«Поляна» № 2 (4), май 2013

Независимый литературно-художественный журнал

Главный редактор

Олег СОЛДАТОВ, olegs@rusedit.com

Редакционная коллегия

Александр ГРИНЧЕНКО,

Андрей КОЗЛОВ,

Нана ЧАТЫНЯН

Редакционный совет

Борис ИЛЮХИН,

Татьяна КАЙСАРОВА,

Сергей МАГОМЕТ,

Михаил САДОВСКИЙ,

Игорь ХАРИЧЕВ

Дизайнер Елена КОЗЛОВА

Корректор Мария ВЯЗИГИНА

Технический редактор Наталья ТИМЧЕНКО

Менеджер по подписке Ольга САВИЦКАЯ, itj@mail.ru

Индекс по каталогу Агентства «Роспечать» — 84959

Михаил Садовский

Пушкин и Моцарт

Ко дню рождения Александра Сергеевича Пушкина

Родился мальчик,

И никто не знал,

Какую жизнь

Ему судьба готовит.

Он рос, взрослел,

Мужал… Никто не знал:

Какую смерть

Ему судьба готовит.

Родился мальчик —

Гений и поэт,

Таким и жизни нет,

И смерти нет.

* * *

Ни о чём я не жалею,

Ничего я не верну,

На Пречистенку к музею

Возвращаюсь в тишину.

Где натёртым половицам

Нет ни отдыха, ни сна,

Свет полуночный струится

Через штору из окна.

Одержимо по паркету

Незамеченным скользить

До витрины, чтоб поэту

Нежный локон возвратить.

Пусть его покрутит снова,

Помотает головой

И пока подыщет слово,

Нарисует профиль свой,

Чью-то женскую головку,

Ножку, всадника с копьём,

Оживёт легко и ловко

Мир любимый под пером…

Отчего ж, кому в угоду

Оторвался он от дел?

Отчего ж свою свободу

Он в себе не разглядел?

И под русским небосводом

Снова правит бал чужак…

Год за годом, год за годом

Не проходит боль никак…

* * *

То ли годы наши посерели,

Но века не поворотишь вспять…

Что-то не видать вокруг Сальери,

Что ж напрасно Моцарта искать?!

Стало в мире будто в магазине —

Ценники развешаны на всём,

Время во всемирной паутине,

Апокалипсис ворвался в дом…

И пугают снова нас.

Да, ладно…

Мы опять проскочим… ничего…

Хлопаю в ладоши не таланту,

А тому, кто не убил его.

* * *

Моцарт в братской могиле

Похоронен давно.

Где то место, забыли,

С кем лежит заодно…

Но не бейтесь в обиде,

Не кляните людей,

Так Всевышний увидел —

Будет память целей.

Под мерцающим сводом

Со звездой на челе…

С человеческим родом

В колыбели-земле.

Сергей Магомет

Тайное братство счастливцев

Глава первая

Черная свадьба и волжские струи

В чудесном светлом доме все было готово к блестящей свадьбе, но вместо свадьбы состоялись мрачные поминки. Невеста в черном — черная фата, черное платье, черные цветы. На ошеломляюще прекрасном лице замкнутая бесстрастность. Столы ломились от изобилия, но растерянные гости, едва опрокинув по рюмке-другой, вяло ковыряли вилками в тарелках.

В тягостной тишине звучал один-единственный голос. Несоразмерно громкий, но в то же время как бы придушенный, ларингитно-гундосый. Бубу-бу.

Голос принадлежал другу жениха. Блекло-рыжеватый, зеленоглазенький такой приятель, в кургузом костюме, с траурной креповой повязкой на рукаве. По фамилии Канцеляров. Подробно, и даже с увлечением, повествовал об обстоятельствах произошедшего.

Три дня назад жених вдруг предложил отправиться на зимнюю рыбалку. Вроде как устроить «мальчишник». Вдвоем. И без пафоса, и даже романтично. Подышать свежим воздухом, выпить-закусить на просторе. Экипироваться по всей форме. Такое, мол, последнее желание. Шутейное, но, как оказалось, с мистической подоплекой.

Самое начало ноября, как раз ударил отличный мороз, только что стал первый лед.

Договорились встретиться на платформе, недалеко от берега малой Волги. Однако, сойдя с электрички, Канцеляров обнаружил, что платформа пуста. Только на атласно блестящем сугробе выведена прутиком надпись: «ДОГОНЯЙ!». Очевидно, приехав более ранней электричкой и будучи человеком импульсивно-порывистым, друг не выдержал и поспешил к реке.

Канцеляров вздохнул, взвалил на плечо объемистый рыбацкий ящик, взял под мышку пешню и погреб по следам, которые потянулись прямо по снежной целине, через поле и рощицу — к прибрежным кустам.

Рыбацкую амуницию и снасти Канцеляров одолжил у дядьки и теперь, обливаясь потом, натужно пыхтел в огромных дядькиных валенках с натянутыми на них мощными калошами и клял себя за то, что ввязался в это мероприятие.

Между тем денек, как говорится, выдался доселе невиданный. Солнце сияло и слепило. Небо синее-пресинее. Вокруг торжественная утренняя тишина и абсолютный покой. Ни ворон, ни зайцев, ни рыбаков. Великолепие и красота. Классическое джек-лондоновское белое безмолвие.

Канцеляров невольно проникся величием окружающего пространства и даже ощутил растущий душевный подъем, трепет, взирая на сей неподражаемый храм природы.

Вот, неуклонно двигаясь по следам, Канцеляров пересек разноцветно переливавшееся на солнце снежное поле. Продрался сквозь рощицу и кусты с ветками жесткими, как стальная проволока. Сквозь прибрежный камыш. Прошел еще немного и остановился, чтобы перевести дыхание… И едва не задохнулся от нахлынувшей первозданной радости, один на один с распахнутым перед ним волжским простором. Представил, как сейчас продолбит луночку, запустит лесочку и — вытащит чудесного серебряного с алыми плавниками подъязка.

Несомненно один из лучших моментов в человеческой жизни!

Перед Канцеляровым лежала идеальная сверкающая плоскость. Вперед тянулся лишь тот самый единственный след, по которому он шел от станции. И нигде впереди — на всей этой насквозь просматривавшейся плоскости во все стороны на многие сотни метров — ни единой человеческой фигурки или черной точки. Тихо. Торжественно. И — совершенно пусто.

Только теперь он сообразил, в чем дело. Следы вели лишь в одном направлении. И обратно не возвращались. Вокруг все сверкало, сияло и слепило. Даже полыньи не рассмотреть.

Тихо-тихо, осторожно-осторожно, Канцеляров в ужасе попятился назад к берегу, в тяжелых дядькиных валенках с калошами, всем телом ощущая, как под ним вибрирует и качается вся эта тонкая плоскость перволедья, как под ней, уносясь в ледяную бездонность, кружат и бурлят сильные волжские струи.

Что он мог предпринять?

Отправился в Москву и, не заходя домой, со всем дядькиным барахлом, явился в милицию и рассказал о случившемся. О трагедии, произошедшей как раз накануне свадьбы.

В милиции его взяли в оборот два дознавателя. Один, конечно, злой, а другой добрый. Злой объявил Канцелярову, что теперь на нем повисло тягчайшее подозрение в убийстве собственного друга, и если Канцеляров не хочет, чтобы его арестовали и бросили в камеру с подонками, он должен немедленно расколоться. Впрочем, другой, добрый дознаватель, сам рыболовспортсмен, кивал, что таких случаев сколько угодно, чтобы впредь Канцеляров не ходил на рыбалку с такими сумасшедшими дилетантами-друзьями, а выжидал, пока лед не станет покрепче. Бу-бу-бу, жалобно гундосил Канцеляров. В конце концов его отпустили домой. Под подписку о невыезде. Хотя он и сам, понятно, никуда выезжать-то и не собирался…

И так, наверное, уж в пятнадцатый раз, с искренней, даже наивной добросовестностью, Канцеляров снова и снова пересказывал гостям этот жуткий случай. Заикался, бормотал. Пытался объяснить «трагикомизм». Мол, никакие они с другом не были такие уж завзятые рыбаки. А вроде как давно планировали провести эдакий чистый эксперимент — определить, кто из двоих ближе к «эпицентру счастья в силовых полях удачи»… Так, чепуха. Хотя… Все дело в том, что… была у его друга одна любимая идея, своего рода фантазия-гипотеза, о которой он, Канцеляров, узнал уже после всего случившегося, из обнаруженных в столе утопленника каких-то подозрительных записок. Так сказать «теория и практика». А ведь, казалось бы, какие там эксперименты — когда у одного — такая любовь, свадьба, перспективы блаженства, а у другого, кроме умственно отсталой соседки, — ни шиша, буквально.

Похоже, после всего случившегося сам бедняга Канцеляров сделался неадекватен, заговаривался. Эксперименты экспериментами, а только вот, оказывается, как оно теперь все печально обернулось. Это страшное слово — лед…

Лицо красавицы-невесты в черной фате становилось все бледнее, все бесстрастнее. Она не отрываясь смотрела на траурную повязку на рукаве экзальтированного Канцелярова. Пока вдруг не повалилась со стула набок, в глубоком обмороке, потянула за собой хрусталь, цветы, икру, холодные и горячие закуски, коньяки и вина.

Две недели ничего не происходило, но потом Елена Белозерова, так звали невесту утопшего, неожиданно позвонила Канцелярову на службу.

Канцеляров несказанно изумился, что она вот так взяла — и позвонила. Елена же Белозерова решительно поинтересовалась, не ослышалась ли она, когда на поминках Канцеляров упоминал о каких-то записках. Он подтвердил.

— Почему вы их сразу не отнесли в милицию?

— Я бы отнес, — смущаясь и горячась, загундосил Канцеляров, — и это для меня было бы очень даже хорошо… Конечно! Даже выгодно! В смысле алиби…

На нем ведь как бы до сих пор висит это неприятное подозрение. А если бы он отнес, мгновенно бы оправдался. Однако… даже себе в ущерб не отнес. О, если бы в милиции прочли эти записки! Хоть он, Канцеляров, и выведен в них, как бы это сказать, в несколько нелепом, комичном виде, даже самый злой дознаватель снял бы с него все подозрения…

— Почему же не отнесли?

Канцеляров засопел. Уж и сам не рад, что проговорился тогда об этих чертовых записках.

— Да что за записки?!

С большим трудом Елена Белозерова вытянула из него, что в записках, вроде дневника, содержатся вещи очень странные. Много всякой конфузной чепухи о нем, о Канцелярове. Но главное, на его взгляд, вещи, никак не предназначенные для посторонних глаз, по причине интимного характера в отношении известной персоны. Он, конечно же, намекал на саму Елену, ее отношения с утопленником.

Елена Белозерова приказала, чтобы немедленно, сегодня же Канцеляров доставил ей эти дневники.

— Вы хотите возразить?

— Ни в коем случае! — воскликнул Канцеляров. — Немедленно доставлю!

Темным ноябрьским вечером в прекрасном светлом доме пахло клубникой. В камине славно пылали березовые поленья. Канцеляров скромно сидел на пухлом диване с бокалом дорогого виски, даже не пытаясь скрыть своего восхищения, неотрывно следил за молодой женщиной, которая нетерпеливо ходила взад вперед, крепко прижав к груди драгоценную тетрадь. Елена Белозерова молчала. Она словно забыла о присутствии Канцелярова. Канцеляров проглотил виски и молча попятился к двери.

— Да! — рассеянно воскликнула Елена, направляясь следом за ним, но не делая ни малейшего движения его задержать. — Большое спасибо. И… прощайте!

Канцеляров вышел на улицу, посмотрел в морозное звездное небо и представил себе, как молодая женщина садится у камина и начинает жадно читать принесенную им тетрадь.

Глава вторая

Как выглядит человек, когда он не смотрит в зеркало

«…Звезда моя неожиданно открылась и просияла в самой середине лета **99 года.

Должно быть, какие-нибудь полоумные отшельники-астрономы, запертые в секретных обсерваториях, тут же бросились исчислять ее координаты и всяческие параметры. Чудаки, откуда им было знать: никакие вымученные формулы не помогут вызнать ее сокровенную тайну!

Но известна ли она мне самому?

Начало всему было положено мной в сумбуре редкостного умственного возбуждения, хмельного упоения и, пожалуй, частичного ослепления, а потому не поддается математически строгому анализу и объяснению. Тут ведь все дело в ароматах, эффектах осязания, цвета, полутонах, мельчайших подробностях. Особого рода отношения между особенными людьми.

А до чего приятно было наконец сказать себе однажды о чем-нибудь с абсолютной определенностью: не знаю как, не знаю почему, но это действует, действует!..

Но история не закончена и, кажется, еще может иметь самые серьезные последствия.

Господи Боже ты мой, для чего я затеял эти записки?

Может быть, хочу предостеречь наивных и самообольщающихся? Кто меня послушает, эх!

Может быть, хочу рассказать обо всем, чтобы каждый, кому дорога истина-справедливость, увидел опасность этого заманчивого соучастия, когда он добровольно причащается тайне, за вечное сокрытие которой кое-кто не пожалел бы, я знаю, всего золота мира? Ничего подобного. Причина гораздо проще… Меня переполняют необыкновенные чувства. Я не понимаю себя и не понимаю того, что здесь происходит.

Я хочу взглянуть на себя со стороны.

В конце июня с его обжигающими полуднями и черными бархатными ночами, в один из воскресных вечеров я мчался по глубочайшим туннелям метрополитена по направлению к центру Москвы.

Весело мелькали станции. Двери распахивались в благородное пространство гранита, никеля и бронзы, оттуда веяло свежей прохладой, напоминающей струение чистого кислорода. Уж не подкачивали ли его специально в вентиляцию?.. Но еще прелестнее был ощущавшийся повсюду почти зримый алеющий клубничный аромат! Он растекался от транспортируемых дачниками плетеных коробов и корзин, которые были по-бедуински укутаны белыми марлями с проступавшими на них пятнами липкого, густого сока от поздних и оттого особенно пахучих, мясисто-сахарных ягод.

Закинув ногу на ногу, я сидел в полупустом вагоне, отделанным новеньким, нежным, голубым пластиком, на стерильно-чистом ореховом сиденье, беспристрастно разглядывая собственное отражение в противоположном, поблескивавшим вороненым хрусталем окне с толстым дюймовым стеклом.

Никогда прежде я не бывал удовлетворен своей внешностью. Всегда вылезал какой-то изъянец, вроде нелепо топорщащейся пряди волос или чересчур острого носа. Теперь же я видел себя, словно во сне — где я был счастливым обладателем пушистых, идеально изящных усов. Как будто даже вовсе не я, а совершенно незнакомый человек с этими прекрасными русыми усами, а главное, с эдакими широко распахнутыми глазами, которые лучились необычным сиянием…

Как выглядит человек, когда он не смотрит в зеркало? А?..

В том-то и дело, что не во сне, не в мечтах, а в самой отчетливой реальности этим человеком был именно я!

И, как наглядная иллюстрация произошедшей замечательной перемены, едва я ступил на перрон, на меня налетела какая-то пожилая чета — дачники со своими ивовыми корзинами. Ни с того ни с сего забросали меня горячими восторгами и признаниями в любви. До чего, дескать, приятно на фоне всеобщего нынешнего разложения-деградации — фашиствующих молодчиков, грязных наркоманов, наглых спекулянтов, бандитов, похабных девок-проституток, — до чего ж приятно увидеть мое милое симпатичное лицо. И ведь не успокоились до тех пор, пока со слезами умиления не заставили принять в подарок объемистый короб отборнейшей клубники, чтобы я, например, угостил ею свою любимую, которая, по их глубочайшему убеждению, тоже должна быть чудо как хороша.

Моя любимая!.. А ведь и в самом деле! Я даже не думал об этом. Честное слово, даже в голову не приходило… Меня прямо-таки бросило в трепет, когда эти смешные старички в своем бесхитростном восхищении проговорили эти проникновенное слово. Любимая.

«Да ведь она действительно есть у меня! Притом она — одна из тех самых, кто..!» — едва не воскликнул я от такого мгновенного осознания, принимая короб с ягодами, теперь словно намагниченными, заряженными неким потайным смыслом.

После нескольких важнейших дневных встреч я действительно направлялся еще с одним визитом, может быть, наиважнейшим, в один совершенно особенный дом, чудесный, светлый и счастливый.

Пряничный особнячок светился окошками буквально в двух шагах от Пречистенки. И переулочек назывался подходяще — Чистый. За высокой стеной крошечный садик со всяческими сакурами. Подземный гараж с лимонно-желтым «Линкольном», кроваво-красной «Маздой» и трепетно-кремовой «Октавией». Сбоку настоящая бревенчатая конюшенка с двумя отлично выезженными каурой и мухортыми лошадками — Принцессой и Папирусом. Попозже вечером или ночью, для собственного удовольствия, можно поцокать по Пречистенке и Пироговке к Новодевичьему монастырю, или в противоположную сторону — мимо огромного, как мир, храма Христа Спасителя по Кремлевской набережной.

У крыльца мне не пришлось даже тянуть руку к звонку. Дверь плавно отворилась передо мной сама собой, едва я поставил ногу на ступеньку. На меня, еще стоящего в ночи, хлынул поток золотистого света. Елена Белозерова улыбалась мне, протягивая свою фантастическую руку, горячую и решительную.

У них, однако, все было по-простому, чудесно, немного старомодно. И люди удивительно душевные. Мамочка — профессор университета, искренняя, домашняя. Прекрасная, как дочь. Папка — бывший поэт, с влажными мечтательными глазами, помаргивавший большими ресницами, баснословно разбогатевший на женьшене. Почетный женьшеневод, председатель общества женьшеневодов и просто прекрасный человек, которого любили даже бандиты и банкиры.

Я протянул Елене короб с клубникой. Она засмеялась и, наклонившись, поцеловала меня в щеку. И я с наслаждением поцеловал ее. Вдохнул ее аромат, прижался виском к ее виску, коснулся носом уха.

Потом мы вчетвером сидели в столовой, расположенной необычно — в мансарде, — с огромными наклонными окнами, распахнутыми прямо в звездное небо. Мы говорили о том о сем, я рассказывал о замечательных людях, с которыми сегодня удалось пообщаться, мы хохотали и под массандровское белое вино пировали самой простой и божественной вкуснятиной — первыми хрусткими лисичками, которые Белозеровы собственноручно собрали накануне в окрестностях своей дальней тверской усадьбы.

Мне ужасно хотелось рассказать им о своем открытии, о том, что у каждого должна быть своя необыкновенная идея. Я даже несколько раз раскрывал рот, но спохватывался и преглупо так, с открытым ртом, замирал.

После чая с клубникой мамочка и папка отправились спать, а мы с Еленой, выключив свет, час или больше сидели тут же в столовой, как дети, шепчась, целуясь, прислушиваясь к шорохам, хотя нам никто и не думал мешать. Потом крадучись пробрались в ее спальню и как сумасшедшие первый раз полюбили друг друга на ее трогательной девичьей кроватке, вокруг которой до сих пор были разбросаны куклы и плюшевые медведи.

Она хотела, чтобы я остался на ночь, навсегда (а уж как я этого хотел!), но все-таки расстались немногим за полночь. Пусть уж все будет так душевно и старомодно. Мы договорились, что на следующий день я вернусь сюда и официально попрошу ее руки.

Я вышел из особняка и еще долго шел, шел, не помня себя, не замечая ничего вокруг. Только ощущал, как во мне все содрогается и трепещет, словно бесконечно продолжавшееся высшее любовное упоение. Вошел под гигантские затейливо украшенные лепниной арки старинной станции метро. Странно, что меня, по виду обколовшегося или укурившегося, не задержал какой-нибудь милицейский патруль по подозрению в наркомании или что-нибудь в этом роде. Впрочем, ничего странного. Это же был мой первый звездный день.

Домой ехать совершенно не хотелось. Я успевал на последнюю электричку.

Было уже Бог знает как поздно, когда я приехал к Канцелярову. Он жил у черта на рогах, в когда-то глухой подмосковной деревеньке, теперь островке прямо посреди муравейников-новостроек, в плохоньком, хотя и обширном деревенском домишке, без телефона, на четыре входа. Я обрадовался, увидев в окнах свет.

Несмотря на поздний час, у Канцелярова не спали. Я поднялся на крыльцо и стукнул в дверь. Открыла заторможенная соседка Адель, не разговорчивая до того, что казалась немой. Аделаида работала дежурной на станции метро. У нее там, поговаривали, имелась своя крохотная коптерка, где она принимала гостей-мужчин. Она и сейчас была в своей форменной одежде — красной кепочке с рельсами и шпалами на кокарде, в белом кителе. У нее была чрезвычайно вытянутая талия, эллиптические бедра, короткие ноги, лодыжки, как бутылочные горлышки, и сумасшедший гипнотический запах.

Еще через секунду выбежал сам Канцеляров в своем тесном кургузом костюме, белой сорочке с нелепо торчащими углами воротника и радужном галстуке, огромном, как гладильная доска.

— Наконец-то! — воскликнул Канцеляров, радостно приподнимаясь на носках, но не решаясь меня обнять. — Я думал, ты забыл и уже не приедешь.

Ах ты, Господи, а ведь я действительно запамятовал, что у него сегодня день рождения. Да и не знал никогда. Впрочем, конечно, не подал виду, что не знал и удивлен. Похлопал себя по карманам, выудил единственно ценное, что у меня было — элегантную серебряную зажигалку, купленную когда-то под настроение. Лаконично протянул Канцелярову.

— Подарок. Канцеляров просиял еще больше, пролепетав:

— Так ведь я не курю… Господи, я забыл, что он еще и не курит.

— Ну так будешь давать прикуривать красивым девушкам, — сказал я, подмигивая Адели. Глядя на нее, мне навязчиво лез на ум до идиотизма наивный и эмоциональный, хотя и трогательный рассказ Канцелярова. Умственно отсталая, но жадная до секса, соседка сделала его мужчиной. Он же, побывав между ее потрясающе огненными чреслами и в потрясении чувств, убежал прямо среди ночи из дома, долго бродил в близлежащей лесополосе, то и дело останавливался, расстегивал штаны, доставал член, снова и снова с восторгом рассматривал его в лунном свете, находя все признаки того, что отныне обладает членом настоящего мужчины… А произошло это, между прочим, совсем недавно, в начале лета. То есть моему восторженному другу-девственнику в этот момент было не двенадцать, не шестнадцать и даже не восемнадцать, а полных двадцать восемь лет.

— Спасибо, спасибо, друг, — бормотал счастливый Канцеляров, щелкая зажигалкой, чуть не со слезами на глазах, и, обернувшись к гостям, гордо сказал: — Он меня ужасно любит! — В приливе чувств даже поцеловал зажигалку, поместил ее во внутренний карман пиджака — поближе к сердцу, бережно прикрыл ладонью.

У меня же в глазах все еще был туман. Я разглядел каких-то его пожилых родственников, обношенных и говорливых, сидевших за столом и при моем появлении начавших, скрипя стульями, подниматься.

Я наконец обнял Канцелярова, он обнял меня. Даже лобызнул в щеку, как собака, успев обнюхать. А лобызнув, воскликнул:

— Изумительно! Вы только понюхайте, как должен пахнуть настоящий мужчина! Какая у него бесподобная пена для бритья.

— Дурак, — брякнула Адель в красном платье, — духи это. Женские.

— Да, да! — тут же подхватил Канцеляров. — От него всегда пахнет женскими духами. Ты, часом, не влюблен?.. Конечно, он влюблен! Он, между прочим, пользуется у женщин огромнейшим успехом. Я вот умею только дружить с женщинами, а он с ними…

Потом я был усажен на почетное место.

Забавно, что и тут на столе стояли грибы. Только не лисички. Огромная сковорода с аппетитной бурой жарехой. Сколько гектаров пригородного леса нужно было прочесать престарелым Канцеляровским родственникам, чтобы собрать такую уйму грибов! Странно также, что до моего прихода жареху еще не съели. Объяснилось это просто — оказывается, Канцеляров ревностно охранял грибное жаркое именно до моего прихода, так как не оставлял надежды на мое появление.

Кроме сковороды с жарехой, на столе стояли тарелки со слегка разворошенными незамысловатыми закусками — килькой, вареной колбасой, дешевым сыром и так далее. И едва початая бутылка водки.

Канцеляров обежал вокруг стола, каждому похваставшись дареной зажигалкой. Потом торжественно подлил в рюмки водки.

— Я хочу выпить за здоровье моего друга…

— Что ты болтаешь, — прервал его я, — у кого сегодня день рождения? Я предлагаю выпить за здоровье нашего именинника!

— О, он меня ужасно любит! — с еще большим умилением повторил Канцеляров и на радостях снова полез меня мокро лобызать, норовя впиться в губы. Если бы я не знал его двести лет, я бы решил, что в нем проснулся педик. Ему совершенно нельзя пить. Еще ужаснее, что, выпив, он непременно заводит песни — со своим дубовым ларингитным голосом и абсолютным отсутствием слуха.

Впрочем, я был рад, что приехал к нему. Один дома я бы не выдержал, наверное, лопнул от переполнявших меня чувств. А здесь чуть поостыл, наслушался рассуждений о направлениях в мировой политике и экономике, почерпнутых из газет, вспомнил, что вот она — реальная жизнь. Да еще телевизор работал на полную. Аделаиду подговорили тянуть именинника Канцелярова за уши, и она тянула его весьма добросовестно.

— Ай! — кричал Канцеляров. — Ай! Ай!

Когда все было подъедено-допито, празднование пришло к логичному завершению. Меня проводили за ширму и опять-таки отвели самую почетную постель — продавленную и мягкую кровать покойной бабушки. Впрочем, я бухнулся в нее, уже почти ничего не чувствуя. Еще несколько секунд лежал с открытыми глазами, слушая, как женщины гремят собираемой со стола посудой, а Канцеляров рассказывал им, какой я замечательный — необыкновенный и умный человек.

Под эти разговоры о том, какой я замечательный, я стал проваливаться в какой-то счастливый сон.

Мне показалось, что я только что закрыл глаза, что еще гремят посудой, как почувствовал, что ко мне под одеяло кто-то забрался. Это была Адель. Уже, естественно, без форменной одежды, совершенно нагая, горячая и обволакивающая, как ванна. Сначала я попытался выпихнуть ее обратно, но она шептала, что это очень плохая примета отвергать пришедшую к тебе женщину, природа накажет, да и грех. Не так уж глупо для умственно отсталой. Кроме того, в глубокой, как яма, кровати покойной бабушки, в абсолютной темноте, когда вокруг тебя обвиваются своей чрезвычайно вытянутой талией, закидывают за спину короткие ноги, хватают тебя за все места… Увы, это была неравная борьба с обжигающими чреслами.

Я проснулся только утром, как мне показалось от кукарекания. Однако, придя в себя, никаких петухов не обнаружил. Должно быть, приснились. Я лежал в бабушкиной постели один, но перины все еще были ужасно горячими, влажными и пахли лежалой соломой. Нехорошо вышло. Но, как говорится, приятственно.

Выглянув из-за ширмы, я увидел, как Канцеляров деликатно ходит на цыпочках от буфета к столу, от стола к буфету и осторожно расставляет чашки, блюдца. Режет лимон, откупоривает, зачем-то нюхает растворимый кофе. Затем усаживается на стул и замирает в ожидании, вперив взгляд в настенные часы, стрелки на которых едва подбираются к семи утра. Только когда часы протренькали, он поднялся и отправился ко мне за ширму.

— Ах, ты уж проснулся! — воскликнул он, когда я, потягиваясь, улыбнулся ему навстречу. Я вскочил и дружески потрепал его по плечу. Я чувствовал себя необычайно свежим и отлично выспавшимся. Мы сели пить кофе. Канцеляров принялся рассказывать, что ему снилось ночью. Будто бы он сидел ночью у лесного костра. Над дымящимися угольями висела баранья туша. Хорошо пропеченное мяско, хрустящая кожица, брызжущая соком. Он подползал к туше вместе с какой-то замечательной женщиной, они хватали мясо зубами и отползали. А вокруг — дикая природа, ночь, звезды. Как будто они были членами какого-то древнего племени.

— А потом вы с ней, наверное, схватились в объятиях прямо на тлеющих углях, — подхватил я. — Потом, кончая, кричали «Оле-оле!..»

— Ты как всегда угадал…

Канцеляров покраснел и принялся с преувеличенной обстоятельностью разгрызать кусок рафинада.

— А как ты думаешь, Канцеляров, — вдруг шутливо спросил я, — еще

существуют какие-нибудь тайные общества? Он наморщил лоб, серьезно обдумывая мой вопрос.

— Говорят, что сейчас вообще нет никаких тайных обществ, — сказал он, немного погодя. — И быть не может. Время неподходящее… А я думаю, что в том-то и дело, что для таких обществ самое неподходящее время — как раз самое подходящее.

Как всегда меня развеселил.

— А почему ты спросил? — спохватился он.

— Да так, что-то такое снилось, — усмехнулся я.

— Расскажи!

— Если бы я сам помнил. Что-то такое загадочное, странное. Нет, ничего не помню. — Жаль, — искренне расстроившись, вздохнул он.

— Пора на работу, — сказал я, взглянув на часы. В метро Канцеляров пытался возобновить разговор, но из-за шума поезда это было совершенно невозможно.

А немного погодя, проезжая замечательную станцию, облицованную гранитом и мрамором чувственно-розовых и интимно-смуглых тонов, разукрашенную вакхическими мозаиками, мы помахали нашей заторможенной Аделаиде, которая уже прохаживалась по перрону в своей красной форменной кепочке, с фосфорицирующим кружком-семафором в руке.

Когда мы доехали до своей станции, я сказал Канцелярову, что сегодня, пожалуй, на службу не пойду, землетрясения ведь от этого не случится, и, запрыгнув обратно в вагон поезда, покатил в противоположную сторону, оставив удивленного и огорченного приятеля на перроне.

Я намеренно не предупредил его заранее. Чтобы избежать расспросов. На сегодня у меня были совершенно другие планы.

Глава третья

Канцеляров — генератор великих идей

Самое забавное, если разобраться, если просчитать всю ассоциативную цепочку, выяснится, что именно от моего Канцелярова исходил в своем роде первотолчок, который в конце концов и привел к тому, что в моей голове оформилась эта идея — нынешнего эпохального предприятия. Причем в отличие от Канцелярова, который уверял, что якобы еще в детстве у него имелись склонности к подобным вещам, магии, сглазу и заговорам, я в жизни не помышлял ни о чем подобном.

Есть такие люди: с одной стороны, беспросветно серые, а с другой, нет-нет да удивляющие окружающих. Они имеют репутацию редкостных экспонатов. Таков был мой Канцеляров. Вроде бы нормальный, а ходит тихо-тихо. Правда, если уж выпьет, ну да, лезет с поцелуями. А вообще человек неплохой. Всех внимательнейшим образом выслушивал, особенно, если у кого какая неприятность. Поговоришь с ним, так кажется, не у тебя неприятность случилась, а у него, у Канцелярова, — так сопереживал человек. Зато уж если у тебя радость, то и радовался так, что ты невольно ловил себя на том, что, может быть, радость не твоя вовсе, а его. Преображался человек.

Невнятный, косноязычный, даже туповатенький, он давно прославился в нашей серьезной научно-исследовательской конторе «волосатой» историей. В то время, как вся контора в поте лица трудилась над разработкой и воплощением очередного сверхважного государственного заказа, молодой инженер Канцеляров, едва поступивший на службу, обратился с докладной запиской к самому директору, между прочим, академику и членкору, предлагая свою собственную «рацуху». В той части общего проекта, которая висела на нашей лаборатории и в которой крылась главная техническая закавыка, речь шла о каких-то сверхточных электронных весах. Так вот, Канцеляров предложил собственную, оригинальную конструкцию таких весов, в которых предлагал использовать в качестве главного элемента и материала — чувствительной пружинки — некий «волосок». Причем к своей записке Канцеляров присовокупил целый каталог-спецификацию, в котором отдельно исследовал и сопоставлял соответствующие сравнительные характеристики волосяной растительности у различных существ и человека, в различных частях тела и т. д. В скрупулезных, всесторонне обоснованных расчетах, сделанных не на компьютере, а всего лишь при помощи допотопной логарифмической линейки, доказывал, что наилучший «волосок» произрастает не где-нибудь, а именно на женском лоне. Якобы материал такого волоса имеет все необходимые свойства: плотность, упругость, маслянистость, кучерявость, шелковистость, скручиваемость, эластичность. Более того, предлагал использовать им самим добытый «материал». Самое удивительное, что старый академик жутко загорелся этой идеей, тут же засадил молодого специалиста за опыты, снабдил средствами и оборудованием, убеждал даже писать диссертацию «по теме». Однако Канцеляров так ничего и не написал. Может быть, он и написал бы, но очень скоро старый академик заболел, отправился на лечение и к нам так больше и не вернулся. Достоверных сведений о нем не было, но по слухам членкор тронулся рассудком — и все из-за этой «волосатой» истории.

А Канцеляров вновь превратился в незаметного человечка.

С тех пор минуло несколько лет. В виду известных социально-общественных причин и катаклизмов наша контора ужасно захирела. Плохо то, что захирение это происходило в целом как-то исподволь и постепенно, и относительно наших экономических перспектив мы оказались введены в заблуждение. А когда спохватились было поздно. Что касается меня, то сначала-то я очень даже неплохо жил. Даже прекрасно. Размеренно, сексуально— и интеллектуально-содержательно. Как-то раз чуть было даже не женился и сам не принялся за серьезную научную работу. Затем сплошь пошли смутные времена да кризисы. То ждали, что нас вот-вот упразднят-разгонят, то надеялись на какие-то благоприятные перемены. Так что и сами не заметили, как по уши увязли во всей этой «херомантии». Зарплату не выплачивали месяцами. Большинство народу разбежалось искать лучшей доли, даже пенсионеры. Вот американцы проводили исследования и выяснили, что лишь у 3 % людей имеется склонность, задатки к бизнесу. Но у нас-то, кажется, все наоборот, — 97 % с этими задатками. Кто подался в бизнесмены, кто в политику, кто в казаки, и — благополучно вошли в новый исторический отрезок. Остались, можно сказать, единицы. Статистические, классические 3 %. Самые никчемные, безынициативные. Фатально дебильно дефективные. Вроде нас с Канцеляровым. Последний все теребил, дознавался у меня, не намерен ли, может, и я искать какую-то работу, не брошу ли его, сироту, хиреть в жалком одиночестве.

Скажу честно, я находился в какой-то спячке, сам не понимал, что со мной происходит. Кажется, абсолютно отвык от какой-либо деятельности, реального дела. То есть абсолютно ничего не делал… Что такое, абсолютно никаких мыслей в голове! Хоть ты тресни. Бездельник и сибарит. Но на женщин по-прежнему засматривался. Правда, мечты о любви задвинул подале. Да и женщины с некоторых пор стали попадаться весьма проблемные. По большей части нигилистки, политессы, действительные или мнимые лесбиянки, законспирированные или откровенные проститутки. Некоторое время пытался ухаживать за великолепной бизнес-леди, натерпелся унижений. Ругались-собачились. Она меня классифицировала как инфантильного маргинала, захребетника, который, как и подавляющее большинство мужчин, остановился в развитии в пятилетнем возрасте. Я в отместку обзывал ее стервой-феминисткой и т. п., у которой климакс наступил, должно быть, еще в детском саду. Она язвила, что лучше уж иметь секс со своим пуделем, чем со мной. Я отвечал, что уж и я лучше буду иметь секс с ее пуделем, чем с ней. В общем, отшила. Это и понятно. Убожество страшное. Я то есть. Обнищал до невероятности, отощал, обносился, зачухался. Родственникам на глаза не показывался, со всеми прервал отношения. Да и на меня косились: боялись, что я взаймы просить стану, а им придется отказывать. Считали меня абсолютно неприспособленным — не то чтобы не способным что-нибудь выгодно перепродать, — хотя бы за копейку сбыть что-нибудь из старого барахла. Что и говорить — докатился до полного краха. И это в 29 лет! Вот ужас! Действительно страшно. И мысли в голову приходили, что вот так, возможно, в один прекрасный день просто помру с голоду. 29 — какое-то неприятно черное число. Чорное-чорное. Вот 30 — гораздо лучше, спокойное, почти розовое… Неужели я не из тех нормальных людей, которых жизнь когда-нибудь заставит крутиться?

Впрочем, если уж совсем по правде… разве и я не предпринимал попыток подработать? Пытался. Только вот не платили нигде. Как сговорились, мерзавцы.

Канцеляров, пожалуй, пребывал еще в более прискорбном материальном положении, чем я. Хорошо еще, что родственники, держащие его за дурачка убогого, кое-как подкармливали. Подозреваю, он даже в тайне бутылки собирал. Впрочем, в отличие от меня, он-то хотя бы производил впечатления активного индивидуума. Видно, у него снова началась активная полоса. Не только аккуратно ходил на работу, сам искал себе задания у начальства, сосредоточенно производил какие-то расчеты, просматривал старую техдокументацию, но параллельно «генерировал идеи», горячо твердя, что за новыми идеями будущее, — искал способы обогащения и процветания так сказать в соответствии с новыми веяниями времени. Правда, способы, на мой взгляд, все были какие-то эдакие, странные, как и сам Канцеляров.

То принимался участвовать во всевозможных бесплатных лотереях, проводившихся в рекламных целях, и меня подбивал. То рассылал сотни писем со спичечными, пивными этикетками, наклейками, вкладышами, пробками, шоколадными обертками и т. д. Объяснял, что главное — «набрать статистику». Погоди, погоди, не смейся, говорил он, созреет критическая масса, нас завалят деньгами и призами. В один прекрасный день посыпятся халявные путевки-круизы, бытовая техника, автомобили и квартиры. В более или менее «реальных» лотереях, вроде Бинго-лото, он не участвовал по причине абсолютного отсутствия денег на билеты. Зато нашел себе странное, щекочущее нервы развлечение. Не покупая билетов, время от времени нарочно отмечал накануне тиража свои номера, а затем сверял с теми, что выпали при розыгрыше. Он утверждал, что уже несколько раз «выигрывал» по нескольку сотен тысяч, а то и по миллиону долларов. Стоило купить билетик — и он бы уж был мультимиллионером. Но с ума от огорчения не сошел. А может, сошел?

Он также рассылал сотни посланий по электронной почте — различным шишкам, денежным тузам и звездам. Поздравлял их с юбилеями, выходами книг, альбомов, восшествием на престолы, избранием в президенты и т. п. Тоже «набирал статистику». Говорил, что в один прекрасный момент его оценят, протянут руку и по-товарищески озолотят. Кроме того, подавал бесконечные объявления в бесплатные рекламные газеты, предлагая различные экстравагантные услуги. Например, за небольшую плату брался консультировать всех страждущих по проблемам общественной, семейной, сексуальной жизни, а также по глобальным и частным естественнонаучным вопросам.

Однажды, впрочем, ему действительно прислали вложенную в конверт десятку после того, как он в течение полугода помещал в газетах объявление о том, что «человек, отправляющийся на тот свет» принимает заказы на передачу «просьб и сообщений». Кстати, этот единственный приславший десятку заказал Канцелярову передать привет Александру Македонскому, Ленину и Сталину, а также просьбу, состоявшую из ста семнадцати пунктов, включая новую жену и 850-летнюю продолжительность жизни. Что касается, полученной десятки, то Канцеляров сказал, что принципиально не станет тратить ее на пиво (как я предлагал), что эти счастливые деньги должны быть в обороте и положил десятку под проценты в местное отделение Сбербанка.

Впрочем, это лишь самая малая часть сгенерированных им идей. Проделывал он все это отнюдь не из желания поразвлечься, а с абсолютной серьезностью и гиперактивной самоотдачей. Развлечений как таковых у него вообще не было. За исключением одного чрезвычайно странного, свидетелем которого я стал случайно.

Однажды, сойдя с ним с электрички на Киевском вокзале, я увидел, что Канцеляров, как-то судорожно взглянув на старинные вокзальные часы, похожие на барабан со скрещенными палочками, вдруг ухватил меня за локоть и стал возбужденно просить еще немного задержаться, побыть на перроне. В этот момент как раз объявляли, что с соседнего пути отправляется поезд дальнего следования. Во-первых, чудесный аромат ветра дальних странствий. А во-вторых…

— Когда отходят поезда, — объяснил Канцеляров, — обязательно кто-нибудь опаздывает. Удивительное зрелище! Посмотришь, кому-то, более счастливому, удается догнать уходящий поезд, а кому-то, несчастливому, соответственно, нет!

Поезд у соседнего перрона лязгнул сочленениями, дернулся и пополз. В конце перрона действительно появились опаздывающие: толстая баба с двумя огромными чемоданами, дедок с рюкзаком на спине и картонным коробками в каждой руке, а также приземистый пожилой носильщик, толкавший перед собой телегу, на которой, поверх груды вещей, восседала дряхлая старушонка. Между ними развернулось своего рода соревнование. Носильщик со старушонкой на телеге естественно оказался проворнее и профессиональнее. Провожающая публика так и рассыпалась в стороны от его грозного «па-аберегись!». Он подрулил к последней двери последнего вагона и на ходу принялся забрасывать туда узлы, тюки и сумки. Старушонка, слепо вертя головой, успевала руководить с телеги. В этот момент подоспели баба с чемоданами и дедок с рюкзаком. Дедок с изумительной энергией вписался в краткий промежуток между мельканиями вещей с телеги, повис на поручне, согнувшись пополам, толкая впереди себя картонные коробки, тем самым забаррикадировал проход. Баба с чемоданами легко оттеснила и телегу, и носильщика, и старушонку, и бестолково мечась пыталась взгромоздить чемоданы поверх дедка, ползущего в вагон на четвереньках, но чемоданы, словно от резинового мяча, отскакивали от рюкзака на спине деда. В конце концов ей удалось-таки забросить один чемодан и влезть следом за дедом. Второй чемодан она выронила, а вернуться за ним не было никакой возможности, поскольку следом за ней к поручню уже прицепился носильщик, продолжавший грузить старушонкино барахло. Достойный вклад в общую сумятицу внесла также проводница, вопя и кроя благим матом всех скопом. А поезд набирал ход с висящим в хвосте, словно гроздь винограда, человеческим клубком. Телега с задыхающейся и жалобно верещащей старушонкой давно осталась позади. Едва ли не на последнем дюйме перрона соскочил с подножки носильщик, плюнул, махнул рукой и побрел назад, досадливо пнув ногой попавшийся по дороге чемодан, который выронила баба… Грустная картина.

