслух, а про себя не отрекался бы, вот и все. Они бы его выпустили тогда.

- Из тюрьмы-то выпустили бы, а из-под надзора - это вряд ли.

Самай понял, про что речь. Кивнул:

- Ну да. Да только наполовину на свободе все лучше, чем совсем в тюрьме. Хотя... - задумался, - кто его знает. Но все равно дурак этот Талвеон: попадаться не надо было. Надеялся, что ли, двухбережники ему такую болтовню с рук спустят?

- Ну, может, на герцога вашего надеялся. Ты же говоришь, что он философию всякую уважает.

- Герцог-то? - усмехнулся Самай. - На него не больно понадеешься. Ему сегодня одно в голову впало, а завтра другое. Сегодня иноземные науки, а завтра какой-нибудь толкователь снов его своей речью прельстит - он уж и толкованиями снов интересуется.

Про герцога Самай в полный голос говорил, куда свободнее, чем про то, как в двухбережную веру "промеж своих" не верить.

- Ну, хочется ему, пусть интересуется.

- Да всякий знает, что по снам будущее не предскажешь, - презрительно фыркнул Самай. - Вранье. Вот по драгоценным камням - другое дело, если, конечно, говорить умеешь с ними. И потом, ты понимаешь ведь: науки - одно, а ересь - иное.

- Ну, пожалуй что так.

- Что, Бритва, помог я тебе?

- Да сама не знаю. Но монетку свою держи.

Отдала Ярла мальчишке денежку.

По дороге из сейманского квартала к центру города мысли Ярлы занимал таинственный узник. Надо бы охотничьими полномочиями воспользоваться, письмом с герцогской печатью, и человека этого повидать. Может, здесь и ответ, может, он-то лореттскому ларву бывшим хозяином и приходится. Если это наверняка выяснить, шаг вперед в деле будет.

***

Ночью Лорк не мог заснуть. Разговор с охотницей Ярлой Бирг не разрешил всех его сомнений и терзаний. В его случае разрешить их так легко и просто было невозможно - ведь два десятка лет его приучали считать себя грязным, греховным существом из-за того, что он родился на свет так, как родился. Да, все это время внутри него что-то не соглашалось с Воллетом и другими братьями, что-то говорило: у тебя есть недостатки, но все-таки ты не такое ужасное создание, как хотят внушить тебе они. Это говорил его внутренний разум и душа. Но обыденный, повседневный ум привык принимать то, что твердят другие.

И вера, в которой его воспитали, вырастили здесь, в братстве - она была для него всем или почти всем. Поэтому он не мог безоговорочно довериться ни словам еретика, ни словам убийцы ночных тварей, чье занятие считается необходимым, но не достойным уважения. И не потому ли недостойным, что, охотясь на воплощения левобережных духов, такие как она волей-неволей больше других имеют с ними дело и... в чем-то уподобляются им? Так многие думают...

Уже давно полагалось спать - в братстве ложились довольно рано, и рано вставали - но у Лорка сна не было ни в одном глазу.

Может, пройти потихоньку в келью отца библиотекаря Скейса или брата Кора, как он делал иногда? Это, вообще-то, запрещено, но ведь они просто разговаривают. С Кором - по-дружески, а библиотекарь, как старший и как второй священник, дает Лорку добрые напутствия. Эти братья - единственные, кого он может назвать своими друзьями. Или даже это не совсем то слово... особенно в случае Кора. Скорее, Кор сторонится Лорка меньше, чем другие, и порой, когда у него есть настроение, снисходит до беседы. Но, конечно, и он верит, что Лорк - сын падшей женщины и злого духа, лишь стараниями отца Воллета удерживающийся на стезе добродетели. Этому не верить нельзя... Именно поэтому остальные братья вовсе предпочитают держаться от Лорка подальше. По большому счету, все годы жизни в обители Священного Знака, среди больше чем сотни людей, Лорк был очень одинок. Если исключить совместные молитвы, занятия по изучению священных текстов, на которые он ходил, как и другие младшие братья, и разный труд, который полагалось делать сообща, вроде уборки во дворе или вскапывания огородных грядок весной, - общения в его жизни было мало. С одной стороны, все эти обязанности занимали большую часть времени, с другой - настоящим общением по собственному желанию и выбору они не были. Помимо них оставались только частые наставления отца Воллета да редкие разговоры с библиотекарем и Кором. И всегда, всюду - превосходство других над ним, более или менее явно сквозящее в поступках и в словах. А у некоторых - чуть ли не брезгливость или страх. Лорк устал от этого. Ужасно устал.

И вот - появляется человек, говорящий, что история его происхождения - неправда. Даже два человека. Но один из них - еретик за решеткой, которого рано или поздно казнят, а если нет, то сгноят в тюрьме. Другая - охотница на ночных тварей, ей добропорядочные двухбережники доверять станут не больше, чем самому ему, Лорку.

Он метался, как меду двух огней. Или, точнее, сгорал одновременно на двух огнях.

Встав с постели и ежась - в нынешнем году в кельях и летом было холодно - Лорк подошел к окну. Окно его кельи выходило не во двор, а в сад, и это Лорка всегда радовало. Особенно весной, потому что можно было видеть цветущие деревья и слушать пение птиц. Но даже в этой малой радости как будто таилось что-то недозволенное и неподобающее. Святому брату следует не предаваться праздному созерцанию, а размышлять о печальной судьбе мира, оказавшегося между Двух Берегов, и думать, как спасти свою душу от нечистых влияний левобережных духов, которые в невоплощенном виде подстерегают повсюду.

Но Лорк ничего не мог с собой поделать - ему нравилось смотреть в сад. Он никому не поверял этой тайны, потому что опасался, как бы отец Воллет, узнав о том, не перевел его в келью с окном во двор.

А ночной сад?.. Наверное, о нем и вовсе сказали бы, что это одно сплошное искушение. Сегодня ночь ясная, и посеребренные светом луны деревья шепчут что-то своей листвой на ветру... Где и скрываться невоплощенным злым духам, как не среди них?

Мысль про невоплощенных духов навела Лорка на другую, про вполне воплощенного оборотного зверя. Может, кто и испугался бы этой ночи, в которой бродит - возможно, где-то рядом - эта тварь, которая убила уже трех человек. Но Лорку не было страшно. Он часто ловил себя на мысли, что почти не боится смерти. Даже наоборот. Не лучше ли было бы, чтобы для него все раз и навсегда закончилось? Раз уж такие как он недостойны жить, как твердит отец Воллет... Но если отец Воллет в этом так убежден, пускай бы в свое время обошелся с Лорком, как подобает. Не иначе, как из одного тщеславия помиловал выродка, чтобы всем свое милосердие показать. Помиловать-то помиловал, да до седых волос в младших братьях, в учениках то есть, продержит. Другие-то, вон, лет в восемнадцать придут в обитель, год-два походят в младших, и уже - старшие, братья-священники. А ему, Лорку, священства, похоже, вовек не видать, хотя он-то не два года тут, а все пятнадцать. Нет, лучше бы не было бы ничего этого, совсем ничего, никаких противоречий, никаких греховных склонностей и бесконечного из-за них раскаяния...

О, да что это с ним? Ну когда прежде такое бы в голову пришло - отца Воллета в тщеславии подозревать? И молитвы такого утешения, как раньше, не дают...

А все эти его мысли о смерти - это не всерьез. Привязан он на самом деле к жизни. Как все... Даже к такой презренной жизни, как его, крепко привязывается человек. А на дорожку, от которой отец Воллет его столько лет уберечь старался, свернул уже... Сначала книгу стащил, теперь вот собрался еще раз увидеть Талвеона Эйрского. Завтра. Завтра пойдет к нему. Ну да, не удержится, пойдет, чего себя-то обманывать?

Утром, сразу после молитвы и завтрака, постарался Лорк незаметно для всех исчезнуть. Побродил немного в саду, а потом потихоньку ушел из обители. Отец Воллет в любой момент кого-нибудь из братьев в тюрьму для беседы с Талвеоном послать может... Надежды на то, что как раз сегодня никого не пошлет, мало. А хорошо бы... Чтобы лишних вопросов не возникло. Хотя, возможно, и не всполошится тюремная стража, если двое за один день к Талвеону придут. К еретику-то чем чаще ходить, тем лучше. Главное, чтобы прямо там, в тюрьме, с другим братом не столкнуться. Вот тогда не избежать неприятностей.

Лорк хотел было даже выждать и намеренно пойти попозднее. В этом случае стражники все лишние замечания, вроде "Да ведь беседовали сегодня уже с отступником" - ему адресуют, а не другому, который после того явится, как он, Лорк, в тюрьме побывает. Но он чувствовал, что ждать у него не хватит выдержки.

Тюремный стражник проявил к нему не больше внимания, чем в прошлый раз. Так же обыскал, но больше - ничего. Что это значит? Никто еще не приходил к Талвеону? Или - никто сегодня и не придет? Лорк на всякий случай со стражником говорил, капюшона рясы на плечи не опуская, но не слишком надеялся, что это, в случае чего, поможет. Не натянешь же до самого носа капюшон, чтобы лицо совсем скрыть.

Опять эти тесные коридоры - прямо ощутимо давят, на плечи, на грудь. Идешь - а ребра как будто в легкие впиваются, и голова - точно в тисках... И запах этот - пыль, сырость плесневая, грязные камеры, человеческими испарениями пропитанные. Как тут жить? Как живут люди? Как он уже целый год терпит?..

Вот и камера Талвеона. Стражник, как накануне, в сторону отошел.

- Я тебя ждал, святой брат.

Сегодня сразу Талвеон около решетки сел, и спокойно, по-дружески, по-доброму посмотрел на Лорка. Надо же - после года в этой клетке способен так на людей смотреть - по доброму... И даже то, прежнее мелькнуло на его лице - мечтательная улыбка, далекая. Словно на миг сила воображения его из грязной тюремной дыры в другое место перенесла, в такое, где цветущие деревья и птицы поют, и нет ни обвинителей, ни тюремщиков.

- А откуда вы знали, что снова меня пошлют к вам?

- Знал, что не пошлют. Но что придешь - не сомневался. Только больше уж не ходи, не рискуй. - Почти просящие ноты в голосе. - Обо всем, о чем хотел бы я с тобой поговорить, все равно не получится за короткое время, а больше-то не увидимся. Поэтому возьми вот...

Лорк оторопело хлопал глазами, поняв, что, затевая это опасное дело, самовольное свидание с Талвеоном, толком не знал, зачем оно ему нужно. Теперь он изо всех сил старался сообразить, с какой целью пришел сюда и чего ждет от этого человека. И что тот собирается ему дать?..

- Придвинься поближе к решетке, с увещеваниями как будто, что ли, - подсказал Талвеон.

Как ни растерян был Лорк, но для чего нужна такая предосторожность, ему было ясно - чтобы стражник не заподозрил неладное. Он приблизился к решетке и одной рукой, той, что ближе была к стражнику, сделал жест, словно в чем-то убеждает Талвеона или что-то ему доказывает. Широкий рукав рясы заслонил тюремщику обзор. А Талвеон тем временем сунул Лорку в другую руку какую-то тонкую трубочку, бумажную на ощупь. Лорк тут же скрыл ее в рукаве.

- Я это для тебя написал, - тихо сказал Талвеон. - Для тебя и, может, для кого-нибудь еще... Прежние рукописи, которые в моих вещах при аресте нашли, все забрали. Или уничтожат их, или запрут где-нибудь навсегда. Мне хотелось бы написать для тебя больше, но время... Знаешь, в Роноре в одной мастерской работают над изобретением, которое позволит делать оттиски текста на бумаге во многих экземплярах. Ох, если бы хотя бы эти листки отпечатать с помощью такого устройства... Но нет, - как бы спохватился, очнулся от задумчивой мечтательности Талвеон, - забудь, что я сказал, не вздумай на себя лишнюю опасность навлекать. Лучше всего сожги рукопись после того как прочтешь. Найти ее у тебя ни в коем случае не должны. Да, кстати, не сердись, что "ты" говорю тебе. Хорошему человеку хочется, как другу, "ты" говорить.

- Что это вы меня хорошим человеком называете? Не знаете ведь совсем...

Талвеон улыбнулся в ответ:

- А мне эта клетка тюремная право дает всем и все напрямую высказывать. И хорошим... и не очень хорошим. Хорошим - потому что приятно, а другим - потому что хуже мне они уже не сделают. Убьют? Так я давно знаю, что рано или поздно убьют.

Лорк вздрогнул при этих словах, и Талвеон это заметил:

- Прости, не хотел тебя пугать... Ты о плохом не думай, прочти лучше, что я тебе дал. Случается, слова человеческие самого человека переживают... И пусть, хорошо это. А мне все полегче будет - знать, что не все мои слова напрасно пропали, что кто-то прочитал... А насчет того, почему я тебя хорошим человеком называю - если хочешь, того спроси, кому доверяешь больше.

"Знает, - невольно мелькнуло у Лорка в мыслях. - Про охотницу знает, что я к ней ходил. Но откуда, откуда?!"

- А я, может, вам и доверяю больше всех...

- Ну тогда имя мне свое скажи, как другу сказал бы.

- А вы не знаете разве? - по-глупому попытался поймать Лорк Талвеона. Узник опять улыбнулся - той своей улыбкой, которая без злой насмешки и без далекой мечтательности, а просто добрая.

- Знаю или не знаю, это одно, а от самого человека его имя услышать - другое. Сделай бедному заключенному приятное, милосердный святой брат, немного ведь прошу...

- Лорк.

Молодой двухбережник дорого бы дал за то, чтобы как-нибудь по-другому, а не именем прославленного святого, называться. Сейчас вот Талвеон усмехнется так же как Ярла Бирг... Но Талвеон, даже если хотелось ему этого, воли усмешке не дал. А Лорк спросил поспешно, отчасти для того, чтобы от своего имени разговор увести, отчасти потому, что только теперь ему это пришло в голову:

- А откуда у вас чем и на чем писать есть?

Вот теперь усмехнулся Талвеон, да не просто так, а опять с той сумасшедшинкой, то ли показной, то ли действительной, которая в первое их свидание появлялась в нем. Приложил палец к губам и прошептал едва слышно:

- Я тебе про одного своего друга говорил? Он и позаботился чернила с бумагой доставить. Жалко, оставить их нельзя было, обратно унес. Обшарят камеру, найдут.

Опять загадками изъясняется, опять про этого своего "друга" невидимого вспомнил. Ну зачем?.. Еще сильнее Лорка смутить хочет, как будто без того мало? Заново в его душу подозрения насчет короткого своего знакомства с левобережными духами заронить? Да еще ронорское печатное изобретение упомянул, а откуда ему тут, в тюрьме, такие новости знать, как не от них же, не от духов, что невоплощенными по всему миру носятся и все знают...

- Ты ступай, Лорк, слишком долго не надо тебе здесь задерживаться. Сам знаешь.

Ну вот, теперь - "ступай", когда столько у него спросить нужно, столько... что и не сообразишь, что.

На этот раз прощаться с Талвеоном Лорку не хотелось. Да и узник не желал таких слов произносить, поэтому только кивнули они друг другу перед тем, как Лорк поднялся и прочь по коридору зашагал. Но когда стихли шаги двухбережного брата и стражника в отдалении, узник со вздохом и с улыбкой, счастливой и болезненной одновременно, все-таки прошептал: "Прощай".

Но имеет ли он право даже на такую улыбку? Правильно ли поступил с этим молодым человеком? Честно ли?..

Пока Лорк шел от тюрьмы до жилого дома братства Священного Знака, листы, которые дал Талвеон, почти ощутимо жгли ему руку, до того тянуло немедленно на них взглянуть. Но Лорк не решался. Только скрывшись в своей келье, отважился наконец достать их и развернуть.

Буквы мелкие - побольше текста старался Талвеон на немногих листах уместить. Почерк четкий, красивый. Но, видно, оттого что писал узник в полумраке, а может, и вовсе ночью, при слабом свете луны, иногда строчки шли неровно, прыгали.

"Вне человеческих дел и человеческих мыслей добра и зла нет", - так начиналась рукопись. И уже первая эта фраза стала для Лорка потрясением. В ней одной столько отступничества заключалось, что только за нее можно в тюрьму угодить. Это ведь явное противоречие учению о Двух Берегах, о благих и злых духах, одни из которых слабую человеческую душу к дурным поступкам склоняют, а другие - в хороших начинаниях поддерживают. Противоречие догме о сотворении мира между Двух Берегов, а значит, и о его Творце.

А дальше... Дальше были другие мысли, такие же поразительные, душу и все представления, которые незыблемыми казались, переворачивающие. На нескольких убористо исписанных листах столько поместилось такого, что должно было в трепет повергать, приводить в ужас... Но Лорка не приводило, а... интересовало. И за живое трогало. Потому что это не как сочинение Марвена Путешественника, в котором о верованиях совсем уж странных рассказано, вроде поклонения какому-нибудь камню, как богу, ежели в этом камне дырка обнаружится или определенный узор. Тут другое. Талвеон не чужие убеждения свысока, как нелепые, не описывает, а высказывает свои мысли, истиной их не именуя. Только первое утверждение про добро и зло вне человеческих мыслей у него самое непреложное и есть, а дальше - рассуждения, примеры, доказательства. И именно потому, что не провозглашает он свои слова единственной правдой, с которой поспорить нельзя, им верить хочется.

Лорк вдруг поймал себя на том, что как что-то очень дорогое прижимает рукопись Талвеона к груди. Нет, не сможет он ее сжечь, как узник советовал. Но ведь и правда опасно ее у себя оставлять, и для него самого, и для Талвеона...

Вот как получилось: думал Лорк утешение, разрешение своих сомнений у узника этого найти, а нашел еще большие сомнения. Теперь от бунтарских мыслей, от мятежных дум и вовсе голова разрывается. Невозможно дольше в четырех стенах сидеть, словно тоже в камере... На волю выйти надо. Но рукопись тут бросать нельзя. С собой только ее взять остается.

Нашел Лорк в своих вещах пустую ладанку, свернул в несколько раз листы, потуже сдавил в ладонях, спрятал в полотняный мешочек и на шею повесил. Теперь на груди рядом - медный знак двухбережной веры и ладанка эта. Вот уж соседство - старннее не придумаешь...

О, а сколько же времени сейчас? Кажется, давно уже часы били... который час? Неужели четвертый дневной? А сегодня среда, середина недели, и все братья и сестры должны в главный городской храм на общую молитву явиться. Это в остальные дни можно помолиться и в обители, а дважды в неделю, в среду и в воскресенье, в главном храме большие службы бывают, и всем нужно туда ходить. А он опоздал, и к окончанию не поспеет теперь... Но слишком уж сильна многолетняя привычка - не смог Лорк намеренно службу пропустить. С таким большим опозданием все равно на Букетную площадь отправился.

***

У ворот городской тюрьмы Ярлу ожидала неудача. Стражник уперся: письмо письмом, пусть даже с герцогской печатью, но это ведь только приглашение в город прибыть. С одной такой бумагой никак нельзя к этому узнику постороннего провести. К другому какому, может, еще и можно бы, но к этому - никак: случай очень уж особый. К нему только двухбережных братьев пускают, да расследователей, да самого на допросы водят, и все. Поэтому если уж так надо, нужна особая бумага разрешительная.

Ну что ты с этими любителями бумажек будешь делать! Злость, конечно, Ярлу взяла - да толку-то... Отправилась в советный дом, чтобы там у писаря, того, с гусиной шеей и петушиным голосом, или у какого еще обзавестись разрешением. Но на Букетной площади, до цели своей не доходя, остановилась. Куда это толпа народу идет - знатные горожане, в бархат разодетые, и бедные, в штопаных обносках, мужчины и женщины, дети и старики? И двухбережников много - эти двумя отдельными кучками движутся, в одной братья, в другой, поменьше, сестры. А, ну да, середина недели, в главный городской храм на большую службу лореттцы идут. Как раз напротив советного дома этот храм, с колоннами, с высокими башенками.

В многоголосом гомоне толпы слух Ярлы несколько раз отдельные отчетливые слова выхватил - "проповедь" и "отец Воллет".

Воллет. Это имя она от Лорка слышала. Это тот самый двухбережник, что в коридоре советного дома ее убийцей назвал. Тот, что на заседании старшинства сидел по левую руку от герцога Хосвейна. Первый священник Лоретта. Сегодня он не только большую службу провести, но и проповедь сказать собрался...

Ярла замерла в раздумье. Мгновение назад самым важным ей казалось во что бы то ни стало увидеть этого узника, Талвеона Эйрского. Но теперь что-то заставляло ее медлить. Что? Неужели то самое чутье сумеречного охотника, подсказки которого она все последнее время ждала?

Колебания продолжались недолго. Вместе с другими лореттцами Ярла вошла в храм.

Он был достаточно велик, но людей собралось столько, что внутри сделалось тесно. Для именитых горожан были поставлены скамьи, остальным предстояло слушать службу стоя. Уже один этот порядок неприятно задевал Ярлу, когда она заходила в храмы двухбережной веры. Святые братья говорят о добрых делах, но делят прихожан исходя из их достатка. Хорошо хоть сами не садятся на скамьи, стоят в специально отведенных галереях по сторонам молитвенного зала, мужчины в правой, если смотреть от входа, женщины - в левой.

Строгая красота зала, впрочем, вопреки всему наводила на возвышенные мысли. Но не прогоняла скепсис полностью. Да, явной, кричащей роскоши в убранстве храма нет, но ходили слухи, что некоторые верховные двухбережники, восхваляя бедность на словах, в тайне скапливают немалые богатства. И вряд ли эти слухи безосновательны. Но не из-за этого Ярла питала к иерархам двухбережной веры неприязнь. Все было намного проще. В силу своих врожденных способностей она не могла относиться к ним иначе, как к людям, которые не только сами желают жить в заблуждении, но вводят в заблуждение многих других. Слишком уверены они в своем учении как в единственной и окончательной правде. Сколько мужчин и женщин, веря им, незаслуженно страдают, мучаются страхом и чувством вины? Страх и чувство вины - две ужасные силы, которым люди поддаются чересчур легко. Которые гасят в душах свет, повергают в уныние и лишают созидательных способностей. Двухбережники часто используют эти силы как свое оружие. Выгодно используют, чтобы добиться большей власти.

Знатные лореттцы уже расселись на скамьях. Стихли разговоры, с балконов, расположенных под потолком зала, зазвучала музыка. Первый священник, встав у алтаря, прочел четыре строки молитвы, которой полагалось открывать большую службу и сделал паузу. Нестройный многоголосый хор прихожан повторил четверостишие. Первая молитва, вторая, третья, таинство в честь сотворения мира между Двух Берегов - с преломлением символического изображения единого мира, сделанного из необожженной глины. В честь правобережных духов - с возлиянием воды и зажжением свечей. Наконец, четвертая молитва и пятая. На этом большая служба обычно заканчивалась или же, как сегодня, продолжалась проповедью.

Для чтения проповеди отец Воллет перешел к кафедре. Службу он, как полагалось, вел с покрытой головой, теперь откинул капюшон рясы на плечи. Глядя на священника, Ярла невольно вспомнила определение, которое пришло ей на ум в советном доме: "скульптурная внешность". Да, именно так. Скульптор, изваявший ее - сам Воллет. Не иначе как по собственной воле он придал каждой черточке своего лица такое аскетическое выражение. А горящий взгляд, которым он обводил собравшихся, казалось, мог прожечь насквозь, увидеть потаенные мысли любого из прихожан. Но так ли? Хочет ли священник угадывать истинные человеческие помыслы - или хочет внушить каждому, что, какими бы эти помыслы ни были, они в любом случае греховны и преступны? Взгляд Воллета заранее обвинял. Первый священник взял на себя роль судьи - и верил, что имеет на это полное право.

Но другой взгляд, взгляд сумеречного охотника, видел если не сами помыслы, то их последствия. Воллет для этого взгляда был такой же открытой книгой, другие. Ярле стало ясно, что этого человека можно было бы пожалеть, если бы... если бы проявления его склонностей не были такими страшными. Действительно страшными - потому что и сами эти склонности, и их тени представляли угрозу для людей. Как бы в скором времени лореттцам снова помощь сумеречного охотника не потребовалась...

Снова. Она, Ярла, еще и с нынешним делом не разобралась, а уже про какое-то "снова" думает. Надо отвлечься от возможностей и вероятностей и сосредоточиться на "сегодня" и "сейчас".

- Братья и сестры! - начал между тем Воллет свою проповедь. - Вспомним о начале нашего мира, ибо никогда нельзя о нем забывать. Вспомним, что Творец создал мир благим. Сотворил духов и людей, которые были чисты и незапятнаны грехами. Но часть духов возомнили, что мир, созданный Творцом, не во всем правилен, что они смогут сделать его лучше. Они стали склонять на свою сторону людей, и люди в своей слабости и глупости прислушались к ним. Творец, увидя такую неблагодарность своих созданий, разгневался и придал мирозданию вид великой реки. Отделив мятежных духов от благих, он поселил первых на левом ее берегу, вторых на правом, а мир людей поместил между двумя этими берегами. И сделал так, что люди во плоти не могут попасть на эти берега. Духи же, будучи бестелесными, покидают свои обиталища и проникают в наш мир. И мятежные, озлобившиеся в своем изгнании, склоняют людей ко всяческому злу. Благие же, смиренно приняв волю Творца, всячески стараются уберечь людей от падения. Но искушение, которому люди поддались однажды, навсегда исказило их природу. Люди слабы перед злыми духами и легко верят их обольщениям, в особенности когда духи прикрывают свое уродство, облекаются неким подобием прекрасной плоти, настолько реальной, что она даже способна к похоти. И души тех несчастных, кто не устоял перед демонами в жизни, после смерти, простившись с бренным телом, оказывается в их власти безраздельно и неминуемо отправляются в их мир, где подвергаются вечным и страшным мучениям.

Но Творец благ. Даже деяния злых духов он может обращать к пользе людей, которых любит как своих младших детей, как в каждой семье отец и мать отдают предпочтение младшим перед старшими. Бывает, что он приказывает злобному духу действовать по его воле, и демон не смеет ослушаться. И Творец посылает его в мир людей для того, чтобы указать им на их грехи и покарать. И это есть великое благо, ибо нераскаянные, узрев праведный гнев Творца, убоятся и раскаются, а раскаявшись, спасут свои души от вечной погибели на Левом Берегу мировой реки. Сегодня говорю вам: покайтесь, грешники! Покайтесь! Вы призвали на свои головы ночную тварь! Покайтесь, или призовете еще и вечные муки левобережного мира, где огонь и нестерпимый холод попеременно будут терзать вас, и страшные язвы покроют с головы до ног, и не будет ничего, кроме бесконечной боли! Покайтесь, пока не поздно! - гремел Воллет.

Ярла видела, как лица многих прихожан искажаются тоскливым страхом, как заволакивает их разум мутная пелена, сгущается - и вот уже один, другой темный "бутон" пробились наружу и на глазах протянулись в рост. В такой тесноте выглядело это особенно неприятно: "облака" задевали стоящих рядом людей, незримо для них проникали в их тела... Связанная тень питается только силами своего хозяина, другим вреда не причиняет - но зрелище так себе.

Ларв, и до того уже колыхавшийся за спиной худой высокой девушки с изможденным лицом, стал виден отчетливее, приобрел очертания фигуры живого существа. Что эта молодая женщина натворила, в чем считает себя виноватой? Человек, вырастивший настолько сильно проявленного ларва тоски, возможно, в шаге от самоубийства стоит.

"Не страшно тебе все это видеть"? - спросил однажды Ярлу Риттон Нир. Она ответила, что не страшно, и не соврала. Но иногда это как будто выше человеческих сил становится, устаешь от видуньего дара, ужасно устаешь. С возрастом, что ли, не сильнее, а слабее душой становишься?.. Слишком много видишь, слишком часто...

Ну почему людям обязательно самим себя гробить надо? Вот и сейчас - зачем так легко словам Воллета верят они? Почему не задумаются, не усомнятся? Это же так просто! Вот, скажем, первый священник настолько красочно мучения левобережного мира живописует - но по его же словам туда, в этот мир, попадает душа, без тела - так какой холод, какой огонь, какие язвы? Ничего поумнее не придумал, как душе телесные мучения пророчить? Всего одно сомнение - и нет уже безоговорочной веры ему, нет безысходной тоски.

"Ну что же ты, - сказал в голове беззвучный внутренний голос, - пробейся туда, на кафедру, да и объяви всем: мол, не верьте бездумно и не бойтесь. Что, не пойдешь? Трусишь? То-то же".

Приказав ехидному голосу заткнуться, Ярла протеснилась к дверям и вышла из храма на волю. Но голос униматься не желал.

"Правильно трусишь. Небось, и не вышла бы отсюда: эти вот самые, кого хочешь облагодетельствовать, по слову Воллета тебя за руки да за ноги в тюрьму бы поволокли. На одного злостного еретика в лореттском застенке больше бы стало".

Ну, может, и так. Может, и поволокли бы. Пусть делают что хотят, пусть верят, во что хотят, пусть для вящего "наказания за грехи" еще ларвов наплодят на свою голову...

Нет, хватит. Это похоже на отчаяние - а уж кому как не видуну знать, что отчаянию поддаваться опасно. Только ведь сейчас, там, в храме, видела Ярла эту худую девушку, которая сама уже стала похожа на тень... Надо просто вспомнить о своей работе и делать ее, вот и все. И не углубляться в бесплодные рассуждения.

Отойдя от храма всего на несколько шагов, Ярла чуть не столкнулась с Лорком. Точнее, это Лорк чуть не столкнулся с ней, потому что спешил, не разбирая дороги. Вид у него был слегка безумный. Только в самое последнее мгновение остановился двухбережник, как вкопанный, пробормотал извинение и хотел Ярлу обойти, но, подняв на нее глаза, узнал.

- Извините, а... это вы. Здравствуйте.

- Здравствуйте. Что это вы проповедь отца Воллета пропустили?

- Я... а... - от растерянности Лорк как будто не слишком хорошо соображал. Повторил зачем-то: - Это вы... - и вдруг воскликнул: - Слушайте! Мне надо кое-что у вас спросить.

- Опять? - полуудивленно, полунасмешливо вскинула брови Ярла. - По-моему, вас там заждались, - она указала себе за спину, на двери храма.

- Нет, - Лорк с неожиданным упрямством помотал головой. - Все равно я опоздал и... Как хорошо, что встретил вас! Мне очень важно сейчас... да, очень важно... Пойдемте.

К изумлению Ярлы, он ухватил ее за локоть и куда-то за собой потащил. Если бы она не захотела следовать за ним, ему, конечно, не удалось бы ее вести. Но Ярле стало любопытно. Что так вывело из равновесия молодого двухбережника? Он вел себя настолько странно, что, окажись на его месте кто-нибудь другой, Ярла подумала бы, что он собирается сделать совершенную глупость - например, поцеловать ее. Впрочем, почему обязательно кто-то другой? Почему бы и человеку в рясе такое в голову не пришло? Человек - он всегда человек. В этом, может, проклятие его, а может, благословение. Или, если этих крайностей, этих слов, двухбережниками придуманных, избегать - не проклятие, не благословение, а просто человечность...

Но если бы Лорк действительно что-нибудь такое попробовал выкинуть, это было бы смешно, честное слово. Ярла от смеха не удержалась бы.

Но у него на уме было другое.

Завернув за угол храма, Лорк выпустил Ярлин локоть, оглянулся по сторонам, словно опасаясь чего-то. Но, видимо, нашел этот переулок достаточно безопасным. С одной стороны от них были окружавшие храм густые заросли сирени и шиповника, с другой - стена жилого дома. Лорк полез зачем-то себе за пазуху и, как бы опомнившись немного, принялся оправдываться:

- Вы извините, что я так... Я не хотел... То есть, вас отвлекать не хотел, вы ведь по делам шли, наверное.

Ярла только поморщилась. Раз уж заварил кашу - заканчивай, доваривай, нечего мямлить.

- Да бросьте. Что у вас такое там? - довольно бесцеремонно осведомилась она, имея в виду то, что Лорк все пытался и никак не мог вытянуть из-за пазухи - почему-то у него дрожали руки.

Вытянул наконец. Это оказалась полотняная ладанка с чем-то внутри. Еще дольше он вытаскивал на свет ее содержимое, но осилил все-таки и эту задачу. В руках у него очутились свернутые в несколько раз исписанные листы.

- Вот, прочтите. Скажите мне, правда ли это, что написано тут...

- Правда, написано. Сами не видите? - усмехнулась Ярла.

- Не надо, не шутите, прошу вас! - взмолился Лорк с таким несчастным видом, что Ярла пожалела о своей насмешке. - Это серьезно... Он все время говорит, чтобы я того спрашивал, кому доверяю... А мне некому довериться, кроме вас.

Ярла бросила на Лорка внимательный взгляд. Уж не заболел ли он, не жар ли у него? Но нет, взгляд ясный. То, что показалось ей намеком на легкую "безумность" - на самом деле потерянность, состояние человека, теряющего твердую опору под ногами.

- О чем это? - спросила она, взяв листы, но не глядя в них.

- Прочтите, пожалуйста.

Конечно, сейчас самое время углубляться в какую-то писанину. Но все же Ярла стала читать. И первая же строчка сказала ей о многом, слишком о многом.

"Вне человеческих дел и человеческих мыслей добра и зла нет".

- Кто дал это тебе? - не заметив, что перешла на "ты", Ярла уставилась на Лорка почти таким же сверлящим взглядом, каким в храме Воллет смотрел на прихожан.

Двухбережник замялся, явно колеблясь, стоит ли говорить.

- Ты же сказал, что доверяешь мне. Да у тебя и выбора-то нет: начал - договаривай.

И Лорк решился. В его случае сумеречной охотнице действительно можно доверять...

- Один узник, Талвеон Эйрский, тут, в городской тюрьме сидит.

6. Хозяин тени

Узник. За последние два часа Ярла второй раз слышала про этого узника. Это что-то да значит. Но... рукопись, которую дал ей Лорк, тоже кое-что значит. Больше, чем ей хотелось бы.

Ярла посмотрела на листы. Взгляд принялся выхватывать куски из текста, написанного чуть прыгающими строчками. "По моему мнению, среди природных духов нет таких, которым можно было бы приписать абсолютно добрые и злые свойства. Эти духи способны проявлять себя так или иначе, в зависимости от того, как держит себя человек по отношению к ним. Бывает, на некоторые человеческие поступки они отвечают таким образом, что это приносит людям зло. Например, известно, как шахты по добыче къердового камня в Орнилонских горах обрушились, погребя под собой множество рабочих. Это несчастье можно приписать влиянию духов земли, воспротивившихся вторжению людей в тело гор, ведь шахты изрыли их на очень большую глубину. Обычно стихийные духи не препятствуют людям умеренно использовать природные богатства. Но алчность и чрезмерность, заставляющая человека забывать о бережном отношении к миру, вызывает их гнев.

В других же случаях, если человек, знающий язык общения со стихийными духами, обратиться к ним с добрыми помыслами, они могут ответить по-доброму и даже оказать помощь. Но чаще всего элементалы предпочитают скрываться от человеческого взора, ничем не выдавая своего существования".

Интересно, по своему ли собственному опыту автор пишет о помощи от стихийных духов? Это большая редкость и... Нет. Не это сейчас самый важный вопрос. Самый важный: кто может написать такой текст?

- О чем здесь говорится в общем, в целом? - нетерпеливо тряхнула листками у Лорка перед носом.

- Прочтите все...

- Не время теперь. И не надо мне выкать.

- Хорошо...

- Так о чем?

- Много о чем... о том, к примеру, что наш мир - не остров посреди великой реки, между двух берегов... Его действительно можно сравнить с островом, но круглый формы, и некая аллегорическая река окружает его со всех сторон, и в ней есть много других подобных же миров... И доказательство этого у нас перед глазами, потому что звезды - как раз и есть эти миры. Талвеон пишет, что об этом говорили еще древние ученые, знание которых теперь почти забыто. Еще он пишет о единстве мира, то есть, о недвойственности. Если люди видят вокруг себя противоречия и крайности, черное и белое, это значит, они искажают восприятие мира отражением своих собственных, внутренних противоречий. Мир же непротиворечив, и если бы люди узнали это - не просто узнали, а почувствовали сердцем и душой - они смогли бы уменьшить и свои внутренние противоречия. И это было бы хорошо, потому что войны и многие другие беды происходят как раз из-за противоречий...

"Ну, какие еще нужны доказательства?" - мысленно обратилась к себе Ярла. Ее лицо сделалось хмурым, если не сказать грозным.

Здесь, в этом городе, в плену держат такого же, как она. Только видун может так обоснованно излагать мысли насчет недвойственности мира. Не важно, какой именно видун - подобный им, Биргам и другим родам, в которых дар передается из поколения в поколение, или другой, развивший у себя способность видеть сущность мира и людей путем ученых изысканий. Отец рассказывал Ярле, что такие изыскатели, маги, были на свете всегда, только их еще меньше, чем видунов наследственных, и к их детям дар не переходит.

Да, скорее этот узник из этих вторых. Потомственный видун не стал бы все это записывать. Ему еще в детстве объяснили бы, что делать этого нельзя, что все сведения нужно держать в памяти. Чтобы не подвергать опасности ни себя, ни своих родичей. У потомственных видунов есть дело - уничтожать ларвов. А в философствования лучше не вдаваться: до добра это не доведет.

Если прилюдно кричать о своих знаниях, двухбережники этого просто так не оставят. Не допустят распространения философии, угрожающей их авторитету. Они и меньшей "ереси", чем отрицание двойственности, не терпят, вроде учения раннеправников, Самаем упомянутое. У человека, заключенного в лореттскую тюрьму, в детстве явно не было доброго советчика, который внушил бы ему, как важно осторожность соблюдать. Обретя познания силой своего разума и презрев опасность, он решил поделиться ими с другими людьми. Иными словами, решил героя из себя строить.

Ярла пыталась убедить себя, что злится на него, на этого Талвеона, на его наивную глупость. Но на самом деле в ее душе поднималась совсем другая волна гнева. Они здесь, в Лоретте, посадили в клетку ей подобного, мучают его и рано или поздно убьют. А она должна помогать этим людям, от ларва их избавлять? Они ведь и ее, если бы все про нее знали, засунули бы в такую же клетку, словно зверя. Потому что она отличается от них. Отличается не только способностями, но и знаниями, убеждениями. Об этом и предупреждал отец, веля хранить тайну. Так и говорил: если узнают - не простят. Те, кого больше, тем, кого меньше, никогда их отличия не прощают.

Трусость? Самозащита?

Лореттский узник не побоялся о своих знаниях во всеуслышание объявить. Что-то сподвигло его... Что-то, что выше страха за собственную жизнь. Знал же, на что шел - не мог не знать.

А люди? Они не только не протестуют, еще и одобряют, наверное, такую участь для еретика. Но... все равно нельзя их на произвол судьбы со свободным ларвом бросать. Опять же, задаток за работу Ярла приняла... Хотя задаток-то можно и вернуть, не столько о деньгах речь, сколько...

Ну и что? Что ей делать теперь?

Свалился же этот Талвеон Эйрский не ее голову! Ну, уедет она из Лоретта, а он тут, за решеткой останется. Судьбу свою в конце концов на виселице найдет.

Но не для того же она ехала, чтобы их пленников из тюрьмы вытаскивать? Охотник она, а не подельник для заключенных.

Разумные доводы... Разумные, только кто же их слушаться будет?

- Если у тебя это найдут, - снова тряхнула Ярла в воздухе листами, - плохо тебе придется.

- Талвеон уничтожить велел, как прочитаю. А я... ну, не могу уничтожить. Потому что на самом-то деле он другого хочет. Про одно ронорское изобретение говорил, станок для печати книг...

- Про станок не знаю, а на хранение возьму, если отдашь. У меня в большей безопасности эта писанина будет.

Лорк почти невольно потянулся к рукописи, и Ярла вернула ему ее, предоставив самому решать, что делать с ней дальше. Лорк подержал листы в руках с бережной осторожностью, не то как великую ценность, не то как опасную, страшную вещь. Вздохнул и со страдальческим видом протянул Ярле:

- Да, ты права, мне у себя оставлять это нельзя. Но скажи, правда это, все, что Талвеон написал? Или выдумки?

Ярла спрятала рукопись в поясной кошель.

- Про "все" не скажу. Много у него там разных философствований. Но что он про природных духов говорит, да про двойственность, которая внутри людей, а не снаружи - правда. Но долго-то мне все эти дела с тобой обсуждать некогда. Мой тебе совет: в себя приди малость да таким полоумным не смотри, а то у святых братьев ненужные подозрения вызовешь.

- Ладно... - Лорк насупился, надеясь, видимо, что от этого менее "полоумным" выглядеть будет. - А вы... то есть, ты - что де...

Не договорив, замолчала. Ярла догадалась, что дальнейшими ее планами поинтересоваться хотел, но решил - неудобно. Ответила на незаконченный вопрос:

- Да уж найдутся дела. Для начала вот разрешение тюрьму посетить попрошу.

- К нему пойдешь?

Ярла уставилась в землю, шмыгнула носом. Ну как по-другому-то? Теперь уже не подозрения насчет того, что ларв - дело рук узника этого, ее ведут. Теперь - иное.

"Такого как ты они в клетку заперли, как зверя. Хуже, чем зверя..." Язвительный голос в голове, мерзкий. Справедливый?..

Эмоциям она поддалась, вот что. Хуже нет... Ну да, поддалась.

- Пойду.

Не желая продолжать разговор, направилась Ярла обратно к площади. С десяток шагов прошла, и вдруг как ударило ее что-то - остановилась. Взгляд?.. Чей? Лорк куда-то своей дорогой побрел, и нет больше в переулке никого. Из дома, из окон, вроде, никто не смотрит, а с другой стороны заросли. Да только в зарослях-то, вон, промежуток, и стену храма видно. И в этой стене, у самой земли, крошечное оконце, прутьями забранное. И человеческое лицо за решеткой. Но теперь уже человек не смотрит на нее, опустил голову.

Сообразила Ярла, что это один из добровольных заключенных двухбережников. Есть такие, считают подвигом навсегда себя в такую вот подземную нору заточить. Люди им сквозь решетку подаяние бросают, сухари какие-нибудь, да кружку воды раз в сутки подают. А они молятся день и ночь напролет - то есть, должны молиться, а может, разум теряют и не помнят уже никаких молитв.

Ко многому Ярла была привычна, но сейчас почему-то мороз ее по коже пробрал. Вон по соседству с первым еще одно еще такое же окошко, и третье, много их тут. А все ли обитатели нор добровольно в них сидят? Поговаривают ведь, что не все, не всегда...

В советном доме Ярла выловила писаря, не гусино-петушиного, помоложе. Тот сто лет копался в каких-то бумажках, проверял, что Ярла Бирг - действительно Ярла Бирг, сумеречный охотник, и ее действительно в город приглашали, и давали задаток за работу, и ночную тварь означенная Ярла Бирг обязалась уничтожить... Но такое условие, чтобы Ярле Бирг узника Талвеона в городской тюрьме посещать - не оговорено.

Изо всех сил стараясь не потерять терпение, Ярла в объяснения пустилась: означенное посещение с ее работой, то есть с охотой на ночную тварь связано, потому как означенный узник важные подробности может знать...

Писарь почесал в затылке и пошел у какого-то другого, старшего писаря инструкций спрашивать. Когда тот появился, оказалось, что это знакомый уже "гусь". Но на нем дело не закончилось: с третьим советоваться отправился, а третий с кем-то еще.

Ярла ждала, как на иголках сидя. Неведомый "кто-то еще", видимо, отважился взять на себя ответственность, рассудил, что раз узник может знать подробности, а город от ночной твари срочно избавить следует, то разрешение на встречу надо дать.

Получив документ, Ярла поспешила с ним в тюрьму. На этот раз ее пропустили, заставив только ножевую перевязь и кинжал оставить в караульной будке у ворот. После этого стражник без лишних разговоров провел посетительницу к камере Талвеона. Но предупредил, что время визита строго отмерено будет - за тем и песочные часы с собой принес. Это двухбережным братьям можно сколько угодно с узниками беседовать: отступника к покаянию склонять - дело благое. А для остальных посетителей тюрьмы регламент действует.

Как только стражник в конец коридора удалился, узник приблизился к решетке.

- Давно меня не навещал никто кроме тех, кто носят рясу двухбережника, форму стражи или плащ судьи, - тихо сказал Талвеон. - Да что там - давно... ни разу.