Все это время Канцеляров, выпучив свои зеленоватенькие глазки, словно забыв обо всем на свете, следил за происходящим.

— Во как! — пробормотал он, переводя дыхание и поворачиваясь ко мне. — Во как!

Канцеляров признался, что регулярно, нарочно ходит полюбоваться на подобные случаи. Во всем происходящем его особенно интересует, каким непостижимым и неуловимым образом происходит «перераспределение энергии счастья».

— Да уж, — кивнул я, подхватив ни с того ни с сего этот разговор. — Своего рода электромагнитные силовые поля. Как будто участники гонки находятся в неких стремительных невидимых потоках удачи и неудачи, которые непредсказуемо подхватывают людей и жонглируют ими, словно ветер опавшими листьями…

— Остро подмечено! — воскликнул Канцеляров. — Просто гениальная аналогия!

— Осталось вычислить характеристики и построить генератор счастья, — усмехнулся я. — Генератор великих идей у нас уже есть, а?.. — Я похлопал Канцелярова по плечу. — Кстати, любопытно было бы вычислить, в каком именно месте этого силового поля счастья находимся мы с тобой, Канцеляров. Как думаешь?..

— Смотри! Смотри! — вдруг зашептал Канцеляров своим полупридушенным и горячим, как аравийский самум, шепотом.

Я повернул голову и почувствовал вакуумный «чмок» под ложечкой, словно меня ткнули под дых. Я увидел редкостной красоты молоденькую женщину. Такой красоты, в которой мгновенно прочитывались все ее необыкновенные достоинства и абсолютное отсутствие недостатков. Такую женщину можно увидеть даже не раз в год, не раз в три и не в пять, — а только единожды в жизни… Так я первый раз увидел Елену. Но тогда я, конечно, еще не знал, что это она.

Спокойно, ничуть не торопясь, она шла вдоль пригородной электрички, готовой к отправке, стоявшей на противоположном перроне. Мимо нее уже летели боящиеся опоздать. Затем она вошла в вагон. В ту же секунду за ней захлопнулись двери. Как будто поезд специально ее и дожидался. Если они и существовали — эти самые силовые поля счастья, — то она несомненно находилась непосредственно в эпицентре благодати.

Лишь много позже я выяснил, что, вопреки недоумению и ворчанию родителей, она обожала ездить в загородное палаццо почему-то именно на плебейской электричке.

Глава четвертая

Путешествие к центру счастья

Энергетические линии удачи, силовые поля счастья… Тут, конечно, можно было бы много чего понакрутить. Канцеляров наверняка сплел бы из этого какую-нибудь мудреную теорию. А вот воспользоваться бы, пожалуй, и не сумел.

Сам-то я что об этом думал?

Если это и безумие, то с налетом благородства. Даже поэтическая аллегория. Некая метафизическая спекуляция. При том, что я никогда не верил в чертовщину, не увлекался никакой мистикой-магией. Никогда не считал, что это имеет какой-то практический смысл, что-нибудь объясняет или на что-то влияет.

Но вот, оказывается, имеет, объясняет, влияет… Еще как влияет!

Я решил действовать немедленно. Откуда только взялась такая стопудовая уверенность. Так сказать, решил предпринять путешествие к центру счастья. Как тот средневековый искатель сокровищ или подземных вод, который бредет сосредоточенно, как сомнамбула, вытянув перед собой чувствительный прутик-рогульку.

Ну-с… Я решил начать с самого простого. Нужно отыскать этих замечательных индивидуумов, этих счастливцев, которым удается непрерывно купаться в потоках счастья и струях удачи. Пройти путями, которыми ходят они. Подышать тем же воздухом. Если нечто подобное энергетическим полям и силовым линиям счастья существует, то это, несомненно, ощущается вблизи этих людей.

Но где их искать?! Где эти здоровые и богатые? Какие они?

Сначала я ума не мог приложить, как приняться за дело.

Ах, если бы мне, скажем, посчастливилось оказаться в тот самый момент в вагоне, когда в него вошла та ослепительная молоденькая женщина! Я сразу почувствовал, что тут таится что-то архиважное.

Что ж, почему и мне не попытать этого самого счастья?

Я стал дежурить на вокзале приблизительно в то время, когда впервые увидел ее. Я заходил в последний вагон отходящей электрички и ждал, не появится ли она. Когда объявляли, что двери закрываются, я успевал выскочить из вагона на перрон, продравшись сквозь рвущихся в вагон опаздывающих, и переходил в другой поезд.

В томительном дежурстве на вокзале, наблюдая, подобно Канцелярову, как люди опаздывают или успевают на уходящие поезда, я чувствовал себя законченным идиотом. Конечно, можно было сказать, что я лишь банально выслеживал предмет своего случайного увлечения. Ведь на первый взгляд, если рассуждать более вдумчиво и логично, истинных счастливцев следовало бы искать (и, вероятно, с большей результативностью), руководствуясь иными алгоритмами.

Например, начать с тех, кому улыбнулось счастье заполучить какойнибудь громадный приз, наследство, раскопать клад. Но, во-первых, где их найдешь, этих героев рулетки и лотерей, а во-вторых, эпизодическая удача вовсе не свидетельствует о том, что человек истинный счастливец. Неизвестно, какие еще последствия. Зачастую с подобных, внешне «счастливых» событий начинаются ужасные несчастья, крушения судеб. Да и как заговоришь с человеком, выигравшим огромный куш, о его выигрыше? Это потребовало бы невероятного такта и хитрости. Спугнуть удачу так легко, а вокруг зависть, подозрительность, криминал!

Можно было бы искать тех, кому посчастливилось выжить во всяческих катастрофах. Как, к примеру, недавно сообщали о стюардессе, феноменально выжившей при падении самолета с высоты одиннадцати километров. Но разве можно назвать счастливицей эту бедную женщину, которая потеряла друзей и подруг, пережила подобный стресс, которую выковырнули из-под груды спрессованного железа, которую перекосил нервный тик и т. д. Скорее уж, будь она счастливицей, она бы вообще не оказалась в том злосчастном самолете.

Конечно, можно предположить, что существует множество различных тонких градаций и граней счастья. От хронически-беспросветного невезения до божественно королевской удачи.

Подобно шутейным градациям рыбацкого везения-невезения. Супервезение: забросил удочку, даже забыв насадить червя, — и вытащил громадную рыбину. Просто везение: забросил удочку — и натаскал на жареху. Обыкновенное невезение: забросил, клюнула — и сорвалась. И, наконец, суперневезение: пошел на рыбалку — забыл удочку, не клевало, да еще и сам утонул…

Словом, в своих продолжительных вокзальных дежурствах я волей-неволей успел немало поразмыслить о теории счастья, о счастье и счастливцах.

Я терпеливо придерживался своей «вокзальной» тактики около двух недель. Она не появлялась. Я уже готов был бросить это смехотворное вокзальное хобби. Тем более, в целях экономии денег на билет, а точнее, просто по причине их отсутствия, чтобы пройти к перронам, приходилось унизительно хитрить, проделывать гимнастический трюк, по-козлиному сигая через турникеты, пока дежурная баба отворачивалась, рискуя сломать руку или отбить копчик, а то и быть с позором задержанным вокзальной милицией, отметеленным, посаженным в «обезьянник».

Но, видно, недаром вокзалы с их зазывно уходящими вдаль параллелями железнодорожных путей, мелькающие шпалы всегда ассоциировались у людей с дальними странами, романтическими перспективами, путешествиями и, конечно, поисками счастья и лучшей доли.

Действовать, так уж действовать. Я отнюдь не собирался впадать в пустые мечтания. Поэтому, когда мне наскучило мое очередное дежурство, мне пришло в голову выбрать одного из «счастливцев» — одного из тех, кто успевал-таки в последний момент заскочить в отходящую электричку, — чтобы немного проследить за ним, незаметно понаблюдать, рассмотреть, попытаться проанализировать, действительно ли в нем есть что-то такое необычное, что несвойственно другим людям.

Только я об этом подумал, как на перроне появился подходящий тип. Зашагал прямо к двери последнего вагона, где находился я. Как раз объявили, что двери закрываются.

Все происходило, как в замедленном кино. Я напряженно следил за происходящим, словно был азартным игроком, наблюдавшим на ипподроме ответственный забег. Двери угрожающе зашипели и начали схлопываться. А этот тип и на йоту не прибавил ходу! Шагал вполне энергично, однако, подобно той классической дифференциальной черепахе, ни на дюйм не приближался к заветной цели. Я мысленно воскликнул: «Быстрее, быстрее, растяпа!» и даже чуть было не ухватился придержать дверь, чтобы он успел войти. Но решив, что это, пожалуй, нарушило бы чистоту эксперимента, воздержался.

Кончилось тем, что двери захлопнулись буквально за несколько шагов перед ним. Я в сердцах плюнул. Но в следующую секунду, неизвестно по какой причине, двери вдруг снова распахнулись, и он, весело подмигнув мне, преспокойно вошел в вагон. Я смущенно отвел взгляд в сторону. Двери захлопнулись. Но я уселся неподалеку от него и стал незаметно его рассматривать.

Это был белокурый молодой человек с открытой, эдакой простецкой матросской физиономией. Если уж они существуют, любимцы богов, то, наверное, физиономии у них именно такие.

Впрочем, физиономия физиономией, но должны же быть и какие-то более существенные признаки. Нет, ничего характерного, отличающего его от обычных людей я в нем не находил. Стандартная стрижка. Стандартная рубашка в клеточку, аккуратно отглаженные (а, скорее всего, не мнущиеся) брюки, сандалии. С такой внешностью он мог быть кем угодно: милиционером или военным в штатском, вором, мелким менеджером или клерком из конторы, врачом, учителем, журналистом и т. д.

Через пару-тройку станций он поднялся к выходу. Я последовал за ним. Абсолютно ничего выбивающегося из нормы. И все-таки я готов был поклясться: что-то было. Что-то я ощущал, стоя возле него. Мы были в тамбуре вдвоем. Поезд тормозил, когда в тамбур вошли контролеры. Здоровенные такие, агрессивно-красные бабы со своими никелированными, похожими на кастеты, компостерами. Черт, у меня ведь нет билета! — запоздало спохватился я, представив, как сейчас они привяжутся, всю душу вытрясут. Молодой человек взглянул на меня и шутливо приподнял бровь: попались, мол, приятель. Мне показалось, что вокруг нас распространяется какое-то едва заметное веселое сияние. Как бы взошло сразу множество микроскопических радуг, которые искрились и переплетались.

— Что, зайчики, натурой будем рассчитываться, а? — послышалось у нас за спиной.

Не успел я придумать ответную остроту, как бабы-контролеры, почему-то бросив нас, похихикивая, проследовали прямо в вагон, а мы вышли через распахнувшиеся двери на освещенный вечерним солнцем перрон.

— Твои знакомые? — подмигнул мне молодой человек.

— Я думал — твои… — пробормотал я.

— Значит, — усмехнулся он, — как всегда повезло.

— Ага, — кивнул я, пытаясь понять, что произошло, и все еще находясь под впечатлением от странного ощущения, вроде того распространившегося вокруг нас веселого сияния.

— Ты посмотри! — снова усмехнулся он, шагая вперед и показывая пальцем куда-то прямо перед собой, под ноги.

На перроне, несмотря на изрядный сквозняк, поднятый уносящейся прочь электричкой, как бы приклеенные, лежали несколько новеньких стодолларовых купюр. Мы машинально оглянулись вокруг, но перрон, несмотря на отнюдь не поздний час, был на удивление безлюден.

Это было уже не слабое, а совершенно отчетливое веселое сияние, к которому еще и примешивались какие-то приятные ароматы и звуки.

Странно, но сама ситуация и вид оброненных кем-то долларов показались мне не вопиющей и нелепой, а такой обыденной, естественной, словно я наблюдал подобное каждый день.

Он наклонился, спокойно поднял деньги и посмотрел на меня.

— Будем делить?.. Тебя как зовут?

— Ты нашел, — сказал я. — Я тут ни при чем.

— И верно, — согласился он, но тут же, не считая, сунул мне в руку половину денег. — Все равно. Держи, — сказал он, — на счастье.

Мне и в голову не пришло заподозрить в нем уличного афериста, да и не было тут вообще никаких афер. Я машинально шагал рядом с ним, не веря собственным ощущениям.

Так я познакомился с первым из них.

Аркашка Цветков и впрямь мог принадлежать к одной из вышеперечисленных профессий. Но в том-то и дело, что никакой определенной профессии у него, непоседливого, где-то учившегося и чему-то недоучившегося, не имелось. Потому что по натуре он был, мягко говоря, хоть и милым, но, безусловно, закоренелым шалопаем. Если не сказать раздолбаем. Зато характера самого покладистого и легкого. Скорее сообразительный, чем умный. Летал по всей Москве, а частенько и много дальше. Когда спал — непонятно. У него всего было понемногу: три жены, четыре любовницы, детишки, несколько мест работы, где он благополучно числился и даже иногда получал зарплату, музыкальные и литературные дарования, благодаря которым распевал романсы на дружеских пирушках, в клубах и ресторанах, что-то писал, иногда даже публиковал, актерствовал, появляясь в полулюбительских постановках и капустниках. При этом он вовсе не был (да и не стремился к тому) непременным центром компаний. А так — вдруг покажется, расскажет анекдотец или побасенку, пощиплет-переберет струны, изобразит что-нибудь в лицах, — и растворится во всеобщем шуме и гаме.

Но, самое главное, Аркашка Цветков постоянно находился в сгущении каких-то счастливых совпадений, которое и продуцировало замеченное мной с самого начало веселое сияние, его окружавшее. Я уже ни на йоту не сомневался, что нашел одного из тех, кого искал. Благодаря Аркашке Цветкову, на меня не только нежданно-негаданно свалились упомянутые доллары (и не только они), но на его примере я смог сделать самые неожиданные наблюдения и практические выводы, подтверждавшие многое из того, что еще недавно казалось мне туманной мистикой.

Во-первых, через него я сразу приобрел кучу новых знакомств. Причем все это были не какие-то случайные люди, а словно нарочно, как по «списку» подобранные личности, обладающие определенными качествами и, не побоюсь этого слова, принадлежностью к некоему избранному кругу.

Несколько дней я был занят составлением уже не фигурального, но вполне реального списка реальных людей, которые попадали под категорию счастливцев и с которыми я собирался свести знакомство в целях их дальнейшего изучения.

Удивительно, однако, то, что рядом с Аркашкой и я, человек по натуре не слишком общительный и деятельный, вдруг ощутил своего рода прилив вдохновения. Словом, пошло-поехало.

Я стал ездить с визитами, как какой-нибудь Чичиков, поразительно легко очаровывая моих новых знакомых, вел игривые, вокруг да около, с виду ничего не значившие, ни к чему не обязывающие разговоры. Но в отличие от Чичикова, мне достаточно было сделать один-единственный намек в определенном, интересовавшем меня направлении, как мы мгновенно понимали друг друга. Своего рода особая техника общения. Исключительно на подтексте.

Но одно меня поразило больше всего. С самого начала я заподозрил удивительную вещь.

Они не чувствовали себя одинокими, как люди обладающие особыми качествами. То есть отлично знали о существовании себе подобных! Более того, вовсе не были какими-то разрозненными счастливцами. Они были несомненно объединены! По крайней мере, знали о ближайших своих собратьях. Я лишь пунктиром, шутливо намекал о том, что мне известно, и они явственно давали понять, что игра принята, и именно от них я узнавал о новых связях, о других счастливцах. То есть наши встречи не были случайными. И после каждой новой встречи я все более явственно начинал видеть перед собой словно выплывающие из тумана контуры странного сообщества — эдакого клуба или тайного братства, сама принадлежность к которому делает каждого из них еще удачливее и сильнее.

Составился также вполне определенный тип людей, которые попадали под интересующую меня категорию. Это были самые разнообразные физиономии. Среди них отыскались и некий пожилой доктор-целитель, инженер-конструктор, музыкальный журналист, домосед-компьютерщик, администраторша популярной певицы, полковник МВД, помощница депутата, сотрудник рекламного агентства и даже практикующие супруги психиатры-психоаналитики. Через самое короткое время я успел отлично к ним присмотреться.

Упомянутый доктор-целитель Алевтин Пальцев успевал с утра, играючи, излечить толпу страждущих, а вечером закатиться в ресторан с молоденькой подружкой. Шутил-балагурил, рассказывал, что врачует, исцеляет не столько лекарствами, народными примочками и положительными энергиями, сколько исходящим от него легким ароматом коньяка, шоколада и девичьих поцелуев.

Инженер-конструктор Тривайлов, с одинаковой легкостью возводил сложные стратегические объекты, разъезжал по научным симпозиумам-конференциям, которые почему-то непременно проходили на лучших мировых курортах, а также, по его собственному выражению, преспокойно «отпиливал» от денежных сумм и бюджетов, проходящих через него, изрядные куши.

Музыкальный журналист Ксаверин не пользовался никаким особым влиянием или популярностью, за всю свою жизнь опубликовал лишь пару интервью и статеек, да и те были написаны теми, кому они были посвящены, внешне даже ужасно скучный, но был знаком абсолютно со всем бомондом, всегда был желанным гостем на всех фестивалях и тусовках.

Полковник Петрович из МВД, веселый, как все милиционеры, вечно только что прибывший с каких-то заданий, командировок, в Чечне, Бог знает, в какой глухомани и дырах, — причем отовсюду привозил массу сувениров, а также сплошные анекдоты, полные самого черного юмора, но уморительные.

Домосед-компьютерщик, гипертолстяк Варакута, все собирался написать какую-то революционную компьютерную программу, которая откроет новую эру в нашей цивилизации и т. д. На деле же сутками просиживал в Интернете, играл в игрушки, дискутировал на сетевых форумах с себе подобными, мимоходом участвовал в разнообразных виртуальных проектах, но в то же время имел несколько кредитных карточек, на которых всегда, и абсолютно законным порядком, оказывались суммы, достаточные, чтобы иметь все что нужно для жизни.

Сексапильная помощница депутата Екатерина Сергеевна Утюгова выполняла некие необременительные, однако, отнюдь не связанные с ее сексапильными талантами, поручения: позвонить тому-то, поболтать с той-то. Самые сложные из мероприятий, в которых она была задействована: коллективно-партийные выезды на рыбалочку, охоту, погонять мяч, поиграть в пейнтбол, попариться в баньке.

Супруги-психоаналитики Филиппские пользовали всех вышеперечисленных персонажей, в том числе и доктора-целителя Алевтина Пальцева.

Как ни странно, среди счастливцев не обнаружилось серьезных творческих личностей — писателей, композиторов, художников, ученых. Не было также и намека на тех, кому на первый взгляд больше других улыбнулась удача — скандальные богатеи, звезды, политики. Впрочем, это и понятно. Первые скорее добровольные каторжники, вечные мученики собственных маний, а не счастливцы. Вторые — либо у всех на виду, либо в бегах… Скорее уж, какой-нибудь бродяга или попрошайка, который только что спал в канаве, а через пять минут вдруг найдет на дороге кейс с миллионом…

В целом, все счастливцы были вполне симпатичными людьми. Хотя и это не закономерность. Скажем, крайне неприятное впечатление (чисто субъективно) на меня произвел один рекламный агент по фамилии Гречишкин. Маленький гражданин с повадками таракана. По три раза на дню находил в себе какой-нибудь смертельный недуг. То рак, то туберкулез, то инфаркт. Ипохондрик. Покупал в аптеке, а то и сам сушил летом, какие-то травы, приготовлял отвары, лечил себя, а сам был похож на высохшее растение. Не курил, не пил практически, а выглядел так, словно его каждую ночь вертели в стиральной машине. За руку не любил здороваться, чтобы чем-нибудь не заразиться. Но главной его особенностью была некая необычайная чувствительность на черные полосы и запах жареного. Про него говорили, что он не то чтобы избегал, а просто-таки улепетывал при малейших признаках опасности или неприятностей. Заблаговременно до того как рядом с кем-то из его знакомых случалось что-то нехорошее, он мгновенно рвал все связи, исчезал в поисках новых мест и знакомых. Тот еще фрукт. Но и его я успел отлично изучить.

В общем, и внешне и внутренне это могли быть совершенно разные типажи. Но каждому было присуще одно непременное качество, которое бросилось в глаза еще при первом знакомстве с Аркашкой Цветковым. Все они в своей основе были изрядные шалопаи. Занимались исключительно тем, что им было свойственно, к чему лежала душа. А обстоятельства к тому всегда складывались самые благоприятные.

Подчас они капризничали, ныли, даже жаловались на жизнь. Все это было специфическое нытье и жалобы счастливчиков — инстинктивное, лишь для виду, как обычно жалуется, ноет перед экзаменом какой-нибудь студент-отличник, которому не то чтобы неловко выделяться из общей массы, а, скорее, из кокетства.

К тому же, мои новые знакомцы-счастливцы никогда ничего не добивались тупым упорством, самоотвержением, адским трудом. По большому счету никогда не думали ни о завтрашнем дне, ни о хлебе насущном.

Казалось, существовали в каком-то особом измерении — вне реального времени с его завихрениями, кризисами и проблемами.

Таким образом каждый новый визит давал мне в руки новые нити, новую информацию к размышлению.

Теперь я ясно видел, что нахожусь внутри могущественной секретной организации — тайного братства счастливцев. Но это было совершенно особое братство. Скажем, в отличие от того, что было известно о масонах, здесь не существовало никаких обрядов или внешней помпы. Вообще никакой ритуальности. Никаких клятв, посвящений, заседаний, бдений, иерархии. Только сознание принадлежности к братству.

Скажу больше: с каждым новым визитом я видел, что веселое счастливое сияние, все гуще и независимее образовывалось-сгущалось вокруг меня самого. Нельзя было не обратить внимания, что жестокие проблемы, и в первую очередь материальные, стали стремительно отступать и рассеиваться. А доллары, валявшиеся под ногами, были в этом смысле лишь самым незначительным, хотя и забавным происшествием. Вероятно, это было неуклонным и последовательным исполнением всех желаний. Удача, счастье ощутимо становились управляемыми. Хотя формально, я не ощущал никаких таких конкретных рычагов управления. Однако я с полным на то основанием мог сделать вывод, что стремительно продвигаюсь в правильном направлении — непосредственно к центру счастья.

Впрочем, главный сюрприз ожидал меня впереди.

У меня составлялся длинный список будущих визитов. Этот удивительный список я составлял, естественно, не на бумаге, а просто в уме. И не прошло двух недель, как однажды в этом списке вспыхнуло новое имя — некая Елена Белозерова. (Она!)

Я ехал к ней, уже сознавая, что это, возможно, и есть конечная точка моего путешествия, но, конечно, и предполагать не мог, что это она, что я обнаружу ту, которая изумила меня тогда на вокзале с Канцеляровым, таким неожиданным образом.

Аркашка Цветков сообщил, что в одной приличной семье в их загородном бунгало намечается что-то вроде бала с фейерверком и прочим, соберется знакомая компания — доктор-целитель, стратегический инженер-конструктор, сексапильная помощница депутата, супруги-психоаналитики и еще толпа других достойных персонажей — и что для меня также удалось ухватить приглашение.

Мы отправились с ним на мероприятие, уже успев немного хлебнуть шампанского, взяли такси и всю дорогу распевали романсы. По этой причине я толком не рассмотрел, куда, собственно, мы движемся.

Мы вылезли у высоких, крепких ворот. За высокой кирпичной стеной раздавались веселые крики и музыка. Аркашка втянул меня в калиточку, и мы пошли через просторную лужайку, украшенную сверкающими надувными шарами и гирляндами, по мощеной дорожке — к пестрому шумному сборищу.

У меня подкосились колени, когда я увидел, что навстречу нам вышла она.

Господи, какое у нее было лицо, когда мы встретились с ней глазами!

— Вы что уже знакомы, дети мои? — расхохотался Аркашка, глядя на нас.

Должно быть, это был вполне рядовой бал. По крайней мере, я не запомнил ничего особенного. Только сумасшедшие пляски-скачки на лужайке, гуськом вокруг дома-палаццо и на ослепительно освещенной открытой веранде. Только ее смех, великолепные зубы и распахнутые глаза.

Вышел оттуда на рассвете, посреди сумасшедшего тумана. Я двигался в утреннем тумане, как сказочный ежик, изумляясь искаженным пропорциям и краскам мира. Я лишь знал, что она — первый и главнейший пункт в моем заветном списке счастливцев. Неизвестные птицы свистели-трещали так, словно горел целый лес. Я шел по странному, крутому и закругленному, как турецкая сабля, пустому асфальтовому шоссе, не понимая, кто я и где я. И вдруг вижу, как во сне, — на горке типовые новостройки-многоэтажки светятся огнями в первых лучах восходящего солнца, а под горой вроде бы знакомое селение, рыхлые частные домишки с уютными садиками и палисадниками. Свернул на заколдобленную улочку — и остановился прямо перед избушкой моего приятеля Канцелярова! Боковое окошко распахнуто, и я ввалился через него в дом.

За ширмой на кровати своей покойной бабушки крепко спал скрюченный и потный, как сурок, Канцеляров. Я растолкал его.

— Режут! — завопил он, ошалело тараща на меня косые со сна глаза. — Успокойся, Канцеляров, — сказал я, нежно погладив его по голове. — Это я.

Я, естественно, не собирался посвящать его ни в общую идею открытого мной тайного братства счастливцев, ни в подробности происходящего. Но порадовать мне его хотелось. Вот я и принялся рассказывать ему всякую чепуху — о человеческом счастье, о том, как славно и чудно мы, возможно, будем когда-нибудь жить. А он слушал меня, раскрыв рот. Млел и таял, как влюбленная девушка.

Итак, я достиг центра счастья.

Глава пятая

«Бездны Бездной»

Когда ты весь растворен в разлитом любовном елее, счастье, лобзаньях уст, трудно уследить за мельчайшими, но явными и грозными приметами-признаками подкрадывающейся большой беды. Отсюда этот нелепый, беспомощный возглас, когда однажды человек изумляется тому, как он оказался в совершенно новой для себя действительности: как же так, почему, все было так хорошо, и вдруг стало так плохо?!..

А ведь я-то — прекрасно сознавал происходящее, запомнил уколовшее нехорошее предчувствие, когда в пору нашей помолвки с Еленой Белозеровой и начавшейся подготовки к свадьбе, вдруг исчез осторожный Гречишкин. Тот самый маленький чуткий гражданин с повадками таракана.

Мало того, что провалился как сквозь землю и никто ничего о Гречишкине не слышал, в его квартире среди его же мебели жили совершенно другие люди, большая семья дизентерийно-желтых лаосцев или бирманцев, мало того, что в конторе за его столом восседала какая-то сумасшедшая омоложенная старуха с искусственным бюстом и фарфоровыми зубами, так еще и никто из наших абсолютно ничего о нем не слыхал. Что показалось мне особенно странным, никто из наших, тем не менее, внешне не высказал хотя бы удивления, даже малейшей заинтересованности по поводу моего сообщения. Однако словно невидимая судорога прошла по тайному братству. Я это явственно ощутил. Словно ветерок прошелестел: «А был ли Гречишкин? Какой такой Гречишкин? Не слышали, не знаем никакого Гречишкина!..» Очевидно лживая реакция. А главное, что за ней крылось? Плюс какая-то мистика: напрасно я рылся, перелистывал в уме список нашего тайного братства — каким-то загадочным образом маленький гражданин с повадками таракана оказался напрочь вымаран даже из моей памяти!

Потом опять стало не до того. Мы с Еленой погрузились во взаимное созерцание, многомерное общение и обладание, восхищались божественной красотой, звездными достоинствами друг друга. Это были упоительные прогулки по метафорическим виноградникам, оливковым рощам, вишневым садам и ливанским кедровникам. Яблоки, смоквы, дикий мед, сладкое вино подкрепляли наши силы. Лилии и лепестки роз украшали наше ложе.

В то же время я испытывал удовлетворение исследователя и первопроходца, который все-таки открыл главную в своей жизни, доселе никому неведомую страну и теперь в принципе мог бы успокоиться, почивать на лаврах. Я был уверен, что составил полную, ясную картину нашего необыкновенного братства.

Визиты, посещения счастливцев стали для нас привычным времяпрепровождением. Я вполне привык к тому, что самочинно осуществлял что-то вроде неуловимой координации между «братьями» и «сестрами». Подготовка к свадьбе, любовь с Еленой Белозеровой ничуть этому не мешали.

Я был увлечен идеей закончить к началу зимы так сказать полную «перерегистрацию» Т.Б.С., а затем даже организовать своего рода судьбоносный виртуальный форум для всех членов братства, чтобы на основе обновленной иерархии-структуры совместными усилиями открыть принципиально новые, еще более удивительные, глобально-всемирные перспективы.

Но что-то уже начало портиться…

Сентябрь оказался африкански жарким, — как будто лето никогда не кончится, но в октябре резко похолодало, и мокрыми хлопьями повалил снег.

Глупо связывать это с погодой, но именно теперь, когда мы погрузились в хлюпающую промозглость, я запоздало спохватился: веселое сияние, прежде так густо окружавшее меня, куда-то улетучилось… А вместо счастливого сияния вокруг меня начал обволакивать некий зловещий вакуум.

Ощущения ощущениями, но начались неприятности. Притом — по нарастающей. И самые что ни на есть конкретные. Например? Неожиданная и пренеприятная проблема: стали портиться отношения с родителями Елены. Причем на банально-пошлой почве, когда я вдруг был искусно, но весьма пристрастно допрошен в том смысле, кто я, собственно, такой, какие у меня материальные основания и т. д. Как будто обо мне резко изменили мнение или раньше я пытался ввести их в заблуждение. Как будто раньше я не был как на ладони. Однако теперь мне дали понять, чтобы я на досуге непременно поразмыслил над этими серьезными вопросами и поскорее дал вразумительный ответ… Какой ответ я мог им дать?! В лоб завести разговор о Братстве, о котором им и самим, как я предполагал, было отлично известно? Как и моей активной деятельности на данной ниве.

Слава Богу, с Еленой у нас все обстояло прекрасно. Она была мне верна. Мы оба чувствовали, что рождены исключительно друг для друга, решив, что будем вместе, что бы ни случилось.

Впрочем, с родителями более или менее утряслось. По крайней мере неприятных, если не сказать унизительных допросов больше не было. Но и прежней радушной атмосферы тоже. До нашей свадьбы оставалось каких-нибудь две недели. Я пытался сосредоточиться, понять, что происходит. Возможно, просто немножко переутомился или нервы расшалились.

Увы, сосредоточиться не удалось. Как снег на голову свалилась эта жуткая история с нехорошим письмом, которая еще больше все запутала, но, по крайней мере, показала, что нервы тут ни при чем.

Готов поклясться, что нечто подобное мне однажды снилось. Я и теперь, словно только что проснувшись, словно вспоминая тот давешний, практически пророческий сон, лежал, свернувшись клубком под одеялом, не в состоянии согреться, меня бил озноб, я чувствовал себя так, словно сплетен из ледяных прутьев.

Снилось, что я вроде бы попал в небольшой такой театр, где вот-вот должен был начаться спектакль. Пьеса имела странное название — «Нехорошее письмо».

Свет в зале уже погас. На сцене виднеются кое-какие декорации. Дверь с ободранным почтовым ящиком. За дверью задрипанная квартирка. Комнатенка с кроватью, стулом, столом. За окном сумерки, качается фонарь, метет метель, на столе неряшливые остатки утренней трапезы. Свечка.

Пауза перед спектаклем затянулась сверх меры. Зрители давно расселись, прислушиваются, присматриваются. Кажется, откуда-то из-под земли доносится моцартовский реквием. Такой приевшийся, но как всегда гениальный, донельзя суровый, как бы нагнетающий.

Вдруг в глубине зала затеялась какая-то возня. Кто-то пробирается, нарочито неловко протискивается между рядами стульев. Словно не свое место ищет, а рассеянно и устало продирается сквозь уличную толпу.

Это — Я.

Луч прожектора выхватывает меня из мрака и уже не отпускает.

Зрители(возмущенно). Безобразие! Вы мешаете! Куда лезешь! Осторожнее по ногам! Хамство какое!

(Я в пальто с комьями мокрого снега на плечах и воротнике. В одной руке дымящаяся сигарета, в другой одновременно кейс и авоська с картошкой.)

Я(флегматично). Приду домой, сварю картошечки…

Зрители. Тсс!.. Тсс!

Я. Господи, устал же, как собака.

Зрители. Вот оно, бескультурье-то!

Я. Пардон, сорри.

Зрители. Да цыц! Мать твою!

Я. А еще лучше пожарить… Только на чем жарить? Маслице-то все вышло…

(Наконец выбираюсь на сцену, останавливаюсь перед дверью, слепо тыча ключом в замок. Мое внимание привлекает почтовый ящик.)

Я. Гм, тут конвертик, письмецо! Кто теперь письма пишет?!.. (Достаю письмо, вхожу в квартиру, сажусь за стол, почему-то зажигаю свечку, кладу перед собой письмо, рассматриваю…)

Абсолютно то же самое происходило и наяву.

Что-то было, так мне сразу показалось, — что-то необычное в виде самого конверта, напоминающего отчасти какую-нибудь бесплатную рекламную рассылку. Определенно в этом чувствовалась какая-то мистификация и подвох. Мой адрес на месте, но адрес отправителя отсутствовал.

Я задумался, безуспешно стараясь отгадать, от кого могло быть это странное письмо. Затем я поднес его к свече (у нас из-за какой-то очередной апокалиптической аварии уж как сутки вырубили электричество). Посмотрел письмо на просвет. Хотя оно было совсем тоненькое, но ничего сколько-нибудь отчетливого различить не удалось. «Гм!» — все, что я мог сказать самому себе. Пощупал.

Наконец, когда решил, что достаточно раздразнил свое любопытство, разыскал ножницы и очень аккуратно надрезал конверт по самому краю. Заглянул внутрь. Там оказался сложенный пополам плотный листок — ничего больше.

Но лишь только я собрался развернуть листок, как в это самое мгновение раздался телефонный звонок. Продолжая держать письмо в руке на отлете, я взял трубку.

— Уже прочел? — загромыхал в трубке жестяной, словно искусственный голос гипертолстяка-компьютерщика Варакуты. — Сначала здравствуй, Варакута, — сказал я.

— К чертям твое здравствуй! — прокричал он нервно. — Отвечай мне сейчас же, ты письмо прочел? — Послушай, Варакута, какое тебе дело до этого письма?

— О, Господи! — заорал наш гипертолстяк, — я тебя ведь русским языком спрашиваю, ты уже успел его прочитать?

— Нет еще, не успел, — ответил я, — вот сейчас как раз держу его в руке. Но почему ты орешь, ты что, спокойно объяс…

— Уфффф!.. Благодари же Бога!!

— А что такое?

— В общем, так: если тебе не надоело жить, сейчас же припрячь это письмо куда-нибудь подальше.

— То есть?

— Да, да! И не вздумай его читать.

— Объяснишь ты мне, наконец, по-человечески, в чем дело? Варакута заперхал в трубку.

— Я бы тебе объяснил, — проворчал он, — в чем дело… Я бы тебе все по полкам разложил. Я бы тебе растолковал это, просветил так и быть… Если бы сам знал! Но ни черта, скажу я тебе, я не знаю. Одно могу сказать точно: если прочтешь письмо, это самое, на котором отпечатан твой адрес, а обратный отсутствует, можешь считать, что ты уже труп. — Что же случится?

— А что угодно. Точно сказать не могу. Могу предположить. Ты можешь, например, броситься под поезд, удавиться, отравиться, из окошка выпрыгнуть, ты ведь, кажется, как и я на семнадцатом этаже проживаешь … Да мало ли чего. Выбирай, что нравится. Это уж твое дело. Если прочтешь письмо.

— Ха! Любопытно.

— Любопытно?.. А ты знаешь, откуда я звоню?

— Понятия не имею.

— А вот чтобы имел, я тебе скажу. Из морга я звоню. Из морга. Я невольно вздрогнул.

— Полчаса назад, — продолжал Варакута, — сюда привезли чету наших психоаналитиков Филиппских. Наелись яду. Они, между прочим, тоже получили письмо. Прочитали, поджарили на ужин яичницу с беконом, откупорили по бутылочке прекрасного пражского пива, но ни есть, ни пить не стали… А вместо этого — наелись крысиного яду! — Не может быть!

— Нет, честное слово. Так бутылки и стоят откупоренные, а пиво уж выдохлось… Даже по глотку не выпили. — Ты что, дурака валяешь?

— Ты отравление Филиппских имеешь в виду? Так я тоже сначала сказал — не может быть. Да только они здесь не одни лежат. Да. Здесь еще кое-кто лежит. Тривайлов здесь лежит. А еще Пальцев Алевтин. — Ты с ума сошел!

— Нет, еще не сошел. Но сойти, однако, можно. Тривайлов разворотил себе грудную клетку картечью из любимого охотничьего ружья. Вышел во двор, влепил из одного ствола в скамейку, как бы для пробы, а из другого ствола — уж в себя. А доктор-целитель Пальцев ухитрился удавиться на подтяжках. Помнишь, у него были такие — с ромбиками? Я помнил. И у меня в голове сразу возник образ нашего Алевтина Пальцева, который прикручивает подтяжки с ромбиками к потолочному крюку.

— А ты получил такое письмо? — спросил я Варакуту, начиная что-то понимать.

— А как же. Вот оно, проклятое, лежит в кармане, давит на сердце.

Немного занемевшими руками я сунул конверт с письмом в пухлый телефонный справочник. Промелькнули у меня, конечно, кое-какие догадки, но от них мне еще больше сделалось не по себе.

— Такое дрянное письмецо, — верещал тем временем Варакута, по своему обыкновению перетасовывая попадающиеся на язык эпитеты, — дрянцо такое, говеная просто-таки раздрянь, что и дряннее придумать нельзя. Хоть не верующий, а перекрещусь. Тьфу ты! Чтоб тебя, поганая бумажка, обратно черт забрал! Вот ведь чума какая!

— Но что в этом письме? — проговорил я, скорее размышляя, чем спрашивая.

— Чего проще, возьми — и прочти! — фыркал Варакута. — Вот я возьму и прочту! Я ведь без предрассудков. У меня пять высших образований. Я на семи языках объясняюсь. А потом, глядишь, хватятся: Варакута! Где Варакута? Нет Варакуты. Детки спросят: где наш толстый папочка, еще с утра сидел за компьютером? Нетути папочки. Знакомые-приятели, может, перемигнутся: был тут у нас один такой, Варакута по фамилии, кажись. А где ж он? Эй, не видал кто, Варакуты? Нет, никто не видал. Да он ведь, кажись, того…

— Что же делать? — спросил я. — В смысле вообще.

— Можно заявить, — предложил Варакута.

— А что, — подхватил я эту мысль, которая мне тогда показалась вполне разумной, — сейчас же надо заявить. Нельзя же, в самом деле, чтобы людей так повально гробили и мочили. Прямо на Петровку… Или вот! Да! Надо нашего Петровича привлечь! — Только, — напомнил Варакута, — уж больно дельце поганенькое.

— Тем более. Не сидеть же сложа руки… Кстати, а что там в уголовном розыске? Они ведь прочли или прочитают эти письма, проведя обыск в квартирах.

— Пока что не прочитают, — снизил голос Варакута. — Письма-то все у меня. Здесь. Петрович, кстати, и доставил.

— И что теперь?

— А ничего. На этом наш разговор закончился. Я подошел к окну и взглянул на нашу неосвещенную улицу, которая казалось теперь какой-то черной пропастью, на дне которой изредка проползали светлячки-автомобили. Метель улеглась. Комочек луны, похожий на сгусток плесени, едва просматривался в густых тучах, черных даже для черной зимней ночи.

Потом я лег спать. И опять стало сниться, что я попал в какой-то темный театр…

Меня разбудили осторожные, коротко-дергающие, словно слабые удары током, звоночки в дверь. Был третий час ночи. Я снова зажег свечку, накинул халат, босиком, на цыпочках прошел к двери. Открыв, увидел на пороге Аркашку Цветкова, сильно припорошенного снегом. С ним явились еще гости. Полковник Петрович, помощница депутата Екатерина Сергеевна Утюгова и музыкальный журналист Ксаверин. Я ввел их в квартиру, помог раздеться, неловко перепрыгивая босыми ногами по осыпавшимся с вошедших ледяным комочкам снега.

Вся компания прошла в комнату и расселась кто где. Я их ни о чем не спрашивал. Сел к себе на диван, шаря под ним ногами в поисках шлепанцев.

Полковник Петрович неторопливо извлек из внутреннего кармана несколько конвертов и тяжелой лапой хлопнул их на стол так, что в чайной чашке звякнула ложечка.

— Извольте! Вот! Только тут до меня дошло.

— А… где Варакута?

Они молчали. Аркашка Цветков подошел к окну и, глянув вниз, пробормотал:

— А у него тоже семнадцатый. Взял, понимаешь, компьютер под мышку, открыл окошко — и вместе с компьютером — у-ух!..

Потом все снова замолчали и смотрели на меня. Я встал и, достав из телефонного справочника письмо, адресованное мне, положил к остальным, неловко прибавив:

— Извольте…

Теперь мы все смотрели на горку конвертов-близнецов. У полковника Петровича подергивался правый глаз и левый угол рта. Екатерина Сергеевна Утюгова неадекватно улыбалась. Музыкальный журналист Ксаверин насвистывал что-то похоронное. Даже Аркашка Цветков, сам не свой, покачивал головой и глупо таращился. Что и говорить — картина.

— Может, чаю? — предложил я.

— Я бы водки выпил, — сказал полковник Петрович.

— Я бы тоже выпила, — чирикнула сексапильная помощница Екатерина Сергеевна Утюгова. — Водки.

— А она у тебя есть, водка-то? — брякнул мне Ксаверин.

— Найдется, — почему-то ответил за меня Аркашка Цветков. Проворно подошел к холодильнику и действительно вытащил бутылку водки. Я про нее и забыл. Выпили без удовольствия. Но с облегчением. Я поморщился. Ксаверин крякнул.

— Раз и квас, — сказал Аркашка.

— Раз и в глаз, — сказал Петрович.

— Раз и в дамки… — Екатерина Сергеевна Утюгова в черных колготках переложила одну ногу на другую, но это не вызвало у присутствующих ничего, кроме тихой грусти. Зажевали колбаской. Хмель почти мгновенно, но уж как-то очень тяжело и мутно ударил в голову. Пришлось сделать немалое усилие, чтобы повторить, а потом попытаться сосредоточиться. Голоса звучали резко, но невнятно. Про лица, освещенные колеблющимся пламенем свечи, я уж и не говорю.

— Звонит мне в субботу Тривайлов, — рассказывал Ксаверин, — затевает разговор. О том о сем. О зайцах поговорили, о женщинах. Об автомобилях и ружейной смазке. Вдруг заявляет ни с того ни с сего, мол, никчемные мы с тобой люди, Ксаверин. И сказал-то так, как мог сказать один он — без надрыва, без кокетства или рефлексии. Бог мой, говорю, Тривайлов, милый, от тебя ли слышу такие слова? Я-то ладно, может, и никчемный, а ты — на тебе ведь держится, можно сказать, половина стратегических программ! Это я пошутил, конечно. Плюс, говорю, жены, любовницы, зайцы и так далее. А он мне опять: никчемные мы. Это, говорит, очевидно. Как отрезал. Если уж Тривайлов о чем-нибудь говорит, что это очевидно, значит, очевидно. Вы знаете. Это все знают. А уж я-то знаю наверняка.

— Ну, Тривайлов, — сказал Петрович, — человек!

— Бетон, железо и чугун, — подтвердил Аркашка Цветков.

— А что Тривайлов? — томно вздохнула Екатерина Сергеевна Утюгова. — Разве он не мужчина? Разве не был подвержен, как и все прочие, разным мужским слабостям?

— Я вам объясню, Екатерина Сергеевна, — услужливо-вежливо сказал Аркашка Цветков. — Тривайлов в самом деле был необыкновенный человек. От макушки до пят как из цельного куска гранита. Человек абсолютной непоколебимости. Не то, что мы, грешные. Жил, словно весь этот мир сотворил собственными руками. Знал досконально — что, где и как. Разбирался абсолютно во всем. Заговоришь с ним бывало, еще двух слов сказать не успеешь, а уж он изречет нечто такое, о чем вспомнишь и через день, и через месяц, и через десять лет, — вспомнишь в тот самый момент, когда мечешься в поисках ответа. В общем, только хлопнешь себя по лбу: ах вот, оно как! Он-то, Тривайлов, еще тогда это знал и предвидел. Он потому и охотник был — гениальный. Стрелок с шестым чувством. Бегущего петлями зайца мгновенно нанизывал на линию — глаз, плечо, ствол, мушка, и вбивал пулю точно по прямой сквозь пространство, как гвоздь. Так и со всем, с каждым словом, что ни скажет…

— Человек! — мрачно согласился полковник Петрович. — Однажды толковали с ним о политической ситуации, а он вдруг спрашивает: «Ты, Петрович, рекламу памперсов смотришь, нет? Зря. Ты ее, Петрович, смотри!» Я думал, какие еще к лешему памперсы, на что они мне, а через месяц старшая дочка сообщает, что беременна, потому что выходит замуж. Или наоборот — выходит замуж, потому что беременна. Вот они, значит, памперсы!

— Чепуха какая-то, — пробормотал я.

— А сам-то жил размеренно, без неожиданностей, — сказал Ксаверин, не обращая внимания на мое бормотание. — Как будто выполнял заученный комплекс упражнений. Спокойно, уверенно.

— И покончил с собой — спокойно и уверенно, — пришибленно подытожил Аркашка Цветков. Впрочем, мы все были пришиблены.

— Да, да! А ведь я с ним третьего дня говорил по телефону, когда наших обзванивал, — припомнил Ксаверин. — Он спросил, как, мол, там наши, как здоровье Варакуты, как поживают супруги Филиппские, как доктор Пальцев Алевтин живет-может и так далее. Да все, вроде бы, говорю в норме… Ну, говорит, ждите писем.

— Может, его кто-то предупредил? — предположил я.

— Он просто знал, — убежденно сказал полковник Петрович. — Знал.

— А самого вот — первым и срезало, — с женским упрямством напомнила Екатерина Сергеевна Утюгова. — Такого гранитного. Теперь он, такой гранитный, что памятник самому себе. — Это да, — согласились все. Посмотрели на ее черные колготки.

— Вот, значит, как, мужчины, — сказала Екатерина Сергеевна Утюгова, — поехало-покатилось! Сначала Тривайлов, потом Филиппские, Пальцев, потом Варакута. Тоже люди основательные и рассудительные. Кто следующий, мужики?

— Давайте допьем водку, — предложил Аркашка Цветков. Тут меня осенило.

— А я думаю, дело вовсе не в письмах! — воскликнул я.

— А в чем же? — хмыкнул Ксаверин.

— Не могут письма сами по себе свести человека с ума, довести до самоубийства.

— Что ты хочешь этим сказать? — еще более скептически хмыкнул Ксаверин.

— Ничего не хочу сказать, — сказал я. — Но, согласитесь, странно, что люди решаются на такое, лишь прочитав какое-то дурацкое письмо… Значит, они, то есть все мы знаем нечто такое сверхъестественное. Дело не в письме, а в нас самих! Должны мы что-то знать — что-то общее для всех нас!

Я думал, все несказанно удивятся такой оригинальной мысли, но никто и бровью не повел.

Только полковник Петрович крякнул так, словно не пять минут назад, а только что опрокинул рюмку водки.

— Ну чего, — поморщился он, — ты, к примеру, такого сверхъестественного знаешь?

Я молчал. Ничего особенно сверхъестественного я, кажется, действительно не знал. А все, что я знал, не заслуживало, на мой взгляд, ровным счетом никакого внимания. Все обыкновенно, мелко. Может, это и обидно, но такова жизнь. Хоть ты под микроскопом ее рассматривай.

Самое удивительное, что о самом главном — о Тайном Братстве, — я тогда вообще не подумал.

— Но должна быть какая-то связь… — смутился я, пожав плечами. И опять не вспомнил о Братстве.

— Что же все-таки может быть в этих письмах? — воскликнул я после довольно долгого общего молчания.

— А вот этого, милый, — веско заметил Ксаверин, — нам, судя по всему, лучше и не знать. Логично?

После этого разговор совершенно увял. Просто сидели в мрачной полутьме, глядя на пламя одинокой свечи. О чем еще было рассуждать?

— Что будем с ними делать? — спросил я и, поправив накренившуюся свечу, предложил: — Может, сожжем и вся недолга? Все пристально посмотрели на меня. Странные это были взгляды.

— Ты ведь у нас, милый, — медленно проговорил Ксаверин, — вроде неофициального такого добровольного координатора-секретаря. Впрочем, мы ведь можем и формально проголосовать, — усмехнулся он, — наделить тебя, так сказать, всеми генсековскими, председательскими полномочиями… В общем, пусть они пока что полежат у тебя. Эти письма. Ты не возражаешь?

— Пусть, — вздохнул я. Что еще я мог ответить?

— Вот и чудесно, — сказали они. На этом и расстались.

После той ночи все вокруг меня стало до того беспросветно мрачным, словно эта ночь и не кончалась. Подготовка к форуму, который я так рассчитывал созвать-организовать с целью перерегистрации членов нашего Тайного Братства, теперь была крайне затруднена. А между тем, форум-то был бы как нельзя кстати — в свете последних событий с письмами, почетным хранителем которых в результате я оказался. Логично было бы обсудить произошедшее, вместе доискаться причин, свалившегося на нас кошмара.

Мне вообще казалось, что все стали смотреть друг на друга с подозрительностью. А на меня почему-то в особенности. С визитами тоже творилось неладное. То я не заставал членов Братства дома, то они уклонялись от встреч, а если мы все-таки заводили соответствующую беседу, она сразу оказывалась подпорчена какими-то неловкостями, недопониманием. Я бросался от одного к другому. То пытался возобновить обсуждение истории с письмами, — безрезультатно. То пытался напомнить о загадочном и, как теперь выяснилось, весьма симптоматичном исчезновении Гречишкина, — ничего… Казалось, меня перестали понимать. Словно я вдруг заговорил на каком-то другом языке. А навязываться я, естественно, не собирался.

Даже мой закадычный приятель Аркашка Цветков сделался со мной каким-то настороженным. Если не сказать раздражительно враждебным. Не то чтобы утратил свою всегдашнюю веселую общительность и бесшабашность, но как бы стал меня чураться.

Мне даже было удивительно, что еще недавно вокруг меня было разлито это чудесное веселое сияние и все шло самым наилучшим образом. Что случилось? Может быть, произошел некий природный катаклизм, сместились магнитные полюса, а вместе с ними прочие силовые поля и энергетические линии? Вместо эпицентра счастья, образовалась черная воронка, и меня фатально засасывает в эту черную бездну?

Что же это такое, уважаемые? Иначе как вы объясните: то и дело я стал застревать в лифтах, с крыши падали и разбивались в метре от меня какие-то странные кирпичи, порывом ветра грохнуло оконную раму, обрушилось громадное стекло, и я опередил падение ножа этой хрустальной гильотины лишь на пару шагов, затем загорелась соседняя квартира, перевернулась, разбилась всмятку маршрутка, на которую я опоздал, в подъезде дома взорвался какой-то дурацкий газовый баллон и т. д.…

Письма лежали у меня дома, но к ним я, естественно, не прикасался.

Единственной моей отрадой, единственным счастливым оазисом, ярким солнечным пятном оставалась моя Елена Белозерова и наша приближавшаяся свадьба.

Однако, как ни парадоксально, именно это стало внушать мне наибольший ужас. С одной стороны, я видел в Елене все счастье моей жизни, а с другой, боялся, как бы происходящее не перебросилось и на нее. Я боялся за Елену.

У Елены чрезвычайно нежная душа, и я делал все, чтобы она пока ни о чем не догадывалась. Да и что я мог ей объяснить и рассказать?

И вдруг все стихло… Затишье перед бурей?

Находясь в таком ужасном расположении духа, я весьма кстати повстречался с Канцеляровым. И даже обрадовался. А уж как обрадовался он, добрая душа. Давненько мы с ним не виделись! Практически с тех пор, как я был у него на дне рождения и презентовал ему зажигалку. Ведь из нашей конторы я безболезненно уволился еще летом. Как пролетело время! Я даже почувствовал себя виноватым, что совершенно забросил моего старого чудака-приятеля. Не звонил. Сколько раз мог заглянуть к нему в подмосковную избушку, возвращаясь в Москву из загородного дома Белозеровых, но мне это и в голову не приходило, я даже не вспоминал о нем.

Теперь я разглядел его своеобразную фигуру, напоминающую деревянного Буратино на шарнирах, на том же Киевском вокзале, все за тем же странным развлечением. На улице уже стоял кусачий морозец, по перронам мела поземка, но мой чудак, в своем куцем, словно детском пальтишке и дурацкой меховой кепке, зябко переминаясь с ноги на ногу, все наблюдал за людьми, которые опаздывали на поезда.

— Привет, Канцеляров! — сказал я, обнимая его. — А давай-ка отправимся на зимнюю рыбалку. На малую Волгу. Там как раз, говорят, стал первый лед. — Ты не шутишь? — пролепетал Канцеляров, чуть живой от счастья.

— А что! Потом когда еще выберемся? — засмеялся я. — У меня ведь свадьба, укачу в свадебное путешествие, потом медовая пора, молодая жена, семейные утехи, суета, детишки, все такое… Не до того, понимаешь, друг, будет. Может только, лет через десять и выдастся свободный денек. А тогда, глядишь, уж и рыбы в реках не будет. А, Канцеляров? В конце концов, ловля рыбы — тот же эксперимент с силовыми полями удачи и неудачи, везения и невезения…

— Да я всегда! — воскликнул Канцеляров. — Я всегда!

Ну вот… Через три дня свадьба. А я сижу, как дурак, перематываю-распутываю старые лески, перебираю дедовы мормышки. Погода отличная. Мороз, небо ясное.

Как будто ничего не происходит. Тишина по-прежнему. Что ж, возможно, приблизилась развязка. Если теперь я и начинаю понимать, к чему все подкатилось, то времени, чтобы что-то исправить, фактически не осталось. Перечитав написанное, я вижу, что у меня остался один-единственный друг, которому я, увы, не могу довериться, да и ему вряд ли под силу помочь мне разрешить мои проблемы. Я должен сделать это сам.

Не знаю, если что со мной, мне бы, пожалуй, не хотелось, чтобы эти записки попали к Елене. Поэтому оставляю их моему неугомонному Канцелярову.

Как это пишется в подобных случаях? Ничего умного не приходит в голову… В общем, простите, если что не так. За сим остаюсь с надеждой на лучшее — Ваш незабвенный Чемоданов».

Глава шестая

Чудо рождения новой любви

Елена Белозерова искренне надеялась, что записки Чемоданова, вытребованные у его приятеля, во-первых, развеют все тайны и вопросы, а во-вторых, укрепят память об утраченном женихе, успокоят сердце, оставив на душе лишь тихую скорбь. Но все вышло как раз наоборот.

То есть первое, что она почувствовала, закончив чтение, — неизъяснимое беспокойство, зудящее желание тут же позвонить Канцелярову, ближайшему другу жениха.

Сутки или даже двое она всячески сдерживала себя, но затем снова обратилась к нему. Нужно было кому-то излить мучившие ее мысли. Видимо, ни с подругами, ни с родителями она не находила возможным этим поделиться.

И вот уж совсем глухой зимой Канцеляров стал аккуратно ходить к ней вечерами — то в прекрасный светлый дом на Пречистенке, то в загородное палаццо, — и с готовностью подхватывал и услужливо развивал интересующие ее предметы, касавшиеся личности покойника, дорогого для них обоих. Собственно, не то чтобы услужливо. Просто по-человечески, по-дружески. Скорее, оттого, что душу имел отзывчивую, да и в своих теплых чувствах к Чемоданову мог поспорить с самой Еленой. К тому же, не таким уж он оказался карикатурно нелепым и тупеньким, каким выводил его в своих записках саркастичный Чемоданов.

— Что же это значит, Канцеляров? — был первый взволнованный вопрос Елены, обращенный к нему. — Что вы обо всем этом думаете?

— У меня есть много разных мыслей, — осторожно сказал Канцеляров.

— То есть это не случайность?

— Отчего ж, может, и совершенная случайность.

— Или кое-что похуже?

— А, может, и похуже… Если бы вот отнести записки в милицию, как вы того в начале пожелали, то они…

— Ни в коем случае! Следователи бы, конечно, решили, что он сумасшедший и покончил с собой, бросившись в страшные волжские струи, — горячо воскликнула Елена Белозерова. — Но ведь слишком многое… — несчастным голосом добавила она, — действительно указывает на то, что в последнее время он находился в определенном… душевном расстройстве, что ли.

— Еще бы!

— Это Тайное Братство Счастливцев! Эти страшные письма! Все это очень, очень странно.

— Более чем, — подтвердил Канцеляров. — Кстати, никаких нехороших писем я вместе с записками не обнаружил. — То есть вы хотите сказать, что это плод его больного сознания?

— Галлюцинация? — сдержанно уточнил Канцеляров. — Маниакально-депрессивный психоз? Синдром Кандинского-Клерамбо, то есть злокачественная мания преследования?

— Ах, я не знаю, ничего не знаю! Но я ужасно измучилась и совершенно потеряла покой!

— Вот видите, — печально вздохнул Канцеляров, — стало быть, он был прав, не желая, чтобы записки попали вам в руки… Не нужно было бы вам их читать. Это я виноват, — сокрушенно заявил он. — Не исполнил, так сказать, его последней воли. Вот теперь и вам неприятность. Вы мной недовольны… — Что вы, Канцеляров, наоборот, я вам очень признательна!

— Да ведь и я рассудил, — эмоционально продолжал он, — что Чемоданов как-никак писал записки, чтобы их когда-нибудь все-таки прочла любимая женщина.

— Я их и прочла, — сказала Елена Белозерова и первый раз тихо заплакала. Слезы полились с невероятной силой. Она сидела не шевелясь, словно не замечая того, как они капают ей на колени. Канцеляров внимательно смотрел на нее, словно о чем-то размышляя, а затем вдруг тоже ударился в обильные слезы.

Наплакавшись, они оба как будто ощутили некоторое облегчение.

В конце концов порешили на том, что Канцеляров попытается навести кое-какие справки, начнет изучать это дело, постарается разыскать и встретиться с личностями, упомянутыми в Чемодановских записках. То есть как бы займется расследованием произошедшего.

Специально для нее.

И вот, с каждым разом Елена Белозерова ощущала, что ожидает появления Канцелярова со все большим нетерпением. Жадно ждала, чтобы Канцеляров припомнил еще какие-нибудь черты, черточки, подробности, и тот, потея от натуги, добросовестно перебирал в памяти прошлое. Вдвоем они пили виски и другие хорошие напитки и предавались воспоминаниям о дорогом покойнике, помногу раз повторяя одно и то же, как только возможно между очень близкими людьми, которые говорят о самом дорогом для них предмете. Канцеляров словно помогал ей воскресить образ любимого человека. Для разбитого сердца молодой женщины это стало не только отдушиной, но даже чем-то вроде наркотической зависимости.

Канцеляров искренне посетовал, что Бог не наделил его литературными дарованиями, чтобы он, Канцеляров, мог, подобно своему другу Чемоданову, даже в подражание ему, вести какие-нибудь романтические записки, красиво и выпукло изложить эти историю. Тогда бы Елена могла бы когда-нибудь их прочесть и проронить и над ними слезинку… Таким странным признанием Канцеляров немало смутил Елену Белозерову, но, поскольку признался он в этом по простоте душевной и наивности, она не подала виду и мягко успокоила его, сказав, что, в отличие от несчастного Чемоданова, у Канцелярова нет никакой надобности в подобных записках, поскольку он, слава Богу, живой и здоровый, практически в любое время может поговорить с ней лично.

Как и многие женщины, Елена была довольно суеверна и склонна к мистике. Все искала каких-то вещих знаков в прошлом, которые указывали на надвигавшееся несчастье. Канцеляров как мог разубеждал ее в мистике, уверяя, что все явления можно объяснить с научной точки зрения. Впрочем, однажды, когда они рассматривали фотографии, на которых были запечатлены Чемоданов и Елена, сам же и заметил, что определенная мистика в судьбе бедняги Чемоданова, видимо, все-таки присутствовала. Канцеляров обратил внимание Елены, что многие снимки были, что называется, «слепыми», то есть в момент съемки Чемоданов неудачно моргал, а потому выходил на них в жутковатом виде, жмурящимся-прищурившимся, чем-то похожим на покойника. Елена содрогнулась и машинально схватилась его за руку. Канцеляров, расчувствовавшись, крепко, прямо-таки страстно сжал ее руку в ответ. После чего она тоже покраснела и осторожно освободила свою руку из его руки.

Канцеляров всем своим видом показывал, как свято ценит оказанное ему доверие, как горячо стремится эдак благородно, подхватить «знамя, выпавшего из рук сраженного в бою товарища».

Кстати, что касается «выпавшего знамени». Канцеляров скромно напомнил Елене Белозеровой, что, строго говоря, идея об особых силовых и энергетических линиях первоначально действительно зародилась именно в его, Канцеляровской, голове, а Чемоданов лишь ею ловко воспользовался.

К сожалению, в результате не слишком для себя удачно. Вообще, ужасно жаль, что в свое время Чемоданов не советовался обо всем с другом. Канцеляров мог бы во многом помочь ему. Поскольку обладает многими способностями. И, возможно, Чемоданову удалось бы избежать фатальных неприятностей и ошибок, которые привели к такому печальному финалу.

Канцеляров так рьяно и умело взялся за дело, что в самое короткое время ему не только удалось разыскать членов так называемого Тайного Братства Счастливцев и вступить с ними в контакт (он подробно информировал Елену Белозерову о своих визитах), но и добиться удивительного результата. Однажды он скромно, хотя и с затаенной гордостью, сообщил, что, судя по всему, и он, Канцеляров, сумел синтезировать-инициировать вокруг себя легендарное «веселое сияние».

В этот вечер Канцеляров между прочим преподнес Елене Белозеровой грандиозный букет, составленный из десятков благоухающих роз, желтых хризантем, ирисов и гортензий. Причем объяснил он это подношение несколько странно. Якобы именно в этот день много лет назад он познакомился с Чемодановым, который оказал на него такое благотворное влияние, сыграл такую громадную роль в его личной судьбе. В конце концов, если бы не Чемоданов, то он не познакомился бы с такой великолепной женщиной!.. Елена как будто уже немного привыкла к тому, что иногда Канцеляров бывал излишне витиеват и неловок, и букет с благодарностью приняла, то ли пропустив мимо ушей комплименты, то ли отнесясь к ним сочувственно. Весь вечер они, как водится, провели исключительно в воспоминаниях о Чемоданове.

И действительно, нельзя было не заметить, что в делах и карьере Канцелярова неожиданно совершился какой-то замечательный переворот. Кургузый костюмишко был похерен. Даже засипший голос как будто приобрел приятную бархатистость, благозвучность. Долгие годы полунищенского прозябания сменились очевидным материальным процветанием. У Канцелярова появились деньги и возможности. Объяснял он это просто. По его словам, стали наконец приносить плоды необыкновенные идеи и «проджекты», заложенные в свое время. Какого рода это были идеи и «проджекты»? На первый взгляд, странные и неосуществимые. Кстати, в свое время, когда он рассказывал о них Чемоданову, то даже умнейший и проницательный Чемоданов, хотя и посмеивался над ними, признавал, что идеи, конечно, странные, но вот если когда-нибудь начнут осуществляться, — тогда только держись, тогда Канцеляров сразу бог!

Взять к примеру, бесконечные почтовые рассылки (лотереи, письма известным людям и т. д.), над которыми Чемоданов не без основания иронизировал. Теперь это начало приносить плоды. К Канцелярову хлынул поток неисчислимых денежных и вещевых призов.

Также стали приносить баснословные дивиденды и более изощренные коммерческие проекты. Резко пошел в гору бизнес с заявками на передачу сообщений на тот свет. Каждую неделю количество заявок от желающих вступить в переписку с Господом Богом возрастало в геометрической прогрессии. Теперь работала целая контора, координирующая и вербующая новых «посланников». «Посланниками» именовались люди, которые находились при смерти и за определенное вознаграждение давали согласие выступить в роли курьеров. Канцеляров не без гордости сообщал, что попутно совершал благое дело, не только скрашивая таким образом последние дни обреченных на смерть людей, но и наполняя их жизнь новым смыслом.

И все это, безусловно, явилось результатом не столько эффекта набранной «критической массы», сколько имело самое прямое отношение к Тайному Братству Счастливцев, в которое Канцеляров, по его собственным словам, вошел как «нож в масло».

Что касается самого Тайного Братства, то, в отличие от трагически легкомысленного Чемоданова, Канцеляров собирался исследовать этот феномен серьезными научными и критическими методами. Он якобы уже вел соответствующие расчеты, подбирал-конструировал высокочувствительную аппаратуру, благо определенные возможности у них в конторе для этого еще оставались… Строил ли он новые тонкие измерительные приборы, при помощи крохотного волоска?

Наука наукой, однако с самого начала так повелось, что он и Елена то и дело возвращались к обсуждению мистической подоплеки происходящего, припоминали различные приметы и даже вещие сны, которые задним числом красноречиво свидетельствовали о том, что многие события действительно имели особую внутреннюю связь. Таким образом строгие естественнонаучные подходы и методы как-то замысловато переплетались с вещами потусторонними и магическими.

Похоже, сам того не замечая, Канцеляров все больше увлекался подобными разговорами, вдруг припоминал, а то и явно присочинял различные сюрреалистические случаи, поскольку через них ему удавалось производить на мистически настроенную молодую женщину более эффектное впечатление, завладевать вниманием. В частности, Канцеляров доверительно сообщил, что еще в детстве замечал в себе определенные сверхъестественные задатки — способности к телепатии, телекинезу, ясновидению, гипнозу и тому подобной экстрасенсорике.

— Ты, наверное, будешь надо мной смеяться? — как бы спохватившись, смущенно спросил он (с некоторых пор они перешли на «ты»). Но Елене Белозеровой, конечно, было не до смеха. Слишком многое ей довелось пережить на собственном опыте.

Между прочим, Канцеляров признался Елене, что уже довольно давно он, Канцеляров, испытывает что-то вроде омоложения плоти и «возвращения молодой физики», и судя по всему, приобрел некоторые дарования мага и экстрасенса. В качестве иллюстрации-доказательства привел один чрезвычайно странный случай, касавшийся его интимных отношений с Чемодановым. Якобы однажды пьяный Чемоданов в одной общей компании начал скандалить, а Канцеляров, как друг, попытался его урезонить. В ответ, разозлившись, Чемоданов ударил его прямо по физиономии. Канцеляров же, понятно, в драку не полез. Во-первых, элементарно побоялся, поскольку драчун Чемоданов несравнимо спортивнее и сильнее его, а во-вторых, это глупо и безнравственно, а в-третьих, — как ударить? — они же как-никак друзья! Канцеляров просто дал задний ход и ушел обиженный, механически бормоча про себя всяческие проклятия… Так вот после этого случая он невольно напустил на Чемоданова такую «порчу», что тот целую неделю, бедняга, обделывался во сне. Затем они, конечно, совершенно помирились…

Кстати, когда с Чемодановым произошло несчастье на малой Волге, Канцелярова мучила совесть, он глубоко сожалел о той насланной на друга «порче». В первый момент даже ужаснулся — не его ли экстрасенсорные, даже магические способности подействовали таким радикальным образом, не настигло ли Чемоданова возмездие за то, что тот однажды ударил друга? Заклятье-проклятье?.. Однако, учитывая все изложенное в записках, а главное, существование могущественного Тайного Братства Счастливцев и «нехороших писем», совесть Канцелярова могла быть абсолютно чиста.

Более того, проведя в этом направлении определенные научные исследования, Канцеляров мог с полным основание утверждать, что в своих экспериментах с «энергетическими полями» и «силовыми линиями» Чемоданов проявлял непростительную беспечность и наивность, общаясь с «братьями» и «сестрами», как с равными, как с обычными смертными. Простодушный! Он не подумал соблюсти элементарных правил безопасности, вторгшись в такую опасную мистическую область, как Судьба и Фатум. К примеру, «нехорошие письма» могли быть лишь концентрированно-материальным воплощением этих малоизученных энергий…

Ну уж он, Канцеляров, будет поумнее!

Постепенно Елена Белозерова стала заметно реже вспоминать о Чемоданове. А если разговор о нем возникал, то даже старалась перевести его на другие темы.

Канцеляров же пообещал Елене, что очень скоро представит ее вниманию серьезный научный отчет — и о случившемся с Чемодановым, и о самом Тайном Братстве. В частности, нарочно устроит ей «экскурсию», проведет по одному необычайно мистическому маршруту, над составлением которого он теперь трудился.

Якобы в самом центре Москвы, неподалеку от Лубянки есть несколько крайне странных кварталов-призраков — сплошь выселенные старые домишки, назначенные на реконструкцию, огороженные глухими заборами. Там, за заборами, — абсолютно безлюдные улицы и переулки, в окнах брезжит слабый свет, странно закамуфлированные магазины, кафе, булочные, — как будто они еще работают, только закрылись на небольшой перерыв. Как будто там все еще идет какая-то жизнь. На самом деле все как бы театрально-киношное, фальшивое, сплошные декорации. Фанера, гипс да папье-маше… Но секрет этого места заключается в том, что если пройти его по определенному маршруту — пересечь кварталы, пройти сквозь некие пустые магазины, квартиры, учреждения, — то через некий глухой дворик можно обратно попасть на обычные московские улицы, но это будет уже совершенной иной мир, другое измерение, хотя внешне ничем не отличающееся от реального…

А пока суть да дело, Елена Белозерова и Канцеляров посещали шикарные рестораны и уютные кабачки. Проводили вполне семейные обеды и ужины с ее родителями. Катались по заснеженной Кремлевской набережной на лошадках. Елена на кауром Папирусе, Канцеляров на мухортой Принцессе. Нынешний Канцеляров был так мало похож на того сипло бубнящего Канцелярова, которого она впервые увидела на своей черной свадьбе. Ее мнение о нем необыкновенно переменилось. Перед ней был мужчина вполне обаятельный, умный, деликатный, энергичный и тому подобное. С чудесными пушистыми усами и сияющим взглядом.

Поэтому, когда однажды вечером в прекрасном светлом доме Канцеляров бросил перед огромным пылающим камином тигровую шкуру, а сам встал на четвереньки и шутливо зарычал на Елену, молодая женщина ответила тем же — то есть именно опустилась на четвереньки, подползла к рычащему Канцелярову и тоже зарычала. Затем они подползали к бараньей туше, жарящейся в камине на вертеле, и хватали зубами славно подрумянившееся, ароматное мяско.

Глава седьмая

Путешествие к центру счастья (2)

Стало быть, Канцелярова ничуть не страшил печальный опыт своего друга и предшественника Чемоданова, и он самолично приступил к осуществлению дерзновенного проекта, в котором снова фигурировали силовые линии и энергетические поля.

Иными словами, Канцеляров предпринял новое, собственное путешествие к центру счастья.

— Если даже ничего подобного не существует, а является лишь плодом нашего воображения, — вполне здраво рассуждал он, — это, тем не менее, приносит отличные практические результаты и выгоды…

Попутно Канцеляров сформулировал эпохальную мессианскую задачу. Он вознамерился собрать всех счастливцев и основать нечто вроде новой религии. Аккумулировать такое громадное количество упомянутой энергии, чтобы совершить преобразование законов природы и, может быть, воздвигнуть новую вавилонскую башню и рай на земле. Теоретически этот беспрецедентный прорыв в истории человечества еще не был хорошо им просчитан, однако с самого начала было более или менее ясно, что, исходя из незыблемых законов сохранения энергий, новый рывок в царство вечной благодати и гармонии члены Тайного Братства Счастливцев предпримут на фоне Апокалипсиса для всего остального человечества.

Трудно сказать, что при этом Канцелярова увлекало больше — роль великого мессии или то, с каким сочувствием внимает его рассуждениями великолепная женщина Елена Белозерова.

Между прочим, с некоторых пор Елена стала избегать спиртных напитков, прогулок верхом и зачастила в клинику к одному знаменитому специалисту, светиле в области акушерства и гинекологии.

Говорил ли Канцеляров о своих экстраординарных магических способностях в шутку или всерьез (по крайней мере, сначала он не слишком в это верил), но теперь именно с их помощью собирался осуществить задуманное. Как бы там ни было, в соответствие с определенными магическими процедурами и ритуалами, он даже составил некий тайный список того, что должно случиться в его личной жизни. Все желания и мечты — прямо по пунктам.

То есть магический список сам по себе являлся инструментом воздействия на будущее и катализатором определенных событий. Кое-что из запланированного (он и сам был этим удивлен) уже, якобы, свершилось, например, заранее запланированное уничтожение неких препятствий на пути к центру счастья, и это безусловно указывало на то, что с такой же неотвратимостью свершится и все прочее.

Список, как уже было сказано, был тайным, но некоторые из его пунктов (хотя и без подробной конкретики) Канцеляров сообщил Елене Белозеровой. Должна же она понимать, с кем имеет дело. Словом, он аккуратненько все расписал.

В таком-то году, такого-то месяца и числа — Нобелевка.

В таком-то году, такого-то месяца и числа — покупка острова на Адриатике.

В таком-то году, такого-то месяца и числа — рождение наследника от лучшей из женщин. И так далее.

Впрочем, времени для встреч у Канцелярова и Елены теперь было очень немного. По причине кипучей деятельности, которая сутки напролет поглощала Канцелярова.

Из своей научно-исследовательской конторы Канцеляров не то чтобы уволился, а просто перестал там появляться. Общался с какими-то чрезвычайно влиятельными во всех отношениях людьми и как бы ожидал для себя какого-то нового назначения. Недостатка ни материальных, ни финансовых ресурсов он, как уже было сказано, не испытывал.

Теперь Канцеляров сам приятельствовал с Аркашкой Цветковым, полковником Петровичем, журналистом Ксавериным, помощницей Екатериной Сергеевной Утюговой и прочими. С родителями Елены Белозеровой отлично поладил. Кажется, они уже затруднялись решить, кто из двоих действительно роднее — этот замечательный молодой человек или дочь. Более того, снова весело замелькал поблизости исчезнувший было Гречишкин, маленький гражданин с повадками таракана. Как будто ничего не произошло. Дизентерийного вида лаосцы-бирманцы, было поселившиеся в его квартире, а также омоложенная старуха за его рабочим столом, исчезли, словно их и не бывало. За этим Гречишкиным Канцеляров следил с особенной тщательностью, хотя подружиться, вступить с ним в какой-либо ощутимый человеческий контакт ему не удавалось. Еще тот, видно, был тип, этот Гречишкин!

Пора было, пожалуй, поговорить и о свадьбе. Не год же носить траур, в самом деле.

Канцеляров сам назначил дату, и Елена Белозерова как будто не возражала. Нельзя сказать, чтобы она выглядела на этом фоне такой уж безбрежно счастливой и расцветшей. Скорее уж, какой-то рассеянной, покорно-решившейся. Когда родители спрашивали ее, как дела, она как-то тихо, словно виновато отвечала: «Пока все хорошо…»

Канцеляров и сам все больше досадовал, хотя и не без доли кокетства, что «общественная нагрузка», великие дела, закрученные им, не оставляют времени вплотную заняться собственной личной жизнью. Впрочем, на самых разнообразных увеселительных мероприятиях, особенно, если он проходили в загородном палаццо Белозеровых, присутствовал всенепременно…

Видимо, согласно его теории силовых линий и энергетических полей, он действительно приблизился к центру счастья, соблюдая при этом все возможные меры предосторожности и перестраховываясь. Во всяком случае, именно в таком духе живописал происходящее Елене Белозеровой.

И все-таки, как оказалось, где-то Канцеляров, должно быть, таки ошибся в расчетах. В какой-то момент система «засбоила», начало происходить нечто, что Канцелярову не понравилось. При этом, надо отметить, главный «индикатор» ситуации — чуткий гражданин Гречишкин — не проявлял абсолютно никаких признаков беспокойства — никуда не исчезал, не оставлял вместо себя лаосцев-бирманцев и так далее. Значит, по логике, все шло путем, никакой опасности. Да и «веселое» сияние никуда не улетучивалось, было тут как тут, стояло над Канцеляровской макушкой, словно нимб-рой золотящихся в закатном солнце мошек-комариков. То есть теоретически Канцеляров мог быть совершенно спокоен.

Как ни странно, но он как бы даже не удивился, что Гречишкин на месте, а неприятные симптомы появились. Его словно что-то ужасно нервировало-раздражало или он был чем-то недоволен. Хотя раздражение старался скрывать. Начал торопить Елену Белозерову с приготовлениями к свадьбе. Вероятно, действительно был наделен некими уникальными экстрасенсорными качествами и улавливал то, что не мог запеленговать даже сверхчуткий Гречишкин.

Что же так нервировало Канцелярова?.. Довольно быстро это приобрело вполне явные формы. Словом, начало происходить то же самое, с чего начались неприятности и у Чемоданова. Отчуждение. Канцеляров заметил, что его стали чураться члены Братства.

Однако, в отличие от Чемоданова, его не просто по возможности старались избегать, но в самом отношении к нему сквозили брезгливость и высокомерие, словно он был каким-то неполноценным существом. Ему, что называется, стали отказывать от дома, не приглашали на мероприятия, смотрели с удивлением, типа «а кто он, собственно, такой, чтобы быть среди нас?!», норовили отвернуться при встрече, а то и вовсе переставали замечать, как будто он был пустым местом… И это должно было показаться Канцелярову особенно обидным и унизительным, так как происходило в тот самый момент, когда им был практически подготовлен эпохальный форум, на котором, по его замыслу, как на каком-нибудь партийном съезде, должны собраться делегаты-представители всех городов и весей.

Между тем, довольно странным было то, что, по-видимому, Канцеляров не связывал эти неприятные проявления с какими-то мистическими или физическими причинами, вроде потусторонних воздействий, а также завихрений в силовых полях и побочных эффектов при прохождении сквозь сгустки энергетических линий. Его объяснения и подозрения были куда как обыденнее.

Он стал подозревать против себя какие-то внутренние интриги, наподобие внутрипартийной конкуренции. Хотя, в отличие от любой партии, в Тайном Братстве изначально не было никакой иерархии, организационных структур, формального членства, учета, идеологии и т. д. Все, как известно, существовало лишь в виде неосязаемых недомолвок, двусмысленностей, полунамеков, полусигналов; происходило исключительно при молчаливом понимании своей высшей принадлежности.

А вреднее всех, по его ощущению, был тот первоначальный, старый кружок членов Тайного Братства, определенный еще Чемодановым. Именно оттуда распространялись импульсы и волны обидной недоброжелательности и отчуждения. Не иначе, как Канцелярова пытались подвергнуть остракизму, — его, который вел Братство к новым сияющим вершинам!

Во время одного из визитов он со всей возможной дипломатичностью и неуловимостью повел окольный разговор о своей трудно-переоценимой деятельности в Братстве, но окружающие стали как будто демонстративно зевать и отворачиваться. Он говорил, что, именно благодаря принятым им мерам, они застрахованы от всякого рода нехороших историй, намекая, конечно, на разразившуюся недавно как чуму — трагедию с нехорошими письмами. Но и это не производило на «братьев» должного эффекта. Люди словно не понимали, о чем речь. Точнее, конечно, делали вид. Когда же он стал намекать, уже даже с некоторой нетерпеливостью, на некие неуловимые, неразрывные связи между ними, полковник Петрович проворчал в сторону:

— Кто он такой, что за фрукт? Был уже один такой, Чемоданов по фамилии, да плохо кончил. — Причем тут Чемоданов! — вспылил Канцеляров.

— Ну как же, — усмехнулся полковник Петрович, то ли бессмысленно, то ли, наоборот, с каким-то глубоким, одному ему ведомым значением, — ты ведь, кажется, был его лучшим другом. Так сказать, яблоко от яблони…

Канцеляров было тоже осклабился, пытаясь подделаться под тон полковника.

— Хе-хе!

— Не улыбайся так, — вдруг резко бросил ему полковник Петрович, глядя на Канцелярова такими ужасными пустыми глазами, что тому, лопающемуся от злости, пришлось прикусить язык.

Канцеляров чувствовал себя настолько уязвленным этим обращением, что даже на Елену поглядывал с подозрением. А что если и в ней засквозит высокомерие?

Несмотря на растущую подозрительность, точно так же, как он в свое время сделался для Елены совершенно необходимым собеседником, которому она могла излить то, что было на душе, — точно так же и она сделалась для него человеком, которому он спешил выложить то, что его беспокоило, злило и мучило.

Он сделался ужасно мнительным. Признавался Елене, что иногда у него возникает такое ощущение, что против него плетутся заговоры и интриги, что какая-то темная сила хитроумно направляет его самого, и он начинает гробить все своими собственными руками. И, что самое ужасное, все его попытки увернуться, что-то изменить, якобы оборачиваются еще более неприятными вещами и предзнаменованиями. Конечно, что-то подобное происходило в свое время и с Чемодановым. Но ведь он-то совсем другое дело!

Однажды Канцеляров признался Елене в удивительной вещи.

Якобы на самом деле вся так называемая идея Тайного Братства Счастливцев — не что иное, как от начала до конца плод его воображения. То есть заведомая чепуха, спекуляция. На самом деле он этому никогда не верил. Он, дескать, нарочно подкинул ее Чемоданову. Он твердо настаивал на этом.

— Зачем же ты это сделал? — побледнев, спросила Елена Белозерова.

— Так, ради шутки…

— Объясни!

— Ну, во-первых, хотел немного растормошить скучающего, скисшего друга, начавшего разочаровываться в науке. Отсюда все эти разговоры о силовых полях и энергетических линиях. Своего рода невинная мистификация и розыгрыш. Во-вторых, в глубине души, ты знаешь, я ведь большой романтик. Мне нравится облекать некоторые научные и коммерческие идеи в некие загадочные одежды. Конечно, я добился огромных успехов в своих начинаниях. Но это не имеет ничего общего с мистикой

— Значит, это полная чепуха? — повторила Елена. — Никаких центров счастья?