Несколько долгих мгновений они вглядывались друг в друга. Наконец заключенный произнес:

- Вы Ярла Бирг, сумеречный охотник.

- А вы - Талвеон из Эйра.

- Теперь скорее из лореттской тюрьмы, чем из Эйра.

- Но новости к вам поступают, кажется, своевременно, несмотря на тюрьму.

- Не все. Вы не удивлены?

- Я не двухбережный брат, которого запугали происхождением от злого духа. Я мало чему удивляюсь, хотя предположений насчет вашего источника делать не спешу. Времени у меня не так много... Расскажите мне больше, расскажите такое, что поможет мне... помочь вам.

- Разве вы для этого здесь?

- Лишних вопросов не задавайте.

- Вы сами знаете, что тому, кто попал в лапы к святым братьям как отступник, не помочь. Постарайтесь быстрее сделать то, зачем вас позвали в город. Этим вы поможете и мне.

- Вы странный человек. Впрочем, другого ждать не приходилось. Но скажите, все-таки... вы маг? Вы обрели дар видуна, не обладая им от рождения?

- Да. Но не так, как ваш легендарный предок... Я не приготовил чудесного эликсира. Мне помогала только любовь к истине. Или к ее поиску. Любовь к истине и... к миру. Желание увидеть его подлинное лицо. Нежелание верить в то, что это лицо враждебно. Стремление чувствовать одними с ним чувствами...

Неподвижно сидя у решетки, Талвеон тихо говорил, и на его губах была улыбка. Глаза он закрыл и как будто бы видел то, о чем рассказывал. Ярле он показался чем-то отдаленно похожим на... на кого-то. Но это мимолетное впечатление от нее ускользнуло.

- Дар видуна, как вы его называете, у меня действительно появился не от рождения. Но, думаю, он не настолько силен, как у вас. Впрочем, его хватило, чтобы сделать немало выводов.

- И чтобы привести вас в тюрьму.

- Я знаю, что потомственные видуны никогда не записывают своих знаний. И - не подумайте, что в чем-то виню вас... Но я не как вы. Вы делаете свое дело, а я должен был делать свое. У меня не было выбора.

- И вы решили рассказать об истине, которую увидели, всем? Не исключая двухбережных братьев?

- Поймите правильно. Что бы и от кого вы обо мне ни слышали - я не хотел спорить с двухбережниками и заявлять им, что они кругом неправы. Я хотел показать только, что можно смотреть на вещи иначе. Что есть и другой путь... другой взгляд. Прежде всего, истина в том, что в человеческом мире одной истины быть не может. Если она и есть - то где-то выше нас, и мы пока не в состоянии ее постичь. Пока мы можем только приближаться к ней и, поскольку все люди различаются, то различаться могут и пути.

- Вся эта философия и не довела вас до добра. Странно, что не в вашем же Эйре, а здесь. Эйр - ваш родной город?

- Да. Но оттуда мне пришлось бежать.

- И вы думали, что в Лоретте вас примут лучше?

- Говорю же, я никогда не высказывался против двухбережной веры...

- ...только в пользу своей философии, - закончила за Талвеона Ярла.

- Я пришел в здешнюю ученую общину, которая славится на всю Иллению, чтобы преподавать, чтобы рассказывать обучающимся в ней молодым людям об устройстве мира - пусть мне самому известно не много, но некоторые из этих знаний удалось подтвердить опытами и...

- И сколько лекций вы успели прочитать, прежде чем стража, посланная святыми братьями, пришла за вами?

- Не очень много.

- Но их хватило, чтобы привести вас...

Ярла не стала договаривать. Талвеон пошевелился, переменив положение. Движение вышло неловким и неуклюжим. Это не соответствовало внешности Талвеона. Ярлу не ввели в заблуждение длинная борода и болезненная изнуренность узника. Талвеон был достаточно молод, чтобы не страдать от стариковских хворей, лишающих человека подвижности. И в отличие от "двухбережного брата, которого запугали происхождением от злого духа", Ярла мгновенно и безошибочно сообразила, что дело тут не в тесноте тюремной камеры.

- Покажите ваши руки.

Талвеон приблизил к решетке ладонь. На ней была заметна грязь - при всем желании возможности отмыть руки дочиста у заключенного не имелось. Обкусанные ногти, несколько ссадин - но ни кровоподтеков, ни серьезных ран.

- Вы уже знаете, что этой рукой я исписал десяток листов. По-моему, почерк понятный...

- Руку, а не кисть, - потребовала Ярла. - Локоть.

- А надо ли это вам? - криво усмехнулся Талвеон.

Лицо Ярлы вспыхнуло негодованием. Недобрый зеленый огонь появился в глазах, губы сжались в тонкую нитку. Но не на него она сердилась, конечно, не на него. Только невольно из-за своего настроения разговаривала с ним резче, чем он того заслуживал.

- Покажите, - настойчиво повторила Ярла, ближе придвигаясь к перекрестьям железных прутьев. Талвеон заметил, что ее ладони едва уловимо дрогнули. Ясно, если он будет продолжать отказываться, она протянет свою руку через решетку и попытается задрать рукав его рубища.

- Ладно, - согласился узник. - Но не забывайтесь, - он указал глазами в том направлении, где ждал стражник. И поднял рукав.

Ярла увидела то, что и ожидала - опухший, искалеченный сустав. Не трудно догадаться, что другие суставы на руках и ногах выглядят так же.

Талвеона измотали не только бесконечными допросами, на которых принуждали признать себя виновным в отступничестве и отречься от всего, что он говорил и писал, от всего, что считал своим путем к истине, одним из возможных путей. К нему применили самый эффективный способ добиться любых показаний от кого угодно - пытку. Не зря при всем преклонении, которое снискали двухбережники среди людей, не избежали они и доли дурной славы. Не врет молва, тихая молва, шепотом передаваемая. Запачкали руки святые братья, давно запачкали и основательно. В крови? И так сказать можно, хотя чаще-то без крови обходится. Без крови... суставы допрашиваемому вывернут, а потом на место вставят, чтобы совсем-то уж в неподвижного инвалида сразу, слишком быстро не превратился. На то у них лекарь за пыткой следит.

Но раз окончательное решение по делу Талвеона еще не вынесено - значит, не вытянули из него отречения и признания вины. Ведь в его случае окончательное решение может быть одно - смертный приговор. А если он еще жив и о назначении дня казни в городе молчат, выходит, пытку перенес и не отрекся.

Ну что за человек? Настолько неразумный, чтобы надеяться в ученой общине, под носом у двухбережников, свои лекции читать и избежать преследований. А с другой стороны - настолько сильный, что пытку выдержал. Настолько...

Вдруг эту Ярлину мысль другая перебила. Точнее, не мысль - ощущение, да такое сильное - приближение к миру духов первоэлементов, как бывало иногда вдали от человеческого жилья, в лесу или у реки. Удивленно оглянувшись вокруг, увидела она только коридор, стены и двери камер - может, занятых, а может, и нет. Причина этого ощущения не там, не за этими дверями и не в клетушке Талвеона. Но оно было, оно росло, заставляло исчезнуть темные тюремные стены, крошечную грязную нору камеры с низким потолком. Вместо всего этого словно бы и вправду появлялись лесные поляны и речные берега. Но на самом деле ни полян, ни берегов, конечно, не было, они только казались...

По полу камеры прошмыгнула серым комочком мышь, остановилась возле Талвеоновой руки, ища крошек, которые узник приучил ее брать с ладони. Ручная мышь... Но не мышь же принесла с собой это необыкновенное чувство? Она - зверь хотя и не совсем обычный, ручной, но все же не такой удивительный...

Ну да, не мышь. На миг точно посветлело за незастекленным решетчатым окном камеры, и впорхнула через перекрестья решетки зеленовато-синяя переливчатая стрекоза. Впорхнула, замерла в воздухе, крыльями трепеща...

Не оборачиваясь к окну, Талвеон тихо сказал:

- Не беги, Лоурел, останься. Ей верить можно. Будь как обычно - в своем истинном обличии, невидимым для всех, кроме нас с ней.

Стрекоза исчезла. Вместо нее появилось светящееся облачко, которое обрело очертания фигуры, похожей на человеческую. Мгновение спустя эти очертания стали более отчетливыми.

Ярла не верила своим глазам. Впервые в жизни довелось ей увидеть воздушного духа - и где? В этой тюремной норе, когда элементалы, как считается, терпеть не могут зданий, построенных людьми. Все элемнеталы, а сильфы и подавно. Они свободолюбивы настолько, что не жалуют даже естественных закрытых убежищ наподобие излюбленных гномами пещер.

И тем не менее, это самый настоящий сильф. Именно так описывал их отец - с чужих слов, потому что сам не видел. Ростом они поменьше среднего человека и сложения очень легкого, тонкого - то есть, можно было бы так сказать, если бы у них это "сложение" в обычном, физическом смысле было. Не обладая плотью, они являют собой некую полуясную светящуюся туманную прозрачность. Непонятно даже, таково ли само тело сильфа, или на нем какое-то облачение имеется. Это и есть то самое "истинное обличие", о котором сказал Талвеон. А форм, которые могут принимать сильфы, множество - от такой вот стрекозы или крошечной невесомой бабочки - до птицы, причем самой огромной, до крылатого дракона.

Для обычных людей сильфы, как и другие элементалы, почти всегда желают быть невидимыми. Лишь изредка могут показаться, скажем, в виде обыкновенной птицы, которую человек от любой другой не отличит. Видун же, если не спрятался от него элементал как следует, углядит его, тут уж невидимость не поможет. И в истинном обличии признает всегда. А в другом может и не признать - как, например, Ярла обманулась. Ведь видела она уже эту "стрекозу", о чем вспомнила теперь. Тогда, в первый свой вечер в Лоретте, под дождем. И заподозрила, вроде, необычное - не должны стрекозы в дождь летать, и даже прикосновение к миру природных духов душой почувствовала - но с достоверностью не распознала все-таки сильфа. Элементалы - не ларвы, умеют всех, видунов не исключая, морочить, когда не желают выдавать своих тайн.

Лоурел смотрел на Ярлу огромными раскосыми глазами сине-зеленого цвета. Один глаз наполовину закрывали абсолютно белые волосы, падающие наискось через лоб. Подбородок у него был острый, черты лица, кроме глаз - мелкие, тонкие.

- Если вам удалось стать другом стихийного духа, вы великий маг, - оправившись от удивления, сказал Ярла Талвеону. - Но почему он не поможет вам освободиться?

Уже произнося это, она поняла, что вопрос детский, если не сказать глупый. Природа стихийных духов такова, что в одиночку, как отдельные существа, они не обладают большой силой - возможно, то, что Лоурел приносит Талвеону вести и добыл чернила с бумагой, которые потом унес обратно, было всем, на что он способен. Истинная сила элементалов проявляет себя, когда они объединяются, теряя личность и обретая единую волю.

- Ты сама знаешь, - Талвеон как будто проследил весь ход ее мысли, - сила стихий тут чересчур сильна. Нельзя же устраивать землетрясение или ураган лишь для того, чтобы разрушить эту тюрьму и освободить одного человека, попутно уничтожив многих. Лоурел пытался однажды мне помочь, улучил момент и стащил у стражников ключи от камер. Я вышел... хотел вернуться, понимая, что далеко не уйду. Ты же видела, сколько стражи охраняет тюрьму. Но искушения побороть не смог... Не отказался даже от безвыигрышного шанса. Но произошло то самое, что должно было произойти. Своей невидимости и способности к перевоплощениям Лоурел мне передать не может. К моим обвинением добавили еще один пункт, черное колдовство, потому что никто не мог сообразить, как же я выбрался из камеры. Святые браться начертили на окне и двери знаки двухбережной веры и теперь полагают, что это надежно меня держит. - Талвеон грустно улыбнулся.

Лоурел ничего не добавил к этому, молча уселся в углу камеры, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Он так и не заговорил с Ярлой то ли из природного недоверия элементала к человеку, то ли из природной же гордости.

Ярла готова была простить ему и то, и другое - за ощущение чуда, которое помимо воли дарило это существо, за то, что сильф разделяет с Талвеоном его заключение. Не полностью, конечно, ведь, в отличие от человека, он волен когда захочет отправиться куда заблагорассудится. Тем удивительнее его пребывание здесь...

Но все эти мысли лишь на миг смягчили душу Ярлы. А в следующее мгновение ярость, особенно обострившаяся от бессилия и невозможности сейчас же, немедленно что-то предпринять, стала нарастать в ней. Ярость и злоба на людей, которые вот так обращаются с себе подобным. С человеком, который хотел поделиться с ними долей истины, добытой нелегким трудом.

Вдруг Талвеон резко повернулся к Ярле и впился взглядом в ее лицо. Ярла вздрогнула и почти испуганно спросила:

- Что? Что вы видите?

- Ничего, что ты не увидела бы сама, будь перед тобой зеркало.

По телу Ярлы пробежал холодок.

- Лекарь не всегда вовремя замечает свою собственную болезнь.

Усилием воли она заставила гнев стихнуть.

- Своих зверей ты пока держишь в повиновении, - улыбнулся узник.

- Как и вы своих, - отозвалась она. - Хотя в вашем случае это более удивительно, чем в моем.

Рядом с Талвеоном действительно не было проявленных ларвов. Ненависть заключенного к тюремщикам и мучителям не была настолько сильна, чтобы породить видимую тень. Ее пересиливало другое. Самый чистый свет, самый яркий огонь, какой только может сиять в душе, который побеждает все. Человек, в ком есть хоть капля склонности к тому чтобы зажечься этим огнем, спасен от появления духовных паразитов-ларвов. В таком человеке будут заметны некоторые "помутнения" недобрых мыслей, как заметны они в Талвеоне, в Лорке или в ней самой, но в проявленную тень, живущую привязанной к хозяину и за его счет, эти "помутнения" не превратятся никогда. И тем более не будет у тени сил оборвать привязь.

Лорк... Да, Лорк. Еще один такой же, как Талвеон, с таким же огнем внутри. Не слишком ли часто в Лоретте встречаются ей такие... Но сейчас речь не о Лорке.

- Что же... делать? - снова задала Ярла по-детски глупый вопрос. - Вы же погибнете здесь, рано или поздно они вас убьют!

- Я сомневаюсь, - непонятно что имея в виду, откликнулся Талвеон. - Я стою перед выбором, Ярла. Я не знаю, от чего будет больше пользы. Погибнуть за ту крупицу истины, к которой я прикоснулся, надеясь, что правда о моей смерти, то есть, о жизни и смерти станет известна многим, превратится в символ, укажет еще кому-то путь... возможность разных путей. Конечно, мои палачи стараются, чтобы люди знали только ложь обо мне... Но не бывает тайн, которые оставались бы тайнами навечно. Итак, надеяться мне на это, или...

Слушая Талвеона, Ярла не удивлялась, что о собственной жизни он рассуждает так отвлеченно, будто ею не дорожит. Не дорожит как своим собственным достоянием, мыслит ее каким-то возможным символом для других... Это не значит, что Талвеон начисто лишен страха - и страх боли, и страх смерти есть в нем, как во всех живых существах. Но это пламя, которое горит в его душе... Эта готовность превозмочь свой страх, отказаться от себя, от своего "я" ради других - она преодолевает все. Готовность пожертвовать собой, но не из фанатизма, а из доброты, из милосердия - вот что такое это "пламя". Она дает Талвеону силы, в ней сейчас вся его жизнь.

Но что знает его "или"?..

- Или же мне все-таки отречься. - Талвеон не потрудился объяснить, что к отречению его подталкивает не страх, прекрасно понимая, что Ярла и так это знает. - Мое сопротивление, к сожалению, не только возможный символ для возможных последователей... - он болезненно поморщился. - Это было бы дело будущего, а в настоящем... В настоящем мое сопротивление вызывает слишком уж сильное, слишком темное желание его подавить. - Талвеон закрыл глаза, как будто сказанное отняло у него много сил.

Перед его внутренним взором ожило то, недавнее. И эти его мысли-воспоминания странным образом передались Ярле, словно между ней и узником и вправду установилась какая-то незримая умственная связь.

Тюремный подвал - не такое-то большое расстояние отделяет их обоих от этого мрачного подземелья, провонявшего плесенью, человеческим потом и лекарскими снадобьями. Жаровня, в которой разводили огонь, чтобы немного просушить сырые стены, потушена, но духота стоит невыносимая. На деревянной раме машины, предназначенной для мучения людей - черном изобретении истинно черного разума - растянут человек, чья нагота едва прикрыта обрывком грязной тряпки. Машина делает свое дело, рама удлиняется, выворачивая, почти разрывая суставы привязанного к ней пленника. Но с его губ срывается только прерывистое, хриплое дыхание. Стонов его мучители дождаться не могут.

Впрочем, двоим из них, профессиональным палачам, это не так-то и важно. Они привыкли ко всему, они смотрят на мир мутными глазами, в их разумах, давно потерявших сходство с тем, что именуется человеческим разумом, тяжело ворочаются мутные мысли. Они следят, чтобы пыточные машины работали как следует, когда ведущие дознание приказывают - затягивают ремни, закручивают болты, поднимают или опускают рычаги. Потом получают за это деньги, на которые покупают себе пищу. И, жуя свой кусок хлеба, не замечают, что он пропитан кровью.

Не слишком трогают страдания жертвы и тюремного лекаря, который как маленький серый паук притаился в углу подвала, и судебного расследователя. Последний молча наблюдает за происходящим, предоставив допрашивать еретика тому, у кого на это больше прав.

Вот этот-то ведущий допрос человек больше других и ждет стонов прикованного к раме заключенного. Фигура дознавателя скрыта складками рясы, цвет которой в полумраке подземелья напоминает цвет запекшейся крови. Его лицо бледно, несмотря на жару. Безупречно-скульптурное лицо с горящими, безумными глазами. Огонь в этих глазах слишком похож на огонь вожделения. Только вызывает его не то, что обычно пробуждает в людях страсть. В разуме этого человека все побуждения и желания искажены настолько, что объект вожделения для него - боль другого человека. И еще - стремление продемонстрировать свою власть, сломить чужую волю, восторжествовать над ней, доказать свою правоту.

Бледное безбородое лицо склоняется к другому, покрытому потом, с полуприкрытыми глазами.

- Покайся... отрекись... - шепчет дознаватель.

Но вместо покаяния и отречение пересохшие, потрескавшиеся губы заключенного произносят:

- Вне человеческих дел и человеческих мыслей добра и зла нет.

Человек в рясе изо всех сил заставляет свой голос не дрожать, звучать почти вкрадчиво, сострадательно:

- Бедный грешник... как же ты заблуждаешься. Какая самонадеянность говорит в тебе! Ты пытался внушить другим свои представления о мире, когда истинные представления о нем раз и навсегда установлены задолго до твоего рождения. Правый и Левый берега мировой реки...

- Не дели мир, не разрывай его на части. Мир многообразен... но един. Не видь двойственности там, где ее не было и нет. Не поддавайся своим иллюзиям. Повернись в другую сторону, и правое с левым поменяются местами.

- Нет никакой другой стороны! Ты потерялся в своей философии. Ты объявляешь неблагим самого Творца - это страшное преступление.

- Я не объявляю Творца неблагим. Я говорю только о недвойственности.

- Ты - заблудшая душа, поэтому проклинаешь меня. Но я желаю тебя добра... Муки, которые ты терпишь сейчас, ничто по сравнению с теми муками, которые испытывает душа, после смерти тела попавшая в лапы левобережных духов.

Человек в рясе еще ближе наклоняется к лицу Талвеона. И тот вдруг широко открывает свои глаза, и две пары глаз, темно-карие и ярко-синие, смотрят друг в друга, и человек в рясе отстраняется, словно обжегшись.

- Я не проклинаю тебя, - срывается с губ Талвеона хриплый шепот. - Ты сам себя проклял. В твоей власти убить мое тело. Но уже не в твоей власти вернуть к жизни твою собственную душу.

- Что ты хочешь этим... - голос двухбережника все-таки вздрагивает, не получается у него унять эту дрожь. Но до конца он не договаривает, обрывает себя. Договорить - значит признать свое поражение и превосходство этого презренного грешника с его безумными измышлениями. Вместо того дознаватель кивает палачам, веля еще удлинить деревянную раму, и те подчиняются. От скрипа деревянных частей машины человек в рясе вздрагивает.

Узник снова сдерживает стон, не позволяет ему вырваться на свободу, и смыкает веки.

- Я боюсь, Ярла, что это мое сопротивление еще сильнее навредит людям Лоретта, чем уже навредило. Слишком уж бурно в душе отца Воллета бушуют темные страсти. Как бы он на беду горожанам еще одного-другого своего ларва не освободил.

- Воллет?.. - не спуская глаз с Талвеона, шепотом переспросила Ярла

- Тебе известно уже, кто это?

- Да. Значит, он виновник...

- А ты не догадалась? Не очень-то опытный ты расследователь. - Талвеон сказал это в шутку, без настоящей насмешки. Да если бы и с настоящей, Ярла не рассердилась бы.

- Возможно. Я просто убийца теней.

- Разве?

- Да. Лучше всего я действую, когда ясно вижу перед собой цель.

Воллет. Что ж, это не удивительно. Может, она и не очень опытный расследователь, но подозрение насчет первого священника у нее появлялось.

***

Торжественная полутьма, пламя зажженных свечей. Обстановка такая величественная, что сердце трепещет. Презренный мир со всей его грязью остался там, позади, за дверями храма. Дарлену хочется одновременно и смеяться от радости, и плакать от умиления. Он уже отрекся от этого мира, забыл его, забыл даже свой дом и родителей, хотя расставаться с ними было тяжело, особенно с матерью, которая все плакала и просила его еще подумать. А он уговаривал: "Ну иногда-то сможем с тобой видеться, я ведь не уезжаю никуда, здесь, в норвейрской обители Благих Духов буду жить". А про себя добавлял: "А со временем, может, и в саму Первообитель меня примут". Но мать не утешалась. "Иногда видеться". Что для материнского сердца это "иногда"? Ее сын, ее дорогой мальчик такую стезю в жизни выбрал высокую, запредельную - это непреодолимой преградой ляжет между ними. Только и останется что "иногда видеться". И - он для нее уже не сын будет, а святой брат, а она для него - не мать, а прихожанка. То есть, должно так быть. Но для материнского-то сердца сын - всегда сын...

Приказал себе Дарлен о материнских слезах не думать. Вступающему в братство с прошлым порвать надо, с родными, с друзьями, со всем миром. И если с родными действительно непросто порвать, то с остальным миром - гораздо легче. В нем ведь сплошь - нечистота, продажность, ложь и предательство. А он, Дарлен, не такой. Он уже доказал, что лучше других людей, чище, выше.

Пришел самый торжественный, самый важный и главный в его жизни момент.

- Дарлен Винкен, сын Риннорда, твердо ли ты решил отречься от мира и посвятить свою жизнь служению вере Двух Берегов?

- Да, святой отец.

- В ознаменование сего лишаешься своего прежнего имени. Теперь имя твое - Воллет.

- Брат Воллет, вы больше пяти лет отдали служению в обители Благих Духов. Вы честно трудились во имя двухбережной веры, что достойно всяческой похвалы...

- О, что вы, отец Киннон, - смущенно откликается Воллет, потупя взгляд, как подобает перед Первым из первых.

- Не преуменьшайте своих заслуг. Ваши проповеди вселяют должный страх и почтение к Творцу мира в сердца прихожан. И, я уверен, многие грешники силой ваших молитв возвращены на истинный путь.

Воллет молчит. Согласиться с такой высокой похвалой неуместно, но неуместно и отрицать ее, когда она произнесена главой норвейрской Первообители.

- Вы заслужили награду, - продолжает отец Киннон. - Вы станете первым священником Лоретта, возглавите обитель Священного Знака, главное братство этого города. Прежний первый священник, почтенный отец Веррен, три дня назад скончался на склоне лет.

- Скорбим и радуемся, - произнес положенную формулу Воллет. "Радуемся" полагалось добавлять потому, что душа отца Веррена, без сомнения, отправилась в благой мир Правого Берега.

- Скорбим и радуемся, - откликнулся Первый из первых. - Но следует подумать о дальнейшей судьбе города и братства. На мой взгляд, вторые священники из Лоретта менее достойны первосвященства, чем вы, брат Воллет.

Сердце тяжело стукнуло в груди Воллета. Первосвященство в городе... Конечно, Лоретт не так велик, как его родной Норвейр, но, тем не менее, первосвященство значит много, очень много. Мало кому удается получить его, всего четыре года как став старшим братом, и не достигнув еще двадцати пяти лет. Это, пожалуй, больше, чем быть принятым в Первообитель, предложения о чем он ожидал от отца Киннона. В Первообители он еще долгие годы оставался бы простым братом, одним из многих. А в Лоретте в его руках окажется власть, власть не только над помыслами прихожан, но и над другими братьями, которые будут обязаны во всем повиноваться ему. Власть над имуществом и землей, что принадлежат братской и сестринской обителям Лоретта. И даже власть участвовать в заседаниях городского старшинства. Скорее всего, Лоретт относится к большинству городов, по закону которых первый священник имеет на это право. И, возможно, для него, Воллета, Лоретт будет только началом...

- Благодарю вас, святой отец, - низко поклонился Воллет Первому из первых. - Как ни жаль мне расставаться с братством Благих Духов, я не смею не покориться вашей воле.

- Святой отец... - заливаясь слезами, женщина упала перед Воллетом на колени. - Я должна покаяться, на мне грех, страшный грех...

- Встань, дочь моя. - Воллет помог ей подняться на ноги. - Пойдем, я отведу тебя к брату Киолну, исповеди принимает он.

- Нет, нет! - в ужасе воскликнула она, судорожно вцепившись в рукав Воллетовой рясы. - Прошу вас, выслушайте меня сами, только вы, благой отец первый священник, можете отпустить мне этот грех!

- Не я, не я, один лишь Творец мира.

Она дрожала, точно в лихорадке. Огромные, расширившиеся глаза горели нездоровым огнем. Золотистые волосы растрепались и свесились на лицо.

- Я так долго скрывала это, но не могла больше, и открылась моему отцу. И он сказал, что это страшный грех, и если вы не дадите мне прощения, душа моя навек будет проклята...

- Хорошо, дочь моя, я тебя выслушаю. Творец мира не отвергнет искреннего покаяния. - Девушка была почти не в себе. Воллет усадил ее на скамейку и сам сел рядом. - Как тебя зовут?

- Изэль Иллин.

- В чем твой грех, Изэль?

- Святой отец... - она осеклась и долго молчала, собираясь с силами. Наконец тихим, прерывающимся голосом продолжила: - Я обручилась с юношей, сыном друзей нашей семьи. Наши родители сговорились о свадьбе и назначили ее через три месяца. Но... два месяца назад я встретила другого человека. Я полюбила его, святой отец, я действительно его любила, иначе бы никогда... Я... изменила своему жениху. Я позволила тому, кого полюбила... все. Без свадьбы, без всяких обещаний. Теперь... его нет больше в Лоретте. А я жду ребенка.

Внимательно слушать Воллет закончил на словах "я изменила своему жениху". Дальше до него долетали только обрывки фраз. Ну да... чего же еще ждать от таких... от таких...

- Где же этот человек, которого, как говоришь, ты полюбила? - голос у Воллета был уже не такой, как должен бы у милосердного святого отца, готового именем Творца мира дать отпущение грехов.

- Он... его нет в городе, он уехал. Он не из Лоретта.

- Назови его имя. Имя и кто он, чем занимался тут. Ведь вы согрешили оба.

- Но, святой отец... я каюсь в своем грехе, но ему я не хочу зла, я не могу сказать...

- Почему?

- Потому что... я люблю его, - прошептала едва слышно Изэль.

- Чтобы его душа не поплатилась после смерти тела, он должен понести наказание в этой жизни, для его же блага.

- Нет, святой отец, я не могу сказать...

- Ты что-то скрываешь? Что?

- Я не хочу причинять ему зла!

- Может, ты чувствуешь себя виноватой больше него? Может, он был честный юноша, а ты сама его совратила?

Она замялась, не зная, что сказать. Она ли, или не она виновна? Да, она не убежала, когда Вейл заговорил с ней, ответила, и встретилась с ним, когда он позвал. И потом... она не запретила ему...

- Ты сказала, что позволила ему все. Может, ты хотела этого больше него?

- Я... не знаю... - потерянно отозвалась она, комкая в руках оборку платья.

- Ты не знаешь? Не знаешь, что толкнуло тебя к нему? А может, ты поддалась наущениям злых духов?

- Нет, что вы! - почти крикнула Изэль.

- Почему ты так отрицаешь это? А известно ли тебе, что те, кто поддаются демонам, больше всех отрицают свою вину?

Девушка испуганно смотрела на Воллета. Тот смягчился - или постарался придать себе такой вид.

- Что ж... я верю тебе. Пожалуй, верю, что это не ты обольстила его. Верю, что виноват он... Но вопрос в том, кто он, этот бесследно исчезнувший человек... Человек ли?

Изэль испугалась еще сильнее, и еще заметнее стала ее лихорадочная дрожь.

- Очень может быть, дочь моя, что он и был злым духом, обманом принявшим вид существа из плоти. Тогда все объяснимо. Ты всего лишь слабая женщина, ты не могла противиться воле такого коварного создания.

- Н-не могла... - заикнулась Изэль. - Он... такой красивый... и говорил такие слова...

- Да, - подхватил Воллет едва ли не вкрадчиво, с придыханием, - так они и поступают всегда, исчадия Левого Берега, когда хотят заманить человека в ловушку и ввергнуть в грех. Они облекаются видимостью красоты, произносят сладкие речи и навсегда сбивают с истинного пути.

- Нет! - в полный голос закричала вдруг девушка и вскочила со скамейки. Воллет порадовался, что в храме в этот ранний час нет прихожан, иначе ее вопли привлекли бы ненужное внимание. - Нет, он вовсе не злой демон, мой любимый!

- Может быть, не был - когда ты первый раз увидела его и увлеклась. А второй раз ты видела уже не его, а демона, а тот человек забыл о тебе и уехал, а демон принял его облик...

- Нет, нет, нет! - в отчаянии ломала руки Изэль. - Это неправда!

- Но ведь ты призналась...

- Нет... нет... Вы нарочно сделали так, чтобы я сказала не то...

Воллет поднялся со скамейки и вплотную придвинулся к девушке.

- О, теперь я все вижу... Злой дух проник в твою душу. Ты борешься с ним, ты почти победила его, когда пришла сюда. Но он слишком силен, а ты слаба, сейчас он снова одерживает верх. Мы тебе поможем, мы не оставим тебя.

Он протянул к Изэли руки, но та отпрянула и побежала к выходу их храма.

- Лаар! Эйлол! - громовым голосом, которым произносил свои проповеди, позвал Воллет. - Не давайте ей выйти, это одержимая, мы должны изгнать демона из ее души!

Два человека в коричневых рясах появились как ниоткуда - на самом деле выскочили из боковых галерей, где подметали полы. Побросав метлы, они преградили Изэли дорогу и крепко схватили ее. Девушка напрасно билась в их руках, стараясь вырываться.

В это мгновение Воллет почти заставил себя поверить, что хочет ей помочь. Но глубоко-глубоко, на самом темном дне разума скрывалось другое, отзывались эхом ее слова - "я изменила", и золото волос слепило его внутренний взор.

- Она должна оставаться в храме. Только здесь у нее будет шанс спасти душу от вечных мук, - сказал Воллет.

Лаар и Эйлол отвели Изэль в одну из комнатушек в храмовом подвале, которые предназначались для таких вот одержимых, спасавших душу в святом месте. Они располагались глубоко под землей и не имели окошек, чтобы прихожане не слышали криков. Одержимые - не добровольные затворники, со смирением принимающие свою долю. Бывает, просидев взаперти месяц, другой или больше они впадают в буйство и начинают кричать - точнее, в буйство впадает демон, который не желал покидать их.

- Надо сообщить ее отцу и матери о ее печальной участи, - велел Воллет брату Лаару, заперев на ключ дверь клетушки, в которую втолкнули Изэль.

Родители девушки, узнав, кем оказался ее соблазнитель и ужаснувшись судьбе, которая может ожидать ее душу, согласились оставить ее в храме.

Присматривать за Изэлью приставили сестру из маленькой женской двухбережной обители, что ютилась на южной окраине Лоретта. Девушку одели в грубую шерстяную рубаху, есть давали столько, чтобы не умерла с голоду. Если бы погиб ее ребенок, ужасный плод греха, было бы только лучше. Но демонские отродья живучи, и ребенок упрямо не хотел расставаться с жизнью, живот Изэли все больше круглился. Все же остальное ее тело страшно исхудало, от девушки с пышными формами, какой пришла она на исповедь к Воллету, осталась одна тень. Потускнели глаза, впали щеки, свалялись и спутались колтуном золотые волосы.

Воллет часто навещал ее, твердил:

- Не упорствуй, дочь моя, покайся, расскажи правду.

В первые месяцы Изэль в ответ на эти слова только молчала. Но однажды начала приговаривать что-то бессвязное и даже тихо напевать, и чем дальше, чем чаще повторялось это. Воллет качал головой: как ужасно свирепствует в ней злой дух! И никому не приходило на ум внимательнее всмотреться в первого священника, никто за его личиной скорби о заблудшей душе не разглядел тайной радости. Так-то, золотоволосая изменница...

В последний месяц заключения с Изэлью стали случаться припадки буйного помешательства. Бессвязные крики во время них сменялись рыданиями, девушка бессильно колотила кулаками в каменные стены и царапала их ногтями, до крови обдирая пальцы. Но никто не отвечал ей, никто не отзывался, только двухбережная сестра трижды в день заглядывала, принося воду и еду. Воллет теперь появлялся редко.

Порой сознание Изэли еще прояснялось, и если в такой момент входила сестра-тюремщица, девушка умоляла ее о самой коротенькой прогулке. Изэли хотелось взглянуть на небо и солнце, почувствовать дыхание вольного ветра на своем лице. В последний раз - она знала, что долго не проживет. Но просьбы были напрасны.

А потом не стало уже ни приступов гнева, ни слез, ни просьб. Изэль перестала узнавать людей и целыми днями неподвижно лежала на узкой жесткой кровати, покрытой грязным одеялом.

"Злой дух вопреки нашим стараниям окончательно завладевает ею. Нам остается одно - молить Творца сжалиться над ней", - так сказал однажды Воллет сестре-тюремщице, и после этих слов окончательно перестал посещать узницу.

Когда пришел срок родов, Изэль все-таки вывели из ее темницы - осквернять храм действом деторождения, и без того позорным, а в ее случае - особенно, было нельзя. Полубесчувственную девушку доставили в лазарет-богадельню при женской обители, где умирали от самых ужасных болезней нищие и доживали свои дни бездомные старики. Позвали повивальную бабку, которая сразу сказала, что девица не жилец, да и младенец, скорее всего, тоже. И Изэль, едва произведя в страшных муках на свет ребенка, действительно умерла. Но ребенок упорно цеплялся за жизнь.

Об этом сообщили Воллету. Жизнь или смерить младенца зависели теперь от него и, конечно, ему надлежало принять решение уничтожить отродье злого духа. Но почему-то мысль о детоубийстве внушила ему гадливость, несмотря на то, что речь шла о презренном, нечистом существе. А потом пришла другая мысль. Ведь это часть нее, изменницы с золотыми волосами, это почти что она сама - только не в обличии полоумной грязной девки, в обличии нового существа, которое будет расти... и которому можно будет продолжать мстить. Мстить за что? За обиду, нанесенную даже не его матерью, а женщиной, отдаленно на нее похожей? Об этом Воллет не думал. Слишком глубоко в его душе пустили корни себялюбие и жестокость, чтобы допускать такие мысли.

Это новое существо никому не нужно, и меньше всего родителям Изэли, которые давно смирились с тем, что дочь потеряна для них. Это существо в его, Воллета, власти. Оно сделается тем, кем он захочет, кем велит ему стать. Этот ребенок справедливо возненавидит породившую его лживую женщину, он будет не ее сыном, а... "моей собственностью", - этого Воллет не произнес даже мысленно. Но это было то, чего он хотел.

- Мы попытаемся спасти младенца, - сказал он пришедшей с вестью сестре-двухбережнице. - Постараемся, чтобы человеческая часть его души взяла верх над другой... Найдите ему кормилицу. Пока нуждается в женском воспитании, пусть живет у каких-нибудь крестьян, а мы станем молиться за него.

Первые шесть лет жизни мальчик, которому Воллет дал имя Лорк в честь одного из великих подвижников двухбережной веры, прожил в деревне, что лежала к югу от города. Приемные родители не знали подробностей его рождения, поэтому с радостью принимали плату в несколько монет за воспитание сироты.

В шесть лет Лорка забрали в обитель Священного Знака, и он стал одним из самых юных в Лоретте двухбережных братьев-учеников.

Когда в городе заговорили о каком-то пришлом ученом из Эйра, Воллет просто не мог не постараться побольше узнать о нем. Наиболее легким способом сделать это было самому послушать, чему учит чужак, что за лекции читает с кафедры лореттской ученой общины.

Едва увидев эйрца, Воллет почувствовал к нему не только интерес но, неожиданно для себя, почти расположение. В нем ощущалась приветливость без заискивания, открытость без стремления кому бы то ни было навязывать свое общество, и увлеченность делом, которым он занимается, настоящий энтузиазм. Говорил он легко и живо, но при этом мысли его текли стройно, ясно, так что при известной доле внимания слушающим нетрудно было их понять. Но что это были за мысли!..

Странное сожаление охватило Воллета. Если бы привлечь такого человека в лоно двухбережной веры, какой вышел бы из него проповедник, какой пастырь для заблудших душ, с какой легкостью возвращал бы он их на истинную стезю... Это был бы отличный соратник. Воллет вдруг почувствовал себя одиноким как никогда. Уже больше двадцати лет он - первый священник Лоретта, и обладает властью, которой когда-то желал. Больше с годами она не становится, но все же это настоящая власть. Только вот обратная ее сторона - одиночество. Все братья и сестры, все вторые священники подчиняются ему, но за всю жизнь он не встретил человека, с которым мог бы говорить не как с тем, кто выше него или ниже, но - как равный с равным, просто и по-дружески. Вот этот пришлый Талвеон, наверное, мог бы стать таким человеком... если бы не занимался греховной магией, если бы не проповедовал этой ложной философии, если бы не погубил свою душу.

Почему?! Почему он по другую сторону? Слушая, как Талвеон рассказывает о своих изысканиях и выводах, Воллет ощутил глухую злобу. Что ж, эйрец сам виноват. За этот час он наговорил столько, что хватит на несколько смертных приговоров. Какой глупостью или наглостью надо обладать, чтобы явиться в город смущать своими бреднями обучающуюся в общине молодежь!

Не дослушав, Воллет тихо поднялся и вышел из аудитории. Нужно встретиться со старшинами, судьями и сотником городской стражи.

В мыслях уже выстраивался перечень обвинений, которые можно предъявить ученому. Длинный перечень...

Пришло и другое соображение. Процесс будет громким - ведь, по достоверным сведениям, Талвеон на родине, в Эйре, своими провокационным речами уже заработал себе дурную репутацию. Если он, Воллет, добьется от еретика раскаяния, возможно, обратит на себя внимание Первообители. Возможно, отец Отр, сменивший в сане Первого из первых почившего отца Киннона, даст ему, Воллету, первосвященство в городе побольше Лоретта или даже в одной из обителей Норвейра.

Темный тюремный подвал, вонючий и душный. Мечутся по стенам тени палачей, в углу безмолвствует расследователь, а сидящий рядом с ним лекарь втихаря жует какой-то кусок - проголодался, пытка длиться долго. Здешняя обстановка, похоже, ему ничуть не мешает.

Но Воллета, когда он мельком глянул на эту трапезу, слегка замутило, как от излишнего опьянения. Отвращение смешалось с чем-то другим, чему он не знал названия, или боялся произнести его даже про себя... Это что-то острое, слишком уж волнующее. Чувство близости чужой боли... Чувство, что эта чужая боль зависит от него, Воллета. По его приказу она может стать сильнее или слабее. Этот человек, который мог бы быть его соратником... нет, это все равно теперь, об этом не надо думать... Этот человек в его власти.

Или не в его? Не безраздельно... И это злило Воллета, хотя и тут он не желал сделать даже мысленного признания. Власть над чужой болью почти всегда означает власть над человеком - но не в случае Талвеона. Не иначе как злые духи помогают проклятому еретику терпеть пытку. Во все время, проведенное в подвале, Воллет ни разу не вспомнил о возможном своем первосвященстве в другом городе. Желание сломить чужую волю приобрело для него абсолютную и самостоятельную ценность. Волю этого человека, который мог бы... нет. Нет.

Ни единого стона. Первый священник делает знак палачам. Скрип деревянной машины. По телу Воллета пробегает дрожь - словно отголосок чужой боли. На мгновение в мыслях он почти отождествляет себя со своей жертвой, но не сострадание, а странная приторная слабость переполняет его.

"Он сам во всем виноват", - мелькает в голове. Почему на обычных допросах он признал за собой авторство всех этих кощунственных рукописей, но не подтвердил, что хотел подорвать основы двухбережной веры? Он должен был сознаться, покаяться, отречься, и тогда... тогда он умер бы легко. Но нет, он упорствовал целый год - и в конце концов вынудил применить к нему пытку.

- Покайся... отрекись... - еще одна попытка. Бесплодная.

Ясно, чего добивается упрямый еретик. Хочет смутить его, Воллета, душу. Находит в себе силы смотреть в глаза и говорить... Говорить совсем не то, что так жаждет услышать от него первый священник.

Снова кивок палачам. Снова волна дрожи...

Но теперь он хотя бы прикрыл свои невыносимые глаза.

Воллет не знает, что сделал это Талвеон не только потому, что так муку терпеть как будто чуть-чуть легче. Но и потому еще, что не хочет видеть, как обретает окончательную форму одно из темных "облаков", что плавает рядом с первым священником. Это форма чудовищного зверя, невиданной смеси волка, медведя и человека, которой нет имени. Глаза этого существа - потому что из сущности ларв уже становится, вот-вот станет существом - горят темным пламенем, в пасти виднеются длинные изогнутые клыки.

Не удержать на привязи... нет, не удержать, Воллету это не под силу, он поддался. Он убил в себе человеческую душу. И разрывается "пуповина" между человеческой плотью и зверем. Зверь, который в этот момент своего рождения виден - сквозь полуприкрытые ресницы, но все же виден - только одному из находящихся в подвале, просачивается в дверь, немного отворенную из-за духоты, и исчезает.

"Некоторые свободные ларвы, набравшие много силы, способны проходить сквозь стены", - помимо воли всплывает в сознании Талвеона мысль. Даже сейчас его натура, натура исследователя, остается с ним. Прорывается сквозь океан боли... странно. Сквозь страх и боль доходишь до какого-то предела, за которым... снова становишься собой. У всех ли так?

Да, сильные ларвы ну нуждаются в дверях... но этот еще недостаточно силен. Пока у него нет свойства видимости, даже если бы захотел, он не смог бы показаться на глаза людям, не обладающим видуньими способностями. Но он, конечно, не захотел бы. Освободившись, они уходят незаметно, ничем не выдавая обретенного существования. Бывшие хозяева не должны видеть их.

Скоро все изменится, скоро этот зверь накопит много сил. Тогда он станет искать встречи с людьми, со своими жертвами. Только своего создателя, единственного из всех, он будет избегать. Ведь это столкновение может грозить гибелью...

***

- Время визита истекло, - сказал Ярле стражник, направляясь к камере, чтобы запереть вторую, сплошную деверь.

Остались считанные мгновения этого свидания, последние - но так ничего и не решено, встреча с Талвеоном ничем не помогла...

- Что мне делать? - беззвучно, одними губами спросила Ярла.

- Что должна, - едва слышно откликнулся узник. - Убить своего зверя.

- Скажи, как можно... - начала Ярла, но стражник был уже рядом, теперь не произнесешь даже беззвучных слов. Оставалось яростно-умоляюще смотреть на Талвеона, мысленно крича, чтобы он понял недосказанный вопрос и подал хоть какой-то знак. Но он только чуть заметно качнул головой, а в следующий миг непроницаемая дверь заслонила решетку.

7. Промах

Покинув тюрьму, Ярла сообразила, мимолетное сходство с кем она заметила в Талвеоне. Погибший Снорр Гуорн - вот кого напоминал узник. Правда, очень отдаленно. Возможно, если бы с лица Талвеона исчезло одухотворенное выражение, заметное в нем несмотря на изможденность, и если бы во внешности Снорра не начала проглядывать тяжесть, вызванная чрезмерной тягой к грубым развлечениями, их сходство было бы сильнее.

Что ж, это укладывается в существующую картину. Иногда ларв сохраняет отпечаток разума своего бывшего хозяина, часть его памяти. Зверь, порожденный Воллетом, выбрал себе в жертву человека, немного похожего на того, кого первый священник стремится и не может сломить. А что насчет женщин? Тут никаких подробностей Ярла пока не знает. Впрочем, обе погибшие были светловолосы... Это может что-то значить, а может и нет. В прошлом человека, подобного Воллету, нетрудно предположить какую-нибудь темную историю, в которой была замешана женщина. Но все-таки это будут лишь домыслы.

Да, еще два из трех убийств недалеко от храмов произошли, в одном случае - маленького действующего, в другом старого, полуразрушенного. Тоже укладывается в картину? Скажем, не противоречит ей.

Только вернувшись в "Золотого карася", Ярла почувствовала, что ужасно проголодалась. Но обед пришлось отложить, ее дожидался посыльный от Герена. Ждать на постоялом дворе, а не разыскивать Ярлу в городе он решил потому, что очень уж срочных новостей не было. Еще несколько свидетельств, что прошлой ночью кто-то видел зверя, но довольно сомнительных. Эти-то свидетельства, записанные на бумаге, посыльный Ярле и передал. А она через него - весточку сотнику: мол, нелишне возле всех городских храмов поставить патрули, если уже не поставлены. С тем посыльный и удалился.

Есть в столовой Ярла не стала, взяла тарелку жаркого и кусок пшеничного хлеба и унесла к себе наверх.

Черпая ложкой, она машинально, не чувствуя вкуса, глотала еду и одновременно глядела на принесенный посыльным листок. Поймала себя на том, что слишком долго смотрит, читая и перечитывая маловажные, ничего не значащие слова. Выругалась, отшвырнула бумажку, чуть было ополовиненную тарелку при этом не опрокинув - удержала в последний миг. Доедать обед расхотелось.

"Я пытаюсь отвлечься на какую-то ерунду, хотя на самом деле интересует меня одно... Это проклятое решение, которое пришло в голову там, в тюрьме. Неразумное. А точнее - безумное".

Ну сколько раз предупреждал ее отец, что нельзя впадать в правдоискательство, строить из себя воина на службе справедливости - все это приведет к одному: к неприятностям, и хорошо, если к не слишком крупным. И еще к тому, что много о себе возомнишь, и тень себялюбия, зародыш ларва-чудовища, потянется за тобой.

Всем на свете не поможешь. Так уж устроен мир, что справедливости в нем нет, и одним махом, одном своим желанием хорошим его не сделаешь. Да и кто решать вправе, в чем она, справедливость, и какой он, "хороший" мир? Надо просто делать свое дело. Не самое бесполезное дело...

Но все эти самовнушения зря. Ведь она уже решилась... толком не представляя, на что. Как теперь отказаться от этого решения, как, выполнив работу, покинуть Лоретт, зная, что этот человек - может, один из лучших, которых ей доводилось встречать... один из глупых - со своей готовностью к самопожертвованию... как уехать, зная, что он остается тут погибать в руках потерявшего внутренний человеческий облик Воллета?

В какой-то момент Ярле захотелось вернуться в детство, когда не надо было принимать никаких решений, тем более - сложных решений. Устав, можно было взять и закапризничать: не хочу видуньей быть, хочу как все, не видеть ничего... Отец глянет одновременно и успокаивающе, и строго: не сами мы выбираем, кем быть. Если выпал видуний дар на долю - прими, неси по жизни. Изменить-то так и так не изменишь ничего. И помни, не плохо это, что мы не как все. Не хорошо и не плохо, а так уж есть. Старался Ольмар, чтобы дочка ни хуже, ни лучше других людей себя считать не начала. Ярла в ответ, бывало, вздохнет: "Не плохо, не хорошо, а только кажется мне, что кроме нас с тобой других видунов и нет на свете... Знаю, что неправда это, Скергинов знаю, да и ты про других рассказывал, тебе верю... А все равно представляется, что одни мы с тобой". Ольмар в ответ подбодрит: мол, нет, не одни. А сейчас-то нет рядом его, некому подбадривать. Самой справляться надо.

Ну почему Талвеон не дал ей подсказку, как помочь ему? Потому что не понял ее отчаянного вопроса? Если только так... Не знать ответа на этот вопрос такой человек как лореттский узник просто не может - по крайней мере, в это хочется верить. Почему хотя бы на несколько лишних мгновений не продлилось их свидание...

Внутренний спор с самой собой продолжался в душе Ярлы, не думая стихать, и в итоге она решила прекратить его насильно - лечь и проспать до вечера. Все равно в светлое время ларвы затаиваются, не зря их ночными тварями зовут. В редком случае от ведьмака можно ожидать дневных убийств, но уж никак не от оборотного зверя. Для того чтобы устраивать дневную охоту, пытаться обнаружить укрытие оборотня, Ярле известно слишком мало. А поспать - все польза будет, перед ночью отдохнуть.

Насчет того, что проспит чересчур долго, Ярла не беспокоилось. И действительно, проснулась на закате.

Пора собираться. Все как обычно, начиная от бинтов на руки, кристаллами в кошеле заканчивая.

Вышла Ярла из своей комнаты. Впереди нее по коридору к лестнице шагали две женщины. Она вспомнила, что уже видела их прежде. Кажется, в соседней комнате они живут. Одна - дама средних лет, судя по атласному платью в кружевах - из зажиточных, даже из знатных. Но, видно, не настолько богатых, чтобы в более дорогой гостинице жилье нанимать. Вторая - вроде как компаньонка ее престарелая. Такие мадамы обычно между собой не говорят, а шушукаются, если посторонние рядом. А эти что-то уж больно на повышенных тонах громогласничают, особенно та, что помладше. Возмущенно так:

- Я-то считала, это приличный дом. И что вы думаете? Сама видела... прямо здесь, в коридоре, вы тогда уже спали. Ни за что не поверю, что это без ведома хозяев творится. Наверняка они таким образом подзаработать не прочь, предлагают постояльцам... ох, стыдно и говорить, что! А если и не хозяева - то сама эта... Надо отсюда съезжать.

- Не ошиблись ли вы, дорогая? - скрипучим голосом предположила старуха.

Ярла успела обогнать кумушек, и уже за спиной услышала:

- Как же, ошиблась. Эта развратная девица... - внезапно на полуслове сетование оборвалось, голос упал до шепота, но Ярла без труда уловила продолжение: - А это еще кто такая? Оружие у нее, что ли, надето на спине?..

Но и возмущение дам неведомым происшествием, оскорбившим их добродетель, и удивление по поводу ее лука - все скользнуло по сознанию Ярлы, как ненужное сейчас. Скользнуло, но не забылось совсем, как, случается, забывают ненужное многие люди. Ярла мало что забывала. Никогда не знаешь, что из показавшегося в первый момент ненужным может вдруг понадобиться.

Но сейчас ее занимало другое.

В ночной город Ярла окунулась, словно в темное непрозрачное озеро. Освещенные редкими масляными лампами улицы чем позднее, тем становилось безлюднее. Но все же не казались совсем пустыми. Что за тени бродят по ним? Кто еще охотится этой ночью?

"Что-то уж слишком сегодня нервы натянуты, - с неудовольствием подумала Ярла. - Нехорошо". Дважды она попусту хваталась за лук, но вовремя, не успев еще натянуть тетиву, видела свою ошибку. Один раз ее сбила с толку крупная бродячая собака, и Ярла со стыдом вспомнила похожую оплошность Геренова патрульного и показания незадачливых свидетелей, не вызывающие доверия. Потом заметила, как кто-то подозрительно тихо крадется вдоль стены дома. Ярла последила немного за этой тенью, затаившись за углом, но когда лук уже был в руках, поняла, что это человек. Совершеннейший человек. Ну да, не хватало только, чтобы охотник на тварей, чье предназначение защищать людей, своего подзащитного подстрелил.

- Эй! - вернув оружие на место, за спину, негромко окликнула Ярла свою несостоявшуюся мишень. - Чего тут шатаешься, ночной твари не боишься?

Человек, явно воображавший, что сам выслеживает кого-то, встрепенулся и так же негромко, но задиристо ответил:

- А ты кто, чтобы меня тварью пугать?

Когда он повернулся к Ярле, та увидела на его груди тусклый отблеск стражничьего знака. Патрульный. Вот уж лучше некуда...

- Бирг, - отозвалась Ярла. - Мы с вами, похоже, одно дело делаем.

- А-а... - протянул стражник. Ярла скорее догадалась, чем разглядела, что он глазеет на нее, как на диковину. Ладно, пусть уж лучше так глазеет, чем поймет, что она его чуть за зверя не приняла. Это уж совсем позорище было бы.

- А вы... - хотел начать какие-то расспросы патрульный, но Ярла приложила палец к губам:

- Тс-с. Не время разговоры разговаривать.

Так и разошлись.

Ну и что в таком ее дурацком состоянии виновато? Да все то же, все тот же - Талвеон Эйрский.

Но пробилось все-таки сквозь все посторонние мысли и волнения то, чего Ярла так ждала - видунье предчувствие скорой встречи с тенью. И позвало настойчиво с центральных улиц на окраину города уйти. Карта Лоретта - в памяти, со всеми основными ориентирами. Со всеми храмами... их тут не так-то много: главный на Букетной площади, еще один в братстве Священного Знака, три небольших в разных частях города, возле них Ярла побывала уже. Еще тот, заброшенный и полуразвалившийся, недалеко от которого Снорр Гуорн погиб. Все?.. Нет, не все. Еще один - в маленькой женской двухбережной обители. И это на южной окраине как раз. Туда? Туда...

Здесь уже почти и не город, только что за стенами все же. А так - дороги немощные, рощицы, где-где домишко в окружении огорода. А еще дальше - вон, темными силуэтами вырисовываются - несколько зданий побольше, одно даже в два этажа. Это сестринская обитель и есть.

Но порядочное расстояние еще до обители не дойдя, замерла Ярла, под деревом затаилась. Близко ларв, близко... Стала за дорогой следить. И точно, не подвело предчувствие. Немного совсем прождала - и вон, показалась впереди сгорбленная тень, черная среди темно-серой ночи. То на четырех, то на двух ногах движется. Перешла дорогу - и в перелесок, за деревья.

Но и Ярле деревья эти укрытием послужат. Бесшумными перебежками от одного к другому - следом за добычей. Очертания тени малость смазаны - значит, ларв в невидимом обличии, на неожиданную для себя встречу с человеком не рассчитывает. Надо, чтобы и впредь не рассчитывал...

Тут как будто и пригодились бы помощники - с разных сторон зверя обойти, окружить. Но толку-то: поначалу покажет Ярла, в каком направлении идти идти, а дальше сами не сориентируются они, куда стрелять - знать не будут. До самого последнего момента, пока зверь на них не бросится, не вцепится в горло. Это безоружных любят ларвы попугать, в истинном своем обличии показаться: для них страх человеческий - пища желанная. Ну а если вооружен человек каким оружием приметным, зверь иначе будет действовать. Скорее всего, нападет внезапно. А видуна заподозрит - может, в атаку пойдет, может, скрыться попытается. Одним словом, приходится охотнику в одиночку работать, и лучше всего не лоб в лоб на свою добычу идти, а скрыто преследовать.

Но бывает, конечно, изредка, что не в одиночку, а с помощником, который сам в бой не лезет, вроде оруженосца. Но опять же, тут непросто все. Если из стражи назначат помощника - глядишь, не захочет на вторых ролях быть, сам отличиться пожелает. А в результате только опасность на себя навлечет. Таких помощников если в каком городе и пытались навязать, Ярла отказывалась. Не назначенный тут нужен человек, друг надежный, понимающий, который соперничать не будет и "второй" ролью не оскорбится. Да где же такого сыщешь?..

Вон опять она, тень среди деревьев. Теперь уж никаких сомнений: оборотный зверь. Здоровый, неуклюжий с виду. А на самом-то деле только ему в лапы попадись - узнаешь, какой неуклюжий.

Бежит быстро, вот-вот уйдет. Видунье преследование почуял?..

Земля из-под ног все вниз и вниз уходит, под уклон. А впереди еще круче спуск - овраг какой, что ли? Глубокий, видать - от деревьев одни макушки виднеются. Но зверь-то, пожалуй, одним прыжком - и на дно оврага этого. Стрелять надо, пока не скрылся из виду.

Схватила Ярла лук, стрелу. Тетиву натянула.

"Ну вот, убьешь сейчас, и... и все, никакой для Талвеона надежды". Опять непрошеный голос в голове. И другой: "Стреляй, чего медлишь, делай свое дело!" Больно уж в последнее время много их, этих голосов. Говорят, только у сумасшедших голоса в голове...

Сорвалась стрела, слетела с тетивы. И - мимо, ушла в сторону, ларву ни малейшего вреда не причинив. Это постараться надо, чтобы так промазать позорно... Зверь услышал шорох, замер, заозирался. Ну, теперь-то уж нельзя не попасть, невозможно! Вытащила Ярла новую стрелу, но - упущен момент. Гигантскими скачками помчался вперед зверь, мгновение - и прыгнул вниз, как она и ожидала. Пока добежала Ярла до обрыва, пока присмотрелась - все, некого высматривать. Внизу не видать никого, на другой стороне оврага и подавно. Затаился ларв? Выжидает, не появится ли кто на спуске? Ну, если выжидает, так дождется. Спуск крутой, человеку прыжком не преодолеть, да каменистый. Карабкаться придется, за камни выступающие цепляясь, за ветки кустов - вот уж ненадежная опора, непонятно, как сами эти кусты на такой крутизне растут-держатся. Да поосторожнее карабкаться, если не хочешь сорваться и шею свернуть.

Спиной к врагу - это значит, приманкой сработать. Руки заняты, так хоть в зубах кинжал-стилет зажать - его всего безопаснее, у него заточенного лезвия нету... И через плечо поглядывать, готовой быть: если метнется откуда тень - от этих камней, от кустов оттолкнуться, да метнуться навстречу ей, да успеть кинжал рукой перехватить...

Но не прельстился зверь приманкой. Внизу оказавшись, перевела Ярла дух. Заново стало за свой промах стыдно. Или за то, что не совсем случайный он... Ну зачем во время свидания с Талвеоном эта мысль глупая, бестолковая появилась у нее, и теперь вот толкнула под руку? Могло бы ведь все закончиться уже... Могло бы, да не закончилось.

Так и пробродила Ярла остаток ночи по южной лореттской окраине, пытаясь снова зверя выследить. Но тот не показался больше.

***

Вейр Дарн возвращался домой поздно. Он трудился в кузнице Скьорга, и сегодня из-за срочного заказа хозяин всех работников аж до второй половины ночи задержал. Такое и прежде бывало. Скьорг не слишком-то считался с тем, что люди и отдыхать должны. Не хочешь на другого спину гнуть - так иди, свою мастерскую открывай. А денег-то на нее где взять?

Вейр проголодался. Обед, который жена с собой дала, еще засветло съел. Ну, уж она-то, Мирлен, и теперь позаботится, чтобы горячий ужин его ждал. Даже в такой поздний час. Еда у них все больше простая: картошка, да овощи с огорода, да кусок рыбы, может, и свежий хлеб. Но с голоду и простое вкусно. Вот умыться как следует, смыть с рук, с лица копоть да пот, и за еду. А потом и в постель. Вейр устал, конечно, но не настолько, чтобы сразу упасть и заснуть, чтобы красота жены его равнодушным оставила. Да, красавица у него Мирлен, тут уж повезло так повезло. Но работать ей много приходится и по дому, и в огороде. Жаль, состарит ее работа прежде времени...

Но грустные мысли эти гнал от себя Вейр. Исчезали они, развеивались. Есть у них с женой у обоих пока силы, и молодость еще не ушла. Лучше о приятном подумать. О кульке с подарками, например, который в кармане припасен. О том, как им жена и дочка обрадуются... Днем в кузницу коробейник заглядывал, всякими недорогими безделушками торгующий, ну и не удержался Вейр, купил куклу для дочки, а Мирлен - красивую шкатулку для шитья. Пустяки, конечно, а все приятно. Жене сегодня подарок отдать надо, а дочурка-то спит давным-давно, ей завтра.

Вечер прохладный. Да и вообще не жаркое в этом году лето, солнца мало, небо все тучами хмурится, а то и вовсе дождь зарядит. И на своем огородике много не вырастишь, и на ярмарках по осени купить толком будет нечего, а что привезут крестьяне, то задорого станут продавать. По всей округе только и разговоров, что про неурожаи.

Впрочем... не только. Еще про случаи эти, про убийства.

Едва подумал так Вейр - особенно холодным ветерком потянуло. Или не то, не в ветерке дело? Будто и не обычный холод, а изнутри что-то... Сам не понимая еще, что это предчувствие значит, ускорил Вейр шаг. Быстрее нужно домой...

Вроде, не из трусливых он, да и не из слабых - всегда за себя постоять умел. Сам, первым, в драку и по ранней молодости не лез, но если уж заденет кто, да еще несправедливо - не давал спуску. Но теперь вот царапнуло что-то по сердцу - страх?.. Поначалу чуть не бегом бежать заставил. Но потом приказал себе Вейр остановиться, оглядеться по сторонам. Надо же понять, в чем тут дело?

Но вокруг - ничего как будто. Точнее, все как всегда: дома с темными окнами, где-где одно светится - какая-нибудь швея засиделась, заработалась, заказ доделывает. Тишина... И до своей улицы почти уже дошел.

Дальше Вейр зашагал, но не отпустила тревога. Опять разговоры про оборотного зверя вспомнились. И про Снорра Гуорна, который неподалеку жил, через несколько кварталов. Неплохой был человек, хотя и непутевый малость. Ему бы остепениться, семью завести... да не судьба.

До Снорра-то Вейр не больно верил, что и вправду оборотный зверь в городе. Может, собака какая здоровая взбесилась, а люди добавили, напридумывали... А теперь уж не скажешь, что напридумывали. Уж Снорр-то от собаки отбился бы, тоже был не слабак. Тут волей-неволей в ночную тварь поверишь.

И вдруг совершенное ясно почувствовал Вейр на себе чей-то взгляд. И шорох услышал за спиной, шуршание шагов. Оглянулся - никого. Да что такое с сегодня ним? Переработал, что ли?

Но шум отчетливее стал. Нет, не обманывает слух. Есть кто-то позади, хоть и не видать... Пошел Вейр быстрее. Не задерживаться тут, тогда все нормально будет.

Шаги неведомые все ближе, ближе, частые, скребущие какие-то - не человек на двух ногах идет, зверь на четырех лапах... Побежал Вейр. А самому стыдно: вот, словно последний трус от опасности драпает.

Но холод в сердце все сильнее. Не только шаги, дыхание преследователя слышно... Ну не кричать же, не звать на помощь? Взрослый мужик, а будет орать, как девица истеричная.

Сердце так и колотится. Этот, за спиной, рычит, точно дикий зверь, и зловонием как будто доносит от него, как... нет, не как от зверя. Как от левобережного злого духа. От них, говорят, зловоние бывает страшное...

Стоило преследователя настоящим его именем назвать - не зверь, а дух - слабость у Вейра в ногах появилась. Злобное исчадие за ним гонится, демон с горящими глазами, с когтями, как кинжалы. Так обычно их двухбережные братья описывают... Схватит, поволочет на свой берег, и там его, Вейра, душа вечно будет мучиться.

Эти мысли окончательно лишили Дарна сил, такой ужас в нем вызвали, какой он, кажется, только в детстве испытывал, от страшных снов пробуждаясь. Бежать, бежать быстрее... Кулек с подарками из кармана выпал - но теперь-то уж какие подарки, жизнь бы спасти, вот-вот нагонит демон.

Но и в это мгновение жива еще гордость на дне души: да что же это я бегу, не спиной опасность встречать надо - лицом... Чудом каким-то заставил себя остановиться Вейр, навстречу преследователю броситься. А преследователя-то и нет. Вот тебе... Чего же тогда коленки дрожат, сердце из груди выпрыгивает? Никого нет, одна пустота. Неужели пустой улицы испугался?..

В самом деле, какая тут опасность, в двух шагах от дома, где все знакомо-перезнакомо, и люди совсем рядом, за стенами домов, мирно спят? Улица городская. А он чуть голосить не начал истошно, вот стыд-то был бы, засмеяли бы потом...

Но между домами провалы темные - оттуда и впрямь как из другого мира чернотой веет. И до пустыря этого, где заброшенный храм, отсюда не так далеко...

"Нет уж, - упрямо тряхнул Вейр головой, - не поддамся больше страху. Вот возьму да и вернусь, кулек с подарками подберу".

Только сделал шаг - бросилась на плечи тяжесть неимоверная, швырнула на землю, придавила, и такая боль пронизала спину... Но тут же и исчезла как будто, ужас всепоглощающий даже боль заглушил. Все силы собрав, попытался Вейр вывернуться, руками это неведомое, терзающее его, ухватить, тоже терзать и рвать... Но мелькнули за плечом огненные глаза, оглушило рычание, клацнули над ухом клыки - снова вернулась боль. И снова ушла, крик из горла вырваться не успел, горячим все захлебнулось, хруст... темнота.

***

Когда начало светать, явилась Ярла в старую башню, бывшую водяную - передать людям Герена, что зверя видела. Но не успела и рта раскрыть, как стражник выпалил:

- Еще одна жертва, госпожа Бирг. Сотник дождаться приказал да спросить, пойдете ли место убийства осматривать.

- Ведите, чего спрашивать...

Пока шли, стражник рассказал, что неподалеку от пустыря, где Снорра Гуорна убили, случилась беда. Ярла поняла свою оплошность. Пока она вокруг сестринской обители рыскала, думая, что около тамошнего храма зверь жертву подстережет, он к месту прежнего злодеяния возвратился. И не подсказало чутье Ярле, что туда за ним надо спешить. Бывает такое, что вовсе оно замолкает, чутье. Особенно когда на другое отвлечешься... на мысли об освобождении узников, например. И Гереновы патрульные, конечно, ночную тварь проглядели. Ну да их за это не упрекнешь. В отличие от себя...

Свернули Ярла и ее провожатый очередной раз за угол - впереди толпа. Пришли, значит... Тут уже другие стражники, и сам сотник, и из городских старшин кое-кто - всего раз их Ярла видела, но и того хватило, запомнила лица.

Плачет кто-то в голос... ребенок и женщина. Соседи их увести пытаются, да не выходит никак, женщина, как безумная, из рук рвется. Жена погибшего? Ну да, кому же и быть.

На крик зеваки собрались. Вот ведь, всегда найдутся любопытные, даже в такую рань, на такой, вроде, тихой, захолустной улочке.

Сотник заметил Ярлу, пропустить велел. Расступились люди, но неохотно. Герен прикрикнул на них, приказал расходиться. Но большинство только чуть подальше отступило, а совсем-то уходить не спешат зеваки.

Убитый, мужчина лет тридцати с небольшим, лежал посреди пыльной дороги. Шея так повернута - ни к чему и лекаря звать, чтобы устанавливал, мертв ли лежащий, и так ясно. Хотя стражники-то позвали, конечно - полагается так. Ни на Талвеона, ни на Снорра, заметила Ярла, этот человек не похож. Ну, удивляться нечему: не стоит от зверя постоянства ждать.

Двое стражников по кивку Герена повернули тело на бок, показывая Ярле глубокие раны - на плечах от когтей, на шее - от зубов. Бросился зверь на свою жертву со спины, повалил и позвоночник перегрыз.

Третий стражник появился, держа что-то в руках, протянул Герену:

- Вот, рядом тут нашел.

Сотник повертел в руках находку. Кулек, а в нем шкатулка и игрушка детская.

- Подарок, видно, домой нес, - хмуро заметил Герен.

- Куда девать-то теперь? - озадаченно почесал в затылке стражник. - Жене его отдать?..

Герен покачал головой. До того ли сейчас женщине? Вон как убивается, чуть волосы на себе не рвет, соседки ее едва-едва удерживают, увещевают, чтобы безумства какого не натворила. Такое горе на нее глубокое навалилось, что пока даже на ребенка своего внимания не обращает. Ревет девчонка, но мать ее утешать не может, не в силах, тоже соседки успокоить пробуют.

- Как доказательные вещи запишем, - решил, наконец, стражник насчет кулька.

Герен махнул рукой: пускай, да только чего тут доказывать-то?.. Взял Ярлу за локоть, не то сообщить ей что-то, не то спросить хотел, но раздался вдруг рядом знакомый голос - такой раз в жизни услышишь, и уже знакомым станет - резкий, с металлическими нотами. Прогремел - аж плачь ребенка и женщины заглушил:

- Вот, вот она, кара за наши грехи!..

Никак, отец Воллет явился на очередном людском несчастье себе лишнюю популярность зарабатывать. Ярла невольно злобу почувствовала: уж больно уверенно вещает двухбережник про грехи. Сказать бы ему, чьими тут грехами пахнет...

Ну да, сказать. И в камере через стенку с Талвеоном Эйрским очутиться. С такого как этот Воллет станется, не посмотрит, что Илленийское княжество сумеречного охотника лишится. Ему что - он ведь своим словам про "кару за грехи" наполовину верит. Или даже полностью.

- Не говорил ли я вам, что бесполезно звать наемного убийцу, называемого сумеречным охотником? Когда Творец мира решит, что мы достаточно наказаны, он сам своей милостивой волей избавит нас от напасти!

Начав эту речь, Воллет еще не видел Ярлу, но при последних словах его взгляд встретился с ее. Было бы странно, если бы он таким случаем не воспользовался:

- А-а, теперь-то вы здесь, госпожа Бирг! Теперь, когда вам тут делать нечего. А может, нечего было с самого начала? Может, напрасно вы предпочитаете действовать врозь с патрулями стражи? Где вы были, когда тварь напала на этого человека? Мыслимое ли дело доверять охоту на такое существо девице, когда и мужчины не могут справиться с ним...

Люди, которые до сих пор так и не разошлись, стали оборачиваться к Ярле.

"Ты уж определись, - мрачно подумала она, обращаясь беззвучно к Воллету, - или тут кара за грехи от Творца мира, и ждать надо, пока он милостью своей избавит, или все-таки собственными силами с тварью справляться - девицам ли, мужчинам, кому угодно".

Но это мысленно можно первого священника на противоречиях ловить, а вслух ни за что нельзя с ним пререкаться. Но и промолчать нельзя - это все равно как согласиться с ним.

- Охота - не самое простое дело, отец Воллет, - с холодной почтительностью отозвалась Ярла.

Воллет такой взгляд на нее метнул, что, кажется, истинное значение этих слов понял. "В противостояние с тобой вступать не собираюсь, но и нападки покорно не буду сносить",- такое оно было, истинное значение. Но это Воллет понял, а не толпа. Люди, когда в толпу превращаются, вообще мало что понимать способны кроме самого поверхностного. Где уж ей, толпе, к примеру, явное противоречие в словах первого священника уловить... Она одно слышит: отец Воллет против охотницы говорит - и не зря, видно. Тут же ропот поднялся, не то чтобы совсем враждебный, но неодобрительный: "Охотник... убийца".

Воллет хотел было продолжить свой монолог, адресуясь к Ярле, но сотник Герен все-таки сделал то, что собирался - отвел ее в сторону, на всякий случай сказав во всеуслышание, что им надо посоветоваться и - опять же, на всякий случай - извинившись перед Воллетом. Первый священник, потеряв своего оппонента, не потерял присутствия духа и стал произносить речь, обращаясь к горожанам.

Стражники между тем закончили осмотр места происшествия и помогли перенести тело погибшего в дом. Женщина все рыдала взахлеб, и кто-то твердил, что надо увести ребенка, твердил и твердил, вместо того, чтобы взять и увести.

Воллет вдохновенно вещал перед небольшой толпой, не желая успокаиваться. Хотел выплеснуть инстинктивную неприязнь двухбережника к видуну? Преследовал какие-то другие, более личные мотивы? Так или иначе, он дошел до того, что рухнул на колени и начал воздевать руки к небу, восклицая, что его прямо сейчас посетило некое откровение. Небольшая толпа в ответ издала что-то похожее на дружный полувздох-полустон.

- Ваша охота прошла впустую? - спросил Ярлу Герен.

- Можно сказать и так. Я видела зверя и стреляла в него, но со слишком большого расстояния - побоялась упустить из виду. В итоге промахнулась.

Скрывать свой промах она не собиралась. Это было бы позорно. Но говорить о нем Ярла старалась просто как о свершившемся факте, без извиняющихся интонаций. Хватит с нее того, что в душе она чувствует за собой вину... Это чувство, не лучшее из чувств, как знают все видуны, вцепилось в нее и, похоже, не желает отпускать. "Был ли промах-то? Или нужен тебе этот зверь живым пока?.. А человек погиб. Не из-за тебя ли?.."

Но Герен услышал не весь этот поток самокопания, а только "в итоге промахнулась", и коротко кивнул. Как мастер своего дела он знал, что когда имеешь дело с убийцами людей, будь они человеческого племени или нет, с ночными преследованиями и с оружием - ситуации возможны всякие. Относительно Ярлы с выводами сотник не торопился. Но посокрушался на свой счет:

- Мои люди были неподалеку и услышали шум, но не успели ни вовремя прийти на помощь, ни понять, в каком направлении скрылась тварь.

Герен поговорил еще немного о том, что хорошо было бы выследить зверя днем. Эта мысль все не оставляла его. Ярла и сама ухватилась бы за нее, если бы имелась хоть малейшая зацепка - ну, скажем, если бы стражники действительно заметили, в какую сторону побежал зверь, расправившись с последней жертвой. Но он явно ушел невидимым.

По всем подряд подвалам да чердакам не станешь шарить. К тому же, зверь на день может и за город убраться, притаиться в любой норе. Охотничье чутье, которое и ночью-то, случается, слабеет, как сегодня, днем еще тише становится. Днем почти на одно только видунье зрение приходится рассчитывать, но для этого хотя бы какие-то предположения о месте поисков нужны.

В таком духе Ярла отвечала Герену, про себя, впрочем, не сомневаясь, что в этой вот части города, вокруг злополучного пустыря, сотник и его люди все равно и по чердакам, и по подвалам лазить станут. Но ни отговаривать Герена, ни напрашиваться на совместные поиски Ярла не стала. Одну подсказку все-таки даже сейчас давало ей чутье: как раз в этих окрестностях зверя теперь нет.

К Ярле и Герену подошел глава лореттского старшинства Орвен Кейр - они и не заметили, когда прибыл он. Поздоровался, бросил косой взгляд через плечо на Воллета, который все еще разглагольствовал перед народом.

- Госпожа Бирг, мы с вами работать продолжаем... несмотря ни на что, - сказал Кейр Ярле и снова покосился выразительно на первого священника. - Постараемся, чтобы это... слишком далеко не зашло. То есть... какой бы то ни было неприязни против вас среди горожан не допустим.

- Да, - кивнула Ярла.

Пусть Кейр понимает это как угодно. Еще не хватало - становиться причиной "неприязни среди горожан" или распри между местными власть имущими. Вляпалась же она в этом Лоретте не пойми во что! Нет бы сделать свое дело да уехать... Но говорить все это главе старшинства Ярла, конечно, не собиралась. И вообще не собиралась продолжать разговор, поэтому и отделалась ничего не значащим кивком.

За эту ночь Ярла устала, причем не только физически. Сейчас ей просто необходимо было вернуться на постоялый двор и несколько часов поспать.

8. Крушение и обретение

Едва Ярла переступила порог своей комнаты, как заботливая Саулина, по утрам раньше всех на постоялом дворе поднимавшаяся, уже принесла ей горячей воды и спросила, позавтракает ли она в столовой или у себя. Но Ярла отказалась от завтрака вовсе - ложиться на полный желудок не любила. Попросила только травяного чаю. Не дожидаясь, когда заказ будет выполнен и не запирая двери, задернула занавеску, специально в одном углу комнаты приспособленную, и принялась за мытье. Выйдя из-за занавеси, обнаружила на столе поднос с дымящейся глиняной кружкой и несколькими ломтями поджаренного хлеба. Саулина на всякий случай все-таки заказ дополнила. А зашла тихо, точно мышка - Ярла, умываясь, плескаясь в воде, и не заметила, когда.

Устало улыбнувшись, Ярла пожевала хлебный ломтик, выпила чай и свалилась в постель.

Но проспать удалось меньше, чем хотелось бы. Часа через два в дверь тихо постучали. Ярла от этого негромкого звука тут же проснулась. И, не сообразив, что к чему, из-под подушки спрятанный кинжал выхватила. Но в проеме между приоткрывшейся дверью и косяком не неведомый враг появился, а веснушчатое Саулинино лицо с округлившимися глазами. Уж, казалось бы, куда круглее, и так круглые - а вот еще сильнее обычного распахнулись. От удивления, не от страха. В первое мгновение не успела испугаться девчонка. А во второе Ярла уже на прежнее место кинжал убрала.

Давняя привычка: перед тем, как спать лечь, квилон - под подушку, остальное оружие - в чехлы, в мешок и под кровать. Не потому что на каждом шагу злодеев опасаешься, а так... на всякий случай.

- Вы извините, но у вас, это, дверь-то не заперта была... - почему-то шепотом сказала Саулина.

Ярла про себя выругалась. Вот тебе и "всякий случай". Кинжалы под подушку прячем, а ключ в замке повернуть - это из головы, конечно, вылетело. Но вслух только протянула неопределенно:

- А-а... - провела рукой по лбу, откидывая свесившиеся на лицо волосы, потерла глаза. - Что, от городской стражи вести?

- Не-а, не от стражи, го... Ярла. Двухбережный брат к вам.

Почему-то Ярле вмиг представился Воллет, и опять захотелось схватиться за кинжал. Но тут же она сообразила, что Воллета Саулина назвала бы "отцом". И говорила бы о нем с куда более уважительной интонацией, может, добавила бы даже "сам". Трудно предположить, что кто-то в Лоретте не знает первого священника в лицо - разве что новорожденные младенцы. Да и не пришел бы сюда Воллет. Не такой он человек, чтобы напрямую действовать. Ну, а если не он, значит...

- Тот, который позавчера являлся?

- Ага, - кивнула Саулина.

- Ну чего еще принесло его?.. - понедовольствала Ярла.

- Хотите, скажу, что спите вы?

- Да ладно уж, не надо. Скажи, пусть идет.

Рубашку, в которой спала, Ярла быстро сменила на уличную. Принялась надевать штаны - и как раз в этот момент в комнату вошел Лорк. Вошел - и тут же обратно за дверь выскочил.

- Да не кусаюсь я, - бросила Ярла, затягивая на штанах шнуровку.

Но Лорк все равно выждал в коридоре столько, сколько, по его расчету, должна была длиться процедура одевания. Когда он зашел во второй раз, Ярла, наполовину скрывшись под кроватью, шарила там в поисках сапог. Это тоже можно было счесть малопристойным, но Лорк решил, что снова ретироваться в коридор будет слишком уж по-ханжески, и остался в комнате.

Когда сапоги были извлечены и надеты на ноги, Ярла произнесла:

- Извини уж, что не при параде, - и демонстративно развела руками, давая в подробностях разглядеть свой взъерошенный и полусонный облик. - Но, думаю, тебя ко мне не эстетические побуждения привели.

- Да, то есть... Это ты извини, я действительно...

- Хватит тебе заикаться, - нетерпеливо махнула рукой Ярла. - Ближе к делу давай. Да не стой, садись, - она кивнула на стул.

Лорк опять чуть было не повторил "да, то есть..." но вовремя спохватился, кашлянул и уселся. И замолчал.

- Ну, и?.. - Ярла скрестила руки на груди и подчеркнуто вопросительно, ожидающе уставилась на гостя. В другой ситуации этот Лорк здорово бы ее позабавил. Да, в другой - в которой не было бы Воллета и Талвеона, и промаха по зверю, и человека, прошлой ночью погибшего.

- Я хотел тебя попросить... Пожалуйста, расскажи мне побольше о том, что написал Талвеон, - сказал наконец Лорк.

Только теперь Ярла вспомнила, что в ее заплечном мешке лежит рукопись узника. Она переложила бумаги туда вчера вечером, когда собиралась на охоту. Конечно, уходя, дверь комнаты заперла. Но у хозяев всегда есть запасные ключи. А ложась спать, она вовсе запереться забыла... Не напрасно ли уверяла вчера Лорка, что у нее надежнее бумаги сохранятся? Можно ли в этом городе ручаться за надежность чего бы то ни было, пока тут заправляет Воллет? Возьмет да и подкупит кого - пошарить в ее отсутствие в вещах... Одной этой рукописи вполне достаточно, чтобы занять тюремную клетку по соседству с Талвеоном. Вот разве что не придет Воллету в голову такая идея - у сумеречного охотника еретические писания разыскивать. Здесь другая тактика борьбы подходит: как нынешним утром, например, в бестолковости обвинить. Хотя почему не придет?.. Такому как Воллет что хочешь придет в голову, не только обыск устроит - еще и нарочно подсунет крамолу какую-нибудь. Хозяев посулами прельстит, или соседей по комнатам... А Саулина? Нет эта не прельстится, не купится... Но кого купить нельзя - того запугать можно.

Тьфу ты, да что такое... что за город такой? Тут поживешь - пожалуй, совсем сумасшедшей станешь, звука собственных шагов начнешь пугаться. Бывают же люди на свете - как отравят все вокруг себя. Целый город даже...

Впрочем, нет, глупости. Не один Воллет во всем виноват. Ей ли не знать, что в каждом человеке всякого понамешано...

- Чего рассказывать-то? - пожала плечами Ярла. - Ты же читал уже.

- Я о том узнать поподробнее хочу, что тебе лучше всего известно. О злых духах, то есть... которые не злые духи, а... людьми порождаются.

Лорк, выговаривая это, не то нахмурился, не то поморщился болезненно. Трудно было ему, к другим взглядам приученному, это новое воззрение принимать. Ярла даже пожалела его немного. Ну что тебе стоило, двухбережный брат, чуть посильнее в свою правоту упереться? Свою, или ту, которой тебя с детства учили - это все равно... Что стоило слова еретика и убийцы теней напрочь отвергнуть? Ведь твои единоверцы одного и за человека-то не считают, а вторую недолюбливают, доверия не удостаивают...

Но если нет в человеке склонности на самый высокий алтарь свою правоту возносить, так уж нет. К другим мнениям прислушиваться обречен. И если они более разумными представляются, то свои взгляды обречен менять. А что на свете труднее быть может?..

- Ты что, хочешь, чтобы я тебе лекцию прочитала?

Невольная ассоциация с незадачливым лектором лореттской ученой общины, угодившим в тюрьму, заставила Ярлу невесело усмехнуться. А Лорк едва не сказал опять свое "да, то есть..." В последний миг только исправился:

- Я просто хочу знать то, что знаешь ты... Я же не виноват, что от рождения такими возможностями не обладаю.

Ярла снова усмехнулась.

- Тут один уже пытался известную ему истину до других донести, но двухбережные братья, - она сделала ударение на этих словах, - помогли ему перед тюремной мышью свои лекции продолжать.

- Ты виделась с ним?

Лорк чуть не спросил "Ты видела в его камере ручную мышь?" - но это вышло бы совсем уж глупо.

- Да, виделась, меня пропустили. Заперт он надежно, ничего не скажешь.

Лорк только вздохнул. Не стал оправдываться и уверять, что он не такой, как другие братья, если и был, как они, то уже не такой. Не стал убеждать Ярлу, что ему можно доверять. И рассказывать, как не по своей воле попал в братство, тоже не стал - хотя из тех его слов, "меня приютили, чтобы спасти человеческую часть моей души", можно было заключить, что двухбережники воспитывают его с младенчества.

- А ты знаешь, что мы не очень это любим - посторонних в свои знания посвящать? И не из-за того, что такие жадные и делиться не желаем...

- Откуда я могу что-то про вас знать? - с искренним сожалением и уже не надеясь на согласие Ярлы, сказал Лорк.

В который раз она мысленно взвесила противоположные соображения. С одной стороны лишняя откровенность опасна, с другой - сторонник не помешает никогда, тем более в таком городе...

Чтобы еще немного потянуть время и подумать, Ярла, бросив: "Ты уж еще раз извини", поплескала в лицо давно остывшей водой из умывального кувшина, вытерлась. Последними остатками воды прополоскала рот, высунулась из окна и, убедившись, что пострадают разве только морковные грядки, сплюнула на улицу. Наконец, решилась:

- Ладно, я буду говорить, а ты слушай. А уж то я говорю, что ты хочешь узнать, или нет...

- Кто все-таки такие те, кого называют злыми демонами, левобережными духами, как этот зверь, который сейчас в городе, например? - на одном дыхании выпалил Лорк.

При упоминании о звере Ярла недовольно поморщилась.

- Злые духи - это злые духи. Вся штука в том, откуда они берутся. Ты, видимо, уже и сам понимаешь, что ни с какого ни с берега, ни с левого, ни с какого еще.

- А откуда?

- Это тени людей. Как бы тебе объяснить... Никто из нас не идеален, да? Во всех есть и плохое, и хорошее. Но знать - одно, а видуны... замечают это, в самом прямом смысле. Но пока это просто мешанина чувств, она видится не как настоящий зрительный образ, лишь чувствуется. Ну, как свет и темнота. Ты можешь различить свет и темноту даже с закрытыми глазами, не видя их.

Ярла устроилась на подоконнике, свесив одну ногу и обхватив руками колено другой.

- Получается, вам достаточно одного взгляда на человека, чтобы понять, какой он? - спросил Лорк.

- Ну, это преувеличение. Скажем... пристального взгляда, взгляда не глазами, а... нашим видуньим чувством достаточно, чтобы понять, стоит ли человеку верить. Чтобы разглядеть, насколько проявлены его... не самые лучшие качества.

Лорк посмотрел на Ярлу так же удивленно, как Саулина, когда увидела вытащенный из-под подушки кинжал. А то и еще удивленнее. И что-то среднее между восхищением и суеверным страхом мелькнуло в его глазах. Но почти сразу это выражение исчезло, Лорк нахмурился:

- А ведь, пожалуй, с такими способностями жить не только легко... но и трудно.

- Пожалуй, - в который раз невесело усмехаясь, кивнула Ярла. - Но слушай дальше. - Она уселась по-другому, боком к Лорку, и теперь смотрела больше за окно, а на своего собеседника лишь изредка бросала взгляды. Интересно, при каких обстоятельствах в свое время отец посвятил Риттона в тайны видунов?.. - Есть такой порог, когда... когда эти нелучшие качества пересиливают, одолевают человеческое в человеческой душе, если понимаешь, о чем я. Когда тень побеждает и начинает силу набирать. С этого момента она по-настоящему видимой для нас становится. Вроде облака, к человеку привязанного. Сначала бледненькое такое облачко, потом потемнее, а потом форму приобретает, на фигуру человека-зверя похожую. И такие вот штуки некоторые люди за собой таскают, иногда по нескольку даже. Мы их называем ларвами, масками, или тенями. Кое-кто, впрочем, паразитами... а шутники - грибами. Ларвы действительно себя как паразиты ведут, силу из человека пьют, из хозяина. Чем сильнее чувства, их породившие, тем сами они сильнее становятся. Но в большинстве случаев такие связанные ларвы гибнут, исчезают, рассеиваются, когда жизни их хозяина срок приходит. И если бы вот этим все ограничивалось, не было бы сумеречным охотникам работы.

Ярла замолчала. Лорк слушал ее с таким напряженным вниманием, что не подгонять не мог:

- Но работа для вас есть...

- Да. Случается, что ларв накапливает слишком много силы. Хозяин его умирает, из этого мира уходит, а ларв тут остается. И свободным становится: связь-то с человеком разорвалась. Вот это и есть ночные твари, на которых мы охоту ведем. Отсюда и выдумки про то, что иногда покойники после смерти в обличии призраков или упырей возвращаются.