— Да! Да! Да! — с каким-то остервенением закричал Канцеляров, словно чувствовал себя загнанным в угол.

Он заявил, что и теперь, даже после всего случившегося, будучи человеком науки и культуры, ни на мгновение не верит, что нечто подобное может существовать. И вместе с тем постоянно ощущает какую-то внешнюю темную силу, может быть, вполне реальную, хотя явных фактов у него пока нет. То есть он стал бросаться из одной крайности в другую. Стал опасаться даже за саму свою жизнь… И все из-за какой-то нелепой шутки!

— Странная шутка… — едва слышно произнесла Елена Белозерова.

В конце концов, Канцеляров заявил, что мог бы бросить эту дурацкую игру в Тайное Братство в любой момент. Но его бесило само отношение этих людей к нему — к Канцелярову, который все это сочинил. Он философствовал о том, что рано или поздно любая компания, партия, братство разлагается морально и нравственно, загнивает, превращается в очередного «коллективного Распутина», становится опасной для самих себя и окружающих. Но, главное, он был уязвлен в самых святых чувствах. Он трудился, подбирал, объединял людей, составлял из них особый круг, а его самого в результате вышвырнули, как мусор. Как огрызок. Вышвырнули из собственной же чудесной фантазии. Да еще смотрят, как на сумасшедшего. Хуже! Как на расово-неполноценного. Фашисты! Сами себя любят, хвалят, а перед ним лицемерят, иезуитствуют, его унижают, тычут носом туда, откуда он, исключительно благодаря своим талантам, едва выбрался. Да как они смеют?! Ничтожества с гипертрофированным самомнением, воображающие себя какой-то высшей расой, кастой, корчат из себя богов. Это ж настоящий расизм! Он, конечно, понимает, что даже в животном мире каждый вид метит и охраняет свою собственную территорию. Но он не какой-нибудь животный вид! Если и вид, то самый высший. Если уж говорить о мистике, об энергетических линиях, если Канцеляров и сделал в этой области открытие, то оно заключается в том, что счастливцами не рождаются. А эти, видимо, считающие себя высшей расой, на самом деле никакие не счастливцы, а лишь прилипалы, паразитирующие на силовых полях и энергетических линиях, на таланте других людей. Не хуже него понимают, что все это ненастоящее, несуществующее. Он, Канцеляров, в миллион раз сильнее, умнее и решительнее их. Дураки! Он найдет себе другое Тайное Братство и так далее…

— Что случилось? Что такое? — удивленно спросила Елена Белозерова, когда он вдруг остановился и замер в одной позе, словно к чему-то прислушиваясь, а затем быстро подошел к окну и, осторожно отодвинув портьеру, выглянул на улицу.

— Ничего, — задумчиво пробормотал он, — ерунда какая-то…

Последнее время вокруг него действительно творилась какая-то ерунда. То перед дверью обнаружилась аккуратная колбаска кала неизвестного происхождения, то во дворе болтались и искрили оборванные электрические провода, то хулиганы подожгли газеты в его почтовом ящике, то на крыле машины появлялось слово из трех букв… Это, конечно, не кирпич на голову, не взрыв газового баллона и уж, конечно, не полынья на малой Волге, однако, согласитесь, никак не могло доставлять большого удовольствия.

— Но ведь Гречишкин, Гречишкин-то никуда не исчезает! — вырвалось как-то раз у Канцелярова. При всем при том, что он продолжал категорически отказываться верить, что, может быть, это все-таки имеет какое-то отношение к энергетическим полям и силовым линиям. Твердил об этом даже с чрезмерной горячностью.

— Ты, как женщина, конечно, суеверна, готова поверить в эту чертовщину, — отвечал он Елене, когда та, озабоченная и напуганная странными знаками, видя недобрые предзнаменования, высказывала опасения, как бы с ним не произошло какой-нибудь беды, наподобие того, что случилось с Чемодановым. Иногда казалось, что он немного заговаривается. Например, называя всю мистику и магию «собачьей чушью», а себя убежденным агностиком и естественником, в то же время вдруг принимался без удержу бахвалиться, что, если кто и обладает особыми мистическими качествами, то только он сам. О, может быть, он действительно противен и смешон, — но пусть тот, кто замышляет против него недоброе, поостережется! Мол, у него и фамилия особая. Вовсе не от «канцелярии» или «канцелярских принадлежностей», как это может показаться на первый взгляд. О, в ней, в его фамилии содержится гораздо более страшная сила! Нечто злокачественное, фатальное, разъедающее, непобедимое. Она происходит от слова «канцер», то есть рак. И он казнит своих врагов страшными египетскими казнями!

— Ну, ничего, — в конце концов успокаивал он Елену (а на самом деле успокаивал самого себя), — скоро погуляем на свадьбе, а затем отправимся в какой-нибудь сказочный круиз…

Порой на него было жалко смотреть. Почернел, сморщился, сам стал похож на обгорелую спичку.

Несколько дней ничего не происходило. Канцеляров лишь зло шутил и язвил. И вдруг, проходя мимо своего покоробившегося, обгорелого почтового ящика, который еще не успели заменить и из которого еще сеялся газетный пепел, он увидел там что-то белевшееся. Протягивая руку, чтобы достать почту, он уже знал, что это могло быть, хотя весь его здравый смысл кричал ему о том, что подобного не может быть. Не могло повторяться так буквально!.. Однако это было оно — «нехорошее письмо».

На следующий день ровно в полдень Канцеляров позвонил Елене Белозеровой.

— Вот сижу на скамеечке напротив Храма Христа Спасителя, — рассказывал он, — дышу свежим воздухом. Думаю, все у меня отлично схвачено. Ты знаешь, я, кажется, определил причину возмущения энергетических линий и силовых полей. И принял, так сказать, симметричный ответ. Чтобы все враждебное было истреблено на корню. Бетон, железо, как говорит полковник Петрович. Что теперь со мной может случиться?.. Елена молчала.

— Вот, кстати, — продолжал он, — гроза собирается. Странная, зимняя. Вот черные тучи, обсыпанные мерцающей электрической пудрой. Сейчас, поди, и молния врежет. Ведь не убьет же, а? Не убьет?.. — Немедленно приезжай ко мне, — сказала Елена Белозерова.

— Ты что, боишься за меня? — удивился он и, неожиданно, она даже не успела ничего ответить, расхохотался. — Я еду! — сказал он.

Чтобы доехать до прекрасного светлого дома на Пречистенке, Канцелярову потребовалось каких-нибудь пару минут. Прыгнул в дежурящую на углу машину, бросил личному водителю небрежное: «К ней!», и вот уже звонит у дверей чудесного особняка.

Ему открыли родители Белозеровы.

— А вы… — воскликнули они, — разве не улетели?

— Куда? — изумился Канцеляров.

— Ну как же! Да ведь вы же с Еленой собирались слетать перед свадьбой на Святую Землю…

— Да я… — пробормотал Канцеляров, по лицу которого словно прошла страшная судорога, — только что говорил с ней по телефону, я ехал к ней, она меня ждала!

Канцеляров пошатнулся, едва не грохнувшись в обморок. Родители Елены, поняв, что происходит что-то неладное, смотрели на него с ужасом. Потом набросились на него с расспросами, куда исчезла дочь Елена?

Он мрачно молчал, соображая. Его снова пронзили самые черные подозрения. Чувствовал, что от бешенства его затошнило. Он протиснулся между хозяевами и ринулся в дом. Пробежал по всем комнатам сверху до низу.

Он все еще не понимал, ему не верилось, что это не игра, не отговорки, не интриги. С черным лицом выслушал, что еще вчера Елена действительно объявила родителям, что улетает с ним, с Канцеляровым, на пару дней поклониться Святым местам и т. п. Теперь родители припомнили, что последнее время она вообще вела себя как-то странно. Якобы, разговаривала сама с собой — что-то странное о нехорошем письме, проклятых волжских струях, о какой-то зажигалке…

— Объясните, наконец, что происходит! — взмолились родители, обращаясь к Канцелярову.

Но теперь тот сделался словно каменный. Все еще не мог поверить… Как же так? Он только что с ней разговаривал! Он набрал номер, медленно приложил телефон к уху. Но теперь ее телефон молчал, связи не было. Глухо. Намертво. Где-то на задворках неба погрохатывал отдаленный гром.

Канцеляров не верил, но теперь должен был поверить: молния, которой он так опасался, все-таки ударила. Но попала не в него.

Глава восьмая

С точки зрения Господа Бога

С тех пор прошло несколько лет. Цветут жасмин, вишня, сирень, черемуха и прочие прелести. Живут в домике у реки на окраине провинциального русского городишки он и она. Живут не без трудностей, бедно, невзрачно, но в целом терпимо, дружно. Тихо-тихо. Он запустил бороду, учительствует, но не пьет. Она медсестра в фельдшерском пункте, но не гуляет. Плюс огородик, кролики, рыбалка, несколько ульев. Ходят в церковь. Не то беженцы, не то вынужденные переселенцы. Таких всегда полгосударства, ищущих не то чтобы счастья, а хотя бы покоя. Кроме Бога, ни на кого не надеются. Детишек аж четверо. Гришка, Мишка, Машка и Наташка. Все погодки. Кто в мать, кто в отца. Ужасно похожи. Кроме старшего, блекло-рыжеватенького, зеленоглазенького и плосколицего, засипшего, с вечными ларингитами, — сколько ни отпаивали парным молочком.

Теперь разве что в страшном сне этим двоим может присниться, как когда-то они вдвоем спасались-бежали сломя голову и куда глаза глядят, как Иванушка с Еленой Прекрасной из русских сказок, за которыми гналась баба-Яга. То гребень бросят на дорогу — и лес вырастет. То косынку — и река разольется. И т. д. Как покупали второпях кое-как слепленные фальшивые паспорта, а к ним еще кучу липовых бумаг в придачу, выложив немалые деньги, в каком-то московском грязном, продуваемом ледяными сквозняками подземном переходе-трубе у какой-то седой и косой бабы. А настоящие свои паспорта закопали в таком месте, что теперь и сами не припомнят. Никто не вспомнит и не узнает.

Но Господь-то Бог все видит и все ведает.

Если бы тому, что произошло в тот достопамятный зимний день на малой Волге, нашелся случайный свидетель, то последний, пожалуй, не поверил бы своим глазам, и потом еще долго спрашивал бы себя, уж не пригрезилось ли ему увиденное, и уж, конечно, не смог бы рассказать ничего вразумительного, не говоря о том, чтобы когда-нибудь это объяснить.

Какой-то мужик, по виду обыкновенный рыбак, с рюкзаком, в тулупе и в валенках спустился к реке, окинул взглядом широкие сверкающие просторы заснеженной малой Волги, посмотрел на часы и направился прямиком к середине, где едва виднелась, угрожающе колыхалась огромная, еще не застывшая полынья.

Не доходя до полыньи двух десятков метров, мужик остановился, снял рюкзак, сбросил с себя тулуп, снял валенки. Под тулупом оказался полный, под горло костюм аквалангиста. Затем достал из рюкзака пару баллонов и маску и, надев их, двинулся дальше, прихватив с собой и тулуп с валенками и облегченный рюкзак. Еще раз остановился, чтобы еще раз пристально осмотреться и взглянуть на часы. Вокруг, сколько достигал взгляд, не было ни единой живой души. Затем продолжил путь, уже не останавливаясь. За два-три шага до полыньи лед под ним подломился, и мужик в гидрокостюме ухнул вниз. Так и ушел бесследно под воду со всем своим барахлом — с тулупом и валенками под мышкой. Вокруг воцарилась полная тишина и безлюдье. Сияло солнце, снег блестел.

Приблизительно через полчаса на берегу появился другой мужик, который кряхтя притащился тем же путем. Беспокойно озираясь по сторонам, он ступил на лед, но, сделав всего несколько шагов, словно что-то осознав, встал как вкопанный, а затем в ужасе, все быстрее и быстрее попятился назад. Выбравшись на берег, постоял, переводя дыхание, а затем уже без остановок поспешил обратно на станцию и уехал в Москву.

Между тем пару километров вниз по течению, как раз за изгибом реки, из другой страшной полыньи не без труда выбрался на лед давешний странный аквалангист. Тулуп и валенки, судя по всему, так и были унесены черными волжскими струями. При нем был лишь рюкзак. Немного отдышавшись, оглядевшись, мужик снял баллоны, гидрокостюм, под которым оказалась теплая фланель, достал из рюкзака полиэтиленовый пакет и, развязав его, извлек оттуда все сухое — ботинки, брюки и легкую пуховую куртку. Быстренько одевшись, он упаковал в рюкзак баллоны и гидрокостюм, а затем широким и сильным движением, как шар на кегельбане, отправил рюкзак прямиком в полынью, в которой рюкзак тут же и сгинул. После чего, уже совершенно налегке, оправился на станцию и в Москву.

Это был, естественно, не кто иной, как сам «утопший» — Чемоданов.

Кстати, никто еще не развеял весьма сильных, хотя и смутных, подозрений, что его гибель отнюдь не была случайной.

Кто, кроме Бога, ведает, что в этот момент творилось у него в душе!

Глава девятая и последняя

Все или почти все разъясняющая

Опустившись в битком набитое московское метро я наконец почувствовал себя в безопасности и облегченно вздохнул.

Теперь, стало быть, я должен был найти своего убийцу.

Но где-то нужно было временно скрыться и отсидеться. У меня заготовлен один-единственный вариант. Ничего другого в голову не приходило. Да и не было. Я собирался спрятаться у моего Канцелярова. Залечь на дно и наблюдать за тем, как разворачиваются события оттуда, из подмосковного домишки, укрывшись за ширмой и ночуя на кровати покойной Канцеляровской бабушки. Хоть что-то в этом варианте мне претило. Не идеальный вариант. Хотя бы тем, что я мог невольно подставить под смертельный удар товарища.

Я шел по подземным переходам, меня толкали со всех сторон, был час пик, я был погружен с себя.

На сверхглубокой станции метро я вдруг ощутил нечто особенное. Каким-то боковым зрением, с изумлением снова обнаружил поблизости то самое веселое сияние, утраченное некоторое время тому назад.

В торце перрона стоял розово-мраморный постамент, на котором помещался такой же розово-мраморный бюст какого-то допотопного деятеля. На голове у деятеля, как водится, сидела пара голубей. Это было что-то феноменальное, какой-то сюр. Если учесть, что станция располагалась на сотни метров под землей. Откуда там взяться птицам?! Еще несколько голубей сидело на карнизах под сводчатым потолком. Как они сюда залетели, как жили под землей, чем питались? Уму непостижимо. Теперь здесь уж не пахло никакой клубникой. Пахло склепом и налетали пронизывающие до костей сквозняки.

Около постамента расположился черный-пречерный монах, жутко бородатый и с изумительной благостью на лице, медной банкой для сбора милостыни на груди. Никого не осуждай и всем мое почтение. Христос воскресе радость моя. Видимо, его прислало сюда церковное начальство искупать какие-то прегрешения. Вот здесь это веселое сияние и проступило буквально из ниоткуда.

Я выгреб из кармана горсть мелочи и аккуратно ссыпал в медную банку.

— Спаси Господи, — сказал монах и перекрестил меня. Я достал еще бумажку и сунул в прорезь в банке.

— Крещеный? — сурово спросил монах.

— А как же.

— Туда иди, — вдруг сказал монах, кивнув лопатой-бородой направо.

Я увидел, что часть веселого мерцания как бы отделилась от того места, где расположился монах, и автономно куда-то поплыла, рассеивая окружающий черный вакуум.

— Спасибо, брат, — сказал я.

— Спаси Бог, — ответил монах. Я, естественно, двинулся следом за путеводным сиянием. Впрочем, долго путешествовать мне не пришлось. Уже в следующий момент передо мной возникла красная кепочка с рельсами и шпалами на кокарде, форменный китель, юбка, чрезвычайно вытянутая талия, эллиптические бедра, короткие ноги, лодыжки, как бутылочные горлышки…

— Адель!

Короче говоря, я въехал непосредственно в Аделаиду, и тут же понял, что это именно тот идеальный вариант, который мне сейчас так необходим. Никакого Канцелярова, ни в коем случае.

Аделаида дружески, хотя и довольно бессмысленно, улыбнулась и поманила за собой. Я нырнул вслед за ней в какую-то маленькую дверь. Мы пошли по узкому, как кротовая нора, служебному коридору-туннелю, ведущему в сторону от станции. Адель указала на другую дверь.

— Отлично! — кивнул я. И, усмехнувшись, вошел в каптерку. Каково же было мое удивление, когда, оказавшись в комнатушке, я обнаружил себя в компании других покойников, жертв «нехорошего письма»: застрелившегося Тривайлова, выбросившегося из окна Варакуты, отравившихся супругов Филиппских, а также удавившегося на подтяжках Алевтина Пальцева. Плюс сверхчуткий Гречишкин. Все как один. Ни дать ни взять маленькие гномы в сказочном подземелье. Плюс заторможенная Белоснежка Адель. Вот, где сосредоточилось самое сияние!

— Как, — воскликнул я, — вы ожили?!

— Но ведь и ты ожил, — резонно заметили мне они. Чему тут удивляться?

И верно.

Компания сердечно поприветствовала меня, поздравила с удачным воскрешением, а, следовательно, и наступившей вечной жизнью. Стало быть, я прошел главную инициацию — посвящение в члены Тайного Братства Счастливцев. Вроде того.

Все происходило по заведенной процедуре. Все они в свое время, как и я сам, обнаруживали вокруг себя эти странные, явно злонамеренные приготовления, какую-то дьявольскую возню. Так же как и я пережили несомненные покушения на жизнь. А уже после получения одинаковых загадочных писем, в которых некий анонимный доброжелатель предупреждал адресата, что тот навлек на себя гнев некоего тайного братства, якобы, каким-то своими легкомысленными действиями, и ему угрожает смертельная опасность, так или иначе имитировали самоубийство.

И теперь все они искали настоящего убийцу.

С этого момента у нас потекла странная, практически потусторонняя жизнь. Мы единодушно решили перейти на самое строгое нелегальное положение, пока не докопаемся до истины. Нельзя было открыться даже самым близким людям. Нам удавалось сохранять полное инкогнито. Мы действовали абсолютно законспирировано — от лица того или иного члена Братства, так как в конечном счете все-таки не знали, кому можно доверять, а кому нет.

Днем мы расходились, чтобы сновать по Москве невидимыми шпионами и соглядатаями, собирать информацию. Каждый действовал по своему направлению, в соответствие с собственной предысторией. Мы умело пользовались возможностями и прикрытием Тайного Братства Счастливцев, что было несложно, поскольку нам были известны все особенности и механизмы его функционирования. Затем появились кое-какие факты, начавшие приоткрывать завесу тайны.

Первое удивительное открытие я сделал, когда узнал о существовании, а затем и обнаружил у Елены Белозеровой (тайно проникнув к ней в дом) некие записи-дневники, написанные, якобы, мной самим, но которых я в действительности вообще не вел, да и никогда не имел такого обычая.

Странные, очень странные записки. И в то же время пугающе реалистичные. В какой-то момент я даже засомневался, а, может быть, я страдал редкостной формой расстройства психики, раздвоения сознания, при которых в одном теле как бы сосуществуют две абсолютно изолированные друг от друга личности, и, находясь в таком умопомрачении, я сам же и писал дневник?

Каково было его происхождение? Кто подбросил его моему приятелю Канцелярову? И с какой целью?.. Вот вопросы, которые я должен был решить во что бы то ни стало!

По ночам мы, «гномы», собирались отсидеться в тесной комнатенке у нашей заторможенной Белоснежки Адели, которая поила нас очень сладким чаем, ласкала, присутствовала при наших умных разговорах об энергетических полях и силовых линиях, слушала, ни бельмеса, впрочем, не понимая.

Несколько раз она как будто порывалась о чем-то рассказать, но, смущаясь звучащими в каптерке умными речами, не решалась раскрыть рта, да если б и раскрыла, то, будучи умственно неполноценной, ничего связного сказать все равно бы не смогла.

Каждый из «покойников» находил указания на то, что в какой-то момент в прошлом у каждого из нас начинались однотипные проблемы, которые неизбежно приводили к трагедии. Все более мы погружались в темные глубины теории Счастья и Несчастья, выдвигали гипотезы, одну фантастичнее другой, — об особых энергиях, питающих всю систему Мироздания.

Нынешнее же развитие событий со всей определенностью указывало, что на этот раз после череды головокружительных взлетов и успехов тучи начинали сгущаться и над моим бедным и тупеньким другом Канцеляровым. Сможет ли он сберечь себя, как смогли мы?

В нашем подземелье мы горячо дискутировали об источнике этой опасности и о том, какие меры мы может принять для спасения Канцелярова, — только, естественно, так, чтобы самих себя при этом не обнаружить, не поставить под удар.

Однажды, когда дискуссия достигла невероятного накала и сгущения, с нашей заторможенной Белоснежкой вдруг случился припадок.

Точнее, сидя в своему уголку, Аделаида впала в специфическое сомнамбулическое состояние. Наши монотонные философствования ввергли ее в состояние гипнотического транса, сродни тому, в который по особой методике вводят пациентов врачи-гипнологи, чтобы докопаться до скрытых и заблокированных в сознании переживаниях и опыте, или того состояния, в которое намеренно вводят себя чревовещатели, чтобы узреть мистическую изнанку реальности и сообщить истину о ее устройстве. Глоссолалия. Что касается нашей Адели, то она начала изъясняться в нехарактерной для себя, разумной и даже интеллектуальной манере.

Первые же фразы, выговоренные ею с изумительной отчетливостью и ясностью, заставили нас умолкнуть и разом обернуться к ней, чтобы послушать историю, которую она вознамерилась нам сообщить.

А история эта оказалась из ряда вон выходящей.

Я сразу понял, что речь идет о той лунной летней ночи, в которую Канцеляров лишился своей изрядно застарелой девственности. Ведь я уже слышал однажды об этом кое-какие подробности от самого Канцелярова.

Аделаида поведала, что, когда Канцеляров вернулся после прогулок по лесополосе обратно к ней в постельку, с ним приключился припадок болтливости, неудержимую потребность исповедаться, настоящее словесное недержание. Подобный феномен, как известно, случается с мужчинами в такие расслабляющие моменты. Кстати, насчет сохранения своей исповеди в совершенной тайне, учитывая умственную неполноценность Аделаиды, он, пожалуй, мог быть вполне уверен.

Судя по всему, его, с одной стороны, охватило отвращение к самому себе и Аделаиде, которую он считал женщиной недостойной и непотребной, с которой он вынужден иметь унизительные для себя отношения. С другой стороны, его заедало самолюбие, и, чтобы как-то оправдаться и возвыситься в ее и своих глазах, а также, чтобы она, недостойная, ничего о нем и себе не возомнила, Канцеляров принялся объяснять свои истинные, высшие убеждения и идеи.

Прежде всего, торжественно объявил, что на самом деле давно и серьезно влюблен в другую, ошеломляюще красивую, чистую и всячески достойную девушку. Эту девушку он увидел в электричке и влюбился с первого взгляда. Проследил и со временем выяснил, кто такая, где живет. К сожалению, трезво оценивая свои данные (так сказать внешние, природные), понимал, что чудесная девушка, конечно, никогда его не полюбит. Даже подойти, приблизиться к ней вот так запросто — он и помыслить не мог.

Между тем его ум и достоинства — особого рода, известные лишь ему самому, запрятаны глубоко внутри. И он, без сомнения, гений.

Однако, будучи гением, Канцеляров измыслил небывалый способ завоевать любовь своей недоступной избранницы. Способ, основанный на точном расчете и знании женской натуры. Своего рода оригинальный психологический маневр. Как все гениальное, план Канцелярова был прост и эффективен на двести процентов.

У Канцелярова имелся друг-приятель, некто Чемоданов, как раз обладающий всеми замечательными внешними мужскими качествами, которыми природа так несправедливо обделила самого Канцелярова. В нем, отчасти, он видел свое второе «я». В этого друга, беспечного и довольно поверхностного шалопая, влюблялись все женщины напропалую.

Канцеляров решил подставить друга этой своей любимой. Та в него, несомненно, тут же влюбится, найдя в нем свой идеал, и так далее, согласиться выйти замуж… Что дальше? Сделав свое дело, мавр должен уйти. То есть сразу после того, как между ними вспыхнет эта бешеная любовь, друг должен исчезнуть. То есть Канцеляров найдет какой-нибудь радикальный способ устранить его, имитируя его самоубийство или несчастный случай. Просто накануне свадьбы тот бесследно пропадет. Например, провалится под лед или что-нибудь в этом роде…

Странный план, мягко говоря, но, нельзя возразить, вполне логичный.

Однако Канцелярову он вовсе не казался странным. В состоянии крайнего возбуждения, он заговорил о роковой, даже демонической своей любви. Вообще о настоящей любви. Впав в раж, уверял, что ради обладания такой женщиной, готов на любое преступление, даже убийство. Причем вовсе не оттого, что он такой злодей, а оттого, что именно ужасные происшествия, из которых самое ужасное — человеческая смерть, позволяют действительно переломить судьбу, направить ее в совершенно другое русло. То есть тут была и теоретическая основа.

Таким образом, после исчезновения друга Канцеляров рассчитывал явиться к девушке в качестве ближайшего приятеля ее покойного жениха. Грубо говоря, подлезть в самый подходящий момент.

Убитая горем девушка без сомнения найдет в общении с Канцеляровым отдушину, возможность воскресить, хотя бы в воспоминаниях, потерянного любимого. Совершенно естественно, что Канцеляров при этом унаследует, в некотором смысле, ее любовь к жениху. По меньшей мере, абсолютное доверие. Она же будет бессознательно искать в друге, обаяние и прекрасные качества, свойственные жениху. То есть, сама того не замечая, перенесет неутоленную любовь на друга, который со временем превратиться для нее в двойника, обладающего всеми достоинствами исчезнувшего мужчины, и даже равноценную ему замену.

Конечно, многое в этой игре будет зависеть от избранной тактики. Так сказать общего антуража. И ради такой женщины, убежденно твердил Канцеляров, не только можно, но даже необходимо идти на любое преступление. Именно не нужно смущаться масштабами. Вот для чего потребуется гений! К тому же, тот, кто готов убить одного — легко убьет двух, семерых, сто человек. Это как раз даже самое простое средство — достигать своих целей, выйдя за границы, о которых другие, заурядные личности, и помыслить не могут. Чем серьезнее и трагичнее будет ситуация, в которую будет помещена девушка, тем сильнее будет поражена, — ведь это тоже своего рода гипноз — ужас, тем скорее и надежнее удастся ею манипулировать. По тем же самым соображениям разумно использовать также женскую склонность к суевериям, веру во все сверхъестественное, таинственное. Например, предварительно запустить какую-нибудь остроумную мистическую или магическую теорию…

«Ты хоть понимаешь, дурочка, о чем я тебе толкую?» — досадливо щипал Канцеляров Аделаиду, видя, что та напряженно морщит лоб, безуспешно стараясь осмыслить то, что он ей нагородил, — нет, опять-таки ни бельмеса не поняла.

Рассказ Аделаиды меня убил. В первый момент я вообще не мог поверить, что подобное возможно.

Однако другие «гномы» тут же вскричали, что с самого начала подозревали нечто в этом духе.

Я лишь возмущенно мотал головой: нет, не может быть! Канцеляров? Да он — мой друг! Не зная, какие доводы привести в подтверждение чистоты и наивности своего друга, я мычал что-то нечленораздельное, а затем у меня вырвался довод, показавшийся мне самым убедительным:

— Да ведь он даже подаренную мной зажигалку — поцеловал и спрятал поближе к сердцу, как драгоценный амулет!.. При этих словах Адель словно очнулась от сомнабулии. Встрепенулась и уже совершенно обычным, своим слегка тормознутым голоском сообщила:

— А зажигалочка эта, не амулет, она у него в огородном сортире на полочке лежала. Он ею, для благовония, поджигал газеты… Я ее оттуда и скрала… — виновато призналась она.

Я только руками всплеснул.

— Где же она? — пробормотал я, только чтобы что-то спросить.

— Нету! — сокрушенно вздохнула девушка.

— Как нету?

— Елена отобрала…

Якобы однажды Елена Белозерова специально приезжала к ней на станцию, чтобы расспросить обо мне, утопшем, а, увидев у нее мою зажигалку и узнав, как она к ней попала, отобрала. Бедняжка, даже плакала. Адель то есть. Впрочем, и другая, Елена то есть, тоже всплакнула.

Сколько мы потом не бились, больше не могли выудить у Аделаиды никаких других подробностей. Умственное напряжение и так было для нее чрезмерным. Да и пора ей было отправляться дежурить на свой перрон.

Как бы там ни было, удивительный рассказ Аделаиды поставил все точки над i. Все мгновенно связалось и стало выстраиваться в одну стройную логическую цепочку.

В частности, теперь разъяснилась предельно таинственная история с «нехорошими письмами». То есть сами по себе эти письма действительно не содержали в себе ничего фатального или злокачественного. По крайней мере, до такой степени, чтобы кого-то свести с ума, психопрограммировать, довести до самоубийства.

Впоследствии, кстати, были обнаружены неоспоримые свидетельства, что сам Канцеляров эти письма и рассылал. Причем предпринял он эту аферу с письмами именно в целях дальнейшего нагнетания мрачной мистической окраски происходящего, для еще большего запутывания ситуации и прикрытия собственных злодейств. Что ж, надо признать, до известной степени это ему отлично удалось.

Итак, теперь, словно въяве, мы увидели перед собой настоящую физиономию Канцелярова. И с этого дня повели свою контригру.

Мы решили воздействовать на злодея в духе его собственных методов, то есть погрузить его в соответствующую атмосферу мистики и подозрительности, необъяснимого ужаса, лишить уверенности, обезоружить, проучить, вытолкнуть вон из Братства.

Но это была невообразимо сложная и опасная игра.

Дело в том, что Канцеляров успел войти в большую силу. Даже видавших виды членов Братства, вроде полковника Петровича, не говоря уж про легкомысленного Аркашку Цветкова, было бы не так-то легко убедить в его преступлениях и, может быть, еще более злодейских умыслах. Да и само Братство, которое, как уже было сказано, не имело никакой формальной структуры управления и иерархии, оказалось по-своему в довольно уязвимом положении, так как Канцеляров, действуя хитроумно и напористо, как раз сумел выстроить подобие параллельной структуры и легко манипулировал большей частью Братства.

Ситуация становилась все более драматичной. Казалось, события разворачивались явно не в нашу пользу. Канцелярову с удивительной последовательностью удавалось двигаться к своей цели. Он оставался дьявольски невозмутим. Казалось, его невозможно сбить с толку никакой мистикой или суевериями, направить по ложному пути. К тому же, несмотря на нашу идеальную конспирацию, он все-таки явно начал что-то подозревать, сделался стократ осторожнее.

Не было никаких сомнений, если бы кто-то из нас допустил оплошность, повел себя неосторожно и Канцелярову удалось его вычислить, он бы, конечно, не остановился бы ни перед чем. Для разоблаченного это было равносильно смертному приговору.

Тем удивительнее и необъяснимее было то неожиданное сопротивление, на которое он вдруг наталкивался. Причем мы не имели к этому ни малейшего отношения. Как, например, та внезапная и резкая антипатия, которую он стал вызвать у того же полковника Петровича и у некоторых других. Может быть, он и впрямь не смог полностью блокировать «силовые поля и энергетические линии»?

В конце концов Канцелярову все-таки удалось организовать тот самый эпохальный форум, который в свое время, по наивности, намеревался созвать еще я. Дата форума была назначена, и отменить его не было никакой возможности. Были приглашены все самые видные члены Тайного Братства Счастливцев.

Черная цель Канцелярова была для нас очевидна. К сожалению, только для нас.

Хотя ни формальной повестки форума, ни программы вообще не существовало, но собрание действительно должно было совершить глобальный прорыв во всемирной истории, прорыв в царство вечной благодати и гармонии, — даже если это обернется великими бедствиями и Апокалипсисом для всего остального человечества.

Чтобы спровоцировать подобие цепной реакций, грозившей разнести мир вдребезги, членам Братства нужно было, во-первых, собраться в одном месте, а во-вторых, на некоторое время оказаться в полной изоляции от всего остального мира. Например, на борту подводной лодки, которая заляжет на морские глубины, или в каком-нибудь пустынном высокогорном монастыре, или в заоблачных высях на борту авиалайнера… Кстати, был избран как раз этот, последний вариант.

Именно об этом, уверенный в своей всесильности, Канцеляров говорил

Елене Белозеровой, с которой мечтал соединить судьбу.

Таким образом, в назначенный день несколько сотен человек, с виду совершенно случайных и незнакомых между собой (а на самом деле члены Тайного Братства) купили билеты на один и тот же рейс громадного аэробуса под видом экскурсии на Святую Землю. Этому находящиеся в глубоком подполье Чемоданов и другие «покойники» не могли помешать.

Канцеляров гениально все это подготовил и провернул. Он действительно мог собой гордиться. Но он, бедняга, не мог знать лишь одного — что это грандиозное мероприятие обернется против него самого.

На борту его ожидало неминуемое и позорное разоблачение. Те, кого он считал покойниками, успешно воскреснут. Проникнут на борт аэробуса, элементарно дав взятку сторожу, который запечатает их в один из грузовых контейнеров. Сторож, кстати, феноменальный пройдоха — занимался контрабандой лет двадцать, отправлял через границу не то что отдельных людей, а и целые футбольные команды и воинские бригады при полном вооружении. Словом, уже в полете, мы выберемся из контейнера и откроем себя судьбоносному форуму — к вящему ужасу Канцелярова. Мы намеревались свидетельствовать против него перед лицом всего Братства.

А до этого момента, в целях обеспечения строжайшей конспирации, мы затаились в своем метро-подземелье, решив, что самое разумное — вообще абсолютно ничего не предпринимать, а спокойно ждать своего звездного часа.

Накануне ночью Варакута, который все это время шпионил за Канцеляровым в Интернете, используя свои компьютерные навыки, в частности, подбирал коды и подключался к каналам сотовой телефонной связи, а также снимал информацию с кабелей, соединяющих систему камер наружного наблюдения по всей Москве, сообщил, что Канцеляров только что также получил «нехорошее письмо».

— Дерзко! Кто из вас так весело пошутил, ребятки, а? — поинтересовался Варакута. — Мы вроде бы об этом не договаривались…

Все недоуменно пожимали плечами. Никто не отправлял Канцелярову никакого письма. Никто и не думал так опасно шутить. Очень странно. Никто ничего не понимал.

Впрочем, было решено, что это уже не имеет большого значения. Не пройдет и суток, как эта гнусная история наконец закончится. С тем и улеглись немного подремать до утра.

Все тут же захрапели, только я не спал, мучительно соображая, что могло значить это письмо. Но так и ничего не придумал.

На следующий день в Москве происходило нечто чрезвычайно странное.

Хотя ни москвичи, ни гости столицы, ни даже самые компетентные службы об этом не имели никакого понятия.

Со всех концов в загадочный, заброшенный и закамуфлированный район-призрак подтягивалась разношерстная публика. Люди молча, не останавливаясь, сосредоточенно двигались по улицам, словно совершали некий ритуал, сворачивали в определенный переулок, шли к определенному ветхому строению, по виду закрытый на реконструкцию магазинчик «Гастроном», заходили внутрь, не останавливаясь, проходили сквозь него и, выйдя через черный ход наружу, прямиком отправлялись в аэропорт, чтобы попасть на один и тот же рейс.

Я тоже двигался тем же самым ритуально-магическим маршрутом. Это было необходимо для того, чтобы привести силовые поля и энергетические линии в определенную благоприятную конфигурацию. Счастье так легко спугнуть. Все условия и негласные традиции Тайного Братства нужно было выполнить с абсолютной точностью. Пока я находился под эгидой Тайного Братства мне не о чем было беспокоиться.

Я и мои товарищи-«покойники» вышли гораздо раньше остальных, чтобы заранее укрыться в контейнере.

Шагая по Москве, я старался думать о приятном — о Елене Белозеровой. Она тоже должна быть на форуме. Само собой. Это я знал наверняка. Я видел тайные списки участников. Как только мы проведем наш славный форум, разоблачим и нейтрализуем Канцелярова, отправим его, скажем, в ссылку — в какое-нибудь дикое африканское племя шаманом, я немедленно объяснюсь с Еленой, выпрошу у нее прощение за то, что подверг ее таким страданиям своим исчезновением.

Ей-Богу, как мне не хотелось залезать в этот чертов контейнер, пока я не увижу ее хотя бы на мгновение!

Поэтому мне и пришло в голову спрятаться около декоративного «Гастронома», чтобы тайком увидеть ее перед вылетом, а уж потом догнать моих товарищей и присоединиться к ним. В контейнер я ведь всегда успею!

Я забежал в заброшенный дом напротив, поднялся по пыльной дряхлой лесенке на второй этаж и стал смотреть сквозь пыльное стекло в переулок, по которому проходили «братья» и «сестры», чтобы скрыться за дверью фальшивого магазинчика.

Сначала я не подозревал ничего дурного. Но время шло. Ни Елена Белозерова, ни мой заклятый друг Канцеляров все не появлялись.

Один за другим передо мной проходили «братья» и «сестры». Странная процессия. Это было похоже на сон. Я словно потерял ощущение времени.

Потом оно снова появилось. Но теперь переулок был совершенно пуст. Все прошли. Я остался один. Не может быть, чтобы я их пропустил. Значит, все-таки пропустил. Нужно было спешить, чтобы успеть занять свое место в контейнере, пока его честь по чести не опечатал мошенник-сторож.

Я машинально потянулся за сигаретой, затем сунул руку в карман, чтобы нашарить зажигалку… Вытащил копеечную пластмассовую зажигалку, не то, что моя серебряная, щелкнул кремнем, брызнули искры…

Зажигалка!

Я все понял. Как я мог этого раньше не понимать! В тот момент, когда Елена случайно увидела и отобрала мою зажигалку у Аделаиды, она уже, конечно, понимала, что моим убийцей был не кто иной, как Канцеляров. А может быть, еще раньше? У нее не было доказательств, но любящей женщине и не нужны доказательства.

Как я сразу этого не понял, болван! Она решила отомстить. И разработала для этого свой собственный план. Ради этого решила пожертвовать даже собой. Ради этого сблизилась с убийцей. Именно ей удалось достичь того, что не удалось нам — вывести Канцелярова из равновесия, заставить нервничать, подозревать, что, может быть, и над ним нависло проклятье, которое преследует каждого, кто пытается проникнуть в Тайное Братство Счастливцев, таковым по сути не являясь.

Последнее нехорошее письмо!

Именно она послала его Канцелярову.

Я услышал, как в пыльном окошке дребезжит надтреснутое стеклышко. Это письмо могло означать только одно. Это был приговор. Канцеляров был обречен. И его убийцей должна была стать именно она, моя любимая. Моя Елена Белозерова.

Как я мог допустить, чтобы моя любимая женщина совершила такой грех, стала убийцей, пусть даже такого ужасного человека, как Канцеляров, пусть даже из самого благородного чувства — чтобы отомстить за любимого?

Дребезжание стеклышка словно острой кромкой врезалось в мой мозг. Мне ли не знать, как коварен и опасен Канцеляров! Меня ужаснула мысль, что, скорее всего, он разгадал намерения Елены, играл с ней, и теперь она находится в смертельной опасности…

Ни она, ни Канцеляров не собирались на самолет. Елена была увлечена своей жаждой мести. Что же касается Канцелярова, то его-то меньше всего волновали энергетические поля и силовые линии. Переворот, который он намеревался совершить заключался вовсе не в прорыве в царство благодати. Он собирался убрать конкурентов-счастливцев, чтобы получить возможность строить новое Тайное Братство, в котором уже будет полновластным диктатором.

Я судорожно взглянул на наручные часы. Я безнадежно опоздал. Дребезжало вовсе не треснутое стекло в окошке. Это оттуда, из поднебесья доносился практически неслышимый гул взлетевшего аэробуса, который уже был в воздухе и взял курс на Святую Землю. Не нужно было быть провидцем, чтобы предсказать его неизбежную катастрофу.

Самолет упал, пересекая Черное море. Не было найдено ни одного тела. Но мир не рухнул. На то они и счастливцы. Для них, что Черное море, что малая Волга — все одно. Иллюзия. Поисковые команды напрасно искали хоть каких-нибудь фрагментов. В конце концов было решено, что все утонуло в Черном море, навечно засосано в его илистые и ядовито-смрадные сероводородные глубины.

В этот момент мне показалось, что у меня начались галлюцинации. От счастья подкосились ноги. В переулке показалась Елена Белозерова.

Она остановилась и достала мобильник. Поскольку теперь в переулке была абсолютная тишина, я отлично расслышал ее разговор с Канцеляровым. «Немедленно приезжай ко мне!» — сказала она. Затем она вытащила из сумочки смешной дамский пистолет и переложила его в карман пальто. После этого решительно направилась к двери фальшивого гастронома. Я сломя голову бросился за ней. Это был наш последний шанс, и я его не упустил.

— Елена! — прошептал я. Или, точнее, послал мысленный импульс. Она обернулась.

— Любимый!..

Наше бегство было сумасшедшим, но удачным.

Как и положено счастливцам, мы двигались по маршруту в точном соответствии с пресловутыми «энергетическими линиями», которые и привели нас в благословенные края, истинное братство счастливцев, царство любви и благодати, бесконечно удаленное от тех мест, той бедной стороны, где подвизался, сделал фантастическую карьеру, правит и еще долго будет править наш злой гений Канцеляров. Теперь уж, может быть, его называют вовсе не Канцеляровым, а как-нибудь еще.