Но бывает и по-другому. Бывает, связь еще при жизни хозяина прерывается, если ларв особенно сильный. Такой становится тоже ночной тварью. На свободе они по-прежнему питаются энергией людей, только не хозяина уже, а других. Люди для них - добыча, пища. Не то чтобы в прямом смысле, не сами люди... Страх, который жертва чувствует. Именно страх, не другое. Вот, скажем, упыри кровь высасывают, такой способ убийства у них. Но это их суть так проявляется, а не то что сама кровь для них пища.

Для людей ларвы невидимыми или видимыми могут быть, по своему желанию. Когда видимы - или в своем истинном обличии предстают, или человеческий облик принимают. Но мы всегда их теми, кто они есть, видим. От нас они только спрятаться могут, но в невидимости не скроются. И под человеческой личиной тоже - сразу замечаем, что никакой это не человек. Ну вот, вроде, все я тебе рассказала.

- Нет, не все, - проснувшийся интерес Лорка было не унять. - Почему эти твари разные? Ты же сама сказала - упыри, призраки...

- Так я с тобой окончательно в лектора превращусь. По тварелогии... Ну ладно, слушай дальше. - Ярла спрыгнула с подоконника и принялась расхаживать по комнате. - Ларвов, которые для людей опасны, шесть разновидностей. Их разные чувства порождают. Ты, Лорк, - перебила вдруг она сама себя, - главное, вот что помни: я не о "плохих" чувствах вообще говорю, какого-то там праведного судью не строю из себя... О тех только случаях речь, когда эти "плохие" чувства над всем остальным начинают преобладать. Когда поглощают все, и человек о добром, что в душе его есть, забывает... Ну вот. Чаще всего, значит, дело с голодными духами приходится иметь. Их много всяких - вампиры, упыри, вурдалаки, инкубы и суккубы, каждый со своей особенностью. Но происходят все от алчности, когда она душой человека завладеет. К чему угодно алчность: к богатству или власти, например. Или же зависть, или похоть чрезмерная. Иногда даже обычное обжорство. Самые худосочные вурдалаки - от таких толстяков рождаются, бывает, которым в дверь трудно пролезть. Ну, не пойми неправильно... Не хочу сказать, что если человек поесть любит, то обязательно уж и ларва волочит за собой. Нет, это именно когда преувеличена алчность, из-под контроля выходит.

Ярла поймала себя на том, что очень уж старательно на это напирает - мол, не сужу никого... Ну, может, так оно и надо. Для видуна хуже нет самому на месте хозяина ларва оказаться, в гордыню впасть.

- Другие твари, которые часто встречаются, это как здешний наш случай. Звери, или оборотные звери, они же оборотни. Порождают их жестокость, ненависть и гнев. От страха, уныния и тоски происходят призраки. Свободный призрак чаще всего жертв своих душит. Хитрость, притворство и ложь плодят ведьмаков, эти отравлениями балуются. Или еще чем - больно уж хитрые. Себялюбие, гордыня, желание всегда правым быть неведомых чудовищ порождают...

- Чудовища и звери - не одно и то же?

- Чудовища постраннее выглядят, чем оборотни. И ведут себя немного иначе. Но не намного дружелюбнее. По большому счету, родство межу ними близкое.

Лорк задумался на мгновение, провел в уме подсчет.

- А шестая разновидность тварей - это кто такие?

- Мы их безликими зовем. Происходят они от невежества, тупости, от нежелания новые знания получать.

- У них что, действительно лиц нет?

- Ни лиц, ни морд. Больше всего они на здоровые комки шерсти похожи. - Ярла вспомнила рисунок, который в свое время рисовал отец. Именно тогда она и назвала про себя безликого "комком шерсти". И такое сравнение от истины оказалось недалеко, в чем позже Ярла на собственном опыте убедилась. Правда, до сих пор со свободным безликим ей дело всего один раз пришлось иметь. - Нападая, они не терзают, и кровь не пьют, а просто наваливаются всей тяжестью и своим весом раздавливают. Это ведь только с виду они как комок шерсти, а весят порядочно.

- Странно это, - почесал в затылке Лорк. - Ты говорила, у них у всех тела не такие, как у людей, не из плоти. А тяжесть есть...

- Есть. Настоящая или нет - не столь важно, действует-то как настоящая. - Тут Ярла могла бы добавить описание жертв нападения безликого, но воздержалась. - Всякие, знаешь, предположения на этот счет существуют... С одной стороны ларвы - духи, обычная пища не нужна им, и не плодятся они так, как живые существа. С другой - как же духа оружием можно убить, и как сам он человека убивает? Тут, говорят, в связи нашей все дело, в том, что ларвы людьми порождаются. Вот на природных духов, например, не нападают ларвы, хотя и те духи, и другие. Но не связаны они между собой.

- У Талвеона и про таких духов написано, но не много...

Ну еще бы - на нескольких листах много уместить. Теперь, конечно, Лорку и об этом понадобилось больше узнать.

- Природных духов называют еще элементалами, духами первоэлементов - воды, воздуха, земли и огня. Это ундины, сильфы, гномы и саламандры - такие имена дали им люди, сами они иначе себя называют. И даже слова "духи природы" по отношению к ним не совсем верны. Они как бы и есть сама природа. Могут воплощаться, становясь отдельными существами, а потом снова терять воплощение. Рассказывают, когда-то они людям были ближе, общались мы, как два народа одного мира. И это было доброе общение, а не взаимная охота, как между ларвами и людьми. Ларвы - не полноценные существа, а только части, обрывки худших людских желаний, обретшие силу, но обладающие ущербным разумом. Их помыслы ограничиваются стремлением убивать. Элементалы - разумные существа, рожденные миром, так же как люди. Но человек сам как бы подобен маленькому миру, у него есть свое собственное тело и своя душа. Тело элементалов - весь великий мир. А каждый отдельно взятый дух - часть души мира, которая на какое-то время от нее отделилась, но все равно крепко связана с ней и всегда в нее вернуться может.

- А почему теперь между людьми и элементалами прежней дружбы нет?

- Потому что люди себя от мира отделили. Посчитали, раз они устроены так, как устроены, значит, большой мир - что-то совсем другое, отдельное, и враждебное им. Штука-то вся в том, что как только начинаешь видеть враждебность, она действительно появиться может... Элементалы, заметив отчуждение людей, стали от них прятаться. Даже мы встречаем их очень редко, хотя для нас видимы они и в невидимости.

Духи прекратили предупреждать людей о природных опасностях, вроде штормов, ураганов и обвалов гор. Поэтому люди начали чаще погибать от таких происшествий. Страх усилил отчуждение. С появлением двухбережной веры оно еще сильнее возросло. Святые братья не знают различий между ларвами и элементалами, считают злыми духами и тех, и других.

- Но вера Двух Берегов и о благих духах говорит! - не удержался Лорк от возражения.

- Вера Двух Берегов учит во всем видеть либо добро, либо зло, хотя в действительности мало где и мало в чем то или другое существует в чистом виде. Элементалы не злы и не добры по своей изначальной сути, так же и человек рождается на свет не добрым и не злым. Но человек из-за своей замкнутой природы, которую по незнанию можно принять за отдельность, отрезанность от остального мира, может начать действовать этому миру в ущерб. Не для того чтобы навредить миру - а как будто бы для того, чтобы принести пользу себе. Это ошибка - потому что на самом деле противопоставления между миром и человеком нет, но мало кто из людей хочет это признать. Гораздо проще объявить такие "действия против" злом, напоказ осудить их - а в тайне продолжать действовать именно так. Но штука в том, что как только зло было придумано, оно появилось. И вредит оно не только миру, но и тем, кто его породил. Убивает душу, превращая ее в источник пищи для ларва. А потом этот ларв идет убивать других людей.

Ярла перевела дух, заставила себя замолчать. Слишком уж развязался у нее язык... Не за свое дело принялась - за философствования. Причем весьма эмоциональные. Хватит в Лоретте и одного философа...

Поймав на себе пристальный взгляд Лорка - более пристальный, чем хотелось бы - Ярла отвернулась. Чего этот двухбережник себе воображает?.. Что в тайные мысли ее проник? Угадал, что убийца теней из Фейрена не повзрослела до сих пор, и больно ей оттого, что не хотят люди "думать и делать плохо" перестать?

- Но ведь не только зло мы придумали, как ты говоришь, но и добро тоже, - не сводя с Ярлы почти по-детски ясного взгляда своих серых глаз, сказал Лорк.

Ну да. Чего еще ожидать - от него-то?..

- Ага, - ворчливо откликнулась Ярла, - для нас если кто ближнему своему глотку за медный грош не хочет перегрызть - так уж и не знай какое добро тут, поудивляться надо и похвалить. Ты, святой брат... не больно верь всем словам-то моим, что вот, мол, сначала так люди думали, а потом по-другому стали, и изменилось все. Сказки все это, наши, ведуньи. Легенды, предания. То есть, может, и неправда совсем. Но я тебе про элементалов говорила... У Талвеона есть друг элемнетал, сильф, ты знаешь? - неожиданно для себя перевела разговор с отвлеченных тем на действительные события Ярла. - Хотя откуда тебе знать...

- Правда? - не удивиться Лорк не мог, но тут же добавил: - Да, такой человек, как он...

- Такой, как он, сумевший восстановить ниточку порванных связей между человеческим и природным миром, конечно, может быть другом стихийного духа, - договорила вместо Лорка Ярла. - В своей рукописи он рассказывает об этих существах не голословно.

Лорк не удержался, в точности повторив вопрос, который Ярла в свое время задала Талвеону - почему элементал не поможет узнику бежать из тюрьмы? И Ярла объяснила, почему, думая про себя, как было бы хорошо, будь все так просто. Помог бы этот элементал и Талвеону из тюрьмы бежать, и ей ларва выследить - тоже из дружбы к Талвеону. Ведь узник себя отчасти виноватым в освобождении этой тени считает... свое сопротивление Воллету, то есть. Да только элементал - не волшебный помощник из сказки, который все за ее героев делает. Не так велики его возможности. И связь между миром стихийных духов и миром ларвов слишком слабая.

Лорк, выслушав, задумался о чем-то. Потом вздохнул:

- Неужели все дело в устройстве людей, в том, что свое собственное тело и душа у нас? Неужели из-за этого наше с миром единство нарушилось?

У Ярлы появилось искушение сказать что-нибудь вроде: "Нет, из-за того, что кто-то когда-то двухбережную веру измыслил с ее Творцом, который людей за нехорошие дела как малых детей наказывает, с двумя берегами, злым и благим, со всеобщей двойственностью". Но она понимала, что если и будет доля правды в этих словах, то далеко не вся правда. Ну, пусть один, двое, десятеро взяли и измыслили - а другие приняли, согласились, значит, предрасположены были к такой вере.

- Я ведь говорила уже: похоже на то, что в какой-то момент люди свое удобство, свою пользу выше всего поставили, себя господами мира стали считать, а всех остальных существ - ниже. И любые другие суждения объявили ложными.

- Выходит, и двухбережная вера тут сыграла свою роль... - это сказал сам Лорк, не Ярла. Не мог не сказать: по убеждениям двухбережников человек - "господин природы". - Но почему? Зачем все вот так?.. Почему бы святым отцам не признать, что разная философия возможна - кто во что хочет, в то и верит...

"Ну, брат Лорк, - подумала Ярла, - может, я и сама еще из детства не вышла, а ты и подавно".

- Подумай чуть-чуть, зачем "все вот так". Людьми удобнее управлять, когда они все мыслят одинаково. Проще над ними власть удерживать, повиновения добиваться. А если они еще и так мыслят, что в головах постоянно - страх наказания и чувство вины, то и совсем просто. Плохого делать не надо, потому что накажут тебя за это. А виноват ты уже тем, что далекие твои предки мятежных духов послушали, навечно согрешили и провинились. Чувство вины - страшное чувство, Лорк. Я знаю, о чем говорю.

- Оно тоже порождает ларвов?

- Подобных тем, которые появляются от страха и тоски, призракам.

- Но послушай, Ярла... Нельзя же, чтобы люди совсем не боялись наказания за свои злые дела... Есть, конечно, стража и суд - но это не сдержит всех, тогда как страх наказания в будущей жизни...

- Тоже мало кого сдержит. Ты правильно сказал - у нас есть стража, суд и тюрьмы, виселицы и палачи, и святые братья, которые грозят вечными мучениями на Левом Берегу. Но темных помыслов и злых дел что-то меньше не становится, ты уж мне поверь. От всего этого усиливается только страх, который от блага далек так же, как ваш Левый Берег от Правого. Иногда страх помогает выживать, но еще никогда и никому он не помогал жить.

- Но как же тогда...

Взволнованный Лорк вскочил со стула. Он пытался закончить свой вопрос, но не мог найти нужных слов. Сейчас он и в самом деле напоминал не то потерявшегося ребенка, не то человека, который терпит крушение.

- Что - как же тогда? Жить?..

Лорк в ответ только растерянно моргал.

Ярла остановилась перед ним, скрестив на груди руки. Они были почти одного роста, одинаково высокие. Но казалось, что она смотрит на двухбережника немного свысока, эта гордая, сильная девушка с волосами цвета меди. Но потом она вздохнула, покачала головой и сама над собой усмехнулась.

- Чего ты от меня ждешь, кого я здесь перед тобой изображать должна? Новую веру взамен прежней тебе срочно выдумать, что ли? Оставь это проповедникам.

- Нет, но... что-то же есть у тебя, у таких как ты в жизни, должно быть, особенно у таких как ты... Во что-то же вы верите? Иначе... действительно непонятно, как жить...

- А если ни во что? Если вокруг один сплошной хаос, неизвестно для чего и зачем нужный, и люди обречены задыхаться в своих темных мыслях и плодить тени - ни для чего, ни за чем, без всяких причин?

- Я не верю, что так... и что... вы, сумеречные охотники, такие... что вы так думаете.

Даже не пытаясь сдержаться, Ярла громко рассмеялась. Над Лорком, а еще больше над собой. Чего она сильнее хотела - окончательно сбить его с толку, разрушить остатки его прежних взглядов - или услышать от него это "я не верю, что так"? Хотела разубедить его в чем-то, или - чтобы он в чем-то разубедил ее?

- Не смейся, Ярла, просто скажи, во что ты веришь...

- Это для тебя так важно?

Лорк молчал уселся. Иногда он тоже умел проявлять упрямство.

- Ладно, скажу, жалко что ли, - с намеренным пренебрежением пожала она плечами. - В возможность добрых поступков не из страха наказания - вот во что я верю. В ответственность человека. Называй это свободой или несвободой - от слова смысл не меняется. Руку на живое создание мира поднимать нельзя не потому, что это плохо или за это накажет суд или кто-то еще, а потому что этому созданию будет больно так же как тебе, окажись ты на его месте. Вот. Это тебе говорит убийца, святой брат.

- Но ночных тварей, наверное, нельзя назвать созданиями мира...

- Правильно, - картинно кивнула Ярла, - дело моего оправдания я поручу тебе. А во что еще я верю... об этом не стану говорить. Вопросов о начале мира, его создателе, о том, что за пределами земной жизни нас ждет, и почему вообще живем мы, мне не задавай. Точных-то ответов все равно не знает никто, а я тем более. Есть один, который если не точными ответами, а рассуждениями своими с тобой поделился бы, да только где этот один...

Ярла осеклась, и Лорк тоже молчал. Оба понимали, кто этот "один". И новое упоминание о Талвеоне с новой силой обрушило на них всю безысходность положения: философ в тюрьме, ему грозят мучения и смерть. Чтобы как-то на другое разговор перевести, Ярла сказала:

- Я двухбережную веру совсем-то не ругаю. Мало такого в человеческой жизни, что полностью плохо или хорошо, во всем разное есть... Двухбережники ведь и о милосердии говорят, о том, что ближним помогать надо - и порадоваться можно, если кто этим наставлениям следует и взаправду помогает. Я лицемерия не люблю... Когда одним про милосердие вещают, а другим в подвалах руки выворачивают.

Ну вот, "перевела" разговор. Нет уж, не уйдешь от этой безысходности, не денешься никуда.

Лорк при последних словах Ярлы вздрогнул, и как будто испугался спросить, что она имеет в виду. Понял ли? Да как не понять... Даже если, с Талвеоном разговаривая, и не сообразил, что тот на допросе с пристрастием побывал, так все равно каждый двухбережный брат знает: к отступникам пытки применять дозволено. Для блага их душ, конечно. Чтобы отречения добиться и от власти злых духов спасти. Не иначе. И Лорк знает, всегда знал. Просто меньше думать об этом старался, или оправдания подыскивал - да не получалось... И отзывалась чужая боль в душе, потому что он-то не из тех, в ком она сладострастную тьму вызывает. А из тех, кто ее как свою собственную чувствует.

Так думала Ярла. А Лорк первую свою встречу с Талвеоном вспоминал. Как узник тогда на решетку навалился, ухватился за нее, чтобы не упасть. Да, видно, и держаться больно было - на пол сполз. Теперь понял Лорк, отчего это: палачи постарались.

- И другое еще есть, знаешь, - продолжала Ярла. - Хуже, чем лицемерие. Есть такие, кто во всем правыми себя полагают, право на власть над жизнью других имеющими. Они без лицемерия верят, искренне... ни в чем не сомневаются. Вот таким никогда не будь, такое страшнее всего.

Понимала Ярла, что Лорка-то, пожалуй, не надо тут предупреждать - не такой он. Но, начав говорить, остановиться не могла, пока всего не сказала. И не как отстраненные рассуждения звучали ее слова - мол, ай-яй, нехорошо все это. Как свидетельство опыта: взаправду страшно. Взаправду неумолимая это сила, что от безоговорочной веры в собственную правоту происходит, безжалостная. Вонзит когти в грудь и вырвет сердце, сто, тысячу сердец вырвет: так нужно, для общего блага нужно, так - правильно.

Лорк, общей их безысходностью подавленный, тоже сделал попытку тему разговора переменить:

- Ярла, а видуны магией владеют? Нужна она, чтобы ларвов уничтожать?

- Да так, знаем кое-что простенькое из естественной магии, природной. Но против ларвов, в основном, зрение наше преимущество дает. Ну и выучка, умение оружием владеть. В общем, мы почти как все другие люди. А то, что рассказывают про нас, будто мы сами наполовину ночным тварям сродни - так то суеверия. Не больше мы им сродни, чем остальные.

- Вот интересно, откуда же у вас такая способность взялась - ларвов видеть? - отчасти чтобы продолжить отвлеченную от Талвеона тему, отчасти из любопытства спросил Лорк.

Ярла парировала:

- А у тебя откуда способность видеть и слышать появилась, знаешь? Глаза и уши появились - а с ними и способности? Так себе объяснение.

- Ну, это ведь другое.

- Другое, не другое... Я уж тебе сегодня из легенд-то рассказывала, так и еще расскажу. Есть у нас такая легенда - не правдивее и не лживее других: жил когда-то давно один маг, естественные природные законы изучал, с духами-элементалами на "ты" разговаривал. Но больше всего на свете человеческую природу хотел понять, узнать истину: что же такое человек? Одним словом, не внутренности людские его интересовали, а душа... Какая она есть, и как с природным миром связана. И вот - чутье мага и знание природы подсказали ему, как составить такой эликсир, который если выпьешь, то и поймешь ее, правду о душе человеческой, и истинным знанием проникнешься. Но так уж получилось, что когда готовил маг это питье, попало оно ему на руки - немного, капелька. Он и не заметил. А когда по случайности зачесался у него глаз - прямиком туда свое изобретение и затер. Да не понял поначалу - отчего еще сильнее глаза жечь начало? Сильнее жжет - ну, он и трет сильнее. А как понял, так уж поздно: такая боль пронзила глаза, что по комнате заметался и сосуд с эликсиром опрокинул. Ну, потом-то унялась боль. Да только вокруг все иначе сделалось. Элементалов стал видеть маг, даже когда они в невидимости прятались - это во-первых. А во-вторых - глянул на себя в зеркало - уж не знаю, какие тогда были зеркала, как у нас, иди другие, но были какие-то - и увидел, что больно уж он до разных истин жаден... Не могущества ли так добиться хочет? Устыдился этих помыслов маг и решил, что надо оставить их. Но сразу-то не догадался, почему зеркало ему такую подсказку дало. Думал, так, озарило просто... До тех пор думал, пока с другими людьми не встретился, со знакомыми своими или еще с кем. В ком такой же намек на "темноту", как в себе самом, разглядел, а рядом с другими - ларвов, темные помыслы, форму обретшие. И порадовался, что сосуд с эликсиром разбил и новую порцию не стал составлять. Такую-то истину и видеть не сильно приятно, а уж проникаться ей - спасибо, увольте. Чуть было в уныние, в отчаяние не впал маг, что вот такой вот мир вокруг него. Но спохватился вовремя - тут недолго и призрака отрастить. Трудиться над собой стал, чтобы его, мир-то, принимать как есть, чтобы людям слабости их прощать, а если уж учить чему, на лучший путь наставлять - так без самодовольства, без гордыни. И еще воинское искусство постигать начал, чтобы со свободными ларвами бороться. Вот такая легенда. Такой, говорят, предок всех нынешних видунов был - мы этот его приобретенный дар унаследовали.

- Этот маг был, значит, как Талвеон? То есть, Талвеон - как он? Может и ларвов, и элементалов видеть?

- Ну, вряд ли Талвеон в точности как легендарный маг, но, да - есть видуны, которые не рождаются со своим даром, а приобретают его. Но как это делается, как этого достиг Талвеон, с помощью каких изысканий - я не знаю. Честно говоря, до встречи с ним я не сильно в истории про таких магов верила. Отец рассказывал их мне как старинные предания, которые сам знал понаслышке... Но Талвеон доказал, что это возможно, стать магом. Сам он, правда, говорит, что его способности слабее, чем у врожденных видунов. Уж не знаю, с кем сравнивал... Но если и слабее - это все равно немало. Жаль только... не так много, чтобы он мог освободиться из тюрьмы. Да, жаль, что естественная магия - не как та, про которую говорится в сказках и которая все возможным делает.

Талвеон. Опять это имя вернулось в их разговор, напомнило о безвыходности... и снова захотелось от нее отгородиться.

- А как же до этого первого видуна, вашего предка, было? - спросил Лорк.

- Слишком уж ты много от меня хочешь узнать. Может, некоторых ларвов удавалось уничтожить - я же не говорю, что для обычных людей это невозможно совсем. А может, и предка-то никакого не было, сказала же, что легенда это... А просто сколько люди на свете есть, столько и видуны. В любом случае, древних ларвов сейчас мало, в основном мы с недавно появившимися имеем дело. Получается, древних тоже кто-то истреблял. От старости-то не умирают они.

- Вы умеете древних ларвов от новых отличать?

- Да. Они, конечно, не так различаются, как старые и молодые люди. И вовсе не обязательно, что старый ларв накапливает больше силы. Если он долго бродил вдали от человеческого жилья и не получал своей пищи, страха, то, наоборот, слабее становится. Но по некоторым признакам всегда можно понять, давно ли тень на свете живет... трудно и объяснить, по каким - так, чутье подсказывает. Но, есть, знаешь, предания и о том, что, бывало, ночные твари целые деревни уничтожали. А еще - другие... совсем древние. Из тех времен, когда люди себя миру не противопоставляли. Тогда и тварей не то чтобы не совсем было, но меньше встречалось. Оно ведь как: где внешних крайностей больше, там и внутренних... А от крайностей этих, от "все или ничего" - от них и тени появляются. Но что-то ты у меня засиделся...

- За репутацию свою боишься? - попытался пошутить Лорк.

- Скорее за твою, двухбережный брат. Вам с женщинами-то общаться не очень положено.

При словах "двухбережный брат" на лице Лорка мелькнуло мрачноватое выражение. Но тут же он снова постарался шуткой ответить:

- С такими женщинами, которые штаны носят, ничего, можно.

Ярла хмыкнула. Эта шутка - шутка и есть. И никакой-то между ними двоими нет двусмысленности, никакой неловкости. Легко с Лорком, как с другом, которого знаешь сто лет. Да и он, похоже, о своем первоначальном стеснении позабыл. Вроде как и не парень с девкой они, а не пойми кто. Аж обидно. Или нет? Друзья-то, они тоже нужны.

- Засиделся я, но самое-то важное не спросил. Про этого, нынешнего зверя, известно тебе что-нибудь?

- А тебе зачем? - насторожилась Ярла.

- Да просто узнать хотел. Может, чем помочь смогу...

- Сомневаюсь.

У Ярлы появилось предчувствие, что разговор подошел к какой-то грани. К опасной грани.

- Ну, после этого-то всего, после того как столько ты мне рассказала, на столько вопросов ответила, изменилось для меня многое...

Что еще за речь? В самом деле он, что ли, упрямым быть умеет? Того гляди какие-то права предъявлять начнет. Вот еще новости!

- Слушай-ка, Лорк, не представляй все так, как будто это я тебя просвещать рвалась. Не слишком это честно, знаешь.

- Но разве тот, кто человеку истину открывает...

- Да какой я тебе открыватель истины? - перебила Ярла. - Чего-то перегибаешь ты!..

Такой поворот дел нравился ей все меньше.

- Ну, мы с тобой теперь на одной стороне получаемся...

- На какой одной стороне? Ты сначала от той своей стороны отстранись, пока-то ты еще не так далеко от своего звересоздателя Волле... - Ярла осеклась, но поздно. Вот гадство!.. Ну надо же было так по-глупому брякнуть - ведь никогда она болтливой не была, наоборот, на язык сдержанной...

На миг у Ярлы появилось подозрение, не нарочно ли Лорк ее своими глупыми замечаниями спровоцировал. Но разве мог все так точно рассчитать? Да и не похоже на него, вон, хлопает глазищами и рот от удивления открыл.

- Ты сказала Воллет?..

- Думаю, если скажу, что ты ослышался, тебя это не убедит.

- Этот зверь... связан с отцом Воллетом?

Ярла неопределенно кашлянула.

- Был связан...

Лорк выглядел искренне, до боли потрясенным. Ярле снова стало его жалко. Вот уж теперь-то он точно окончательное крушение переживает. Как ему в братство возвращаться? С его-то открытым характером не примет он такого, не смирится... Что же, получается, она и вправду "истину открыла", и за невольно просвещенного ответственность несет? Только этого для счастья не хватало!..

Но при всем своем потрясении удивленным Лорк не казался. Не обладая способностями видуна, а просто зная Воллета долгие годы, эту возможность, возможность "темноты" в мыслях первого священника, он знал.

Лорк встал было со стула, но тут же снова сел, сгорбился и сложил руки на коленях. Но головы не опустил. Нет, неправильно было бы представлять его совсем убитым горем, тщетно старающимся собрать обломки идеалов. Что-то уже заранее подготовило его к этому крушению, смягчило удар. Ну да, разговоры с Талвеоном... А может, и что-то до того. На его лице отражалась напряженная, сосредоточенная работа мысли. И Ярла не мешала ходу его раздумий, не пыталась выпроводить за дверь. И вот - Лорк в который раз поднялся и решительным тоном заявил:

- Я с ним поговорю. Я постараюсь, чтобы он все понял, попробую убедить...

Ярла готова была схватиться за голову. Нет, напрасно она посчитала, что он думает. Если такое выдал, значит, вообще думать не умеет, непонятно что у него там, в голове, вместо мозгов.

Непонятно что... Или наоборот - слишком понятно? От ее видуньего взора не укрылось с особенной яркостью вспыхнувшее в Лорке пламя "светлоты", готовности пожертвовать собой. Без преувеличения можно сказать, что это основная черта его характера. И теперь она возобладала в нем как никогда.

Во что бы то ни стало надо его отговорить. Пусть чуть поменьше станет это пламя. Как и в Талвеоне, в Лорке нет склонности к ложному фанатичному геройству. Но истинное милосердие, которое есть у них обоих, еще чаще не доводит до хорошего того, чью душу переполняет. Фанатиком в конечном счете движет себялюбие, а где себялюбие, там остается место желанию выжить, сохранить свою жизнь. Настоящая доброта заставляет забыть о себе.

Как можно скептичнее Ярла осведомилась:

- В чем это ты собрался убеждать Воллета? Хочешь ошибочность некоторых положений двухбережной веры разъяснить тому, кто всю жизнь за нее горой стоял? К душе его воззвать, к разуму? Или не понял еще, что не в самих палачах дело, что команды руки-ноги еретикам выдергивать Воллет подает? Пойми ты, его разум побежден уже. Знаешь, сколько у него теней? И одна на свободе уже. Это значит - все, грань он перешагнул, и далеко перешагнул. Грань человеческого... С тобой он так долго возиться, как с Талвеоном, не станет. Потому что - ты уж не обижайся - но, думаю, у тебя такой силы, как у Талвеона, нет. И не такой ты известный отступник. В общем, не настолько интересно с тобой.

Закончив эту речь, Ярла даже дух перевела.

- Нет, ты не понимаешь, - запротестовал Лорк. - Разве не бывает, что люди к лучшему меняются? Разве такого ты никогда не видела?

В другой раз она признала бы это охотнее, но сейчас только из нежелания врать кивнула:

- Ну, может изредка быть, что видимая тень уменьшается, а то и вовсе исчезает, просто "помутнением" становится. Но для этого знаешь какие изменения в человеке нужны? Не на словах, на деле. Надо, чтобы мысли изменились, мысли и поступки. А это самое трудное и есть. Почти никто и никогда по-настоящему меняться не хочет. Тут ведь мало сказать: вот, я виноват, простите меня, грехи отпустите. Мало одного раскаяния, даже искреннего. Себя нужно исправлять и последствия дел своих, если успел уже не самых лучших дел натворить. А это все труд страшный... И потом - ну, предположим, что вот так вот взял и исправился твой Воллет. Но свободный-то зверь все равно никуда не денется.

- Ну, свободного, будем надеяться, тебе убить удастся, - скороговоркой выпалил Лорк. - Но другие-то тени...

- Лорк, кто при жизни столько сил ларву дал, что тот освободиться смог, тот под влиянием чужих слов к лучшему меняться не захочет, не сможет, ты уж мне поверь.

Лицо Лорка исказила страдальческая гримаса.

- Что же, мы даже и не попытаемся ничего сделать? Талвеон... Талвеон и отец Воллет...

- Ну что? Что - Талвеон и Воллет?

Несмотря на то, что Лорку узник рассказал гораздо меньше, чем Ярле, ни словом не упомянул о противостоянии между собой и первым священником, которое тянулось уже год и достигло высшего напряжения в тюремном подвале, в окружении палачей - молодой человек интуитивно угадывал всю важность связи-противоборства между этими двумя людьми.

- Если отец Воллет освободит Талвеона, для них обоих это будет спасением. И больше ни одна из теней отца Воллета не превратится в свободного ларва, никогда. Он переменится.

- Ага, - фыркнула Ярла, - спаситель выискался. Иди, заяви Воллету: вот, мол, отпустите еретика. Это вам я, Лорк, сын злого духа говорю...

Лорк в отчаянии замотал головой. Но не оттого, что слова Ярлы больно его задели. В глубине своего сердца он никогда не верил в свое нечеловеческое происхождение, отвергал ложь. Слова Ярлы значили другое: невозможность ничего изменить.

- Но это же единственное спасение, единственное! - точно в лихорадке, твердил Лорк.

- Хватит с меня мучеников! - в сердцах прикрикнула на него Ярла. - Одного достаточно, который рассуждает, символом ли будет его смерить, или еще чем...

Уточнять, что значат эти ее слова, она не стала. Не хотелось еще сильнее расстраивая Лорка - похоже, его нервы и без того на взводе.

Но мучеников с нее действительно хватит. Только вот это сияние, это пламя в его душе не стихает, меньше не становится. С Лорка и правда станется отправиться прямиком к Воллету и "спасительную" речь перед ним произнести, никаких последствий в расчет не принимая. Так же вот и Талвеон моментами перестает свою жизнь с точки зрения самосохранения воспринимать.

- Но должен же быть выход какой-то... - продолжал Лорк.

Вот, затвердил. Ярлу взяла злость. Он говорит о том, о чем она думала со вчерашнего дня, за что ругала себя, как за отступление от своего дела, от охотничьего. О том, из-за чего, может, погиб этот последний человек, Вейр Дарн. А подстрели она зверя - не погиб бы... Вот ведь только что она Лорка убеждала, что на Воллетово исправление к лучшему рассчитывать нечего. А на самом-то деле - его ли? Или саму себя? "Под влиянием чужих слов..." Воллет не только под влиянием слов меняться не захочет, а вообще - никак. Так на что она надеется? Глупость, глупость хуже, чем детская... А еще разумным человеком себя считает...

- Ты ведь тоже так думаешь, да, Ярла? - встрепенулся, обрадовано уставившись на нее, Лорк.

Да что это такое?! Мысли он, что ли, угадывать умеет?

Ярла угрюмо молчала

- Ну скажи, скажи, ты же знаешь, что делать? - с настырностью трехлетнего ребенка требовал Лорк.

- Не знаю, - буркнула наконец Ярла. - Так, есть соображение одно... Во-первых глупое. Во-вторых - основанное на очередной легенде, то есть, считай, вдвойне дурацкое. Проще бы знаешь, как поступить? Талвеону побег устроить...

- Это из городской тюрьмы-то?

- И то правдоподобнее, чем это мое "соображение". Талвеону - побег, а чтобы Воллет новых тварей не освободил - к другому наемнику обратиться, не ко мне. К такому, который на людей охотится. Да только берут за такую охоту дорого, поговаривают. Побольше, чем мы.

- Да брось ты эти свои отговорки, - отмахнулся Лорк.

Да, точно, отговорки. Болтовня одна. Уж если ты сумеречный охотник, то ты на стороне людей. Всегда. И внутри себя клянешься вреда им не причинять - разве что в самом крайнем случае, жизнь свою защищая.

На стороне людей... Только вот люди иногда совсем негодными оказываются. Да что же поделать... До тех пор, пока ларв свободным не стал, он - часть человека. Или человек - его часть. Было как-то раз, в детстве, размечталась Ярла: вот бы можно было ларвов еще до того, как они освободятся, до того, как силы наберут, уничтожать. Отсекать эдак от хозяина... Да вот не отсечешь. Тут один только вариант: вместе с хозяином на тот свет отправить. Но если сумеречные охотники такое творить начнут - решать, какому человеку жить, а какому не надо - на них самих в пору будет охоту устраивать.

- Ладно, слушай, - не глядя на Лорка, сказала Ярла. - Насчет того, что это бред полный, я уже предупредила, но другого ничего, уж извини, в голову не пришло. Считается, что ларва пленить живым можно. Ну, ты понимаешь, это не тот случай, чтобы по рукам и ногам связать, но вроде как способ есть...

- А зачем его брать в плен?

- Да ты не перебивай. Еще говорят, свободного ларва можно победить... не силой оружия. Силой воли. Но сделать это способен только тот человек, который его породил, в том случае, если он жив еще. Для этого он с ларвом должен лицом к лицу встретиться. Перед бывшим хозяином тень в невидимости скрыться не сможет. Это только в первые мгновения, как освободится, она для всех, кроме нас, невидима, хозяина не исключая. А потом, когда силы наберется, уже не так.

Но штука-то вся в том, что как раз хозяев своих свободные ларвы и избегают, единственных из всех людей. Наверное, инстинкт это у них, предчувствие, что такая встреча для них плохо может закончиться. Поэтому они всегда словно знают, где находится этот человек, и никогда не появляются поблизости.

- Но если они встретятся, и если хозяин свою тень, как ты говоришь, силой воли победит - это что значит? - испытующе смотрел на Ярлу Лорк. - Что он изменится, лучше станет?

- Да, только так эта победа и возможна. Захотеть измениться, взгляды свои изменить, мысли. Противостоять воле ларва, "темноте" своей, которая уже в отдельное от тебя существо превратилась. Готовность к делам, к поступкам в себе создать, решимость вырастить... Но очень уж с трудом в это верится - потому что эта борьба, она ведь долго длиться не может. Получается, за считанные мгновения совершенно перемениться должен человек? Даже звучит неправдоподобно. То есть, верить-то хочется... Но свидетельств, что, вот, тогда-то было такое - я не слышала. Нет их, по-моему. Ну а уж если о таком как Воллет речь...

- А как же сделать, чтобы ларв и его бывший хозяин встретились? - Лорк ее сомнения поддерживать не желал. - Для этого и надо тень пленить? Как?

- Да если бы я знала! Говорю же, выдумки тут одни...

- Так рассказывай выдумки.

- Вот, - Ярла выложила на стол один из своих кристаллов-ловцов. - Это наши свидетели. С их помощью сумеречный охотник подтверждает, что свою работу выполнил. Но обычно в них только изображение попадает... Тела убитых ларвов, если не известно тебе, исчезают, я уже сто раз говорила, что не такие у них тела, как у людей. Поэтому, пока не исчезла тень, мы в кристалл ее изображение ловим. Но это не просто фокус, не картинка, потому что изображение, если кристалл разбить, снова в тело ларва превратиться может, прежних размеров, видимое, ощутимое. Конечно, через мгновение оно исчезнет - но тут уже дело не в кристалле. В общем, ты понял: кристалл - больше, чем ловушка для того, чего нет, для картинки. В древности знающие люди такие камушки для чего-то другого изготовляли, для разных своих целей. А видуны потом для себя приспособили. Отец научил меня, как сделать кристалл, из каких элементов и при каких условиях вырастить, и как воздействовать на него своей волей, чтобы он нужные свойства получил. Но он и сам всех возможностей ловцов не знает. Слышал только, что на какое-то время можно заточить живого ларва в кристалл. Но как? Что нужно для этого? Отец понятия не имеет, и я тоже.

- А чтобы изображение ларва поймать - что нужно?

- Да ничего. Просто к убитой твари кристалл подносишь поближе - изображение внутрь и переходит.

- Может, и с живым ларвом - так же?

- Ага. Ты у него под носом камушком размахиваешь, а он - хрясь - шею тебе сворачивает. Еще помечтай, чтобы и приближаться не надо было к твари. А так - взять сейчас да пошептать чего-нибудь - и раз, она там уже, внутри. Нет, Лорк, сами по себе кристаллы на живых тварей ни вдали, ни вблизи не действуют. Некоторые охотники на шею надевают ловцы - ну, на цепочку там. Мне вот неудобно так, чтобы лишние висюльки болтались, а кому-то сподручно. Убьет ларва такой охотник, и изображение сразу в кристалл попадает. Но пока жива тварь - плевала она на все кристаллы. Тут сложность какая-то, секрет... Знать его надо. Как потом тень под носом у ее хозяина выпустить, догадаться проще - разбить кристалл, да и все. Но вот поймать... В общем, я думала, Талвеон что-то об этом знает.

- Ты у него спрашивала?

- Не напрямую. Эта идея в самый последний момент появилась, когда стражник уже шел камеру запирать. Я как могла пыталась дать понять Талвеону, что сделать хочу, чтобы он мне подсказал - как... Но он или не понял, или опасался, что услышит стражник, и не успел ответить.

- Так нужно просто еще раз у него спросить! - воскликнул Лорк.

- Да. Дважды за один день являться к узнику - это слишком подозрительно было бы. Но теперь-то уже другой день, надо попробовать.

- Да, пойдем.

- Уж не хочешь ли ты, чтобы мы вдвоем пошли, дружной компанией? Странновато, не находишь?..

- Да, - спохватился Лорк. - Ну тогда договоримся, как действовать будем.

- А тебя в твоем братстве не обыщутся?

- Ну, у нас кое-какое свободное время тоже есть, даже у младших. К тому же... - на этом он запнулся.

Ярла поняла, почему. Лорк в сомнениях. Мысль о выходе из братства явно уже посетила его. Но годы, проведенные там, не так-то просто перечеркнуть. Но вот Лорк тряхнул головой - это, видимо, значило, что разрешение сомнений отложено напотом.

- Вообще, знаешь, этот план может оказаться еще хуже, чем я думаю, - протянула Ярла. - Прошлой ночью я видела зверя, у меня был шанс убить его... Но я промахнулась.

- Так это с каждым случиться может, - не замедлил отозваться Лорк.

Ну вот. Уж не его ли прощения она ждала?.. Но, прогнав эту мысль, Ярла продолжила с еще более жесткой интонацией:

- Чем дальше, тем больше мне кажется, что промах был вызван этой вот идеей - что зверь пока нужен живым...

- Говорят, четвертый человек погиб. Ты в этом себя винишь?

- А-а, - скривилась Ярла, - да пошло оно все... - это значило: "если даже и так, все равно уже не изменишь ничего". - Ладно, давай вот что. Ты сейчас покажись все-таки в братстве, а я пойду Талвеона навещу. Как пятый дневной час пробьет, встретимся на Букетной площади, и я тебе скажу, как успехи, узнала ли что-нибудь.

Теперь Лорку уже точно пора было уходить. Но он почему-то задержался на пороге.

- Ярла... а как с добрыми духами? Ну, если элементалы не злые и не добрые, а злые, ларвы, происходят от людей, то как же добрые тогда?.. Должны же они быть?

- Не встречала таких, - хмуро пробурчала Ярла, предоставляя Лорку самому думать, кривит ли она душой, и если да, то насколько.

Но пусть лучше он ей поверит. Пусть, она ведь почти правду сказала, это же редкость такая, сияющие эти создания... Сила-то в них, говорят, такая, что один светлый целого сонмища теней стоит. А если бы иначе - то и мир этот жив бы не был, если не весь, всеприродный, то человеческий... Но пусть лучше Лорк разочаруется немного, чем догадается-поймет, что вот в нем-то...

- Ладно, - кивнул Лорк. - Тогда другой вопрос, последний.

- Точно последний?

- Точно. Бывает, что вы, охотники, не за деньги работаете?

- А за идею?.. - Ярла позволила себе рассмеяться намеренно издевательским смехом. Но не долго смеялась. - Бывает. Доволен?

Лорк смутился. Может, даже обругал себя мысленно за то, что с расспросами на предмет корысти хватил лишку. Пробормотал прощание и за дверь выскользнул.

А Ярла подошла к большому зеркалу, висевшему рядом со шкафом. Хорошо, что Лорк еще другого не спросил... Про то, как самих себя видят сумеречные охотники. Все ли "помутнения" замечают, в свое лицо вглядываясь, как легендарный их прародитель? Вот она, Ярла, собралась тут, в Лоретте, справедливость наводить или еще неизвестно что... А право-то у нее такое есть? Ну а гнев этот ее - вроде, праведный, на тех, кто палачам приказания отдает... Да только гнев - он все равно гнев. А промах вчерашний и последствие его, четвертое убийство?..

Вон она, мутная теневая волна, не глазами видимая, пробегает по отражению. А если однажды не просто волна, а темное такое облачко на длинном стебле выплывает из-за ее плеча?.. А если уже и сейчас оно есть, только она, Ярла, сама себя обманывает, "прищуривает" свой видуний взор, на себя глядя? Человек, кто бы он ни был, видун или нет, самого себя лучше, чем есть, представлять хочет. Лекарь не всегда вовремя замечает свою собственную болезнь.

Правду ли сказал Талвеон, будто ничего, кроме того, что она сама в себе разглядеть способна, не видит в ней? А может, приметил его, облачко, да пожалел, скрыть решил? Но нет, не стал бы он лгать... Такой как он - не стал бы.

9. Ловушка

Но хватит этих мыслей, сейчас не время. Надо сделать, как она сказала Лорку. Надо идти к Талвеону.

Все еще стоя перед зеркалом, но уже не за тем, чтобы разглядеть в себе "помутнения", Ярла расчесала волосы и заплела в косу. Наспех доела принесенный Саулиной поджаренный хлеб и полузасохший кусочек сыра, который со вчерашнего дня завалялся на столе, на дорогу сунула в карман яблоко. Обернула вокруг бедер пояс с ножнами и кошелем, хотела уже из комнаты выйти, как вдруг услышала в коридоре негромкие голоса.

- Пустите... Да отпустите же!

- Брось ломаться, я таких как ты знаю, вам самим нравится... Пошли в комнату ко мне.

И опять:

- Пустите!..

Один голос знакомым показался. Ярла наклонилась к замочной скважине, выглянула. Совсем рядом говорят, может, рассмотреть получится, кто это... Вон, чуть дальше по коридору Саулина и какой-то хмырь с широченной спинищей, с толстыми ляжками - того гляди штаны лопнут. Кажись, уже мелькал он тут на днях, комната у него по соседству. Не то что в отцы, в деды Саулине годится, а все туда же - сгреб и юбку девчонке задирает.