И даже если мы доживем благополучно до глубокой старости, я не стану искушать судьбу и посылать ему ехидную открытку, чтобы сообщить о своем счастливом существовании. Самолюбие меня не дергает. Это по его части. Черт с ним, и Бог ему судья.

Татьяна Фетисова

Апрель

Пришел весёлый парень,

В зубах цветок зажат,

Заприте двери спален,

Не спите, сторожа.

Я не могу смириться,

Я не могу терпеть,

Разыгрываю в лицах

Всё то, что буду петь.

Подснежника прострелы

Сквозь жёлтую траву

И солнечные стрелы

Нас держат на плаву.

На удивленных лицах

Не слёзы, а капель,

И снится мне, все снится

Смеющийся апрель.

Осень в Сухуми

Запретный плод скользит в ладонь,

А время пахнет виноградом

И водорослью, и не надо

Бояться смуты городов.

А мы топили в доме печи,

Как порох, вспыхивал сушняк,

Смешались луны, лампы, свечи,

И солью в двери дул сквозняк.

И снова осень, снова осень —

Хурма, гранат и мандарин,

И вновь дорог и ветра просит

Ушедший было пилигрим.

Подражание Пастернаку

(из цикла «Уроки литературы»)

Недвижный Днепр, ночной Подол, дрожат гаражи,

И верный пёс от нас ушёл, не взлаял даже,

И дыма запах, и рассвет, и дух полынный,

И знак беды — нам места нет под небом стылым.

Но май, росой отягощен, лицо подымет,

И лакированным плющом он нас обнимет.

В нём яблонь цвет, полно примет и птичье пенье,

Ты возвращаешься ко мне сквозь мглу сирени.

Осень[1]

В тугой пучок связала стебли и травинки,

А в них сквозили земляничные кровинки.

Вода сверкнула сквозь стекло и грань стакана,

Куда плеснули горстью холод из-под крана.

И колокольцы, бубенцы и кастаньеты,

И дух полыни, чабреца — из глуби лета.

Пунцова лента горизонта на рассвете,

Когда ещё не просыпались дети.

Упругий звук — то волчий посвист — осень,

Мы бересты и лапника в огонь подбросим.

Я прислонюсь к тебе щекой, рукой, медвежьим ушком,

Как знак того, что я навек тебе послушна.

Всё так же… дует из угла… сквозняк, как прежде —

Не улетевшие крыла былой надежды.

А осень заморозки шлёт и белит мелом,

Зеркальной грани поворот — …свеча горела…

И начинает круговерть теперь и прежде

Несостоявшаяся смерть в другой одежде.

А мухи в сумерках летят и застят белым,

А иней — множеством карат на листьях прелых.

Замёрзших капель перезвон из чёрных дыр и

Замерший свет не выйдет вон. Тоннели вырыв.

И перемычки наведя в другую крайность,

Из белой бездны выйду я, тебя касаясь.

Вера Чайковская

Правда поэтов

Человек, конечно, накладывает отпечаток на профессию, которую он выбрал. Но и профессия неизгладима.

Андрей Андреевич Евгеньев познал опасность своей безобиднейшей профессии на собственной шкуре.

Он был искусствоведом, причем не современным art-критиком, что еще как-то сопрягается с «мужским родом», а историком искусства, что в наш век невольно ставит под сомнение «мужественность» субъекта. Разве «настоящие мужчины» станут заниматься столь неденежным и эфемерным делом?

К тому же его угораздило выбрать самый вялый и идиллический раздел русского искусства — сентиментализм.

А ведь по виду был вполне «мужик»: росту высокого, статен и бородат. Но невольно приходило на ум, что всё это маскировка. Что избранная профессия затаилась где-то в глубине и определяет жизнь. Да так оно, в сущности, и было!

Нет, он не был мямлей или того хуже — «бабой». Мог и за себя постоять, и приятеля защитить. И голос у него был не писклявый, а басовитого тембра, и борода росла густая и красивая.

Профессия сказалась в другом. Он на дух не переносил грубости и хамства. «Репортерского» стиля, «рекламных» интонаций. Не любил «политических новостей» и «злободневных» сюжетов. Не переносил в отношениях лжи и панибратства. Кроме того, у него была идиосинкразия к курящим женщинам, к навязчивой косметике, к вульгарным манерам…

Короче, это был очень странный тип, которому трудно было отыскать просто «подружку», не говоря уже о чем-то более серьезном.

Ведь всех этих современных молодых девиц он измерял масштабами «Бедной Лизы», безоглядностью чувств, искренностью душевных движений и утонченностью их проявлений.

«Где же такие женщины ныне? Где же прошлогодний снег?», как с мстительным удовлетворением констатировал поэт.

И остаться бы нашему Андрею Андреевичу, уже давно защитившему кандидатскую и работающему над докторской, вечным одиночкой, брюзгой и женоненавистником, если бы судьба не подбросила ему шанс.

Он давал уроки абитуриентам, собиравшимся поступать на искусствоведческий. Профанное ЕГЭ тут не котировалось. Студентов продолжали опрашивать «по старинке», следовательно, требовались знания. И вот среди учеников-мальчиков к нему затесалась девица. С точки зрения современных вкусов, дурнушка дурнушкой, краснощекая, толстая, с какой-то подпрыгивающей походкой, глупо и странно одетая, что бросалось в глаза в чопорных стенах искусствоведческого факультета, где красотки демонстрировали привезенный из Франции, а то и с островов Океании прикид.

Она же ходила в чем-то темном, вышедшем из моды или даже никогда в нее не входившем, и ясно было, что мода интересует нашу Нюшу (ее звали Анной) в последнюю очередь.

Но зато с каким старанием она записывала себе в тетрадку продиктованную Андреем Андреевичем библиографию. С каким восторгом читала тексты поэтов-сентименталистов! Как пылко анализировала портреты кисти Левицкого и Боровиковского, почти дословно воспроизводя комментарии Андрея Андреевича из недавно им подготовленного альбома.

Нет, к этой Анюте, Нюсе, Аннушке необходимо было присмотреться!

Современную женскую красоту Андрей Андреевич ни в грош не ставил. Она вся была искусственная, «сделанная». Его же сердце жаждало «естественности», наива, простодушия — всего того, что давно вошло в Красную книгу, растаяв вместе с прошлогодним снегом.

Анна Скворцова приехала из какого-то глухого провинциального городка, не то Калуги, не то Рязани, жила в Москве, как он случайно узнал, у тетки. И, вероятно, поэтому сохранила некоторую «провинциальную» неделанность и простоту облика, а также стремление лгать хотя бы через слово.

Давая ей уроки, Андрей Андреевич был строг и сдержан. Говорил только «по делу», лишних вопросов не задавал. Но иногда бросал на нее, как ему казалось, незаметные взгляды.

Да, да, вот эта «естественная» полнота фигуры, над которой не стали издеваться с помощью различных диет. И эти красные щеки — признак здоровья, а не изобретательного макияжа.

И эта широкая, правда, несколько косолапая и неуклюжая походка. С девочкой не занимались балетом и не старались заменить естественную грацию искусственной, придуманной жеманными и женоподобными «дядями»-балетмейстерами…

Ему казалось, что Анна Скворцова не замечает его как бы случайных взглядов. Но она их замечала и истолковывала совершенно превратно. Она думала, что красавец-преподаватель всем своим видом дает понять, что таких непроходимых дур и уродин он никогда не видал. Что он ее выносит только из вежливости и из-за тех денег, которые она ему платит. (Анна знала о ничтожных ставках профессоров-искусствоведов, но даже это не могло ее отвратить от безумной мечты — поступить на искусствоведческий!)

Попав в Москву, она сильно понизила уровень самооценки своей внешности. Если в родной Рязани ей ставили за нее, метафорически выражаясь, твердую четверку, то здесь она балансировала где-то между двойкой и единицей. Она боялась, что высокомерный и капризный преподаватель вот-вот от нее откажется.

Нужно было что-то срочно предпринимать! Его отстраненный вид, брюзгливая и недоверчивая мина на лице, его иронические взгляды ее прямо-таки пугали.

Она решилась выкрасить волосы в желтый цвет. У нее они были темно-русые, тусклого и неброского оттенка. В Москве же по бульварам ходили длинноногие блондинки с пышными распущенными волосами.

В парикмахерской-салоне «Луч» неподалеку от дома тетки на Чистых прудах ей не только выкрасили волосы в бледно-желтый цвет, но еще и выщипали брови, которые стали не широкими и густыми, а узенькими, как ниточки.

Молодая, яркая и нахальная парикмахерша окинула Анюту, робко вжавшуюся в кресло, ястребиным взглядом, и сказала, что можно еще покрасить тушью ресницы.

— Может, в следующий раз? — пролепетала Анюта. Лицо парикмахерши сделалось скучным и безразличным.

— Как желаете, — проговорила она, сдергивая с Анюты покрывалопопону.

— Давайте сейчас! — решилась Анюта.

Оставив в салоне «Луч» значительную часть денег из той суммы, что присылали ей родители на месячное проживание, Анна Скворцова поначалу даже боялась подойти к зеркалу. Но потом подошла. Какая-то незнакомая девушка с волосами цвета сливочного масла и громадными черными ресницами, делающими ее небольшое круглое личико еще меньше, с ужасом глядела на нее. Впрочем, тетка перемену облика племянницы одобрила. Ей, давней столичной жительнице (тетка работала буфетчицей в школьной столовой), хотелось, чтобы Нюша была побойчее и поярче. Иначе тут, в Москве, можно и затеряться. Анюта тоже постепенно привыкла к своему новому облику, и он ей даже понравился.

А единственная ее подружка Ритка, тоже приехавшая из Рязани и уже поступившая в Финансовую академию, увидев Анютку, глупо захихикала и сказала, что таких толстых русалок даже в сказках не бывает. Но Анюта не обиделась. Русалок же, а не крокодилов!

И смело пошла на занятия к Андрею Андреевичу в его квартиру возле Таганского метро. (Он жил с матерью, которая при Анютиных визитах ни разу не появилась, вымуштрованная строгим сыном.)

На этот раз взгляды Андрея Андреевича были не косвенные и словно бы случайные, а прямые и прямо-таки грозные.

Анюта так перепугалась, что стала путаться в именах художников. Портреты работы Рокотова приписывала Левицкому, а Левицкого — Боровиковскому.

Андрей Андреевич нервно ее поправлял и хмурился, гневно сводя брови, как Господь на иконе «Спас Ярое око». А в конце занятий не утерпел и произнес, язвительнее некуда:

— И зачем вам понадобилось так себя изуродовать?

— И-зу-ро-довать?

Анюта от неожиданности раскашлялась, а потом залилась бурными отчаянными слезами. Ресницы потекли на ее белый кружевной платочек — подарок мамы.

— А что? А как? А что бы вам понравило-о-сь? — прорыдала она, хлюпая в платок. Андрей Андреевич встал и заходил по комнате. Такой грубости он от себя не ожидал! Но эта девчонка, о которой он стал было думать, спутала все его карты! Теперь ему на нее неприятно и противно было смотреть (хотя почему-то очень тянуло).

— Вот вы, Анна, пишете реферат о портрете XVIII века, так? — сказал он по возможности спокойным голосом, стараясь не замечать ее слез. — Почему бы вам, да, почему бы не позаимствовать хоть что-нибудь у этих… этих восхитительных женщин? Ведь это было бы вам в плюс! Ну, если до Нелидовой вам не дотянуться, то хотя бы до Агаши, дочери Левицкого! Поглядите, как они одеты, какая у них естественная грация в движениях, сколько прелести в каждой черте. А тут намазали себе ресницы какой-то сажей! И что у вас с прической? Были нормальные волосы, уж не помню, черного или каштанового цвета, но нормальные. А сейчас… Поймите, я искусствовед, мне тяжело на это смотреть. Тем более, что прежний ваш облик был… естественнее, что ли, милее, интереснее…

Уходя от преподавателя, Анюта все еще рыдала, но уже менее безутешно. Ее немного успокаивало то, что он так бурно отреагировал на перемену ее облика. Значит, она его задела! Значит, он ее видит, а не просто терпит! Значит, она на правильном пути!

Но только ей следует двигаться в обратном направлении — не к современным «топ-моделям», а назад — к Левицкому и Боровиковскому. Кажется, это называлось «ретро-стиль». Ей нужно было как-то «стилизовать» свой облик под XVIII век, чтобы придирчивый Андрей Андреевич перестал говорить ей гадости.

И Анюта принялась за дело. Нужно было сотворить свой новый облик. Нет уж, не под Агашу (кажется, простую деревенскую девку), а под барышню, выпускницу Смольного института Нелидову, ставшую фавориткой самого безумного Павла I. (Андрей Андреевич, распекая Анюту, был не менее безумен, и она это интуитивно чувствовала.) Та, кажется, бросалась в Павла башмаками. Вот и она, Анюта, когда-нибудь бросит туфельку в физиономию Андрея Андреевича. Эта мысль ее совсем утешила и развеселила.

На искусствоведческом факультете, где Анюта время от времени появлялась, на нее стали оглядываться длинноногие студентки в нарядах из Парижа и Океании. Иногда она ловила и мужские взгляды, удивленные и почти восхищенные. Это выражение лица можно было определить фразой: «Во дает!».

А всего и делов-то было пойти все к той же нагловатой парикмахерше из салона «Луч» и попросить, чтобы она выкрасила ей волосы в пепельно-серебристый цвет и взбила прическу, как парик. При этом Анюта несколько минут держала перед глазами парикмахерши картинку, выдранную из альбома, изданного Андреем Андреевичем.

— Вот так! Сделайте мне вот так!

— Да я еще лучше сделаю, — хвасталась парикмахерша. Но ведь и точно, сделала!

Тетушка умела шить, и Анюта, польстив ей, попросила сшить ей зелененькое платьишко, все такое воздушненькое, с розовыми лентами. И опять она совала тетушке ту же картинку. Веселая барышня кружилась на лужайке-сцене, приподняв прозрачный фартук.

Анюта спустилась в магазин тканей, расположенный прямо в их доме, и купила зеленоватую итальянскую ткань, страшно дорогую, но полупрозрачную и легкую. Тетушка выбор одобрила.

— Сошьем, как на королеву, — бормотала она, — а то все готовое покупают, все, как у всех.

— Не на королеву, а на графиню, — капризничала Анюта. — Или на баронессу!

— Что-то с походкой нужно делать! — включилась в игру Ритка. — Очень уж ты косолапишь. Так баронессы не ходят!

Но с походкой не получалось. Это от Бога — что дал!

И вот с этими своими серебристо-пепельными волосами, вставшими дыбом вокруг небольшого округлого лица, с ярчайшим румянцем (отчасти естественного, отчасти искусственного происхождения), в зеленоватом полупрозрачном платьице «пастушки», потупив большие глаза с «кошачьей» желтизной, Анюта и явилась на занятия к Андрею Андреевичу.

Тот взглянул, и лицо его не оживилось и просияло от восхищения (как у некоторых студентов с искусствоведческого факультета), а как-то странно перекосилось и передернулось.

— Ну, Анна, ну, дочь моя, что с вами сделалось? — вскричал он, даже не дожидаясь, когда она вытащит из сумки тетрадку с записями его лекций. — Это же все пародийно, смехотворно! Больно на вас глядеть! Те девицы смеялись, играли, представлялись поселянками. Но в этой игре проявлялась их натура — игривость, детскость, непосредственность. Найдите свои записи. Я все это вам диктовал! А что у вас? Одно слепое подражание. Без смеха, без детскости, без игры. Суть исчезла. Осталась карикатура.

— Не нравится?

Анюта опять готова была разрыдаться. Ее сдерживали только накрашенные ресницы (парикмахерша убедила ее, что от этого ее глаза становятся еще более «кошачьими»).

— Так чего же вам надо?

Андрей Андреевич остановился и осекся. В самом деле, чего ему надо от этой девчонки? Что он к ней привязался? Пусть делает с собой все, что ей будет угодно. Ему-то что до этого?

Он стал осторожно подбирать слова, уясняя для самого себя причину своих «взрывов».

— Мне, Анна, очень хотелось, чтобы ваша суть, а она, как мне представляется, интересна и не банальна, больше коррелировала с вашей внешностью! Но, увы, не получается.

Тут Анюта неожиданно хихикнула, а потом и вовсе расхохоталась. «Суть», «коррелирует» — какие важные слова! Сказал бы проще: вы мне не нравитесь, Анюта! И прекрасно! И не нуждаемся! Ей вон один студент на искусствоведческом все время рожи корчит — дает понять, что она нравится.

Занятия прошли кое-как. Анюта преподавателя не слушала и ничего не конспектировала. А Андрей Андреевич сбивался и терял мысль, натыкаясь на этот ее новый, карикатурный, как он выразился, облик.

Расстались они, ужасно недовольные друг другом. Анна Скворцова расплатилась за все предыдущие занятия, хотя они договорились, что оплата будет в самом конце, и, уходя, громко хлопнула дверью, что испугало мать Андрея Андреевича.

Та высунулась из своей комнаты, прижимая к виску мокрый носовой платок: у нее разыгралась мигрень.

— Да это одна дура набитая, — объяснил матери Андрей Андреевич, очень ее удивив. Он редко употреблял такие грубые выражения, да еще по отношению к женщине.

Анюта, выйдя из подъезда Андрея Андреевича, почувствовала полное освобождение. Всё. Хватит с нее искусствоведения, всех этих «корреляций» и прочих премудростей. Не для того, видать, она рождена (о чем и твердили ей родители, простые люди, работавшие всю жизнь на заводе). И Андрей Андреевич — противный! (А прежде очень ей нравился.)

Присоединившись к Ритке, она по результатам школьного ЕГЭ сумела поступить в финансовую Академию и срочно поменяла свой внешний вид.

Ей жаль было полностью расставаться с мечтой о башмаке Катеньки Нелидовой, запущенной в Павла I. От «ретро» Нюша оставила свое зелененькое платьице и пепельные волосы, которые теперь, правда, лежали на голове гладкими прядями. Накрашенные ресницы она тоже оставила, а вот брови «ниточкой» ей не понравились. Она вернулась к своим — широким и густым. Невысокая полноватая фигура, красные щеки, косолапая походка и большие лукаво-наивные глаза с «кошачьей» желтизной — все это оставалось при ней.

И все это вместе у нее как-то утряслось, приросло к коже, стало родным. И не производило больше несколько комического впечатления. Теперь и в Москве она выглядела на крепкую четверку, а кое-кто из поступивших вместе с ней в Финансовую академию, поставил бы ей оценку и повыше…

А что же Андрей Андреевич? Это странно, но исчезновение Анны Скворцовой он воспринял болезненно.

Он как-то привык уже о ней думать, меланхолически сопоставляя в воображении все три ее облика. Каждый его чем-то не устраивал. Ему не вполне нравилась Анна, явившаяся прямо из провинции, простодушная и естественная, но грубоватая и не изящная.

Не нравилась и желтоволосая девица, вульгарная и по-современному напористая.

Но и стилизованный «под старину» облик Анны казался ему чересчур театральным, придуманным.

Почему же тогда он о ней думал? Почему она его не отпускала?

В какой-то момент он вдруг понял, что кроме этих ее «личин», он словно

бы прозревал какое-то иное ее лицо, ощущал ее настоящую самость. Быть может, это и было то, что русские поэты и философы называли «вечной женственностью»?! Эта «вечная женственность» явилась Андрею Андреевичу в глупых и странных воплощениях одной современной провинциалки. И он не мог от этих воплощений отделаться!

В юности он прочел книгу одного польского писателя, который, в свою очередь, словно бы пересказывал на польский манер пушкинского «Онегина». На польский манер, то есть (как это представлялось Андрею Андреевичу) с каким-то безумным усилением, с истерикой и надрывом.

В романе герою, высокоумному и высокородному пану, сватали одну простушку. Но она ему совсем не понравилась. Простушка вышла замуж за другого, и тут-то пан потерял от нее голову и, кажется, в финале из-за нее погиб…

Этот «сентиментальный» роман прочно сидел в памяти Андрея Андреевича. И вот теперь он, сам того не желая, словно воспроизводил его сюжет.

Изменчивый облик строптивой ученицы все время теперь стоял перед его глазами. Он без конца сопоставлял все ее обличья, перебирал в памяти их детали и находил во всех них ту непостижимую глубину загадочного, женственного, ускользающего, которая его затягивала.

Он не понимал, что он в ней любил. Ни в одном своем облике она ему не нравилась! Но ведь любил, мечтал, думал, лелеял в воображении!

Даже рассеянная мать, занятая своим больным желудком и мигренью, заметила, что с сыном что-то не то.

Он перестал ездить в библиотеку, по вечерам не сидел у компьютера, а часами лежал на диване с бессмысленным и почти блаженным выражением лица.

— Ты не здоров, Андрюша? — пугалась мать.

Иногда он отзывался, иногда нет. Она видела, что ее вопросы его от чего-то важного отвлекают, что он от ее голоса вздрагивает, и спрашивать перестала. А только положила на видное место в коридоре упаковку аспирина и термометр в синем футляре.

Но простого «мечтания» в какой-то момент стало мало даже Андрею Андреевичу. Сильные эмоции требовали разрядки, действия. Страсть бурлила и не давала покоя. Он вспомнил, что у него где-то был записан (на всякий случай) адрес тетки, у которой жила Анна Скворцова. На отысканном наконец (после долгих нервных поисков) клочке бумаги был записан не только адрес, но и телефон тетки. Иначе говоря, это был и телефон Анны.

Но не станет же он ей звонить? В самом деле, то, что с ним происходило, не укладывалось в схему обычного романа, пошлых ухаживаний, встреч в разных точках Москвы в скверах возле памятников. Нет, все это оскорбляло его чувство и низводило его до простой влюбленности, которая сегодня есть, а завтра ее нет. Он и рад был бы такому обороту дела, но, не будучи Дон Жуаном, имел все-таки кое-какой опыт отношений с женщинами. И все эти «влюбленности» он прекрасно знал. Они были непродолжительными и не затрагивали его существа. Он с трудом припоминал несколько женских имен, каждый раз сомневаясь, то ли он вспомнил.

С Анной Скворцовой было что-то другое. Она ведь ему даже не нравилась! Какие уж тут телефонные разговоры, о чем? К тому же (и это, вероятно, был самый важный резон), он все же считался ее преподавателем и ему невыносимо было представить себя в роли униженного и сбитого с толку просителя.

Но что тогда? Все его «чувство», в сущности, сводилось к захватывающим размышлениям над ее обликом и к «впитыванию» этого облика: ох, недаром он был искусствоведом!

И сейчас ему больше всего хотелось ее увидеть. Понять, изменилась ли она еще и осталось ли в ее облике то магическое и непонятное, что почему-то его притягивало.

Но как раз это сделать было несложно. Нужно было просто подкараулить ее у подъезда, причем так, чтобы она его не заметила.

Его научный график был почти свободным. А ей, скорее всего, приходилось с утра бежать по делам — на курсы, в институт, в библиотеку или на какую-нибудь «подработку»…

…Он стоял «в засаде» у ее подъезда уже несколько часов. Около двенадцати она неожиданно вышла.

Андрей Андреевич отпрянул в сторону, хотя за кустами и деревьями она едва ли могла его увидеть. У него был с собой бинокль, но он предпочел смотреть на нее глазами, причем близорукими.

Когда она появилась в дверях, он почувствовал в груди сильный толчок, и в легкие ему повеял невероятно свежий, полный морских брызг и соли ветер. Он стоял, но его словно бы поднимало и несло. Тучи то открывали, то закрывали небо. Было то темно, то светло. Солнце и Луна, играя, менялись местами.

Мгновенно, разом Андрей Андреевич охватил взглядом всю ее полноватую фигуру с большой грудью, делавшей ее женственнее и взрослее. Пепельные волосы ветер колыхал во все стороны, она их отбрасывала со лба загорелой рукой.

Весь вид ее говорил о свободе и лени. Бог с ней, с наукой! Бог с ним, с искусством! Она живая! Она вышла «подышать». Она вертела в руке сумочку, а зелененькое платье, которое он узнал, теперь вовсе не казалось «театральным». Оно было по времени, по сезону, по этой полненькой и крепкой девичьей фигуре. На ногах ее он заметил золотистые босоножки, надетые и впрямь на босу ногу, что его почему-то восхитило. В эту минуту он, увидевший «золотой узор» этих современный сандалий, был и впрямь самым счастливым человеком, если не в Египте (где все не кончалась братоубийственная война), то хотя бы в России (где тоже что-то такое назревало).

Глядя на удаляющуюся фигуру Анны Скворцовой, явно прогуливающей занятия, Андрей Андреевич подумал, что если хотя бы раз в год сумеет увидеть этот «золотой узор», то счастье ему гарантировано.

И самое странное, что безумные стихи смуглого, похожего на мага поэта, певшего некогда в гостиных свои простые, исполненные чувства песенки, оказались правдой!

Андрей Андреевич завороженно повторял про себя строки о сандалиях, возвращаясь домой шаткой походкой полупьяного.

Игорь Царев[2]

Иероним

Съели сумерки резьбу, украшавшую избу.

Звёзды выступили в небе, как испарина на лбу.

Здесь живет Иероним — и наивен, и раним.

Деревенский сочинитель… Боже, смилуйся над ним!

Бьётся строф ночная рать… Сколько силы ни потрать,

Всё равно родня отправит на растоп его тетрадь.

Вся награда для творца — синяки на пол-лица,

Но словцо к словцу приладит и на сердце звон-ни-ца…

На печи поёт сверчок, у свечи оплыл бочок —

Все детали подмечает деревенский дурачок:

Он своих чернильных пчёл прочим пчёлам предпочёл,

Пишет — будто горьким мёдом… Кто б ещё его прочел.

Малая Вишера

Е. Д.

У судьбы и свинчатка в перчатке, и челюсть квадратна,

И вокзал на подхвате, и касса в приделе фанерном,

И плацкартный билет — на удачу, туда и обратно,

И гудок тепловоза — короткий и бьющий по нервам…

И когда в третий раз прокричит за спиною загонщик,

Распугав привокзальных ворон и носильщиков сонных,

Ты почти добровольно войдёшь в полутёмный вагончик,

Уплывая сквозь маленький космос огней станционных.

И оплатишь постель, и, как все, выпьешь чаю с колбаской,

Только, как ни рядись, не стыкуются дебет и кредит,

И намётанный взгляд проводницы оценит с опаской:

Это что там за шушера в Малую Вишеру едет?

Что ей скажешь в ответ, если правда изрядно изношен?

Разучившись с годами кивать, соглашаться и гнуться,

Ты, как мудрый клинок, даже вынутый жизнью из ножен,

Больше прочих побед хочешь в ножны обратно вернуться…

И перрон подползёт, словно «скорая помощь» к парадной…

И качнутся усталые буквы на вывеске гнутой…

Проводница прищурит глаза, объявляя злорадно:

Ваша Малая Вишера, поезд стоит три минуты…

И вздохнув обреченно, ты бросишься в новое бегство,

Унося, как багаж, невесомость ненужной свободы,

И бумажный фонарик ещё различимого детства,

Освещая дорогу, тебе подмигнет с небосвода.

Братья

Не эталоны образцовости,

В век, вызревший на человечине,

Они от анемии совести

Лечились до цирроза печени….

(вместо эпиграфа)

…Трещали чёрные динамики,

Как на жаровне барабулька.

Сосед мой, спец в гидродинамике,

В стаканы водку лил «по булькам».

Слепой, а получалось поровну,

И на закуску под тальянку

Затягивал негромко «Ворона»,

Да так, что душу наизнанку!

У Бога мамкою намоленный,

Он вырос не под образами…

Сквозь пелену от беломорины

Сверкал незрячими глазами

И горькие слова выкаркивал

Комками застарелой боли,

Как будто лёгкие выхаркивал,

Застуженные на Тоболе….

А брат его, картечью меченный,

На вид ещё казался прочен,

Хотя и стал после неметчины

На полторы ноги короче,

Но даже пил с какой-то грацией,

И ордена сияли лаком….

А я глядел на них в прострации,

И слушал «Ворона», и плакал.

Городской моллюск

Разве в раковине море шумит?

Там вчерашняя посуда горой.

Ну, а то, что душу с телом штормит —

Ты с моё попробуй выпить, герой!

И не хвастайся холёной Москвой,

Ты влюблён в неё, а сам-то любим?

Её губы горше пены морской,

Холоднее океанских глубин.

Близоруким небесам не молюсь —

Кто я есть на этом дне городском?

Безымянный брюхоногий моллюск,

Но с жемчужиною под языком.

Олег Солдатов

Кавказский орнамент

Не того взяли

В начале 1990-х все трещало по швам: одряхленная власть теряла последние нити управления, от бескрайней некогда страны отрывались один за другим яркие разноцветные лоскуты, да и внутри державы все оказалось шито не такими уж крепкими нитками. Жизнь рушилась. А отделы по борьбе с организованной преступностью только начинали свою работу…

В квартиру на пятом этаже «сталинской» высотки по Котельнической набережной ворвались, приставив пистолет к виску домработницы… Обошлось без визга и сопротивления — домработница, изобразив обморок, тихо обмякла в решительных объятиях майора Казакова. В прихожей на вешалке на истертых бурых ремнях висели два музейных ППШ с выщербленными деревянными прикладами; возле зеркала на банкетке лежал вороненый наган.

Оперативники бесшумно рассыпались по комнатам.

В гостиной среди рубиновых ковров обнаружился встревоженный небритый субъект в атласном халате. Подле него, на антикварном столике, высилась початая бутылка коньяка, икра в хрустальной вазочке, на фарфоровом блюде таяли осетрина, стерлядь и какие-то грибочки, тонкие дольки лимона располагались на тарелочке, небольшая серебряная вазочка на коротких изогнутых ножках ломилась от соли.

— Гражданин Щукин! — входя в гостиную, прогремел Казаков. — Незаконное хранение оружия у тебя уже есть!.. Чем еще порадуешь? Будем дальше искать или сам покажешь?

— Здорово, ребята, — растерянно пробормотал Щукин, порываясь подняться. — Вы что ж, новые, что ли? Я вас не знаю… Вы кто?

— Отдел по борьбе с оргпреступностью. Вот ордер на обыск… — Казаков взмахнул сложенным вчетверо листком бумаги и спрятал его во внутренний карман. — Еще оружие в доме есть?

— Оружие?.. — Щукин хмуро поскреб щеку исколотой пятерней, дернул плечом, так что хрустнуло где-то внутри его жилистой шеи. — Вот что, ребята: вас сколько? Шестеро? Дайте полчаса и один звонок — каждому по десять тысяч баксов, и вы сюда не входили…

— Дешево покупаешь, Щукин, — ответил Казаков, оглядывая бандита.

— Сколько ж ты хочешь? — подчеркивая «ты», спросил Щукин.

— Честь офицера оцениваешь? — усмехнулся Казаков. — Не продается…

— Понял… уважаю, — Щукин пожал плечами. — Могу ли я, в таком случае, закончить трапезу? Ведь я у себя дома, бежать не собираюсь…

Казаков кивнул, опустился в широкое мягкое кресло, расстегнул пиджак. «Неужели проверка? Отдел создали, чтобы хоть кого-то из тех, кому давно пора на нары, до суда довести, а тут: по десять тысяч на брата! — это два года честной службы… Десять тысяч без всякого риска!.. А раньше вывели бы эту мразь во двор, да шлепнули бы к такой-то матери…»

Тем временем Щукин налил коньяку, выпил, гуляя острым кадыком, щедро сыпанул соли из вазочки на ломтик лимона.

— Может, и вы присоединитесь? — предложил он, поддевая вилкой кусок осетрины. Казаков усмехнулся.

— В другой раз, непременно…

— Ну, что ж… Не смею настаивать, — согласился Щукин, вновь наполняя фужер. Опорожнив его, посыпал солью лимон и налил опять.

Квартиру перевернули вверх дном. Кроме оружия, найденного в прихожей, ничего не нашли… ни наркотиков, ни денег, ни драгоценностей… Два древних автомата и наган — вся добыча…

После третьего фужера, Щукин повел ошалелыми глазами, скривил рот и гаркнул:

— Ну что, ментозавры, вылупились? Думаете — взяли?

«Эк его с полбутылки коньяку! — удивился Казаков. — Что ж это он — всю соль сожрал!» Он повернул выключатель — электричество залило комнату.

— Ментоны поганые, — сверкая маслеными зрачками, цедил Щукин. — Ищейки позорные… Подойдя к столику, Казаков сунул палец в вазочку, попробовал на язык «соль».

— Кокаин!.. Ах ты, гад! Я тебе покажу трапезу! Ищейки, говоришь, позорные?!.. Вмиг бандита уложили носом в ковер, руки скованы за спиной. По дороге в изолятор он усмехался и цедил сквозь зубы:

— Не того взяли, ребята, неувязочка вышла… Прокол… А я завтра же выйду…

На следующий день Щукин, как и обещал, вышел под залог. Позже стало известно: начальник следственного изолятора получил за это тридцать тысяч долларов. Адвокаты Щукина развалили уголовное дело, так что залог был возвращен ему полностью…

А на Пасху Казакова вызвали к генералу.

Генерал — маленький лысоватый человечек в роговых очках — резанул ледяным взглядом.

— Слыхал, ты просишься в Чечню? — проговорил он медленно. — Молодец, уважаю… Очередное звание получишь по возвращении… Трудности есть? Материальное положение, жилье… Обеспечен?

— Так точно, товарищ генерал.

— Тогда жду рапорт…

— А если не напишу?

— Любой рапорт жду: или о командировке или об увольнении…

На Кавказ

До Грозного ехали поездом. В дороге объелись и обпились до невозможности.

Скоро город, еще час-другой пути.

Капитан Рыков, огромный уральский мужик, уписывая куски буженины толщиной с палец и полбуханки бородинского ради легкой закуски, рассказывал не спеша:

— В первую чеченскую пацанов набрали необстрелянных, шалопаев — только что из-за парты. Какие из них вояки? Автомат держать не умеют… Когда шли колонной, да вдруг стрельба или рванет где, — им интересно, — дивятся, на броню лезут, на капоты становятся, шеи вытягивают. Тут-то их, голубей, и щелкают. Пока поймут, что к чему, так уж двоих-троих срежут. Прямо из домов стреляли по нам. Пальнешь в ответ из башни — дом в решето. Затихнут на время… Был у меня в ту пору боец Каюмов — салабон, чурка нерусский, все ходил, бычки подбирал. Молился не по-нашему. На рынок его, бывало, пошлешь, напутствуешь по-отечески, мол, надо то-то и то-то. Он: «А деньги дашь?» — «Чего? — спросишь. — Какие деньги? Да были б деньги — сам бы сходил! Вперед, боец!..» Час нет, два нет, потом глядишь, топает, несет. Словом, добытчик… Так вот, раздобыл он где-то зимой банку тефтелей в томате. Спрятал в снег. Ну, что называется, зажал. Ночью пришел в каптерку. А банка заледеневшая — так не съешь. Поставил ее на электроплитку и пригрелся в уголке, задремал, сучонок. Я сплю, все спят, офицеры дрыхнут, вдруг бабах! Взрыв!.. Что такое? Нападение! Тревога! Рота в ружье!! Влетаем в каптерку, смотрим, все стены, потолок, все в кровищи… Разорвало бойца… Майор кричит: «Рассредоточиться, занять оборону! Доложить в штаб полка о нападении!» Вдруг в углу что-то зашевелилось. Майор пистолет выхватывает: «Стоять! Стреляю!» А оттуда слышится, мол, не стреляйте, это я… Глядим, вылезает из-под стола окровавленный боец Каюмов. Мы к нему. «Что? Ранен?» — «Нет», — говорит. «А кровь чья?» И тут банку раскуроченную нашли, а в ней остатки тефтелей в томате! Глянули, электроплитка аж малиновая стала… Тут все поняли, яснее ясного картина… Я беру салабона за шкирку, — он мне пониже груди был, — ах ты гаденыш, ты чего тут устроил?! Он жмется, я, мол, ничего, задремал… Ах, ты задремал?! Ах, ты тефтелей захотел… Решил, значит, в один хавальник все слопать! Всем отбой, салабону каптерку чистить. Как очистит — пусть опять чистит…

С тех пор он вроде как сам в себе замкнулся. Дашь ему подзатыльник — даже не посмотрит, как раньше — со страхом, а голову свою круглую опустит, исподлобья зыркнет. Посылали его как прежде на добычу. Русского пошлешь — украдут или зарежут, а этого чуть ли не бесплатно одаривали. Отъелся он за пару месяцев, плотный стал, морда с отливом, косится злобно, но молчит, носит исправно.

А под конец зимы исчез. То ли убили, то ли сбежал. Неделю ждали, что «духи» голову подкинут. Не подкинули. А еще через неделю снайпер чеченский объявился. Да по ночам, сволочь, стал так донимать, словно знал, в какое время куда стрелять надо.

От казармы до сортира через весь плац топать… Вот по плацу снайпер и бил наугад в темноту, а то по крыше казармы начнет стрелять — пули об бетон, как гайки стучат. Не уснешь… От тамошней воды, да пуще от страха животами все мучались. А кому охота под пулями бегать? Прикинули — откуда бьет? Вокруг нас дома низкие. Одна только высотка на весь район. Ясно, значит, оттуда работает, либо из окна, либо с крыши.

Собрали группу — человек десять, я старший, — и к высотке. Всех жильцов, кто там был, перетрясли, с каждым поговорили. Зачем, спрашиваем, нам ответный огонь открывать? А ведь можем… Но что будет, если, скажем, мы из танка да по дому? Кому попадет — неизвестно. Сдайте снайпера, знаем — отсюда работает. Молчат. Некоторые, видим, сами не прочь в нас пострелять, а другие чеченов боятся. Да тут одна тетка сказала, что, мол, недавно стал приходить, чужой, раньше не видели его. Приходит вечером, как стемнеет и на крышу лезет. Просила не стрелять из танков, у нее окна как раз в нашу сторону смотрят. Она и ночевать боится, только и ждет, что вот-вот шарахнут. На ночь уходит к сестре, та через квартал живет.

Оставили в ее в квартире бойцов, на чердаке засаду устроили и возле дома, чтоб никто предупредить не успел снайпера. Сижу я в кустарнике, только стемнело, гляжу, топает; и уж больно походка знакомая, но узнать не могу, брода густая, голова бритая… А он шасть в подвал. Вылезает — в руках винтовка. Я по рации ребятам передаю: встречайте, мол, родимого… И сам за ним следом — в подъезд. А там уж шум. Стали брать гада. У него винтовка — с ней на лестнице не повернешься. Бросил он ее, нож выхватил, — тут его и шлепнули. У кого-то из ребят нервы не выдержали. Припомнили ему ночные страхи. Он и пикнуть не успел, как мордой о бетон шваркнулся. Перевернули, посветили, так и есть — лежит перед нами бывший доблестный боец Каюмов, а ныне вражеский снайпер и моджахед…

А высотку эту потом все-таки взорвали…

Капитан Рыков вытер руками сальные губы, стряхнул крошки с колен…

За окном проплывали грязные пустыри, бетонные сваи, брошенные полуразрушенные дома. Поезд подходил к Грозному…

Полет

У вокзала ждали подрыва; составы регулярно шли под откос. Но на сей раз обошлось…

Дальше вертолетом. Внутрь железного пинала с винтом набилось человек десять новичков — сонных, опухших, молчаливых.

— Менты? — обернувшись, спросил летчик.

— Опера, — отозвался Казаков.

— Ага! — кивнул летчик. — Кому-то в голову пришла светлая мысль наладить в горах розыскную работу — так, ребята?

«Вертушка» взревела, качнулась, задрала хвост и понеслась, бешено кренясь на виражах. Казаков перекатывался от одного борта к другому, как мыло в корыте, порой различая каждый камушек на мелькавшем в иллюминаторе горном кряже…

Внезапно болтанка прекратилась, корыто еще раз качнуло и стукнуло о землю. С позеленевшими лицами вывалились на белый свет потрепанные бойцы.

Двое летчиков уже курили возле машины.

— Нормально долетели», — усмехнулся один.

— Даже странно, — кивнул другой.

«Как же они обычно летают?» — думал Казаков, заходя под бетонные своды укрепления.

Трое суток опера допивали оставшуюся водку. Ночами по бетонной крыше щелкали пули, словно это мальчишки, сидя на окрестных деревьях, кидались камушками. В ответ с грохотом огрызалась в сторону гор артиллерия. Снаряды проносились над казармой и рвались вдалеке.

На четвертый день Казакова уже видели на плацу. Страх притупился. Могучий Кавказ, далекий, невидимый из Москвы, теперь был повсюду, нависал над головой, заслоняя небо и свет, грозя величественно, страшно и красиво.

Обстрел

Обстрел начался внезапно. Первая мина ухнула на плацу. За ней, взбивая бетонную крошку, посыпались еще и еще. Воздух наполнился пороховой гарью. Бойцы нырнули в укрытия.

На плацу остался лежать кто-то из контрактников — он подтянул ноги к животу, перевернулся на левый бок и замер.

— Эй!.. — крикнул Казаков. — Живой?..

— Судьба… Теперь жди пока стихнет… А может, сам выползет… — проворчал прапорщик Баранов, хмурый мужик лет сорока, начхоз укрепрайона. Он сидел на шершавой цементной стяжке рядом с Казаковым и курил, тряся пальцами.

— Он же ранен!..

— Сиди, дура… Что ж теперь делать?..

Били из двух или трех стволов, часто и кучно. Чуть только стихло, Казаков рванулся на плац.

— Стой! — Баранов ухватил его за штанину и потянул вниз. — Сейчас опять начнут. Хитрые… И точно — две мины разорвались возле неподвижно лежащего бойца.