Но все-таки помедлила Ярла, чтобы лучше ситуацию понять. Ну бывает же такое: "Пустите", - девица твердит, а сама хихикает. Пожалуй, обидится, если и правда ее отпустят.

Но здесь явно не тот случай. Саулина по-настоящему вырывается, вцепилась в волосатую ручищу, которой толстяк ее за талию облапил, хочет от себя отодрать. И в голосе - нотки яростные, уж никак не игривые слышатся. Ну да, с таким-то уродом кто заигрывать станет? Разве которая на деньги его позарится, он не из бедных, судя по одежде. Да только Саулина не позарилась бы.

Но хотя и яростный голос, громко закричать, на помощь позвать девушка боится. Гордость не дает. А вдруг решат, что сама повод дала, вдруг ее же обвинят, как те две мадамы кружевные - случайно услышанные вчера слова их, "развратная девица" и прочее, тут же всплыли в Ярлиной памяти.

А что еще мадамы говорили? Насчет хозяев постоялого двора?.. Может, действительно господа Тиверо не прочь, чтобы служанка ко всей своей работе дополнительно еще и желающих постояльцев развлекала? С них и станется... Вывеску-то приличную нацепили на свое заведение, но вывеска - одно, а что внутри заведения делается - это другое. Потому и не хочет девушка, чтобы они знали об ее сопротивлении, не повышает голос.

Пригляделась Ярла к непрошенному Саулининому ухажеру, насколько замочная скважина позволяла. Ну, на такого увещеваниями точно не подействуешь. Вон какой здоровый голодный дух, похотливый инкуб, с ним рядышком вьется.

"Видать, такого инкуба, но уже освободившегося, отец Воллет Лорку в отцы прочит", - подумалось невольно. - Да только свободному инкубу совсем не то надо, не физической любви. А как всем голодным - убить, жизненную силу выпить.

Так... теперь - лишь бы дверь не заскрипела, не спугнула кавалера раньше времени. Да вроде не должна, не скрипела прежде.

Мягко толкнула Ярла дверь - та беззвучно отварилась. И не заметили они оба постороннего присутствия - толстяк из-за того, что только свое пыхтение и сопение слышал, а Саулина - потому что он ей обзор загораживал.

Шаг - бесшумный, еще... Пожалуй, если сразу сильно больно этому хмырю сделать, руку, например, за спину вывернуть, так разорется на весь дом. Ни к чему оно... По-другому действовать будем.

Тихо приблизилась Ярла к толстяку сзади и одновременно одной рукой рот ему зажала, другой кинжал из ножен вытащила, уткнула в спину. Прошипела в самое ухо:

- Отпусти девчонку. - А тот уж и сам отпустил, взмахнул нелепо руками в воздухе. - Спокойно стой.

Саулина, нежданно свободу обретя, отступила на шаг, во все глаза на происходящее уставилась. И мстительная радость мелькнула во взгляде - но разве ее за то осудишь? Потом догадалась, поспешила к лестнице - сторожить, не идет ли кто.

Здоровяк вздумал было дернуться.

- Слушай и запоминай, - так же, шепотом, продолжала Ярла. - К ней больше не суйся. Она ведь ясно сказала: знать тебя не хочет. Давай уж, пошевели своими жирными мозгами, чтобы это до тебя как следует дошло.

Громила завозился снова. Чувствовал, что рука, его схватившая - не самая сильная, не самая большая рука. Но чувствовал и упирающееся в спину лезвие. Хотя и плашмя оно упиралось, чтобы царапины не оставить, но все равно ощутимо было.

- Теперь я тебя отпущу. И ты к себе в комнату пойдешь. А потом лучше всего тебе отсюда на другой постоялый двор убраться.

Конечно, не послушался он. Только почувствовал свободу - развернулся, вперился в Ярлу взглядом маленьких свинячьих глазок. Худшие его подозрения подтвердились: женщина угрожала ему. И нож-то как будто исчез, как будто и не было его... На самом-то деле не исчез никуда, за рукавом прятался, потому что Ярла его обратным хватом держала. Но толстяк оружия не видел и осмелел:

- Да ты как посмела?! Ты кто такая?..

От злости чуть не задыхался, но голоса не возвышал - не хотел скандала. Но и смириться с положением, которое ему представлялось особенно позорным, не желал. Имел глупость на Ярлу надвинуться, словно одной своей массой ее собрался подавить.

Но напрасно. Ярла мгновенно от него сбоку оказалась, а лезвие на этот раз в правое подреберье ткнулось толстяку.

- Для тебя я прежде всего человек, у которого есть нож, - по-прежнему негромко сказала Ярла. - Слой сала ты порядочный накопил, но будь уверен, проколет до печенки.

Делать то, о чем говорила, она собиралась в последнюю очередь, но толстяку об этом знать ни к чему. Кто он такой, интересно - какой-нибудь торгаш, или чиновником в конторе сидит? С оружием явно всю жизнь дела не имел, не утруждал жирные телеса.

- Я на тебя в стражу заявлю, бандитка!

- С проколотой-то печенкой? Посмотрю, как заявлять побежишь.

Так его, посильнее надавить. Ярла почувствовала даже, как от толстяка потом вонять начало - и правда, испугался.

- За-заявлю, - заикнулся он, - что ты воровка, девка продажная...

- Все, что на ум пришло, перечислил? Еще одно добавь, не забудь: что убийца. А я возьму, да тоже заявлю, только не вранье, а правду. Слово двоих против тебя одного будет.

- Кого двоих? Этой, что ли, соплячки? Да кто ее слушать станет...

- Станут, у них работа такая. Разбирательство начнут. Начальству твоему, - Ярла решила, что скорее всего толстяк все-таки чиновник, - да дорогой женушке понравится это, а?

Громила запыхтел сильнее, и сильнее потом завонял.

- Шаг вперед, - приказала Ярла.

Здоровяк не двинулся с места.

- Оглох, что ли? К ножику прилип? Не держу я тебя.

Отлип, шагнул. Так, шажок за шажком, и добрался до своей двери - через две от Ярлиной. Только на самом пороге ускорил ход, шарахнулся, скрылся в своей норе.

Саулина, бросив лестницу караулить, подбежала к Ярле. Хотела что-то сказать, но Ярла палец к губам прижала и тоже к себе комнату вернулась, девушку за собой поманив. Саулина следом за ней шмыгнула.

- Ой, госпожа Ярла... - от волнения забыла девчонка, что от госпожи давно отказались они. Хотела благодарить, а слова с языка не идут, так сильно все это на нее подействовало. Слезы выступили на глазах. Но крепится, в голос не хочет заплакать, перед воином себя уронить.

Да и Ярла к утешениям непривычная, не знала бы, что и сказать. У нее характер с детства такой. Разобьет, бывало, коленку, Нилана жалостливые слова говорить начнет, а Ярла надуется: чего из-за ерунды причитаешь? И чтобы ее утешали, не привыкла, и сама не умеет. Спросила только:

- Часто бывает такое, или в первый раз?

Саулина носом шмыгнула, утерлась рукавом - не разревелась все-таки. Кивнула:

- Случалось.

Больше не стала Ярла вопросов задавать. О том, например, как далеко это "случалось" заходило, удавалось ли отвязаться от ухажеров или нет. Только злоба глухая на хозяев "Золотого карася" усилилась в душе. Не убраться ли из здешней грязи на другой постоялый двор?..

Ага, убраться. А с девчонкой-то что будет? Вот, нажила себе еще проблем, а то мало было...

Достала Ярла из сумки один метательный нож, задумчиво повертела в пальцах. Стоит ли давать девчонке? В неумелых руках нож скорее вред, чем пользу принесет. Отнимут, да ей же к горлу приставят. Но этот хотя бы спрятать можно получше, чем если кухонный тесак начнет Саулина с собой таскать. А она ведь может, воину в подражание.

Протянула все-таки Ярла девушке нож:

- На вот, возьми. Но это на крайний случай, на самый крайний, поняла? Если другого выхода не будет. А пугать им не вздумай: не напугаешь, отберут. Спрячь хорошо, но так, чтобы самой тебе легко достать было. Эх, надо бы хоть маленько тебя поучить, как бить-то...

- Как время будет, поучите, - Ярле в утешение сказала Саулина. - Сейчас-то не до того вам.

- Верно...

Ножик Саулина взяла, поблагодарила, под передник спрятала.

- Это я пока, до комнаты донести. Потом найду получше место. А вы идите по своим делам, за меня не беспокойтесь, не надо.

Вместе вышли они в коридор. За дверью комнаты толстяка было тихо. Неужели, как ему велели, успокоился? Обычно потруднее бывает такую падаль успокоить.

***

Побывав на месте гибели Вейра Дарна, Воллет вернулся в обитель и не медля отправил брата Эйлола в герцогский дворец с поручением. Как только откроется дворцовая канцелярия, Эйлолу надлежало записать первого священника на аудиенцию к Хосвейну Лореттскому. Непременно на сегодняшний же день - для такого посетителя, без сомнения, сделают исключение, в конец очереди не поставят. Да, ему нужна именно личная аудиенция. Когда герцог является в советный дом, вокруг вечно или старшины, или Хосвейновы придворные, ни о какой конфиденциальности речи нет.

Теперь надо было ждать. Но дожидаться в обители Воллет не вытерпел, отправился во дворец прежде, чем возвратился брат Эйлол.

У будничных дворцовых дверей - парадные открывались только по особым случаям - уже кучка народу собралась, тоже на аудиенцию рассчитывают. Но для этих пока и будничные двери закрыты. Воллета же через канцелярию провели в покои, где ожидали обычно не простые, не рядовые посетители. Сегодня из таких он оказался единственным.

Заставляя себя рассматривать лепные узоры на потолке, первый священник мысленно возносил молитвы Творцу мира с просьбами о терпении. Раньше чем в половине четвертого дневного часа герцог прием не начинает. Только раз в неделю, да и то не каждую, а когда настроение есть, изволит он рано подниматься, чтобы на заседание городского старшинства попасть. В остальные же дни спит, сколько душе угодно. Особенно долго, если накануне был какой-нибудь бал - а балы часто случаются. После пробуждения - бесконечно долгая процедура одевания с помощью многочисленных слуг. Но это в случае, если герцог не вообразит, что ему нездоровится и не решит вовсе с постели не подниматься и прием отменить. В такие дни посетители уходят ни с чем и их в атласную книгу аудиенций на другой день записывают. Можно только надеяться, что сегодня блажь по поводу собственных хворей Хосвейну в голову не взбредет...

Да, в последнюю очередь стоило бы обращаться со сколько-нибудь серьезными проблемами к такому никчемному человеку, как лореттский герцог. К такому взбалмошному и вздорному дураку... Почему Творец покарал этот несчастный город таким правителем?

Но... все ли так плохо? Как раз вздорность Хосвейна и дает некоторый шанс, возможность повлиять на него. Это единственный выход, потому что на Кейра, главу старшинства, рассчитывать не приходится. Он вечно с тупым упрямством держится своих мнений и не желает прислушиваться к разумным доводам. Так же и с нынешним этим делом, по которому Воллет к герцогу пришел. У-у, проклятые суеверия, накрепко застрявшие в людских головах!.. Суеверия насчет этих сумеречных охотников, убийц духов, которые якшаются с ними и сами делаются подобными им... В этом Кейр ничуть не лучше последнего темного крестьянина: свято уверен, что только охотница избавит Лоретт от зверя. Заблудшая душа... все, все, кто думает так - заблудшие души. Неужели они не понимают, что не в сумеречном охотнике их спасение? Теперь-то истина открылась ему, Воллету, полностью, до конца. И он изумился своей прежней слепоте. Чтобы прозреть, понадобилось увидеть этого несчастного погибшего, Вейра Дарна, увидеть пролитой человеческую кровь, кровь невинной жертвы...

Во всем виноват отступник, Талвеон Эйрский. Он принес с собой в Лоретт проклятие. Даже удивительно, почему левобережный дух явился истреблять горожан только сейчас, год спустя. Радует одно: избавиться от проклятия можно немедля, одним ударом. Ударом, который выбьет подставку из-под ног еретика и заставит его качаться на виселице.

Герцог глуп. Но в руках этого глупца немалая власть. В отдельных случаях он может решать вопросы наперекор совету старшин, он ведь как-никак наследный господин Лоретта и близлежащих земель. Но слишком уж часто его дурацкие увлечения мешают ему пользоваться этим правом и принимать действительно разумные меры. Значит, придется ему помочь...

Не чересчур ли несговорчив в последнее время стал Орвен Кейр? Не побеседовать ли с Хосвейном заодно и о нем?.. Есть города, которыми наследные владетели земель правят единолично, без всяких старшин. Хосвейн вполне мог бы своей волей изменить форму правления в Лоретте... Но нет, его не хватит на такой решительный шаг. Он просто размазня. Гораздо больше, чем городские дела, его интересуют беседы с придворными звездочетами об устройстве неба да заботы о нарядах. Да уж, наряжается он не хуже чем ронорская придворная дама. Вечно весь в кружевах - вместо штанов юбку на себя осталось нацепить. Стыд и позор...

Но эти отрезвляющие мысли не помогли Воллету совсем отвлечься от мечтаний. Представился город, которым правят непутевый герцог и его разумный советник, первый священник. А другие мечты?.. О, если бы удалось выбить покаяние из проклятого еретика... Тогда - Норвейр, благосклонность Первого из первых, а может, и илленийского князя... И на что ему тогда Лоретт? Пусть живет, как хочет... Да только вот, похоже, не будет его, покаяния. И ждать больше нельзя. Блестящим будущим придется пожертвовать ради них, ради жителей Лоретта. Что ж, он смирится и пойдет на эту жертву.

Полет Воллетовой мечты - а точнее, падение ее с заоблачных высот - прервало появление одного из многочисленных герцогских камердинеров, который объявил, что день сегодня приемный, и пришло время аудиенций.

Слава Творцу!.. Конечно же, он, Воллет, войдет первым. Все эти людишки у будничных дверей подождут еще немного. Кто они такие? Какие-нибудь торговцы, надоедающие герцогу со своими глупыми тяжбами, недовольные решениями суда и надеющиеся, что Хосвейн Лореттский рассудит справедливее. Или безумные полунищие жалобщики, которые рассказывают, что соседи рвут у них в огороде репу. Надо бы эту всю чернь вообще не пускать на аудиенции - кто завел такой глупый порядок, чтобы принимать в герцогском дворце всех, кому взбредет в голову записаться на прием?

Двери в покои Хосвейна отворились, и Воллет увидел герцога восседающим на бархатном кресле с высокой резной спинкой, в окружении клеток с птичками и собачонок заморской породы. Ну да, к птичкам, всем известно, Хосвейн питает особенную слабость - не зря же сам на пестрого попугая похож. Развел зверинец... А за собачонок этих, небось, целое состояние отдал - вот на что городская казна идет. А интересно, есть ли города, где ни герцогов, ни старшин нет, а единоличный правитель, пусть без наследственных титулов, но зато умный, строгий и справедливый?..

Усилием воли заставил себя Воллет отвлечься от этих помыслов, спрятать их глубоко в душе, и негромко, с должной почтительностью поприветствовать Хосвейна Лореттского.

- С чем вы сегодня пришли ко мне, отец Воллет? - ответив на приветствие, осведомился герцог.

- Знаете ли вы, ваша светлость, что прошлой ночью оборотный зверь убил еще одного человека? - без лишних объяснений перешел к делу первый священник.

- Да... важные доклады советник зачитывает мне, едва я проснусь... если, конечно, я в состоянии их выслушивать. - Герцог страдальчески поморщился. - Это все так ужасно... Говорят, это... м-мм... существо перегрызло бедняге шею?

Произнося последние слова, Хосвейн Лореттский заметно вздрогнул, как будто опасность грозила ему самому.

- Да, все так и было, ваша светлость. Я видел погибшего своими глазами.

- Ах, какой кошмар! Нужно обладать большой смелостью, чтобы отважиться смотреть на такое страшное зрелище.

- Творец посылает мне мужество, ваша светлость.

Хосвейн так долго сидел, возведя к потолку глаза, что у Воллета возникло искушение нарушить тишину, прервав это исполненное возвышенного ужаса витание в облаках. Но первый священник его поборол, дождавшись, когда герцог сам спустится с небес на землю.

- Так что вы хотели сказать, отец Воллет?.. - изрек, наконец, Хосвейн. - Что-то об этом демоническом звере?

- Да. Если точнее - о звере и об отступнике Талвеоне Эйрском. Не страшный ли грех, ваша светлость, что мы, лореттцы, уже год как сохраняем жизнь этому недостойному человеку?

- Но вы сами говорили, что следует добиться от него покаяния и отречения...

- Есть закоренелые еретики, от которых не добиться ни покаяния, ни отречения, и этот Талвеон, как стало мне ясно, как раз из таких. Его душу не спасти. Поэтому нам надо позаботиться о своих душах. Мне было откровение, ваша светлость. Я долго молил о нем, и сегодня на рассвете, прямо там, на месте этого страшного преступления, Творец сподобил меня окончательным пониманием. Едва стало известно о первом злодеянии оборотня, я сразу понял, что это кара нам за грех. Но теперь я знаю, за какой именно грех. Творец гневается на нас за то, что еретик Талвеон до сих пор жив.

- Да что вы говорите? - герцог принялся щипать жиденькую бородку - так проявлялось у него крайнее волнение. - Неужели?..

- Не иначе, ваша светлость. Говорю вам: милостью Творца у меня открылись глаза.

- О... - Хосвейн, насколько мог, постарался напустить на себя вид искусного дипломата. - Не подумайте, что я не доверяю вам, отец Воллет, но... в это трудно поверить. Судите сами: Талвеон Эйрский, конечно, вольнодумец, но не разбойник, не убийца. Одним словом, не такой злодей, который справедливо мог бы навлечь на целый город гнев Творца. Говорили, что он преподавал в ученой общине какие-то любопытные идеи...

- Кто говорил? - насторожился Воллет, как легавая собака, почуявшая дичь. Этой "дичью" был очередной возможный отступник. Всем известно, что в окружении герцога полно всяких непотребных вольнодумцев. Про некоторых из них нелишне было бы донести в норвейрскую Первообитель...

- Не помню, - выкрутился Хосвейн.

Заметил ловушку и решил защищать своих прихвостней? Иногда он вовсе не так глуп, как кажется.

- То, что ваша светлость соизволили назвать "вольнодумством", на самом деле - ужасная ересь. Талвеон Эйрский - отступник, а это преступление гораздо хуже, чем разбой или даже убийство. Вы сказали, что доверяете мне, ваша светлость... Так неужели вы сомневаетесь в откровении Творца?

- Э-э, нет, нет, святой отец, - поспешил заверить герцог.

Он вдруг поймал себя на мысли, что этот человек наводит на него не меньший страх, чем разговоры о звере. Это недопустимо, просто немыслимо... Он все-таки наследный господин Лоретта! Хосвейну сделалось досадно, и это чувство почти пересилило страх. С такого как Воллет станется и об отступничестве герцога в Норвейр донести... Такой ни перед чем не остановится. На что нынче обменивают герцогское отступничество? На второсвященство в норвейрской Первообители?.. Впрочем... если дело зайдет так далеко, он, Хосвейн, тоже может пустить в ход свои норвейрские связи.

- Что же, - промямлил герцог, - вы полагаете, смерть еретика избавила бы Лоретт от напасти?

- Воистину так, ваша светлость. И никакие сумеречные охотники, которым город ни за что платит из казны, стали бы не нужны.

- Вы полагаете... - неопределенно повторил Хосвейн.

- Как же предположить иначе, если охотница уже третий день в городе, а оборотень продолжает свои черные дела?

- В самом деле... Так, по-вашему, стоило бы назначить итоговое заседание суда по делу Талвеона?

- На все воля Творца, - как можно смиреннее отозвался Воллет.

На итоговом заседании в обязательном порядке выносится окончательный приговор. А в случае Талвеона двух мнений о том, какой это приговор, быть не может. Неотрекшегося и нераскаявшегося еретика следует казнить.

Наконец-то Талвеона повесят. Наконец-то он, Воллет, победит. Он не смог восторжествовать над своим противником в жизни, но уж в смерти-то он восторжествует, здесь ничто ему не будет препятствием. Пыточной машине проклятый отступник не покорился, но покориться виселице ему придется. Затягивающейся петле Талвеон не сможет противопоставить ничего, обладай он хоть железной волей. И никогда, никогда не будет уже он глядеть на мир своими непреклонными глазами, уверенный, что вправе проповедовать какую-то свою истину, отличную от той, которую считает единственно верной он, Воллет. Никогда не будет глядеть глазами, в которых, несмотря ни на что, нет ненависти...

Не будет? Не будет... На мгновение Воллет ощутил какую-то опустошенность в душе. Что последует за окончанием этого противостояния длиной в год? Что дальше?.. Нет, это безумные мысли... Какая опустошенность? Не опустошенность, а логичный итог. Победа.

- Я... подумаю об этом, - сказал после долгой паузы Хосвейн. И, явно довольный, что нашел такой не означающий ни "нет" ни "да" ответ, повторил: - Да, я подумаю.

Проклятый мямля! Воллет мысленно выругался, но тут же попросил прощения у Творца. Прощения и терпения.

- Хорошо, господин герцог, - с притворной покорностью кивнул первый священник.

Все равно вечно Хосвейн "думать" не сможет, рано или поздно надо будет принять решение. И он, Воллет, постарается, чтобы это решение было таким, как нужно. Правильным. Он выжмет из этой птицы в человеческом обличии назначение итогового заседания суда.

- Но я прошу вас, ваша светлость, не откладывая пойти мне навстречу хотя бы в одном. Условия содержание еретика следует ужесточить.

- Насколько я знаю, он содержится в одиночной камере, и на прогулки его не выпускают, - заметил Хосвейн. - Это самые строгие условия из возможных.

- Обратите внимание на посещения. Пусть к нему не допускают никого, кроме служителей веры и закона.

- Разве к нему приходит кто-то кроме святых братьев и судебных расследователей?

Но Воллет слишком хорошо знал, кто за последние дни посетил Талвеона, и не отстал от герцога, пока тот не подписал нужную бумагу. Очень уж много эта фейренская девица о себе мнит, если считает, что может всюду совать свой нос. Сумеречные охотники и без того погрязли в непростительной гордыне, уверенные, что это их ничтожное оружие, а не воля Творца поражает ночных тварей. Девице, конечно, не откажешь в проницательности, если она уловила связь между зверем, на которого охотится, и еретиком. Но в тюрьме ей больше делать нечего, еретик - не ее забота.

Было мгновение, когда у Воллета появился соблазн не требовать ужесточения содержания отступника, а подождать - не отправится ли Бирг снова в тюрьму? Это можно было бы использовать против нее. Не важно, какие у нее на самом деле мотивы: того, кто ходит к еретику не ради его вразумления - а такую миссию могут исполнять лишь избранные двухбережные братья - самого можно обвинить в еретичестве. Но тупоумный Орвен Кейр на стороне охотницы - то есть, можно сказать, что все страшинство. И не только... Вот если бы он, Воллет, произнес проповедь в храме против фейренской чужачки, многие вняли бы его словам. Но многие, пожалуй, и нет. Это чревато враждой в народе...

"К тому же, - пришло вдруг в голову Воллету, - Творец может избрать эту девицу своим орудием. Пути его неисповедимы..." Не исключено, после того как еретик умрет, именно рука охотницы сразит зверя. Возможно, так бывало уже и прежде, оттого и пошла ложная слава ей подобных... Ведь люди видят только внешнюю сторону, но не суть. А хорошо бы, если бы на этот раз все было иначе. Если бы ночную тварь поразила небесная молния, все воочию узрели бы величие и милосердие Творца, и воздали хвалу ему, а не наглой самодовольной девке из Фейрена.

Стоит ли сейчас заводить с Хосвейном разговор насчет излишнего упрямства Орвена Кейра?.. Нет, пожалуй, лучше пока подождать. Ни к чему, чтобы мысли птицеголового герцога рассеивались на множество разных вопросов. Пусть "подумает" о еретике. Пусть как следует подумает... А до главы старшинства очередь дойдет в свой черед.

Самому же Воллету теперь тоже нужно подумать. Еще об одной заблудшей душе. Об ее благе.

***

Второй раз Ярлу к Талвеону тюремный стражник не пропустил. Оказывается, документ, который ей вчера выдали в советном доме, имеет однократную силу. Ярла глянула в бумажку и обругала себя за невнимательность, за нелюбовь ко всякого рода канцелярской писанине. Разрешение, действительно, на один только визит. Если бы прежде прочитала внимательно, время бы сэкономила, не в тюрьму, а сразу в советный дом пошла - новую бумагу требовать.

Но в советном доме писарь-"гусь" ответил отказом. Только что поступило распоряжение от самого герцога Хосвейна: условия содержания еретика ужесточить и никого не пускать к нему кроме двухбережных братьев, которые хотят спасти его душу, да расследователей.

Ярлу тянуло изругаться последними словами и спросить - мол, а расследователи тоже чего-нибудь хотят спасти, душу, или другое чего? Спасатели, так их и разтак... Но промолчала, разумеется.

Ну что за невезение! И опоздала-то всего на немного, ведь "только что" это распоряжение проклятое пришло. С чего это Хосвейна Лореттского именно сейчас кольнуло "ужесточать условия"?.. Уж больно странное совпадение. А раз странное - то, считай, не совпадение вовсе. Не отец ли Воллет постараться успел?.. Среди горожан неприязнь против неугодного первому священнику сумеречного охотника, видимо, глава старшинства настоятельно порекомендовал не разжигать. Уж наверное порекомендовал - во всяком случае, пока никто на лореттских улицах Ярлу камнями закидать не пытался. Будем надеяться, и дальше не попытаются... Но совсем утихомириться не пожелал Воллет, решил через герцога действовать, не иначе. Считает, что Ярла и правда от еретика какие-то нужные для своей охоты сведения узнаёт - так на, получай: ни еретика тебе, ни сведений.

Предприняла, конечно, Ярла заведомо тщетную попытку, начала повторять вчерашнее, объяснять писарю, что о деле городской важности идет речь, об истреблении оборотного зверя. Но чиновник только руками разводил: герцогское распоряжение, а он - человек подневольный. Ну ладно, он, а тот, который вчера бумагу выписал?.. Нет, сегодня и он не выпишет. Вчера-то герцогского распоряжения не было еще... Можно, впрочем, вопрос со старшинами обсудить, или к герцогу на аудиенцию записаться, хлопотать о разрешении по причине чрезвычайных условий...

Морщась от многоэтажных чиновничьих словесных нагромождений, не надеясь на успех, попыталась все-таки Ярла неповоротливую канцелярскую машину сдвинуть с места. Попросила писаря кого-нибудь из старшин позвать. Тот удалился на поиски, но вернулся вскоре ни с чем: нет никого, они ведь не все время в советном доме, больше по утрам, а общие заседания по вторникам и пятницам бывают. У них, у каждого, помимо городских дел - и свои, личные. Люди все состоятельные, а состояние нажить, да сохранить, да приумножить - времени требует и труда. Ярла заикнулась насчет того, нельзя ли Орвена Кейра, где бы он сейчас ни был, разыскать попробовать, посыльного к нему отправить... Писарь озадачился, задумался, потом вилять начал - такие решения принимать не уполномочен, да то, да се. Лучше вот завтра с утра прийти, завтра ведь как раз пятница, старшины в полном составе соберутся. Ну и как объяснишь ему, чернильной душе, что завтра - поздно, что счет не на часы, на человеческие жизни идет?

А что с аудиенцией у герцога? Ну, здесь еще сложнее все и дольше. Сперва надо обращение составить с просьбой, его во дворцовую канцелярию передадут, а там уж занесут в книгу посещений. Но очередь большая... Если только ввиду важности дела на завтрашний же день к герцогу получится попасть...

А если прямо в канцелярию пойти, без всякой писанины? И там и про важность, и про завтрашний - а лучше - про сегодняшний день объяснить?

Писарь аж глаза под лоб закатил: никак не можно! Во-первых, сегодня прием уже идет, во-вторых - исключения только для особо важных персон, для всех остальных общий порядок: тут, в советном доме, обращение написать...

Ну да, чиновничьи души без писанины тягомотной не обойдутся. А как же неграмотные люди, кто победнее, если им надо к герцогу попасть? Наверное, вот этот самый писарь, или какой помощник его для них просьбы-обращения и составляет.

Со стойким чувством безнадежности затеи написала Ярла по положенной форме бумажку, отдала чиновнику - да и забыла. "Завтрашние" аудиенции и визиты - почитай, что никакие. Нечего ни на герцога, ни на старшин надеяться. Вечно вот так: работу делать пригласят, и своими же порядками да законами препоны ставят. То после определенного часа по улицам ходить нельзя, то еще чего... Но результат-то вынь да положь. А вынешь, положишь - как должное принимают, и невдомек им, что сами, скорее, мешали, чем помогли.

Но... теперь-то не совсем так все. Как раз работе-то никто не мешает - иди, охоться, убивай тварь, мы спасибо скажем. Воллет в открытую против старшин не пойдет, свободна для Ярлы дорога. Никто не мешает ей... кроме нее самой. Кроме небезразличия к судьбе Талвеона Эйрского. "Ужесточение условий содержания еретика" означает не только желание Воллета лишний раз сумеречной охотнице досадить. Не только и не столько. Прежде всего означает оно, что процесс Талвеона к своей развязке идет. И развязкой этой станет казнь.

Но еще скорее, нынешней же ночью, зверь выйдет на охоту. И если не покончить с ним, он убьет кого-нибудь еще. Покончить с ним необходимо - так или иначе. Нанеся смертельную рану или... заточив в кристалл-ловец и устроив бывшему хозяину встречу со своей тенью. Первое будет означать, что с Талвеоном и Воллетом все останется, как есть: один в тюрьме, другой роем ларвов окружен. Второе... Но чтобы думать о втором, надо увидеть Талвеона, узнать у него секрет пленения ларва. Ну почему он не дал ей в руки этого оружия?! Не верит, что в случае Воллета такая попытка имеет смысл? Что ж, вполне логично... Но что поделать, если более разумные решения не приходят на ум?

В задумчивости Ярла возвратилась к тюрьме, побродила вокруг, не слишком приближаясь к ограде. Можно ли как-то по-другому, не через ворота и дверь, проникнуть в этот застенок? Приземистое, тяжеловесное здание всем своим неприступным видом говорит "нет". Да сколько еще стражи задействовано для охраны его... И все-таки ответ не верный, обычно пробраться можно всюду и везде - весь вопрос в том, сколько это займет времени. Найти какого-нибудь старого вора, который не раз сидел там, развязать ему язык посулами щедрой поживы, расспросить о тайнах, которые скрывает лореттская тюрьма... Или иначе: разузнать, кто из доблестной стражи так сильно падок на деньги, что не побоится даже побегу опасного еретика поспособствовать. Только эти планы требуют длительной подготовки - а значит, отпадают.

Впрочем, остается еще Лорк... Но интуиция подсказывала Ярле, что не надо бы ему самовольно являться к заключенному.

Вглядываясь в серый монолит тюрьмы, Ярла припоминала свой путь тамошним коридорам и лестницам. Рассчитать, где примерно находится сейчас Талвеон, не составило труда. Если только он действительно там, и его снова не потащили в подвалы.

Совсем небольшое расстояние отделяет их друг от друга. Но это расстояние не преодолеть Что за досада!.. И почему Талвеон не догадается попросить Лоурела разыскать ее, Ярлу, и сказать ей то, что ей так нужно знать?..

Ярле хотелось громко позвать сильфа по имени. Но даже если бы можно было орать около тюрьмы, не привлекая внимания стражи, разве за этими толстыми стенами воздушный дух услышит ее? А если он не здесь, а собирает новости для Талвеона, то тем более. И все-таки пусть не в голос, а шепотом, но она произнесла его имя.

В небе собирались тучи. Погода настроению под стать... Будет ли дождь сегодня?

Пятый дневной час еще не пробило, но внутренне чувство времени подсказывало, что пора идти на Букетную площадь, чтобы рассказать Лорку о своей неудаче. Бой башенных часов застал Ярлу на полпути, а когда она дошла до площади, Лорк уже ждал ее там. И конечно, тут же задал нетерпеливый вопрос. А узнав, как обстоят дела, ужасно разволновался - как и следовало ожидать.

- Но мы должны, должны что-то сделать!

"Твои предложения?" - хотелось спросить Ярле. Но она удержалась от вопроса. И все-таки - дальше все тоже было ожидаемо:

- Писарь сказал, что к Талвеону не пускают никого, кроме расследователей и двухбережных братьев? Значит, меня пустят, как и прежде. Я ведь только в первый раз по слову Воллета туда пошел, а во второй - сам... И теперь схожу. Попрошу Талвеона рассказать, что нам нужно - если он знает.

О том, что время уже не раннее и, скорее всего, какой-нибудь брат из обители Священного Знака у Талвеона побывал, Лорк не стал говорить. Но Ярла подозревала другую опасность:

- Лорк, мне кажется, герцогское распоряжение - не такое уж герцогское, в дело замешался Воллет. Если ты пойдешь туда, это будет риск.

- Да... но я все равно пойду.

Отговаривать его?.. Бесполезно.

- Ладно. А мне бы к сотнику наведаться, спросить, что да как... Хотя нет. С тобой схожу. Покараулю, посмотрю, пропустят ли тебя.

- Нет, не надо со мной. Ступай лучше к сотнику, оно полезнее будет. Если пропустят - то и так пропустят. И к половине шестого часа я сюда вернусь. Ну а если не сложится благополучно... ты все равно не поможешь ничем.

- Что, - усмехнулась Ярла, - боишься, я стражникам или Воллету за тебя морды бить полезу, в преступники попаду?

- Ну-у, - замялся Лорк, тоже улыбнулся, но сразу посерьезнел: - Тебе про охоту думать надо.

- И не желательно за дебоширство в стражничью управу угодить?

Не выдержав, молодой человек улыбнулся снова.

С тюремным стражником Лорк заговорил бойко - аж сам удивился. Мол, я такой-то, пришел за тем-то... отступника вразумлять. Стражник странновато как-то на Лорка глянул, кашлянул:

- Так, это, приходили уже к нему...

Ну вот, оправдались опасения. Что же, сослаться на ошибку и уйти? Или врать дальше, что к еретику стали дважды на дню "вразумителей" посылать? Но выбрать одно из двух Лорк не успел. Оказалось, что оправдавшие опасения еще не самым худшим были.

- Вы это, не в обиду, святой брат... - кусая свой длинный ус, сказал стражник. - Я на службе, приказы исполняю. Так вот, приказ отца Воллета - коли вы придете, вас прямехонько к нему доставить.

Не зря предупреждала Ярла. Но... все равно не пойти он не мог. Однако вопреки этой стоической мысли сердце тяжело и гулко трепыхнулось в груди Лорка. Была здесь доля страха за себя - что теперь сделает с ним Воллет?.. Но было и другое. Отчаяние окончательной неудачи. К Талвеону не попасть, Ярле волей-неволей придется убить зверя, Воллет останется тем, кто он есть. И вскоре философ из Эйра закончит свою жизнь на лореттском эшафоте.

Попытаться бежать?.. Пока ты на свободе, сохраняется маленький шанс что-то придумать, предпринять... хотя бы видимость возможность.

Но было поздно.

Из караульной будки, возле которой происходил разговор, показались еще двое стражников. Напрасно мгновение назад Лорк радовался, что перед ним отворили тюремные ворота. Он-то это хорошим знаком посчитал - значит, без всяких проволочек к Талвеону пропустят. А их для того отворили, чтобы схватить его сподручнее было.

Ну, не то чтобы схватить... Вид у остальных стражников был такой же слегка озадаченный, как у первого - все-таки, двухбережный брат перед ними, не кощунство ли вот так на него посягать? Но приказ есть приказ, и руки за спиной связали Лорку:

- Вы уж не сопротивляйтесь, святой брат, не заставляйте нас силу не применять, грех брать на душу... Теперь в обитель вашу идемте.

И пошли. Стражники по бокам, Лорк посередине. Прямо как преступника настоящего повели... Но не по самым главным улицам, окольными путями, мимо домишек с огородами, на которых если и есть кто, то из-за заборов не выглядывают, работой заняты. Видно, велено стражникам лишних зевак не привлекать.

"А если бы пошла со мной Ярла, - подумалось Лорку, - да увидела такую вот картину, как меня под конвоем ведут - что бы делать стала?" Может, и не сдержалась бы, полезла отбивать. Нажила бы неприятностей... Уж больно отчаянная она. От этих мыслей потеплело на душе. Даже чуть было улыбка на губах не появилась. И понял Лорк, что после того как с ней познакомился, меньше одиночества стало в его жизни.

Вот и дошли до братства. Узорные стены храма, жилой дом и подсобный с его высокой башней, в нижних этажах которой - мастерские переписчиков рукописей и художников, делающих образа, а в верхнем - библиотека. В потемневшее, полное сгустившихся туч небо уходит башня, кажется выше, чем на самом деле есть. Сколько лет братство ему, Лорку, домом было? Чем теперь станет? Тюрьмой?..

У входа в дом первого священника, выстроенный за общим жилым, с кельями братьев, Лорка с рук на руки передали брату Эйлолу. Вот уж кого меньше всего хотелось видеть - брат Эйлол и в прежние-то времена без малейшего дружелюбия относился к Лорку, а сейчас и вовсе хмуро, с осуждением посмотрел. Заговорить с ним Лорк даже не пытался.

Эйлол привел пленника в кабинет отца Воллета. Эта комната могла бы показаться аскетичной - тут была только самая необходимая мебель простых форм, никаких украшений вроде картин, ковров или статуэток. Но бросалась в глаза позолота на канделябрах, ручках шкафов, на огромном знаке веры Двух Берегов, что висел на стене над письменным столом. Мебель при всей своей простоте была из дорогого дерева. Стоящие в шкафу за стеклянными дверцами шкатулки для реликвий и переплеты священных текстов сверкали драгоценными камнями. Но это совсем не та роскошь, какую можно видеть во дворцах вельмож, легкая, несерьезная, самодовольно-жизнерадостная, а какая-то мрачная, тяжеловесная. Она как бы говорила: да, я имею право здесь быть, пусть злословят враги. Я здесь во славу Творца.

В углах кабинета собрались тени, словно сумерки тут наступили раньше времени.

Лицо первого священника было бледнее и строже обычного, а взгляд его глаз почти ощутимо обжигал. Лорк попробовал представить, что видят такие, как Ярла Бирг, когда смотрят на таких, как отец Воллет. И ему стало не по себе, легкая волна дурноты подступила к горлу. Кто кроме троих двухбережных братьев сейчас в этом кабинете? Сколько их? Как они выглядят? Что нужно, чтобы они потеряли связи со своим хозяином, чьей энергией питаются, и превратились в чудовищ, которым потребуются жизни других людей? От этих мыслей даже невольный страх за собственную судьбу почти оставил Лорка.

Брат Эйлол, доставивший пленника, повинуясь повелительному движению руки Воллета, поклонился и вышел за дверь. Первый священник помедлил еще немного, потом заговорил:

- Видит Творец, Лорк, я не хотел, чтобы дошло до такого.

Лорк не ответил. Разговаривать бесполезно... Ярла права - этого человека невозможно ни в чем убедить или разубедить. По крайней мере, другому человеку это не под силу. А смог бы подвигнуть его к каким-то переменам бывший его ларв-паразит, если бы в виде ночной твари предстал перед ним?.. Но что об этом думать, если шанс упущен.

- Я доверял тебе. Я надеялся, мне удалось победить ту злобную природу, что от рождения в тебя проникла.

Доверял. Теперь Воллет говорит о доверии, хотя приказ пойти к Талвеону после происшествия с книгой был явной провокацией.

"Он всю жизнь искал предлог позначительнее, чтобы со мной расправиться. Но почему? Чей я на самом деле сын, что сделали ему мои родители? Ответ скрыт где-то в их прошлом, потому что я не причинял ему никакого вреда. Само мое существование не дает ему покоя, вот и все".

Лорк не знал, как режет глаза Воллету золотой цвет его волос, такой же яркий, как был у его матери. Зато он явственно ощущал произошедшую с ним перемену. Три дня назад он если не полностью, то во многом признавал власть Воллета над собой и чувствовал перед первым священником благоговейный ужас. Теперь он стал свободнее душой. От благоговения не осталось и следа. Но за духовную свободу пришлось поплатиться физической.

Что же, дать Воллету лишний повод для обвинений? Промолчи сейчас Лорк - свою участь не облегчит, это уже ясно. Даже если о сочинении Талвеона первый священник не подозревает, и оно неприкосновенным хранится у Ярлы, Воллету самовольных визитов Лорка в библиотеку и тюрьму хватит, чтобы приписать ему все мыслимые и немыслимые грехи. Так что молчать и с покорностью принимать необоснованные нападки смысла нет.

- Я не сын злого духа, отец Воллет, - голос прозвучал на удивление твердо.

Но Воллет только скорбно улыбнулся.

- Еще бы ты это признал, когда злой дух полностью завладел твоей душой.

Снова мелькнула мысль о побеге. Дверь не заперта. Конечно, со связанными руками чувствуешь себя беспомощным, но если удастся уйти подальше от братства, можно будет сообразить, обо что перепилить веревку.

Но первый священник все прочел в душе Лорка словно в открытой книге:

- Лучше не пытайся.

Ну да. Наверняка брат Эйлол не убрался, а стоит под дверью. Удаляющихся шагов слышно не было.

- Я все-таки дам тебе еще время на раздумья, Лорк. Я взываю к человеческой части твоей души, если демон еще не окончательно пожрал ее: борись и победи. Поговорим завтра. У тебя будет возможность отказаться от слов, которые ты сейчас произнес, и покаяться во всем. В том, что внимал речам еретика и сам впал в ересь, и во всем прочем. После чего добровольно согласиться на вечное покаяние во имя спасения.

Вечное покаяние во имя спасения. Это значит, что его засунут в одну из тех рукотворных пещер под стенами главного городского храма, тесных подвальных клетушек, которые связаны с миром только крошечными зарешеченными окошками. Засунут и замуруют там наглухо, заложат камнями вход. Есть он станет то, что милосердные горожане бросят ему в окно, как подаяние. И единственный свет, который он будет видеть до конца своих дней - свет из этого же окошка. Единственной одеждой и в жару и в мороз послужит жалкий клочок тряпья на бедрах. В тесноте, в смраде собственных испарений он будет сидеть и молиться... молить о смерти?

Такое заточение некоторые действительно принимают добровольно, ищут в нем спасения души. Считают себя достаточно стойкими для этого - и, может, таковы они и есть. Но другие... провинившиеся братья - они каются, признают свою вину и тоже как будто соглашаются на плен по своей воле. Как будто... то есть, другого выбора у них нет. То есть... один-то другой выбор есть всегда, но больно уж он страшный. Не у каждого духу хватит...

Через какое время все эти узники, и добровольные, и не очень, теряют рассудок? Лорк вспомнил, как, проходил мимо главного храма, бросал на окошки подвальных убежищ мимолетные взгляды или просовывал сквозь прутья кусок хлеба. Иногда при этом только и видел, что эти темные окошки да прутья, но иногда обитатели подземелий призрачными тенями мелькали за ними. Лорк убеждал себя, что должен восхищаться величием подвига вечно кающихся, но в действительности ему было страшно смотреть на них. На мужчин с лицами, заросшими бородами и завешанными спутанными волосами, на женщин, чьи тела иссохли, превратились в живые мощи, сплошь покрылись морщинами. Страшно и - он не мог побороть этого - неприятно, потому что изнутри каменных нор исходил отвратительный запах.

Добровольные заключенные сами надеялись в подземельях спасти свои души от власти левобережных духов, полудобровольных сажали туда для того же - для спасения. Значит, так будет и с ним... в случае, если он принесет покаяние. А если нет - что тогда? Воллет объявит его таким же отступником, как Талвеона? Клетка или виселица. Отличная перспектива.

И этот человек не раз повторял, что питает к нему, Лорку, милосердные, чуть ли не отцовские чувства. Порой действительно проявлял доброту и почти заставлял себя полюбить. Но всегда оставалось это "почти". В его доброте вечно сквозила принужденность. Инстинктивно Лорк чувствовал, что Воллет его не выносит. И вовсе не потому, что первому священнику не хочется якшаться с демонским отродьем. Тут другое, что-то не связанное с верой, очень... человеческое. Бывают странные примеры, когда один человек с трудом терпит другого рядом с собой, но и в покое отставить, вычеркнуть из своей жизни его не может.