— Готово дело… Жаль парня… Хана «контрабасу», лопнули струны… Дите у него и жена остались в Воронеже. Это у нас так контрактников зовут, — пояснил Баранов. — Это не срочники, мать их так, это те, кто за деньгами приехал…

Казаков присел рядом с Барановым. «Вот так, — подумал он, — родился, женился и теперь умер, и ничего не осталось после него… Так и каждый: живет, умирает, и все, что остается от него — это потомство… А что станется после меня? Ничего… Может, кто и будет вспоминать, и то недолго, а там… будто меня и не было вовсе…».

— Дай телефон! — закричал он, повернувшись к Баранову.

— Зачем тебе?

— Дай, говорю!

Баранов протянул трубку. Казаков схватил ее и, тыча непослушным пальцем, набрал номер.

— Алло… А, черт! Сигнала нет!.. Алло!.. Что у тебя за труба?!

— Она здесь не берет, бетону сколько… на плац вылезать надо… — проворчал Баранов.

— Алло, алло, Катя… Слышишь меня?.. Что? Я спрашиваю: слышишь меня? Ничего не понимаю… Ладно… Слушай, Катя, ты должна родить мне ребенка, слышишь? Да!.. Скоро приеду… Что? Не слышишь? Да, это я… Да, все нормально. Алло! Тьфу ты, черт!..

— Жена? — спросил Баранов. — Понятно… А у меня вот нет жены. Как-то не сложилось…

— Вернешься, женишься.

— Не хочу.

— Ну, как хочешь… — Казаков набрал другой номер. — Алло! Светланчик, алло… Это я! Я! Что? Не слышно? Я это! Да! Сейчас слышно? Светланчик, я хочу ребенка! Что? Не слышишь?.. А, черт! Что ж это такое! Первый раз в жизни захотел ребенка, и то не славу Богу…

Обстрел прекратился так же внезапно, как и начался, над частью прошли боевые вертолеты. Вдали громыхнули разрывы…

— Архангелы прилетели. — Баранов поднялся с пола, отряхивая мундир. — Трубу давай, батарею посадишь… Или еще кому звонить будешь? Теперь вон с плаца звони — точно дозвонишься… Меня вон тоже раз батя женить хотел… на дочке банкира одного… А я с гонором, не хочу и все, и в Магадан махнул, в стройбат, только меня и видали…

— Ну и зря… Был бы сейчас банкиром. Не сидел бы тут, а на Мерсе рассекал по проспектам…

— А оно мне надо? — усмехнулся Баранов. — Меня там в Мерсе «чехи» грохнут быстрее, чем здесь в блиндаже… Ну так что, звонить будешь? Казаков поморщился.

— Водка есть?

— Найдем, — Баранов понимающе подмигнул. — Пошли…

Тем временем убитого клали на носилки — лицо его было обезображено, перебитая кисть болталась в рукаве… весь он походил на жестоко изломанную восковую куклу, выпачканную бурой краской…

Наши не наши

Прикрыв дверь, Баранов выудил из бушлата бутылку водки.

— Ты срочную где служил? — спросил он по-свойски, разливая водку по стаканам. — Под Москвой…

— А-а… понятно… А вот я в Сибири… Будем!.. — Прапорщик влил в себя полный стакан, занюхал пыльным рукавом бушлата. — Черные были у вас? — Всякие были…

— Этих в армию и брать не стоит, — махнул рукой Баранов. — Что с них толку? Служить не способны. Собьются в стаю, по этническому признаку, и тут уж их ничего делать не заставишь… Это уж я знаю. Засядут где-нибудь, разлягутся и лежат… На кухню их направишь — «Ми не можем». Спрашиваешь, почему, что случилось, боец? Отвечает: «У нас женщины готовят…». Ах ты, так твою раз так, а где я тебе тут женщин возьму, здесь женщин нету! Как это — не можем? Надо боец. За тебя никто горбатиться не станет. Твоя очередь — иди на кухню… Ладно, пошли. Посуду мыть, опять: «Ми не станем». Как так не станете? А кто ж будет посуду мыть? «Ми не знаем… У нас женщины моют». Опять та же песня. Где ж я тебе найду женщин в тайге? Иди мой. «Ми не умеем…» А кто ж будет?.. «Пускай “чмо” моет». Это они «чмо» называют шестерок. У них в группе, хоть они друг за дружку против чужих насмерть стоят, но внутри, как в стае, есть и те, кто главный — вожак, а есть шестерки, которые на главных ишачат, хоть и той же народности, хоть из одного села, но если прогнулся раз, не дал отпор или слабее оказался, то заставят ишачить. Своих они похлеще, чем чужих унижают. Словом, волки, ничего человеческого, одна анатомия, в головах все по-другому, не так как у людей… А одеты… Видал я дембелей, там и мундир ушивают и как только не исхитряются, болеют люди от предчувствия воли, с ума сходят… Но эти и не дембеля, им до дембеля как до луны, — первые полгода дослуживают. Ну, кто они есть? А костюмы — это песня. Сапоги где-то откопали — у офицеров таких нет, хромовые, с тонким носком, обрезаны, брючки с лампасами, лучше генеральских, в обтяжку, гимнастерка заужена так, что дальше некуда, приталена, а под плечи проволока вшита, так что будто крылья у них. Вся грудь в значках черт знает каких, они и не понимают, что за значки, главное, чтоб побольше, поузористей, да поцветастее… Словом, этакие петухи гамбургские в брачном наряде. А женского полу нет. Перед кем, спрашивается, выделываться?.. Жены офицеров солдат за людей не считают, они для них — так, рабы, зверье… Командуют не хуже мужей. Что им эти павианы ушитые?

Они на них не глядят даже. А те перья распустили, ходят, уж сами чуть ли не командуют всеми. Ну, вот и решили мы их ломать. Раз неподчинение приказу, второй раз «ми не можем», третий… Кто не может? Ты не можешь? И ты? А, все не могут?! Тогда всех на «губу».

На «срочке» — как раз я тогда комендантом «губы» был — привели пятерых, не помню уж кого, то ли кабардинцы, то ли дагестанцы, черт их разберет… Еле-еле их в карцер затолкали, сопротивлялись, кричали: «Ми тебя зарежем, ми всех зарежем, нам гордость и честь дороже жизни, нам все равно, что потом будет». В карцере ночью до нуля температура опускалась, за бортом на улице — минус сорок, жратвы нет, только хлеб и вода. И вот они мерзнут, но хорохорятся, пройдешь мимо, кричат: «Все равно вийдем, зарежем». Ничего делать не хотят, дашь им жрать, посуду не моют. Говорю им, не будете мыть посуду, не дам еды, все равно не моют, голодают, гордые слишком… не ломаются. Что ты будешь делать? И тут меня осенило. Взял я, да и рассадил их по разным камерам. Посмотрим, как вы, голуби, поодиночке себя вести станете? И что ты думаешь? Как шелковые сделались: и посуду моют, и полы драют, золотые хлопцы, тихие, послушные, про то, что резать собирались, и не вспоминают, не перед кем выставляться… То ж они друг перед другом перья распускали, показывали какие они храбрые, кто главный в стае доказывали, а как развел я их, так весь пар-то и вышел мигом…

Баранов разлил по стаканам остатки первой бутылки, вынул и откупорил вторую.

— Будем… Выпили по второй.

— В общем, обломал я их… Правда, однажды промашка у нас вышла. Камеры располагались напротив, а конвоиры обе открыли и урюков этих выводить стали. Вот этого нельзя было допускать ни в коем разе. Только они в проходе друг дружку завидели, тотчас, не сговариваясь, словно по команде на конвойных кинулись и за горло… Один парнишка сам отбился. Как двинул, тот с катушек долой, а второго оттаскивать пришлось, крепко вцепился, гад, повалил конвойного, пришлось оглушить мальца… Ну, как таким оружие давать? Они ж всех перестреляют. Тогда не только в карцер их не посадишь, или там слово не скажешь, а вообще их не найдешь. С оружием, они сами себе хозяева, уйдут домой, ищи потом в горах… Вот и сейчас то же самое… Когда они вместе их не сломаешь… Тут надо, как я тогда на гауптвахте, развести по углам, тогда они смирные… А теперь что ж, теперь только рубить под корень. А как иначе? Хочешь мирно жить — живи, а хочешь по-волчьи, ну, вот и получай… Я тут беседовал с одним, он у нас же в милиции служит, чеченец… Говорю ему: вас надо прореживать время от времени, отстреливать как волков, для вашей же пользы, а то, когда вас много, дурь у вас побеждает, кровь играет, себя не помните…. Так он согласился. Точно, говорит, правильно. Надо нас прореживать, такой мы народ, по-другому не понимаем…

Выпили еще по одной.

— Вот, наши ребята — другое дело, — продолжил Баранов. — Ко мне на «губу» как-то раз посадили парнишку русского, водилу комполка. Чем-то он тому не угодил. Не поладили. Поговаривали, что полкан по пьяни сел за руль и сбил кого-то; хотел, чтобы водила на себя наезд взял, случай не смертельный. Тот ни в какую… Месяц держали его в карцере, почки парень отморозил, но не сломался… Давай, братка, за наших…

— Давай, — согласился Казаков.

Бутылки опустели. Прапорщик, обтерев плечом дверной косяк, уковылял к себе. Казаков прилег на койку и повернулся лицом к стене…

Учебный бой

В учебном центре под Ростовом, куда собирали офицеров из разных подразделений, чтобы худо-бедно подготовить их к службе на Кавказе, случалось всякое.

После теоретических занятий, на которых по большей части царил Морфей, отважные вояки толпой валили в тир, а после пили немилосердно. Когда на круг шло второе ведро, мир сужался до тесного кольца сидящих за столом героев, а земля качалась, словно палуба в бурю.

— Мы тут всякие лекции слушаем, ерунды разной набираемся… А что проку?.. — сетовал «дорожный инспектор» из Подмосковья лейтенант Дзюбак. Краснощекий и наглый, с круглой коротко стриженой головой, он всюду по-хозяйски совал свой нос, ходил вразвалочку, и в первый же день стащил из столовой электрический чайник. Товарищи звали его Гиббоном, по принадлежности к ведомству.

Напротив него за столом сидел капитан Людвиг из контрольно-ревизионного отдела по прозвищу Орк. Худое верблюжье лицо, тонкие губы и стальной взгляд выделяли его из остальных. В давние времена его предки перебрались в Россию из Европы и обрусели, оправославились, прижились на берегах Волги…

Хотя Орк и Гиббон пили на равных, между ними сразу возникла неприязнь, какую можно объяснить только внутренним чутьем: будто переплелись на одной болотной кочке сосна и береза, заспорили вдруг балалайка и орган, словно какая-то неведомая вражда разделяла их веками… И внешне и характерами они различались. Орк — высокий и сухопарый, Гиббон — среднего роста, полноват; Орк всегда подтянут, выбрит и чист, Гиббон же, в пику ему, — расхлябан и неопрятен; Орк на занятиях старательно помечал что-то в блокноте, Гиббон ничего не помечал, а слушал в пол-уха и косился затуманенным взглядом в окно…

— Мы все спирт хлещем, а они дух тренируют… — продолжал сокрушаться Гиббон. — На войне дух — первое дело… Без духа и танк не стрельнет…

Дни в лагере тянулись однообразно. В ожидании отправки храбрились немногие. Кроме водки особых развлечений не было. Поэтому, когда командированным показали трофейные видеозаписи, добытые во время спецоперации под Аргуном, о них только и говорили. В лесном лагере в одном из горных районов Чечни полсотни голых по пояс абреков, сцепленные ремнями, намотанными на скрещенные руки, грызлись, как дикие звери… Грызлись нешуточно, до крови, под присмотром свирепых бритоголовых громил, которые жестоко наказывали тех, кто филонил…

— Так же, как они, хочешь? — усмехнулся Орк. — Мы ж все-таки не волки, а люди… Это пострашней… Гиббон поднял отяжелевшую голову и уставился на Орка.

— На войне кто больше зверем окажется, тот и победит! — проговорил он, коротко ударив кулаком по столу. — Есть возможность убить — убивай! В спину — так в спину, хитростью — так хитростью… Детей, женщин, стариков — всех под корень!.. Тогда и бандиту конец — лишишь его глаз, ушей и хлеба… Как Тухачевский с антоновцами! Заложников брать и расстреливать… Вот, как надо!

— С народом воевать… — возразил Орк, — многие пробовали… А Тухачевский — еще тот герой: как мирное население стрелять, так он мастер, а сунулся в Польшу, там шляхтичи его поучили наукам… Гиббон, казалось, не слышал.

— Чтобы победить дикарей, кровь надо лить потоком…. На зверя зверь нужен… За одного нашего десять ченов…

— Эк ты… — все так же спокойно проговорил Орк. — Ты не забывай, что они, как и мы, — россияне…

— Видимость одна!.. — огрызнулся Гиббон. — Понимаем, что к чему… Гнем ченов уже двести лет, а они не гнутся. Потому что — волки, а волка к цепи не приучишь… А мы все возимся с ними, все уговариваем: живите, мол, по-человечески… Хотите заводики вам построим, фабрики разные, чего захотите — все будет, только работайте, вкалывайте, суки, на благо родины…

А они чихать хотели на наши заботы!.. У них свое на уме… Мы в космос летаем, а они в каменном веке живут! Так какие ж они нам россияне?.. Водка была допита, оставалось разбредаться по койкам.

— Мочить их надо, — кипятился Гиббон. — Не то завтра придут америкосы и повтыкают нам ракеты под самое брюхо… — Таким, как ты, дай волю, вы всех замочите… немцев, чехов, дагов… — Орк снова усмехнулся, — а потом и друг друга… Проходили…

— Тебе-то что?! — вдруг взорвался Гиббон. — Тебе вообще Россия по боку… В тебе и кровь не наша!.. Я сразу учуял: ты — фриц!.. И фамилия у тебя фашистская: Людвиг, — процедил он. — Да таких, как ты, наши деды…

Орк резко вскочил, так что стул с грохотом отлетел к стене. Гиббон рванулся навстречу, опрокидывая посуду.

— Ну, давай, как они! Что, слабо?! — взревел он. Спирт кипел в жилах.

— Давай! — прорычал Орк.

Широкое небо разлилось над Доном; на горизонте таяли последние отблески заката, пахло спелыми яблоками, без умолку трещали цикады. Орк и Гиббон опустились в сырую траву на колени, товарищи стянули им руки ремнями крест-накрест и расступились.

Несколько мгновений оба, тяжело дыша, жгли друг друга яростными взглядами. Наконец Гиббон оскалился и рыкнул… Но правду говорят: не бойся собаки, которая лает… Орк, не издав ни звука, как кобра стремительно метнулся и впился зубами Гиббону в пухлую щеку. Словно на собачьих боях, где дерутся двое бульдогов, раздались вокруг возгласы одобрения. Гиббон взвыл от боли, рванулся и двинул плечом Орку под кадык. Тот разжал челюсти и отпрянул, оставив на щеке Гиббона багровые отметины. Набухли вишневым соком и побежали по морде инспектора темные ленты; капли срывались на рубаху. Орк тронул языком пошатнувшиеся зубы и брезгливо сплюнул — ему показалось, он укусил за бок свинью. Хмель слетел с него тотчас, и ему вдруг стало нестерпимо стыдно оттого, что он уподобился дикарю и теперь самым глупым образом опозорен… Он уже хотел прекратить поединок, когда Гиббон с воплем ринулся на него, боднул головой в грудь и повалил навзничь. Со стороны казалось, грызутся двое вурдалаков: Гиббон рычал и, суча ногами, подбирался ближе и ближе к горлу Орка… И лежать бы капитану с разорванной глоткой, и полетела бы родным в Нижний весть о том, что пал их геройский сын в роковой схватке с врагом… Но отчаянным усилием Орк высвободил из пут левую руку, и только это спасло ему жизнь… Их растащили… У обоих морды были в крови, как у сытых львов.

Утром «дуэлянтов» отправили в госпиталь. Голова Дзюбака с прокушенной щекой и рваным ухом была похожа на распухшую обмазанную йодом тыкву. Людвиг поплатился перегрызенным в запястье сухожилием.

По дороге, глядя из окна санитарной машины, они впервые ясно увидели величественный и спокойный Дон, серебряною лентой скользящий по бескрайней степи, и высокое удивительно прекрасное небо, громадами ажурных облаков скрывающее землю от сурового лика Творца.

Ахметик

Садо и Абу ходили вокруг ржавой «копейки», брошенной возле сарая, цокали языками. И Ахметик бегал за ними следом, заглядывал в пустой багажник — туда и он, и еще четверо таких же малышей уместится. Вот где в прятки играть! Мотора нет у «копейки», и там спрятаться можно. И кресел нет, один ржавый остов на колесах…

«Копейка» раньше принадлежала хромому Ибрахиму. Как начался обстрел, взял он всю семью — старика-отца, жену и двух дочерей — посадил в машину и поехал прочь. Хотел в горах переждать. С завистью тогда смотрели на него те, у кого не было машины, кто пешком бежал от снарядов, гроздьями валившихся с неба. А кто и не побежал вовсе, остался, как остались Абу и Садо, и маленький Ахметик тоже остался. И начали они играть в прятки со снарядами. Забрались в погреб, там и сидели, пока земля тряслась, пока ухало и выло кругом. А когда утихло, выбрались и увидели на окраине станицы, в кювете покореженную машину хромого Ибрахима.

Тогда дяди отправили Ахметика домой, а сами пошли искать семью Ибрахима. Долго искали, а когда вернулись, сказали, что так и не нашли. Видно Ибрахим пешком в горы подался. Ведь машина — мишень, по ней стрелять легче, а по людям стрелять — патроны зря тратить. В темноте на двор останки машины приволокли. Крыша «копейки» и весь правый бок дырами усыпаны. Вернется Ибрахим — вот расстроится. Куда теперь такая машина годится?

А пока дядей не было, пока они Ибрахима с семьей искали, Ахметик возле дома странную трубу нашел. Труба из земли торчит, широкая, к торцу заужена, запаяна наглухо. На трубе надпись непонятная, цифры какие-то. Поковырял Ахметик краску, попробовал трубу из земли выкорчевать, да где там. Ударил по трубе ногой — та даже не шелохнулась, крепко в земле засела.

Пришли дяди, посмотрели и сказали: «Хвала Аллаху!» И еще сказали, что это снаряд неразорвавшийся. А потом в саду и на огороде еще два таких нашли…

А на следующий день дяди в станицу отправились, и Ахметик с ними пошел, и лошадка с ними пошла, ее дяди в соседнем дворе у русской семьи взяли. Самих их никого дома не оказалось. Тоже, наверное, как и хромой Ибрахим, в горы ушли. Не скоро теперь вернутся, да и зачем им возвращаться, ведь их дом снарядом разметало. А лошадка в хлеву стояла — ей ничего. Стоит — сено жует. Вывели ее дяди, впрягли в телегу и пошли по станице. Идут вдоль дороги, воронки от разрывов объезжают. Много воронок, вся улица ими изрыта. Вот хорошо будет в прятки играть! И еще несколько снарядов нашли. Всякий раз, как находили снаряд, дяди говорили: «Хвала Аллаху!» Снаряды на подводу складывали. С десяток набралось. Люди, кто остался, выходили и сами показывали, где у кого такие же штуки из земли торчат. А у Магомеда снаряд весь дом насквозь пробил и прямо возле очага в землю вонзился. Долго выкапывали его оттуда, Ахметика в дом не пускали. Когда выносили снаряд, «Хвала Аллаху!» говорили.

Все снаряды дяди к своему дому свезли и сложили в сарае, и сверху соломой прикрыли. А ближе к полудню заревело на окраине, бронетранспортер и грузовик с солдатами приехали, за оградой остановились, солдаты на землю попрыгали и побежали в станицу. Дяди к погребу метнулись, думали, что солдаты к ним идут. Но солдаты мимо, в дом Кюзи, через забор полезли.

У Кюзи есть родственник в городе, большой начальник. Дом у Кюзи самый богатый в селении — кирпичный, двухэтажный, с беседками, только стекла в нем вышибло при обстреле. Баранов у Кюзи больше всех, машина не такая как у хромого Ибрахима, а лучше — иностранная, джип называется. Сына Кюзи, — его Ханпаша зовут, — не в местную школу, а в город возили каждый день, где такие же богатые дети, как у Кюзи учились.

Посадили солдаты Кюзи в его же джип, и его сына Ханпашу, и мать Ханпаши тоже посадили и повезли куда-то. А еще у Кюзи в доме двое горцев жили, так их солдаты затолкали в погреб и гранату бросили. Им горцы не понравились. А когда солдаты из дома Кюзи вышли, там хлопнуло что-то, дым из окон повалил черный…

Когда стало темнеть, солдаты уехали. Садо сказал, что теперь, наверное, не скоро вернутся. Но Абу сказал, что раз сегодня приехали, и Кюзи со всей семьей взяли, то завтра опять приедут и еще кого-нибудь возьмут.

Теперь дяди ходили вокруг обгоревшей «копейки», спорили. Садо говорил, что грузить надо возле дома, а потом тащить к дороге. Но Абу говорил, что грузить надо потом. Он говорил, что так кобыле легче будет, да и снаряды рвануть могут, если их в машине везти. А Садо говорил, что, если грузить возле дороги, то их заметят, и тогда вообще ничего не выйдет.

Потом дяди ночью куда-то ходили. А утром ни машины, ни снарядов возле дома уже не было. Тогда дяди позвали Ахметика и пошли на окраину. Посмотрел Ахметик, а машина Ибрахима теперь там же стоит, где ее нашли, только не в кювете, а у обочины. Интересно стало Ахметику, зачем это дяди машину у обочины оставили. «А вот скоро сам увидишь…», — ответил Абу, а Садо сказал: «Том», — значит, война. И понял Ахметик, что дядям надоело в прятки играть, и они теперь новую игру придумали. И его с собой играть приняли. Он маленький, слабый, а они такие большие и сильные, не прогоняют его играть в детские игры, а в свою взрослую игру принимают.

Спрятались они в кустарнике, недалеко от места, где «копейка» стояла. Час просидели до полудня. И еще пару часов после. Скучно стало Ахметику, посмотрел он на потемневшие лица дядей и решил не плакать, не жаловаться. Понял он, чем взрослые игры от детских отличаются. Не такие они веселые и удалые, не такие задорные, не побегаешь тут, не покричишь, а надо сидеть тихо. Очень ему хотелось играть со взрослыми и самому побыстрее взрослым стать, чтобы и у него был кинжал, как у Садо, и ружье, как у Абу. Поэтому сидел он тихо и ждал, как ждали дяди. Еще время прошло, Абу сказал: «Завтра приедут». А Садо кивнул и сказал: «Не сегодня…» Поднялись они, пошли домой. И Ахметик за ними следом побежал.

По дороге к дому встретили старого Якуба. Поздоровались с ним дяди, и Ахметик поздоровался. А Якуб потрепал по голове Ахметика и сказал: «Джигит будешь». Очень приятно слышать это маленькому Ахметику. Значит, сам старый Якуб считает его взрослым. Еще Якуб сказал, что будет совет старейшин «Мехке кхел», и там решат, как родам себя вести и что делать. Война, сказал, будет тяжелая и многих абреков заберет, но и без войны жить нельзя, тут и «чир» — кровная месть, и «яхь» — совесть и память предков. Еще сказал, что половина из тех, кого убило при обстреле — русские. Кто в домах прятался, тех так и завалило; а старику Ереме осколком голову срезало. Люди видели, как голова метров на десять отскочила, а тело бежало, а потом колени подогнулись, и оно упало в грязь. Сказал, что баранов, — тех, что остались в доме Кюзи, и которых не забрали солдаты, — надо разбирать и резать, а то солдаты вернутся и заберут остальных. Так пусть хоть людям достанутся…

Вечером поели лепешек с сыром, выпили молока, спать легли, а ночью слышал Ахметик, как дяди опять ходили куда-то. Утром проснулся он, побежал на двор, видит — у двери два автомата стоят. У маленького Ахметика дух захватило. Никогда еще не видел он настоящего автомата, только по телевизору, а тут стоят у стены, вороненые, с деревянными прикладами, рожки изогнутые, каждый в рост Ахметика, и пахнут, как ружье Абу. Вот, думает Ахметик, здорово! Значит, дяди решили игру еще интереснее сделать! У солдат автоматы и у дядей теперь тоже автоматы есть, у солдат снаряды и у дядей их теперь полная подвода, вот только вертолета и пушек нет у дядей. Так это потому, что они стоят очень дорого. Солдатам ведь самим не надо танки и вертолеты покупать, им это все бесплатно достается. А дядям кто бесплатно автомат или пушку даст? Все самим доставать надо…

Побежал Ахметик к дядям, спрашивает: «Откуда автоматы?» Абу ответил: «В огороде нашли. Пойди, поищи еще. Может, найдешь?» — и смеется. А Садо ничего не сказал, а подарил Ахметику свой кинжал. Ахметик от восторга чуть не задохнулся. Хотел закричать, броситься на шею дяде, но вспомнил, что он теперь взрослый и должен вести себя по-взрослому. Он нахмурился, — так, думал он, ведет себя джигит, — повернулся, прошел два шага, но не сдержался, побежал на улицу, чтобы посмотреть, нет ли там еще автоматов. Наверное, тоже ночью с неба упали. Теперь все с неба падает. Оббежал вокруг дома, но не нашел ничего. Надо к другим домам сбегать, там уж наверняка хоть один автомат отыщется. Только собрался Ахметик за ограду — дяди позвали его.

Все вместе пошли опять к дороге. Притаились в кустарнике, стали ждать. И вот вдали зашумело, пыль поднялась, увидел Ахметик, что по дороге к станице ползет бронетранспортер, а за ним грузовик. И дяди увидели. У Садо пот на лбу выступил, а Абу достал телефон и номер чей-то набрал, наверное, хотел предупредить кого-то, что солдаты едут. Когда бронетранспортер уж к повороту приблизился, увидел Ахметик, как он огромными колесами вращает, как солдаты на броне сидят, как сизый дым из труб валит. Бронетранспортер быстро едет, грузовик не отстает, уж скоро поравняются они с «копейкой» хромого Ибрахима. А в том месте, где стоит «копейка», какая-то женщина дорогу переходит. Идет и солдат не боится. Услыхала рев, заметила машины, заторопилась. Это же тетя Лари! Куда это она собралась? Вот машины повернули у развилки, теперь едут прямо на них, в станицу. Абу руку Ахметика сжал своей рукой, крепко сжал, даже больно стало, а Садо одними губами что-то зашептал. Что шепчет? Прислушался Ахметик, различил слова: «Хвала Аллаху!» И чем ближе бронетранспортер, тем громче шептал Садо. А когда бронетранспортер уже проезжал мимо «копейки», Абу нажал какую-то кнопку на телефоне, а Садо задрожал весь. И тут полыхнуло вдруг перед глазами Ахметика, земля вздыбилась, туча взметнулась, а следом жуткий грохот ударил в уши. Завороженно смотрел Ахметик, как огненный смерч подбросил бронетранспортер в воздух и раскидал всех сидевших на броне, как тряпичные куклы. А как же тетя Лари? Не видно ее. Большое облако пыли все скрыло. Уж и к ним это облако приближается. Абу говорит: «Надо уходить». А маленький Ахметик хотел было пойти посмотреть, что там от бронетранспортера с грузовиком осталось и где тетя Лари, но Садо его удержал, сказал: «Нечего там смотреть. Пошли…»

Дома дяди собрали вещи Ахметика и отвезли его к мамке в город. Плакал Ахметик, не хотелось ему в город, хотелось и дальше с дядями во взрослые игры играть. Но Абу сказал: «Вырасти, стань сильным, тогда возьмем тебя в горы, в горах слабым нельзя». А Садо сказал: «Мамку тоже защищать надо. Кто же ее защитит, если не сын — джигит? А теперь у тебя и кинжал есть. Будет, чем наказать врага». Тогда перестал плакать маленький Ахметик и поклялся, что когда вырастет, тоже уйдет в горы, туда, где живут большие сильные люди.

Сержант Караваев

Колонна шла на дальнюю заставу, везли воду и провиант. Впереди боевая машина пехоты, за ней автоцистерна и грузовик с припасами.

Оставалось проехать небольшую рощицу в низине, дальше — равнина. По ней до заставы не больше часа езды, да это и не езда, а удовольствие. Станут ли на равнине закладывать взрывчатку? Днем с вертолета и с заставы просматривается дорога, а ночью снайперы охотятся, да и, как следует, не замаскируешь мину…

Сержант Караваев — голубоглазый калужский паренек, механик-водитель боевой машины. Проехать-то надо всего ничего, метров двести, рощица невелика, хотя, если вдоль ручья идти, то и до гор дойти можно. Клином спускается она с гор на равнину, змейкой вьется вдоль ручья. Да это только в засуху ручей, весной это река. Бежит ледяная вода, не везде и вброд перейдешь. Машине что, машина железная, гусеницы прочные, для нее река — не преграда.

Вот и ручей, значит, половина дороги позади. Птахи лесные чирикают. Солнышко светит. Да не станут «чехи» из-за них рисковать!.. Всего-то три машины и шесть человек. А чуть стрельба — выдвинется с дальней заставы отряд, и из части пойдет отряд, и вертолеты поднимутся в воздух. Прийти чехам просто, напасть просто, — колонна, как на ладони, — вот уйти тяжело. Равниной не уйдешь, значит, только лесом, а как ударят дальнобойной артиллерией по предгорью, тут им и настанет Аллах Акбар…

Уж и опушка рощи впереди показалась, в прогалине между деревьями равнина мелькнула. Ползет броневая машина, смотрит Караваев, — не прозевать бы мину. Командир из башни высунулся, тоже на дорогу глядит.

Вдруг пронзительный скрежет рассек воздух, ударило слева, подбросило левый борт, содрогнулась броня. Затрещали автоматные очереди. Застучало, защелкало… Надо разворачивать башню и бить прямой наводкой по зарослям. А тут и справа ударило в машину…

— Командир! Стреляй! — кричит Караваев. Заклинило башню! Не повернуть…

— Разворачивай машину! Давай прямо на них! — слышит Караваев.

Взревел двигатель, крутануло машину. Качнуло вперед. С места прыгнула она в лес. Если были там чехи, не стало тех чехов.

— Стреляй, командир!

Куда стрелять?! Листву пулями режет, крошит в капусту. Где кто — не видно… Заклинило пушку. Горит машина… И опять тряхнуло… Все — конец…

Кто это кричит? Командир кричит. Пылает башня, командир обезумел от боли, полез из машины, только по пояс и смог вылезти, срезали его очередью. Лежит командир, голова на броне, тело горит, уж не больно ему, отлетела душа солдата.

Стихло в роще, лежат убитые бойцы в кабинах грузовиков, даже выбраться не успели. Горит на броне тело командира, замерла грозная машина, пылает двигатель и башня пылает. Черный дым поднимается над деревьями. Скоро заметят его с заставы, скоро поднимут вертолеты, скоро придет помощь, да только некому помогать…

Вышли из-за деревьев абреки, открыли кабины грузовиков, убедились, что мертвы солдаты. Молодой араб, приехавший сражаться с неверными, выстрелил каждому в голову, словно боялся и мертвых русских. «Экий храбрец, — подумал чеченец Садо. — Ему бы только в мертвых стрелять, да мальчишкам головы резать… Чужак чужаком и останется…»

Вдруг из горящей машины, где уж думали нет никого в живых, из люка возле башни, словно черная змея поднялось дуло автомата, глянуло по сторонам и сыпануло свинцовым градом вокруг. Упал, как подкошенный молодой араб, фонтаном брызнула кровь из руки другого, схватился за голову третий, кровь заструилась между пальцев. Остальные попрятались за деревьями.

Нет больше гранат у воинов Аллаха, нечем взять хитрого русского. Не подпускает к машине, бьет очередями. Одна возможность — стрелять по автомату, чтобы выбить из рук.

Лежат раненые абреки, не шевелится молодой араб. «Кто им поможет, если у этого русского много патронов? — думает Садо. — Так, глядишь, и вертолетов дождемся. Уходить надо…»

— Эй, русский! — кричит Садо. — Сдавайся, не тронем. Отпустим! Стреляет в ответ сержант Караваев. «Как же, — думает, — кто верит чеченцу — сам себе враг! Это мы знаем. Вылезу, отрежут голову…» Плохо одно: чтобы стрелять, надо автомат из люка высунуть, часть руки до локтя и другой — кисть.

О том же думал чеченец Садо. И когда вновь показался автомат из люка, прицелился он и попал, как в былые времена попадал в глаз белки. Прекратилась стрельба. Тотчас вскочил на броню один из бандитов, но вскрикнул и покатился на землю. Штык-нож вонзил ему в ногу Караваев, но и сам был ранен чеченской пулей.

Подкрались еще трое абреков… закололи бойца. Выволокли тело и бросили на траву. С перекошенными лицами стояли они над ним. Вдруг захлопало, затрещало в вышине. Огненный дождь хлынул с небес…

— Аллах акбар, — прошептал Садо. — Хорошо воевать с храбрым и принять смерть от сильного. Добрую память оставит о себе выбравший такого врага…

Осада

На городском рынке, где можно было найти все, от семечек до оружия, между рядов баранины и хлеба, хурмы, винограда, армейских комбинезонов и черных кавказских бурок кто-то потянул Казакова за рукав.

— Хлопчик, а хлопчик… — прошептала сгорбленная старуха из местных богомолок, тех, что выспрашивали у приходского батюшки: уезжать им аль как? — и, получив ответ: останьтесь и спасетесь, доживали жизнь в ожидании не простой смерти, а лихой погибели… Прежнего священника прошлым годом увезли в горы. Подкараулили возле дома, посадили в машину и увезли… Позже в церковь подкинули фотографию: священник лежал в яме, обезображенный и страшный. Нового священника, отца Михаила, охраняли чеченские милиционеры и однажды отбили его у бандитов. Но приход обеднел, платить за охрану стало нечем, многие прихожане разъехались, а те, что остались, — ждали беды. Сам отец Михаил, несмотря на малую паству, служил, полагаясь на волю божью…

— Хлопчик, — бормотала старуха, — ты передай своим, что у нас бандиты по дому шастают. Дом-та пустой… Усе разъехались. Так, ежели взрывать хотят, так акромя нас с сестрой некого… Тут адрес наш записан, — добавила она, сунув ему в руку клочок бумаги, и засеменила прочь.

При осмотре дома нарвались на засаду; когда поднимались по лестнице, впереди распахнулась дверь и «грянула музыка». Первыми выстрелами был убит старшина Князев, не помог и бронежилет, — пули прошили шею и голову. Второй боец, чеченец, был ранен в руку, его оттащили вниз. Очередью выбило стекла в рамах лестничного пролета, рваные оспины высыпали на стенах.

Улицу оцепили войска. Духи били очередями из окон, пока в соседнюю пятиэтажку не поднялись снайперы и не отогнали их за стены.

Главарь банды — Махмуд Асураев, двадцати лет, сын убитого накануне полевого командира Казбека Асураева, на предложение сдаться ответил, что погибнет, но сдаваться не станет.

Переговоры велись по рации.

— Чудак, — говорил ему Казаков, — зачем тебе умирать? Я тебе жизнь предлагаю.

— Не нужны мене твои подарки, — отвечал Махмуд. — Дай мене уйти. Не дашь — все взорву. Тут все заминировано. И где ты сейчас стоишь тоже. Под тобой земля горит. Не дашь уйти — все погибнут.

— Нет у тебя ничего, блефуешь, — не верил Казаков. — Сдавайся, говорят тебе… — Зачем мене сдаваться? — отвечал Махмуд. — Сейчас взрывать буду…

— Упертый… — Казаков выключил рацию. — Придется звать старейшин.

Старики горцы в седых папахах, опираясь на посохи, подошли к окнам, долго говорили с Махмудом, вернулись, качая головами, сказали:

— Молодой, горячий, не сдается…

Тогда вызвали танкистов. Танк въехал между домами, повернул башню и ударил по окнам прямой наводкой. После третьего выстрела, спецназовцы вышибли входную дверь и ворвались в квартиру. Под дверью, контуженный лежал сам Махмуд. Придя в себя, он выстрелил им в спины… Двое спецназовцев поплатились жизнями. Тотчас другие бросили гранаты и Махмуда не стало. Труп его скинули из окна на землю, где он пролежал двое суток в назидание окрестным жителям…

На следующий день, на городском рынке, какой-то абрек застрелил русскую старуху. Подошел, опрокинул сумку с яблоками и выстрелил в упор…

Миротворец

Когда взрывом подбросило идущий впереди бронетранспортер, разметало сидевших на броне солдат, шедший следом грузовик остановился, водителя прошило осколками. Сашка и еще шестеро бойцов схватились за автоматы, спрыгнули на землю, спрятались за колесами. Огляделись. Там, где впереди была дорога, теперь дымился свежий земляной вал, чуть поодаль подставил солнцу плоское брюхо перевернутый БТР. Живых не видно никого…

Семеро бойцов прячутся за колесами грузовика. По рации доложили о нападении. Ждут, что будет дальше… Ехали «зачищать» станицу, а выходит их самих зачистили, и чем дело кончится — кто знает…

Защелкали пули со всех сторон, высекли щепы из деревянных бортов грузовика. В ответ солдаты дали очередь по придорожным зарослям. И опять тишина.

— Эй, русские! Эй!.. Живые есть?

— Подходи, узнаешь! — крикнул в ответ Сашка, самый отчаянный из всех.

— Русские, сдавайтэсь! Сейчас из гранатомета всех убивать будэм!..

«И действительно, — подумал Сашка, — саданут из гранатомета, не захочешь, выскочишь. Тут и перебьют всех. А может, и нет у них никакого гранатомета, пугают, потому и врут, что взять не могут…»

В ответ с крыши двухэтажного дома на окраине станицы ударил пулемет, опять посыпались на землю вырванные из борта щепки, возле колес взметнулись фонтаны земляных брызг, полегла скошенная трава.

— Сдавайтэсь! — кричат со всех сторон. Значит, окружены. И тут вдруг вызов по рации:

— Алло… алло!.. Говорит председатель комиссии по правам человека. Вы меня слышите?

— Слышим, — отозвался Сашка.

— Алло!.. Мною достигнута договоренность о вашей неприкосновенности в случае добровольной сдачи в плен! Повторяю: вас не тронут! Согласно международной конвенции, в случае содействия уполномоченного лица…

Голос этот Сашке знаком. Не раз он слышал его по радио, и по телевизору видел известного правозащитника-миротворца, худощавого старичка в очках.

— О чем он? — спросил Сашку другой солдат.

— Говорит, надо сдаваться, тогда духи не тронут.

— Чихать они хотели на их конвенции!

— Алло… алло! Солдаты, повторяю, этот жест доброй воли, мы должны пойти навстречу друг другу!.. Это будет началом примирения двух народов!.. Алло! Вы меня слышите?

Возбужденную речь миротворца в эфире прервал голос с восточным акцентом:

— Ми трогать нэ станэм. Кто сдасца — отпустэм домой…

— Слышите? Алло!.. Повторяю: договоренность достигнута!.. Здесь собрались представители международных организаций. Я отвечаю своей репутацией… Постарайтесь не подвести меня, ребята. За вами следит весь мир! В ваших руках судьбы народов!.. Алло! Вы меня слышите?!..

— Нэ тронэм… Надоело джихад делать, хотим бизнес делать, — опять вклинился боевик. — Выходи, нэ бойся…

— Алло!.. — вновь послышался голос миротворца. — Солдаты, ваша сдача в плен не будет расценена как трусость. Это переломный момент! Подумайте! Алло! Вы меня слышите? Повторяю: стопроцентная договоренность достигнута! Алло!.. Опять ударили пулеметы. Казалось, что стреляли со всех сторон. Пули ложились все ближе.

— Мы сдаемся! — крикнул Сашка. — Так хоть шанс есть у нас, ребята, а по-другому — никакого шанса нет, перебьют нас как цыплят…

Духи перестали стрелять. Сашка первый поднялся, бросил на землю автомат. Из придорожных зарослей показались абреки. Подошли, подняли оружие, руки связали солдатам за спиной их же ремнями, подтолкнули в спину прикладами:

— Полэзайтэ в кузов…

— А домой когда? — спросил Сашка.

— Сейчас и поедэм… Скоро дома будэшь…

Пленных солдат привезли в горный аул, бросили связанных в придорожную пыль. Боевики лениво пинали их ногами, скалили зубы, смеялись…

Теперь, лежа в пыли, голова к голове, солдаты гадали о своей судьбе:

— Похоже, надули нас, ребята, — сказал веснушчатый рыжий парень, — зря погибаем.

— Погоди, может, сейчас приедут за нами. Может, так условились, — сказал Сашка.

— Если бы условились, нас прямо там бы и отпустили. Чего в горы-то тащить? — возразил рыжий.

Недолго спорили абреки, двоих солдат подняли с земли, приказали снять одежду, потащили в придорожную хибару.

— Радуйтэсь, будетэ цэлы, — ухмыляясь, говорили им.

— Да что ж это, ребята? — забормотал рыжий. — Это ж почище смерти будет…

А голых солдат затолкали в хибару. Следом ввались десять абреков. Пятеро других остались охранять пленных. Хохот послышался из хибары…

— Уж лучше смерть, чем такое… — застонал рыжий.

Если и есть граница позору, то для каждого она своя… Как и обещали, отпустили абреки тех двоих солдат домой и живыми добрались они до своих, но и недели не прошло, как нашли их повешенными… Не сумели они жить с такой памятью…

Раненых не перевязали, от потери крови они были еле живы. Им первым и перерезали горло…

Бритоголовый абрек, поднял с земли рыжего, отвел в сторону, приказал опуститься на колени.

— Не надо, люди добрые, я жить хочу, — забормотал солдат. — Ну, пожалуйста, люди добрые…

— Мы добрыэ… добряши мы… Поднэми голову… — занося нож, приказал абрек.