Это было почти прозрением - на какое-то мгновение Лорк понят Воллета, как никто никогда его не понимал. Похоже, не только у первого священника есть способность угадывать мысли. Когда судьбы людей связаны, эта способность у них становится обоюдной.

Воллет возвысил голос:

- Брат Эйлол!

Дверь открылась, и в кабинет просунулась рябая физиономия Эйлола.

- Отведи брата Лорка в повинную хижину. А потом позови ко мне брата библиотекаря, мне надо с ним поговорить.

10. Убить зверя

От сотника Герена Ярла узнала мало нового. Где ночью будут патрули, да кое-какие сведения о погибшем Дарне, да еще о людской молве: мнение, что зверь лореттцам послан в наказание, распространяется все больше. Ну, тут удивляться нечего - после вчерашней вдохновенной проповеди отца Воллета, да после сегодняшних его утренних речей. Еще бы не распространялось мнение, когда у него такой ревностный распространитель. Спасибо еще, мнение, что сумеречную охотницу из города нужно выгнать, не так быстро распространяется.

Ярла вернулась на Букетную площадь, но Лорка там еще не было. И вообще никого не было, кроме одинокой торговки цветами. Кому продавать-то их собралась?..

Что ж, условленный час еще не наступил. Ярла отыскала скамейку, но сидеть ей быстро надоело. Обошла площадь кругом. Шагая мимо храма, опять заметила норы добровольных затворников и поспешила отойти от них подальше. Лорк все не появлялся, хотя теперь было как раз пора. Вряд ли он стал бы задерживаться у камеры Талвеона надолго - чем дольше, тем опаснее. Может, ему зачем-нибудь срочно понадобилось зайти в братство?..

Ярла послонялась еще немного туда-сюда, почти физически чувствуя, как отсчитывают время башенные часы. Потом забрела в устроенную в одном из окружавших площадь домов харчевню под вывеской "Луна и блин" и уселась так, чтобы видеть площадь. Давным-давно опустевший желудок ощутимо напомнил о себе.

Отправляя в рот ложку за ложкой суп, в котором не чувствовалось почему-то ничего кроме капусты, Ярла посматривала в окно. Увидела, как у цветочницы разряженный в пух и прах кавалер купил целую охапку фиалок. Не такое-то и безнадежное место торговли, выходит.

А вот Лорк так и не пришел. И не придет - хватит себе врать. Он не задушевные беседы с Талвеоном разводит, и в братстве у него никакого срочного дела не было. Если он в обители - то не по своей воле. Не обмануло ее недоброе предчувствие...

Отставив пустую тарелку, Ярла прикрыла глаза, восстанавливая в памяти карту Лоретта. Прикинула, далеко ли отсюда до обители Священного Знака, пешком ли идти или нанять повозку. Оказалось - не очень далеко.

Окруженное нечастым, но высоким деревянным забором братство походило на маленький город в городе. Здания его выглядели довольно угрюмыми. Но все-таки это не тюрьма, вооруженной стражи здесь нет. И к чужакам слишком уж настороженно относиться не должны: здешний храм не только для братьев, но и для всех других прихожан открыт.

Шагая вдоль забора, Ярла присмотрелась внимательно, отметила в памяти места расположения построек, входов и выходов. Скорее всего, Лорк сейчас где-то там. И можно было бы попытать счастья, порасспросить кого-нибудь из братьев, доверие внушающих... Но время, проклятое время - оно неумолимо движется к вечеру.

В конце концов Ярла рассудила, что если Воллет и вправду поймал Лорка на самовольном посещении тюрьмы, самым страшным это все-таки не грозит. И даже если молодой двухбережник осуществил свою бредовую идею и попытался до первого священника истину про ларвов донести, сразу, без суда и следствия, Воллет его при всем желании палачам на руки сдать не сможет. Конечно, Лорк посажен под замок, но смертельная опасность ему вряд ли угрожает. Значит, немного он может подождать. Совсем немного... А потом она, Ярла, вернется сюда в любом случае. Если вообще будет в состоянии куда бы то ни было вернуться. Работа сумеречного охотника - не самая безопасная. Отправляясь на охоту, надо быть готовым ко всему. В том числе - что с нее не возвратишься. Впрочем, это не так часто случается.

А если все сложится благополучно - самым благополучным образом - вернется Ярла не только из-за Лорка, но и потому, что ей нужен будет Воллет. Но на это не слишком приходится рассчитывать. Ведь о том, как заточить ларва в кристалл-ловец, она так и не узнала, и явно не узнает до наступления темноты.

Если сегодня представится возможность убить зверя - его надо будет убить. Ярла свою работу выполнит и всем, не исключая Воллета, представит ее наглядный результат. Пусть потом объясняет себе и прихожанам первый священник, в наказание за грехи послана тварь или нет. Ярле-то другое важно: нет ларва - нет для лореттцев опасности.

Вот только и гарантии нет, что на следующий же день после того как она город покинет, Воллет еще одной твари свободу не даст. Голодному духу, например, или чудовищу. Оба эти его "спутника" почти в полной силе уже. Но если думать так... это не насчет одного Воллета, насчет любого человека нет гарантии. Только в случае Воллета вероятность очень уж высокая.

И останется еще Талвеон. В тюрьме останется...

Время к вечеру уже не движется - добралось до вечера, наступил он. Пора возвращаться в "Карася", готовиться к охоте, какой бы ни была она. И для быстроты не пешком возвращаться, а на повозке.

Пока ехали, тучи над городом сгрудились еще плотнее, приблизили темноту. Воздух застыл, ощутимо густым сделался. Душно в такой неподвижности даже притом, что настоящей жары нет. Дышать тяжело.

Зайдя в "Золотой карась", Ярла вспомнила об утреннем происшествии с толстяком и Саулиной. За день-то забыла совсем. Как тут у них, что?.. Надо бы девчонку разыскать.

В столовой Саулины видно не было. За стойкой маячила госпожа Тиверо. Завидев Ярлу, разулыбалась приторно. Та в ответ кивнула вежливо, но без улыбки. Никаких вопросов не стала задавать. Саулина говорила, у нее на чердаке комната? Туда и нужно наведаться.

Поднимаясь по крутой чердачной лестнице, Ярла чуть не столкнулась с девушкой - та спускалась как раз. От неожиданности ойкнула Саулина, но Ярла успокоила:

- Да не пугайся, я это. Ты как?

- Хорошо, госпожа Ярла, - ну никак от своей "госпожи" не отучится. Тише заговорила: - А этот, толстый-то, знаете, чего? И правда от нас уехал.

- Вот и ладно.

- И две барыни еще...

- И этим туда дорога.

- Ага. Уж больно важных из себя строили. Только вот тетушка Тиверо разволновалась, чего это постояльцы разбегаются, - сморщила Саулина нос. - У меня выспрашивала, не я ли чем плохо угодила...

- Всем не наугождаешься.

- Ну, я так ей и говорю - мол, знать не знаю ничего. - Опять понизила голос, похлопала себя по бедру: - Я ножик ваш вот сюда спрятала, за чулок. В юбке, в кармане, дырка, через нее сразу достать можно. Ой, - спохватилась вдруг, - а вы, наверное, голодная? Хотите, я вам в комнату ужин принесу?

- Нет, Саулина, спасибо, сейчас не буду есть, в городе пообедала. Вот разве чаю принеси.

Чаю - самое оно. А брюхо перед охотой набивать ни к чему.

- Ага, я мигом! - побежала Саулина готовить чай.

Вернулась скоро, сегодня рядом с чайной кружкой не хлебцы, а булочку примостила. Увидела, как Ярла перевязь с ножами надевает.

- Уходите опять?

Лучше других девчонка про ее поздние уходы и ранние появления знает.

- Ага.

Отхлебнула Ярла из кружки и, чтобы Саулину не обидеть, от булки щипнула - так, крошку.

- Ну, удачи вам, - сказала Саулина странно как-то, напряженно.

А Ярла рассеянно откликнулась, мысли ее уже на другое перешли:

- Спасибо.

- Пойду, - заторопилась девушка, - дел еще столько переделать надо... - и выскочила в коридор.

Удачи. Да уж, удача понадобится. Притом, что до сих пор не ясно, как поступить.

Не любила Ярла таких вот ситуаций неопределенных. Куда как лучше, когда точно знаешь, что нужно сделать и как. Когда все решения не на ходу, а заранее приняты. Тогда и волноваться нечего.

Глянула на улицу. Свинцово-фиолетовыми сгустками кипели в вышине тучи. Прорвался на мгновение в какое-то случайное небесное окошко одинокий солнечный луч, багрянца в этот котел добавив, и погас безвозвратно. И вдруг - порыв ветра, взметнулась дорожная пыль, закачались деревья. Через неплотно затворенное окно в комнату ветер проник. Холодный...

Глухо заворчал в отдалении гром. Давно пора. Так и должно было это затишье разрешиться. Ярла открыла настежь окно, почти с радостью грозу приветствуя. Хотя для охоты-то оно не очень хорошо... темнота беззвездная, непроглядная, шум, да еще и мокрядь. Но с другой стороны - не только охотнику зверя труднее выследить, но и зверю преследование заметить труднее.

Просыпается стихия... С детства Ярла грозы любила, не боялась ни грома, ни молниевого сверкания. Грозы, ветер ураганный, метель зимой - со всем этим себя как будто в родстве чувствовала. Пусть гроза. Пусть.

Только тетиву лука получше навощить, чтобы не намокла. А на дуге лаковый слой проверить - не поврежден ли? Не любит сырости оружие.

В коридоре встретилась Ярле госпожа Тиверо. Раскудахталась: куда это вы, госпожа Бирг, в такую погоду!.. Ярла коротко ответила - мол, надо, работа. Оставила старую квашню в голову ломать. Если, конечно, та не разнюхала давно, кто ее постоялица такая. Но если не разнюхала, то уж каких предположений не строит, наверное. Вроде, если девка по ночам гуляет - тут одно только и может быть предположение. Но на такие-то дела кто же с луком да со стрелами отправляется?..

"Думай да гадай. Чего бы ни надумала - все равно не сгонишь со двора, потому что денег за постой побольше получить хочешь".

Опять гром голос подал, и ветер ему вторит - завыл протяжно. Поздними-то вечерами улицы и так пустеют, а в такую погоду и подавно.

Шум стихии и помешал Ярле обратить внимание, что с черного хода из постоялого двора тоже вышел кто-то. Вжался в стену, выждал, пока Ярла немного по улице прошагала, и следом заскользил, в самой густой тени, возле домов держась.

Первым делом направилась Ярла туда, где сегодня больше всего патрулей должно быть, как сотник Герен говорил, в ту часть города, где Снорр Гуорн и Вейр Дарн погибли. И точно, уже на подходе к тем кварталам заметила Ярла двух патрульных, а через пару улиц - еще двух. Не по одному, по двое Герен стражникам ходить велел. Ну да, не помешают предосторожности... Хотя оборотный зверь и двоих разом может порешить.

Но сегодня этим патрульным опасаться нечего. Не сунется сюда зверь. Не потому, что народу много, другое здесь... А что - другое? Когда на предчувствие-то полагаешься, точно и не поймешь. Не сюда надо, и все тут.

***

В харчевне "Подсолнух", что недалеко от южной окраины Лоретта, простом заведении для горожан без больших запросов, посетителей сидело человек семь. И все - не только без запросов, но и без особых церемонии народ. Час поздний, теперь уж если идут в кабак - не за ужином, а за кружкой пива или рюмкой чего покрепче, а то и за бутылкой. "Подсолнух" - из немногих харчевен, которые до рассвета открыты.

Кружки да рюмки разносила усталая девица не первой молодости, длинная, как жердь, с жилистыми руками, которыми, если кто приставать начнет непотребно, могла затрещину отвесить. Другим, кто послабее, в таких заведениях работать противопоказано. Потому как в "Подсолнухе" еда да выпивка, а прочих развлечений не предусмотрено - но в подпитии, бывает, распускают завсегдатаи грабли. Только хорошей оплеухой их в чувство и приведешь. Охранник, конечно, есть в харчевне, но в таких случаях и на саму себя полагаться надо, не на него одного.

В углу зала то клевал носом, то вскидывался и щипал струны лютни старик с длинной седенькой бороденкой. Мелодия у него выходила нестройная и заунывная.

Вошел еще один посетитель, незнакомый, сильно на бродягу смахивающий. Борода клочками, одежда потрепанная. Уселся в дальнем углу. Жилистая разносчица еды-питья только-только у стойки отдохнуть присела, новому гостю навстречу с большой неохотой поднялась. Но все же недовольную мину кое-как кислой полуулыбкой замаскировала:

- Чего изволите?

Посетитель из-под нависших бровей диковато на нее глянул - разносчице аж не по себе сделалось. Может, сумасшедший какой заявился... замычит сейчас не пойми что не по-человечески. Но бродяга сказал разборчиво, хрипло только:

- Пить давай.

- Чего пить-то? Пива, водки, настойки смородиновой?

Подозрительный все-таки тип... Поди, денег у него ни гроша. У такого откуда и будут-то?

- Воды принеси.

- Воды, вон, из любого колодца напиться можно, - окончательно перестала улыбаться разносчица.

- Ну так и не жалей, раз из любого, принеси.

Ну точно, ненормальный.

- Ладно, принесу, - процедила девица, направилась к стойке, но не прямиком, а мимо двери, возле которой охранник-вышибала сидел. Мигать ему принялась усиленно, в угол зала глазами указывать: мол, вон тот, который там - странный какой-то, начеку будь. А охранник уж и сам неладное подметил, насторожился.

Разносчица решила, пока сыр-бор не начался, и хозяина насчет нежелательного гостя предупредить. Покуда шел промеж них совет, сразу ли бродягу выпроводить или сперва понаблюдать за ним пристально, другой посетитель, рыжий кучерявый мужик с широченными плечищами, брякнул пивной кружкой об стол, поворотился к музыканту:

- Дед, ты бы повеселее чего сыграл. А то и без тебя тошно.

Старик очнулся от полусна, закивал:

- Как скажете, как скажете.

Такому-то детине поперек не попрешь - опасно. Наладился старик какую-то хромоногую плясовую сбренчать, уже раз-другой по струнам бренькнул. Но поднялся вдруг со своего стула клочкастый оборванец:

- Пусть играет, чего играл!

- Чего?.. - мигом поворотился к нему детина, рукава рубахи до локтей подобрал, набычился. Выпитое за вечер его отменно смелым сделало. - Это ты мне перечить вздумал?..

Но с оборванцем немыслимое что-то сотворилось: сидел - вроде, бодяга бродягой, а поднялся - вместо тряпья - шерсть на нем, и лицо - не лицо уже, в звериную морду вытягивается, не то волчью, не то медвежью. И росту на глазах в нем становится все больше, и взамен рук - лапы с когтями кинжальными.

Тут таким визгом пронзительным все наполнилось, от какого и оглохнуть недолго. Разносчица заголосила. И - откуда такая прыть в ней взялась - точно ветром в открытую дверь вышвырнуло ее за мгновение до того, как оборотень через весь зал к рыжему детине скакнул.

***

Нет, не возле разрушенного храма надо караулить. Там, где вчера столкнулись они, охотник и оборотный зверь, где Ярлина стрела мимо цели просвистела, у южной городской окраины. Туда гнало предчувствие, и Ярла его послушалась.

Полпути прошла, как вдруг сквозь шум ветра на неимоверной какой-то визгливой ноте зазвенело:

- Оборотень! Оборотень!..

И мчится кто-то по дороге. Женщина, юбку аж до ляжек подобрала - тут не до приличий. И с такой скоростью бежит - попадется кто на пути - с ног собьет, такая-то здоровая жердь. В сторону отступишь - мимо пронесется, не остановится.

Где-то неподалеку разбитое стекло зазвенело - видать, не случайное совпадение.

- Эй, эй! - все горло проорала Ярла, - чего стряслось, где? Говори, я из городской стражи!

"Стража" эта подействовала, панику бегущей чуть поубавила - почти что на шаг девица перешла. Не приняла во внимание, откуда женщине в городской страже взяться. За спину себе ткнула:

- Там, в харчевне нашей, в "Подсолнухе"! Оборотень! Всех порастерзал, одна я убежала! - этими словами сама себя напугала - и опять деру дала.

А Ярла в противоположную сторону поспешила. Где же этот кабак? К вывескам, что ли, в темноте присматриваться, тьфу ты... А, вот клякса здоровая над входом намалевана - не иначе, "Подсолнух" и есть.

Вошла Ярла в харчевню. Кругом столы перевернутые, битые бутылки под ногами валяются. Шум, гам, неразбериха. Но ни рычания, ни предсмертных криков не слыхать. И предчувствие охотничье - не молчит, но и сильнее не сделалось.

Рыжий какой-то детина матерится семиэтажно, старик охает. Из-за стойки выглядывает усатая физиономия - ни дать ни взять таракан в человеческом обличии. Посетитель спрятался или хозяин?..

Ярла к усатому подошла:

- Что здесь за погром? Отвечай, я из стражи.

И опять - вот странное дело - "из стражи" помогло. Не заметил усатый такого явного обмана, сам вопросы не начали задавать.

- Оборотень тут у нас был...

- А не врешь? Не спьяну померещилось? - говорила Ярла нарочито начальственным голосом, который в свое время специально отрабатывала.

- Да как на духу, госпожа, у меня ведь ни в одном глазу. Оборотень, как есть оборотень. Мы уж думали, хана нам всем...

- Ага, - к стойке, обалдело вращая глазами, подошел рыжий детина, - думал я, хана мне. А он зацепил только - да в окно, насквозь протаранил...

Ярла глянула в ту сторону, куда рыжий ткнул пальцем. Стекло в окне действительно было выбито. А на плече у рыжего большая рваная рана сочилась кровью, одежда вокруг нее повисла клочьями. Похоже, когтями хватанул зверь.

- Но я бы свою шкуру дешево не продал, это уж нет, - пристукнул рыжий кулаком по стойке. Спохватился, как бы из-за предыдущих слов его трусом не сочли. В отличие от усача, у него "в глазу" было, и не в одном, и не выветрилось еще.

Зверь где-то неподалеку, но не возле харчевни, в этом Ярла уверена была. Ушел, пока она сюда спешила.

Остановившись на пороге "Подсолнуха", вгляделась Ярла в ночную темноту, прислушалась. За спиной возились, переговаривались, но этот шум ее не интересовал.

- Э-э, госпожа, - кашлянул кто-то рядом, деликатность изображая. Ярла оглянулась. Оказалось - опять рыжий этот, теперь уже малость протрезвевший. - А вы ведь не из стражи, а?

- Не из стражи. Но сейчас вроде них.

- Не вы ли сумеречный охотник, которого в город звали?

- Может, и так. Тебе-то что?

- Да вот, спросить хотел, - с немного жалким видом двинул рыжий своим раненым плечом, которое тряпкой зажимал. - Вот это-то, оно... ничего, а?

- А чего - ничего?

- Ну, как же... того... в оборотня не превращусь?

Появилось у Ярлы неуместное шкодливое желание рыжего пугнуть. Или поиздеваться: мол, иди в полнолуние к сухому дереву, заберись нагишом на самую верхушку да три раза петухом прокричи, тогда пронесет, не станешь оборотнем. Но Ярла себя осадила. Презрительно слегка процедила сквозь зубы:

- В твои-то годы в бабьи сказки веришь.

- Да я, это, не то что верю, а так...

- К лекарю лучше сходи. Да заплати, не жадничая, чтобы перевязал получше.

- А-а... ага, - кивнул рыжий, - сейчас и пойду. - Протиснулся мимо Ярлы в дверь и остановился в нерешительности. - Или, может, пока так как-нибудь, здесь до утра подождать?..

- Да ничего, иди, разбуди лекаря, он, наверное, в той степи живет? - Ярла в сторону городского центра, в северном направлении указала.

- Ага. Ну, пойду тогда.

Рыжий вышел и потрусил по улице. Раз оглянулся - Ярла ему рукой махнула: иди, иди все в порядке.

Да, в ту сторону можно, не опасаясь, идти. Ну а ей самой - в другую сторону, к югу дорога. Навстречу грозе, которая все ближе к городу подходит. Оттуда, с юга, молнии летят, небо кромсают-чертят. Оттуда и ветер - по лицу хлестнуть так и норовит.

Вот и последние дома остались позади, вчерашние рощицы начались. Внимание само собой работает, взгляд обшаривает темноту, а при вспышках молний - все окружающее, что свет выхватил, разом уловить старается. Слух между громовыми раскатами каждый звук ловит. Вот тут-то и угадала Ярла какое-то легкое движение неподалеку, шаги... Но ее чувства все только на ларва, на охоту настроены, а там, позади - точно не ларв. Может, прохожий запоздалый домой спешит.

Но если вот сейчас, или спустя немного, или через час заметит она зверя - что тогда? Стрелять без промаха? В голову целить, или туда, где у существ из плоти - сердце? У тварей хотя ни сердца, ни мозга нет, но места эти у них тоже самые уязвимые. Но как же... как же Талвеон? И Воллет?..

Талвеон. В который раз вспомнила Ярла лореттского узника и его друга-элементала. И свои сегодняшние мысли: почему не подсказал Талвеон ответ, почему сильфа помочь не попросил...

Не подсказал... не подсказал... И с такой вдруг четкостью явилось из хрустального дворца памяти воспоминание о том, как их с Талвеоном разговор в тюрьме закончился: "Что мне делать?" - спросила тогда Ярла, и это не просто беспомощный возглас был, а совершенно ясный вопрос с ясным смыслом. Талвеон не мог этого не понять.

Не мог.

"Что должна. Убить своего зверя", - сказал он.

Дальше Ярла попыталась конкретнее сделать вопрос: "Скажи, как можно..." Она не договорила, потому что помешал стражник, но значило это "Как можно заточить живого ларва в кристалл?" Талвеон только покачал головой. Но... Подобно бьющим с юга молниям вспыхнуло в уме Ярлы понимание: не появление стражника вызвало этот жест. Просто Талвеону нечего было больше сказать, все, что мог, он сказал уже. Он понял вопрос Ярлы сразу, до того, как она попробовала задать его яснее.

Убить своего зверя. Вот он, его ответ.

Своего. Не ту ночную тварь, что по Лоретту бродит, имел в виде Талвеон. Не ту...

"Лекарь не всегда вовремя замечает свою собственную болезнь... Что? Что ты видишь?"

"Ничего, что ты не увидела бы сама, будь перед тобой зеркало".

Зеркало. Отражение в зеркале. Ее отражение.

Желание собственной силой справедливость навести, и гнев, который как будто и праведный, но все равно - гнев. Ее тень... ее зверь. Пусть непроявленный пока, как "помутнение" видимый, но реальный вполне.

Есть оружие, которое используют против чужих теней, обычное оружие из стали. А есть другое - против своих собственных. Тоже обычное, только иное. Не так-то легко научиться применять его, труднее, чем стрелы и ножи. Но учатся видуны, стараются внутренних зверей в повиновении держать, потому что очень уж не хочется, чтобы они в ларвов-паразитов, в тени на привязи превратились. При такой-то работе, когда ты многих других людей сильнее, и со стальным оружием управляешься хорошо, да еще и вроде как доброе дело делаешь, защищаешь чужие жизни - недолго и возгордиться, слишком свою силу и свои "добрые дела" полюбить. Чуть переступишь границу - и нате вам, вот уже оно, мрачное облачко, прорастает изнутри темным бутоном. Для того чтобы не случилось такого, "другое" оружие и нужно.

Оно же и человеку, который со своим освободившимся ларвом лицом к лицу встретится, может помочь этого ларва победить, уничтожить без ножей, без лука и стрел. Измениться к лучшему, от темных помыслов отречься, быть готовым делами это отречение доказать - вот оно, оружие. Но между хозяином и свободной тенью связь хотя и прервана, но все равно отчасти сохраняется, между ними борьба особая будет, борьба воль, борьба в духе.

А Талвеон считает, это оружие можно и против чужой свободной тени применить, для пленения ее. Иначе не сказал бы он в ответ не Ярлино "Что мне делать?" этих слов - "убить своего зверя". Да... чтобы кое-как у опасной границы удерживаться, не отращивать видимых теней, достаточно собственного зверя "в повиновении держать". Но чтобы чужого заточить в кристалл-ловец, мало этого. Тут своего зверя "убить" надо, победить в себе темноту... Да только поединок этот будет не такой, как между тенью и хозяином, не в одном лишь "духе". Одновременно и драться придется, по-настоящему драться. Ничего не скажешь, трудноватая задачка...

Размышляя, Ярла дошла почти до того места, где вчера ночью заметила ларва.

Нет, не просто "трудноватая" задача. Это самое трудное будет из всего, что ей в жизни делать приходилось.

Едва Ярла подумала так, одновременно многое произошло. Огненный сполох в небе сверкнул, и пришло стойкое ощущение, что тот, кого ищет она - рядом, близко. Не дает почему-то ему покоя это место на юге Лоретта, вблизи женской двухбережной обители. А еще - какая-то другая тень промелькнула, не ларв, человек... Она, Ярла, не одна на охоте, кто-то вместе с ней отправился, давно следом идет. Геренов патрульный, что ли, героя изображать решил?.. Да больно уж глупо для стражника. Но кто тогда?

Раскат грома оглушительным ударом обрушился с неба.

Ярла заставила себя все посторонние мысли отбросить. И без того трудно в грозу добычу выслеживать, так еще и эти предположения отвлекают. Кто бы ни был этот неизвестный, друг ли, враг - сосредоточиться только на звере надо. Чутье говорило, что пока не заметил он ее. Значит, преимущество на ее стороне остается. Но молнии ее могут выдать.

Временное укрытие не помешало бы найти. Вот из земли камень подходящий торчит, здоровый, и кусты рядом - затаиться возле них, "прислушаться" к предчувствию, заставить его правильный ответ дать: в какой стороне зверь? Присутствие непрошенного спутника мешает - отвлечься, не замечать...

И вот - предчувствие ли, зрение ли видунье подсказало, куда смотреть - показался справа, на открытом, деревьями не заросшем пространстве силуэт. Отчетливый - в невидимости не прячется. Теперь его не только видун, любой "во всей красе" увидел бы.

Схватила Ярла лук и стрелу из колчана. Зверь это движение уловил, разглядел охотницу, не слишком надежным укрытие оказалось. Понесся то на двух, то на четырех ногах громадными прыжками в ее сторону. Напасть решил. Поближе его подпустить, чтобы наверняка...

Рычание, мало чем грому небесному уступающее, огласило округу. Но вдруг замедлил зверь бег на мгновение, а в следующее мгновение снова ускорил, но в другом направлении повернув. Что такое?.. Другую жертву выбрал, вот что. Кого?! Кто этот другой?

Новая вспышка молнии дала ответ. "Другой" от испуга бдительность потерял, позабыл, что прятаться надо. Ясно Ярла фигурку увидела, среди деревьев застывшую. Нетрудно догадаться, что в ужасе застывшую - этим-то ужасом и упивается ларв. И - как ни мимолетна молния - поняла Ярла, чья фигурка. И брюки, в которые она одета была, не обманули. Саулина. Вот ведь проклятая девчонка! Потащилась следом, все спутала... Трепку ей за такое задать, если... если зверь ее сейчас пополам не перекусит.

Творец... если и правда есть творец мира, не такой, которого двухбережники почитают, а настоящий - пусть поможет он, если в его силах это, пусть выстрел точным сделает. Пусть... теперь-то, когда поняла Ярла, что делать должна - пусть не пропадет даром понимание. Без промаха - не наповал, вопреки привычке, годами выработанной, а только ранить ларва, вот как надо. А дальше... ну, а дальше посмотрим.

Ночную тварь если даже серьезно ранить, для нее ущерб от этого меньше, чем для человека. Человека одной болью можно остановить. Перебьешь, например, кость ноги - жив-то жив, но вряд ли в атаку пойдет. Ларв - другое дело. У них же не из обычной плоти тела, поэтому и боль на них так не действует, и ран не сильно боятся они. По-настоящему только грудь да голова у них и уязвимы.

Все эти мысли в самое краткое мгновение, в малую долю мгновения в сознании Ярлы пронеслись. Да не надо бы и вовсе их, мыслей-то. Вот сейчас, сейчас стрелять, сейчас или...

И - полетела стрела. А Ярла тут же другую выхватила, и еще, и еще. Три точно в цель попали - в ногу, в шею, в плечо. Человек-то давно бы уж на земле корчился - если бы от раны в шею сразу не умер. Но то человек, а это - ларв.

Но все же того, чего хотела, добилась Ярла. Не добежала тварь до Саулины, снова свернула, и туда, откуда стреляли в нее, рванулась.

"Беги!" - может, крикнула это Ярла, а может, только хотела. Догадается сама-то девчонка убраться, очухавшись немного от испуга?.. От камня, от кустов подальше отступить - теперь только помешают они. Еще стрела зверю по ногам - последняя. Больше ни одной не выпустить, не успеть. Бросила Ярла лук. Метательные ножи из перевязи выпорхнули - с ними быстрее, их не надо на тетиву накладывать. Серебристой стайкой рванулись навстречу ларву, но тоже не в голову, не в грудь. Хоть бы он чуть-чуть от всего этого скорость сбавил - так ведь нет, несется напролом, мало ему от ранений ущерба. Надеяться только, что какой-то есть все-таки...

"...Учил бы больше с оружием. Я, что ли, ларвов на честный поединок с пустыми руками буду вызывать?.." - далекое-далекое эхо из детства, из солнечного вечера во дворе родного дома.

Вот и пришло время - не совсем с пустыми руками поединок, но такой, что оружия не применишь как следует. А приходилось ли отцу вот так с ларвами драться?.. А может, уже потом, после всего, эта мысль пришла, а может...

Когда зверь, подобно темному урагану мчащийся, уже близко-близко был, Ярла в сторону отпрянула, мимо себя его попуская, чтобы сбоку оказаться. Ударила кинжалом - еще раз достать. Метилась в горло. Но оборотень, рычащая черная громада, развернулся молниеносно, открытой шеи не подставил. Полоснул кинжал по плечу. Ударив, Ярла отскочила мгновенно, понимая, что ножевого боя не получится, но еще надеясь нанести такую рану, которая ослабит или хотя бы отвлечет ларва настолько, что можно будет выхватить из поясного кошеля кристалл. Выхватить и в руке зажать - как ловец кристалл действует, только с человеческим телом соприкасаясь. Если просто его на землю бросить, не сработает. Но пока для борьбы ей обе руки нужны.

Кривые длинные когти мелькнули в воздухе - Ярла едва уклонилась от них. Чувствовала ли она во время этой борьбы страх? Конечно, страх приходит всегда, неминуемо. Но это не тот панический, лишающий рассудка ужас, которым привыкают питаться ночные твари.

Зверь снова бросился, и на этот раз Ярла не успела его опередить и уклониться от атаки, ларв сбил ее с ног. Но ей удалось сгруппироваться, подтянуть колени к животу, защитить его от ударов когтистых лап, и скрестить руки перед шеей, не давая зверю вцепиться в горло. В одной из рук был кинжал, Ярла не выпустила его, хотя сейчас сама же могла об него пораниться. Игнорируя эту опасность, развернула лезвие так, что оно по морде задело зверя. Громче стало хриплое рычание ларва, смрадное дыхание ударило в лицо.

Вдвойне опасной ночную тварь делает то, что на самом деле она никакой не зверь. Ведя свое происхождение от человека, она сохраняет часть человеческих свойств. Ее лапы - это лапы-руки, гораздо более цепкие, чем у обычного зверя. Ларв может не только терзать когтями, но и схватить, как хватает, сжимая пальцы, человек. Именно так оборотень попытался вырвать у Ярлы кинжал. Но она не позволила, наоборот, еще и по лапе полоснула. Да только руки ее, скрещенные перед горлом, не смогут бесконечно долго эту навалившуюся на них неимоверную тяжесть выдерживать. Не смогут бесконечно долго в осклизлую шею зверя упираться. Как будто от крови осклизлую... Но не кровь это, одна иллюзия. Нет у тварей крови, и прочие их плотские проявления иллюзорны. Но вполне ощутимы... как кажется ощутимой эта кровь. Не смогут руки вечно смрадную клыкастую пасть на расстоянии держать...

Но главное-то Ярлино оружие - не это сопротивление и даже не кинжал. Главное - воля, лишь бы ее настроить как надо... Но трудно это сейчас, в такой момент, когда за собственную жизнь борешься. Трудно помнить, что не для себя это делаешь. Не для себя...

Забыть о себе - вот оно, единственное оружие, которое поможет теперь. Бороться, забыв о себе. Возможно ли такое? Если нет - она проиграла.

Были бы на ее месте Лорк или Талвеон, у них бы это лучше получилось - с их-то расположенностью к самопожертвованию из милосердия, которая так и горит в них, как яркое пламя. А она, Ярла, не такая, она обычный человек, если видуньих способностей не считать. Но эти способности ей случайно, по прихоти рождения, достались - могла бы и без них появиться на свет. Она обычный человек со своими чаяниями, с корыстными интересами... И как ей "своего зверя" победить - свою гордыню да самодовольство, да ярость, да желание чужие недостатки исправлять? Как в полную силу это оружие в ход пустить, то, которое тьму, ларвов являющую, как огнем выжигает?..

Самоотречение и самопожертвование без тщеславия, забвение своего "я", выход за его пределы, разрыв самых тяжелых цепей, которые человека к земле приковывают. Которые тьму порождают - а люди, точно слепые, не видят тьмы и драгоценным золотом представляют эти цепи...

Прочь цепи... "Я делаю это не для себя. Не ради платы. Я делаю это... просто делаю".

Нечеловеческий напор зверя не выдержать. Ему и клыки использовать не надо будет - а просто навалится он с такой силой, что задушит Ярлу ее же собственными руками, для защиты выставленными.

Когтистая лапа скользнула, глубокие царапины пробороздила на боку. Ярла приготовилась уже, что боль оглушит, станет невыносимой - но вместо этого почувствовала натяжение, потом щелкнуло что-то и отпустило. Когти ее пояс разорвали, на котором ножны кинжальные, колчан и кошель. Ну и как же теперь... теперь если и представилась бы возможность кристалл достать - не получилось бы.

Безнадежно. Вот-вот зверь последнюю ее защиту пробьет или раздавит своим весом, как, бывает, безликие ларвы людей раздавливают.

Ярла задыхалась, борьба выматывала из нее все силы. Уже сознание мутиться начало. Тем только и удерживалась она на краю беспамятства, что твердила себе имена: "Талвеон, Воллет, Лорк". А знакомый предательский голос шептал: да кто они тебе все такие? Никто. Наплевать на них, спасайся, свою жизнь спасай...

Но - прочь, прочь, это голос гибельный. Нельзя прислушиваться к нему. Стоит прислушаться - и все кончено будет, она против зверя только со своими слабеющими руками и ножом, который толком развернуть не удается, останется. Главного оружия не будет у нее, воли. Воли, которая сама от себя отречься способна.

Вдруг послышалось что-то - не очередной раскат грома, не рычание. Более слабое, человеческий вопль, яростный. И движение... Движение зверя, подобное тому, какое делает человек, чтобы надоедливую муху отогнать. Оборвался крик. Но возобновился снова, и снова то же движение повторилось.

Поняла Ярла, что Саулина это. Вот дура девчонка - мало того, что не убежала, еще и помогать лезет. Вся эта схватка, Ярле бесконечно долгой кажущаяся, на самом деле считанные мгновения длится. Саулина за это время успела с того места, где стояла, сюда добежать, и теперь - что?!. Слабыми своими кулаченками по спине колотит оборотня? Или Ярлиным ножом тычет в него, а он ее, как жалкую козявку, встряхнувшись, сбрасывает...

Так оно и было: Саулина действительно кидалась на ларва с ножиком, но даже ударить не успевала, как оборотень ее отшвыривал. Но во второй раз упала она на то место, куда Ярлин разорванный пояс отлетел. Саулинина ладонь точно на кинжал-рондель угодила. Этот-то побольше метательного ножичка... Схватила девушка оружие обеими руками и снова на косматую рычащую груду метнулась, острие перед собой выставив, всей душой желая одного: чтобы ее руки не дрогнули, вонзили кинжал в спину ночной твари. И это у нее получилось, лезвие по самую рукоятку вошло. Такая рана почувствительнее оказалась для ларва, чем прежняя атака. Взмахнул он лапой, пытаясь второго врага зацепить - не достал. А Ярла, почувствовав, что на мгновение ослаб напор, извернулась и ногами уперлась в брюхо зверя, его от себя отталкивая. И все, что произошло, с такой ясностью поняла, как будто сама видела. Саулина кинжалом ударила - выходит, пояс нашла. Не упустить этого преимущества мимолетного...

- Из кошеля камень, кристалл достань!..

- Сейчас! - тут же сообразила девчонка.

Сознание ночных тварей - загадка. Видуны считают, что отдаленное подобие разума у ларвов есть, поэтому иногда могут они людьми притворяться, некоторые, те же ведьмаки, к примеру, весьма успешно. И об охотниках тени имеют представление. Но порой превращаются они в существа совершенно безумные, человеческую речь не способные понимать. Как этот вот оборотень - вряд ли смысл крика Ярлы до него дошел.

Но как Саулина даст ей кристалл? Просто бросить его не годиться, а руки у Ярлы заняты.

- Нашла?

- Да!

- Отойди дальше и держи перед собой, не делай ничего!

- Но... - Саулине явно каким-то более значительным действием хотелось помочь, но раз Ярла просит... - Хорошо!

В последнее мгновение зверь все-таки подвох уловил. Но это ему не помогло, отвлекло только, а Ярле дало возможность лишний раз кинжалом ткнуть. Но кинжал - не главное теперь. Кристалл-ловец к действию готов...

Ярла сосредоточила все свои мысли на одном - чтобы от всех своих мыслей освободиться. От своих...

Талвеон, Воллет, Лорк... "Я делаю это не для себя. Не для того, чтобы добиться справедливости - не мне решать, где справедливость. Просто делаю. Не мне судить других... Этого зверя нет. Не чувствую ненависти... Нет гнева, нет суждений, что плохо и хорошо. Ничего нет. Просто один человек, который живет и, значит, должен жить - останется жив..."

Хватка ларва начала ощутимо слабеть. Ярла почувствовала, что противиться ей становится легче.

"Нет моей воли, есть просто воля, в которой нет никакого "я", ничьего "я".

Ее локти выпрямились, дальше отталкивая рычащую оскаленную морду. Еще немного, и она сможет оплести рукой шею зверя и... что? вонзить нож ему в грудь? Нет... нет.

Кристалл. Думать о кристалле. Кристалл не в ее руке, но он тут, рядом, и...

Сила, противодействующая ей, истаивала, исчезала, испарялась - вот-вот ее руки и ноги будут отталкивать ничто, пустоту. Но нет... она не исчезает бесследно, эта сила. Она перетекает в кристалл, который держит на открытой ладони потрясенная Саулина. Кристалл светится изнутри, жжет руку девушки, струйки красноватого света текут внутрь него.

Саулина испугалась, как бы камень не сделался таким горячим, что его будет не удержать. Но настолько сильно ладонь он ей не обжог.

И - все закончилось. Ярла, лишившаяся соперника, почувствовала это освобождение, но мгновение-другое сила сопротивления еще переполняла ее - ведь казалось, что борьба не закончится никогда. А потом, поверив в свершившееся и разумом, и телом, она, как театральная кукла, которую перестали дергать за веревочки, уронила руки и ноги в траву.

Кристалл на ладони Саулины продолжал светиться, но красноватые струйки, которые он вбирал в себя, исчезли. А внутри запечатлелось изображение оскалившегося полузверя-получеловека.

Так долгие, долгие, считанные мгновения протекли. А потом сверкнуло и громыхнуло в небе, и хлынул дождь.

11. Неполная победа

Ярла, пошатываясь, поднялась на ноги и подошла к Саулине.

- Ну и кто тебе разрешил за мной ходить? Да еще и штаны где-то утащила...

- Это дядюшки Тиверо, старые, он выбросить велел, а я припрятала. Я... вы не ругайтесь, я как вы хотела... Помочь вам... Я ведь догадалась про вас, разговоры слышала, да и сама еще прежде поняла, что вы сумеречный охотник... А это опасность такая... - несчастным голосом бормотала Саулина, и вдруг зашмыгала носом, расплакалась. Дождь на ее лице со слезами смешался.

- А сама-то не побоялась опасности? - продолжала допрашивать Ярла.

Но девушка только сильнее всхлипывать начала. Ярла смягчилась:

- Ну, дуреха, чего ревешь?

Обняла Саулину, прижала к себе. Может, с ней за всю ее жизнь никто вот так по-хорошему, по-человечески не обращался...

- Ну, успокойся. Времени у нас на это все нет.

Саулина действительно прекратила плакать, сдерживая слезы, выдохнула:

- Ой, да он вас ранил, вы посмотрите, кровь! Это он когда ремень на вас разорвал...

На ее руке, обхватывавшей Ярлу за пояс, осталась кровавая полоса. Ярла даже удивилась: боль-то и прежде чувствовала, но думала, не такой глубокий след когти ларва на ее боку оставили. А теперь, как взглянула на рану - так, вроде и засаднило сильнее. Но ничего, потерпеть можно. А угрозы-то большой в этих царапинах нет.

- Да заживет, - успокоила Ярла Саулину. - Кровища только льется, чтоб ее...

- Перевязать надо!

- Сейчас сообразим что-нибудь.

Ярла сняла перчатки и размотала полоски ткани, которыми были перебинтованы ее руки. Сбросила кафтан и с помощью Саулины оторвала от своей рубахи рукав. Ткань под дождем быстро намокала, но все-таки кое-какую повязку из всего этого они соорудили. Потом Ярла снова кафтан надела.

- Сильно болит? - спросила Саулина.

- Жить буду.

На другие ссадины и синяки, которых после борьбы с ларвом на теле осталось немало, и вовсе не стоит внимания обращать. Кости целы, и ладно. Удивительно, как уцелели - ребра особенно. Но раз дышать не больно - значит, действительно, невредимы.

Подобрав разорванный ремень, Ярла поснимала с него все - ножны, колчан, кошель. Отыскала в кармане кафтана кусок бечевки, с давних пор завалявшийся, все свое имущество на нее нанизала, подпоясалась. Неудобно, скользить будут крепления - но деваться некуда. Потом принялась недостающие метательные ножи собирать - они в теле зверя торчали, а после того как тот свою форму изменил, на земле валяться остались. В последнюю очередь подняла лук, приладила за спину. И только тут спохватилась: главное-то, кристалл-то где? За всей возней как бы не потерять... Но не потерялся ловец:

- Вот он, в кармане у меня, - сказала Саулина. - В штанах-то без дырок карманы.

Протянула девушка Ярле кристалл - скользнул камень с ладони на ладонь. Привычно тяжелый. А цветом отличается - обычно-то чуть серебрятся они, а в этом тусклый красный огонек теплится. И горячий кристалл - того гляди руку обожжет. Выходит, удалось?.. Но надолго ли ловец ларва удержит? Что не навсегда - про то Ярла и прежде слышала, но на сколько? В любом случае, время зря терять нельзя.

Думая об этом, Ярла почувствовала внутри себя какую-то пустоту. Не опустошенность, а именно пустоту, легкость... Удалось. Удалось пленить "чужого" ларва - а значит, и своего зверя победить. Даже если не навсегда эта победа, если впереди еще не один такой поединок ждет - сегодня, здесь - удалось.

Но ни одна победа не стоит того, чтобы слишком ею тщеславиться - одернула себя Ярла. Тем более что сейчас еще только полдела сделано. А то и меньше. И надо продолжать... Вымокшая под дождем, грязная, раненая, потерявшая много сил - но все-таки она готова была продолжать то, что начала.

Положив кристалл в свой карман, Ярла глянула на Саулину:

- Теперь обратно пойдем. Но я - не на постоялый двор, мне еще кое-что сделать надо.

- А я...

- А ты до братства Священного Знака - со мной, а дальше разойдемся. Ты - в "Карася", я - по своим делам.

Спорить Саулина не стала.

Дождь лил проливной, и громыхало немилосердно. Теперь бы ронорский плащ пригодился, но летом Ярла лишней одежды предпочитала во время охоты не надевать.

По улицам целые реки воды текли, где деревянного настила нет, там грязевые потоки образовались, а в низинакх - лужи-озера собрались. Ярле-то в сапогах все нипочем, а у Саулины на ногах драные чуни непонятно как держатся, вот-вот утонут в грязи.

А все-таки хорошо, что гроза, молнии и гром. Многие такой погоды боятся, ни за что на улицу носа не высунут. А Ярле теперь на руку это. Свидетелей меньше. Да и шум - грохот грома, ветра завывания - тоже на руку.

Подняла Ярла лицо к грозовому небу и улыбнулась. Сегодня, похоже, на ее стороне они, стихийные духи. Все тут, в этой грозе: сильфы в ветре, в воде - ундины, саламандры в молниях, и гномы в глухом рокоте, которым земля громовым раскатам вторит. Помогают в деле освобождения человека, который с ними в дружбе, который природные жизненные связи восстановить пытается, людей от мира, их окружающего, не отделяет.

- Чему это вы улыбаетесь? - сама улыбнувшись неуверенно, спросила Саулина.

- Да так... друзьям.

- Друзьям? - округлила девушка глаза. Любопытно ей про все это побольше узнать, но сдерживается, не спрашивает: не время. Надеется, что другое время придет, время для рассказов да ответов на вопросы.

- А рана ваша как?

- Да терпимо.

Говоря так, почти не врала Ярла. Пустяковая рана.

Талвеон... Может, и правда в его силах людям один из тех путей указать, что к лучшему ведут? Не к разделению, а к объединению... Но это Ярла сильно вперед забегает. Чтобы всякие там пути указывал, его прежде из тюрьмы вытащить надо. Легко, одним своим словом сделать это может только Воллет. Ему и суд не возразит - судьи, они к иерархам двухбережной веры прислушиваются. То есть - мог бы это сделать Воллет, если бы... если бы изменился. Если бы своего зверя победил, лицом к лицу встретив.

Крепче сжала Ярла в кармане камень. Вроде, еще горячее стал... Спешить надо.

По пустым улицам дошли они, дошлепали по лужам до обители. В ночной темноте мрачными замками высились здания братства. Остановилась Ярла, всмотрелась напряженно, все, что днем сегодня видела, припомнила. Так... Теперь нужно Саулину домой отослать. Она, конечно, помогла, спору нет и, ясно, обидится - но нужно.

Пока Ярла размышляла, на братство глядя, навстречу им вдруг кто-то выкатился. Собаку, что ли, спустили двухбережники?.. Да нет, собака вот так молча не побежит. Да и великовато для собаки существо это. Саулина ойкнула от неожиданности, вцепилась в Ярлин рукав. А Ярла догадалась уже, кто это такой. И на его:

- Э, здравствуй, Бритва, ты чего это тут?.. - усмехнулась:

- А ты чего?

Так, для порядку спросила - понятно ведь, зачем Самай-пройдоха здесь, если у него охапка кукурузных початков в руках.

- На братском огороде харчами разжился?

- Ну, говорят же двухбережники, что с ближними делиться надо. Теперь как раз время для дележа подходящее, они за дверь - ни ногой.

- Ага, подходящее время... - думая о своем, откликнулась Ярла. Нахмурила брови, оглядела еще раз строения за забором от подножия до самых крыш.

Кое-где окна светятся. Но мало. Хорошо.

- А это кто с вами? - полюбопытствовал мальчишка, плечом указывая на Саулину, а рукой умудряясь один початок, от листьев ободранный, ко рту поднести, остальной охапки при этом в грязь не поваляв. Хрумкнул, вылущил зубами зерна и жевать принялся.

- Это? Подруга. А ты сырую-то кукурузе не лопал бы, живот разболится.

Самай только фыркнул презрительно - мол, нашла, чем пугать.

- Ты мне вот что скажи, Самай. Давно ты тут промышляешь-то? В смысле, не вообще, а сегодня? Первую ходку сделал или нет?

- Какую первую, двадцать первую, поди. Караулили-то мы с пацанами еще с обеда, как хмуриться сильно стало. Ну, а как загремело, как двухбережные братцы по норкам попрятались, так мы и в огород. Тыкву даже домой снесли, здоро-овую! А потом, Бритва, пацаны промокли да устали, домой пошли. Но мне-то сырость нипочем, я еще поживиться решил.

- Самый стойкий, выходит?

- А то, - сверкнул белыми зубами Самай. - А тебе зачем знать-то?

- Как зачем? Страже на тебя доносить пойду, - серьезно заявила Ярла. Но Самай хохотнул, верить не думая:

- А взаправду?

- А взаправду - мне бы узнать, где тут два брата, больше других мне нужные... Может, ты, пока днем караулил, чего углядел?

- Да чего гадать? Вон жилой дом у них - там все и дрыхнут.

- А которые мне нужны, может, и не там.

- А это какие же?

- Отец Воллет, во-первых.

- Ух ты, куда тебя, Бритва, занесло! Ну, у отца Воллета отдельный дом, верно, там он и есть. А второй какой тебе нужен?

- А второго-то ты вряд ли не знаешь, как тебе объяснить... Молодой один.

- А вот тут-то, может, я тебе и помогу. Видел, как днем одного молодого сначала стражники вели - прямиком к Воллетову дому. А потом, немного погодя, уж не стражники, а другой брат.

- Это как же - вели?

- А так: руки у него за спиной скручены, ну и следят за ним, чтобы самовольничать не вздумал, не побежал, вот как. Видать, натворил чего этот молодой. А тебе зачем про него знать-то? - допытывался Самай.

- Надо. Ну и куда в конце-то концов отвели его?

- Да вон в тот сарайчик, видишь? - ткнул пальцем Самай в какую-то маленькую постройку. - Там, кажись, у них застенок для тех, кто нашкодил. Там этого молодого и заперли, и уж не выводили больше.

- И правда, помог ты мне, Самай. Держи вот. - Достала Ярла из кошеля с кристаллами, в котором кроме ловцов и еще кое-что полезное лежало, монету, сунула маленькому сейману в карман.

Мальчишка, довольный, своей дорогой идти собрался, но Ярла остановила:

- Погоди. Еще вот что скажи: вы с грузом-то не через забор весь день лазили? Высоковато.

- Понятно, высоковато, - согласно кивнул Самай. - Идем, покажу.

Что он, интересно, воображает себе на тот счет, зачем Ярле в братство понадобилось? А может, не так-то много воображает... знает больше, чем домысливает. Сейманы, они вечно все знают, даже такое, что, вроде, и неоткуда им знать.

Все втроем дошли до места, где "парадный" каменный забор деревянным сменялся, попроще. Еще немного мимо него прошагали, и Самай носком своей чуни, не лучше Саулининой, тронул пару соседних досок.

- Вот, глядите, снизу оторваны, в сторону отодвигаются. Смело можно лезть - шуму не наделаете.

Главная калитка братства на ночь заперта, тут сподручнее будет пробраться. Оно, конечно, и через забор можно было бы - но если уж постарался кто-то, отодрал доски - почему не воспользоваться?

Ярла сунула мальчишке еще одну монету в карман.

- А это за что? - прищурился Самай.

- За то, что вот ее, - кивнула охотница на Саулину, - до дома, до "Золотого карася", проводишь.

Саулина аж в сторону отскочила:

- Не хочу я ни в какого "Карася", не дом там мне! Я с вами хочу, до конца!.. Разве сейчас-то не помогла вам? И еще помогу! Ну пожалуйста!..

Ну вот, началось. Можно было догадаться, что взрыва этого не миновать.

- Помогла, - согласилась Ярла. - За то спасибо тебе. И еще поможешь обязательно. В другой раз. А теперь, пожалуйста, вернись на постоялый двор, сделай для меня это. А потом... Сама я уже поняла, что не дом тебе там. Потом подумаем, что дальше.

Саулина помолчала, пошмыгала носом. Мокрая вся насквозь, волосы аж кудрявиться перестали, льет с них. Мешковатые штопаные штанищи тощие ноги облепили - смотреть жалко. Но голову решительно вскинула:

- Ладно, вернусь, если просите. Я вам верю, что вы все это не просто так говорите, чтобы от меня отвязаться.

Верит... Везет же ей, Ярле, в Лоретте с такими людьми, которые в своей вере искренни.

- Пошли, - Самай мотнул головой, Саулину за собой следовать призывая. Зашлепали они друг за другом по лужам. - Хочешь, кукурузу дам? Только одну...

Ярла смотрела им вслед, пока за угол не завернули. Потом повернулась опять к братству. Доски заборные действительно беззвучно отодвинулись. Как насчет сторожей у двухбережников?.. Ну, если и есть они, то в непогодь внутри домов сидят, дозором по дворам да огородам ходить не потащатся. Самай - он свое дело знает, не ошибется, когда безопасно тыквы да кукурузу у братьев таскать.

***

Время в заточении тянулось для Лорка бесконечно долго. Хотя отчасти это не было для него чем-то очень уж необычным. Отец Воллет, бывало, велел ему по дню, а то и по два-три безвыходно в келье сидеть, питаясь хлебом да водой, и молиться беспрестанно - одна из мер борьбы с его, Лорка, грешной от рождения природой. Но тогда он все-таки точно знал, что рано или поздно его выпустят. Сейчас такой уверенности не было - разница огромная.

Лорк внимательно оглядел свое убогое жилище. Прежде чуть не каждый день его видел - но снаружи. И не думал, что когда-нибудь внутрь попадет. Впрочем, нет, три дня назад, после того как Воллет его во внутреннем зале библиотеки застал, думал. Но в тот раз обошлось. А теперь...

В прежние-то времена еще и презирал он тех, про которых знал, что запирали их тут. Одного, Бъерга, на памяти Лорка за воровство у другого брата наказали. У братьев-то и воровать особо нечего, а этот Бъерг на ларец красивой работы, для священных книг предназначенный, позарился - поднялась рука... Все тогда его осудили, а он покаялся, но всё равно не одну неделю в повинной хижине провел, а потом еще и плетьми отстегали его. После того только прощение ему было даровано. Другой, Кеон, за такой грех сидел, про который вслух сказать стыдно. А второго виновника, который помоложе, тоже заперли, но в келье, потому как повинная хижина в обители одна. Этого младшего, плетьми наказав, простили, а Кеона, месяц или больше взаперти продержав, из братства с позором выгнали.

Ну вот, теперь и он, Лорк, в числе узников. Пришел его черед изнутри хижину осматривать - нельзя ли отсюда выбраться как? Вряд ли. Вместо окна - продольная щель, через которую узкий луч едва проникает, только благодаря этому скудному свету здесь и можно что-то разглядеть. Дверь на замке. Не стену же головой прошибать... А другого не предпримешь ничего - руки-то за спиной скручены, развязать их никто не удосужился, а самому узел ослабить не удается. Тут, тьфу ты, изловчиться хотя бы, чтобы одежду не замочить, как по нужде захочешь... Ведро, вон, для этих целей поставлено. Пока пустое, дышать можно. А как день, другой, третий просидишь... Часто ли убирать-то потрудятся? Есть дадут - как какой-нибудь волк или лисица в зверинце, в своей вонючей клетке будешь жрать.

А Талвеон так целый год мучается... Как можно? При этом еще и разум сохранить...

Неужели и Лорку к такому существованию волей-неволей придется привыкать? Времени, похоже, много впереди, чтобы привыкнуть...

При этой мысли дрожь прошла по телу. Что лучше, такая вот жизнь-нежизнь, или казнь? Но когда ты просто заточен - это тоска, отчаяние, а когда о приближающейся казни знаешь - еще и страх. Страшно смерти изо дня в день ждать, до самого последнего мгновения. Стоило так подумать - опять Талвеон вспомнился. Похожи они теперь, оба заключенные. Хоть бы в соседние камеры их, что ли, посадили... Да, лучше в городскую тюрьму, чем в нору под главным храмом. Но в тюрьме-то все миряне, а у провинившихся братьев - своя дорога, в покаянную нору.

Талвеон, Ярла... Обоих он их подвел. Ларва-то, конечно, охотница убьет, не впервой ей. Этого ларва. А другие...

Лорк лег на клочок полугнилой соломы, брошенной на земляной пол и заменявшей в повинной хижине постель. Попытался поудобнее пристроить связанные руки. Не получалось. Разве что на живот перевернуться... да тоже не сильно удобно. Запястья затекли и ощутимо начали болеть.

Поискал Лорк глазами, не торчит ли какой гвоздь из стены, об который можно веревку перепилить. Ничего не увидел. Когда кормежку принесут, должны же развязать руки? Хоть сухарь-то да кружку воды принесут, не оставят подыхать с голоду...

Пролежав какое-то время, Лорк все-таки забылся неспокойным полусном. От первого же легкого шороха открыл глаза - рядом с лицом мышь пробежала. Отвращения Лорк не почувствовал - Талвеон же вот приручил мышь. Но если крысы тут бывают, то дрянь дело. Говорят, они человека во сне могут искусать.

Счет времени Лорк потерял, но сколько-то еще прошло. Ему показалось, много, но на самом деле, наверное, нет. Если бы долго - ночь бы спустилась уже. А пока только сереет за ущербным "окном". Сухаря ему приносить никто не думал, и воды тоже. Последнее особенно плохо было, потому что пить хотелось сильно.

Но вот и стемнело наконец. И гром ворчать начал. Лорк порадовался безотчетно, стал грозу призывать, как будто это какая-то его союзница была - вот уж странно... Или нет? Талвеон ведь говорит, что человек и мир вокруг него - одно целое, и не нужно никаких барьеров ставить. Значит, и гроза союзницей бывает. А Ярла рассказывала, у Талвеона воздушный дух в друзьях...

Талвеон. Ярла. Что-то сейчас с ними? Может, оба в опасности. Может, Талвеона вот-вот на казнь поведут, а Ярла со зверем сразиться собирается в такую-то бурю. А он, Лорк, в этой проклятой конуре сидит, беспомощный. Обидно до слез...

Ну да, еще только слез не хватало.

Хлынул дождь. Крыша сарая, как оказалось, протекала. Если бы сообразить, во что собрать немного воды, чтобы напиться можно было... Но и собирать не во что. Не в поганое же ведро, и не открытым ртом капли ловить... Одна сырость от дождя, а толку никакого.

Через окно-щель тонкие отблески молний проникали в сарай. Лорк не думал, что вот так, в грохоте и сверкании, в сырости, с теряющими чувствительность руками, с пересохшим горлом и опустевшим до тошноты желудком можно уснуть. Но уснул ненадолго и, наверное, по-настоящему. Потому что когда какой-то легкий не то скрежет, не то шорох раздался, вздрогнул и несколько мгновений обрывка сна от себя отогнать не мог. А снился ему Воллет, но не такой, как обычно, а двухголовый: на одних плечах человеческая голова и волчья. И наяву померещилось, что этот двуглавец в стену сарая царапается, вот-вот пролезет внутрь. Да, нет, ерунда... сон. Двуглавец - сон, а вот скрежет - всамделишный. Что такое? Недавняя мышь, или крысы предполагаемые? Непохоже... Металлический звук. Замок кто-то отпирает, но не как обычно, вроде, не ключом.

И вдруг - медленно-медленно отварилась дверь, кто отворял, явно лишнего скрипу не хотел. Шепот:

- Эй, Лорк, где ты там?

Следующий молниевый проблеск девичью фигуру высветил. Только девица - в штанах, и из-за спины у нее оружие торчит.

- Ярла? - обрадовался и изумился Лорк, так же как она, шепотом, откликаясь. Шепот вышел хриплый. - Ты как догадалась, где я? И замок открыла...

- Да не больно трудно было догадаться-то. - Ярла спрятала в свой кошель еще одну полезную вещь, отмычку, которой в свое время Ольмар Бирг ее орудовать научил, рассудив, что в жизни пригодиться может. - Хотела вот одна Воллета вразумлять идти, - полушутя добавила она, - да, думаю, вместе кашу заварили, вместе и расхлебывать.

Лорк хотел поскорее выйти на волю из своей тюрьмы, да не тут-то было. Завозился на соломе, как жук - все тело на жесткой подстилке отлежал, так что и слушается плохо. А руки не чувствуют ничего.

- Тебе братья бока, что ли, отбили?

- Да нет, руки связали только, сейчас я... - справился кое-как, встал в полный рост. - Ты мне про зверя скажи: как, что?.. Я к Талвеону-то не попал...

- Да я уж поняла.

Вышли они под дождь, затаились в тени, у стены. Ярла тихонько дверь сарая притворила, достала один из своих кинжалов, пощупала Лорковы запястья и веревку перерезала.

- Двигай руками, разминай. Болеть начнут - терпи.

- Да не болят вро... ой-й, - прошипел Лорк.

Как только кровь нормально по рукам пошла, и правда, болью отозвалось.

- Ничего, разминай, разминай. А я тебе пока про зверя расскажу... Покажу.

Вытащила Ярла из кармана кристалл, раскрыла ладонь, явив зловещий красноватый светоч с крошечной фигуркой внутри - и не разберешь, человек ли это зверовидный, или человекоподобный зверь. Лорк невольно еще раз ойкнул.

- Неужели в самом деле оно... это... оборотень?

- Оно самое. И живехонько. Но не знаю, сколько внутри просидит. - Сунула Ярла ловец обратно в карман.

- Да как тебе...

- Потом расскажу. Не до того сейчас.

Ну, тут права она, а все равно интересно.

- А как же с Талвеоном-то свиделась?

- Не виделась. Так, из прошлых его слов кое-что сообразила. Говорю, потом подробности. Талвеон на прежнем своем месте, и если не пошевелимся мы с тобой, там и останется - до тех пор пока на казнь не поволокут. Что, отошли руки?

- Отошли. А у тебя что это?.. При очередной вспышке молнии разглядел Лорк на Ярлином кафтане пятно.

- Чего у меня? - пощупала Ярла свой бок. - А, чтоб его, протекло...

- Сильная рана?

- Не сильная. С этого момента думать про нее забудь. По лекарям после пойду.

Бок жгло. Но Ярла и сама малость в лекарских делах понимала: только мякоть когти разодрали. Как будет возможность - промыть получше, водкой протереть, и заживет, затянется.

- Воллета где найти? У него дом отдельный?

- Ага.

- Показывай дорогу.

Шагая, Лорк живо вообразил себе, как среди ночи они двое вваливаются в Воллетово жилище. А если такой шум первый священник поднимет, что несмотря на грозу будет слышно, и другие братья всполошатся? Да еще зверь, зверя надо выпустить... Тут же представился и суд, как обвинение зачитывают: открыли доступ в святую обитель исчадью мира злых духов, обвиняются в черном колдовстве, в покушении на жизни братьев, в отступничестве... А если не забегать вперед так далеко - здесь, во дворе, как на ладони они, за редкими деревьями не укроешься. Вздумает кто из братьев в окно высунуться, и вот вам: пленник на свободе, женщина там, где женщинам быть не полагается, им только к храму проходить можно, но уж никак не к жилому дому... Да еще и вооруженная женщина, да с колдовским камнем в кармане.

Появилась в коленках дрожь, остановился Лорк так резко, что Ярла ему чуть в спину не врезалась. Спросила почти яростно:

- Что?!

- Я... трушу, наверное.

Фыркнула Ярла тихо, смех удерживая:

- Молодец, сам признался.

Насмешкой прозвучало, но на самом-то деле не такая уж и насмешка. Попробуй, не струсь, когда годами тебе в голову нерушимое почтение к двухбережным идеям вбивали, а в придачу - вину, веру в собственную греховность врожденную. Попробуй пойди наперекор... тут смелость нужна. Проще-то как было бы: увидел крупицу истины, вроде, поверил, да махнул рукой: так и так не изменю ничего. Лучше притвориться, что ничего и не видел. Но не такой Лорк человек. И не такой, чтобы слабости поддаться. Мимолетное это. Вот уже сам торопит:

- Ну, пойдем.

Но теперь Ярла почему-то замешкалась.

- Стой. Может, сейчас во вред спешка будет...

- Да что во вред? Все равно надо!

Но остался Лорк рядом стоять.

Грозовое небо так бушевало, что, казалось, тут, над братством, самый центр грозы и есть. И подпирала это небо башня подсобного дома, в верхнем этаже которой виднелся свет, сквозь высокие витражные окна мерцающий.

- Что там?

Лорк не понял сначала, о чем Ярла спрашивает. Глянул на нее - и снова молния, выхватил свет из ночи лицо охотницы, тонко-острый бледный профиль, почти что грозный - трудно и узнать Ярлу. Подумалось мимолетно: "В она-то и правда этой стихии сродни, она с этим миром действительно одним целым быть способна". Свет молний в зеленых глазах...

Но сама же она и разрушила это наваждение, оторвала от башни взгляд, удивленно к Лорку повернулась:

- Чего ты как язык проглотил?

Молодой человек сообразил наконец, о чем был вопрос.

- В нижних этажах - мастерские, а там, где свет - библиотека.

Ярла хотела еще что-то сказать, но только начала - и замолчала, точно прислушиваясь. Теперь уже Лорк ее спросил:

- Что?..

Ярла приложила палец к губам, словно кроме грозового буйства еще что-то расслышать пыталась. Или не звуки она слушала, а предчувствия свои... Снова вверх вскинула взгляд, и Лорк невольно за ней следом. Что там, в вышине, за свет среди темноты? Есть он, или его нет, глаза обманывают? Молния - и все иначе: не проблеск света неведомый, а большая стрекоза летит, дождя не опасаясь, взмахивает прозрачными крыльями, взмывает вверх, вверх, к последнему этажу башни.

- Разве бывает так? - озадаченно протянул Лорк. - Разве летают стрекозы ночью, да в ливень? И странно как, что заметили мы ее...

- Некоторые летают, и если захотят, чтобы ты их заметил - заметишь обязательно, - откликнулась Ярла. - Понял уже?..

У Лорка глаза расширились от изумления. А может, и не только от изумления - немудрено, когда всю жизнь тебя учили природных духов злыми считать.

- Талвеонов приятель нам путь подсказывает. Что, говоришь, там, в башне? Библиотека?

Лорк вспомнил, что когда покидал кабинет Воллета, первый священник сказал брату Эйлолу что-то насчет библиотеки или библиотекаря.

- Да, может быть, отец Воллет не у себя дома, а там! - в волнении зашептал Лорк. - Наверное, туда нам надо...

- Так пойдем. Двери там ночью кто-нибудь стережет?

- Запирают, а так, чтобы постоянно стеречь - нет.

- Вот и хорошо.

Ярла принялась рыться в своем кошеле, отыскивая отмычку, которую опять предстояло пустить в ход. А Лорк поднял лицо, надеясь снова отыскать взглядом сильфа, но мерцающий огонек исчез бесследно.

***

Еще одно важное дело, к которому Воллет собирался перейти после аудиенции у герцога и разбирательства с Лорком, касалось книг. Дождавшись, когда библиотекарь Скейс придет в кабинет, первый священник повел разговор о том, что очень уж много вредных и запретных книг скопилось во внутреннем зале. Библиотекарь только руками развел: на то он и внутренний, закрытый. А место там есть, еще книги размещать можно.

- Ни одну дверь нельзя закрыть настолько надежно, чтобы быть уверенным, что никто никогда ее не откроет, - возразил на это Воллет.

Втайне первый священник давно был недоволен суждениями и поведением библиотекаря, и подозревал Скейса в излишней лояльности и даже в вольнодумстве. Жаль, что тот - один из трех вторых священников братства. Это добавляет ему авторитета и значительности. Чем он заслужил такое назначение?.. "Ни в чем нельзя быть уверенным - вашими стараниями", - добавил про себя Воллет. Но вслух свои окольные убеждения продолжил:

- Вы и ваши помощники, брат Скейс, тратите много усилий, чтобы приобретать книги, в том числе и опасные, на разных ярмарках и в лавках, ездите по другим городам. Конечно, всем нам известно, для чего: своих врагов надо знать, мы должны знакомиться с их ложными отступническими учениями, чтобы убедительно их оспаривать. Нам следует достойно вооружаться, особенно теперь, когда это ронорское изобретение для печатания грозит широким распространением всяческой лжи... Но не лучше ли, вооружившись, то есть изучив сочинения, противные вере Двух Берегов, не хранить их в зале, который, хотя и называется внутренним, от внешнего, доступного всем, отделен всего лишь одной стеной, а избавиться от них? Мы-то с вами сохраним их в памяти на случай, если это понадобится для нашей борьбы. Нам знание ничем не грозит, мы достаточно стойки. Но умы молодых братьев не так устойчивы ко лжи и легко поддаются пагубным влияниям. Также меня тревожит и близость ученой общины. Да, да, брат Скейс, я чувствую настоящий трепет ужаса, стоит мне представить, что какая-нибудь "Философия слова" или "Единство противоположного" выйдут за стены нашей библиотеки и станут доступны любому, кто захочет их прочесть. Ученая община - и без того рассадник всяческих опасных идей. Брат Скейс, я считаю, еретические книги, в особенности те, все существующие экземпляры которых собраны у нас, надо уничтожить. А каково ваше мнение?

Наконец-то Воллет высказал это вслух. Долгие годы эта мысль жила в нем, но действовать он все никак не начинал - почему? Уж точно не из страха перед этим жалким библиотекарем - было бы кого бояться. Скорее, реакция норвейрской Первообители внушала ему опасение. Одно дело, если бы распоряжение против книг пришло от Первого из первых, и другое - его, Воллета, самоуправство. Но Лорк своим проникновением во внутренний зал библиотеки, сам того не ведая, дал первому священнику оправдание. Если из Норвейра последуют вопросы, можно будет сказать, что он, Воллет, действовал исключительно в целях защиты веры Двух Берегов, чтобы в дальнейшем ни у кого из братьев обители Священного Знака не возникло желания отравить свою душу ядом отступнических идей.

"Окольные" убеждения первого священника завершились совершенно недвусмысленным вопросом. Библиотекарь замялся. Ему было жаль книг, и не только потому, что он отдал много времени их поискам. Ему было жаль авторского труда, затраченного на их сочинение, и труда всех тех людей, на чьи исследования опирались авторы. Жаль их восторженных озарений, бессонных ночей, заполненных тяжелой работой - ради кого? Да, ради себя, но не только, не только.

Как объяснить Воллету, что, даже не соглашаясь с изложенными идеями, можно восхищаться силой ума автора? Такие как он этого не понимают, им всюду мерещатся враги.

- Знаю, - вкрадчиво продолжал Воллет, - вам жалко их. - Библиотекарю стало не по себе от такой проницательности. - Но согласитесь: иногда книга может быть страшным оружием разрушения неокрепшей души. Она может посеять пагубные сомнения, из которых вырастет отступничество. Не говоря уж о том, что сам по себе запрет - это искушение, а искушения всегда провоцируют на низменное. Когда же нет того, что вызывает искушения - нет и самих искушений. Как бы вы ни ценили книги, отрицать, что порой они толкают души к гибели, вы не можете. Открывая такую книгу, слабый духом человек ступает на дорогу, ведущую прямиком к страшному миру Левого Берега.

- Но уничтожение... - произнеся это, библиотекарь замялся. Похоже, сегодня такой день, когда Воллету приходится терпеть одного мямлю за другим. - Такое решение надо хорошо обдумать, чтобы потом не пожалеть о содеянном сгоряча.

Мямли вечно тянут время и находят отговорки.

Воллет прикинул про себя - не привести ли библиотекарю живой пример падения, спровоцированного не только греховной природой, но и посещением внутреннего зала библиотеки - все тот же пример, Лорка. Но рассудил, что не стоит. Библиотекарь всегда относился к Лорку хорошо. Неподобающе хорошо. Все они так - один другого чуют, вольнодумцы, отступники...

Библиотекарь так и будет тянуть и мямлить, это ясно. Но зачем Воллету заручаться его согласием, когда можно самому принять меры? Что ему помешает? Разве он не первый священник Лоретта? Кто посмеет перечить, если он, никого не спрашивая, сделает с этими книгами то, что считает нужным? Кто посмеет в открытую заявить, что он неправ, в чем-то его обвинить его? Норвейр?.. Но Норвйер может и не узнать ни о чем. Да, если настоятельно предупредить всех трех вторых священников и остальных братьев, что в Первообитель сообщать ничего не надо, можно обрести полную свободу действий.

А может, кроме библиотекаря и двух его помощников и не придется никого предупреждать. Кто кроме них заметит пропажи во внутреннем зале? А этих троих припугнуть будет легко. Значит, путь свободен. Почему такой вариант прежде не приходил ему в голову? Ключи у него есть. Действовать нужно ночью, чтобы никто не помешал. Сегодня же ночью.

Приняв это решение, Воллет постарался побыстрее завершить разговор и выпроводить Скейса. Предупреждение лучше отложить на потом, когда кое-что будет уже сделано.

А пока... окончательно определиться насчет будущего Лорка? Нет, не следует спешить. Пусть посидит в повинной хижине и подумает о своем поведении, ему это полезно. Авось, станет сговорчивее, добровольно покается и со смирением примет заточение во имя спасения своей души.

До вечера Воллет занимался обычными своими делами, решал хозяйственные вопросы братства - все-то надо проверять самому, вплоть до того, сколько картошки да хлеба закупить, никому-то нельзя ничего доверить...

К вечеру началась гроза. Такое проявление стихии обычно не к добру. Но, может, сегодня окажется наоборот.

Братьям пора уже отходить ко сну. Воллет выждал еще немного. Сам себя убеждал, что время это нужно ему не для сохранения тайны, а для молитвы. И действительно, молился, просил у Творца вразумления. А потом, когда в промежутках между громовыми ударами уже ничего, кроме дождя да ветра, никаких звуков жизни братства слышно не стало, пошел в подсобный дом. Отпер дверь и запер за собой, стал подниматься на последний этаж башни. Шел по темным лестницам, зажженную свечу ладонью от сквозняков прикрывая. Мало света, но ему хватит: хорошо здесь все знает, даже и в полной темноте дорогу найдет.

Но в самой библиотеке такого крошечного огонька мало. Многое придется рассматривать, напрягать зрение. Зажег Воллет несколько лампад на столах, подвинул поближе к полкам.

Но не слишком ли большую работу взял он на себя? Без помощи библиотекаря, который легко тут ориентируется, трудно будет за одну ночь отыскать самые вредные книги. Конечно, десятка три-четыре заглавий Воллет припомнит, но здесь и множество других есть... Все подряд без всякой системы хватать нет смысла. "Разоблачающая комедия" и "Ложные и философские и религиозные учения" Марвена Путешественника, например, обе в списке запрещенных книг, но они по вредоносности несравнимы. Первую из них обязательно надо уничтожить, а уж Марвена - как придется.

Начать Воллет решил с того, что лучше всего помнилось. "Свободная поэзия", "Житие святого Ферранонта", "О бесконечном" - отвратительнейшее сочинение еретика по имени Фиолт. Систему расстановки книг первый священник знал. В ней учитывались разные параметры - имя автора, год написания, город, где сочинение впервые было обнародовано. Дело пошло довольно быстро: вот уже несколько стопок подлежащих истреблению книг сложил Воллет. Их надо сжечь, и удобнее всего сделать это здесь же. Воллет перетаскал тома в жаровню, в которой сейчас не было ни угля, ни дров, и подпалил свечой. Страницы тут же занялись, начали темнеть, обращаясь в невесомый пепел. Можно было бы продолжить поиски других вредоносных сочинений, но первый священник смотрел на разведенный им костер, как завороженный.

Книги, на создание которых было затрачено столько сил, столько времени, тяжкого труда и авторских озарений, исчезали в огне. Некоторые из них, как точно знал Воллет, существовали в единственном экземпляре или же в нескольких, собранных в библиотеке братства Священного Знака. Теперь можно не беспокоиться, что кто-то когда-то прочитает их.

Но вот потух этот убийственный костер, завершилась под бушевание грозы казнь мыслей и идей. Нужно было действовать дальше. Первый священник оглянулся вокруг. Громады библиотечных стеллажей уходили под высокий потолок. Бесконечные ряды книг надвинулись на него, как грозное воинство. Да, он ведь объявил им войну, этим враждебным знаниям и измышлениям, которые противоречат правильным, единственно правильным взглядам... Часть из них он уже уничтожил, от опасных сочинений остался только едкий дым, а вскоре развеется и он.

Воллет смотрел на книги, сжав кулаки и стиснув зубы, не отдавая себе отчета, что в его поведении таится безумие. Он видел скачущие по стенам и потолку тени, которые отбрасывало колеблемое сквозняками пламя светильников. Но других теней, густым роем окруживших его, он не замечал.

Нужно действовать, и он будет действовать. Нужно разыскать другие наиболее вредные книги, пусть для этого понадобится просматривать все одну за одной. Пусть понадобится приходить сюда ночь за ночью, он сделает это... А может, действительно начать жечь все подряд, не тратя времени на чтение этой дряни? Начать прямо сейчас... И никто не скажет ему ни слова, никто не вправе перечить ему здесь, в его братстве.

Но Воллета отвлек шум - не шум грозы, что-то другое. Неужели кто-то идет сюда? Первый священник прислушался, но посторонний шум не повторился, лишь гроза продолжала свою дикую пляску за стенами.

Зря он запер за собой только дверь подсобного дома, но не библиотеки. Хотя - почему же зря? Разве он не хозяин здесь? Даже если кому-то вздумалось засидеться в подсобном доме и среди ночи шататься по коридорам, даже если этот кто-то застанет его тут, опасаться нечего. Первый священник Лоретта не будет прятаться, как вор. Он делает правильное и праведное дело.

***

Ступенька лестницы скрипнула, Лорк и Ярла замерли, прижавшись к стене. Но это была лишняя предосторожность. Какая разница, обнаружит их присутствие Воллет чуть раньше или позже? Ярла приготовилась, сжала в кулаке кристалл, в очередной раз ощутив исходящий от него жар. Но гроза делала свое дело - видимо, Воллет не услышал постороннего звука.

В том, что в библиотеке они найдут Воллета, Ярла уже не сомневалась. Воздушный дух мелькнул и исчез, стоит ли ему верить?.. Но Ярла верила. Раз уж Лоурел считает Талвеона другом, это что-то да значит. Немало значит. Ошибочный путь сильф указать не мог.

Кивнув Лорку, она двинулась дальше, оставляя позади последние ступени.

В воздухе ясно чувствовался какой-то горький запах, и во внешнем зале библиотеки он сделался еще отчетливее. Пахло сгоревшей бумагой.

Теперь медлить и осторожничать уже не только ни к чему, но и нельзя. Стремительно преодолев первый зал библиотеки, пустой, они вбежали во второй. Но все-таки мгновение-другое между моментом их появлением и тем, когда Ярла изо всех сил швырнула об пол кристалл-ловец, прошло. И в эти мгновения Воллет обернулся к Ярле и Лорку, выдохнул "Ты!..", имея в виду не то его, не то ее. А потом глянул на пол, на взвившийся маленький фейерверк осколков и брызнувшие во все стороны красные лучи.

"Я не спросил ее, как это будет, - мелькнуло в голове Лорка. - Может, это опасно, и меньше всего надо бы находиться рядом с этим ларвом, которого выпустили на свободу... Но теперь в любом случае поздно".

Ярла потянула Лорка за рукав во внешний зал, но это не было свидетельство смертельной опасности, приказ спасаться, бежать. Им нужно остаться здесь, чтобы видеть, чем все закончится. Ярла рассчитывала, что ларва будет занимать один лишь его бывший хозяин, с которым его невольно столкнули. Это столкновение, которого он сам постарался бы во что бы то ни стало избежать, для него - вопрос существования или несуществования. Посторонним свидетелям можно не опасаться... какое-то время. Но лук из-за спины и стрелу из колчана Ярла на всякий случай вытащила.

Красное свечение обрело форму фигуры, которая с каждым мгновением становилась все отчетливее. Для всех, не только для Ярлы, зверь был видим - теперь он не мог скрыться в невидимости. Это тоже следствие присутствия его бывшего хозяина.

Ларв был в своем истинном виде - оборотень, волк-медведь-человек, у которого все черты, и звериные, и человеческие, чрезмерно, до уродливости преувеличены. Воллет стоял не двигаясь и молча. Он не пытался поднять тревогу, что-то предпринять. Неразрывная связь, существующая между двумя этими созданиями, была ощутима для них обоих. Их словно окружила незримая, но нерушимая стена, они оказались в своем собственном мире, отдельном от остального, где были Ярла и Лорк, библиотека, гроза. В их мире жили только они двое. Это был мир... внутренний мир сознания Воллета, вынесенный вовне.

Между тенью и хозяином началось противостояние сродни тому, какое недавно пережила Ярла. Но в отличие от ее опыта, между зверем и его создателем применение обыкновенного оружия невозможно совсем. Здесь действует только воля, это поединок воль... точнее, одной воли в двух ее проявлениях.

Теперь Воллет уже не думает, что этот ларв послан Творцом мира, чтобы покарать лореттцев за их грехи. Увидев себя, нельзя себя не узнать - себя, или часть себя. Даже в таком обличии. Нельзя не захотеть перестать быть чудовищем... Весь вопрос в том, сможешь ли ты перестать им быть. Мало просто отрицать свое с ним единство. Мало такой борьбы - или же она вовсе не нужна, потому что только придаст ларву сил. Нужно захотеть измениться - и начать меняться. А для этого надо прежде всего перестать держаться за прихоти своего "я", превозносить "я", ставить его превыше всего. Я хочу, мое, я прав, я ненавижу... Вот от чего нужно отрекаться, а не от этого видимого зверя. Видимого, наоборот, надо принять, согласиться с его существованием и с тем, что порожден он именно тобой. Вот тогда появится шанс сделать его слабее... слабее - вплоть до полного исчезновения. Его и других, которые облаками вьются вокруг.

Это не раскаяние, вызванное страхом кары. Не такое раскаяние, которое требует прощения от других, но не меняет ничего. Это шаг к настоящим внутренним переменам, к переменам на деле, а не на словах. К поступкам, продиктованным не алчностью, не гневом, не себялюбием. К поступкам не ради собственного "я".

Отпустить пленника - чем не такой поступок?.. Вопреки своим темным страстям, своей выгоде вопреки.

Бесконечно долго длилась безмолвная и бездвижная борьба. Ярла, видя тени, плавающие рядом с Воллетом, почти не верила в ее благоприятный исход. Но внезапно лицо первого священника исказила гримаса, какая появляется на лицах людей, старающихся поднять или сдвинуть с места огромную тяжесть. Он сделал шаг, сокращая расстояние, разделяющее его и зверя, который стоял на двух ногах, но не по-человечески сгорбившись. И вдруг эта "нечеловечность" начала таять, испаряться из облика ларва. Он стал обретать человеческую внешность, распрямился, тяжелые вытянутые челюсти уменьшились, лоб стал выше - это была уже не звериная морда, а лицо, в котором явно читалось сходство с Воллетом.

Неужели это возможно? Неужели в этом человеке еще осталось достаточно человеческого, в нем, кто упивался чужой болью в тюремном подвале...

Сомнения Ярлы оказались не напрасны. Волю первого священника направляла только неимоверная гордость, нежелание видеть себя в чудовищном обличии - обычно отрицание. А истинное оружие, заключающееся в том чтобы смирить буйство собственного "я", было совсем слабо в его руках. Или - его не было вообще. И в следующее мгновение зверь снова начал становиться зверем. И человек начал становиться зверем. Да, именно так: лицо Воллета приобрело звериные черты, руки сделались похожими на когтистые лапы. А потом очертания его фигуры стали неясными, красное свечение стерло их - и эти красные лучи потекли к ларву. Воллет исчезал, его сущность растворялась в сущности зверя. Двое разделившихся стремились стать тем, чем и были - единым целым.

Но первый священник сделал еще одно волевое усилие, и красное свечение исчезло. Воллет возвратил себе человеческий облик. По его искаженному, покрытому потом лицу было видно, какого труда ему стоит сопротивляться притяжению зверя.

Несколько раз повторялось это: Воллет-человек то почти исчезал, то вырывался из-под власти ларва. Ярла и Лорк, наблюдая борьбу двух сущностей, человеческой и звериной - на самом деле, конечно, не звериной, а много худшей - чувствовали невольный страх. Не обычный, побуждающий спасаться, но почти что благоговейный - такой страх вызывают созерцаемые издалека природные катастрофы вроде обвала в горах или взрыва огненной горы. И казалось уже, никогда не закончится это противостояние.

Но, в очередной раз приняв вид человека, чему предшествовало почти полное истаивание, Воллет с воплем, в котором смешались рычание хищника и стон гибнущей души, рванулся к окну, прочь от ларва, и прыгнул. Звон стекла, крик - уже самый обыкновенный человеческий крик, который не может сдержать падающий с большой высоты, утонули в раскатах грома.

И вот теперь ларв, помедлив лишь мгновение, обернулся к двум людям, стоящим на пороге. Он не забыл об их присутствии. Ему, утомленному борьбой, как никогда требовались свежие силы. И страх жертвы был для него самой подходящей пищей. Ларв прыгнул, но еще раньше Ярла выстрелила. Стрела угодила твари точно в грудь. Следом полетел метательный нож - уже ненужный, исключительно для "перестраховки".

Ларв с грохотом рухнул на пол. Прежде чем его тело потеряло подобие плоти и исчезло, Ярла успела достать из кошеля новый кристалл-ловец.

12. Убедительный спектакль

К разбитому окну Ярла и Лорк бросились одновременно. Далеко внизу, на темной земле, смутно чернело что-то неподвижное. Молния на миг высветила человеческую фигуру.

- Там грядка цветочная, - сказал Лорк. - Может, он...

Ярла сомневалась, что есть шанс чем-то помочь Воллету. Башня высокая, и слишком уж в неестественном положении он лежит. Но можно ведь и ошибиться... Если он все-таки жив, придется оказать ему помощь, настолько, насколько это в их силах. Некоторым людям совсем не хочется помогать - но сумеречные охотники на стороне людей, и с этим не поделаешь ничего.

- Пойдем, посмотрим, - откликнулась Ярла.

Покидая библиотеку, они решили ничего не трогать. Оплывающие свечи, догорающие светильники, куча золы в жаровне - пусть все это остается, как есть. Только осколки кристалла Ярла собрала. Хотя вряд ли кто-то признал бы в них то, чем они были в действительности, разве что другой видун. А для остальных - стеклышки битые и ничего больше.

Когда выскочили из подсобного дома, Ярла входную дверь предусмотрительно с помощью отмычки заперла. А Лорк опередил ее, к месту падения Воллета побежал. Здесь действительно была цветочная грядка, но первый священник упал шеей на каменный бордюр. Ярла, подойдя, взяла в руки его запястье, но никакого движения не ощутила.

Что ж, самое главное - вопрос жизни и смерти - решен. Теперь - другое. Ярла замерла, прислушиваясь. Но никаких признаков переполоха в обители слышно не было. Яростная гроза сделала свое дело. Если братья сквозь раскаты грома и слышали что-то, наверное, решили, что это завывают левобережные духи.

Лорк чувствовал горькое разочарование. Смерть Воллета подействовала на него угнетающе, несмотря на то что этот человек причинил ему немало зла. Такого конца никому не пожелаешь... Но еще и другое означала гибель первого священника. Настоятельных просьб ускорить казнь Талвеона больше не будет, но и просьбы об освобождении не будет тоже. Исходящая от Воллета, такая просьба значила бы оправдание и свободу для философа. Талвеон обвинялся в отступничестве от двухбережной веры - защитное слово первого священника стало бы для него спасительным, судьи не нашлись бы, что возразить. Но не будет защитного слова.

Рассчитывать на то, что Воллет сможет победить своего зверя, что он изменится, обуздает внутреннюю тьму, станет другим, было глупо. Глупо и по-детски.

- Ну, ты хотя бы свою работу все-таки сделала, - сказал Лорк. - И сделала все, что могла, для Талвеона. Кто же виноват, что ничего не получилось...

Он медленно побрел прочь от башни, не очень понимая, куда направляется. Ярла двинулась за ним.

Упоминание Лорка о Талвеоне с особенной яркостью напомнило ей об этом человеке, друге стихийный духов, не разделяющем мир на "плохое" и "хорошее", на сферу людей и враждебной им природы. О человеке с волей настолько сильной, что ни заключение, ни даже пытка не сломили ее. Не только не сломили, но и не вызвали в его душе ненависти к миру. Не разделяя мир, он любил его. Ярла и говорила себе, что один-единственный человек никогда не сможет по-настоящему изменить окружающую действительность к лучшему, но вопреки этим разумным скептическим доводам в Талвеоне для нее заключалась надежда. Надежда на будущее. На другое, новое будущее для всех.