Солдат втянул голову в плечи, изо всех сил прижал подбородок к груди. Не справиться с ним одному малорослому абреку; бьет ножом сверху, порезал ухо и шею, до горла добраться не может. Подскочили другие двое, автоматными прикладами оглушили парня, добрались до горла, и пролилась алая кровь на траву…

Когда подняли четвертого, оттолкнул он абрека плечом, побежал вниз с пригорка к лесу. Загикали, заулюлюкали, засвистели абреки, не стали стрелять. Да быстро ли побежишь со связанными руками? Догнали солдата, и где упал он, там и настигла его смерть.

Все видел Сашка, понял: пришла погибель. Только бы вытерпеть, чтоб не была она позорной и мучительной. Когда наклонился к нему абрек и вдавил толстые пальцы в голову, и приставил к горлу холодную сталь, Сашка зажмурился крепко и попросил кого-то на небе, чтобы страдания его быстрее закончились. А о правозащитнике-миротворце он даже и не вспомнил…

Доктор Краузе

Во время обхода одной из улочек небольшого надтеречного городка подорвались на мине двое чеченских милиционеров. Хлопок, и одного разделило пополам, другому оторвало обе ноги. Остановить кровь не удалось. Вскоре все было кончено.

Когда погрузили и увезли тела, оказалось, что осколком легко ранило лейтенанта Селиванова. Лейтенант сидел на траве возле машины, ремешком перетянув ногу. Осколок торчал чуть пониже икры, как большая корявая заноза.

— Давай вытащим, — предложил кто-то. — Раз, и нету.

— Нет, погодь, так нельзя, тут наркоз нужен, — разглядывая пропитанную кровью штанину, отказался Селиванов. — Мало ли что, может, он загнутый, дернешь — полноги с мясом…

— А ты выпей, чтоб не больно было…

— Да я уже…

— Ну, все, брат, отвоевался. Теперь комиссия, — усмехаясь, определили собравшиеся.

— Оттяпают ногу, это точно.

— Это почему?

— Ясно почему… Осколок-то нестерильный! Или ты думал, его чехи в кипятке держали, прежде чем в начинку класть?

— Это ты брось.

— Что брось? Случай был. Парню пальцы на ноге поранило. Скажешь — пустяк? А ему чуть ногу не отрезали. Неделю провалялся в госпитале, нога вспухла… вот-вот гангрена. Но повезло, перевели в другой госпиталь, а там ему и «блокаду», и антибиотики, и промывания.

— Тут ведь — куда попадешь…

— А потом им, докторам тебя лечить ни к чему. Им же отчетность нужна, по сложности операции…

— Прощайся с ногой, парень… Тут на «броне» подкатил командир отряда.

— В госпиталь, живо! Грузите в машину, — распорядился он.

— Товарищ майор, — просил по дороге Селиванов. — Как бы мне того… ногу не отрезали… Может, не надо в госпиталь, может, в Москву?

— Ты что? В своем уме? Куда я тебя с такой ерундой в Москву отправлю? К местному поедем…

В местную городскую больницу, как мотыльки к Айболиту, сбредались все, кто искал врачевания: днем это были мирные жители, ночью в окна украдкой стучались боевики, после «зачисток» — федералы и милиционеры. Главный врач — Рафаэль Самуилович Краузе — напоминал библейского старца.

— Ну-с, что у нас тут?.. Режьте штанину, — устало проговорил он, заходя в процедурную. Селиванов сам осторожно разрезал штанину, стараясь не касаться осколка зачерствевшей тканью.

— У-у, чепуха какая, — глянул доктор. — Зря и привезли… Ради такого пустяка и волноваться не стоит.

— А вы, доктор, ноги режете? — спросил вдруг Селиванов.

— Я режу? — удивленно из-под очков глянул доктор. — А отчего вы интересуетесь? Селиванов стушевался.

— Ну, так…

— Ага. Это понятно. Ну что ж, конечно, режу! Как же их не резать? Когда надо, обязательно режу. Или по просьбе… Вот вчера как раз приходил ко мне один джигит, его в горы заставляли идти, он не хотел, просил ногу отрезать. Ну, я что? Я отрезал… Почему не помочь человеку? Обязательно помогать надо… — Как отрезали?! — не поверил Селиванов.

— Очень просто, пилой отрезал… Как же еще? Ногу в банку положил, заспиртовал, вон она на шкафу стоит, можете посмотреть. — Доктор небрежно кивнул за спину Селиванова. Стоило тому повернуть голову, как хитрец-доктор молниеносно ухватил торчащий осколок рукой и рванул его из ноги. Селиванов коротко вскрикнул, а доктор, бросив осколок в какую-то эмалированную посудину, сказал:

— Что вы орете? Идите на перевязку… Конечно, если вы непременно желаете, чтобы вам-таки отрезали ногу, тогда приходите в другой раз…

Налет

Низкое серое небо разлилось над Ингушетией. Предутренний туман стелется по предгорью, окутаны им сонные луга, леса и овраги. Все еще спит, лишь сбитая с высокой травы роса блестит на тяжелых ботинках…

Отряд идет со стороны гор. Впереди Курбан Чхартоев, молодой абрек, немало врагов сложили головы от его руки. Кривым шрамом рассечено его лицо, это след от солдатского ножа. При штурме Города в рукопашную схлестнулся он с русским, и лежать бы ему мертвым, если бы не подоспел вовремя верный друг Абдула…

Курбан слывет храбрейшим среди абреков, дом его самый богатый в ауле, самая красивая женщина принадлежит ему, без счета у него баранов и русских рабов. Из лихих набегов часто возвращался он с добычей, и всегда ему сопутствовала удача. Смело шли под его начало другие…

Много храбрых воинов в отряде Курбана, тут и украинцы и прибалты, ингуши и чеченцы. Всего тридцать человек, у каждого за плечами не одна война…

Впереди в низине показалась станица. Казаков осталось там не более полусотни, против пяти тысяч, что жили здесь раньше. Но скоро и тех не останется здесь. Убили горцы местного казачьего атамана, в его же доме, средь белого дня, так чтоб и другие видели. Казаки кинулись к ружьям, да жены вцепились в сапоги, схватили за руки, запричитали: «Куда, оглашенный?! О детях подумай! Ведь убьют, на кого мы останемся?! Сиди! И без тебя обойдется…» Короток бабий ум… Так и засели казаки по своим домам…

А у злодеев на лицах маски, и много их, и автоматы, и гранаты, и на машинах они. Наступили лихие времена… Кто оборонит? Кругом неразбериха, делят все, рвут на куски, есть ли кому дело до казацких станиц на Кавказе… Было время, когда сами казаки стояли за себя, наводя страх на горцев, но извели казачью вольницу, и не возродить им былую силу…

За день покинула станицу половина жителей. Со всем скарбом, с детьми, женами и стариками бежали, бросив дом и хозяйство. Кто к родным поближе к Ростову, кто дальше к Москве, кто в Сибирь. Там все ж русская земля, нет гор, нет и горцев.

В опустевшие дома вселялись новоселы, на все готовое, пей гуляй! А коли приглянулся дом какому-нибудь Асману, но хозяин не спешил съезжать, то ночью спускались с гор тени в масках, и утром дом стоял уж пустой, труп хозяина находили в овраге…

Вскоре остались в станице одни старики и старухи, кто уж век доживал и на чьи дома никто не зарился.

Туда держал теперь путь Курбан. Не заходя в станицу, постучал в крайний дом. Здесь живет Мовлади Бараев. Уже год служит он в ингушской милиции. На стук в окно выглянул он, увидел старого друга.

— Здравствуй, Курбан.

— Мир твоему дому, Мовлади. Пойдем. Пришло время поквитаться с неверными. Взял автомат Мовлади, вышел из дома и присоединился к отряду.

— Есть в станице милиция? — спросил Курбан.

— Есть два дома, туда зайдем, — ответил Мовлади. — Продались русским за похлебку, против братьев воюют.

Бесшумно подкрались они к дому Саида Будунова. Постучал в дверь Мовлади. Из-за двери послышался голос жены Саида:

— Это ты Мовлади? Что случилось? Зачем так рано пришел?

— Открывай, — прошептал Мовлади, — бандиты в станице.

— Ой, беда! — заплакала жена Саида. — Чуяло мое сердце…

— Не плачь, женщина, а лучше открой дверь, пока не увидели меня бандиты возле твоего дома, и не пришли сюда.

— Сейчас… От страха с замком не слажу, руки не слушаются…

— Открывай, открывай быстрей, не то все погибнем…

Открылась дверь, вошел в дом Мовлади, а за ним Курбан Чхартоев. Схватил женщину за волосы, зажал ей рот рукой, потащил в комнату.

— Эй, Саид, хватит спать, встречай гостей! Вскочил с постели Саид, все понял, говорит:

— Ее и детей не троньте, будьте людьми.

— Не тронем, но и ты веди себя тихо.

Тут послышался стон из детской. Все понял Саид, кинулся на Мовлади, но ждал этого злодей, сверкнул нож — и рухнул, обливаясь кровью, Саид, а на труп его кинули и бездыханное тело жены.

Так поступили и в другом доме, указанном Мовлади. Вырезали всю семью, стариков и детей.

В станице к ним присоединились еще пятеро джигитов, сели в машины, поехали по дороге в сторону Города. Впереди армейский блокпост, Курбан с отрядом двинулись в обход. Бой был коротким. Сонные милиционеры связаны. В их форму облачились боевики. Оставив небольшой отряд на посту, разбились на группы, рассыпались по Городу, у каждой свой адрес, полученный от Мовлади.

Солнце еще не успело подняться из-за гор, а уже рекой лилась кровь, трещала на улицах стрельба. Внезапно напали бандиты, кто как мог отбивался от них.

А в это время через захваченный блокпост проезжал замминистра внутренних дел республики. Остановил его украинец Копыто, из отряда Чхартоева.

— Предъявите документы! Разъяренный чиновник выскочил из машины.

— В чем дело? Я замминистра. Доложить обстановку! — закричал он гневно. Думал он, что перед ним незадачливый боец, который и начальства-то знать не знает. Сейчас устроит он ему разнос, покажет, что значит шутить с ним… Не много-то он понимал…

— Слушаюсь, товарищ замминистра, — салютовал Копыто. Но вместо доклада вынул из кобуры пистолет и всадил пулю прямо промеж удивленных глаз чиновника. Та же участь постигла всех сидевших в машине.

Когда к Городу подходила танковая колонна, боевики ушли, растворились, будто их и не было. Лишь в домах милиционеров было сыро от пролитой крови, да на захваченном блокпосту лежали тела бойцов и замминистра внутренних дел республики.

Семечки

— Подъем, ребята! — Казаков растолкал сонных бойцов. — Негоже солдату помирать без штанов! Бойцы спрыгнули с коек, торопливо оделись, похватали автоматы, кинулись к окнам комендатуры. С улицы все ближе и отчетливей слышалась стрельба. Бой шел по всему городу. Громыхнуло со стороны арсенала, со стен посыпалась штукатурка.

— Не стрелять! — крикнул Казаков. — Пусть армия воюет. Они своих знают, а мы сунемся — с обеих сторон палить начнут. Забрезжил рассвет. Из окон управления видна рыночная площадь. Перебегают темные фигурки. Пойми тут, где свои, где чужие… Из-за дома высунул рыло БТР, ударил крупнокалиберным, значит, эти — наши. Вдруг с треском распахнулось окно в доме напротив — совсем юная чеченка, пронзительно крича, с обеих рук сыпанула в спину милиционерам из Стечкиных.

— Мать честна! Я ж у нее вчера на рынке семечки покупал!.. — вспомнил Казаков. — Ну, погоди ж ты…

Когда бандитов выбили из города, оказалось, что воинский арсенал пуст. Два грузовика с боеприпасами вывезли боевики, остальное растащили местные жители.

— Вызывать по одному для беседы, — распорядился Казаков. — За неявку сажать в карцер, как пособника боевиков.

Тех, кто жил вблизи арсенала доставили спецмашиной. Вскоре взъерошенные, напуганные люди, одетые кое-как, возмущенно гудели и толпились в коридоре управления.

Первым допрашивали кавказца лет пятидесяти, в спортивном костюме и шлепанцах. Казаков сидел у окна.

— Оружие сдавать будем? — мрачно спросил он, глядя в стол.

— Какое оружие? — забормотал кавказец. — Что сдавать, товарищ… э-э… командир? Ничего нет у меня. Ворвались в дом, схватили, в машину кинули, сюда привезли, вах, боимся все… что будет не знаем. Кого сдавать? Куда сдавать? Что творится… произвол, прямо, слушай, какой-то…

— Значит, не хотим по-хорошему? — подытожил Казаков. — Понятно… Медведев! Возьми молоток, гвозди… прибивай этого к дверному косяку.

Медведев — прикомандированный рязанский омоновец, легко раненый в ночном бою, — тучей навис над кавказцем, огромной лапой сгреб того за шкирку, встряхнул и потащил к двери. Полетел стул, соскочили шлепанцы, босые ноги засучили по облезлому щербатому полу.

— Как прибивать, товарищ майор?

— За ухо… и повыше… Чтоб тянулся… В коридоре все стихло.

— Давай следующего, — распорядился Казаков.

— Я сдаю… Все сдаю! — заверещал кавказец, чуя приставленный к уху гвоздь и косясь на молоток в могучей руке Медведева. — Мамой клянусь, нашел возле дома… Такая ночь! Все спят, вдруг, бабах! Здесь бабах, там бабах! Война самый настоящий, слушай! Я во двор, гляжу: пять автоматов лежат прямо на земле… Ну думаю: зачем лежат? Хороший автомат, вдруг плохим людям достанется? Взял и спрятал, чтоб дурной человек не нашел…

— Молодец! — похвалил Казаков. — А что ж ты раньше молчал? Кто с тобой еще был?

— Никого не было… я один…

— Прибивай Медведев, — вздохнул Казаков. — Не хочет по-хорошему… Медведев подтянул горемыку за багровеющее ухо.

— Не надо… Зачем так спешишь? Дай вспомнить. Темно было… Много людей было, кто точно не помню… Сосед был, весь дом был… кого не спроси, все были…

Те, кто толпился в коридоре, распахнув дверь, обступили Медведева, заголосили наперебой:

— Все сдаем!.. Э-э… что делаешь! Сдаем все…

К вечеру все похищенное из арсенала было найдено и возвращено. А ту чеченку, что стреляла из окна, Казаков так и не нашел ни среди убитых, ни среди живых. Видно, ушла в лес с боевиками. Знать, дикая жизнь слаще семечек…

Пуля

— Где труп? — проговорил хирург, щуря припухшие глаза и разглядывая на свет еще не просохший снимок. На снимке отчетливо был виден череп, во лбу изнутри торчала пуля, словно, залетев внутрь и не найдя выхода, она, как дурная муха, треснулась в лоб, да так и застряла в нем.

— Труп? — переспросил Казаков. — Какой труп, доктор? Вон он, курит у окна…

Возле форточки, прислонившись к стене, действительно стоял Витька Краснов и курил, пошатываясь и держась за голову.

— Хе-хе, — прыснул хирург. — Любопытно. Хе-хе… Вот взгляните…

Казаков взял снимок.

— Нам не до шуток, доктор, — проговорил он. — Витьке дали по башке, он и ехать не хотел, но голова разболелась, думали сотрясение…

— Бросьте, — криво усмехнулся хирург. — У него в голове пуля! Она прошла мозг и застряла в кости, а не пробила ее потому, что стреляли из самодельного или старого оружия, ну и еще потому, что у покойника чертовски крепкий лоб. — Лоб у Витька что надо… — согласился Казаков.

— Хватит валять дурака, — устало проговорил хирург. — Вы здесь не один такой шутник…

— А рентген у вас не барахлит, доктор? Он ведь и протокол о задержании составлял… Витька! — позвал Казаков. — Иди сюда.

Витька подошел. Хирург оглядел его затылок и пробормотал дрогнувшим голосом:

— Маша…

— Да, Иван Ильич? — отозвалась медсестра.

— Каталку сюда, живо!..

Ошибка

В управлении шумно, в коридоре толпятся люди: у одних отобрали, у других украли, третьего похитили… Дел невпроворот… Казаков с помощником оформляют протоколы.

— Можно? — спросил испуганный человек, просовывая голову в кабинет. — Ваня, это по угону автомобиля, — кивнул на вошедшего Казаков. — Начинай тут пока, а у меня перекур…

Когда Казаков вернулся, человек корчился на полу. Над ним могучим колоссом возвышался Ваня.

— Ты что, Ваня?! Это ж потерпевший!

— Как потерпевший? — Ваня опустил дубинку. — А где ж подозреваемый? Человек на полу застонал.

— Ну, Ваня! Ну кто ты после этого? Ну как тебе оперативную работу доверять, скажи ты мне? — сокрушался Казаков.

— Так ведь я думал…

— Когда ты думал в последний раз, Ваня? Спрашивать надо… Ваня виновато шмыгнул носом.

— Так я его спрашивал: это ты, спрашиваю? Он говорит: я… Ну, я так и понял, что он… Казаков склонился над потерпевшим.

— Встать можете, гражданин?.. Ваня, дай ему воды… Вон в графине…

— Это не вода, товарищ майор.

— А что?

— Водка.

— Ну, дай водки! Даже лучше… Вы водку пьете, гражданин? Человек слабо кивнул.

— Налей ему стакан, Ваня, и проводи в коридор, пусть там посидит… и давай сюда подозреваемых!

Когда подозреваемые — двое молодых чеченцев — увидели, как из кабинета следователя выводят согнутого в дугу, избитого заявителя, лица их перекосило от ужаса.

— Аслан, — толкнул один другого, — русские совсем озверели… Если они его так отделали, что с нами будет, а?

— Бешеные собаки… — отозвался Аслан. — Если не признаемся, забьют до смерти… — Слушай, давай признаемся… Не посадят же, а?

— Если признаемся, то, может, и не посадят… Ты побудь здесь, я первым пойду.

— Почему ты? Давай лучше я. И опережая друг друга, они кинулись в кабинет…

Воспитание

С самого утра молодой водитель, ефрейтор Свирин, бегал за Казаковым, как собачонка.

— Товарищ майор…

— Чего тебе?

— Товарищ майор, я вас очень прошу…

— Ну, что еще?

— Век за вас буду бога молить…

— Да что случилось?

— И вся моя родня будет молиться, чтобы все у вас было хорошо. Чтоб никакая хвороба или злой человек вас не тронули. Чтоб пуля мимо пролетела, граната не взорвалась, нож сломался… — Ну, спасибо… А что это ты обо мне так печешься?

— У меня матушка, знаете какая богомолица, о чем хотите упросит. Я накажу ей за вас молиться, потому что вы мой спаситель…

— Да с чего ты взял? Чего тебе от меня надо?!

Ефрейтор утер слезу, дернул кадыком и, готовясь рухнуть на колени, взмолился:

— Не посылайте меня завтра…

— Вот тебе раз! А кого ж я вместо тебя пошлю?

— Да мало ли водителей, товарищ майор… А мне никак нельзя в горы ехать… Мне сон приснился, у меня предчувствие… Ведь я молодой. Я жить хочу…

— Ах вот оно что… А другие, по-твоему, жить не хотят?

— Товарищ майор, я родне напишу, чтоб отблагодарили…

— Что?!

— Довольны будете.

— А это, парень, трибунал…

— Да я и в горах-то не был ни разу… Дорог не знаю…

— Поведешь вторую машину.

— Мне и ехать-то нельзя… Я болен…

— Ах ты болен?! Ну, это совсем другое дело. Раз ты болен, ступай в санчасть. Но имей в виду: не выздоровеешь до завтра, — свои же выведут ночью за ворота и расстреляют…

— Как расстреляют? За что?

— За трусость.

— Товарищ майор…

— А будешь ныть, отправлю служить на дальний кордон. Там что ни день — стрельба. Тебе сколько осталось?

— Полгода…

— Вот и считай.

— Товарищ майор…

— Все, я сказал!

Горцы, устав от войны, переходили на сторону федералов. Многие сдавали схроны с оружием. За схронами в горы ездили оперативные группы. В этот раз схрон ожидали большой, снарядили две грузовые машины.

Узнав, для чего требуются машины, начальник автохозяйства, тучный кавказец, всплеснул руками и запричитал:

— Э, слушай! Где я тебе машины возьму? У меня каждая на счету. Половина в ремонте, другая половина — на месяц вперед все рейсы расписаны. Где возьму машину? Нет у меня машин!.. Он думает: ему одному машина нужна! Он думает: другим не надо! Вместо ответа Казаков сунул под нос кавказцу удостоверение ФСБ. Глаза начхоза широко раскрылись. Когда же он увидел нацеленный ему в лоб пистолет, то зажмурился, а Казаков тихо сказал:

— Я тебя прямо сейчас здесь шлепну. Никто даже не спросит: за что? Понял? Завтра мне нужны две машины. Если хоть одна из них окажется сломанной или водитель заболеет — расстреляю за саботаж.

— Понял, слушай… Все понял, — залепетал начальник. — Зачем так? Можно же объяснить, слушай. Не волнуйся, будет тебе машина. — Я говорил — две.

— Хорошо, хорошо, будет две. Ты один будешь ездить… Все остальные пешком ходить будут… Вах, зачем сразу не сказал, что такой большой командир?

Ночью ефрейтор Свирин не спал. Не спал и его друг Федя Маслов, веснушчатый рыжий парень.

— Завтра ехать? — сочувственно спросил Маслов.

— Ага. Майор — зверь…

— А если заболеешь?

— Сказал: пристрелит за трусость. Свои же ночью выведут и пристрелят… Маслову хотелось помочь другу отвертеться от опасной поездки.

— Может, колеса проткнуть? — предложил он.

— Ты что! Догадается…

— Тогда, может, руку сломать?

— Чего?

— Скажешь — поскользнулся. Случайно. Лучше в гипсе походить месяц, чем жизнь потерять.

— Это как же?

— Ключом по руке — и готово! Давай руку…

Свирин закатал рукав гимнастерки. Маслов вынул из ящика с инструментами гаечный ключ.

— Погоди! Синяк останется, — сказал Свирин. — По синяку раскусят.

— Забинтуем руку, чтоб синяка не было, — нашелся Маслов. Полотенцем туго перебинтовали руку от локтя до кисти.

— Ты вот что. Ты зажмурься. А то я так не могу… — попросил Маслов.

— Ладно. — Свирин зажмурился, вытянув забинтованную руку перед собой. — Ну, что не бьешь?

— Сейчас, примеряюсь…

— Бей давай! Ну! — Маслов с размаху саданул ключом по руке Свирина. — А-а-а-у-у!

— Ну что, как?

— Больно…

— Пальцы шевелятся?

— Ага…

— Значит, не сломал. Давай еще раз…

— Пошел ты… Себе ломай! Костолом нашелся… Скотина…

Наутро два «Урала» и уазик выехали из части. В уазике везли боевика. Случись что — его бы немедленно расстреляли. Первый грузовик вел контрактник Гусев зубоскал и шутник. Второй — ефрейтор Свирин. Перед отъездом Гусев подбадривал:

— Ты, главное, если боевиков увидишь, сразу кричи: «Аллах акбар!» Они подумают, что это свои, и стрелять не станут. А если рванут фугас, то ты, когда тебя в воздух подбросит, смотри сверху, где «духи» прячутся, и когда приземлишься, беги в другую сторону. А еще лучше, автомат держи при себе, пока лететь будешь, сверху их всех перестреляешь…

Вернулись к вечеру. Свирин лихо выпрыгнул из кабины, строго зыркнул на подскочившего Маслова.

— Ну что? Как было? — спросил Маслов.

— Что было, то было, — небрежно бросил Свирин, ступая новой, молодцеватой походкой. — Окопались тут, крысы тыловые…

Гаджибек

— Заходи, дорогой, — распахивает дверь Гаджибек, — проходи, сейчас кушать будем.

В доме светло, жена готовит обед, режет салат, рядом племянник Султан. Прислали его из города на перевоспитание.

— Ну что? — спрашивает Гаджибек жену.

— Сейчас, — отвечает жена.

— А он? — кивает Гаджибек на племянника.

— Помогает…

— Э-э… Проходи, дорогой, — ведет он гостя в комнату.

Комната большая, на стенах ковры, на коврах дорогие кинжалы и портреты Гаджибека. Тут и Гаджибек с саблей в черной бурке и папахе на коне, и Гаджибек с гранатометом на танке, и Гаджибек возле боевого вертолета… Гаджибек — гордость семьи, опора рода, защитник и воин. Черные как смоль волосы, горящий взгляд, орлиный профиль. Это сейчас ему пятый десяток, сединой окрасился волос, морщины легли у глаз, уж не скачет он по горам да ущельям; жена, дети, и живот у Гаджибека. Но для городской родни он прежний Гаджибек, грозный Гаджибек, огонь, а не человек. Вот и определили к нему нашкодившего племянника.

— Присядь, дорогой, сейчас все будет… А мы с тобой пока выпьем, — говорит Гаджибек гостю, — выпьем и поговорим. Так?.. Нравишься ты мне, но сердце болит за тебя. Для кого один живешь? Одинокий человек — бедный человек. А у тебя добра много… Зачем добру попадать? Женись и живи счастливо, а умрешь — все детям останется… Ты видел моих дочерей? Все красавицы! Выбирай любую… Станешь мне родным человеком… Как сына любить тебя буду…

— Нет, — отвечает гость, — нельзя мне жениться на твоих дочерях. Если породнимся, убьешь меня, и все мое твоим станет… Я тебя знаю, Гаджибек…

— Э-э… Что говоришь?! Откуда так плохо знаешь меня? Что было раньше, того уж нет, — смеется Гаджибек. — Вот я теперь детей рощу… Ты пей, пей. Когда гость доволен, то и хозяину весело!.. Кушай виноград… Любого спроси: обижал ли я кого из родни, поднимал ли руку на отца… Э-э… Не то что нынешние. В городе не по закону живут, забыли предков… Видел племянника моего? Сестра из города прислала ко мне, совсем от рук отбился, водку пьет, пришел домой пьяный, шумел, матери грубил, отцу грубил, старикам грубил… Не знают, что делать… Поступай, говорят, с ним как хочешь, хоть убей… нам он такой не нужен… В горы возьму его, там кроме воды нет ничего, пусть попьет… Эй! — зовет Гаджибек племянника. — Пойди-ка сюда.

Опустив глаза, робко входит в комнату юный Султан. Первый пух над губою, пунцовые щеки, карие глаза. Вся храбрость слетела с него, как привезли его из города к Гаджибеку. Словно на съедение оставили страшному дикарю-людоеду. Гаджибек сурово глядит на него из-под бровей.

— Так ты водку пьешь?

— Не пью, дядя Гаджибек… Всего один раз попробовал только, — лепечет Султан.

— И понравилась тебе водка?

— Не понравилась, дядя Гаджибек.

— Нет? — не верит Гаджибек. — А не врешь? Вот я проверю. — Гаджибек наливает полный стакан. — Пей! — Молчит Султан, только ресницами хлопает и в пол глядит. — Пей, говорю тебе! — Пятится Султан из комнаты. — Куда идешь? Что молчишь? С другими пьешь, а с дядей не хочешь? — гремит Гаджибек.

— Не буду, — еле слышно бормочет Султан, белее козьего молока лицо его.

— Как так не будешь? — удивляется Гаджибек. — Дядя приказывает тебе!

Из кухни с тревогой поглядывает жена. Гаджибек незаметно грозит ей кулаком.

— Пей!

— Не буду, дядя…

— А я говорю — будешь!

— Не буду, дядя… не буду, — машет руками Султан.

— Ну раз ты дядю не слушаешь, — багровеет Гаджибек, — тогда сейчас застрелю тебя!.. Становись к стене…

— Не надо, дядя…

Поднимается во весь свой могучий рост Гаджибек, от ужаса падает Султан в беспамятстве, тут вбегает жена Гаджибека.

— Что натворил?! А-а! Пьяница запойный, хуже русского стал! Ребенка ему доверили, чтобы от дурного отвадил, а он его водкой поить!..

— Но, но…но… Тихо! Ты еще поговори мне, женщина! Воды лучше принеси ему. Сейчас очнется, — ворчит Гаджибек. — Ну, на что он годится? — подмигивает он гостю. — Слабый… Такого любой одолеет… Пойдем лучше я тебе сад покажу. Такого сада нигде больше нет. Какой инжир у меня, какая хурма, какой виноград… Сейчас и дочери вернутся. Мы в саду встретим их…

Эпидемия

С утра не заладилось в доме Али Магомедова. Жена подала холодный чай; хлеб казался черствым, сыр прокисшим; дочь-малолетка нагрубила; сын-оболтус опять курил; гроза не дала выспаться…

«Что-то будет дальше», — думал Али, выходя из дома, садясь в служебную машину.

Едва отъехали, навстречу попалась женщина с пустыми ведрами, а на повороте возле рынка он заметил в пыли мертвую ворону.

«То-то еще будет, — думал Али. — Вот сейчас лопнет дорога и разорвет меня на куски вместе с машиной. Быстро, без боли; хорошая смерть для джигита. Сын уже взрослый, продлит род… Устал, надоела война, стрельба, взрывы, смерти. Сколько народу погибло. Рустам Хочалоев, вместе учились, в первую войну убит. Да что считать, половины одноклассников нет. Дадашева Фатима — красавица, вышла замуж за русского. Так и надо было уезжать, а не ждать пока убьют обоих!.. Дудаева Алия — под бомбежкой, Казбек Мухашев — расстрелян. Остальные кто где, тот уехал, тот с боевиками, тот в милиции… Уж их дети воюют. Кровники…»

Милицейская «Волга» въехала на территорию укрепрайона. Полковник Магомедов вышел из машины. Огляделся вокруг.

«По всем приметам жди беды. Сейчас, должно быть, снайпер выстрелит с той высотки… И все — конец войне. Ну, бей! Чего ждешь?»

Но выстрела нет. Магомедов вошел в здание комендатуры, спросил дежурного:

— Все в порядке? Докладывай. Дежурный, молодой боец, вскочил с места и залепетал:

— Али Шамсутдинович, звонили вам, искали… такая беда… Махмуда за вами послали… видно разминулись… Вах, беда, не знаю прямо как сказать…

— Что? Говори!

— Померла…

— Как?!

— Все делали как вы сказали, все по расписанию, мамой клянусь… Все по часам, секунда в секунду… Вах, не уберегли… вах! Шайтан руку приложил.

Магомедов побагровел, кровью налились глаза. Вот оно — оправдалось предчувствие, вот она беда…

— Моли Аллаха, чтоб я тебя помиловал! — вскричал он.

— Али Шамсутдинович, дорогой, я не виноват, детьми клянусь, клянусь здоровьем родителей. Что мне сделать? Руку отрежу себе! — Боец положил руку на стол, занес штык-нож. Жилы вздулись на лбу, глаза засверкали.

— Э-э, подожди, — удержал его Магомедов. — Вижу — ты и в правду не виноват. Чудес не бывает. Только Аллах мог спасти ее… Убери нож… Дежурный опустил нож, рухнул на стул, обхватил руками голову.

— Когда это случилось?

— Часу в шестом, только рассвело…

— Ну что ты такой нервный? Э, гляди горячий какой. Ладно, ступай домой, отпускаю тебя сегодня, отдохни, выпей вина, успокой жену… Иди…

— Спасибо, Али Шамсутдинович, я должник ваш…

— Иди, иди, после поговорим. И позови мне Кураева.

В кабинете Магомедова было два огромных аквариума. Среди камушков и водорослей плавали сытые цихлиды и юркие барбусы, сверкающие разноцветные неоны и прекрасные золотые рыбки. Во всей округе не было большего любителя аквариумных рыбок, чем Али Магомедов, и ни что на свете не могло расстроить его сильнее, чем их утрата. Злой недуг поразил его любимцев. Вчера погибли две остроносые скалярии, а сегодня злато-чешуйчатая Адель.

Сильно горевал Магомедов, когда в дверь постучали.

— Зайди, — сказал он. Вошел заместитель.

— Чего хочешь?

— Али Шамсутдинович, бумаги подписать…

— Какие бумаги? Вах!.. Ты видишь у меня беда…

— Накладные на патроны, бензин…

— Вах! Нашел время… Все лишь бы патроны тратить. Ничего человеческого в вас нет… Давай бумаги. — Магомедов подписал, не глядя. — Вах! Не приходи больше. Видеть не могу тебя… И Кураева ко мне!

Вскоре вошел Кураев. Это был молодой боец из небогатой семьи. Деньги на должность в милиции собирали ему всей родней.

— Кураев?

— Так точно! Кураев.

— Слушай меня, Кураев. Хорошо слушай и запоминай. От этого вся твоя жизнь зависит. — Слушаю, Али Шамсутдинович.

— Видишь пакет? В нем лекарство. Каждые три часа будешь сыпать по чайной ложке в каждый аквариум. Если на минуту опоздаешь или хоть одна рыбка сдохнет, расстреляю без разговоров. Понял?

— Так точно.

— Повтори.

— По чайной ложке лекарства сыпать через три часа в каждый аквариум.

— Молодец. Как звать тебя?

— Аслан.

— Я твоего отца знаю. Хороший человек. Не посрами его.

Когда Али Магомедов уехал, молодой Аслан разговаривал с рыбками:

— Вах, вах, кушай, хорошо кушай, лекарство хорошее, через пятнадцать минут сыпать буду тебе. Кушай, не умирай, а то мне, вон, голову отрежут, вах… И зачем в милицию пошел? Вах…

Родственники

Через осведомителя спецслужбы узнали о готовящемся подрыве командира отряда чеченской милиции. Одним из «воинов Аллаха» оказался родной племянник Магомедова — шестнадцатилетний Казбек.

Бандитов решили брать после покушения, чтобы те успели сделать видеозапись. А уж записывать они будут, это точно. Хорошо платят заморские шейхи за кровь русских солдат и за кровь братьев-чеченцев, которые не хотят средневековой тьмы на своей земле.

Чтобы не допустить взрыва, к месту диверсии подогнали «глушилку». Умолкли рации, бесполезными стали мобильные телефоны, только треск и шум раздавались в эфире.

И когда проехал автомобиль командира чеченской милиции, не разнеслось эхо взрыва по окрестным предгорьям, не достигло далеких снежных вершин, не наполнило сердца бандитов радостью.

После неудавшегося теракта, Казбека арестовали, провели обыск. Нашли видеокамеру с записью. По первым же кадрам стало ясно, что это та самая запись. Вот дорога, вот мелькают между деревьями машины. А вот и спецмашина-«глушилка», подъехала и остановилась возле ворот части. Водитель полез копаться в моторе. Через мгновение в кадр влетела белая «Волга» командира. Вот ведут ее объективом камеры, вот слышен крик: «Аллах акбар!», потом снова «Аллах акбар!» и последний раз с отчаянием: «Аллах акбар!», а дальше ругань и проклятия… Не сработала адская машина, не удалось исполнить «волю Аллаха»…

Султана Магомедова, отца Казбека, брата Али, допросили накануне. Храбрый вояка и в первую чеченскую войну служил в милиции, воевал плечом к плечу с братом. Узнав о сыне, сомкнул брови. «Нет у меня больше сына, раз он поднял руку на брата!» Так сказал Султан и призвал в свидетели Аллаха…

Тотчас как вернулся домой молодой Казбек, крепко веревкой Султан связал ему руки. Покорно стоял Казбек, опустив голову.

Казаков, войдя в дом Султана, сел за стол, включил диктофон:

— Как попал в банду? — спросил он Казбека.

— Случайно.

— Понятно, — усмехнулся Казаков. — Давай, рассказывай все по порядку. У тебя одно спасение…

Рассказал Казбек, что год тому назад познакомил его с бандитами приятель Ваха, вместе учились они в школе. Как-то раз пришел Казбек домой к Вахе, а там сидят бритоголовые абреки. Чужаки, из горных лесов, и фугас они принесли, и устанавливали тоже они, и камера у них своя, а он, Казбек, снимал на свою камеру, и лица тех абреков снял. А пошел с ними, потому что и без него бы они пошли, а не предупредил оттого, что боялся… А сейчас бандиты у Вахи в доме сидят, ждут темноты, чтобы пойти проверить фугас, почему не взорвался. Завтра опять взрывать будут…

Быстро выехала группа захвата. Взяли абреков, вывели во двор и там же расстреляли. Ни оружия, ни взрывчатки при них не оказалось, не нашли и видеокамеру. Все спрятали абреки в тайнике, думали, что отпустят их солдаты, раз при них ничего нет. В чем их вина?… Да только все они были известны в лицо, всех их снял на камеру молодой Казбек. А Ваху, волчонка молодого, скрутили, посадили в камеру.

На следующий день Казаков показал видеозапись командиру отряда Али Магомедову. Пусть узнает, кому жизнью обязан, а кто его на тот свет спроваживал.

Али, такой же грузный, как и сам Казаков, вошел в кабинет, взмахнул руками, сказал громко:

— Здравствуй, дорогой! Как поживаешь? Зачем звал? Что случилось, слушай, а?

— Кино хочу показать тебе, дорогой Али. Присаживайся поудобнее, — встретил его Казаков.

— Кино? Вах! Кино! Дел невпроворот, слушай! А ты — кино! Вах! Ну, ладно, давай кино. Значит, хороший фильм, раз ты мне его показать хочешь… Казаков включил магнитофон, вставил кассету.

— Вах! Что это? Дорога, да? О, слушай, вон моя машина едет!.. — обрадовался Али. Хорошее настроение было у него с утра — дочь выдавал замуж. Уж все было оговорено. Жених — Эрисхан, джигит, из старинного рода. Дом богатый у него. Перед новой властью чист. Чего еще надо для счастья дочери…

— Это что ж, я еду, да? Слушай, какой хороший фильм!.. Это вы меня снимали, что ли? Это мне подарок такой, да? К свадьбе дочери, да? Ай, спасибо!

— Пожалуйста, дорогой Али, — улыбнулся Казаков. — Только это не весь подарок. Смотри дальше…

— Да? Ну что ж… А это — что это? Подожди! Это — что это?! Это кто ж снимал?! Это меня взорвать хотели, что ли?! Вах… — Али вскочил на ноги, сжал кулаки, лицо его потемнело. — Кто снимал? Всех достану! Где они, слушай?!

— Да уж их достали, — успокоил Казаков. — Один еще в камере сидит.

— Кто такой?

— Ваха Ибрагимов — приятель твоего племянника.

— Что?!

Выбежал на плац Али, а там его брат Султан и племянник Казбек стоят. Шагнул вперед Султан, говорит:

— Брат! Вот сын мой был с теми собаками, что смерти твоей хотели. Вот он, отдаю его в твои руки. Делай с ним, что хочешь…

Подошел к нему Али, крепко обнял брата. На племянника глянул с укором, ничего не сказал.

Спустя год, когда проезжал Али по городу, из подствольного гранатомета ударили по машине. Залетела граната через опущенное боковое стекло и взорвалась у него на коленях… Погиб и водитель — молодой джигит, его зять Эрисхан. Плакал Султан, видя смерть брата, и клялся мстить, пока не остынет кровь…

Цвети, Кавказ. Набирайтесь силы прореженные виноградники. Распускайтесь молодые деревца, да не будут горькими ваши плоды…

Серега ЧП

Далеко слышны отголоски кавказской войны. Вот и в ногайских степях стало неспокойно. Вспомнились давнишние обиды. Пролилась кровь и напитала засушливую равнину между буйным Тереком и мутной Кумой.

Из Чечни, Ставрополья и Дагестана потянулись чадящие караваны боевых машин. Из Моздока вызвали Казакова. С первых дней дела не заладились. И опоздал к сроку, и попал под горячую руку начальства и, главное, любимую свою фляжку, с тесненной кожей и надписью «За Аргун» потерял…

Товарищи утешали:

— Подожди, вот приедет Серега ЧП, тогда узнаешь, что такое невезенье. А у тебя еще так, пустяки. — Что это за Серега ЧП? — спрашивал Казаков.

— Этого словами не опишешь, — отвечали ему значительно. — Это видеть надо. И вот приехал молодой парень, рыжий как подсолнух, в плечах богатырь, росту под потолок. С дороги первым делом присел отдохнуть на стальной табурет, на котором уже не одна тысяча человек перебывала, казалось, и сносу ему нет, а тут — трах! — табурет в одну сторону, парень в другую.

— Вот это и есть Серега ЧП, — знакомят Казакова. — Прибыл наш орел!

К вечеру приняли за знакомство, поговорили за жизнь, улеглись спать. «Парень как парень, — удивляется Казаков. — Пьет как конь, здоров как буйвол, а что табурет сломал, так это ерунда».

Под утро проснулся Казаков. Шум, крики, смех…

— Что стряслось? Чего ржете, кони?

— ЧП теракт устроил, — отвечают ему. — Толчок ликвидировал!

— Как так? Да как же он это сделал?

— А пес его знает… На бок завалил… А тут и сам «террорист» стоит, оправдывается:

— Да я только сел, а он и поехал… Я и не знал, что он такой хлипкий.

Казаков пошел смотреть. И точно, лежит изделие на боку, винты выворочены, приступка треснута.

— Ладно, — говорит Казаков, — некогда ерундой болтать, все на улицу, полчаса на сборы и выдвигаемся, а ремонт — вечером…

— Так выйти нельзя, — говорят ему, — он ведь, нехороший человек, и замок сломал… — Как сломал? — не верит Казаков.

— Да я ключ повернул, а он возьми и сломайся… Только душка в руках и осталась… — вздыхает ЧП. Блок двухэтажный, бетонный. На первом этаже все окна замурованы. На втором только бойницы для стрельбы оставлены. Дверь бронированная, взрывать не станешь.