Она посмотрела в небо, словно ожидая опять разглядеть там сильфа. Но Лоурела видно не было. Только утихомиривалось кипение туч, стихал дождь. Последняя молния сверкнула отдаленной вспышкой, последний гром прозвучал едва слышным ворчанием.

- Лорк, я сделала для Талвеона еще не все, - сказала Ярла.

- А что еще можно сделать? Эти мысли о побеге...

- Нет, не то. - Ярла остановилась и глубоко вздохнула. - Надо разыграть спектакль...- да, который раз ей должна пригодиться отцовская наука актерства. - Такой, в котором не будет стрел и ножей, а кое-что другое.

Лорк озадаченно посмотрел на нее.

- Может, попонятнее объяснишь?

- Нет, сейчас от этого избавь. Если у тебя есть свои предложения, с радостью выслушаю.

Лорк понял, что спорить с ней бесполезно.

- Значит, моя идея - единственная, - подвела итог Ярла.

- А я чем-то помочь могу?

- Это вряд ли. От тебя нужно прежде всего вот что: не поднимать шума из-за Воллета. Утром его все равно найдут. Но мы с тобой о его падении должны... ничего не знать.

- Я не такой дурак, чтобы поднимать шум.

Лорк даже поежился - мало ли что могут подумать, вдруг решат, что Воллет не сам убил себя? Конечно, маловероятно выбросить такого человека из окна или принудить к прыжку... Но и маленькая вероятность стать подозреваемым в убийстве Лорку не улыбалась.

- Дальше. Кто из ваших знает, что тебя заперли?

- Один брат, который меня в этот сарай отвел.

Ярла поморщилась:

- Лучше бы Воллет сам закрыл тебя. Тогда ты сейчас мог бы спокойно вернуться к себе в келью. С другой стороны, хорошо, что он прилюдно, при всех тебя не обвинял...

- Наверное, подождать с этим собирался.

- Тебе где-нибудь укрыться нужно понадежнее. Правда, в связи со смертью Воллета твое исчезновение малость подозрительно будет выглядеть. Либо вернуться в сарай...

Меньше всего Лорку хотелось снова лишаться свободы.

- А для плана, который ты задумала, как лучше: чтобы я скрылся, или чтобы под замком сидел?

- Честно? Чтобы под замком. Но если не захочешь, я пойму.

Лорк поколебался немного.

- Ладно. Я вернусь в этот проклятый сарай.

- Но условия твои мы улучшим. Во-первых, когда ты последний раз ел?

Лорк не смог точно сказать. На время он забыл о голоде, но одного вопроса хватило, чтобы вспомнить.

Припомнив удачливого Самая, Ярла спросила:

- Где у вас здесь огород?

Лорк повел, но пока шли, он живо вообразил падение Воллета из окна, и есть ему расхотелось. Ярла, угадав эти его помыслы, подбодрила:

- Все равно голодовкой не изменишь ничего.

Лорк сгрыз зерна из кукурузного початка, вылущил несколько стручков молодого гороха, сжевал грушу и яблоко.

- Ну вот, проблем своему животу нажил, - пошутила Ярла.

Огрызки и пустые стручки можно тут же и оставить - если что, братья и это на проделки воришек, унесших тыкву и все прочее, спишут.

Из бочки, куда собирали дождевую воду для полива, Лорк утолил жажду, после чего они вернулись к повинной хижине. Здесь Ярла спрятала в соломенной подстилке свой кинжал-рондель:

- Как бы за переполохом, который завтра неминуемо поднимется, не забыли о тебе. То есть, если мой план удастся, ты к обеду без всяких обвинений отсюда выйдешь. Но если нет - не дожидайся, копай под стеной, и долой беги.

Отыскав разрезанную веревки, которая прежде стягивала запястья Лорка, из ее куска Ярла соорудила скользящую петлю. Она изображала надежные путы, но при необходимости Лорк мог легко ее снимать и надевать.

Перед тем как уйти, Ярла спросила:

- Кто теперь станет первым священником?

- Заранее не скажешь. Чаще всего Норвейр назначает кого-нибудь из вторых. Но случается, решают прислать кого-то другого, как с отцом Воллетом было.

- А кто у вас вторые?

- Отец Силон, отец Тиарлин и библиотекарь Скейс.

- По-твоему, они все такие же, как Воллет?

Лорк поразмыслил перед ответом.

- Мне бы хотелось, чтобы библиотекаря выбрали. Он не такой, по-моему.

- Ну, хорошо бы...

Все той же отмычкой Ярла заперла замок на двери сарая. Неприятно это было, вот так оставлять друга в плену, но для ее плана это действительно лучше, чем если Лорк сбежит.

Когда она выбралась на улицу через дыру в заборе, дождь совсем стих. Вот и хорошо, и так слишком много воды вылилось на голову. А по дороге на постоялый двор еще в старую башню надо завернуть, Гереновым людям сообщить новости.

В "Золотого карася" Ярла возвратилась еще до рассвета. Не заходя к себе, поднялась на чердак - удостовериться, что Саулина сдержала обещание и вернулась, не сбежала от Самая, не бродит до сих пор где-нибудь по городу, обиженная, что отослали ее.

Чердак был как еще один этаж дома, только со скошенными потолками. В каморках здесь хранили припасы, не требующие погребного холода, и всяческие вещи, которым трудно найти применение, а выбросить жалко. Одну из них, с маленьким слуховым окошком, отвели Саулине под жилье. Какую именно, Ярла нашла не сразу, прежде пришлось через замочные скважины в несколько других заглянуть.

Но вот и нужная ей: крошечная комнатушка, где только и помещаются что кровать, щербатый умывальный таз с кувшином да ларь, в котором, видно, девчонка хранит свои нехитрые пожитки. Этот же ларь из-за своей плоской крышки служит и столом.

Саулина спала, или, точнее, дремала полулежа - в уличной одежде, поверх покрывала. Наверное, сидела и до последнего боролась со сном, да не выдержала, сморило ее.

Потихоньку Ярла хотела уйти, но почти неслышные ее шаги чуткий сон девушки все-таки спугнули. Не успела Ярла дойти до лестницы, как щелкнула задвижка, отворилась дверь и Саулина выскочила в коридор. Через замочную скважину Ярла видела ее в профиль, а теперь на другой стороне лица девушки обнаружился свежий синяк.

- Это еще что, откуда? - указывая на него, спросила Ярла.

Саулина вместо ответа дернула плечом.

- Говори. Я же тебя как подруга спрашиваю, стыдиться нечего.

- Да тетушка Тиверо... не шляйся, говорит, по ночам. Люди увидят - стыда не оберешься.

Ну уж эта Тиверо, чтоб ее... Значит, чтобы всякие уроды к девчонке втихаря приставали - ничего, а если люди увидят - сразу и "стыд".

Взяв Саулину за руку, Ярла зашла в коморку и притворила дверь.

- Слушай, я скоро отсюда уеду. Может, через день, через два. - Саулина, услышав это, потупилась уныло. - Живу я в Фейрене, это полдня плавания от Лоретта. Город у нас поменьше вашего, но неплохой. У меня там дом, нянька старая, отец - только сейчас в отъезде он. Оба люди хорошие. Хочешь со мной поехать?

Саулина на Ярлу своими круглыми глазами уставилась - аж сказать ничего не может. И правда, совсем к доброму отношению не привыкла. Задрожали губы. Запросился вопрос - чувствовала, не тот Ярла человек, чтобы ей такие вопросы задавать, а все-таки запросился: что, за просто так?..

- Будешь мне младшая сестра. Нельзя тебе здесь, с ними оставаться.

Как бы не расплакалась опять девчонка... Но нет, скрепилась, кивнула:

- Хочу, очень-очень хочу.

- Ну вот и славно.

Только теперь спохватилась Саулина:

- Дело-то свое до конца сделали?

- Ну, как сказать... что пока могла, то сделала. Да вот утром, попозже, еще предстоит.

- Да как же, утром, - засуетилась девушка, - вы поешьте хоть, отдохните маленько, и рану вашу получше надо перебинтовать...

Отдохнуть - неплохо бы, но вспомнила Ярла про Лорка, запертого в сарае, про Талвеона в тюрьме.

- Не отдыхается пока... Но перевязать - не помешает. Я сама справлюсь, ты воды принеси, да выпивки - промыть. Ну и поесть тоже надо, а то ноги протянешь. Только вот что: раз уж договорились мы, что сестры, давай без "вы". Будем просто Ярла да Саулина.

Девушка спустилась вниз потихоньку, погрела воды, отнесла наверх. Потом кое-какой еды собрала - вчерашней, на новый-то день не начинали еще готовить, но погреть получше постаралась. Стопку водки тоже не забыла.

- Ну все, спасибо, - поблагодарила Ярла. - Теперь спать иди и не беспокойся ни о чем.

Для убедительности улыбнулась даже. Кажется, в первый раз ее Саулина улыбающейся и увидела. Быстрая такая, резкая улыбка - показалась и исчезла.

Бинты и рубаха кровавой коркой присохли к телу, пришлось отдирать. От этого опять кровь потекла. Но Ярла, внимание на то не обращая, промыла царапины, от водочной примочки поморщилась. Нарвала полосами полотенце, новую повязку потолще, потуже сделала. Вроде, промокнуть не должна. Надела свежую рубаху, пятно на кафтане застирала кое-как, дыру, которую на ткани когти зверя оставили, заштопала - нитка с иголкой в дорожном мешке нашлись. Штаны от грязи отряхнула. Повесила одежду подсыхать - от дождя-то все мокрое. Протерла сапоги. Вид надо приличный себе придать, насколько получится, хотя бы. Умыться, волосы помыть, а то по земле валялась, под ливень попала - грязь с головы капает. Негоже в советный дом неряхой являться. Не в том даже дело, что стыдно, а спектаклю может повредить.

Помывшись, принялась Ярла за еду. Но такую усталость вдруг почувствовала, что кусок с трудом в горло лез - последние бессонные ночи свое дело сделали, да сегодняшнее все... Но спать - нет, не получится теперь. Поела немного, села на кровать.

Утро раннее. В уме Ярла время торопила. От того, что выполнить предстояло, нервы как струнки натянулись - плохо, спокойствие нужно. Спокойствие, уверенность.

Стала продумывать предстоящую речь. Не хотелось все это актерство на себя брать - а надо, другой выход не вырисовывается.

Вот уже и одеваться пора. Штаны с кафтаном не просохли толком. Ну ничего, по дороге досохнут. Заплела косу. Эх, жалко, пояса нет. Покупать - не время. А на веревку несолидно ножны кинжальные нанизывать. Можно, конечно, и вовсе без кинжала, сейчас-то для прямого назначения не пригодится он. Но все равно лучше хоть на веревку - для уверенности.

Рано еще, рано... Хочется самую быструю повозку нанять или верхом вскочить и в советный дом мчаться - но разницы никакой, что там ждать, что здесь. Отправилась Ярла пешком.

В советный дом вошла не таким шагом, каким по улице шагала. Нарочито, напоказ твердым: главное - значительности себе побольше себе придать. Пускай все видят, что каждый ее шаг - не просто так, а со смыслом. Исполнен важности, да тайны... тьфу ты... самой смешно, а надо.

Разыскала Ярла знакомого по прошлым визитам писаря:

- На заседание старшинства попасть нужно. Помните, вчера говорили вы мне, что сегодня можно прийти? Вот и пришла. По важному вопросу. Жизни и смерти, можно сказать.

Придавая голосу звенящие интонации, Ярла с хмурым видом на писаря надвигалась. Тот даже глазами захлопал: уж больно непривычно таких напористых девиц видеть. Вчера-то тоже в ней напор был, но сегодня - еще и побольше. Недаром сумеречный охотник она... А где охотник, там и зверь. То есть, наоборот. То есть...

- Сейчас доложу о вас. Думаю, допустят вас на заседание.

- А герцог Хосвейн будет на заседании сегодня? - продолжала Ярла свой допрос.

- Он обычно по вторникам только изволит, - заикнулся писарь.

Подосадовала Ярла про себя. Плохо, что не будет Хосвейна. Она, конечно, бумажку писала с просьбой об аудиенции, но неужели ждать придется, да потом перед герцогом все представление повторять? Обязательно нужно перед герцогом: старшин важно убедить, но голос Хосвейна решающим оказаться может. Ярла боялась, что на два убедительных спектакля ее способностей не хватит. Да и затянется тогда все это... Ну, Лорк-то из сарая выберется. А Талвеон?..

Вдруг на улице топот лошадиных копыт послышался и нетерпеливые окрики, видимо, стражнику у входа адресованные. А спустя немного к писарю в кабинет ввалился какой-то человек в пышных одеяниях. Ярла уже хотела выругаться мысленно - вот, сбивают тут ей всё дело... Но оказалось, что всё наоборот как раз.

- Господин Рион, - обратился прибывший к писарю, - немедленно старшинам сообщите, что герцог Хосвейн на заседание прибудет. Срочное дело.

Заметив Ярлу и, видимо, желая сохранить тайну, посланник наклонился к писарю и в самое ухо ему что-то зашептал. У того аж глаза на лоб полезли, выполнять поручение он потрусил на полусогнутых ногах.

Ярла, не теряя времени, поспешила за ним. Но на полдороге к залу, в котором собирались старшины, перехватил писаря непонятно откуда взявшийся двухбережник, и тоже что-то зашептал ему. Писарь закивал, продолжил прерванный путь и, наконец, за тяжелой резной дверью исчез. Но вскоре обратно высунулся, дверь перед двухбережником растворил. А тут и герцог Хосвейн в окружении придворных появился. Ярла за всем этим старалась наблюдать как можно отстраненнее. Вот писарь низко кланяется, юлит, Хосвейна Лореттского в зал приглашает. Тот входит, придворные в коридоре остаются. Писарь, надеясь, что его оставят теперь в покое, бочком к своему кабинету отступает. И в этот момент Ярла в атаку переходит:

- Ну что, доложили обо мне?

- Ох, подождите, - взмолился писарь, которому явно неохота было в очередной раз мозолить правителям глаза, - вы не представляете, какой небывалой важности там обсуждается вопрос, попозже немного...

- А вы не представляете, какой важности вопрос нужно обсудить мне, - упорствовала Ярла. - Вы доложите, или мне самой войти без всякого доклада?

Писарь сдался и снова скрылся за тяжелыми дверями. Может, в отместку за беспокойство ему хотелось, чтобы Ярлу заставили ждать в коридоре, но ее попросили войти, о чем он и сообщил с кисловатым видом.

Стайка Хосвейновых придворных поплыла куда-то - наверное, в какой-нибудь специальный покой, где полагалось герцога ожидать. На сумеречную охотницу эти надушено-кружевные вельможи, одетые под стать господину Лоретта, с любопытством и удивлением взирали сквозь прозрачные или цветные стеклышки-глядельца. Не обращая на них внимания, Ярла толкнула дверь и вошла в зал. Писарь объявил, что такая-то "прибыла", как будто старшины и герцог сами этого не видели, и ретировался.

Ну вот... Теперь вся надежда на актерские способности, какие есть у Ярлы... если они у нее действительно есть.

В походке - все та же демонстративная важность, сознание значимости каждого шага. Но доля почтительности не помешает. Поклониться этому сборищу, поздороваться. А дальше...

- Прощу прощения, господа, за мою настойчивость в желании попасть сюда. Но, думаю, выслушав меня, вы не сочтете ее излишней.

- Садитесь, госпожа Бирг, - милостиво кивнул герцог Хосвейн.

- С вашего позволения, мне удобнее говорить стоя.

Отказалась Ярла вежливо, грубостью это счесть нельзя. Стоя она будет иметь некоторое превосходство над сидящими. Кое-то воспринял бы такую ситуацию иначе: провинившийся школьник тоже стоя вынужден перед учителями оправдываться. Но для Ярлы это означало преимущество актера, стоящего или расхаживающего по сцене перед сидящими зрителями.

Ярла мгновенно отметила, что по левую руку от герцога сидит новый двухбережник. Тот самый, что только что пришел. Что ж, кто бы они ни был - он лучше Воллета. Человек со своими недостатками... но без роя привязанных к нему теней.

Но на двухбережника Ярла глянула лишь мельком, основное внимание на Хосвейне Лореттском сосредоточила. Пялиться совсем уж в упор - это чересчур, но все-таки взгляды, которые Ярла бросала на герцога, были достаточно пристальными и частыми.

Хорошо, что исключительные обстоятельства заставили этого кружевного надушенного щеголя в неурочное время явиться в советный дом. Сейчас на него главная надежда. При всех своих недостатках Хосвейн Лореттский далеко не такой олух, как считают некоторые. И - не самый плохой человек.

- Прежде всего я хочу сообщить, что работа, для которой вы меня приглашали, сделана.

Ярла положила на стол кристалл-ловец, и старшины принялись разглядывать его и передавать друг другу из рук в руки. Раздался чей-то невольный возглас и удивленный и шепот.

- Если вы желаете убедиться в моей правдивости, кристалл можно разбить.

Это была традиционная, закрепленная обычаем фраза. Мало кто взаправду желал лицезреть убитого ларва в полный рост. Лореттские старшины в этом смысле не отличались от большинства людей.

- Мы верим вашему слову сумеречного охотника, госпожа Бирг, - другой традиционной формулой ответил глава старшинства. - Обещанное вознаграждение незамедлительно будет выплачено вам в полном размере. Но, судя по вашей речи, это не все, о чем вы хотели нам сказать...

Вот оно. Решающий момент. Теперь на карту поставлено все. Теперь главным оружием станут слова. Слова, которые убедят их... или не убедят. Вранье, которое убедит их или не убедит. Именно так, никуда от этого не денешься.

- Да, господа. Я могла бы промолчать, усомнившись, захотите ли вы меня слушать. - Больше звенящих нот в голосе... кое-кому они приносили успех. - Но я считаю своим долгом, долгом защитника людей, во всеуслышание объявить то, что открылось мне... моему взору сумеречного охотника.

Тьфу ты, глупость какая... "Защитник людей" - вон куда занесло! А "мне, моему взору" - каково? Не идиотизм ли? Эх, надо было не в уме, а на бумажке составить речь, да наизусть заучить... Но теперь об этом думать поздно. Теперь главное - не мямлить. Тогда, глядишь, и глупость правдоподобно удастся преподнести.

- Вам известно, что по воле Творца мира мы, охотники, прозреваем ночных тварей лучше других, и больше знаем о них...

"Прозреваем ночных тварей". Поумнее-то ничего брякнуть нельзя было? "Вам известно". Да ничего вам на самом деле не известно, тем и воспользуюсь... Чего там открылось моему взору? У, бред...

- В момент гибели этот оборотный зверь невольно открыл мне свои мысли... - ага, можно подумать, были они у него, мысли. - Точнее, отражение другого, высшего помысла, запечатлевшееся в низшем, жалком и злобном уме оборотня... - да что я такое несу? Только дурак будет слушать, только дважды дурак поверит... - Теперь мне ясна истинная причина, почему зверь был послан в Лоретт.

"Почти то же вранье, которое меня возмущало, повторяю. Оружием врага пользуюсь, людей в заблуждение ввожу. Но если тот, ради кого все это, на свободу выйдет, может, сумеет все искупить. Своей крупицей истины всю мою ложь преодолеет..."

Сидящие за столом как-то подобрались, шеи вытянули, стараясь не пропустить ни слова. Удалось все-таки их вниманием завладеть.

- Мне открылось, что сей зверь... - "Я сказала "сей"? Ну, мне еще гусли в руки, бороду мочальную, и - древние сказы петь. - Был послан лореттцам в наказание...

Опять чужое оружие, "наказание" это. Но на старшин подействовало. Открыто своих эмоций, конечно, не показывали они, но легкий вздох по залу пробежал. И взглядами обменялись значительными. Ярла, не затягивая паузу, продолжила:

- В наказание за тяжкий грех, уже год лежащий на вашем городе. За пленение ученого, который томится здешней тюрьме. - Снова вздох, слышный более явно, и - с оттенком удивления. - Между тем как сочинения его никому не наносят вреда, и даже полезны, ибо в них сказано много познавательного о звездах, - Ярла сейчас обращалась как будто исключительно к одному герцогу Хосвейну, - и они представляют интерес для образованных людей.

"Ну вот, после такого им смело можно затолкать меня в тюрьму по соседству с Талвеоном".

- Таково было откровение, ниспосланное мне свыше посредством ужасного низкого существа, ибо и низкие существа Творец мира может поставить себе на службу, - поспешно добавила Ярла. - И еще открылось мне, что отец Воллет, ныне здесь не присутствующий, также уразумел это. И великое раскаяние снизошло на него, ведь он прикладывал все усилия к пленению этого ученого как отступника. А зверь, между тем, убил четырех горожан. Такое раскаяние трудно снести.

Тут уж за столом в голос зароптали:

- Раскаяние!..

- Не снести...

- Вот и не снес... Вот ведь как ошибся человек...

- Да, да, - возводил глаза к небу герцог, - еще вчера отец Воллет в беседе со мной так убеждал, что все зло в этом ученом...

- Господа, господа! - воскликнул глава старшинства. Прямым текстом призывать к молчанию, когда за столом сам Хосвейн Лореттский, ему было не с руки. Но и такому его призыву вняли, возгласы стали стихать. - С вашего разрешения, господин герцог, я сообщу госпоже Бирг...

Герцог кивнул, позволяя Орвену Кейру взять слово.

- В истинности откровения, ниспосланного вам, сомневаться не приходится, - сказал Ярле глава старшинства. - Вероятно, отец Воллет действительно не вынес раскаяния. Вы видите, здесь его заменяет отец Скейс, которому старшие братья обители Священного Знака доверили управление, пока из Норвейра не поступит других указаний. А отец Воллет минувшей ночью совершил... гм-м... - Кейру явно не хотелось вслух произносить то, что он собрался произнести. Но все-таки он справился с собой: - совершил грех самоубийства. Выбросился из окна библиотеки братства.

Скейс. Это имя Ярле было знакомо. Не его ли называл Лорк, говоря, кто может получить первосвященство в Лоретте? Мысленно Ярла порадовалась выдвижению Скейса, но внешне напустила на себя подобающий скорбный вид.

- Но позвольте, - возвысил свой чирикающий голос герцог, - выходит, чтобы искупить грех и очиститься, нам следует освободить ученого?

Он сам это сказал. Не зря Ярла на него понадеялась. Теперь уже и подтверждать не нужно...

Городские старшины переглянулись.

- Да, - покивал сам себе герцог, - нам немедленно надо очиститься от этого греха и освободить Талвеона Эйрского.

- Ваша светлость, - вполголоса обратился к Хосвейну глава старшинства. - Чтобы, с позволения сказать, такое... беспрецедентное решение вступило в силу, с этого ерети... с этого ученого следует снять обвинение в отступничестве. И заседание суда нужно собрать не медля. Обвинение вынес местный суд, и мы вправе вместо отца Воллета назначить для участия в заседании местного представителя духовной власти. Но если внимание к делу проявит норвейрская Первообитель, она может назначить своего представителя. И он, возможно, будучи менее осведомленным, чем мы, усомнится в откровении, о котором говорит госпожа Бирг, и которое нам представляется не подлежащем сомнению...

- Значит, заседание суда пройдет сегодня же, - заключил герцог. - А представителем духовной власти мы назначим отца Скейса. Думаю, он-то ни в чем не усомнится... - Хосвейн вопросительно посмотрел на библиотекаря.

Скейс поспешил заверить, что так оно и есть. Сомневаться не в чем: отец Воллет явно лишился рассудка, что подтверждает его поступок с книгами. И пока из Норвейра не поступало никаких особых распоряжений, его, Скейса участие в заседании суда не будет выглядеть самовольством. Он еще не первый священник города, и подчиняется не только Первообители, но и наследственному владетелю Лоретта. И в данном случае выполняет его волю.

- Я всегда считал этого ученого из Эйра интересным человеком, и сомневался в его виновности, - заявил герцог.

"Ну да, теперь ты всегда считал именно так, - подумала Ярла. - Но пока Воллет был жив, боялся его и пальцем не пошевелил для спасения "интересного человека". Ну что ж... тем сильнее будет твое желание пойти наперекор более не представляющему опасности противнику, чтобы отыграться за свой страх хотя бы после времени". Подтверждая эти ее мысли, герцог произнес:

- Факт самоубийства отца Воллета, конечно, не стоит афишировать... Тем не менее, надо постараться исправить враждебное мнение, которое быть может, сложилось об ученом у некоторых горожан.

Хосвейн выразительно глянул на одного из старшин, и тот кивнул:

- Мы подумаем, как это сделать, ваша светлость.

Настолько благоприятного поворота дел Ярла даже не ожидала. Осталось еще немного, совсем чуть-чуть. Но нервы натянуты до предела. Еще немного...

- Господа, - с прежней значительностью, но с чуть меньшим напором, уважая случившееся несчастье, потерю городом первого священника, сказала Ярла. - Есть еще одно...

- Что такое? - встрепенулся герцог.

- Самая последняя часть откровения. Отец Воллет, впав в заблуждение, наложил наказание на одного из братьев, некого Лорка, обвиняя его в том, что он одобрительно отзывался о Талвеоне Эйрском. Но Талвеон, как только что было сказано, не преступник. Следовательно, и брат Лорк несет наказание безвинно.

Этими словами - "не преступник" - она опередила официальные решения всех властей, но сейчас такую вольность ей должны были простить.

- О, не хватало нам навлечь на себя еще одну кару Творца за такую несправедливость, - передернул плечами Хосвейн Лореттский, и посмотрел на отца Скейса. - Разберитесь, снимите с этого брата обвинения и наказание, в чем бы оно ни заключалось.

- Да, ваша светлость, - откликнулся Скейс. - Осмелюсь заметить, Лорк всегда был весьма примерным братом.

Ну вот... Незаметно для других Ярла перевела дух. Теперь она действительно сделала все что могла. Остается только распрощаться с ними и удалиться с достоинством. И получить у казначея свое вознаграждение. А по пути в "Золотого карася" завернуть в какой-нибудь безлюдный переулок и разбить кристалл-ловец.

***

Ярла и Лорк сидели в харчевне "Луна и блин", что на Букетной площади. Здесь позавчера - или целую жизнь назад - Ярла не дождалась возвращения Лорка с несостоявшегося свидания с Талвеоном.

Вчерашний день они оба, Ярла - вернувшись из советного дома на постоялый двор, а Лорк - после освобождения из повинной хижины, провели, отсыпаясь. И сегодня, отдохнувшие, чисто вымывшимися, оставившие позади серьезное испытание, ощущали себя другими людьми.

Лорк улыбался, думая о том, как сущие мелочи могут радовать человека. Сегодня можно, не чувствуя голода, спокойно попивать некрепкое кисловатое вино и заедать печеньем. А вчера после обретения свободы на него напал сначала волчий голод, а потом отвращение к еде, и так выворачивало наизнанку, что он думал, это не прекратиться никогда.

Одежда на Лорке была светская. Ярла, заметив это, когда он пришел увидеться с ней в "Золотого карася", ничего не сказала. Лорк хотел там же, в столовой "Карася", и посидеть, но она отказалась, не вдаваясь в подробности и не объясняя, почему ей это не слишком приятно. Просто предложила пойти в другую харчевню. По дороге туда Лорк поинтересовался ее здоровьем, в ответ на что последовало презрительное фырканье. Потребовал рассказать историю пленения ларва - здесь уже от подробных объяснений Ярла не отвертелась. Потом неожиданно спросил:

- Ярла, ты говорила как-то про своего отца. А твоя мать? Ничего, что я расспрашиваю? Она...

- Да ничего, - пожала плечами Ярла, хотя вопрос ее удивил. - Я, видишь ли, - она усмехнулась, - наполовину знатной крови... Моя мать, насколько я знаю, жива и здорова. Она - графиня Тиония Риэд из Виеттии. У них с отцом была настоящая любовь, как говорит моя старая нянька, бывшая служанка графини. Но речи о свадьбе графской дочери и человека без титула быть не могло. Внебрачного ребенка всегда можно пристроить в виде какого-нибудь воспитанника, не удаляя из дома. Но дети видунов обязательно наследуют этот дар, что с материнской, что с отцовской стороны. В моем случае оставаться в графском доме было нежелательно, там мне не дали бы такого воспитания, какое нужно сумеречному охотнику. Не научили бы, чему следует. Это мог сделать только отец.

- Все видуны становятся сумеречными охотниками?

- Нет. Но - большинство.

Мелькнуло воспоминание, как она, еще совсем маленькая, спрашивает отца, много ли в мире таких как они. А он говорит, что не очень много, но все-таки есть. Через несколько лет он со Скергинами ее познакомил, с видунами, что на границе с Орнельским княжеством живут, и еще с Лаолой Рин, которую давно знал. Лаола в тот раз по Иллении путешествовала, и нарочно в Фейрене остановилась, чтобы на дочку Ольмара посмотреть. А потом другое Ярле на ум пришло, как отец про ларвов, про элементалов рассказывал, как драться учить. Да, в графском дворце таких знаний точно не преподали бы. Разве что хорошим манерам бы обучали, танцам, вышиванию, да смирению полузаконной приживалки, про которую как бы знают, кто она такая, но как бы и не знают. Но понять, что ее взору доступно, все это не помогло бы. Вот поэтому видуны к продлению своего рода настолько серьезно и относятся - случайные дети, про которых забыть, а то и вовсе не знать можно - такого не бывает среди них.

- Отец забрал меня, Нилана, материна служанка, с ним пошла, вместо няньки мне. Такая вот история.

- Это хорошо - свою историю знать, пусть и не слишком удачная и благополучная она, - сказал Лорк.

Ярла поняла, почему он так говорит. Он-то о своих родителях не знает вообще ничего, кроме байки, которой его Воллет кормить пытался.

- Да, я еще не поблагодарил тебя, - спохватился Лорк, - за то, что меня и во второй раз вытащила. Спасибо.

Кинжал-рондель он еще прежде Ярле вернул.

- Ну, я посадила, я и вытащила, - отшутилась Ярла.

- Честно говоря, я не слишком понял, как тебе удалось всех их убедить...

- Честно говоря, я сама это не слишком понимаю. Но понимаю, что мне пришлось изображать из себя пророчицу, то бишь врать. И это не сильно хорошо, потому что я не хочу обзавестись тенью-ведьмаком. И не просто врала я, а про наказание в виде зверя - очень уж напоминает кое-кого...

- Ну, ты ведь это ради Талвеона это сделала, не для себя, - с видом святой невинности заявил Лорк. - Будем надеяться, то хорошее, что могут дать знания Талвеона людям, все исправит.

Ярла усмехнулась. Лорк повторяет ее собственные мысли. В человеческой жизни постоянно так: между светом и тенью мечешься. Только что своих внутренних зверей победил, почувствовал в себе перемену - и тут же новые появляются, все с начала. Окончательная победа невозможна, по крайней мере, для большинства. Редкие живут больше на свету, чем в тени. Редкие...

Разговаривая о Талвеоне, оба они одновременно глянули в окно. И улыбнулись.

- Может, мальчишка не добежал еще. А может, и не разыщет, - сказала Ярла. - Тогда сами искать пойдем.

- Этот не добежал? Этот не разыщет? - изумился Лорк. - Вот уж ерунда. Этот кого хочет сыщет быстрее всех.

- Да ты же его один раз видел, а судишь.

- И раза хватило. Тот еще проныра.

По дороге в "Луну и блин" встретился им Самай, который имел дар в самый нужный момент на пути попадаться. Ярла попросила его сбегать до тюрьмы и узнать у стражника, где освобожденный Талвеон. А если узнает - найти ученого и расспросить, как у него дела.

- Он мне сказал почему-то, что я ему веру в людей вернул, - подразумевая Талвеона, задумчиво протянул Лорк. - До сих пор не пойму, почему.

- Ну-у... - Ярла замялась. Не заявишь же человеку напрямую что, вот, мол, ты лучше многих других, в тебе "помутнений" почти нет, поэтому и веру вернуть можешь. - Родственную душу в тебе увидел, вот, думаю, почему.

В общем-то, это тоже была правда.

- Первым священником, - заговорил Лорк о другом, - все уже уверены, станет отец Скейс. Другие двое вторых и главная сестра женской обители согласны. Но последнее слово, конечно, за Норвейром. Скорее всего, Первообитель, после того как прошлый ее ставленник зарекомендовал себя не лучшим образом, решит в пользу местной кандидатуры.

- Даже несмотря на сомнительное участие отца Скейса в деле Талвеона?..

- Для Норвейра дело Талвеона важно, но все же это только одно из многих дел об отступничестве. У нас поговаривают, Первообитель предпочтет оставить в покое одного еретика, лишь бы не ворошить происшествие с отцом Воллетом. Тут одно слишком связано с другим. Суд вынес оправдательное решение, для норвейрцев оспаривать его - себе дороже.

- Если только им не придет в голову объяснить безумие Воллета не раскаянием, а влиянием черного колдовства, которое сотворил еретик. Готовя свой спектакль, я думала о реакции Первообители... Но моей целью была свобода для Талвеона здесь и сейчас, а дальше... по обстоятельствам.

- У нас поговаривают еще и о том, что у Хосвейна есть некоторые знакомства в Норвейре.

- А-а. Ну, это меняет дело. К лучшему.

Ярла хотела добавить что-то еще, но не успела. Они оба увидели, как по дороге идут, приближаясь к "Луне и блину", двое. Точно сумасшедший заяц, скачет Самай - сделает несколько прыжков, остановится, ждет. А следом за ним шагает человек, знакомый и незнакомый одновременно. Оказывается, он высокого роста. Сильно исхудавший, но не утративший прямой осанки. Лицо без взлохмаченной бороды - совсем молодое. Волосы аккуратно подстрижены. Правда, движется этот человек медленно - ни Ярле, ни Лорку не надо объяснять, что суставы рук и ног после пережитого издевательства у него еще сильно болят. Но взгляд... Когда Талвеон подошел ближе и увидел двоих друзей через окно, взгляд его непохож был на взгляд человека, претерпевшего столько мучений. И на взгляд вырвавшегося на свободу узника тоже непохож. Чрезмерного упоения, опьянения свободой не было в нем. Это лишний раз говорило о стойкости Талвеона, о его способности и в заточении оставаться свободным, свободным внутри. Говорило о его силе и доброте.

Самай забежал в харчевню в ожидании двойной награды:

- Вот, вы вестей о нем просили, а я его самого вам привел.

Ну, не поспоришь: действительно две монеты заслужил. Спрятав заработанное в карман, мальчишка по своему обыкновению сверкнул зубами и испарился:

- С вами хорошо, да некогда, дела у меня.

Ну да, кто бы сомневался.

Вошел Талвеон - Ярла и Лорк невольно ему навстречу подались. Не из жалости к немощному, а потому только, что к таким людям хочется ближе быть. Все слова, готовые уже сорваться: "Да вам бы отдыхать пока, не выходить" - неуместны стали. Но без обоюдных расспросов, конечно, не обошлось. Талвеон после нескольких фраз понял, как устроилось все, или - как Лорк и Ярла все устроили. Поблагодарил в немногих словах, но таких, что теплотой и сердечностью от них веяло. Потом внимательно на Ярлу посмотрел:

- Ты сильно винишь себя, да? За то, что тот человек, Вейр Дарн, погиб?

Прямым текстом Ярла не обмолвилась об этом и словом - ей оставалось только удивляться, как Талвеон за такое короткое время сумел догадаться обо всем.

- Не будем...

- Это и меня касается. Ведь выходит, что ценой его жизни куплена моя. Ты не должна одна нести эту вину, на нас обоих она.

Ярла молча уставилась в стол перед собой.

- Есть тяжелые вещи, которые приходится нести до конца своих дней, - сказал Талвеон. - О них нельзя забывать. Но и падать под их тяжестью, поддаваться унынию тоже нельзя, ты же знаешь.

- Знаю, - откликнулась Ярла и расправила плечи, словно пытаясь поудобнее уложить на них эту тяжесть незримую.

Талвеон рассказал, что вчера его присутствие на суде даже не потребовалось. Во второй половине дня его освободили из тюремной камеры, отвели к лекарю, к цирюльнику, потом в баню, а потом поместили на приличный постоялый двор. Эту крышу над головой, пока ученый своими лекциями не заработает на другое жилье, ему будут оплачивать из городской казны.

- За год и забыл, какое это счастье - побриться да вымыться, да на мягкой постели спать, - заключил Талвеон с усмешкой. - Не говоря уж о том, чтобы поесть человеческой еды и трубку выкурить.

Прозвучало все это не жалобой, а так, в виде наблюдения.

- Лекциями зарабатывать собираетесь... - не одобрила Ярла. - Где? Неужели в этом городе останетесь их читать? После того как с вами тут так обошлись?

Чего спрашивает, сама же видит уже ответ...

- Да не все же обошлись. Других-то людей, которые мне ничего плохого не сделали, гораздо больше.

- Других... у вас у самого-то нет разве "других" за пределами Лоретта? Родных, друзей, кого надо бы навестить?

- Часто за малую долю знаний приходится платить почти полным одиночеством, - туманно, но с капелькой горечи отозвался Талвеон. - Впрочем... теперь это уже не совсем так. Думаю, людей, которые ради моего спасения рисковали жизнью, я могу назвать своими друзьями. Что же до Лоретта, пока герцог Хосвейн проявляет ко мне расположение, этот город, возможно, одним из самых безопасных мест для меня стал. Здесь все обвинения с меня сняты, и я вроде как даже под покровительством. Значит, ни в Эйр, ни в Норвейр меня не выдадут. И официальное разрешение на чтение лекций в ученой общине уже есть.

- Многие ли слушать-то их пойдут?

Освобождение освобождением, но репутация отступника к Талвеону прилипла крепко. Вряд ли старания старшин "исправить враждебное мнение" дадут быстрый результат. Хотя... кто знает?

- Пускай не многие. Я на это и не рассчитываю.

- А если переменится у герцога настроение? Очень уж он, говорят, переменчивый.

- Все может быть. Но благоприятным моментом пользоваться надо.

Ну да, ясно ведь, что удирать да по каким-нибудь диким местам прятаться не будет Талвеон. Не из-за нелюбви к этим местам, а потому, что работать хочет для людей.

- А вы, господин Лорк - вас же братом Лорком уже не назовешь, - чтобы перевести разговор с себя на другого, обратился к молодому человеку Талвеон, - что теперь делать собираетесь?

Лорк раскрошил в пальцах кусочек печенья, нахмурился:

- Из братства я еще не вышел официально, но выйду. Отец Скейс, конечно, хорошо ко мне относится, но... просто не могу больше такие взгляды разделять.

Талвеон смотрел на Лорка прямо и открыто, не отказывался от своей ответственности - от ответственности за перемену чужих взглядов. Если и не полной - ведь ни люди, ни их взгляды никогда не меняются под влиянием одних лишь внешних причин - то все же значительной.

- Я бы хотел в ученую общину поступить, - сказал Лорк. - Найду какую-нибудь работу, которая средства к существованию даст, и одновременно учиться буду. И обязательно на ваши лекции приду. Вот, возьмите, - он протянул Талвеону листы рукописи, которые немногим ранее вернула ему Ярла, рассудив, что теперь они такой опасности уже не представляют. - Мне и хотелось бы оставить их у себя, но ваши они.

- Ты их не уничтожил, сохранил? - улыбнулся Талвеон. - Спасибо. Оставь у себя, я буду рад... Я помню все, что там написано, это ведь выдержки из моих сочинений. Да, - после недолгой паузы продолжил ученый, - я должен кое-что сказать тебе, Лорк, не много, но, думаю, это будет для тебя важно. Имя твоей матери было Изэль Иллин, а отца Вейл Радвер. Они полюбили друг друга, но не поженились, Вейл был не лореттец, он приехал сюда учиться. Но семейные дела принудили его вернуться на родину, и больше он здесь не появился. Если такую любовь считать грехом, что само по себе весьма спорно - это единственный "грех" твоих родителей.

- Изэль Иллин и Вейл Радвер, - повторил Лорк. - Да, это для меня важно. Но откуда...

На губах Талвеона опять появилась улыбка.

- Мне сказал друг. Ему много лет, он многое знает и помнит, много где бывал.

Ярла и Лорк одновременно повернулись к окну, но все что успели заметить - радужный росчерк стрекозиных крыльев в небе.

Что ж... может, и не много у Талвеона друзей, но те, что есть, его не оставляют. Не удивительно, если и прирученная тюремная мышь за ним следом пошла и теперь в новом его жилище обитает.

- Все-таки на месте вас обоих я бы не стала оставаться в Лоретте, - сделала еще одну попытку отговорить Талвеона и Лорка Ярла. - Не стала бы снова совать руку в волчью пасть. - Это замечание относилось в большей степени к ученому. - Вы не думаете, что после первой же вашей лекции...

- Мало в чем можно быть уверенным, - мягко перебил ее Талвеон. - Но я попытаюсь.

- Надо, надо пытаться! - с неожиданным жаром воскликнул Лорк. - Мне пришло в голову - вдруг не только наши плохие чувства превращаются в тени, вдруг может воплотиться все страшное и ужасное, что мы воображаем себе? И мир Левого Берега, которого никогда не существовало, станет самым настоящим из-за того, что многие в него верят? Я надеюсь, что еще не стал, но... Надо, чтобы люди перестали такое воображать.

- Ну, если так, воплотится и мир Правого Берега, - сказала Ярла. Но, вспомнив проповедь Воллета, в которой он обещал лореттцам страшные муки, но о красоте и доброте правобережного мира не промолвил ни слова, добавила: - а может, и нет.

- Нужно попытаться объяснить, что мир не разделен, не враждебен людям... - прдолжал Лорк.

Талвеон улыбнулся этому повторению своих мыслей. Молодой человек, заметив его улыбку, осмелился произнести то, что давно было у него на уме:

- Я хотел бы не просто слушать ваши лекции, а стать вашим учеником, мастер Талвеон.

- Я благодарен тебе за это. Не знаю, достоин ли быть учителем, но постараюсь хотя бы ответить на некоторые вопросы - насколько сам знаю ответы на них. И постараюсь... научить тебя учиться самому.

- Да, да, - закивал Лорк, - это самое главное. Не подумайте, что меня только всякие тайны интересуют...

Тут уж Талвеон смеха не сдержал, и Ярла тоже. А спустя немного и Лорк вместе с ними рассмеялся - понял, что по-детски прозвучали его слова.

- Не забудьте, мастер Талвеон, ему хорошенько объяснить, чтобы людей и мир переделывать не торопился, - сказала Ярла.

- Это в первую очередь, - поддержал ее шутку ученый. - Ну а у вас, госпожа Бирг, какие на будущее планы?

- Да вы ведь знаете. Убивать тварей, какие же еще.

- Ты вернешься в Фейрен? - задал вопрос Лорк.

- Конечно, там мой дом. Я и так порядочно времени в разъездах провожу, так что возвращаться всегда приятно. Да и отец скоро приехать должен, давно не виделись мы с ним. Поживем хоть немного как одна семья.

Говоря это, Ярла внимательно смотрела в окно. Талвеон и Лорк, проследив за ее взглядом, увидели, как по улице перед харчевней расхаживает какая-то рыжая девчонка с котомкой за плечами. Лорк полюбопытствовал:

- Это что, знакомая твоя?

- Сестра. - Не давая собеседникам времени удивиться, Ярла добавила: - Названная. Несладко ей здесь живется, не как дома. Поедет со мной домой.

- Она, вон, уже и вещички собрала.

- Вчера еще. Пошла за нами, думает, не вижу я...

- Что, боится, ты без нее уедешь?

- Не-а, знает, что не уеду. Да совсем не хочет в этом "Золотом карасе" оставаться, где она прислугой. Все спрашивает меня, как это - под парусом идти. У реки живет, а на лодке никогда не плавала. Ну, сегодня вечером узнает, как.. - Ярла высунулась из окна, позвала: - Саулина! Иди к нам!

Девушка помедлила в нерешительности, а потом направилась к дверям харчевни.

- А что если в Лоретте другой ларв появится? - спросил Ярлу Лорк.

- Ну, тогда ждите меня.

Но когда вечером Ярла и Саулина садились в фелуку, предчувствие подсказывало видунье, что следующий ее приезд в Лоретт будет не ради охоты, а чтобы повидать друзей.

1

Content

J.M. Убийца теней