— Что ж ты наделал, садист? — спрашивает Казаков. — Что ж нам теперь с крыши служебную надобность исполнять?!

— Виноват, — бубнит ЧП. И стоит, всею пятерней затылок чешет. Дылда трехаршинная.

Были бы инструменты, можно за обломок ключа ухватить да повернуть. Но они в машине — не достанешь, и попросить некого, в такую рань на улице ни души. Битый час ждали. Наконец, появился первый заспанный прохожий.

— Эй, товарищ! — кричит ему из окна Казаков. Прохожий вздрогнул, попятился.

— Да-да, вы, лысенький! Я вам говорю. Можно вас на минуточку…

Тот хотел было улепетнуть, но Казаков вынул пистолет, пальнул в воздух.

— Стой, сволочь! Ну-ка иди сюда!

Прохожий приблизился с опаской. Казаков бросил ему из окна ключи от служебной девятки.

— Открой багажник, дядя. Там ящик с инструментами, возьми пассатижи и кидай нам.

С пятой попытки «дядя» закинул пассатижи в узкое окошко.

Еще полчаса бойцы провозились с дверью, наконец выбрались, прыгнули в машину, поехали… Серега был как не свой, все переживал за свое невезение…. К месту сбора в Нефтекумске опоздали на два часа. Получили нагоняй и задание прояснить жильцов подозрительного дома на окраине города.

— Ты, Серега, — шутили бойцы, — лучше не ходи. Сиди в машине. Ну, тебя к лешему. Наловишь пуль, что нам с тобой потом делать?

— Ума не приложу, как меня еще не подстрелили? — вздыхал ЧП. — По такому раскладу все пули мои…

Машину оставили неподалеку. К воротам ЧП шел первым, даже шлем не надел — на все рукой махнул, раз уж доля такая, то ничего и не попишешь, от судьбы не уйдешь. За ним еще двое бойцов. Вдруг из ворот на дорогу выскочил бородач с автоматом и косой очередью резанул по головам — двух бойцов за спиной ЧП сразил наповал. Сереге только ухо пулей ожгло. Навскидку выстрелил, попал точно между глаз боевику…

Казаков тем временем с другой группой зачищал дом. Когда дело было кончено, подошел к убитым бойцам. Серега стоял подле, тер оцарапанное ухо.

«Никакой он не ЧП, — подумал Казаков, — Всем бы так везло».

После этого случая Серегу больше не называли ЧП, а все былое забылось…

По справедливости

Казарма и военный госпиталь были взорваны: густая едкая пыль наполнила воздух, искореженные бетонные плиты громоздились друг на друга, из руин торчали изогнутые куски арматуры, слышались стоны раненых…

Те, кто мог, выбирались сами. Плац заполнялся контуженными. Кашляли, отряхивали пыль с одежды, просили пить, курили, лежали на земле.

Казаков с бойцами опергруппы подъехал, когда расчистка завалов шла полным ходом.

— Ты дежурил? — спросил он молодого бойца, часового, растерянно топтавшегося возле ворот. Солдат виновато кивнул.

— Почему убрали заграждения?

Солдат испуганно хлопал глазами, шмыгал носом. Еще час тому назад на него бешено мчался грузовик, надвигалось перекошенное ужасом лицо шахида, машинально вскинул он автомат и выпустил длинную очередь по кабине. Дернулся и упал на руль смертник, но набравшая скорость машина смела высокие железные ворота, влетела на территорию, громыхнуло смятое железо, вздрогнула земля, потерял сознание солдат, а когда очнулся, уж стоял над ним огромный и спокойный майор Казаков и задавал непонятные вопросы.

Заграждения? Уж не те ли это железобетонные блоки, лежавшие поперек дороги, которые убрали вчера? Конечно, будь они на прежнем месте, не проехал бы «Камаз», а взорвался бы прямо возле КПП. Тогда — и ему амба…

Старые надолбы приказал заменить командир части, генерал Бубнов. Новые положить не успели, и дорога у ворот на целые сутки оказалась открытой. За генералом установили наблюдение, и вскоре арестовали… Моложавый кавказец, не таясь, принес прямо в его служебный кабинет триста тысяч долларов.

— Ваши? — спросил Казаков, открывая чемодан с деньгами.

— Ничего не знаю… Подбросили, — угрюмо насупясь, отвечал Бубнов, коренастый мужик с круглым упитанным лицом и свирепым взглядом, широкий нос испещрен мелкой лиловой сеточкой. — Хватит шутить, майор. С огнем играешь… — Пахнет трибуналом…

— Да кто ты такой, черт возьми, чтобы мне указывать, майор? — прорычал Бубнов. — Ты думаешь, что раз с Лубянки, тебе все можно? Ты здесь не один такой умный… И учти, уехать отсюда труднее, чем приехать… — Бубнов заговорил тише: — Не лезь не в свое дело, майор, я вижу, к чему ты клонишь. Выслужиться захотелось? Под генерала дело состряпать?! Забыл, почему здесь оказался?! Один мой звонок и у тебя будут такие проблемы, которых ты в страшном сне не видел… А поведешь себя по-умному, будешь и с деньгами и с наградами, я за тебя замолвлю слово, а сглупишь — пеняй на себя…

Казаков усмехнулся.

— Вы не поняли, генерал, речь сейчас не обо мне, а о вас…

— Все я понял, и ты меня понял… Мы друг друга хорошо поняли. Станешь под меня копать, я тебя закопаю… Помяни мое слово… Казаков молча приставил пистолет к запревшему лбу генерала.

— Не выстрелишь, майор… — нагло глядя Казакову в глаза, усмехнулся генерал. — У тебя таких прав нету. А вот выдерут тебя за меня — это точно. Так что забирай сколько в карманы влезет и вали-ка ты отсюда в свое управление. Понял?

— Понял, — ответил Казаков и спустил курок. Прозвучал сухой выстрел, время остановилось в глазах генерала, он обмяк и повалился на стол.

«Вот так надо было и тогда в Москве, со Щукиным, — подумал Казаков. — По справедливости…»

Вскоре Казаков был отозван в Москву. Смерть генерала списали на чеченских снайперов.

Андрей Журкин

Песня

Мы долго боролись и долго искали,

И болью догадки полны,

Что всех нас, наивных, когда-то изъяли

Из дальней чудесной страны.

Живёшь, поступаешь, как все и как надо,

От жизни не ждёшь ничего;

Но вдруг к твоим окнам причалит корабль —

Не медли, взойди на него!

И пусть остаются все «рано» и «поздно»

За бортом того корабля.

Он курс безошибочно держит по звёздам,

Плывёт без ветрил и руля.

И светлой печалью сменяется горе,

Всё глуше тяжёлый прибой;

И кто-то смеётся над ласковым морем,

И нежно зовёт за собой.

И близится миг исполнений желаний,

И вот уж, глядите, видна

Сквозь дымку мечтаний, туман вспоминаний

Волшебная эта страна.

Там игры дельфинов и чаек плесканье,

Там людям неведома боль,

Там алыми шхуны горят парусами

Для каждой счастливой Ассоль!

Дачный осенний этюд

Жалобно кошка мяучит,

Жалобно петли скрипят;

Дождик из серенькой тучи

Моет заброшенный сад.

Из обезлюдевшей кухни

Сладким не тянет дымком;

Мокнут забытые туфли

Под почерневшим крыльцом…

И переполнена бочка

Праздной холодной водой,

На сторону скособочена —

Лопнет, бедняга, зимой…

Дальним гудком электричка

О расписанье поёт,

Только никто по привычке

Не ускоряет свой ход.

Лишь в переплётах оконных

Стёкла в ответ дребезжат,

И с нежилою истомой

Петли калитки скрипят…

«Минет липкое лето…»

Минет липкое лето,

Канет хлипкая осень,

Истомлённое тело

Передышки запросит.

С каждым вечером вечер

Как изюм разбухает,

В загорелых плечах

Угольки остывают.

Бесполезно унынье

Опечаленной плоти,

Коль родная земля

Лик от Солнца воротит.

Спите, дети России…

В вашем сне серебристом

Струйки летнего ливня

Барабанят по листьям,

В тополях зарождается

Пуховая пурга,

И медовой испариной

Дышат луга…

Чёрный вестник

Был город как город и вдруг его

Посетил великий колдун.

Как все колдуны, был нелюдим,

Высокомерен, угрюм.

Плащ следы заметал в пыли;

Нахохленный капюшон;

В глазницах ворочались угли глаз;

Брёл, будто приплясывал, он…

Народ таращился на него

С балконов, из подворотен;

Мамаши детей загоняли в дома,

Осенялись крестом Господним.

Он брёл, на шушукающую толпу

Не обращая вниманья;

Вдруг замер, как вкопанный, возле угла

Одноэтажного зданья.

Толпа подтянулась, вытянув шею —

Что он высмотрел там, под ногами?

В сточной канаве валялись две крысы

С разбухшими животами…

— Увы, вам, люди! — прошамкал колдун. —

Сквозь толщу каменных стен,

Сквозь ваше довольство, беспечность и смех

Я чую пепел и тлен!

Умолк, запахнулся и дальше побрёл.

Толпа расступилась, нема…

А в щель занавески ревнивым взором

Его провожала чума…

Галина Щапова

Невыдуманная история

От автора

С Антониной Павловной Кожемяко я встречалась в прошлом году в Яропольском краеведческом музее.

18 мая 2013 года ей исполняется 89 лет. Для нее это двойной праздник, так как 18 мая — еще и Международный день музеев.

Сельский библиотекарь, создатель и бессменный директор Яропольского краеведческого музея, заслуженный работник культуры РФ, она до сих пор является хранителем и гидом своих любимых детищ — музея и библиотеки.

Вот ее рассказ.

Шел 1941 год. Немцы приближались к Волоколамску.

До прихода фашистов в деревне Парфеньково колхозники успели засыпать семенной фонд для посева на будущий год, прирезать колхозных коров и раздать мясо по воинским частям, а колхозное имущество мой отец Павел Константинович, председатель колхоза, решил раздать колхозникам.

Мама с тремя младшими детьми эвакуировалась, мне, самой старшей, исполнилось семнадцать, и я осталась с отцом. Несколько лет тому назад ему оторвало кисть руки в льномялке, и я, как говорил отец, была его правой рукой.

30 октября 1941 года в деревню вошли немцы.

Нас с отцом выгнали из дома. Приютили соседи. Но тут же объявились предатели — братья Селиверстовы. По их наводке разыскали отца, привели в немецкий штаб и приказали отобрать у колхозников ранее розданное зерно. Папа отказался, тогда его посадили в холодный погреб.

Немцы спешили к Москве и через несколько часов выступили из деревни в сторону Клина, забыв про отца. Колхозники выпустили его из погреба.

Через три дня в деревне разместился новый немецкий отряд. Деревенские ребятишки пошли собирать в лесу трофеи и обнаружили тянущийся по земле кабель (как выяснилось позже, это была немецкая линия связи). Они вырезали около ста метров этого кабеля, и вырезка эта кончалась как раз у нашего дома, который стоял на краю деревни.

Хотя мы в доме и не жили, фашисты обвинили в диверсии отца. Немцы кричали, что здесь живет партизан, что он имеет связь с партизанами. Папе грозила виселица.

На казнь отца собрали всю деревню.

Тогда родственники ребят, вырезавших кабель, вывели детей из толпы, и те признались, что это сделали они.

Ребят немцы выпороли, а папу заставили раздеться по пояс на морозе. Немецкий офицер стал водить рукояткой пистолета по правому плечу отца и о чем-то спорить с другими немцами. Затем папу завели в дом, который стоял нетопленный несколько недель, затопили печь и, закрыв трубы, специально напустили дыма. У дверей поставили охрану.

Под вечер в доме собралось много немцев, они шумно ругались, а потом стали что-то сколачивать на улице у стены дома. Отец был еще жив и думал, что это делают виселицу для него и председателя сельсовета Никиты Сергеевича Алексеева. Он накануне отказался провести немцев через болото в обход на Теряево — Клин, откуда наши войска не давали фашистам покоя.

У папы была с собой опасная бритва, и он решил покончить с собой, чем терпеть новые издевательства немцев, но от угарного газа и нервного напряжения потерял сознание.

Очнулся, в доме тихо, темно. Немцы куда-то исчезли. Из охраны остался один солдат, по национальности чех. Он немного говорил по-русски. Чех потряс папу за плечо и говорит тихонько: «Комрад, комрад! Гитлер капут!»

Папа в начале ничего не мог ему ответить — спазмом сжало горло. Чех влил папе в рот немного воды. Первое, что отец спросил: «Кого немцы повесили?» Солдат ответил, что повесили восемь человек военнопленных.

Под арестом в своем доме папа находился недели две. Чех давал ему кое-что из еды, когда оставался охранять один. Помнили об отце и односельчане. Соседка, Наталья Степановна Ускова, входила с ведром в дом, просила у охранника разрешения взять коры для ягнят, обходила вокруг печи, на которой лежал отец, и иногда ей удавалось незаметно положить ему хлеб, сало или еще что-нибудь.

В это время немцы стали отбирать в Парфенькове и соседних деревнях молодежь для отправки в Германию. Семья Усковых меня и молодую учительницу Татьяну спрятали у себя в подполье на картошке. А чтобы немцы нас не нашли, односельчане привели и поставили в избу маленького теленка и ящик с поросенком. Печь тетя Шура специально натопила жарко. Маленькая избушка, четверо детей, от поросенка с теленком по избе идет зловонный запах. Немцы сунутся в избу, сморщатся, пробормочут «русиш швайн» и уберутся. Так мы с Татьяной и были спасены.

Началось наступление под Москвой, немцев погнали назад. Наша деревня до войны насчитывала сто двадцать семь домов и двадцать колхозных построек. Отступая, немцы сожгли все до единого дома. Сгорело все, не осталось даже холодных построек. Часть жителей покинула деревню. Большинство же осталось около сожженных домов, спрятавшись в окопах.

Во время пожара нам с отцом удалось вытащить из дома стол, несколько табуретов, еще кое-какую утварь и поставить все это около нашего нового жилья — промерзшего земляного окопа. Мороз тридцать градусов. Ноги промокли. У папы начали отмерзать большие пальцы ног, поднялась температура. Он мучился от страшной боли. Недалеко от деревни идут бои, рвутся снаряды. Отец плачет, просит оставить его одного и уходить из выгоревшей деревни. Есть нечего, все голодные. Собираем щепки от разбитой снарядами мебели, разжигаем в окопе костерок, в ведре топим снег. В теплую воду кидаем горсть муки и пьем эту болтушку. Хорошо, что с собой был еще кусок соленого сала. Вот и вся еда.

Так в окопе мы мучились восемь дней. Бои не прекращались. Днем в окоп залетали осколки снарядов. От близких разрывов осыпались стенки окопов. Мороз пробирал до костей. Оставаться в окопе больше не было сил. Отец снова начал просить оставить его одного. Я уговорила его потихонечку двигаться к нашим.

Мы выбрались из окопа и поползли в направлении деревни Шишково. Вокруг шла стрельба, рядом взвизгивали пули. Глубокий снег не давал возможности передвигаться. Я тащила отца, положив его на какую-то тряпицу, одной рукой он держался за мою шею. Сам передвигаться совсем не мог.

Сколько метров мы отползли от нашего окопа, не помню. Но, наверное, моя молитва дошла до Бога. Когда силы совсем покинули меня, к нам подъехал на лыжах русский солдат в белой маскировочной одежде. Это был разведчик, искавший проходы в минных полях.

«Это ведь по вам стреляют! — отругал он нас. — Черная одежда на белом снегу — отличная мишень!» Солдат велел нам затаиться и уехал.

Но вскоре вернулся. За ним другой солдат привел лошадь, запряженную в дровни. На них были какие-то ящики, покрытые белой материей. Папу погрузили на ящики под покрывало, а мне приказали держаться за оглоблю и не поднимать головы из-за лошади, тоже покрытой белой тканью, чтобы не было видно немцам.

В этот день, 6 января 1942 года, в деревне Шишково для нас окончилась оккупация. Наше Парфеньково освободили позже — 17 января.

В Шишкове папу знали, нас пригласили в дом, напоили, накормили. В тепле у папы боли в ногах усилились. С трудом удалось найти лошадь, чтобы добраться до деревни Харланиха, где стоял артдивизион и была хорошая медсанчасть.

Я пришла туда и слезно молила врача о помощи отцу. Но отец не мог сам встать на ноги и дойти до медсанчасти. Пришлось ждать прихода с передовой машины скорой помощи. На ней папу привезли в медпункт, где ему ампутировали большие пальцы на ногах. И снова отвезли в тот дом, где мы остановились.

В этом доме кроме военных расположилось еще восемь семей из нашего Парфеньково, поэтому можно было только стоять, так было тесно. Стоя, искали друг у друга вшей. Лишь для папы отвели в углу место, где он мог лежать. Его увозили на перевязку и привозили обратно.

Прошло столько лет, но и сейчас мне страшно вспоминать об этом.

Когда мама с сестренками вернулась из эвакуации, она не узнала меня. Соседи говорили, что я выглядела старше ее.

Ярополец освободили в январе 1942 года, и мы с отцом перебрались в это село и остались там жить.

Стояли сильные морозы, но молодежь по двое суток не заходя домой, чистила от снега дорогу, по которой шли машины с боеприпасами в сторону фронта.

В марте меня вызвали в сельсовет и говорят: «Нужно культуру на селе восстанавливать. Ты девушка активная, и комсомол поручает это тебе».

Я даже не знала, с чего начинать.

Выделили помещение — жилой дом без окон, без дверей, крыша дырявая, фундамент разбит. Собрала ребят, пошли по окопам, землянкам, насобирали досок, горбылей. Заколотили оконные проемы, нашли дверь, сложили печку-времянку, грели руки. Ноги же примерзали к полу — там гулял ветер. Когда на улице стало теплее, намесили глины с мякиной и сделали фундамент на весь дом. Электричества, как и во всех окружных селах, не было: фашисты, покидая Ярополец, взорвали электростанцию.

Вместо светильников приспособили стреляные гильзы. Сбоку пробили отверстие, чтобы можно было вешать на стену, вставили фитили, нашли керосин, из жести вырезали козырьки, чтобы потолок не коптился.

Такое было освещение у первой избы-читальни, где по вечерам стала собираться молодежь. Всем хотелось знать, что происходит на фронте, ведь газет не получали, радио не было.

Я договорилась в воинской части о политинформаторе, он приходил и время от времени читал сводки Совинформбюро.

Ребята старались все записывать. Разбили село на десятидворики, где собирались соседи, и пересказывали им то, что узнавали сами. Собираться приходилось не часто, так как продолжали работать на фронт — рыли оборонительный ров от деревни Петровское до деревни Кузяево протяженностью одиннадцать километров.

Сильно промерзшая земля поддавалась только лому и кирке. Дисциплина строгая, военная. А меня назначили командиром роты. Мои солдаты — полторы сотни женщин, вооруженных лопатами. Я вставала в пять утра и шла до трассы семь километров.

Бывало, приду на объект, а многих людей на местах нет. Тогда ведь в каждом доме было горе. Расставлю людей по трассе, а командир спрашивает, где остальные.

Приходилось возвращаться в Ярополец и выяснять причины отсутствия людей. С участковым милиционером, бывшим партизаном, мы и обходили закрепленные за ротой три деревни: Ярополец, Юркино и Большое Сырково.

Господи! Сколько же горя было у людей! Отцы, мужья, братья гибли на фронте. Освобожденные территории были напичканы минами, снарядами. Их еще не успели обезвредить. От мин часто гибли дети из-за своего любопытства. Взрослым не было никакой возможности присматривать за ними — все работали от зари до зари на фронт, на победу.

Весна 1942 года. Наступила посевная пора. В нашем колхозе «Призыв» все разрушено, нет ни одной лошади. Колхозное поле пахали на себе, впрягаясь по восемь человек в плуг. Плугом управлял Андрей Иванович, пожилой колхозник.

Как тяжело было пахать вместо лошади! А первые пуды зерна для посева от станции Волоколамск тоже приходилось таскать на себе. Зерно засыпали в мешки и несли их на себе двадцать три километра до Яропольца. Сеяли вручную, разбрасывая семена по полю.

Осенью 1942-го вернулся с фронта с изуродованной правой рукой машинист яропольской ГЭС Афанасий Иванович Иванов. Добираясь до села, думал, что сможет работать и с одной левой рукой. Но вот беда — электростанции нет, она взорвана немцами.

Я была свидетелем его горьких слез. Он сказал: «Тогда я сам буду восстанавливать станцию». Попросил людей помочь ему. А кто остался в селе? Убитые горем матери да голодные подростки.

За рекой Ламой у деревни Юркино было много окопов и блиндажей. Мы разбирали их, выкапывая бревна на поверхность. Затем брали передок от телеги (две оглобли, два колеса да веревки) и на нем перетаскивали бревна за три километра к месту стройки. У Афанасия Ивановича был еще один помощник — старичок Алексей Андреевич Кулаков, бывший летчик, строитель, мастер на все руки. Он нашел песчаную косу и сказал, что для строительства нужен песок. Так мы еще и песок на носилках таскали за километр.

Здание электростанции мы построили. Но электрические столбы были повалены, провода оборваны. За помощью опять обращаемся в воинскую часть.

И вот постепенно стали подключать к электролинии деревню за деревней, и к 1948 году все деревни получили электричество.

Но это было в 1948-м, а весной 1943-го года надо было как-то обрабатывать землю и заниматься посадками. Комсомольцы села попросили у колхоза один гектар земли, обработали его, со скотного двора в корзинах натаскали навоз.

А где взять посадочный материал? У населения картофеля совсем не осталось. Часть забрали немцы, другая часть померзла, так как уходя немцы оставляли дома открытыми или вовсе сжигали.

Пошли по воинским частям, выпросили срезки с картофеля для посадки.

Собранным картофелем, который хранили в подполье избы-читальни, помогали многодетным семьям. Из эвакуации вернулись учителя. Им тоже выдавали картофель на питание.

Многие женщины от непосильного труда, плохого питания, нервного напряжения страдали куриной слепотой. Как только солнце пойдет на закат, у них теряется зрение. Садится женщина на поле и плачет. Ведь ее ждут голодные дети, домашние дела, а она даже до дома дойти не может. Не раз приходилось провожать таких женщин и помогать по хозяйству — натаскать воды и дров, приготовить немудреную пищу.

Невозможно описать все дела, которыми приходилось заниматься нам, молодежи, в те тяжелые годы. Но немцев все дальше и дальше гнали на запад. Радостные вести с фронта вливали в нас новые силы. У всех было одно желание — делать все, чтобы приблизить долгожданный день победы.

Я уже говорила, что с марта 1943 года была заведующей избой-читальней, как тогда говорили — избачем. Во время войны фашисты сожгли сельскую библиотеку. Сгорело двадцать пять тысяч книг. Став библиотекарем, я начала собирать книги. Кто-то из односельчан отдавал свои, у кого-то оставались библиотечные. Собирала книги и в Яропольце, и по соседним деревням.

Вначале для библиотеки мне выделили одну неотапливаемую комнату при яропольском сельсовете. Занялась я ее благоустройством. В комнате было две двери, одна входная, другая проходная, которую я забила, к косякам прибила рейки, положила доски. Так получился мой первый стеллаж из шести полок. Доски оклеила белой бумагой и расставила свой первый фонд — сто пятьдесят три книги.

Образование у меня было всего семь классов. Московская областная библиотека организовала заочные курсы для начинающих библиотекарей. Поступила на эти курсы и я, а нашему району, как пострадавшему от оккупации, в виде шефской помощи выделили большое количество книг. Доставка на себе. Со станции Волоколамск идти пешком до села двадцать три километра.

Зима, дороги занесены снегом. Книги я перевязывала пачками наперевес через плечо и по сугробам несла в нашу библиотеку. Иду, голодная до головокружения, книги тяжелые, одну ногу поставишь в сугроб, а другую не знаешь, куда ставить. Но желание создать в селе хорошую библиотеку было неистребимо.

В центре Яропольца стоял Народный дом, так его стали называть после революции 1917 года. Раньше в нем был трактир, после революции второй этаж превратили в клуб, а в 1951 году в Народный дом переехала библиотека, где и сейчас существует. В одной из комнат организовали читальный зал. Здесь же жители слушали лекции, беседы. По просьбе женщин организовала для них курсы кройки и шитья. Купить одежду было сложно, и женщины учились сами шить немудреную одежду для себя и детей.

В это время у нас было уже более двенадцати тысяч книг. Я выписывала много тематической литературы.

Расскажу об одном случае.

Иду как-то домой, смотрю — на краю поля стоит трактор, а в нем копается Анатолий Куракин. Я пошутила, что, мол, Михалыч, не слушается он тебя. Куракин ответил, что вот трактор дали, а инструкции к нему нет. Узнав марку трактора, я выписала из районной библиотеки необходимую документацию. Надо сказать, что мы часто выписывали необходимые книги, и нам никогда не было отказа.

За успехи в пропаганде книги наша библиотека в 1965 году получила диплом «Лучшая в РСФСР» и приз газеты «Известия». К нам стали приезжать гости из других стран — посещая библиотеку, они интересовались историей села, задавали вопросы о Пушкине, Гончарове, Чернышевском, декабристах.

А я занялась изучением истории села Яропольца.

Материалы об исторических событиях края накапливались. Хранились они в читальном зале. Количество документов, фотографий, экспонатов и живой интерес людей к этому натолкнули на мысль о создании музея. Моя задумка нашла положительный отклик в районе и в Москве.

И вот 23 ноября 1969 года в селе был торжественно открыт краеведческий музей.

А в 1987 году он получил почетное звание «Народный краеведческий музей села Ярополец».

Я и сейчас продолжаю собирать материалы для музея и вести экскурсии для посетителей.

Я счастлива, что все еще работаю и несу радость людям!

Ольга Воронина

«Я придумаю быль…»

Я придумаю быль,

И по капле размеренный быт

Разолью по хрусталикам дней золотыми дарами.

Это, право, не много — себя попросить у судьбы,

Перепеть свою жизнь:

Подросла — по-другому сыграю.

Прочитай по руке,

А потом отпусти по реке!

Это вовсе не Стикс, и — помилуйте! — даже не Лета.

Проживу золотые хрусталики дней налегке,

Чтоб у солнечных врат

Расплатиться сполна за билеты.

Наталья Морозова

Коломна

Палящее солнце играет

коломенскими куполами.

Шагом пройдёт уставшим

мимо Маринкиной башни

осень — торговец листьями.

Угадывается в походке лисьей

воскресная праздность города.

Пустеющая Соборная

во мглу провожает кого-то

Сквозь Пятницкие ворота…

Владимир Эйснер

Две палатки

«От духа Его великолепие неба»

(Иов. 26; 13)

Есть ли Бог на свете?

На эту тему разгорелся однажды спор в нашей рыбацкой артели после трудового дня вечером у костра. Когда аргументы обеих сторон были исчерпаны, а единого мнения не выработано, рыбак Александр предложил:

— Давайте спросим у тети Чарду. Она язычница. Интересно.

Пожилая долганка Анна Чарду, кухарка, уборщица и добрый гений нашей артели, как раз пекла пирог с рыбой на горячих камнях у костра, ее пятилетний внук крутился тут же и «помогал» бабушке.

Тетушка Чарду повернулась лицом к Александру, свет вечерней зари отразился в ее узких глазах.

— Саша, ты свой палатка чистишь-блистишь, прибираишь, посуда моишь?

— А как же, — отвечал слегка озадаченный Саша, — прибираюсь, как все.

— А если не будишь порядка делать, тогда как?

— Ясное дело — грязью зарастешь, — усмехнулся Саша.

— Сюда посмотри! Хорошо посмотри, однако! — повариха указала широким жестом на реку, на море, на дальнюю горную цепь. Не только Саша, все мы смотрели хорошо и долго.

— Я старый женчина, Саша, тундра живу, кругом посмотрю. Никогда так не бываит: зима два раз, лето ни раз, или олени волка кушают, или гусь на утка женится. Всегда порядка тут на низу, кажный плерода правильно ходит: свой дом, свой еда, свой жена знаит. Теперь туда посмотри! — повариха указала рукой в небо, где уже сверкали первые звезды. — Хорошо посмотри, крепко!

И опять мы все смотрели хорошо и «крепко».

— Что видишь, скажи!

— Звезды вижу, — озадаченно отвечал Александр.

— Я старый женчина, Саша, много лет тундра живу, звезда посмотрю. И каждый звездочка свой место знаит, свой друг-подружка знаит. Вместе гуляит, где был, туда опять приходит. Всегда порядка тама вверху. Всегда порядка тута внизу. А порядка без Хозяин не бываит, только беспорядка бываит, однако! Ты — свой маленький палатка хозяин, Тойон-Каллан[3] — свой большой палатка хозяин!

Закипел чайник, и тетя Чарду налила каждому горячего чаю и дала по доброму куску пирога с рыбой.

После ужина рыбак Евгений и рыбачка Евгения взялись за руки и пошли гулять по-над бережком моря, а прочие рыбаки пошли отдыхать.

Лишь молодой рыбак Александр подновил костер, улегся на спину, заложил руки за голову и стал смотреть в пошитый из вечности, изукрашенный звездами купол небесной палатки, широко раскинувшийся над парусиновыми палатками рыбаков.

Людмила Колодяжная

Понедельник на Страстной

Проём окна затоплен мглой…

Но мне хотелось, чтобы

далёкой звёздною иглой

к утру он был заштопан.

Чтобы к стежку бежал стежок,

чтоб светлая дорожка

впадала в комнату…

Снежок чтоб таял за окошком.

Чтоб от горячего луча

по снегу пробежала

тропинка первая ручья…

Чтоб верба оживала.

Чтоб, продолжая долгий путь,

светящаяся спица

из пряжи слов свивала суть

Вселенной на страницах…

Марина Ершова

«Мы светились с тобой, словно радуги…»

Мы светились с тобой, словно радуги…

И ходили мы, взявшись за руки…

По лесам, которые умерли,

по любви, которая выжила.

Мы страдали в деревнях брошенных.

Мы лежали на травах скошенных.

Мы в снегу тропинку прочистили

и подумали, что мы выстоим.

В этом городе белокаменном,

в этом веке, горящем пламенем,

в этих мыслях, ломающих голову,

в этом чувстве, нахлынувшем поровну.

Но это были лишь пузыри,

яркие, мыльные пузыри.

Частушечка

С годами Волга всё мелее,

и с берега высокого

посмотришь — лихо зеленеют,

залысины с осокою…

И на проплеши, как на коже,

сидит малой и мается,

поёт, а может, строит рожи:

ну, точно, издевается.

И глупость бабья и мужичья

крепчает, разливается

в объятьях страха и двуличья…

И худшее сбывается…

Олег Солдатов

Дорожное происшествие

Просыпаюсь раз, сухость во рту нестерпимая, а поправиться нечем. Включаю телевизор от безнадежности, а там с утра пораньше историю докладывают. Как одна девица под автомобиль олигарха угодила, и хоть тот упирался и в несознанку шел, а все ж она компенсацию с него стребовала. Пришлосьтаки ему голубчику отслюнить ей кругленькую сумму на поправку здоровья. Понятное дело, без увечья не обошлось, но ежели дело касательно поправки, то тут нас ничто не остановит… Хватаю я кепку и бегом на улицу. Вот ведь, думаю, какие любопытные идейки по ящику людям подкидывают.

А у нас улочка возле дома узенькая, вся машинами заставленная, по тротуару не пройти, не протиснуться, встречные авто на ней еле разъезжаются, но зато спрятаться есть где, и неожиданно выскочить перед лопухом зазевавшимся можно с легкостью, чтоб и не насмерть и вроде как на поправку здоровья стребовать непременно… Вот, представляю, едет олигарх, горя себе не знает, а тут я — здрасьте, пожалуйста, извольте раскошелиться на поправку!..

Выбираю позицию аккурат возле джипа припаркованного. Жду родимого. Давай, думаю, жми на газ, упитанная твоя нелицеприятность, щас мы тебя тепленьким брать будем, не отвертишься… Нам с утреньки терять нечего, нам хоть танки пущай, мы готовы и под танки…

Слышу заурчало, я наизготовку, думаю была не была, попрощался мысленно… И тут мне сзади по спине — тресь! — костылем должно быть, и за одежку меня хвать, и прочь от дороги тащут…

Я вырываюсь.

— Пустите! — кричу. — Вы зачем это не даете человеку свободно жизнью распорядиться!? — Гляжу: меня две старушки и старичок с костылем в плен берут. — Вы чего, — говорю, — творите? Вы по какому такому праву меня руками хватаете? Я, — говорю, — никого меня спасать не уполномочивал! А старичок боевой попался, взъерошенный, еще в Гражданскую небось шашкой махал, даром что инвалид, заявляет:

— Нужен ты нам больно… А только совесть надо иметь!.. Тут другие постарше тебя еще затемно занимали… А он вишь какой ловкий паразит выискался, только глаза продрал, а туда же — уж и лезет вперед всех без очереди… Я говорю:

— Понял… Старость уважаю… Только зачем же сразу костылями размахивать? Ведь этак можно раньше времени увечья приобрести… Никак, — говорю, — не думал, что тут очередь. Раз такое дело, кто, — спрашиваю, — крайний?

Старичок костылем махнул в сторону:

— Вон, — говорит, — ступай во двор, там поспрошай…

Захожу в скверик, вижу: сидят старички и старушки рядками на лавочках, словно десантники перед высадкой, да парочка бомжей под деревцем ошивается, ну есть и приличные люди, навроде меня, с утра уставшие… Спрашиваю:

— Кто, извиняюсь, граждане, крайний? — Молчат, насторожились. Вроде как и не расслышали. Я повторяю: — Кто, — говорю, — крайний будет под машину бросаться? Тут те двое, которых я сперва за бомжей принял, ко мне подходят и фамилией моей интересуются… Я думал, сейчас начнут руки крутить и в кутузку сажать. Только собрался дать деру, как один из них, чернявый, говорит:

— Тут по предварительной записи. — И договор какой-то мне подсовывает, на, мол, подписывай. Гляжу: листок с печатями. Буквы перед глазами так и прыгают. А чернявый объясняет:

— По договору исполнителю причитается двадцать пять процентов, остальное — организатору, адвокату и на развитие бизнеса… — А сколько, — интересуюсь, — вся сумма?

— Это, — отвечает, — зависит от степени увечья. Кому как повезет… Некоторым так даже очень надолго хватает… Старикам, опять же, хорошая прибавка к пенсии. А есть и те, кто не в первый раз — старожилы, так им без очереди… — А хозяин кто? — спрашиваю.

— Хозяин, — говорит, — с конкурентами разбирается. Он здесь точку застолбил, а теперь бизнес расширяет… А мы смотрящие.

Записался я, телефон оставил и пошел домой. С тех пор каждый день ходил отмечаться, семинары посещал платные, чтоб знать, как под машину бросаться правильно и увечья получать достойные… Меня даже хотели в инструкторы произвести, но передумали по причине моей невоздержанности… Тем временем бизнес в гору пошел. Хозяин с конкурентами разобрался, теперь вся улица наша. Теперь, глядишь, если повезет, заживем…

И вот год минул, подошла наконец моя очередь… Оделся я поприличнее, соседке ключи оставил, чтоб кота кормила в мое отсутствие, и пошел… А на улице весна, почки расфуфырились, травка зеленеет… Такая, знаете ли, конкордия вокруг, что прямо-таки жить хочется! Примостился я за джипом и разомлел, расчувствовался. Вот, думаю, вроде простая вещь — под машину попасть, а и тут без науки не обойтись, всему в жизни учиться надобно… Зазевался и чуть клиента не пропустил. Автомобиль дорогущий, так и сияет на солнце, сразу видать дело на миллион потянет, если выгорит… Сиганул я вперед, голову руками обхватил, локтями бока прикрыл, чувствую: есть контакт; перелетаю машину как легендарный гимнаст Дитятин через коня — в высоком кульбите — и приземляюсь аккурат на газончике. По ощущениям нога и ключица точно сломаны, половину себя не контролирую… Жду, когда наши подоспеют, чтобы акт увечья засвидетельствовать. Вижу: склоняются надо мной, и с легким сердцем расстаюсь с сознанием.

Очнулся в больнице. Весь в бинтах и в гипсе словно мумия, левая нога к потолку задрана. Эге, подсчитываю, да тут не на один миллион, а на целых два выйдет. А то и три… Одно лечение во сколько станет…

Вот лежу я неделю, апельсины кушаю, как-то там, думаю, мои денежки… Наконец заявляется чернявый. Сразу он мне в этот раз чем-то не понравился.

— Что? Как? — спрашиваю. — Сколько удалось содрать с лоха богатенького? А он мне и отвечает:

— Ты, — говорит, — под новый «Бентли» хозяина угодил… Фара вдребезги и крыло помято, так что придется тебе и на ремонт лимузина, и на лечение самому раскошелиться… — И документы мне подсовывает, на, мол, подписывай. А там уж и печати проставлены, буквы перед глазами так и прыгают. Подписал я, конечно. Ведь обещали на второй заход пустить без очереди. Так что, даст Бог, еще заживу по-человечески…

Татьяна Фетисова

Мифологические и литературные сюжеты

(Взгляд из ХХI века)

1

Крыльям Икара ленивый Эол не обеспечил мягкой посадки.

Изобретением жёсткой посадки мог бы гордиться Икар.

До триумфа не дожил. Увы…

2

Розовоперстая Эос бессонницей маялась, плотно поужинав к ночи.

Ночью воочью никчёмность видна бытия.

С постели не встала в то утро розовоперстая Эос. Увы…

3

Лилейнораменная Леда………………………

………………………………………………..

4

Яблок по накладной не отпустили со склада

Геспериды, гулявшие где-то, Парису. И в результате

Скандалом закончился конкурс. Увы…

5

Праздношатавшийся рыцарь Тангейзер однажды

У розовых персей матери рода Энея надолго забылся.

Влип таким образом он и в историю, и в литературу. Увы…

6

Благопристойный профессор из Вены по имени Зигмунд

В чресел чащобу проник и открыл горизонты науке.

По этой причине не задавайся, поэт, свой шедевр публикуя,

Помни, откуда исходит твоё вдохновенье. Увы…

7

Очень брутально, весьма капитально теля заколов,

Не притворяйтесь, что будто мышонка нашли за портьерой.

Принц, признавайтесь по-честному, — это для тестя

Было не самым печальным исходом. Увы…

8

Всюду чесалось от частика — часто на ужин

Гера его Громовержцу ножом открывала консервным.

В результате искусством ведения дома прославилась Гера.

Но мужика потеряла. И это — увы.

9

Гамлет, омлетами отчего замка сытый по горло,

Ледей вероломство клянет, мужей не находит достойных.

Начал колоться, оружия не прокипятив, в результате

Вышел летальный исход, а ведь царствовать мог бы. Увы…

10

Скользкие лавы, замшелые сходни, свеченье кувшинок,

Ивы струятся по водам студёным и пенным…

Нимфа Офелия, девство оплакав и башмаков не меняя,

Канула в омут, и скольких датчан не досчиталась корона. Увы…

11

Омелой гибкой, фиалкою и розмарином,

Чертополохом, крапивой Офелия-нимфа спасалась.

Очень разумный поступок девицы из благородного дома.

Даже тысячи братьев любовь — явный, увы, перебор.

12

Что-то мы, девочки, непредприимчивы стали ужасно —

Сестры-Хариты в досаде друг другу шептали —

Лет через тысячи три у загадочных Гипербореев

Только ленивый научного звания не заполучит.

Возникнет неловкость. Увы…

Примечания

1

Использованы реминисценции и цитаты из стихотворения Бориса Пастернака.

2

Игорь Царев скоропостижно скончался 4 апреля 2013 года.

3

Тойон Каллан — Хозяин Неба. Второй по значению бог долганского языческого пантеона. (Первым является Аан-Дойду, Отец Вселенной.)

Content

«Поляна» № 2 (4), май 2013
Независимый литературно-художественный журнал

Михаил Садовский

Пушкин и Моцарт

Сергей Магомет

Тайное братство счастливцев

Глава первая Черная свадьба и волжские струи

Глава вторая Как выглядит человек, когда он не смотрит в зеркало

Глава третья Канцеляров — генератор великих идей

Глава четвертая Путешествие к центру счастья

Глава пятая «Бездны Бездной»

Глава шестая Чудо рождения новой любви

Глава седьмая Путешествие к центру счастья (2)

Глава восьмая С точки зрения Господа Бога

Глава девятая и последняя Все или почти все разъясняющая

Татьяна Фетисова

Апрель

Осень в Сухуми

Подражание Пастернаку (из цикла «Уроки литературы»)

Осень

Вера Чайковская

Правда поэтов

Игорь Царев

Иероним

Малая Вишера

Братья

Городской моллюск

Олег Солдатов

Кавказский орнамент

Не того взяли

На Кавказ

Полет

Обстрел

Наши не наши

Учебный бой

Ахметик

Сержант Караваев

Осада

Миротворец

Доктор Краузе

Налет

Семечки

Пуля

Ошибка

Воспитание

Гаджибек

Эпидемия

Родственники

Серега ЧП

По справедливости

Андрей Журкин

Песня

Дачный осенний этюд

«Минет липкое лето…»

Чёрный вестник

Галина Щапова

Невыдуманная история

От автора

Ольга Воронина

«Я придумаю быль…»

Наталья Морозова

Коломна

Владимир Эйснер

Две палатки

Людмила Колодяжная

Понедельник на Страстной

Марина Ершова

«Мы светились с тобой, словно радуги…»

Частушечка

Олег Солдатов

Дорожное происшествие

Татьяна Фетисова

Мифологические и литературные сюжеты (Взгляд из ХХI века)

Примечания